Представление длилось очень долго. Старая Барбара несколько раз подходила к окошку и прислушивалась, не застучит ли экипаж у подъезда. Она ожидала Марьянну, свою красавицу-госпожу, которая в этот день должна была восхищать публику в последней пьесе, где она играла роль молодого офицера. Барбара ожидала на этот раз госпожу свою с гораздо большим нетерпением, нежели прежде, когда она должна была только подать ей весьма умеренный ужин; и немудрено: она готовилась изумить Марьянну неожиданным подарком, который прислал ей по почте Норберг, богатый молодой купец, желая этим доказать, что он и в разлуке помнит о своей милой.

Барбара, как старая слуга, как доверенное лицо, как советница, как посредница во всех связях и отношениях Марьянны, наконец, как ее домоводка, постоянно пользовалась правом распечатывания всех писем и посылок, приходивших на имя Марьянны; в этот вечер она менее, чем когда-либо, могла противостоять любопытству своему, потому что ей очень по сердцу приходилось расположение щедрого поклонника ее госпожи – гораздо более, нежели самой Марьянне. К величайшему удовольствию она и действительно нашла в посылке кусок кисеи и новомодные ленты для Марьянны, а для себя – кусок ситца, шейные платки и небольшой сверток денег. С каким удовольствием, с какой благодарностью вспомнила она об отсутствовавшем Норберге! Как деятельно и ревностно решилась она и Марьянне о нем напомнить, напомнить ей обо всем, чем она ему обязана, и о том, чего он может ожидать и на что надеяться от ее преданности и верности ему!

Кусок кисеи, оживленный ярким цветом полуразвернутых лент, положен был, как рождественский подарок, на столике, свечи были именно так поставлены, чтобы как можно выгоднее осветить присланные обновки, и все было приготовлено к приходу Марьянны, когда старуха услыхала ее шаги на лестнице и поспешила ей навстречу. Но каково же было ее изумление, когда госпожа ее в своем офицерском костюме, не обращая внимания на ее приветствия, прошла мимо нее, вошла в комнату, с необыкновенной поспешностью и волнением бросила на стол свою шпагу и шляпу с пером, беспокойно стала ходить взад и вперед и даже не взглянула на торжественно горевшие на столике свечи.

– Что с тобой, голубушка! – воскликнула в изумлении старуха. – Ради самого Господа, скажи ты мне, дружочек, что случилось? Посмотри-ка ты сюда, на эти подарки! Ну от кого бы они могли быть, как не от твоего лучшего друга? Норберг посылает тебе кусок кисеи на капот; скоро и сам обещается быть. Мне сдается, что он еще никогда не бывал так щедр и так привязан к тебе.

Старуха было повернулась и хотела уже показать и те подарки, которыми Норберг ее удостоил; но Марьянна вдруг отвернулась от подарков и вскричала в страстном порыве:

– Прочь! прочь! Сегодня я ни о чем этом слышать не хочу. Я тебе повиновалась, когда ты того хотела, и пусть будет так! Когда Норберг вернется, я опять буду принадлежать ему и тебе, и тогда делай со мной что хочешь! Но до тех пор я хочу принадлежать себе, и если бы ты могла говорить не одним языком, а целою тысячей языков, ты все же не отклонила бы меня от моего решения, так как я хочу отдать всю себя тому, кого я сама люблю и кто меня любит. Ты напрасно хмуришься! Я повторяю тебе, что хочу предаться этой страсти – и предаться так, как будто ей суждено длиться вечно.

Старуха принялась опровергать ее и доказывать ей, но так как при дальнейшем разговоре стала горячиться и говорить с особенной горечью, Марьянна бросилась к ней и обняла ее. Старуха громко засмеялась в ответ на эту ласку.

– Я позабочусь, – сказала она, – о том, чтобы вы поскорее опять надели длинное платье, а то еще, пожалуй, и жизнь моя может подвергнуться опасности. Долой это платье, разденьтесь скорей! Я уверена, что вы, снова обратясь в молодую девушку, станете извиняться перед мной за все то горе, которое вы мне причинили теперь, как ветреный офицерик. Долой это платье, и пусть все вместе с ним будет забыто! Оно вам неудобно, к тому же вредно на вас действует, как я замечаю: аксельбанты придают вам много лишнего жара.

И старуха уже наложила было на нее руку, но Марьянна вырвалась.

– Не спеши, – сказала она, – я еще жду сегодня гостей к себе.

– Вот уже это-то нехорошо, – возразила старуха. – Кого же вы ждете? Конечно, не того молодого, нежненького, безбородого купеческого сынка?

– Именно его, – ответила Марьянна.

– Кажется, великодушие начинает у вас брать верх над всеми страстями, – насмешливо сказала старуха. – Вы с большим рвением принимаетесь за беззащитных и недостаточных. Ведь должно быть очень приятно, когда нам поклоняются, как бескорыстной.

– Можешь насмехаться, сколько тебе угодно! Я люблю! я люблю его! С каким восторгом произношу я впервые эти слова! Вот она, та страсть, о которой я так часто думала и о которой не имела никакого понятия. Да, я хочу броситься ему на шею! Хочу обнять его так, как если бы я навеки хотела удержать его в своих объятиях! Я хочу показать ему всю мою любовь, хочу вполне насладиться всею его любовью!

– Умерьте себя, – спокойно сказала старуха, – умерьте. Я вашу радость одним словом прекращу: Норберг должен скоро приехать. Недели через две он непременно здесь будет. Вот его письмо, приложенное к подаркам.

– Да если бы даже и раннее утреннее солнце должно было разлучить меня с моим милым, разве я это стала бы скрывать от себя! Две недели – да это ведь целая вечность! Мало ли что может случиться или измениться в течение двух недель!

Вошел Вильгельм. С какой быстротой бросилась она ему навстречу! С каким восторгом обхватил он этот красный мундирчик, прижал к груди своей белый атласный камзольчик Марьянны! Кто бы мог решиться все это описать! Да и кому же удалось бы словами изобразить блаженство двух любящих! Старуха, ворча, отошла в сторону. Удалимся и мы вслед за нею и оставим счастливцев наедине.

Когда Вильгельм на другое утро пришел поздороваться со своей матерью, она объявила ему, что отец очень сердит на него и, вероятно, вскоре воспретит ему ежедневное посещение театра.

– Хотя я и сама иногда очень охотно хожу в театр, – продолжила она, – однако все же часто готова была бы клясть его, так как мое домашнее спокойствие нарушается твоим неумеренным пристрастием к этому удовольствию. Отец твой все только и говорит о том, на что может это пригодиться и как можно так много напрасно тратить времени!

– И я то же самое уже выслушал от него, – ответил Вильгельм, – и, может быть, слишком резко отвечал ему, но ради самого Бога, матушка, подумайте: неужели же все то может быть названо бесполезным, что не доставляет нам непосредственно денег в карман, что не приводит нас быстро к обладанию какими-нибудь благами? Разве нам недостаточно было места в старом доме и непременно понадобилось строить новый? Разве не тратит отец ежегодно значительную часть своего барыша на украшение комнат? Эти шелковые обои, английская мебель – разве они тоже не бесполезны? Разве не могли бы мы обойтись и другими обоями и мебелью, похуже этих? Я, по крайней мере, сознаюсь, что на меня производят просто неприятное впечатление эти полосатые стены, эти сотни цветов, эти расставленные повсюду шкатулочки и фигурки; все это мне как раз напоминает занавес нашего театра. Но только я перед тем занавесом сижу с совершенно иными впечатлениями. Как бы долго ни пришлось перед ним прождать, а все же знаешь, что он наконец-таки поднимется и придется увидеть за ним на сцене самые разнообразные предметы, которые способны нас рассеять, просветить, возвысить.

– Да умей же наслаждаться этим умеренно! – сказала мать. – Ведь и отец тоже ищет рассеянья вечером; притом же он думает, что это тебя отвлекает от дел, и в заключение всего, когда он бывает на тебя сердит, вся вина обрушивается на меня. Сколько раз пришлось мне выслушивать от него упреки за ту проклятую кукольную комедию, которую я двенадцать лет назад подарила вам на Рождество: ведь вы с тех-то пор и пристрастились к театру!

– О, не браните эту кукольную комедию! Не раскаивайтесь в вашей любви и ваших заботах о нас! Ведь то были первые приятные мгновения, какими мне удалось насладиться в новом, пустом нашем доме! Я и теперь еще, кажется, вижу перед собой то время… Помню я, как странно мне это показалось, когда после получения обычных рождественских подарков нам велели сесть перед дверью, которая вела в другую комнату. Дверь отворилась, но не за тем, чтобы только просто отпираться и запираться, как прежде, – она была заставлена чем-то таким, чего мы никак не ожидали: перед глазами нашими за дверью возвышался портал, задернутый таинственным занавесом. Сначала мы все стояли в отдалении, но когда любопытство наше возросло и мы захотели было поближе рассмотреть, что такое блестит и шевелится за полупрозрачным покровом, тогда каждому из нас указали на стульчик и приказали терпеливо выжидать. Все мы уселись и притихли. Звуком рожка подан был условный знак, занавес взвился, и глазам нашим представилась внутренность какого-то храма, размалеванного ярко-красной краской. Первосвященник Самуил явился на сцене с Ионафаном, и их попеременные, странные голоса возбудили во мне особенное уважение к ним. Вскоре после того на сцену выступил Саул, смущенный наглостью того воина неприятельской армии, который явился вызывать на бой его и всех его соратников. И как мне стало весело, когда маленький сын Иессея выскочил из-за кулис со своим пастушьим посохом, пращой и сумой и сказал: «Великий государь! Пусть никто не смущается этим вызовом! Если вашему величеству угодно будет мне дозволить, то я пойду и вступлю в бой с этим великаном». Этим заканчивался первый акт, и зрителям очень хотелось знать, что будет далее; каждому хотелось, чтобы музыка поскорее смолкла. Наконец занавес опять поднялся. Действие открылось тем, что Давид обещал тело чудовищного противника своего бросить на съедение зверям земным и птицам небесным; филистимлянин издевался над ним, долго и много топал ногами, наконец повалился, как чурбан, и много способствовал этим благоприятному исходу дела. Когда же после того девы запели: «Саул побил тысячи, а Давид – тьмы!», когда громадную голову великана понесли с торжеством перед маленьким его победителем, когда за него выдали замуж прекрасную царскую дочь, я все же ужасно стал досадовать на то, что при всем своем счастье и удаче этот удалец так походил на карлика: громадность Голиафа и малорослость Давида были, конечно, преувеличены и доведены на сцене кукольной комедии до крайности. Но скажите же, пожалуйста, куда девались эти куклы? Я обещал показать их одному моему приятелю, который еще недавно с большим удовольствием слушал мои рассказы об этой нашей детской забаве.

– Меня нимало не удивляет то, что ты так живо все это помнишь: ты и тогда тотчас же принял в этой игре самое горячее участие. Помню я, как ты у меня выманил книжку, по которой наизусть выучил всю пьесу. Я только тогда это уже заметила, когда ты однажды вечером слепил себе Голиафа и Давида из воска, заставил их между собой разглагольствовать, потом ударил великана и безобразную голову его насадил на большую булавку с вощеной головкой, которую и прилепил к руке Давида. Мое материнское сердце невольно радовалось тогда тому, что у тебя такая хорошая память, что ты тоже умеешь говорить с таким выражением, и я тогда же решилась сама передать тебе всю труппу деревянных кукол. Я тогда и не думала о том, что мне это принесет столько горя!

– Не сожалейте об этом! – отвечал ей Вильгельм. – Ведь эти игры принесли нам тогда так много удовольствия.

И он себе выпросил у матери ключи, поспешно удалился из комнаты, отыскал кукол и на мгновение перенесся в те годы, когда представлял их живыми, когда воображал себе, что оживляет их живостью своего голоса, движением рук своих. И он унес их к себе в комнату и тщательно спрятал.

Если первая любовь, как вообще утверждают, представляет собою прекраснейшее из всего того, что сердце когда-либо способно испытать, то мы, конечно, должны считать героя нашего втройне счастливым, так как ему суждено было вполне и всецело насладиться блаженством этих единственных мгновений. Лишь очень немногим выпадает на долю такое счастье, а по большей части нашим первым впечатлениям приходится пройти такую тяжелую школу, которая, не дав нам ничем насладиться вполне, вынуждает нас отказаться от наших лучших стремлений и навсегда научиться лишать себя того, что сначала являлось нам верхом счастья.

На крыльях воображения вознесся Вильгельм в своем пламенном стремлении к очаровательной девушке. После непродолжительного знакомства с нею он заслужил ее расположение, он достиг обладания той особой, которую не только очень любил, но и уважал. Она явилась ему впервые среди благоприятной обстановки театрального представления, и его страсть к сцене слилась в нем с чувством первой любви к женщине. Юность его давала ему возможность испытать многие радости, и чувство наслаждения поддерживалось, развивалось в нем живым поэтическим даром. Самое положение его возлюбленной придавало ее обращению с ним такое настроение, которое значительно способствовало развитию его впечатлительности; опасение, что ее возлюбленный может легко узнать о ее прежних связях, придавало ее отношению к нему милый оттенок стыдливости и какой-то озабоченности; сильна была в ней страсть к нему, самое беспокойство, казалось, еще быстрее увеличивало нежность ее – и она была в его объятиях прелестнейшим существом.

Когда он успел очнуться от первых опьяняющих порывов восторга и оглянулся на свою прежнюю жизнь, все представилось ему в ином, новом виде: обязанности явились ему более священными, чем прежде, наклонности его высказались резче и живее, знания его обозначились явственнее, таланты сказались в нем сильнее, и в намерениях явилось более решительности. Вот почему ему нетрудно было так распределить свое время, что и упреков отца он мог избежать, и мать свою успокоить, и любовью Марьянны наслаждаться совершенно спокойно. Он очень аккуратно и прилежно стал заниматься поутру своими делами, перестал бывать в театре, был вечером весел и разговорчив за ужином, а когда все, бывало, улягутся, он закутывался в свой плащ, тихонько уходил в сад и неудержимо стремился к своей возлюбленной, неся в груди своей всех Линдоров и Леандров[1].

– Что это вы принесли с собой? – спросила Марьянна, когда он однажды вечером вынул из-под своего плаща какой-то узел, на который старуха, в ожидании приятных приношений, посмотрела очень внимательно.

– Не угадаете, – ответил Вильгельм, и как же изумилась Марьянна, в какое негодование пришла Барбара, когда из развязанной салфетки выложил он целую кучу кукол средней величины!

Марьянна стала громко смеяться, когда Вильгельм принялся распутывать перемешанные проволоки и стал ей показывать каждую фигуру отдельно. Старуха с досадой отошла в сторону.

Не много нужно, чтобы доставить развлечение двоим влюбленным – и так друзья наши прозанимались тот вечер самым лучшим образом. Маленькая труппа была пересмотрена, каждая фигура рассмотрена в отдельности, и каждая послужила поводом к шуткам и смеху. Особенно не понравился Марьянне царь Саул, в черном бархатном плаще и с золотой короной на голове. Она говорила, что он кажется ей слишком напыщенным, слишком педантичным. Зато ей понравился Ионафан, со своим гладким подбородком, своей изжелта-красной одеждой и чалмой. Его сумела она и заставить вертеться на проволоке, и кланяться и даже изъяснялась за него в любви. Напротив того, на пророка Самуила не обратила она ни малейшего внимания, хотя Вильгельм и старался ей расхвалить его нагрудник и рассказывал при этом даже, что двуличное тафтяное его полукафтанье выкроено было из старого платья его бабушки. Давид показался Марьянне слишком мал, а Голиаф слишком велик. Она осталась при своем Ионафане. Она так хорошо умела с ним управиться и под конец перенести свои ласки с куклы на нашего друга, что и на этот раз игра и шутки только предшествовали блаженству.

Шум на улице заставил их очнуться от того сладкого усыпления, позабыть о тех нежных грезах, которым они предались. Марьянна кликнула старуху, которая, по своему обыкновению, занята была пересмотром театрального гардероба своей госпожи и старалась кое-что из старого переделать в применении к костюму следующей пьесы. Старуха сообщила, что из соседнего итальянского погреба только что вышла веселая компания, которая лакомилась там привезенными свежими устрицами, щедро поливая их шампанским.

– Как жаль, – сказала Марьянна, – что нам это прежде в голову не пришло. Мы бы тоже могли себе оттуда достать чего-нибудь.

– Ну, время еще не ушло, – ответил ей Вильгельм и подал старухе луидор. – Вот если она добудет нам того, чего нам хочется, так мы с нею и поделимся своим ужином.

Старуха распорядилась очень проворно и спустя очень немного времени перед влюбленными стоял красиво накрытый стол с весьма недурным ужином. Старуху тоже заставили сесть за стол; все пили, ели и чувствовали себя очень хорошо.

В подобных случаях обыкновенно не бывает недостатка в разговорах. Марьянне опять пришлось толковать о своем Ионафане, а старуха очень ловко сумела навести разговор на любимую тему Вильгельма.

– Вы, – сказала она, – как-то раз уже рассказывали нам о первой какой-то кукольной комедии на Рождество. Тогда показался мне ваш рассказ чем-то очень веселым, и вы прервали его именно на том, что должен был начаться балет. А вот теперь мы, кстати, и ознакомились с теми действующими лицами, которые все это производили.

– Да-да, – заметила Марьянна, – расскажи-ка нам, что было далее.

– Ах, как это бывает приятно, милая Марьянна, – ответил Вильгельм, – когда мы вспоминаем о прошлом, о наших прошедших невинных заблуждениях, особенно когда это случается с нами в такие минуты, когда мы счастливо успели достигнуть известной высоты, с которой можем оглянуться назад и обозреть пройденный нами путь. Да, приятно с самодовольством вспоминать о некоторых препятствиях, к которым мы часто и с таким болезненным чувством относились как к непреодолимым, и, вспоминая это, сравнивать себя в настоящем, вполне развившихся, с тем, что были мы прежде, не вполне развившимися. Но я считаю себя особенно счастливым именно теперь, когда могу с тобою говорить о своем прошлом, и потому именно, что я в то же время могу заглянуть и вперед, в то очаровательное будущее, которое мы можем пройти с тобою рука об руку.

– Ну, так как же был тот балет устроен? – перебила его старуха. – Я думаю, не все так сошло в нем, как бы следовало.

– О нет, – возразил Вильгельм, – все шло очень хорошо! На всю жизнь сохранилось у меня темное воспоминание об этих дивных прыжках мавров и мавританок, пастухов и пастушек, карликов и карлиц. Вслед за тем занавес опустился, дверь захлопнулась, и все маленькое общество зрителей отправилось спать в совершеннейшем упоении, но я однако же очень хорошо помню, что не мог заснуть тотчас, требовал, чтобы мне и о том, и о другом рассказывали, задавал разные вопросы и весьма неохотно отпустил ту няньку, которая нас укладывала в постель. На другое утро, к сожалению, волшебные подмостки снова исчезли и таинственного занавеса тоже как не бывало; через ту дверь опять открылся обычный и свободный проход из одной комнаты в другую, и от вчерашних треволнений наших даже следа не осталось. Сестры по-прежнему бегали с игрушками наверх и сверху вниз, и только я один беспокойно шатался из угла в угол: мне просто невозможным казалось, чтобы на том самом месте, где вчера мы видели столько очаровательного, волшебного, теперь остались только одни притолоки. Ах, даже и тот, кто ищет возврата утраченной любви, и тот не может быть несчастливее, чем я тогда был!

И он в то же время с упоением, со светлой радостью взглянул на Марьянну, и этот взгляд убедил ее в том, что он именно не опасается когда-либо утратить ее любовь.

– С той поры, – продолжил Вильгельм, – я желал только одного: видеть еще раз представление этой пьесы. Я стал приставать с просьбами к матушке, а она в удобную минуту старалась уговорить отца, чтобы он дозволил повторение этого представления, однако же старания ее оказались напрасными. Он утверждал, что только редкие удовольствия могут иметь значение и цену в глазах человека, что ни дети, ни старики обыкновенно не умеют придавать истинную цену приятному, если это приятное случается с ними ежедневно.

И пришлось бы нам, вероятно, ждать еще очень долго, если бы самый устроитель и тайный руководитель всего представления сам не изъявил желания повторить представление и при нем еще в конце прибавить новоизобретенный им фарс.

Один молодой артиллерист, очень талантливый юноша, особенно искусный в чисто механических работах, оказавший притом отцу весьма важные услуги во время построения дома, щедро вознагражденный за эти услуги отцом моим, вздумал об Рождестве отблагодарить отца моего, подарив семейству его вполне устроенный театр, который он когда-то на досуге клеил, вырезал и раскрашивал. Он-то и управлял куклами во время представления; при помощи нашего слуги он же, изменяя голос, говорил за кукол их различные роли. Ему-то, конечно, нетрудно было и отца уговорить – отец из любезности дал разрешение приятелю своему на то, в чем детям своим отказывал по убеждению. Одним словом, театр был снова установлен, приглашены некоторые из соседских детей, и пьеса повторена.

Если в первый раз меня радовала и изумляла неожиданность, то при втором представлении мною овладело сильнейшее желание все подмечать и исследовать. «Как все это делается?» – вот какой вопрос занимал меня теперь. Что куклы не сами говорили, это я сказал себе еще в первое представление, что и двигаются они тоже не сами собой, я это предполагал, но как же это все так хорошо сделано? Да и кажется, точно все-таки как будто они сами и говорят, и двигаются. Да и где же свечи? где люди? Все эти загадки тем более беспокоили меня, что я желал в одно время находиться и между теми, которые производили очарование, и между теми, которые были зрителями его, – и управлять игрой, и наслаждаться прелестью иллюзии.

Кончилась первая пьеса, стали делать приготовления к последней. Зрители поднялись со своих мест и заняты были разговорами. Я протиснулся к самой двери и по тому постукиванью, которое услышал на сцене, угадал, что там заняты были ее устройством. Я приподнял краешек коврика и заглянул за кулисы. Матушка моя заметила это и отвела меня от двери, однако ж я все-таки успел увидеть, как там и Саула, и Голиафа, не разбирая друзей от врагов, укладывали в один общий ящик, и это еще более подстрекнуло мое любопытство. Притом же я, к величайшему моему изумлению, увидел в этом святилище поручика-артиллериста – и увидел его очень занятым. После этого уже и тот шут, который вышел под конец на сцену, как он ни стучал об пол своими каблуками, никак не мог меня занять. Я погрузился в глубокие размышления, и открытие мое отчасти встревожило и отчасти успокоило меня. Узнав отчасти сущность дела, я только тут сообразил, что ничего не смыслил в происходившем перед моими глазами. И я был совершенно прав: у меня не было связного представления обо всем, а в этом-то и заключается вся суть.

– В благоустроенных и порядочных домах, – продолжал Вильгельм, – дети часто ощущают то же, что, вероятно, должны ощущать мыши и крысы: они тщательно подмечают все те щели и скважины, через которые является возможность добыть себе того или другого лакомства. Они наслаждаются этим наблюдением с теми скрытыми наслаждением и страхом, которые составляют до значительной степени счастье для ребенка.

Более всех моих братьев и сестер способен был я обратить внимание на какой-нибудь ключ – позабытый, оставленный в дверной скважине. И чем более чувствовал я уважения к запертым дверям, мимо которых мне в продолжение целых недель и месяцев приходилось ходить и за которые я имел возможность заглядывать лишь изредка – в то время, когда матушка моя отворяла их, чтобы вынести что-нибудь из скрытого за ними святилища, – тем более спешил я воспользоваться минутной забывчивостью хозяйки.

Само собой разумеется, что из всех запертых дверей более всего обращала на себя мое внимание дверь кладовой. Немногие радости жизни могут выдержать сравнение с тем ощущением, которое испытывал я, когда матушка призывала меня в кладовую, чтобы помочь ей вынести что-нибудь, и я в это время получал от нее или сам успевал стащить несколько сушеных слив. Нагроможденные там сокровища подавляли мое воображение своим множеством, и даже самый запах, выдыхаемый множеством разных специй, хранившихся там, оказывал на меня такое сладостное влияние, что я уж никогда не упускал возможности хоть подышать атмосферой кладовой. И в этой-то дивной двери однажды утром в воскресенье, когда мать мою засуетили беспрестанные звонки, раздававшиеся в передней, – в скважине этой-то двери позабыла она ключ. Как только я это заметил, несколько раз осторожно прошелся мимо той стены, тихохонько подобрался к двери, отворил ее и в мгновение очутился лицом к лицу с множеством давно желанных наслаждений. Я окинул ящики, мешки, коробки, жестянки и банки быстрым и нерешительным взглядом, не зная, что взять и выбрать из находившегося у меня под руками, наконец захватил своих любимых сушеных слив, запасся отчасти и сушеными яблоками и в довершение всего взял еще обсахаренную померанцевую корку. Я уже собирался было ускользнуть из кладовой с этой добычей, когда вдруг бросились мне в глаза два рядом поставленных ящика: из-под плохо притворенной крышки одного из них висели какие-то проволоки, загнутые на верхних концах крючками. Я бросился к ним, исполненный какого-то особого ожидания, и с каким же небесным ощущением открыл я, что эти ящики заключают в себе целый мир моих героев и моих радостей! Я хотел было приподнять верхних кукол, рассмотреть их, потом распутать и вытащить те, что лежали внизу, но очень скоро перепутал тоненькие проволоки. Это меня и обеспокоило, и напугало, тем более что кухарка стала в смежной с кладовой кухне двигать чем-то. Я все как мог поспешно сунул в ящик, накрыл по-прежнему крышкой и сунул в карман только лежавшую наверху ящика книжку, в которой написана была вся комедия о Голиафе и Давиде, и с этой-то добычею тихонько выскользнул из кладовой и забрался по лестнице на чердак. С той поры я употреблял втайне все принадлежавшие мне часы досуга и уединения на то, чтобы перечитывать много раз свою пьесу, выучил ее наизусть и в то же время стал представлять, как бы это было хорошо, если бы я притом еще мог и кукол оживлять движением пальцев. Я сам мысленно как бы обратился в Давида и Голиафа. Во всех углах дома, в конюшне, в саду, при всех возможных обстоятельствах я был исключительно занят полнейшим изучением пьесы, постигнул все роли и выучил их наизусть, сосредоточивая, впрочем, все внимание на важнейших героях пьесы и относясь к остальным только как к спутникам их. Так вот, у меня ни днем ни ночью не выходили из головы те геройские речи Давида, которыми он вызывал на бой высокомерного великана Голиафа; я часто бормотал их про себя. Никто не обращал на это внимания, кроме отца, который иногда замечал мои некоторые восклицания и про себя, втихомолку был очень доволен тем, что его сынок обладает такою прекрасною памятью и так хорошо успел многое запомнить, прослушав так немного.

Все это более и более придавало мне смелости, и однажды вечером я перед моей матушкой продекламировал большую часть пьесы, слепив себе несколько кукол из воска. Она обратила на это внимание, начала настоятельно допытываться, и я ей во всем сознался.

По счастью, открытие это как раз совпало с тем временем, когда сам поручик выразил желание, чтобы ему было дозволено посвятить меня в эти тайны. Матушка тотчас известила его о неожиданно открытом во мне таланте, и он успел добиться того, чтобы ему предоставили в веденье те две комнаты верхнего этажа, которые почти всегда были пусты; одна из них, опять-таки, должна была вмещать в себе зрителей, другая – действующих лиц, а самая сцена устроена была снова в дверях. Отец дозволил своему приятелю все это устроить, а сам старался смотреть на все сквозь пальцы на том основании, будто бы детям никогда не следует показывать, до какой степени их любишь, чтобы они не забывались чересчур. Он полагал, что к их радостям следует всегда относиться с некоторой серьезностью, что не мешает даже изредка портить им удовольствия их, чтобы полное довольство не способствовало в них развитию неумеренности и высокомерия.

«– Итак, – продолжил Вильгельм, – поручик установил театр и позаботился обо всем остальном. Я очень хорошо заметил, что он несколько раз в неделю приходил к нам в необычное время, и до некоторой степени предугадывал его намерение. Я находился в чрезвычайно напряженном состоянии, которому особенно способствовало сознание, что мне не дозволено будет до субботы принять какое бы то ни было участие в том, что приготовляется наверху. Наконец настал желанный день. В пять часов вечера явился мой руководитель и повел меня с собой наверх. С радостным трепетом вступил я туда и по обеим сторонам кулис увидел кукол, повешенных в том самом порядке, в каком они должны были выходить на сцену. Я тщательно рассмотрел их, взошел на ступеньки, которые должны были дать мне возможность стать выше театра, и вот наконец я вознесся над этим маленьким миром. Я смотрел из-за дощечек, сверху вниз, с каким-то особенным благоговением: я еще находился под влиянием воспоминаний о прежних впечатлениях, вынесенных из наблюдений моих как зрителя, и с другой стороны – под влиянием сознания тех тайн, в которые меня собирались посвятить. Сделан был предварительный опыт, и дело пошло хорошо.

На другой день, когда на представление было приглашено небольшое детское общество, мы действовали превосходно; приключилась только одна беда: в самом разгаре действия я выронил из рук Ионафана и был вынужден доставать его снизу рукою. Этот случай сильно нарушил иллюзию представления, всех очень рассмешил, а меня самого крайне огорчил. Эта ошибка моя, по-видимому, особенно по сердцу пришлась отцу, который, конечно, не выказал нимало, что ему приятно было видеть сына своего таким искусным и ловким, – напротив того, по окончании пьесы он тотчас привязался к этой моей оплошности и сказал, что все было весьма недурно, если бы я не сделал тех и других промахов.

Это меня глубоко огорчило; целый вечер я прогоревал, но, конечно, на следующее утро, выспавшись, позабыл все свои вчерашние огорчения и утешался той мыслью, что я, за исключением этого несчастного случая, играл очень хорошо. Ко всему этому прибавилось еще одобрение и со стороны зрителей, которые утверждали, что хотя поручик и весьма хорошо подражает разным голосам, говорит то басом, то тоненьким голоском, однако же вообще дикция у него слишком однообразна и вычурна, – напротив того, дебютант декламирует своего Давида и Ионафана превосходно. Матушка моя особенно хвалила меня за искренность и свободу декламации, с какими читал я роль Давида, вызывающего Голиафа на бой, а потом представлял царю скромного победителя.

И вот, к величайшему моему удовольствию, театр оставлен был на месте, и так как дело подходило к весне, то я в часы досуга и игры оставался в комнате театра и постоянно заставлял кукол играть и двигаться. Часто призывал я наверх сестер своих и товарищей, но даже если они и отказывались приходить, я все же и один оставался наверху. Воображение мое работало сильно над этим маленьким миром, который вскоре должен был для меня совершенно преобразиться.

Едва только успел я несколько раз сряду сыграть ту пьесу, для которой театр мой был создан и предназначен, как уж она перестала меня радовать. К тому же еще случайно попались мне в руки, между дедушкиными книгами, „Немецкая Сцена“[2] и различные итальянско-немецкие оперы, в которые я очень углубился и каждый раз, бывало, только перечту сначала действующих лиц, да тотчас потом и приступаю к постановке новой пьесы. Пришлось царю Саулу, в его бархатном черном плаще, разыгрывать роли и Шаумигрема, и Дария, и Катона. Замечу еще при этом, что самые пьесы никогда не давал я целиком, а большей частью ограничивался только пятыми актами их, где обыкновенно дело вращалось около убийств.

Весьма естественно, что для меня более всего привлекательной казалась опера благодаря ее разнообразным приключениям и превращениям. В опере видел я на сцене и бурные моря, и богов, нисходящих из-за облака, и гром и молнии, которые меня особенно приводили в восторг. Я употреблял в дело и папку, и краски, и бумагу. На молнию мою смотреть было страшно, и только вот гром не всегда удавался, ну да не в том было главное дело. В операх, кроме того, более являлось возможности пустить в ход и Голиафа, и Давида, которые как-то не годились для обыкновенной драмы. Таким образом я каждый день более и более привязывался к тому небольшому местечку за сценой моего театра, которое принесло мне столько радостей, и я почти готов утверждать, что развитию этой привязанности немало способствовал самый запах, заимствованный куклами от долгого пребывания их в кладовой.

Декорации при моем театре находились в порядке, и их было достаточно. Мне на ту пору очень пригодилась та ловкость в обращении с циркулем, в умении вырезать папку и раскрашивать картины, которую я приобрел еще в детстве. Тем более было мне досадно, когда ограниченное число действующих лиц служило мне препятствием к исполнению больших пьес.

Сестры мои, занимаясь одеваньем и раздеваньем своих кукол, возбудили во мне мысль о возможности создать и для моих героев переменяющиеся костюмы. Собрали мы тряпочек, пораздели кукол, прикопили немного денег, понакупили новых ленточек и блесток, повыпросили, где было можно, разных кусочков тафты и мало-помалу создали такой театральный гардероб, в котором для дам были даже платья с фижмами.

Вот наконец трупа была снабжена и платьем, достаточным для представления самой большой пьесы, и казалось бы, что теперь-то именно и пойдут одни представления за другими, но со мною случилось именно то, что часто случается с детьми: они задумывают громадные планы, делают большие приготовления, даже кое-какие опыты, и при всем том дело не движется вперед. В этом недостатке я не могу не укорить себя. Более всего удовольствия доставляло мне придумывание как занятие для воображения. То та, то другая пьеса интересовали меня из-за какой-нибудь одной сцены, и я тотчас принимался по этому случаю за приготовление новых костюмов. При этом, конечно, первоначальные костюмы героев моих пришли сперва в беспорядок, потом их порастаскали, так что я уж не был в состоянии представить даже и одной какой-нибудь большой пьесы. Я совершенно предался своей фантазии, постоянно все только пробовал и приготовлял, строил тысячи воздушных замков, а между тем и не замечал, что я подорвал в самой основе свой маленький театр».

Во время этого рассказа Марьянна употребляла над собой все усилия, чтобы скрыть от Вильгельма то, что ей давно хотелось спать. Как ни забавны были вещи, о которых он рассказывал, однако они представлялись ей слишком уж простенькими, тогда как в то же время высказываемые тут взгляды Вильгельма были слишком серьезны и глубоки для ее понимания. Она нежно поставила свою ножку на ногу своего возлюбленного и выказывала ему внешними знаками свое внимание и одобрение. Изредка прихлебывала она из его стакана, и Вильгельм был убежден в том, что она не проронила ни одного слова во время его рассказа.

Помолчав немного, он вдруг воскликнул:

– Теперь твоя очередь, Марьянна, поделиться со мной первыми радостями твоей юности! До сих пор мы слишком были заняты нашим настоящим, чтобы взаимно полюбопытствовать и узнать наше прошедшее. Скажи мне, при каких условиях ты воспиталась? Какие помнишь ты первые живые впечатления?

Вопросы эти могли бы поставить Марьянну в большое затруднение, если бы старуха тотчас же не пришла ей на помощь.

– Вы, может быть, думаете, – сказала умная женщина, – что мы также замечали все, что с нами прежде случалось, что и мы тоже могли бы рассказать такие же случаи из жизни нашей? Да если бы даже и было что порассказать нам, так вы думаете, что мы бы сумели все так же хорошо передать, как вы передали?

– Как будто в этом главное дело! – воскликнул Вильгельм. – Я так люблю это милое, нежное, доброе создание, что меня досадует каждая минута моей жизни, проведенная без нее. Дай мне, по крайней мере, возможность хоть воображением проникнуть в твою прошлую жизнь! Расскажи мне все! Я сам все готов тебе рассказать. Мы постараемся обманывать себя сколько возможно и стараться хоть сколько-нибудь вознаградить себя за это утраченное для любви время.

– Коли вы так на этом настаиваете, так нам нетрудно будет удовлетворить вашему желанию, – сказала старуха. – Расскажите-ка вы нам сперва, как в вас развивалась постепенно охота к сцене, как упражнялись вы в сценическом искусстве, как, наконец, вы так удачно достигли того, что теперь, наконец, можете быть хорошим актером? Верно, при этом у вас довольно было и всяких веселых приключений? Теперь ведь уж не стоит ложиться; у меня же там есть в запасе еще бутылка, и кто же может сказать наперед, что нам еще раз и вскоре удастся так спокойно и приятно проводить вместе время?

Марьянна взглянула на нее печально. Вильгельм не заметил этого взгляда и продолжал свой рассказ.

«Развлечения юности несколько нарушили ряд моих уединенных, тихих удовольствий, тем более что и круг моих товарищей стал более и более расширяться. Я был попеременно то солдатом, то рыцарем, то охотником, смотря по тому, какое именно направление принимали наши игры, но я все ж и в этом отношении имел некоторое преимущество перед другими в том, что умел очень искусно производить для них необходимые принадлежности игр. Так, например, все мечи наши были с моей фабрики; я уже разукрашивал и раззолачивал санки, и какой-то тайный инстинкт даже не дал мне покоя до тех пор, пока я всю нашу милицию но переодел в античное вооружение. Наделали мы шлемов, украсили их бумажными султанами, сделали себе щиты, даже некоторым и брони, и при этих работах слуги наши, которые отчасти были и портными, а также и швейки моей матушки переломали много иголок.

Таким образом, часть моих юных товарищей увидел я вполне вооруженными; остальные тоже, мало-помалу, но уже гораздо хуже, были вооружены впоследствии – и собрался у меня довольно порядочный отрядец. Мы вместе маршировали всюду по дворам и садам, храбро бились мечами, причем удары сыпались на щиты, но иногда и на голову. Случались, конечно, при этом некоторые недоразумения, но которые, впрочем, очень скоро бывали устраняемы.

Эта игра, так сильно занимавшая всех товарищей моих, мне очень скоро прискучила и не стала более меня удовлетворять. Вид стольких вооруженных лиц должен был во мне неизбежно способствовать возбуждению рыцарского настроения, которое и действительно с некоторого времени начало овладевать мною, тем более что я тогда набросился на чтение старых романов.

Наконец „Освобожденный Иерусалим“, попавшийся мне в руки в переводе Коппа, придал определенное направление моей блуждающей мысли[3]. Всей поэмы я, конечно, прочесть не мог, но были места из нее, которые я заучил наизусть и которых образы постоянно носились около меня. Особенно привлекательной казалась мне Клоринда во всех своих проявлениях и действиях: ее женственное мужество, спокойная полнота ее существования более оказывали влияния на ум мой, только что начавший развиваться, нежели искусственные прелести Армиды, хотя я и не пренебрегал ее садом.

И сколько сот раз пересказывал я себе на память печальную историю поединка между Танкредом и Клориндой, когда, бывало, вечером хожу по балкону и смотрю оттуда на окрестность, а от закатившегося солнца осталась уже только одна светлая полоса на горизонте, звезды одна за другой проглядывают на небе, теплота начинает выступать из всех углов и углублений, и среди торжественной тишины наступающей ночи звонко разносится в воздухе трескотня сверчков.

Несмотря на то что я, разумеется, был на стороне христиан, я все же вполне сочувствовал героине-язычнице, когда она решилась сжечь большую башню осаждавших, и, вспоминая, как Танкред встречается с мнимым воином и ночью, среди мрака, начинается между ними жестокая битва, я никогда не мог произнести без того, чтобы слезы не навернулись у меня на глазах, стихи:

И я горько плакал, вспоминая о том, как несчастный любовник пронзает ей грудь мечом, снимает с нее шлем, когда она уже падает, узнает ее и с трепетом спешит принести ей воды для того, чтобы она успела окреститься. Как горестно перевернулось у меня сердце в груди, когда прочел я, что Танкредов меч в очарованном лесу нанес также удар дереву и от удара потекла кровь, а неведомый голос шепнул ему, что он и здесь, еще раз, ранил Клоринду, что ему самой судьбой суждено всюду, не ведая того и не сознавая, наносить удары всему, что он любит!

Вся эта повесть до того овладела моим воображением, что все прочитанное мной из поэмы сложилось в неясное целое в голове моей и до такой степени заняло меня, что мне захотелось во что бы то ни стало представить это на сцене. Я хотел играть Танкреда и Ринальда и даже нашел два очень пригодных для этих ролей вооружения, еще прежде изготовленных мной: одно чешуйчатое, из темно-серой бумаги, должно было украсить собой важного Танкреда, другое, из золотой и серебряной бумаги, – блестящего Ринальда. Живо представив все это, я рассказал о своих планах товарищам, которые были от них в восхищении и только никак не могли понять, как все это будет представлено и как именно они все это станут изображать. Я очень легко рассеял все эти сомнения. Я тотчас избрал местом действия две комнаты в доме моего товарища-соседа, даже не сообразив, что старая тетка ни за что не согласится отдать их в наше распоряжение. Так же легко отнесся я и к устройству театра, о котором тоже не имел никакого определенного понятия, кроме того, что его следует устроить на подмостках, расставить на них кулисы в виде отдельных картонных стенок, а заднюю сторону сцены завесить большим платком. Но я в то же время и не подумал вовсе о том, откуда именно должны взяться все материалы и необходимые принадлежности для устройства сцены.

Только для устройства леса придумали мы хороший способ. Одного старого слугу нашего, который поступил в лесничие, мы попросили добыть нам молодых березок и елочек, и эти деревца, как на беду, доставлены были нам ранее, нежели мы ожидали. Этим мы были поставлены в крайнее затруднение: нужно было поставить пьесу поскорее, пока еще деревья не поблекли. Добрый совет и помощь были нам в то время необходимы: не было у нас ни места, ни театра, ни занавесов; налицо оказывались только картонные стенки для кулис.

В этом-то крайне затруднительном положении мы опять-таки обратились к поручику, которому мы подробно описали, как бы это все должно было выйти прекрасно. Хоть он и не слишком способен был понять нас, однако же тотчас пришел нам на помощь: собрал в небольшую комнату все маленькие столики, какие только можно было отыскать по соседству, составил их плотно один к другому, на них поставил боковые стенки театра, задний план завесил зеленым занавесом и обставил все кругом деревьями.

Между тем и вечер уж наступил; зажгли свечи, няньки с детьми расселись по своим местам, и представление должно было вскоре начаться. Все герои были уже в костюмах, и тут только стало понятно впервые каждому из нас, что никто не знает, что именно следует ему говорить. Занятый моими блестящими планами, я совсем и забыл о том, что ведь все же каждому следует знать, что именно и когда именно он должен говорить, точно так же как и все остальные так живо принялись за осуществление моих планов, что и внимания на это не обратили: им казалось, что вовсе не трудно будет сыграть героев на сцене, что не трудно будет говорить и действовать так, как говорили и действовали лица, с которыми они ознакомились по моим рассказам. А тут все они опешили, стали спрашивать друг друга, с чего следует начать? Я же, воображавший себя Танкредом, один решился выступить на сцену и начал говорить стихи из героической поэмы. Но я вскоре должен был удалиться со сцены при громком хохоте зрителей, потому что и самое место поэмы, которое я начал декламировать, вскоре перешло в форму рассказа, в котором обо мне говорилось в третьем лице, да и Готфрид Бульонский, о котором шла у меня речь, ни за что не хотел выходить на сцену. Эта неудача глубоко меня огорчила. Мне казалось, что все пропало, а между тем зрители сидели и во что бы то ни стало хотели что-нибудь видеть на сцене. Да мы же все уже были и одеты; нечего было делать – и я решился сыграть им „Давида и Голиафа“. Некоторые из сверстников моих когда-то вместе со мною занимались представлением кукольной комедии, да и все при ней часто присутствовали. Разобрали роли, каждый обещал сделать все возможное, а один маленький и пресмешной мальчуган даже нарисовал себе черную бороду: он думал пополнить пробелы нашей комедии, выступив на сцену шутом, и потешить публику фарсом. Помнится, что я очень неохотно согласился на это, так как фарс вообще казался мне противоречащим важному значению нашего представления. И я поклялся, если только мне удастся выйти из этого затруднительного положения, никогда уже более не решаться на представление какой бы то ни было пьесы иначе, как зрело и вполне обдумавши все заранее».

Марьянна, которую между тем окончательно одолел сон, приклонилась к своему возлюбленному. Он крепко прижал ее к груди и продолжил свой рассказ, между тем как старуха осторожно подливала себе в стакан остатки вина:

– Скоро, однако же, позабыто было нами то замешательство, в которое мы были приведены, задумав сыграть такую пьесу, которая в действительности вовсе не существовала. При моей страсти к драматической передаче всякого прочтенного мною романа, всякого исторического отрывка, какой приходилось мне изучать, я не останавливался даже перед самым неудобным и негодным к переделке материалом. Я был совершенно уверен в том, что все способное занимать нас в рассказе должно произвести еще большее впечатление, если будет не рассказано, а в действии представлено; мне хотелось, чтобы все происходило перед глазами моими, на сцене. Во время преподавания нам всеобщей истории в школе я тщательно замечал, где и кто был каким-нибудь особенным образом отравлен или убит, и в воображении моем помимо экспозиций и подробностей завязки являлось только стремление к интересному пятому акту. Я и действительно не раз брался писать разные пьесы таким образом, начиная с конца, и, конечно, ни в одной из них не дошел до начала.

В то же самое время, отчасти по собственному влечению, отчасти же вследствие побуждения со стороны друзей моих, разделявших со мною вкус к театральным представлениям, я прочел целый ворох сценических произведений, какие попадались мне в руки. Я еще был в том счастливом возрасте, когда нам все нравится, когда мы находим удовольствие не в качестве, а в количестве и в возможности частой перемены. К сожалению, верности моего суждения о вышеупомянутых произведениях много препятствовало еще и другое условие: мне преимущественно нравились те пьесы, в которых, как мне казалось, я мог бы в известной роли понравиться своей игрой, и очень немного было таких, которые бы я читал, не стараясь себя приятным образом обмануть насчет моей будущей роли. При своем живом воображении я легко мог себя представить в любой роли, а это заставляло меня думать, что я и действительно в состоянии был бы исполнить всевозможные роли. Вот почему при распределении ролей я всегда выбирал те, для которых вовсе не годился, а если только являлась малейшая возможность, то я брал на себя и две роли.

Дети во время игры умеют все из всего сделать: палка заменяет им ружье, щепка – шпагу, каждый тряпичный сверток служит им куклой, и каждый угол – хижиной. В этом же роде было у нас дело и с театром. Совершенно не зная собственных сил наших, мы принимались за все, не замечали при этом неловкостей и были твердо уверены, что каждый обязан видеть в нас то, что видели мы сами в себе. И все, правду сказать, шло такой обычной дорогой, что мне, право, даже не приходится рассказать ни об одной сколько-нибудь замечательной глупости. Сначала мы переиграли все те пьесы, в которых являются действующими лицами одни только мужчины, потом стали некоторые из нас переодеваться в женское платье, и наконец мы завлекли в наши представления сестер. В некоторых домах стали смотреть на это как на полезное занятие и даже приглашать на наши представления зрителей. Наш артиллерист-поручик и тут не покидал нас: он показал нам, как мы должны входить и выходить, как декламировать и какие делать жесты, но мало он видел от нас за это благодарности, тем более что мы уже тогда считали себя понимавшими театральное искусство гораздо лучше, нежели он сам.

Очень быстро перешли мы на трагедию, может быть, потому, что часто говорили при нас многие, будто гораздо легче писать и представлять трагедии, нежели в совершенстве играть комедию. И действительно, при первой попытке трагического представления мы почувствовали себя вполне в своей стихии: чопорностью и аффектацией игры старались мы передать высокое значение сана или высоту характеров трагических и немало возмечтали о себе, но уж вполне счастливы бывали мы в нашей игре именно тогда, когда приходилось нам на сцене неистовствовать, топать ногами и от ярости или отчаянья даже бросаться на землю.

Вскоре после того как в наших театральных играх приняли участие девочки, природа стала брать свое, и все наше маленькое общество начало подразделяться на парочки влюбленных, и в большей части случаев приходилось нам играть комедию в комедии. Счастливые парочки самым нежным образом стали пожимать друг другу руки за кулисами; они просто утопали в восторге, когда их очарование увеличивалось благодаря разным прикрасам и подробностям костюма, и в то же самое время несчастные соперники счастливых влюбленных сгорали от зависти и со злобным смехом, с горечью в сердце готовили им всякого рода ковы.

Игры эти, хотя и начавшиеся без всякого руководства, без всякого понимания дела, были все же небесполезны для нас: они служили упражнением и для памяти нашей, и для тела, при помощи их мы достигали большей развязности и в разговоре, и в обращении, чем та, какую можно было бы требовать от нашего возраста. В особенности для меня время это представляет достопамятную эпоху в моей жизни: ум мой исключительно сосредоточился на театре, и единственным счастьем для меня являлась возможность читать, сочинять или разыгрывать на сцене театральные пьесы.

Между тем продолжал я и учиться; меня предназначили на занятие торговлей и отдали в контору к нашему соседу, но уже и в то время чувствовал я полнейшее отвращение ко всему, что казалось мне недостойным меня занятием. Я хотел посвятить всю деятельность свою сцене, на ней хотел я искать и довольства, и счастья своего.

Я даже еще помню об одном своем стихотворении[4] (оно должно быть где-нибудь в бумагах у меня), в котором муза трагической поэзии и другой женский образ, в котором я олицетворил ремесло, ссорятся между собой из-за обладания моей достойной особой. Сюжет разработан в стихотворении самым дюжинным образом, и уж я совсем не помню, годятся ли куда-нибудь стихи, которыми написано оно, но я вам его во всяком случае покажу, чтобы вы могли сами убедиться, сколько там выражено опасения, отвращения, любви и горячей страсти. Как робко очертил я там ремесло в виде старой домоводки, с ключами на поясе, с очками на носу, вечно тревожной и занятой, бранчивой и расчетливой, мелочной и несносной! Каким жалким изображал я положение того, кто вынужден склоняться под ее плеткой и работать в поте лица, как раб и поденщик! Но ее соперница изображена совсем иною. Каким радостным явлением была она для моего опечаленного сердца! Прелестная по внешности, она и в самом существе своем, и в отношениях к другим являлась дочерью свободы! Благодаря своему самосознанию представлялась она проникнутой достоинством, но без всякой гордости. Ее одежда была ей к лицу: она обрисовывала формы ее тела, не стесняя его, и обильные складки ее покровов колыхались величественно, вторя очаровательным движениям божественной. Какова противоположность! Ну а ты легко можешь себе представить, на чью сторону из этих двух женщин преклонилось мое сердце. И уж конечно, я не упустил из виду ничего, что бы могло резче определить внешность моей музы. Венцы и кинжалы, цепи и маски, завещанные ей преданием до меня воспевавших ее поэтов, были и мной не забыты. Спор между обеими женщинами, выведенными в стихотворении моем, был очень горяч, речи обеих, конечно, резко отличались одна от другой, тем более что и я, как и все четырнадцатилетние юноши, способен был очень ярко обрисовывать противоположность и без всяких оттенков изображать одни только темные или светлые стороны предметов. Старуха говорила, как человек, способный поднимать с пола булавку, а ее соперница – как тот, кто готов раздаривать целые королевства. Она отвечала насмешкой на предостережения и угрозы старухи; я уже отворачивался от обещаемых мне богатств, я уже представлял себе, как я, лишенный наследства и даже последней одежды, предаю себя музе, которая набрасывает на меня новое золотистое покрывало, чтобы прикрыть наготу мою.

– О, если б я мог тогда подумать, моя возлюбленная! – воскликнул он, крепко прижимая Марьянну к груди своей, – если бы я мог подумать, что я встречу со временем совсем иное, гораздо более привлекательное божество, что оно укрепит меня в моем намерении, будет даже сопровождать меня на пути моем, – о, тогда бы стихотворение мое могло быть гораздо более удачным! И как бы мог быть хорош конец его! Но теперь уж не до поэтических грез, теперь в объятиях твоих нахожу я истинную любовь и действительное блаженство! Будем же сознательно наслаждаться нашим счастьем!

Пожатие его руки и громкий голос, которым он произнес последние слова, пробудили Марьянну, и она постаралась, лаская его, скрыть свое смущение: она ни слова не слыхала из всей последней половины его рассказа. Нельзя не пожелать, чтобы герой наш находил себе впредь более внимательных слушателей для своих любимых рассказов.

Так проводил наш Вильгельм целые ночи, наслаждаясь доверчивой любовью Марьянны, и целые дни в ожидании новых блаженных, сладостных часов, которые он мог посвящать ей. Уже и в то время, когда только желание и надежда влекли его к Марьянне, он чувствовал себя как бы обновленным, чувствовал, что становится совсем иным человеком; теперь же, когда он соединился с нею узами любви, удовлетворение своих желаний обратилось для него в сладостную привычку. Он стремился сердцем к тому, чтобы облагородить предмет своей страсти, и духом своим пытался возвысить ее, поднять до своего нравственного уровня. Даже и ненадолго разлучаясь с нею, он не мог расстаться с мыслью о ней. Если и прежде он чувствовал к ней влечение, то теперь он уже решительно не мог без нее обойтись, потому что был связан с ней всеми узами человеческими. Чистая душа его чувствовала, что Марьянна была как бы половиною его собственного существа, даже более, нежели половиной. Он был за это благодарен ей и безгранично предан.

Марьянна тоже могла некоторое время обманывать себя: она разделяла с ним живые ощущения его счастья. Ах, если бы холодная рука угрызений совести могла не стеснять по временам ее сердца! Даже и на груди Вильгельма, даже и прикрытая крылами его любви, она не могла избегнуть этих угрызений! И она бывала действительно достойна сожаления тогда, когда из-за облаков, на которые вознесла ее страсть, ей приходилось снова нисходить к сознанию своего положения! Легкомыслие во многом помогало ей прежде, пока она жила бессознательной, пустой жизнью и способна была обманывать себя по отношению к связям своим или просто не отдавать себе в них никакого отчета. Те приключения, которым она подвергалась, являлись ей только в виде отдельных фактов, без связи и значения, удовольствия сменялись досадами, унижение – суетностью, а недостаток в самом необходимом – часто мгновенным, неожиданным изобилием. Она тогда способна была признавать привычку или нужду законом и оправданием для своих действий и все неприятные ощущения отдалять от себя с часу на час, со дня на день. Но с тех пор, как бедная девушка сошлась с Вильгельмом, она иногда чувствовала себя на несколько мгновений в ином, лучшем мире, как низвергнутая с неба, из страны света и радости, в глухую пустыню, оглядывалась на прошлую жизнь свою, чувствовала, каким жалким существом является женщина, неспособная внушать мужчине и любовь, и уважение к себе вместе с пламенным желанием, и увидела, что она не сделалась лучше, чем была, ни внутренне, ни наружно. В ней не было ничего такого, что способно было бы поднять ее; когда она заглядывала, углублялась в себя, то видела, что на душе у нее пусто, а в сердце нет никакой опоры. И чем печальнее было это состояние, тем более старалась она привязать к себе своего милого. Страсть возрастала каждый день по мере того, как более и более приближалась опасность потерять его.

Вильгельм, напротив, совершенно счастливый, парил в высших сферах; для него также открылся новый мир, но мир, богатый чудными видами на будущее. Едва только притихли первые порывы восторга, как для него совершенно прояснилось то, что до той поры темно и неясно происходило в душе его. «Она твоя! Она тебе предалась! Она, обожаемая тобой, желанное милое существо, предалась тебе вся, с полным доверием! Но она предалась человеку, который способен оценить ее!» И где бы ни приходилось ему стоять или ходить, он все говорил сам с собою; сердце его беспрестанно переполнялось, и в прекраснейшей внешней форме высказывал он себе беспрестанно возвышеннейшие настроения своей души. Ему казалось, что он понимает тайное указание судьбы, которая как бы протягивает ему руку через Марьянну, дабы изъять его из неподвижной, вялой мещанской среды, откуда он и без того уже так давно хотел вырваться. Ему казалось легко покинуть отеческий дом, расстаться с семьей. Он был молод и еще новичок в жизни, и его страстнее стремление в неизвестную даль, стремление к счастью и удовлетворению своего самолюбия было еще более усилено любовью. Для него отныне совершенно выяснилось его призвание к сцене. Возвышенная цель, к которой он себя предназначал в далеком будущем, как бы приблизилась к нему в то время, когда он стремился к обладанию Марьянной, и он с самодовольствием начал уже видеть в себе будущего замечательного актера, создающего даже будущий национальный театр, по которому многие около него так часто вздыхали. Все, что доселе дремало в самых дальних уголках его души, вдруг пробудилось; на туманном фоне из самых различных идей создал он себе картину своего будущего, нарисовал ее яркими красками своей любви, и хотя образы этой картины были крайне неопределенны, хотя они часто сливались и перемешивались в представлении его, общее впечатление всей картины только выигрывало через это, только становилось для него еще более привлекательным.

Вильгельм сидел дома, разбирался в своих бумагах и готовился к отъезду. Все, что хоть сколько-нибудь касалось того назначения, к которому он доселе готовился, было отложено в сторону; при своих странствованиях по свету он хотел избавиться от всяких воспоминаний о своем прошлом. Одни изящные, поэтические и критические произведения теперь обращали на себя его внимание, а так как он до сих пор вообще очень мало пользовался произведениями критиков изящного, то его страсть к изучению возобновилась с новою силою, когда он опять стал пересматривать свои книги и нашел, что чисто теоретические сочинения оставались у него до сих пор неразрезанными. Вполне убежденный в необходимости подобных трудов, он купил себе многие из них и однако же при всем желании ни одного из них не дочитал и до половины. Тем с большим рвением придерживался он разных образцов и сам испытывал себя во всех родах, какие ему были известны.

Вошел Вернер и, когда увидел друга своего опять за теми же, давно известными ему тетрадями, сказал:

– Ты опять их перечитываешь? Я готов биться об заклад, что ты никогда ничего не окончишь! Ты все только эти бумаги перечитываешь да пересматриваешь и все принимаешься за что-нибудь новое.

– Где же ученику произвести что-нибудь оконченное! Довольно уж и того, что он упражняется.

– Но все же заканчивает свои произведения, насколько это возможно.

– Ну, это еще вопрос: не следует ли возлагать более надежд на молодого человека, который, начавши какое-нибудь неуклюжее творение, вскоре замечает его негодность и, не продолжая над ним трудиться, не истратит, следовательно, ни усилий, ни времени над тем, что никуда не годится?

– Знаю, знаю. Ты никогда не бывал способен что-либо закончить и постоянно чувствовал утомление уже на половине дела. Когда еще ты был директором нашего кукольного театра, помнишь, как часто изготовлялись и новые платья для наших крошечных актеров, и новые декорации для нашей сцены? То ту трагедию задумывал ты дать, то другую, а дело-то кончалось на том, что ты, наконец, соберешься, бывало, дать какой-нибудь пятый акт, в котором все было очень пестро перепутано, а действующие лица закалывали друг друга…

– Ну, уж если ты хочешь говорить о том времени, то кто же, если не ты, бывал тогда более всего виноват в том, что мы, уже примерив и сшив нашим куклам новые платья, срывали их и тратились на бесполезное увеличенье их гардероба? Разве не ты же первый всегда умел вовремя подстрекнуть к тому мою охоту и, воспользовавшись моею страстью к перемене, продать мне какую-нибудь новую ленточку?

Вернер засмеялся и потом сказал:

– Я и теперь еще не без удовольствия вспоминаю о том, что я всегда извлекал выгоду из ваших театральных предприятий, как подрядчик извлекает выгоду из бедствий военного времени. Когда вы готовились представлять освобождение Иерусалима, я почти столько же получил барышей от ваших приготовлений, сколько некогда в действительности получили венецианцы. Умный человек, по-моему, должен непременно пользоваться глупостями своего ближнего и извлекать из них выгоду.

– Мне кажется, что гораздо было бы и благороднее, и приятнее исцелять людей от их глупостей.

– Ну, насколько я людей знаю, так это стремление было бы совершенно напрасным. Много нужно уж и для того, чтобы и один-то человек сумел не наделать глупостей и разбогатеть, и это большей частью случается обыкновенно на счет других.

– А вот мне только что попался под руку «Юноша на распутии», – сказал Вильгельм, вынимая из бумаг своих какую-то тетрадь. – Вот это произведение, каково ни на есть, все же оконченное.

– Оставь его, брось в огонь! – отвечал Вернер. – Ничего в нем нет такого, что стоило бы похвалы. Уж и в былое время меня сердило это твое сочинение, и оно даже навлекло на тебя неудовольствие отца твоего. Может быть, стишки и недурны, да основные-то воззрения совершенно ложны. Я еще и теперь помню о твоем олицетворении ремесла, об этой жалкой, съеженной старушонке. Ты, видно, заимствовал тогда этот поэтический образ из какой-нибудь несчастной мелочной лавчонки, потому что собственно о торговле ты тогда и понятия никакого не имел. Ну сам рассуди: кому же, как не купцу, постоянно представляется и должен представляться полный простор для ума! Самый порядок, в котором мы ведем дела наши, уже дает нам возможность всегда окинуть взором обширное поле зрения. Этот порядок дает нам возможность в каждую минуту обозреть все целое, не вдаваясь в частности, не затрудняя себя ими. Подумай-ка, какие громадные выгоды приносит купцу двойная бухгалтерия! Это бесспорно одно из лучших изобретений человеческого ума, и было бы очень хорошо, если бы каждый добрый хозяин ввел ее в свое хозяйство.

– Извини меня, – с улыбкой возразил Вильгельм, – но ты начинаешь с формы, как будто в ней все и дело. Вы обыкновенно забываете среди ваших счетов и балансов то, что составляет истинный итог жизни!

– Да неужели ты не видишь, что тут самое дело и внешняя форма, служащая ему выражением, составляют одно и то же, одно без другого существовать не может! Порядок и ясность наших дел увеличивают в нас охоту к сбережению и к приобретению. Плохому хозяину любо, когда он, словно в потемках, бродит в своих счетах, не весело было бы, когда бы легко было сосчитать все свои долги. Напротив того, доброму хозяину ничто не может быть так приятно, как ежедневно подводить итоги своего возрастающего благосостояния. Даже и неудача, нечаянно и неприятно поразившая его, не пугает его однако же, потому что уж он заранее знает, какие именно из заработанных им барышей должен положить на другую чашку весов. Я уверен, любезный друг, что если бы тебе хоть когда-нибудь удалось полюбить наши дела, то ты бы убедился, что некоторые способности умственные могут в них найти себе обширное применение.

– Быть может, то путешествие, которое я предполагаю совершить, заставит меня думать иначе.

– Конечно! Да и поверь мне, что тебе стоит только присмотреться к какой-нибудь громадной деятельности, чтобы навсегда привязаться к нашему занятию, и по возвращении твоем ты охотно пристанешь к тем, которые ухитряются всякого рода оборотами и предприятиями привлечь к себе хоть частицу тех денег и богатства, которые совершают свой неизбежный круговорот в целом свете. Посмотри ты хоть на естественные и искусственные произведения всех частей света и заметь, как они мало-помалу сделались взаимною потребностью народов! Какие нужны усилия ума, чтобы знать все, что в данную минуту наиболее потребно, чтобы каждому легко и скоро доставлять то, чего он требует, осторожно и исподволь делать запасы и потом наслаждаться теми выгодами, которые ежеминутно может приносить такой обширный и строго обдуманный оборот! Поверь мне, что это может доставить удовольствие каждому разумному человеку.

– Стоит тебе только посетить два-три больших торговых города, – продолжил Вернер, видя, что Вильгельм ему не возражает, – и ты невольно увлечешься. Когда ты увидишь, сколько людей в них находят занятие, когда увидишь, откуда что идет и куда девается, то, конечно, с удовольствием увидишь также, как все это пойдет и через твои руки. Ничтожнейший товар увидишь ты в связи, в отношении его к целой торговле, и потому именно не решишься уже ни одну мелочь считать ничтожною, ибо нет тут ничего такого, что не могло бы увеличивать торгового оборота, который может тебе служить питанием, поддержкой для твоей жизни.

Вернер, выработавший здравый разум свой постоянными сношениями с Вильгельмом, привык возвышенно смотреть и на свои занятия, и на свое ремесло и всегда полагал, что он поступает гораздо правильнее, нежели его вообще разумный и дорогой друг, который, по-видимому, обращал все внимание и влагал всю душу свою в то, что было, по его собственному мнению, самым несущественным. Много раз приходило ему даже в голову, что он непременно должен пересилить в друге своем этот ложный энтузиазм и возвратить его на путь истинный. В надежде на это он и продолжил так:

– Великие мира сего овладели всей землей, живут в роскоши и изобилии. Самомалейшее пространство нашей части света уже кем-нибудь захвачено во владение, и каждое владение уже закреплено за владельцем известными правами. Служба и разные гражданские должности мало приносят выгоды, и где же можно найти возможность более правильного приобретения, более легкого завоевания, чем в торговле? Князи мира сего завладели реками, путями и гаванями и собирают тяжкие пошлины со всего, что проходит по рекам и дорогам или заходит в гавани, так не должны ли и мы, в свою очередь, пользоваться всяким удобным случаем и, сообразно нашей деятельности, собирать дань со всех предметов потребления, которые вследствие нужды или благодаря роскоши стали необходимыми? Право, если бы ты устремил на это свою поэтическую энергию, ты бы мог мою богиню смело противопоставить своей, как непреоборимую и победоносную соперницу. Правда, что она охотнее берется за масляничную ветвь, нежели за меч, цепей и кинжалов она и знать не знает, ну а венцами она частенько наделяет своих любимцев, и эти венцы – не в обиду будь сказано твоей богине – вылиты из чистого золота, почерпнутого прямо из недр земли, и блистают они жемчугами, добытыми из самой глубины морской ее вечно деятельными слугами!

Вильгельма несколько раздосадовала эта выходка, однако же он скрыл свою досаду, он помнил, что Вернер всегда хладнокровно выслушивал его. Притом же он был настолько справедлив, что каждому прощал пристрастие к личным выгодам и занятиям, лишь бы не затрагивали его занятий, которым он предался так страстно.

– И что за чудное зрелище представится тебе, – продолжил Вернер, – тебе, принимающему такое горячее участие во всем человеческом, когда ты будешь видеть, как счастье, сопутствующее смелым предприятиям, выпадает на долю этим людям. Может ли быть что-нибудь очаровательнее того, когда мы видим корабль, возвращающийся благополучно из путешествия и пристающий к берегу с богатым грузом? Не только родственник, не только знакомый или участник в торговом предприятии, но и каждый посторонний зритель увлекается невольно, когда видит радость, с которой, прежде нежели судно причалило к берегу, выскакивает на берег корабельщик, долго сидевший в нем, как в заточении; он чувствует себя снова свободным и выносит с собою на верную сушу то, что успел отнять у неверного моря. Не в одних цифрах, друг мой, видим мы прибыль свою; счастье ведь может быть богом только живых людей, и, чтобы действительно чувствовать его благосклонность, нужно жить и видеть людей, которые умеют вполне живо трудиться и вполне разумно наслаждаться.

Пора нам, однако же, поближе ознакомиться и с отцами наших обоих друзей – людьми совершенно различных воззрений, но которые сходились в том, что почитали торговлю благороднейшим из занятий и обращали все внимание свое на те выгоды, какие они могли получить от той или другой спекуляции. Старый Мейстер тотчас по смерти отца своего обратил в деньги драгоценное отцовское собрание картин, рисунков, гравюр и древностей, перестроил дом свой от чердака и до подвала по новому образцу и вообще озаботился возможным приращением своего состояния. Значительную долю всего, что он имел, отдал он в торговый оборот Вернеру, который был известен как ловкий негоциант, потому что спекуляции его обыкновенно имели счастливый исход. Старый Мейстер более всего желал развить в своем сыне такие именно качества, каких в нем самом не было вовсе, и сверх того хотелось ему оставить детям своим состояние, которому он придавал большое значение. Хотя он и ощущал в себе некоторую наклонность к роскоши, к тому, что бросается в глаза, однако же все это должно было быть и ценное, и прочное; любил он, чтобы все у него в доме было вековечное и массивное, чтобы всего было много припасено, чтобы серебряные приборы были увесистые, а столовая посуда дорогая. Между тем гости в доме бывали редко, потому что каждый званый обед почитался уже праздником, которому не следовало часто повторяться, по причине как неизбежных издержек, так и сопряженных с ним неудобств, нарушений домашнего порядка. Домашний быт его вообще был однообразен и скучен, и в среде его вращалось и обновлялось только то, что никому не могло принести никакого удовольствия.

Совсем иною жизнью жил старый Вернер в своем темном и мрачном доме. Как только оканчивал он свои занятия в тесном кабинете за стародавней конторкой, как тотчас же проявлялось в нем желание и хорошо поесть, и, если возможно, отлично выпить. И добром своим пользоваться он не любил в одиночку: вместе с семейством своим хотелось ему постоянно видеть за столом друзей своих – всех друзей, какие только находились в какой бы то ни было связи с его домом. Стулья у него были старомодные, но зато он каждый день приглашал кого-нибудь сидеть на них. Вкусные блюда невольно обращали на себя внимание собеседников, и никто не замечал, что их обносили кругом в самой простой посуде. В погребе его обыкновенно бывало немного вина, но выпитое вино всегда замещалось еще лучшим.

Так жили бок о бок отцы наших друзей, частенько видясь друг с другом; часто сходились они и для советов по общим делам, и не далее как сегодня еще порешили отправить Вильгельма странствовать по каким-то торговым делам.

– Пусть поглядит на свет, – сказал старый Мейстер, – да кстати и делами нашими в разных местах позаймется. Ничто не бывает в такой степени полезно для молодого человека, как когда его вовремя посвящают в то, что должно составлять главное призвание его в жизни. Ваш сын так счастливо возвратился из своего путешествия, так хорошо сумел покончить свои дела, что мне любопытно видеть, каково-то мой из них выпутается. Боюсь я только, что ученье его обойдется дороже, нежели ученье вашего сына.

Старый Мейстер, очень высоко ценивший способности сына и много ожидавший от него в будущем, высказал это в той надежде, что друг его станет ему противоречить и выставлять на вид превосходные дарования молодого человека. Но он в этом ошибся – старый Вернер, в практическом отношении не доверявший никому прежде, нежели испытает его сам, возразил ему очень спокойно:

– Попытаться надо. Мы и послать его можем по той же самой дороге, и дать ему предписание, которым бы он мог руководствоваться. Много есть у нас таких долгов, которые бы следовало пособрать, есть и кое-какие старые связи, требующие возобновления сношений, есть, наконец, потребность и в новых связях. Он может даже способствовать тому, чтобы несколько подвинулась та спекуляция, о которой я вам намедни говорил; не имея точных сведений, собранных на месте, мы ничего в этом деле сделать не можем.

– Пусть готовится, – сказал старый Мейстер, – и как возможно скорее пускается в путь. А где добудем мы для него лошадь, которая бы годилась для такой поездки?

– За лошадью далеко ходить не придется. В X. есть мелочной торговец, который нам кое-что еще должен, – впрочем, человек-то хороший. Так вот он предлагал мне взять у него лошадь в счет долга. Сын мой знает ее и говорит, что она может нам пригодиться.

– Пусть Вильгельм сам ее приведет, пусть отправится за ней в почтовой карете, так что он послезавтра будет обратно сюда, а мы между тем приготовим ему чемодан и письма, и таким образом ему можно будет сдвинуться с места в начале будущей недели.

Позван был Вильгельм, и ему было объявлено о решении. Он очень обрадовался тому, что средства к выполнению его намерения были у него теперь в руках и возможность представлялась сама собою, без всякого содействия с его стороны. Страсть была в нем так сильна и он проникнут был таким чистым убеждением в том, что поступает вполне правильно, вырываясь из-под гнета той жизни, которую вел до этого времени, и устремляясь на новый, более благородный путь, что и не подумал о том обмане, к которому ему придется прибегнуть, – он даже готов был считать его своею священною обязанностью. Твердо был он уверен в том, что и родители, и родственники впоследствии будут благословлять его за этот шаг, и в этом стечении обстоятельств видел указание руководящей судьбы.

Как нескончаемо долог показался ему день, как нетерпеливо ожидал он часа, в который опять должен был увидеться со своею милой! Он сидел у себя в комнате и обдумывал план своего путешествия, как смышленый вор или какой-нибудь волшебник подчас, сидя в тесном заключении, вытягивает пальцы ног из крепко замкнутых оков, желая убедиться, что спасение его возможно, и может быть, даже гораздо более возможно, нежели думают близорукие стражи.

Наконец наступила ночь. Он вышел из дома, стряхнул с себя тяготевший на нем гнет и пошел по стихнувшим улицам. Проходя через площадь, он поднял руки к небу и почувствовал, что оторвался от своего прошлого, что все попрал, – он покончил со всем. То он воображал себя в объятиях своей возлюбленной, то видел себя в будущем вместе с нею на блестящих подмостках театра. Целый рой надежд окружал его, и лишь изредка оклики ночных сторожей напоминали ему, что он еще на земле.

Его возлюбленная вышла встречать его на лестницу, и как она была прекрасна, как мила! Она приняла его, одетая в свой новый белый утренний наряд, и ему казалось, что он еще никогда не видел ее такою очаровательною. Так освятила она подарок отсутствующего любовника в объятиях того, который был налицо, и с самою неподдельною страстью она излила на него весь тот богатый запас ласки, какой дан ей был природой, какому научило ее искусство. Можно ли после этого спрашивать, был ли он счастлив, блаженствовал ли он?

Он открыл ей то, что произошло, и в общих чертах объяснил ей свои планы, свои желания. Он сказал ей, что сначала хочет сам пристроиться где-нибудь, а потом уже взять ее к себе, и надеется, что она не откажет ему в руке своей. Но бедная девушка ничего не отвечала ему, скрыла слезы и прижала своего милого к груди, а он, хоть и истолковал себе тотчас же молчание ее самым благоприятным образом, однако же желал бы от нее слышать ответ, особенно когда, несколько времени спустя, очень скромно, любовно спрашивал ее, не должен ли уж он считать себя отцом. Но и на этот вопрос отвечала она только вздохом и поцелуем.

На другое утро Марьянна проснулась на новое горе; она увидела себя совсем одинокой, ей и на свет божий глядеть не хотелось. Она осталась в постели и все время проплакала. Старуха присела к ней на кровать, стараясь ее урезонить, утешить, но ей не удалось исцелить раны глубоко уязвленного сердца. Приближалась такая минута, на которую бедная девушка смотрела как на последнюю в своей жизни. Да и действительно трудно было бы представить худшее положение! Ее милый удалялся от нее, немилый ей любовник угрожал приездом, и предстояла страшная возможность встречи между ними обоими.

– Успокойся, милочка! – говорила ей старуха. – Не порть слезами своих прекрасных глазок! Ну что же в том за беда, что у тебя два любовника? Хоть ты только к одному из них чувствуешь нежную привязанность, так будь же по крайней мере благодарна другому, который, право, заслуживает за все заботы о тебе названия друга!

– Мой милый предчувствовал, – со слезами отвечала ей на это Марьянна, – что мы должны вскоре расстаться. Вещий сон открыл ему то, что мы так тщательно старались от него скрыть. Он спокойно спал возле меня. Вдруг слышу я, что он что-то невнятно и испуганно говорит про себя. Я испугалась и разбудила его. О, с какой любовью, с какою нежностью и как пламенно он меня обнял! «О Марьянна! – воскликнул он. – Из какого ужасного состояния ты меня вывела! Как мне благодарить тебя за то, что ты меня освободила из этого ада? Снилось мне, что я где-то далеко от тебя, в какой-то незнакомой стране, но образ твой пронесся предо мною, я увидал тебя на прекрасном холме, и солнце все кругом обливало своим светом. Ты являлась мне такою очаровательною! Но вскоре образ твой стал опускаться, опускаться… Я протянул к тебе руки, но не мог достать до тебя: было слишком далеко. А твой образ все опускался ниже и ниже с холма, все приближался к большому озеру, простиравшемуся у подошвы холма, и озеро казалось мне каким-то болотом. Вдруг какой-то мужчина подал тебе руку. Казалось, что он хочет ввести тебя на верх холма, но повел тебя в сторону и, как мне показалось, силою повлек за собою. Я закричал, потому что был далеко от тебя и не мог вас нагнать, но я надеялся тебя предостеречь. Я хотел идти, но сама земля как будто задерживала меня. Когда я наконец срывался с места, меня вдруг окружала отовсюду вода, и даже крик мой как бы замирал в стесненной груди». Так, бедный, рассказывал он мне, отдыхая от ужаса на груди моей. Он был так счастлив тем, что блаженнейшею действительностью мог изгладить всякое воспоминание об ужаснейшем сне!

Старуха старалась всеми силами при помощи своих прозаических рассуждений низвести свою подругу из области поэзии в область обыденной жизни и при этом употребила в дело тот способ, которым так удачно пользуются птицеловы: они дудочкою подражают голосам тех пташек, которых хотят заманить в свою сетку. Она хвалила Вильгельма – хвалила и наружность, и глаза его, и его любовь. Бедная Марьянна охотно слушала ее, встала с постели, дала себя одеть и казалась спокойнее.

– Дитя мое, милочка моя, – продолжала льстиво старуха, – я не хочу тебя печалить, не хочу огорчать, не думаю отнимать у тебя твое счастье. Ты, конечно, не можешь сомневаться в моих намерениях и, верно, не позабыла, что я постоянно более заботилась о тебе, чем о себе? Ну скажи же мне, чего ты именно хочешь, а уж там мы посмотрим, как это привести в исполнение.

– Чего я могу хотеть? – возразила Марьянна. – Я просто несчастная, несчастная на всю жизнь. Я люблю того человека, который и меня любит, вижу, что должна с ним расстаться, и сама не знаю, как я это переживу. Скоро должен сюда приехать Норберг, которому мы обязаны всем нашим существованием, без которого мы обойтись не можем. Вильгельм очень ограничен в средствах своих и ничего для меня не может сделать.

– Да, к несчастью, он принадлежит к числу тех любовников, которые приносят с собой только сердце свое, но вот эти-то ведь и бывают с большими претензиями.

– Не издевайся над ним! Несчастный мечтает о том, чтобы покинуть дом свой, поступить на сцену и предложить мне свою руку.

– Ну, пустых-то рук у нас и без того две пары.

– Для меня нет выбора, – продолжила Марьянна, – решай ты сама! Толкай меня туда или сюда, но только знай наперед: мне кажется, что уже я ношу в себе залог любви, который еще теснее должен нас связывать друг с другом. Обдумай все это и реши: кого мне покинуть? за кем следовать?

Старуха помолчала немного и сказала:

– Вот то-то молодость! Вы все бросаетесь из одной крайности в другую! А мне так кажется, что гораздо естественнее было бы по возможности соединять все то, что нам может доставлять удовольствие и выгоды. Люби ты одного, а другой пусть платит. Дело-то только в том, чтобы мы были неглупы да сумели бы постоянно держать их врозь.

– Ну, делай как знаешь! Я решительно не могу думать, но последую твоим советам.

– У нас та выгода, что мы можем поставить ему на вид упрямство нашего директора театра, который, мол, очень дорожит нравственностью в своей труппе. Оба любовника твои уже привыкли приходить к тебе осторожно и потихоньку. Я уж озабочусь назначением и времени, и удобного случая для свиданья, только ты помни, что должна будешь потом разыграть такую роль, какую я тебе предпишу. Как знать, что именно нам может послужить в пользу! О, если бы Норберг мог прибыть именно теперь, когда Вильгельм будет находиться в отсутствии! Тебе ведь никто не запрещает в объятиях Норберга думать о Вильгельме? А я со своей стороны желаю тебе сыночка; мы ему сумеем дать богатого отца.

Но все эти доводы старухи ненадолго способны были утешить Марьянну: она никак не могла согласовать свое нравственное состояние со своими чувствами и убеждениями. Она старалась забыть об этих печальных обстоятельствах, а между тем тысячи мелких условий жизни беспрестанно напоминали ей о них.

Между тем Вильгельм уже успел окончить свое маленькое путешествие и передал рекомендательное письмо жене купца в X., так как самого его он дома не застал. Но и она не слишком охотно отвечала на его вопросы – она была сильно взволнована, да и во всем доме заметен был большой переполох.

Немного спустя она, однако же, высказала ему откровенно – да и скрыть-то было бы мудрено, – что ее падчерица бежала с каким-то актером, что этот актер незадолго перед тем отстал от небольшой труппы, остался в их городе и давал уроки французского языка. Отец, не помня себя от горести и досады, побежал к властям, чтобы они распорядились поимкой бежавших. Она так бранила свою падчерицу, так издевалась над ее любовником, что, судя по ее словам, ни в той, ни в другом не оказывалось уж решительно ничего хорошего. При этом она сокрушалась и о том позоре, который должен был обрушиться на их семейство, и вообще очень смутила Вильгельма: он сознавал, что эта старая сивилла как бы по какому-нибудь пророческому дару заранее предает порицанию его тайное намерение. Еще более должен был Вильгельм принять участия в сокрушениях отца, который, вернувшись домой от властей, с тихою грустью и полусловами рассказал жене своей о том, что ему удалось сделать, и когда, пробежав рекомендательное письмо Вильгельма, он велел вывести ему лошадь, то при этом уж никак не мог скрыть от него ни растерянности своей, ни смущения.

Вильгельм хотел было тотчас же сесть на лошадь и удалиться из такого дома, в котором ему при настоящих обстоятельствах ни в каком случае не могло быть хорошо, однако же добрый хозяин ни за что не хотел отпустить его, помня, сколько он должен его отцу, и решил во что бы то ни стало угостить его и оставить на ночь в своем доме.

Наш друг очень скучно поужинал, очень беспокойно провел ночь и ранехонько поутру поспешил как можно скорее удалиться от людей, которые, сами того не сознавая, страшно мучили его своими рассказами и заявлениями.

Медленно ехал он, погруженный в размышления, по дороге и вдруг увидел, что по полю едут навстречу ему какие-то вооруженные люди, которых он по их длинному и широкому платью, по большим обшлагам на рукавах, по безобразным шляпам и неуклюжему вооружению, по беззаботной походке и по развязности манер тотчас признал за отряд местной милиции. Отряд этот остановился под старым дубом; милиционеры преспокойно составили ружья свои к дереву и уселись на травку выкурить по трубочке. Вильгельм остановился около них и вступил в разговор с молодым человеком, подъехавшим к ним верхом. Пришлось опять выслушать историю о бежавших, и без того уже отлично известную ему, и выслушать с разными замечаниями, которые были не слишком лестны и для молодой парочки, и для родителей. В то же время узнал он, что отряд этот пришел сюда, чтобы действительно взять под стражу вышеупомянутых молодых людей, которые были задержаны в соседнем городке.

Спустя несколько времени вдали показалась повозка, окруженная скорее смешною, нежели грозною стражею из граждан городка. Пребезобразный городской писарь ехал впереди этой стражи и на границе обменялся приветствиями с актуарием, предводителем отряда милиции (тем самым молодым человеком, с которым Вильгельм разговаривал), сопровождая их самыми странными жестами – как у самого края заколдованного круга обмениваются взаимными любезностями при опасных ночных заклинаниях волшебник и вызванный им дух.

Но все внимание зрителей было в это время обращено на ту крестьянскую повозку, в которой, рядышком на двух связках соломы, сидели бедные беглецы. Все смотрели на них с некоторым сожалением, но они почти не обращали внимания на окружающих, а смотрели только друг на друга. Случилось так, что их от соседней деревни пришлось везти в таком неудобном экипаже, потому что сломалась старая коляска, в которой прежде везли красавицу. Она при этом случае упросила, чтобы вместе с нею на телегу посадили и ее милого, которого до этой поры, как виновного в важном преступлении, заставляли идти пешком за ее коляской, закованного в цепи. Цепи эти много способствовали тому, чтобы вид этой нежной группы стал еще интереснее, особенно потому, что молодой человек, несколько раз наклонявшийся, чтобы целовать руки своей милой, был вообще чрезвычайно красив и ловок в своих движениях.

– Мы очень несчастливы! – воскликнула молодая девушка, обращаясь к окружающим, – но мы вовсе не настолько виноваты, насколько это может казаться со стороны. Жестокие люди так награждают за верную любовь, и родители, нимало не заботясь о счастье своих детей, вырывают, однако же, их из объятий радости, которая наступает для них после долгих, долгих и невеселых дней!

Между тем как окружающие различно изъявляли им свое участие, актуарий и писарь успели окончить свою церемонную беседу. Повозка покатилась далее, а Вильгельм, которого более всех других занимала участь этих влюбленных, поспешил по тропинке обратно к городу, чтобы прежде их прибыть туда и познакомиться с городским судьей. Но едва только он подъехал к дому присутственных мест, в котором все было уже на ногах и все приготовлено к приему беглецов, как встретился ему актуарий, который принялся опять за подробный рассказ о происшествии, от чего перешел к нескончаемым похвалам своей лошади, только что вчера выменянной им у жида. Это помешало Вильгельму завести с ним какой бы то ни было другой разговор, а тут уж и несчастная парочка подъехала к саду позади дома и через особую маленькую калиточку была тихомолком проведена в дом. Вильгельм похвалил актуария за то, что он так человечно отнесся к несчастным влюбленным, хотя собственно тот хотел этим только насолить собравшейся перед домом публике, лишив ее приятной возможности полюбоваться унижением своей согражданки.

Судья был не особенным любителем подобных чрезвычайных случаев, потому что при этом обыкновенно он делывал промахи, за которые ему крепко доставалось от княжеского правительства. Медленно прошел он в залу заседания, куда последовали за ним некоторые из значительнейших граждан, Вильгельм и актуарий.

Сначала ввели красавицу, которая вошла без всякой наглости, просто и с сознанием собственного достоинства. И по одежде ее, и по манерам видна была в ней девушка, желающая держать себя прилично. Прежде нежели ее спросили, она начала говорить о своем положении и говорила довольно недурно.

Актуарий приказал ей замолчать и занес перо над листом бумаги. Судья принял серьезный вид, взглянул на него, откашлялся и спросил у бедной девушки, как ее зовут и сколько ей лет.

– Право, сударь, – отвечала она ему, – мне кажется очень странно, что вы меня спрашиваете о моем имени и летах, тогда как вам очень хорошо известно мое имя и то, что я ровесница вашего старшего сына. На то же, что вы пожелаете узнать от меня, и на все, что вы должны знать, я охотно отвечу вам без всяких изворотов. Со времени второй женитьбы отца мне нехорошо жилось дома. Я уже несколько раз имела бы возможность прекрасно выйти замуж, если бы только мачеха моя, опасаясь требований приданого со стороны женихов, не расстроила все представлявшиеся мне партии. И вот теперь познакомилась я с молодым Мелина, полюбила его, и так как мы заранее предвидели препятствия, предстоящие нашему союзу, то и решились вместе искать по свету счастья, которое не дано было нам видеть дома. Я не взяла с собою ничего, не принадлежавшего мне, бежали мы не как воры и не как разбойники, и мой любовник не заслуживает вовсе того, чтобы его влекли сюда связанного, в цепях. Князь наш справедлив и, конечно, не похвалит этой жестокости обращения. Если мы и заслуживаем наказания, то, конечно, уж не такого.

Старый судья тут решительно растерялся и смутился. Начальственная головомойка, казалось ему, готова обрушиться на его голову, а быстрая и связная речь молодой девушки совсем расстроила в голове его план протокола. Еще более был он смущен, когда она, сколько ни повторяли ей обычные вопросы, прямо стала уклоняться от ответа на них и настойчиво ссылалась на то, что уже было ею сказано.

– Я не преступница, – сказала она. – Меня везли сюда ради срама на связках соломы, но помните, что есть, кроме вашего, еще высший суд, который снимет с нас это временное бесчестье.

Актуарий между тем все записывал слова ее и шепнул судье, чтобы тот продолжал допрос, что он после составит из него формальный протокол.

Старик ободрился и начал по обыкновенной форме, сухо и грубо, расспрашивать девушку о сладостных тайнах любви.

Вильгельм покраснел за него, и щеки милой преступницы вдруг покрылись очаровательною краской стыдливости. Она молчала упорно, пока самое смущение наконец не придало ей смелости.

– Будьте уверены, – сказала она, – что у меня бы хватило духу высказать всю правду, если бы даже и против себя самой пришлось говорить. Не вам смутить меня и поколебать мое мужество! Да, с той самой минуты, как я убедилась в его любви и преданности ко мне, я уже стала смотреть на него как на своего супруга, и я все дозволяла ему, чего требует любовь и в чем сердце не может отказать любимому. Делайте же теперь со мною все, что вам вздумается! И если я с минуту не решалась откровенно высказаться перед вами, то причиною этому мог быть только страх за моего милого, для которого я боялась дурных последствий от моего признания.

Услышав эти слова, Вильгельм получил высокое понятие о молодой девушке, между тем как приказные признали ее открыто за наглую девку, а присутствовавшие в суде граждане благодарили Бога за то, что в их семействах ничего подобного не случалось да и слыхано не было.

Вильгельм мысленно перенес в эту минуту свою Марьянну пред лицо судьи – он влагал ей в уста еще более прекрасные слова, вносил в ее признание еще более чистосердечия и благородства. Им овладело живейшее желание помочь во что бы то ни стало обоим влюбленным. Он и не скрыл этого желания и тихонько попросил нерешительного судью поскорее покончить с этим делом, так как все уже совершенно ясно и никакие дальнейшие расследования не оказываются более нужными.

Благодаря этому молодую девушку вывели из залы, а на ее место ввели ее возлюбленного, сняв с него оковы перед входом. Он, по-видимому, более был озабочен своею участью. Ответы его были положительнее, нежели ответы девушки, и он, с одной стороны, выказал менее геройской смелости, зато обратил на себя общее внимание определенностью и последовательностью своих показаний.

И этот допрос был вскоре окончен; он отличался от предыдущего только тем, что молодой человек, желая пощадить свою подругу, настойчиво отвергал то, что уже и без признания его было всем известно.

Затем ввели опять молодую девушку, и между ними обоими произошла сцена, которая окончательно привязала к ним нашего героя. Здесь, в неприветной зале присутствия, собственными глазами увидел Вильгельм то, что обыкновенно происходит только в романах и комедиях, – борьбу взаимного великодушия и силу любви в несчастии.

– Неужели же это всегда так бывает, – сказал он сам себе, – что боязливая нежность, скрывающаяся от солнечного света и от лица людей, допускающая наслаждения только в совершенном уединении, под покровом глубочайшей тайны, – неужели эта нежность, вызванная на свет Божий враждебным случаем, всегда выказывается более мужественною, более твердою и храброю, нежели шумные и величавые страсти?

К его удовольствию, все дело не слишком долго затянулось. Обоих молодых людей посадили в довольно сносное заключение, и если бы это было возможно, то Вильгельм сегодня же думал препроводить молодую девушку к родителям, потому что вообще он твердо решился быть в этом деле посредником и всеми силами способствовать счастливому и благополучному соединению любящих. Он попросил у судьи позволения поговорить с Мелина наедине, и позволение это было дано ему без всяких затруднений.

Разговор новых знакомцев очень скоро стал и оживленным, и откровенным. Когда Вильгельм пояснил убитому горем юноше свое отношение к родителям молодой девушки, предложил себя в посредники и обнадежил его, печальное и озабоченное лицо заключенного прояснилось, он почувствовал себя снова на свободе, примирившимся с родителями своей возлюбленной, и перевел разговор на свои будущие занятия и положение.

– В этом отношении вам нечего затрудняться, – сказал ему Вильгельм. – Вы оба кажетесь мне от природы предназначенными на то, чтобы снискать свое счастье в избранном вами занятии. У вас приятная наружность, звонкий голос, чувствительное сердце – чего же лучше желать для актера? И мне очень приятно будет, если я смогу служить вам какими-нибудь рекомендациями.

– От души благодарю вас, – отвечал ему юноша, – но едва ли мне удастся воспользоваться вашими предложениями, потому что я, если будет возможно, постараюсь не возвращаться на сцену.

Вильгельма это очень удивило: он был твердо уверен, что как только этот молодой актер выйдет вместе с юною женою из заключения, так тотчас же поступит на сцену. Это казалось ему настолько же естественно и необходимо для него, как вода для рыбы. Ни на минуту не усомнился он в намерениях его – и вдруг, к удивлению своему, должен был узнать противное. Помолчав, он сказал:

– Нехорошо вы делаете.

– Да, я уж решился не возвращаться более в театр и предпочту взять на себя какую бы то ни было гражданскую должность, если только мне дадут ее.

– Странное решение! Не могу похвалить его. Мне кажется, что неблагоразумно было бы без особенной причины изменять избранный нами образ жизни, да к тому же я не знаю ни одного положения общественного, которое бы более представляло приятностей, более обещало в будущем, чем положение актера.

– Видно, что вы актером не были, – отвечал Мелина.

На это Вильгельм сказал ему:

– Величайшая редкость, чтобы человек мог быть доволен своим положением! Он постоянно желает добиться того, в котором видит своего ближнего и из которого ближний этот, в свою очередь, стремится выйти.

– И все же остается разница между худым и худшим. Меня ведь не какое-нибудь непостоянство подстрекает, а опыт вынуждает выйти из теперешнего положения. Нет в свете более неверного, более тяжкого и более горького куска хлеба, чем актерский. Право, мало чем он может быть поставлен выше простого нищенства. Сколько приходится актеру выносить от своих товарищей и пристрастия директора, от переменчивости вкусов и прихотей публики! Для всего этого нужно, чтобы на нас была такая же толстая шкура, как на тех медведях, которых водят на цепи вместе с собаками и обезьянами, бьют палкой и потом заставляют перед детьми и чернью плясать под звук волынки.

Вильгельм думал про себя много такого, что, однако же, не хотел высказать в лицо молодому собеседнику своему, а потому он только издалека продолжал его расспрашивать, и тем подробнее, тем искреннее продолжал тот высказываться.

– Разве не тяжело видеть, – сказал Мелина, – как директор в ноги принужден кланяться каждому городскому советнику, лишь бы получить разрешение на возможность приобрести два-три лишних гроша во время четырех недель ярмарки. Я часто жалел нашего директора, который был недурным человеком, хоть он мне, вообще говоря, и много подавал поводов к неудовольствиям. Хороший актер заставляет его повышать цену, а от плохих он не знает как и отделаться, а чуть только задумает хоть сколько-нибудь приравнять свой доход с расходами, как публика тотчас жалуется на дороговизну, театр пустеет, и приходится играть с грехом пополам, чтобы совсем не погибнуть. Нет! Уж так как вы, по вашим собственным словам, принимаете участие в нас, то я прошу вас: поговорите посерьезнее обо мне с родителями моей возлюбленной! Пусть мне доставят здесь хоть какое-нибудь, хоть небольшое место писца или сборщика, и я буду считать себя совершенно счастливым.

Поговорив еще немного, Вильгельм расстался с ним, но обещал ему завтра ранехонько повидаться с родителями его невесты и посмотреть, что он может сделать. Но едва только он очутился один, как не мог не воскликнуть:

– Несчастный Мелина! Не в твоем общественном положении, а в тебе самом кроется та горемычность, с которой ты совладать не можешь! Есть ли на свете такой человек, который бы, взявшись без всякого призвания за ремесло, за искусство или за другой какой бы то ни было способ жизни, не нашел своего положения настолько же невыносимым, насколько ты находишь свое! Кто родился с талантом, для таланта, тот видит в нем лучшую сторону своего существования! Ничто на земле не обходится без трудностей! Только внутреннее влечение, охота к чему-нибудь и любовь помогают нам преодолевать препятствия, пролагать пути и возвышаться над тем тесным кругом, среди которого другие живут жалкою и тревожною жизнью. Не для тебя существуют подмостки, да и роли-то для тебя то же, что урок для школьника. Тебе и зрители-то являются в самом будничном свете. Вот почему и выходит, что тебе все равно сидеть за конторкой над разграфленными книгами, записывать в них подати да подводить итоги. Ты неспособен чувствовать ту неразрывную, целостную гармонию, которая может быть создана, понята и выполнена только духовной силой, ты не чувствуешь, что в человека заронена лучшая искра, которая, если ее не раздувают, не поддерживают, правда, более и более покрывается золою обыденных потребностей и равнодушия, но никогда не потухает в нем совершенно. Ты не чувствуешь в душе своей сил, чтобы раздуть эту искру, а в сердце своем не находишь ты того богатого запаса, которым бы ты мог поддержать огонь ее. Тебя голод преследует, тебе несносны неудобства, а ты и не подозреваешь, что эти враги могут встретить нас в каждом общественном положении и что их победить можно только веселостью и равнодушием. Хорошо ты и делаешь, что стремишься ограничить себя обычными обязанностями самой простой должности: где тебе взяться за такое дело, которое требует и мужества, и вдохновения! Дай ты свои воззрения солдату, государственному человеку или духовному, и каждый из них точно так же, как и ты, станет жаловаться на горемычность своего положения. Да разве не было и таких людей, которые были до такой степени лишены всякой жизненности, что и жизнь, и самое существование смертных почитали за ничто, за ничтожное и печальное бытие? Если бы душа твоя была способна заключать в себе живые образы людей, если бы грудь твоя была согрета участием к людям, если бы ты способен был всей внешностью твоей выразить внутреннее настроение свое, если бы звуки твоей гортани и слова уст твоих могли звучать приятно, если бы ты мог достаточно чувствовать себя в себе самом, тогда бы ты, конечно, искал случая и возможности чувствовать себя и в других!

С такими словами и мыслями друг наш разделся и лег в постель с самым искренним чувством самодовольства. В голове его сложился целый роман, когда он стал думать о том, что бы он стал делать завтра утром, если бы находился в положении этого недостойного. Приятные мечты незаметно проводили его в царство сна и там передали его на руки своим сестрам, сновидениям, которые приняли его с распростертыми объятиями, и он почувствовал себя словно на небе.

Рано утром Вильгельм уже был на ногах и думал о предстоящих ему переговорах. Он возвратился в дом родителей молодой девушки, которые приняли его с удивлением. Он очень вежливо изложил им то, что побудило его прийти, и встретил с их стороны вместе и более, и менее затруднений, нежели ожидал. Грех уже случился, и хотя люди строгие обыкновенно и восстают против того, что свершилось, что неизменимо, этим нередко увеличивая зло, тем не менее все совершившееся оказывает на большую часть умов непреодолимое влияние, и то, что прежде казалось невозможным, раз оно случилось, относится всеми в разряд обыкновенного. Вот почему вскоре обе стороны сошлись на том, что господин Мелина должен получить руку своей возлюбленной, но она за дурное поведение свое в настоящее время не получит никакого приданого и сверх того обещает, что завещанные ей теткой деньги оставит еще на несколько лет в руках отца, за весьма ничтожный процент. Второй пункт Вильгельмова ходатайства, именно доставление Мелина какого-нибудь места, встречен был большими затруднениями. Родители не хотели, чтобы непокорное дитя оставалось у них пред глазами, не хотели, чтобы для такого почетного семейства, состоявшего в родстве даже с каким-то суперинтендентом, всегда служила живым упреком связь с первым встречным. Еще менее можно надеяться, говорили родители, чтобы княжеские коллегии решились такому человеку доверить какое бы то ни было место. И отец и мать одинаково упорно восставали против этого, и никак не мог убедить их своими доводами Вильгельм, особенно ревностно ходатайствовавший за Мелина на том основании, что считал его уже недостойным счастия возвратиться на сцену. Он бы и не старался уговорить родителей, если бы знал, что именно побуждало их не согласиться: дело-то было в том, что отец и не прочь был бы оставить при себе дочь, да заметил, что жена его как-то чересчур нежно поглядывает на Мелина, и возненавидел его. Мать, с другой стороны, не хотела в своей падчерице видеть счастливую соперницу. Итак, Мелина даже и против воли своей должен был уехать и отправиться искать себе места в какой-нибудь труппе вместе с женою своею, которая не на шутку горела желанием и людей посмотреть, и себя показать.

Счастливая юность! Счастливая пора первой потребности любви! Человек в эту пору подобен бывает ребенку, который целые часы способен забавляться эхом, способен один выдерживать на себе все тягости разговора с ним и все же находит в этом разговоре удовольствие, хотя невидимый собеседник повторяет все только последние слоги его же собственных слов.

Таков и был Вильгельм даже в начале любви своей к Марьянне, но еще более в позднейший период ее, когда он перенес на нее все богатство своего чувства и при этом смотрел на себя как на нищего, который только и питается, что ее милостыней. И точно так же, как известная местность только потому может казаться нам привлекательною, что освещена солнцем, так и в его глазах прекрасным, бесподобным являлось только то, что ее окружало, чего она касалась.

Как часто стаивал он за кулисами в театре, испросив себе на то позволение от директора! Обман зрения и волшебство перспективы, конечно, исчезали от него в ту минуту, но только тогда и начинало действовать гораздо более могущественное очарование любви. Целые часы не сходил он с места, вдыхая в себя копоть дрянных масляных ламп, и все смотрел на свою возлюбленную, и когда она снова вступала за кулисы, когда она, бывало, бросала на него ласковый взгляд, он решительно терялся от блаженства и чувствовал себя на седьмом небе, несмотря на то что кругом его всюду торчали только доски да бревна закулисной обстановки театра. Чучела барашков, механические водопады из жиденькой тафтицы, картонные кусты розанов и соломенные шляпы с полями только на одной стороне, обращенной к публике, – даже все это способно было возбуждать в нем милые поэтические образы отжившего пастушеского мира. Даже и очень безобразные вблизи танцовщицы не казались ему слишком дурными только потому, что они стояли на одной доске с его возлюбленной. Вот и выходит, что любовь, так нежно оживляющая перед глазами нашими и розовые беседки, и миртовые рощицы, и лунный свет, способна бывает придать вид живой природы даже простым щепкам или вырезкам из бумаги. Да, любовь принадлежит к числу таких кореньев, которые могут прикрасить, придать вкус и самой плохой, самой безвкусной похлебке. В таком-то именно корне и нуждался Вильгельм, чтобы сначала найти хоть сколько-нибудь сносным, а потом даже и приятным то состояние, в котором он обыкновенно заставал квартиру своей милой, а подчас даже и ее самое.

Так как он вырос в поставленном на изящную ногу доме, то порядок и чистота составляли стихию, где ему приходилось дышать, и, унаследовав отчасти отцовскую любовь к роскоши, он еще в детстве умел, бывало, красиво убирать свою комнату, на которую смотрел как на свое маленькое царство. Занавески его кровати были приподняты большими складками и поддерживались кистями, точь-в-точь как обыкновенно изображают троны. Он сумел добыть себе коврик на середину комнаты, а другим, потоньше, покрыл стол. Книги и вещи свои он машинально привык устанавливать в такой порядок, что любой фламандский живописец, пожалуй, мог бы почерпнуть здесь хорошие группы для своих картин, изображающих тихо и мирно текущую жизнь. Дома носил он обыкновенно на голове белую шапочку в виде чалмы и велел укоротить рукава своего шлафрока на манер восточного костюма, ссылаясь, впрочем, на то, будто длинные рукава мешают ему писать. По вечерам, когда ему случалось оставаться одному и он уже знал, что его никто не может потревожить, он обвязывал шлафрок свой шелковым поясом и по временам даже засовывал за этот пояс небольшой кинжал, добытый им из старой оружейни; в этом-то виде обыкновенно разучивал и повторял он свои трагические роли и потом, под тем же настроением преклонив колена, молился на своем коврике. Вот почему в то время он почитал особенно счастливым актера, постоянного обладателя стольких величественных одежд, оружия и уборов всякого рода, актера, которого дух казался ему зеркалом всего высокого и прекрасного, что происходит на свете в области различных межлюдских отношений, настроений и страстей. На этом основании и домашнюю жизнь актера Вильгельм представлял не иначе, как в виде ряда достойнейших действий и занятий, высшим проявлением которых и было появление актера на сцене, – так точно серебро, которое долго плавилось и переплавлялось в горниле, наконец является перед работником во всем блеске своего нового цвета, который в то же время указывает и на полное отсутствие всяких посторонних примесей в его составе.

Как же он был поражен, когда ему впервые пришлось быть у своей возлюбленной и сквозь окружавший его туман счастья он взглянул около себя на столы, на стулья, на пол. Всюду разбросаны были в страшном беспорядке остатки и клочья минутных, легких и обманчивых нарядов, подобных блестящей чешуе, только что сорванной с рыбы. Щетки и гребни, платки, помады и мыло вместе со всеми признаками употребления своего тоже бросались в глаза. Ноты, роли и башмаки, белье и дорогие искусственные цветы, баулы, шпильки, баночки румян и ленты, книги и соломенные шляпки – все это покоилось рядом, и все было покрыто одним общим покровом пыли и пудры. Но так как Вильгельм в присутствии ее мало обращал внимания на все остальное, так как ему становилось милым все, что ей принадлежало, до чего она прикасалась, то он под конец стал уже находить некоторую прелесть в этом страшном беспорядке – такую прелесть, о которой он никогда не мог и понятия иметь среди своей домашней роскошной обстановки. И когда ему случалось снимать с фортепьяно ее корсет, чтобы добраться до клавишей, когда он перекладывал со стула на постель какое-нибудь ее платье, чтобы очистить себе место, когда она сама, бывало, выказывала перед ним с полнейшей непринужденностью много такого, что обыкновенно стараются из приличия скрыть перед другими, – тогда ему только все казалось, будто он с каждой минутой становится ближе и ближе к ней, как будто и самая связь между ними укрепляется какими-то невидимыми, но неразрывными узами.

Не так, однако же, легко примирялся он с поведением других актеров, с которыми несколько раз встречался у нее еще в период первых своих посещений. Вечно праздные, они, казалось, нимало не заботились о главной цели своей жизни, о призвании своем. Никогда не слыхал он, чтобы они толковали о поэтическом значении пьесы, чтобы они правильно или неправильно судили о ней; постоянно решали они между собой только один вопрос: что может доставить та или другая пьеса? эффектна ли она? долго ли она продержится на сцене? как часто можно будет давать ее? И только в таком роде и были все их вопросы и замечания. Затем обыкновенно начинались нападки на директора, что он, мол, слишком скуп на жалованье и в особенности несправедлив к такому-то и к такому-то, потом нападки на публику, которая будто бы редко удостаивает вниманием своим того, кто его действительно заслуживает; толковали еще иногда и о том, что немецкий театр со дня на день становится все лучше и лучше, что актеры более и более начинают заслуживать ото всех почета, но что их все еще не умеют ценить достаточно, и т. п. Затем говорилось еще очень много о кофейнях и публичных садах и о том, что там произошло, о том, сколько долгов у того или другого товарища и сколько с него производится вычетов; говорили о несоразмерности недельного жалованья, о кознях противной партии, причем опять-таки разговор возвращался к тому значительному и вполне заслуженному вниманию, каким их удостаивала публика, и не бывало забыто влияние, оказываемое театром на цивилизацию отдельных народов и даже всего мира.

Все эти мысли, которые когда-то так тревожили Вильгельма, теперь опять пришли ему в голову, между тем как он на своей лошади медленно ехал по дороге к дому, обдумывая все случившееся с ним. Своими глазами пришлось ему видеть ту суматоху, которая была произведена бегством молодой девушки в семействе добрых бюргеров, да и в целом городке. Все, виденное им на дороге, под дубом и в присутственной зале, и самые воззрения Мелина, и все остальное представилось ему опять очень живо и привело его бойкий, пытливый ум в некоторого рода беспокойство, которого он не мог долго выносить, почему дал шпоры коню и поспешил в город.

Но и тут суждено было ему встретить новые неприятности. Вернер, его друг и предполагавшийся зять, ожидал его, чтобы завести с ним серьезный, важный и неожиданный для него разговор.

Вернер был одним из положительных людей, очень определенных в своем круге действий, одним из тех, которых обыкновенно называют холодными, потому что они при случае не загораются ни быстро, ни видимо для кого бы то ни было, – вот почему и самые сношения его с Вильгельмом были постоянной борьбой, которая, однако же, только более и более способствовала скреплению их дружбы, ибо, несмотря на то что они были совершенно различных взглядов на вещи, каждый из них находил в другом то, что ему было нужно. Вернер бывал очень доволен, когда ему от времени до времени удавалось обуздать и сдержать своего друга, очень умного, но все же иногда способного к увлечениям; Вильгельм, в свою очередь, просто торжествовал, когда успевал в каком-нибудь горячем порыве увлечь за собою и своего благоразумного друга. Так они были заняты взаимным совершенствованием. Они привыкли видеться ежедневно, и можно даже сказать, что желание свидеться друг с другом и поговорить увеличивалось еще более от невозможности вполне совершенно ясно понять друг друга. В сущности же, они, оба прекрасные люди, шли в жизни рядом, близко и к одной цели и никак не могли понять, почему ни один из них не может окончательно привлечь другого на сторону своих воззрений. Вернер замечал с некоторого времени, что Вильгельм стал реже ходить к нему, что он коротко и рассеянно начал говорить даже о самых любимых своих предметах, что он более уже не вдается в оживленное развивание причудливых идей, постоянно служащее верным признаком свободного состояния души, которую присутствие друга успокаивает и радует. Пунктуальный и осторожный Вернер стал было сначала винить в этом свой собственный образ действий относительно Вильгельма, пока наконец кое-какие городские слухи не навели его на настоящий след, а некоторые неосторожные поступки самого Вильгельма не заставили убедиться в справедливости слухов. Он принялся за расследование и вскоре открыл, что Вильгельм несколько времени тому назад открыто посещал одну актрису, говорил с ней в театре, провожал ее домой. Он бы был просто в отчаянии, если бы узнал и о личных свиданиях его с нею, потому что слышал, что Марьянна кокетка, которая, вероятно, из-за денег завлекает его друга, да к тому же еще и живет на содержании у другого, самого недостойного из своих обожателей. Как только он убедился в справедливости своих подозрений, так тотчас же решился напасть на Вильгельма и был уже вполне готов к приведению своего намерения в исполнение, когда Вильгельм, недовольный и расстроенный, возвратился из своей поездки.

Вернер в тот же вечер, сначала спокойно, а потом с настойчивостью доброжелательства и дружбы, поставил на вид все, что было ему известно, не упустил из виду ни одной черты и постарался излить на Вильгельма всю ту горечь, на которую сдержанные люди бывают обыкновенно с добродетельным злорадством так щедры в отношениях к влюбленным. Это ни к чему не привело, как и следовало ожидать.

Вильгельм отвечал ему с внутренним волнением, однако же с большой уверенностью:

– Ты этой девушки не знаешь! Может быть, внешность и не в ее пользу говорит, но что до меня касается, то я в ее добродетели и верности уверен так же, как в своей любви к ней.

Вернер настаивал на своих обвинениях, предлагал и доказательства, и свидетелей. Вильгельм отверг и то и другое и удалился от своего друга, раздосадованный и потрясенный, в настроении человека, которому неискусный зубной врач только разбередил, но не сумел вырвать больной зуб.

Ужасно неловко было Вильгельму, когда он увидел, что прекрасный образ Марьянны помутился в душе его, почти изуродовался сначала под влиянием дорожных треволнений, а потом благодаря нелюбезности Вернера. Лучшим и вернейшим средством к восстановлению красоты и ясности его почел он, конечно, свидание с нею, и как только наступила ночь, уж он шел обычным путем своим. Она встретила его с живейшею радостью. Он, возвращаясь в город, проехал мимо окон ее, она ожидала его к себе на ночь и, само собою разумеется, очень скоро успела изгнать из души его даже и малейшую тень сомнения. Нежность ее опять возвратила ей все его доверие, и он рассказал ей откровенно, в какой степени и вся публика, и его друг были виноваты перед нею.

Среди оживленной беседы вспомнили они о первом времени знакомства своего, а это воспоминание всегда бывает самым приятным из всех разговоров между влюбленными. Нам так милы бывают первые шаги в лабиринте любви, так очаровательны первые надежды, возбужденные ею, что мы всегда охотно возобновляем их в своей памяти. Влюбленные обыкновенно при этом стараются перещеголять друг друга, каждый утверждает, что он первый полюбил, что его любовь была бескорыстнее, и у каждого из них является пламенное желание выйти из этой борьбы скорее побежденным, нежели победителем.

Вильгельм еще раз повторил Марьянне то, что она уже много раз слышала от него: что она вскоре после того, как он ее увидел, заставила его позабыть о пьесе и сосредоточила его внимание исключительно на ней, что ее наружность, игра, голос обворожили его и он стал исключительно посещать только те спектакли, в которых играла она, что потом он пробрался за кулисы и часто, не замеченный ею, стаивал очень близко от нее; потом он с восторгом говорил о том счастливом вечере, в который он нашел возможность оказать ей какую-то любезность и вступить с ней в разговор.

Марьянна, напротив того, утверждала, что она уже давно замечала его, уверяла, что она еще и прежде видала его на прогулке, и в доказательство своих слов описывала подробно то платье, в котором он тогда был; она говорила, что он ей и тогда уже более всех понравился и она пожелала с ним познакомиться.

И как охотно верил всему Вильгельм! Как охотно поддался он уверению, будто ее влекло к нему непреодолимой силой, будто она даже с намерением стала близко от него, у кулис, чтобы ближе рассмотреть его и завести с ним знакомство, и наконец сама решилась, потому что видела его сдержанность и робость, подать ему повод к знакомству с ней, почти насильно заставив подать себе стакан лимонаду!

Среди таких милых споров, возбуждавшихся у них постоянно при воспоминании о разных мелких подробностях их короткого романа, часы пролетели для них очень быстро, и Вильгельм ушел от своей возлюбленной совершенно успокоенный и с твердым намерением как можно скорее привести свой план в исполнение.

Отец и мать позаботились обо всем, что было необходимо для его отправления в путешествие, недоставало только некоторых мелочей в экипаже, и это должно было замедлить отъезд на несколько дней. Вильгельм воспользовался этим временем, чтобы написать Марьянне письмо, в котором он, наконец, хотел завести с ней речь именно о том, о чем она постоянно избегала всяких разговоров.

Вот что говорилось в письме:

День тянулся нескончаемо долго для Вильгельма, пока он, красиво сложив и спрятав в карман письмо свое, стремился душой к Марьянне, поэтому, как только наступили сумерки, он против обыкновения своего уже пробирался к ее дому. Он предположил себе заранее, что условится с ней теперь относительно свидания ночью, затем оставит ее на некоторое время и, уходя, сунет ей письмо в руки, а потом уж, придя к ней поздно ночью, получит от нее ответ либо вынудит у ней согласие силою своих ласк. Он устремился в ее объятия и едва мог прийти в себя на груди ее. Его собственное волнение не дало ему сначала возможности заметить, что она отвечает ему не так искренно, как прежде. Однако же она не могла долго скрывать от него свое волнение: отзывалась болезнью, нерасположенностью, жаловалась на головную боль и отклонила его предложение прийти к ней в ту ночь. Не предполагая ничего дурного, он не настаивал, однако же почувствовал, что теперь не время было бы отдавать ей письмо. Он оставил его у себя, и так как различные речи и движения ее клонились очевидно к тому, чтобы от него поучтивее избавиться, то он, в порыве своей ненасытной страсти, схватил одну из косынок Марьянны, сунул ее в карман и против воли должен был удалиться. Вернувшись домой, он, однако же, не мог долго усидеть тут, переоделся и снова вышел на свежий воздух.

Пройдя несколько улиц, он повстречался с каким-то незнакомцем, который просил указать ему одну из гостиниц; Вильгельм тотчас же взялся проводить его туда. Незнакомец расспрашивал и о названиях улиц, и о владельцах различных домов, мимо которых им приходилось идти, расспрашивал и о некоторых полицейских порядках города, и разговор завязался у них преинтересный, между тем как они стали подходить к воротам гостиницы. Незнакомец упросил проводника своего непременно зайти к нему, выпить с ним по стаканчику пунша, в то же время сообщил он ему и свое имя и рассказал, какие именно занятия привели его в город, и, в свою очередь, спросил об имени и о звании Вильгельма. Вильгельм сказал ему и как зовут его, и где он живет.

– Вы, может быть, не внук ли того Мейстера, у которого было такое прекрасное собрание художественных произведений? – спросил приезжий.

– Как же, я внук его. Мне было всего семь лет в ту пору, как дедушка умер, и мне очень жалко было видеть, как продавали эти прекрасные вещи.

– Отец ваш получил за собрание хорошие деньги.

– Так вы и это знаете?

– Как же, мне все эти сокровища удалось видеть еще в вашем доме. Ведь дедушка ваш был не простой собиратель, и толк в искусстве знал. В прежние, счастливые годы удалось ему побывать в Италии, и оттуда вывез он с собою просто сокровища, каких теперь ни за какую цену не купишь. У него были превосходные картины лучших мастеров – глазам, бывало, не веришь, как пересматриваешь его рисунки, и между статуями были у него бесценные образцы, бронзы тоже подобраны были у него очень хорошо, и монеты имели значение и для истории, и для искусства. Даже и те образцы резьбы на камне, какие у него находились, заслуживали внимания, и все это было у него так хорошо расставлено, хоть залы и комнаты старого дома были и не слишком красиво расположены.

– Можете же представить, какую мы, дети, понесли тяжелую утрату, когда все эти вещи были взяты и уложены. Это было первою печалью в моей жизни. Помню еще и теперь, как пусты казались нам комнаты после того, как мало-помалу, один за другим, стали исчезать все украшавшие их предметы, к которым мы привыкли от ранней юности и которые мы уж приучились считать в такой же степени неизменными, как и дом наш, и самый город.

– Если я не ошибаюсь, ваш отец, кажется, положил тогда же капитал, вырученный за продажу коллекции, в торговые предприятия одного из своих соседей, с которым вступил в товарищество? Не так ли?

– Так! И их совместные спекуляции очень им удались: в эти двенадцать лет они значительно успели увеличить свое состояние и тем ревностнее сосредоточили все внимание свое только на приобретении. У старого Вернера и сын есть, который гораздо более годен для их общего дела, нежели я.

– Жалко мне, право, что этот город утратил такое украшение, как кабинет вашего дедушки. Я видел его незадолго до продажи и могу даже сказать, что был виновником ее. Тогда прислал меня сюда один знатный и богатый человек, большой любитель, который, однако же, не решался положиться на одно свое мнение при такой важной покупке и потребовал моего совета. Целых шесть дней осматривал я тогда кабинет вашего деда и на седьмой посоветовал другу моему заплатить всю требуемую за него сумму без всякого замедления. Вы тогда были веселым мальчиком и часто вертелись около меня, объясняли мне сюжеты картин и особенно хорошо умели рассказывать о тех картинах, что висели в кабинете.

– Помню действительно, что я кому-то это рассказывал, только я бы в вас теперь той самой особы никак не узнал!

– Ну да и времени же с тех пор прошло немало, а ведь мы все более или менее меняемся. Если я не ошибаюсь, то у вас даже была тогда между картинами одна любимая, от которой вы меня и отпускать не хотели.

– Да-да! Она представляла, как больной царский сын изнывает по любви к невесте своего отца.

– Картина эта была не из лучших: фигуры на ней дурно расставлены, ничего особенного в колорите, и в самом исполнении много натянутости.

– Этого я не понимал и теперь не понимаю. Меня к картине привлекает всегда ее сюжет, а не художественность исполнения.

– Дедушка ваш на это иначе смотрел. Большая часть его коллекции состояла из превосходных произведений, в которых поражало высокое достоинство работы мастеров, что бы сами по себе картины ни представляли, а ваша любимая картина и висела в самой первой комнате, и этим самым дедушка ваш уже указывал на то, что он ею очень мало дорожил.

– А в этой-то комнате мы всегда играли детьми, и картина та производила на меня самое неотразимое впечатление, так что я, при всем доверии моем к вашей критике, не мог бы и теперь отрешиться от него, если бы мы снова очутились перед нею. Как мне тогда было жалко, да жалко и теперь, юноши, который должен подавлять в себе сладостные стремления, составляющие лучшее достояние, данное нам природою, и при этом вынужден скрывать в груди своей тот огонь, который бы должен был согреть и его, и многих других: все это ведь служит причиною страшных внутренних мук! И как не сожалеть также точно о той несчастной, которая должна отдаться другому, хотя сердце ее уже нашло себе достойный предмет искренних и чистых желаний!

– Эти чувства, несомненно, очень далеки от тех воззрений, под влиянием которых устанавливается взгляд знатоков искусства на произведения великих мастеров, но я полагаю, что если бы кабинет этот остался собственностью вашего дома, то и у вас бы тоже со временем развился вкус к произведениям искусства самим по себе, так что вы перестали бы судить о них только на основании своих личных взглядов или пристрастий.

– Конечно, мне уж и тогда очень больно было видеть, что кабинет продают, и в более зрелом возрасте я не раз жалел об этом. Когда же я подумаю, что этому, кажется, так и суждено было случиться, чтобы развить во мне страсть, даже талант, которые должны были повлиять на меня гораздо сильнее, чем те безжизненные образы, я примиряюсь с тем, что случилось, и готов преклониться перед судьбой, которая и для меня, как для всякого, все устраивает к лучшему.

– Как мне грустно еще раз услышать слово «судьба» из уст молодого человека, который находится еще именно в том возрасте, когда обыкновенно человек свои личные побуждения выставляет как волю каких-то высших существ!

– Так вы не верите в судьбу? Не верите ни в какую силу, правящую нами и все направляющую к нашему благу?

– Здесь идет речь не о моем веровании, да и не место было бы излагать, как я до некоторой степени стараюсь сделать для себя понятным многое из того, что для всех нас равно непостижимо. Я говорю только о том, какие именно воззрения более могут принести нам пользы. Необходимость и случайность – вот две основные силы, которые правят всем, что совершается на свете. Разум человека становится как раз на середине между тою и другой и поучает уменью управлять ими. На все необходимое смотрит он как на главную основу существования нашего, а случайностью умеет воспользоваться, руководить ею, и только тогда, когда разум находится именно в этом непоколебимом положении своем, – только тогда человек заслуживает названия земного бога! Горе тому, кто смолоду привыкнет видеть в необходимом какой-то произвол, а случайное станет считать своего рода разумом, преклонение пред которым есть даже религиозный культ. Не значит ли это то же, что отказаться от своего собственного разума и дать полную свободу своим наклонностям? Мы воображаем себя набожными, когда действуем без всякого размышления, отдаемся под влияние приятных случайностей и, наконец, даем результату шаткой жизни своей название божественного руководительства нами.

– Разве вы никогда не бывали в таком положении, в котором ничтожное обстоятельство побуждало вас идти известным путем, на котором вскоре встречалась вам такая счастливая случайность, что при помощи ее и целого ряда совершенно неожиданных событий вы наконец достигали цели, о которой сначала бы не решились и думать? Разве такого рода случайности не должны внушать нам преданности судьбе, доверия к ее руководству?

– При таких воззрениях ни одна девушка не могла бы остаться добродетельной и ни один человек на свете не мог бы удержать денег в своем кармане, ведь на каждом шагу так много разных поводов, побуждающих нас расстаться и с деньгами, и с добродетелью. Я гляжу с удовольствием только на того человека, который сознает, что именно может быть полезно и ему, и другим, и старается всеми силами ограничить свой произвол. Каждый властен над своим счастьем, как художник властен над тою грубой материей, которую он хочет преобразить в изящное произведение. Но и с этим искусством случается то же самое, что и с другими, – нам дается только прирожденная способность к нему, а уж мы сами должны и изучать его, и упражняться в нем.

О многом еще успели они переговорить; наконец они расстались, по-видимому, не убедив друг друга, но условившись сойтись на следующий день и назначив даже место свидания.

Вильгельм опять пошел бродить по улицам. Он услышал звуки кларнетов, валторн и фаготов и не мог остаться равнодушным. Проезжие музыканты давали городу очень милую серенаду. Вильгельм переговорил с ними, и за небольшую плату они пошли вместе с ним к дому Марьянны. Высокие деревья украшали собою площадь перед этим домом – под ними-то он и разместил своих музыкантов, а сам сел на скамью немного подалее и вполне предался звукам, которые около него разносились среди ночной тишины. Под кроткими звездами все существование его казалось ему золотым прекрасным сном.

– И она тоже слушает теперь эти флейты, – говорил он сам себе. – Она знает, чью преданность ей, чью любовь поют среди ночного молчания эти звуки. Нас и вдалеке друг от друга связывают теперь эти мелодии, как соединяют нас тончайшие узы любви, каким бы пространством мы ни были разделены. О! Два любящих сердца не то же ли, что двое магнитных часов! Что в одних движется, то и другие должно точно так же подвинуть, ибо и в тех и в других действует одно и то же: одна сила проявляется в обоих. Могу ли я в ее объятиях постигнуть возможность разлуки с нею? И все же я буду далеко от нее, буду искать целительного места для нашей любви и вечно буду носить ее образ с собою. Как часто случалось со мною, что в отсутствие ее, погруженный в мысли о ней, я прикасался к книге, к платью или к чему бы то ни было, и мне казалось, что ее рука лежит в моей, – до такой степени было неразлучно с нею мое сознание. А как вспомню я о тех мгновениях, которые равно избегают и дневного света, и холодных взоров постороннего наблюдателя, для наслаждений которыми сами боги решались покидать свое безмятежное и блаженное состояние!.. Как вспомню!.. Как будто есть возможность возобновить воспоминанием опьянение той безумной круговой чашей, которая ум наш опутывает неземными узами и увлекает далее всяких границ сознания! А образ ее! – И он задумался о ней.

Спокойствие его мало-помалу стало переходить в желание, и он обхватил руками дерево, приложился к влажной коре его своею горячей щекой, а ночной ветерок жадно вдыхал в себя его дыхание, тревожно выходившее из чистой груди его. Он стал искать ее косынки, которую недавно захватил с собою, и не нашел; косынка эта была забыта им в том платье, которое он скинул с себя перед выходом из дома. Губы его ссыхались, а тело трепетало от разгоревшегося желания.

Музыка прекратилась, и ему показалось, будто его вдруг покинула та стихия, которая дотоле владела его ощущениями. Беспокойство его увеличилось, так как его чувства уже не поддерживались более и не смягчались нежными звуками музыки. Он сел на ее пороге и несколько успокоился. Он целовал медное кольцо, которым к ней стучали в дверь, целовал и самую дверь, тот порог, по которому скользила ее ножка при входе в дом или выходе из него, он прикладывался к этому порогу своею пламенною грудью. Потом опять он с минуту посидел спокойно и представлял ее за этими занавесами, в белой ночной одежде с красной лентой в волосах, погруженную в глубокий сон; ему даже вообразилось, что он непременно должен ей теперь сниться. Мысли его были привлекательны, как легкие духи сумерек; спокойствие сменялось в нем огнем желаний; любовь трепетною рукою перебирала на тысячи разных ладов струны его сердца; казалось, самые сферы прекратили над ним свое пенье и неподвижно прислушивались к тихим мелодиям его сердца.

Если бы у него был с собой ключ от главного входа, которым прежде он отпирал дверь Марьянны, то он бы не мог воздержаться и вступил бы в святилище любви. Однако он медленно поднялся, отошел от дверей, побродил в полузабытьи между деревьями, хотел идти домой – и все возвращался на прежнее место. Наконец, когда уж, преодолев себя, он направился к своему дому и на углу еще раз оглянулся на дом Марьянны, ему показалось, что дверь ее приотворилась и оттуда вышла какая-то темная фигура. Он был слишком далеко от двери, чтобы ясно рассмотреть, и, прежде чем опомнился от удивления и стал всматриваться в темноту, фигура уже исчезла во тьме ночной, только где-то очень далеко она еще раз мелькнула у какого-то белого дома. Вильгельм остановился и прищурил глаза и потом даже пустился было догонять, но привидение уже успело исчезнуть. Куда идти его отыскивать? В какую улицу направился этот человек, если только это был человек?

С Вильгельмом, в его сердце и пред его глазами, происходило то же, что с человеком, которому молния осветила какую-нибудь местность и который тотчас после того напрасно ищет вокруг себя только что мелькнувшие перед ним образы предметов и извилины пути своего. И так, как полуночное привидение, поражая нас сначала невыразимым ужасом, в последующие затем минуты спокойного размышления является нам порождением испуга и оставляет в душе бесконечные сомнения, Вильгельм находился в крайне тревожном состоянии, когда лучи рассвета и крики ранних петухов застали его в глубоком раздумье. Так простоял он все на том же месте, опершись на камень и ни на что не обращая внимания, до тех пор, пока не зашевелилась около него ранняя ремесленная деятельность и не вынудила его вернуться домой.

Тут он почти уже успел изгнать из души своей самыми пустыми доводами воспоминание о неожиданном призраке, но вместе с тем исчезло из души его и то чудное настроение, в каком находился он ночью; оно тоже казалось ему теперь призраком. Чтобы несколько облегчить свое сердце, чтобы вновь утвердить в сердце своем прежнюю уверенность, Вильгельм достал из кармана своего прежнего платья косынку Марьянны. Он хотел было приложить ее к губам, но вдруг заметил, что из нее выпала какая-то записка. Он поднял ее и прочел:

Каждый из тех, которые перед глазами нашими энергически стремятся к выполнению какого-нибудь замысла, может – сочувствуем ли мы его цели или осуждаем ее – рассчитывать на наше участие, но как только дело решено, мы тотчас же отвращаем от него взоры: все законченное, свершившееся уж ни в каком случае не может привлечь к себе наше внимание, в особенности если мы уже и прежде предсказывали дурной исход тому или другому предприятию.

Вот почему мы и не будем занимать читателей наших жалобами и грустным положением нашего несчастного друга, в котором он очутился после того, как все желания и надежды его были разбиты так неожиданно. Мы лучше пропустим несколько лет и взглянем на него только уж в ту пору, когда надеемся его найти занятым известного рода деятельностью, которая доставляет ему наслаждение, но первоначально вкратце расскажем то, что необходимо знать для последовательности нашего рассказа.

Чума или злая горячка быстрее и сильнее свирепствует в здоровом, свежем организме – и бедный Вильгельм наш, застигнутый врасплох несчастием, был до такой степени подавлен им, что все существо его оказалось в одно мгновение совершенно расстроенным. Представьте себе, что какой-нибудь фейерверк во время самого приготовления его вдруг загорелся, и все искусственно изготовленные, туго набитые порохом трубки, которые должно было и расставлять, и зажигать в известном порядке, которым предстояло гореть в воздухе тысячами разноцветных, меняющихся огней, – все это вдруг вспыхнуло и без всякого порядка, с большою опасностью для окружающих вдруг начинает разлетаться во все стороны с свистом, шипеньем и треском. Точно так же в груди Вильгельма вдруг повалились в страшном беспорядке счастье и надежда, сладострастие и радость, действительность и грезы. В такие дикие мгновенья немеет от страха поспешивший на помощь к вам друг, а тот, кто переживает их, должен считать истинным для себя благодеянием, что сознание его покинуло.

За этим последовали дни тяжких, постоянно возвращавшихся и с намерением возобновлявшихся страданий, но и на них следует смотреть как на истинное благодеяние со стороны природы. В это время Вильгельм полагал, что еще не совсем, не навсегда утратил свою возлюбленную; страдания его были не что иное, как неутомимо возобновлявшиеся им попытки удержать то счастье, которое отлетало от души его, уловить хоть в воображении его возможность, продлить еще хоть ненадолго покидавшие его навсегда радости. Нельзя назвать совершенно мертвым разлагающееся тело, пока силы, тщетно стремящиеся действовать по-прежнему, затрачиваются на разрушение тех самых частей, которые они еще незадолго перед тем оживляли; только тогда, когда мы видим, что все успело взаимно уничтожиться, что все обратилось в бездушный прах, – только тогда проявляется в нас скорбное сознание смерти и пустоты, которое может быть услаждено только дыханием вечно живущего.

В таком молодом, целостном, милом духе пришлось многому разрываться, разрушаться, умерщвляться – и быстро исцеляющая сила юности еще более способствовала поддержке и усилению внутренних страданий. Все существо, до самого основания, было потрясено жестоким ударом. Вернер, волей-неволей сделавшийся поверенным тайн Вильгельма, огнем и мечом старался истребить чудовище, ненавистную ему страсть, в сердце друга. Случай к этому представился такой благоприятный, доказательства были под рукою, да к тому же он знал столько разных историй и рассказов о Марьянне, которые тоже были им пущены в ход!.. Он так рьяно и жестоко преследовал эту страсть шаг за шагом, так неумолимо отнимал у друга своего всякую возможность какого бы то ни было, даже и минутного, самообольщения, так ловко заграждал ему путь во все те лазейки, которые бы могли спасти его от отчаянья, что наконец природа, которой неугодно было погубить своего любимца, обрушила на него болезнь, чтобы дать с другой стороны исход его внутренним страданиям.

Быстрая горячка со всеми своими последствиями, с лекарствами, сначала с напряженностью, а потом полным истощением организма, при этом и заботы всего семейства, нежная любовь ближних, которую мы начинаем ощущать только в нужде и крайности, – все это служило для Вильгельма развлечением в его новом положении, даже поддержкою. Только уже тогда, когда ему снова стало получше, то есть когда силы его были окончательно истощены, Вильгельм с ужасом заглянул в мучительную пропасть безотрадного горя, как иные заглядывают в выгоревший, пустой кратер вулкана. И вот он стал горько упрекать себя в том, что после такой ужасной утраты еще может хоть на мгновение оставаться спокойным и равнодушным; он самого себя стал презирать и желал себе, как услады, только слез и сокрушений.

Чтобы снова возбудить их в себе, он стал припоминать все подробности своего прошлого счастья. Чрезвычайно живо рисовал он их себе, уносился к ним мыслью, и когда представлял себя снова наверху этого счастья, когда ему казалось, что тело его согрето прежними лучами солнца, что грудь дышит у него по-прежнему, тогда он оглядывался на страшную пропасть, устремлял взор свой в ее бездонную глубину, бросался туда и сам напрашивался на сильнейшие страдания. И с этою постоянною, неумолимою жестокостью он не переставал терзать себя: юность ведь так богата скрытыми в ней силами, что даже и не замечает растраты их, когда по поводу понесенной утраты сама придумывает себе новые страдания, как бы желая этим самым придать новую, особенную цену тому, что утрачено. К тому же Вильгельм был твердо уверен, что эта утрата – первая, последняя и единственная, какую ему придется понести в жизни, и в этой уверенности он даже отвергал всякое утешение, которое бы сколько-нибудь способно было доказать ему временность этих страданий.

Привыкнув таким образом терзать себя, он с самой злобной критикой отнесся и ко всему остальному, что после любви и вместе с любовью приносило ему величайшие наслаждения, давало большие надежды в будущем: со всех сторон стал он обсуждать свой поэтический и сценический талант. Он увидел в произведениях своих только бездушные подражания некоторым традиционным литературным формам, без всякого внутреннего достоинства; он признавал в них лишь сухие школьные упражнения, в которых не было ни искры естественности, истины и одушевления. В стихотворениях своих находил он лишь однообразное чередованье стоп, скрепленных по концам строк жалкими рифмами, а в этих строках – вялое и неловкое выражение самых обыкновенных мыслей и ощущений… Так лишал он себя сам всяких видов на будущее, всякого удовольствия, которое хоть с этой стороны могло бы поддержать его.

Не лучше стал он относиться и к своему сценическому таланту. Он бранил себя за то, что раньше не открыл в себе той суетности, которая одна и лежала в основе его высокомерных понятий о себе самом. Его бы, казалось ему, должны были воздержать от этого высокомерия и наружность его, и походка, и движение, и декламация. Он решительно отвергал в себе всякого рода преимущества, всякое достоинство, которое бы могло поднять его выше обыкновенного уровня, и этим довел свое немое отчаянье до крайней степени. Ведь уж если тяжело отказаться от любви женщины, то не менее тяжко отрываться от содружества муз, объявлять себя навсегда недостойным их сообщества и отрекаться от сочувствия толпы, готовой публично рукоплескать и нашей внешности, и нашей осанке, и нашему голосу.

Таким образом, друг наш вполне покорился своей участи и в то же время ревностнейшим образом принялся за торговые дела. К удивлению друга своего и к великому удовольствию отца, он оказался деятельнее всех и в конторе, и на бирже, и в лавках, и в подвалах; корреспонденции и счета поручения – обо всем этом он заботился и все исполнял ревностно и старательно. Конечно, то не было веселое рвение человека, последовательно и точно совершающего свое дело, к которому он чувствует себя рожденным, рвение, вместе с тем служащее и наградой трудящегося, а лишь спокойное рвение долга, в основание которого положены самые лучшие намерения, которое поддерживается убеждением и вознаграждается внутренним самосознанием, но которое часто даже и тогда, когда чистейшая совесть надевает венец на голову его, едва может подавить в себе тяжелый вздох. Так очень скромно и тихо Вильгельм прожил некоторое время и убедился в том, что это тяжелое испытание было послано судьбой ему на пользу. Он рад был, что она по временам предостерегала его на жизненном пути, правда, довольно жестко, но зато ему не предстояло, как другим, позже и тяжелее искупать те заблуждения, в которые часто вовлекает юношеская фантазия, ведь человек употребляет обыкновенно все усилия, чтобы подольше не расставаться с тем дураком, которого он вынашивает в груди своей, не признавать своей главной ошибки и не соглашаться с тою истиною, которая может довести его до отчаяния.

Как ни твердо решился он отказаться от своих заветнейших мыслей, однако ж потребовалось-таки некоторое время, чтобы его вполне убедить в совершившемся несчастии. Наконец он настолько сумел уничтожить в себе всякую надежду на любовь, на способность к поэтическому творчеству и к сценическому воспроизведению, что решился даже окончательно истребить все, что могло напоминать ему прежние его глупости.

И вот в один прохладный вечер затопил он у себя в комнате камин и вынес туда небольшую шкатулочку, в которой находились сотни разных мелочей, которые он в разные многозначительные минуты или получал от Марьянны, или похищал у нее. Каждый засохший цветок напоминал ему о том времени, в которое он видел его еще свежим, в волосах ее; каждая записочка говорила ему о той счастливой поре, когда она приглашала его к себе этими строками; каждый кусок ленты напоминал ему ее прекрасную грудь, на которой он так любил покоить голову свою… Таким образом, каждое из тех ощущений, которые он уже считал давно подавленными в себе, опять зашевелилось у него в душе. Не должна ли была проявиться вновь, при взгляде на эти мелочи, та страсть, с которою ему удалось совладать только в разлуке со своей возлюбленной? Ведь мы обыкновенно лишь тогда замечаем, как печален и несносен бывает пасмурный день, когда какой-нибудь случайный, но ярко блестящий луч солнца напомнит нам на мгновение всю прелесть ясного, веселого утра.

Не без волнения поэтому смотрел Вильгельм, как эти так долго хранившиеся у него святыни одна за другою вспыхивали и пылали перед его глазами. Он несколько раз нерешительно приостанавливался в своем всесожжении, и у него в руках оставалась уже только нитка бус и какая-то толковая косынка, когда ему вдруг пришло в голову побросать в угасавший уже огонь и свои юношеские опыты стихотворства.

До того времени он самым тщательным образом собирал и припрятывал все, что вышло из-под пера его, начиная с самого раннего периода развития. Все написанное им, связанное в пачку, еще лежало на дне сундука, в который он все это положил, надеясь захватить с собою, когда бежит из родительского дома. И с каким же совершенно иным чувством открыл он этот сундук теперь! Когда мы, при известных обстоятельствах, пишем и отправляем письмо к кому-нибудь из друзей наших и оно, не застав его, возвращается снова к нам и спустя несколько времени снова вскрывается нами, тогда нами овладевает странное чувство, потому что нам приходится беседовать с собой как с третьим лицом, так как мысли наши уже успели измениться за это время. Точно такое же чувство охватило нашего друга, когда он вскрыл первую связку и побросал в огонь отдельные тетрадки ее, которые быстро вспыхнули именно в то время, когда вошел в комнату Вернер и, удивленный яркостью пламени в камине, спросил Вильгельма, что он тут делает.

– Я доказываю этим, – ответил Вильгельм, – свое искреннее желание поскорее отстать от ремесла, для которого я не рожден.

И с этими словами он швырнул в огонь и вторую свою связку. Вернер хотел его удержать, но уже было поздно.

– Я даже понять не могу, какими путями доходишь ты до этих крайностей, – сказал Вернер. – Зачем же непременно все эти работы твои уничтожать только потому, что они несовершенны?

– Стихотворение или должно быть превосходно, или должно вовсе не существовать[7], и каждый, кто не чувствует в себе способности произвести самое лучшее, должен воздерживаться от искусства и серьезно остерегаться всякого соблазнительного влечения к нему. Конечно, в каждом человеке живет неопределенное желание подражать тому, что он видит; но это желание еще вовсе не доказывает, что в нас живет и сила, при помощи которой мы бы могли привести в исполнение то, что предпринимаем. Взгляни-ка на мальчиков, как они каждый раз, как только канатные плясуны посетят город, начинают ходить взад и вперед и балансировать на каждой балке, пока другая какая-нибудь приманка опять не привлечет их к новой игре. Разве ты того же не замечал и в кругу наших товарищей? Как только проявится какой-нибудь виртуоз, тотчас найдутся между ними охотники приняться за тот же инструмент, на котором играл он. Сколь многие заблуждаются на этом пути! Счастлив тот, кто скоро успеет заметить, что желания превышают его силы!

Вернер возражал ему. Спор велся очень оживленно, и Вильгельм не мог воздержаться от некоторого волнения, когда ему пришлось представлять Вернеру те же самые доводы, которые прежде так часто мучили его самого. Вернер утверждал, что не следует ни в каком случае бросать обработку таланта, к которому чувствуешь склонность и в котором уже успел несколько усовершенствоваться, из-за того только, что никогда не достигнешь в нем полного совершенства. У каждого остается от занятий так много свободного времени, которое можно, в свою очередь, этим наполнить и мало-помалу достигнуть некоторых результатов, которыми и себе и другим будешь доставлять удовольствие.

Друг наш, который держался совершенно иных взглядов на искусство, тотчас стал возражать Вернеру и сказал с большим оживлением:

– О, как ты ошибаешься, милый друг, если думаешь, что произведение, первая идея которого должна наполнять всю душу человека, может создаваться урывками, в досужее время! Нет, поэт весь должен принадлежать себе самому, жить в неразрывной связи с тем, что он создает. Небо одарило его внутренне высшими нравственными качествами; он хранит в груди своей постоянно возрастающее сокровище – вот почему и во внешнем отношении должен он жить ничем не смущаемый среди своих сокровищ, в том счастливом спокойствии, которого напрасно добивается богач, накопляя около себя груды золота. Посмотри на людей, как они гоняются за счастьем и удовольствиями! Их желания, их усилия, их деньги – все это безостановочно мчится, и куда же? К тому, что поэту дается самой природой: к наслаждению мирскими благами, к ощущению себя в других, к гармоническому сопоставлению себя со многими, часто несовместными, предметами. Не в том ли и все тревоги людей, что они никак не могут совместить понятий своих с делом, что наслаждение выскальзывает у них из рук, что желаемое приходит слишком поздно и что все, чего мы достигаем, чего, наконец, успеваем добиться, не оказывает на сердце наше того действия, которое издали сулило нам наше страстное желание? Поэта судьба поставила, как божество, выше всего этого. Он видит путаницу страстей; видит, как мимо него бесцельно движутся роды, царства; видит, как неразрешимые загадки недоразумений, для разъяснения которых часто недостает только одного односложного слова, порождают самые гибельные замешательства; он способен прочувствовать все печали и все радости, неразлучные с судьбой каждого человека. И между тем, как человек света проводит дни свои в разъедающей тоске по своим утратам или в безумной радости стремится навстречу ожидающей его участи, восприимчивая и чуткая душа поэта шествует подобно солнцу от дня к ночи, легко и свободно, и тихими переливами звуков настраивает арфу свою для выражения радости или горя. Из самой глубины его сердца вырастает рожденный там цветок мудрости, и, между тем как другие грезят наяву и страшно пугаются безобразных созданий своей собственной фантазии, он переживает жизненный сон с полным сознанием, и самое дивное из того, что случается в жизни, одновременно представляется ему и прошедшим, и будущим. И таким образом поэт в одно и то же время – учитель, прорицатель, друг богов и людей. Как? Ты хочешь, чтоб он еще унижался до какого-нибудь жалкого ремесла? Ему, созданному как птица, чтобы облетать кругом весь свет, гнездиться на высоких вершинах, питаться почками и плодами, перелетая с одной ветки на другую, – ему, как волу, тащить на себе плуг, ему привыкать, как собаке, отыскивать след дичи или, может быть, даже оберегать своим лаем какой-нибудь скотный двор?

Вернер, конечно, слушал его с изумлением.

– Да, если бы люди созданы были, как птицы, – возразил он ему, – если б не нужно им было ни прясть, ни ткать, а все только приходилось бы проводить дни в вечном наслаждении! Кабы и им тоже можно было с приближением зимы так легко переноситься в дальние страны, избегая нужд и холода!

– Так и жили поэты в те времена, когда люди умели более ценить все достойное уважения! – воскликнул Вильгельм. – Так бы они и всегда должны были жить! Щедро наделенные внутренними качествами, они в очень немногом нуждались извне, а их дарование, при помощи которого они умели передавать людям прекрасные образы и чудные ощущения в форме приятных слов и звуков, издревле уже очаровывало всех и заменяло каждому обладавшему этим даром самое богатое наследство. Поэты являлись и при дворах королевских, и на пирах богачей, и у порога влюбленных, и всюду, где слушали их вдохновенную речь. Только она и находила себе доступ к душе – как останавливаешься и с наслаждением прислушиваешься, когда из-за кустов, по которым проходишь, послышится глубоко трогательный голос соловья. Всюду был им открыт путь, и их, по-видимому, низкое общественное положение только еще способствовало возвышению их. Герой заслушивался их песен, и всесветный завоеватель преклонялся пред поэтом, чувствуя, что, не будь поэта, колоссальное существование его промчалось бы лишь бесследно бурным вихрем по земле, влюбленный искал возможности ощущать и желание, и наслаждение в такой же гармонической и сильной форме, в какой умели изображать их вдохновенные уста поэта, и даже богач только тогда начинал понимать действительное значение своих богатств, которым он поклонялся, когда они являлись ему освещенными блеском духа, чувствующего цену всему и всякую цену возвышающего. Да, наконец, не те же ли поэты создали самих богов, возвысили нас до них, низвели их к нам?

– Друг мой, – сказал Вернер после небольшого размышления, – я уж не раз сожалел о том, что ты хочешь изгнать из души своей именно то, что ты умеешь так сильно и живо чувствовать. Если я не ошибаюсь, гораздо было бы лучше, когда бы ты был к себе самому несколько менее взыскателен, не возбуждал бы себя противоречиями такого резкого самоотречения и, отказываясь от одной невинной радости, не лишал себя наслаждения всеми остальными.

– Признаться ли тебе, мой друг, – отвечал ему Вильгельм, – и не станешь ли ты смеяться надо мною за признание, что меня постоянно преследуют еще все те же образы, как ни стараюсь я их избегнуть, и что когда я заглядываю в сердце мое, то вижу, что все прежние желания точно так же твердо, если еще не тверже, держатся в нем и теперь! Но что же мне, несчастному, остается теперь? Ах, если бы кто-нибудь мог предсказать мне, что силы духа моего, которыми стремился я объять бесконечное и которыми действительно думал постигнуть великое, так скоро мне изменят, я и тогда пришел бы в отчаянье. А теперь, когда свершился надо мной этот приговор, теперь, когда я потерял ту, которая, как благое божество, должна была вести меня к цели моих желаний, – что остается мне теперь, как не предаваться самым горьким мукам? О, брат мой, – продолжал Вильгельм, – я не отрицаю, что она, при моих тайных стремлениях, была для меня то же, что блок, к которому привязана веревочная лестница. С трепетной надеждой возносится вверх по этой лестнице какой-нибудь смельчак – и вдруг железо пополам, и он лежит размозженный у подножия своих желаний! Так вот и для меня теперь нет ни утешения, ни надежд. Нет, – воскликнул он, вскакивая, – не уцелеет ни одна из этих несчастных бумаг!

И он опять схватил две тетради, порвал их и бросил в огонь. Напрасно старался Вернер удержать его.

– Оставь меня! – восклицал Вильгельм. – На что мне эти жалкие листы? Они уж теперь не служат ступенью для дальнейшего шествия, они и не ободряют меня более. Неужели же должно им уцелеть для того, чтобы мучить меня в течение всей жизни моей? Или должны они служить предметом насмешки для всех, вместо того чтобы возбуждать сожаление и ужас? Горе мне и моей доле! Только теперь способен я понять жалобы поэтов, которых необходимость вынудила к печали. Как долго считал я себя несокрушимым, неуязвимым! – и вот теперь чувствую, что ранняя глубокая язва никогда уж не зарастет и не закроется во мне, чувствую, что ее унесу я с собою в могилу. Нет, никогда не покинет меня скорбь моя, она меня и изведет, и точно так же не покинет меня, будет жить и умрет со мною воспоминание о недостойной… ах, если откровенно говорить, друг мой, – не совсем недостойной! Ее положение, ее участь много раз уже служили ей извинением в глазах моих. Я был слишком жесток к ней. Ты безжалостно привлек меня на сторону своей холодности, своей жесткости, ты овладел моими растерянными чувствами, ты помешал мне сделать для нашего общего блага то, что составляло мой долг по отношению к себе самому и к ней. Кто знает, в какое положение я ее поставил! И теперь меня все более и более начинает мучить совесть за то, что я ее покинул в таком отчаянии, такой беспомощной! Разве она бы не могла оправдаться? Разве не могла бы? Сколькими разными недоразумениями может быть обманут человек, сколько есть таких обстоятельств, которые могут служить извинением величайшему проступку!.. Как часто я воображаю ее себе – одинокую, задумчивую! «Вот, – думает она, – та верность, та любовь, в которой он мне клялся! Таким грубым ударом разбить ту чудную жизнь, которая нас обоих соединяла!» – И он прижался лицом к столу и залился слезами, которые оросили разбросанные тут еще уцелевшие бумаги.

Вернер стоял возле него в большом смущении: он и не предвидел такого быстрого взрыва страсти. Много раз хотел он перебить речь своего друга, много раз собирался направить разговор в другую сторону, но все было напрасно! Он не мог устоять против потока Вильгельмовой речи. И здесь еще раз пришлось терпеливой дружбе приняться за исполнение своих обязанностей. Вернер дал пройти самому сильному порыву скорби и доказывал молчаливым присутствием своим самое чистое и внимательное участие к ней. И так провели они вдвоем целый вечер: Вильгельм – погруженный в тихую грусть, а Вернер – испуганный новым взрывом страсти, с которой он так долго умел справляться и которую считал уже побежденною дружескими увещаниями и советами.

После таких возвратов к прошлому Вильгельм обыкновенно еще ревностнее прежнего принимался за свою деятельность и весь погружался в дела, и это, конечно, было лучшим средством для избежания того лабиринта, который снова начинал было привлекать его к себе. Его уменье обращаться с иностранцами, та легкость, с которою он вел корреспонденции почти на всех языках, – все это более и более подавало надежд отцу Вильгельма и его компаньону по торговле и утешало их относительно исхода болезни, которой причина оставалась им неизвестною, и приостановки выполнения того плана, который был ими составлен. Теперь вторично решено было отправить его путешествовать. Мы встречаем его уже на коне, с чемоданом за седлом; движение и свежий воздух разогнали его тоску, и он уже подъезжает к горам, в которых ему приходилось исполнить некоторые поручения.

Медленно переезжал он горы и долины, и на сердце у него было очень легко. Впервые пришлось ему тут увидеть нависшие скалы, шумящие водопады, поросшие зеленью обрывы, глубокие ущелья, но грезы ранней юности уже переносили его в подобные местности. Он опять чувствовал себя в это мгновение помолодевшим, все перенесенные им страдания как бы изгладились из души его, и он очень весело повторял наизусть места из различных стихотворений, в особенности же из «Pastor Fido»[8], и много отрывков этих приводило ему на память окружавшее его уединение. Припоминались ему кое-какие места и из его собственных песен, и он тоже декламировал их вслух с большим удовольствием. Он оживотворял окружавшую его природу всеми образами своего прошлого, и каждый шаг в будущее был для него уже полон предвидения важных действий и знаменательных событий.

Многие прохожие один за другим проходили мимо него с поклоном и потом продолжали путь свой по крутым горным тропинкам; эти встречи несколько раз прерывали его тихую беседу с самим собою, хотя он и очень мало обращал на них внимания. Наконец, пристал к нему разговорчивый спутник и объяснил ему, почему так много проходило мимо него народа.

– В Гохдорфе, – сказал он, – сегодня вечером комедию играют, вот почему туда со всего околотка собирается народ.

– Как! – воскликнул Вильгельм. – В этом горном уединении, среди непроходимых лесов сценическое искусство проложило себе путь и успело воздвигнуть храм свой? Ну, так уж и я тоже должен отправиться на праздник его.

– Вы еще более удивитесь, – сказал спутник, – когда услышите, кто дает это представление. Есть в том местечке фабрика, которая многим доставляет пропитание. Хозяин ее, который живет, можно сказать, в полнейшем удалении от всякого сообщества с людьми, не мог придумать для своих рабочих никакого зимнего развлечения лучше театра и заставляет их представлять комедии. Он терпеть не может, чтобы они играли в карты, и вообще заботится о том, чтобы воздержать их от грубости нравов. Так-то проводят они длинные зимние вечера, и вот сегодня, в день рождения старого хозяина своего, рабочие в честь его дают особенный праздник.

Вильгельм прибыл в Гохдорф, где ему следовало ночевать, и сошел с лошади у самой фабрики, хозяин которой был также записан на его листе как один из должников его отца.

Когда он назвал себя, старик в изумлении воскликнул:

– Ах, сударь мой! Да неужели вы сынок того честного Мейстера, которому я так много обязан, да еще и до сих пор должен кое-что? Ваш батюшка так был терпелив относительно меня, что если бы я теперь не поспешил заплатить ему с величайшим удовольствием, то почитал бы себя негодяем. Вы приехали как нельзя более вовремя.

Он призвал и жену свою, которая тоже очень обрадовалась Вильгельму; она утверждала, что он очень похож на отца своего, и весьма сожалела, что не может просить его переночевать у них, потому что к ним и без того уже много наехало в гости посторонних.

Дело было совершенно ясно и потому скоро окончено. Вильгельм положил небольшой сверток золота в карман и пожелал от души, чтобы все остальные дела его могли так же легко окончиться.

Приближалось время начала представления; ожидали еще только главного лесничего, который, наконец, и прибыл вместе с несколькими егерями и был принят с величайшим почетом.

Затем все общество было приглашено в театр, устроенный в амбаре, у самого сада. И дом, и театр не отличались особенным вкусом в устройстве и расположении, но глядели мило и весело. Один из маляров, работавших на фабрике, когда-то работал в театре резиденции и теперь здесь тоже намалевал и лес, и улицу, и комнату – все это, конечно, грубовато. Самую пьесу заимствовали они от проезжей труппы и переделали на свой лад. В том виде, в каком они давали ее, она выходила занимательна. Интрига состояла в том, что двое любовников отбивают молодую девушку сначала у ее опекуна, а потом один у другого, и отсюда выходило много различных, весьма интересных положений. То была первая пьеса, какую пришлось увидеть нашему другу после того, как он долго не был в театре; это навело его на некоторые размышления. Пьеса была полна действия, но характеры изображены неверно. Она нравилась и увеселяла. Таковы вообще всякие начинания сценического искусства. Необразованный бывает очень доволен всем, что происходит у него перед глазами, – образованный требует, чтобы действовали на его чувства, а размышление, возбуждаемое пьесой, может быть приятно только уже вполне развитому. Местами Вильгельму тоже очень хотелось помочь актерам, которым недоставало весьма немногого для того, чтобы игра их вышла гораздо лучше.

В его молчаливых размышлениях мешал ему табачный дым, который становился с минуты на минуту крепче и гуще. Дело в том, что главный лесничий вскоре после начала пьесы закурил трубку и мало-помалу очень многие дозволили себе то же самое. Притом же и громадные собаки лесничего совершали очень некстати частые выходы на сцену. Их, правда, выгоняли, но они очень скоро находили себе дорогу к задней двери амбара, выбегали на сцену, бегали между актерами и, наконец, прыгая через оркестр, возвращались к ногам своего господина, занимавшего в партере первое место. Спектакль закончился оперой. Портрет, изображавший старого хозяина в его свадебном костюме, поставлен был на жертвенник и обвешан гирляндами цветов. Все актеры преклонились перед ним и стали в самые почтительные позы. Младший ребенок хозяина, одетый в белое платье, вышел на сцену и обратился к нему с речью в стихах. Все семейство хозяина и сам лесничий, вспомнивший о детях своих, были растроганы до слез. Так окончилось представление. Вильгельм не утерпел, пошел на сцену посмотреть вблизи на актрис, чтобы похвалить их игру и на будущее время дать им кое-какие советы.

Остальные дела нашего друга, которые приходилось ему вести в разных городах и местечках, расположенных в той же горной местности, оканчивались далеко не в такой степени счастливо и приятно, как первое. Одни должники просили об отсрочке, другие были с ним просто грубы, иные увертывались от уплаты. По данным ему поручениям, на некоторых из них он должен был жаловаться; приходилось отыскивать адвоката, истолковывать ему дело, самому являться в суд и переносить много подобных неприятностей. Точно так же бывало ему неприятно, когда ему собирались оказывать разные почести. Очень мало встретил он такого рода людей, от которых бы сам мог чему-нибудь научиться, и еще менее таких, с которыми полезно было бы завязать торговые сношения. А так как, к довершению несчастия, наступило дождливое время и путешествие верхом по этим местностям оказалось сопряженным с невыносимыми трудностями, то он возблагодарил небо, когда снова стал спускаться с гор и наконец увидел перед собой вдали у подножия гор, в прекрасной и плодоносной равнине, веселенький городок на берегу тихой речки, облитый ярким солнечным светом. В этом городке у Вильгельма не было никаких дел, но он решился остановиться там денька на два уже для того, чтобы и самому немножко отдохнуть, и дать отдохнуть своей лошади, которая очень заморена была дурной дорогой.

Когда он остановился в гостинице на торговой площади, в ней было очень весело или, по крайней мере, очень шумно и оживленно. Большая труппа канатных плясунов, прыгунов и фигляров, при которых находился и атлет, поместилась в гостинице; при труппе были и женщины и дети, и все они, приготовляясь к тому, чтобы выступить перед публикой, в то же время совершали бесчинство за бесчинством. То они бранились с хозяином гостиницы, то между собою, и как ни несносны были их перебранки, но изъявления удовольствия были еще более невыносимы. Вильгельм, не зная, на что решиться: войти ли или ехать далее, стоял под воротами и смотрел на рабочих, которые между тем начинали устраивать на площади подмостки для представления приезжей труппы.

Девочка с корзиной роз и других цветов подошла к нему и предложила купить у нее что-нибудь; он взял славный букет, но тотчас же распустил его и перевязал с большим вкусом. Между тем как он любовался букетом, в одной из гостиниц на той же площади отворилось окно, и в нем показалась красивая женщина. Несмотря на разделявшее их пространство, он заметил, что лицо ее было оживлено приятною веселостью. Небрежно распущенные белокурые волосы падали на плечи; она, казалось, внимательно рассматривала Вильгельма, как приезжего. Немного спустя вышел из дверей того же дома мальчик в белой курточке и парикмахерском фартучке, подошел к Вильгельму, поклонился и сказал:

– Та молодая особа, что вон там в окошке, приказала вас спросить, не уступите ли вы ей часть ваших прекрасных цветов.

– Вот они, и все к ее услугам, – отвечал Вильгельм, подавая маленькому послу весь букет свой, и в то же время ласково поклонился красавице, которая отвечала ему таким же поклоном и отошла от окошка.

Раздумывая об этом милом приключении, он отправился вверх по лестнице к себе в комнату, но в это самое время выскочило ему навстречу еще одно молоденькое существо, которое невольно обратило на себя его внимание. Коротенькая шелковая кофточка с вырезными испанскими рукавами, широкие и длинные шаровары с буффами очень шли этому ребенку. Длинные черные волосы, заплетенные в косы, завитые в букли, были взбиты и обвиты около головы. Вильгельм с удивлением взглянул на это существо и никак не мог объяснить себе, мальчик ли перед ним или девочка. Однако же, придя, наконец, к убеждению, что это девочка, он остановил ее в то время, как она проходила мимо него, поздоровался и спросил, чья она, хоть и очень хорошо видел по ее костюму, что она принадлежит к той же труппе плясунов и прыгуний. Она искоса глянула на него своими острыми, черными глазами, вырвалась от него и, ничего не отвечая, убежала в кухню.

Взойдя по лестнице наверх, Вильгельм увидел, что там в просторных сенях двое каких-то мужчин упражнялись в фехтовании, или, вернее сказать, взаимно испытывали свою ловкость. Один из них, несомненно, принадлежал к той труппе, которая остановилась в гостинице, другой был несколько приличнее и благообразнее его по наружности. Вильгельм остановился посмотреть на них и не раз должен был дивиться их ударам. Когда же вскоре после того один из бойцов, чернобородый и мускулистый, оставил свою рапиру, другой очень вежливо предложил Вильгельму принять ее.

– Если вам угодно будет поучить ученика, – отвечал Вильгельм, – то я с большим удовольствием осмелюсь против вас выступить.

Они стали биться, и хотя незнакомец был далеко искуснее Вильгельма в фехтовании, однако же очень вежливо заметил, что ему недостает только упражнения. И действительно, Вильгельм успел выказать, что когда-то учился этому искусству у весьма хорошего и основательного немецкого фехтмейстера.

Их беседа прервана была шумом, с которым пестрая труппа выступила из гостиницы, чтобы оповестить весь город о том представлении, какое она готовилась дать, и возбудить во всех желание видеть ее на подмостках. За барабанщиком ехал антрепренер верхом, за ним, тоже на кляче, танцовщица, на руках державшая ребенка, наряженного в ленты и мишуру. За ними шла остальная труппа пешком; некоторые легко и свободно несли на плечах детей в разных причудливых позах. Между детьми Вильгельм опять не мог не заметить своей черноволосой и угрюмой знакомки.

Паяц пресмешно бегал среди окружавшего труппу народа и всем совал в руки афиши с очень понятными для всякого штуками: то целуя какую-нибудь девушку, то щипля мальчишку и возбуждая в народе непреодолимо желание познакомиться с ним поближе.

В печатных афишах говорилось о всевозможных штуках и фокусах труппы, в особенности же выхвалялись некий мосье Нарцис и мадемуазель Ландринетта, которые, как главные лица труппы, уклонились от участия в процессии ее, чтобы этим придать себе большее значение и более возбудить любопытство горожан.

В то время как процессия проходила по улице, у окна опять показалась прекрасная незнакомка, и Вильгельм, пользуясь случаем, стал расспрашивать о ней своего собеседника. Тот (мы будем называть его Лаэртом) предложил Вильгельму проводить его к ней.

– Я и эта молодая особа, – сказал он, улыбаясь, – представляем здесь только обломки большой труппы актеров, которая недавно здесь потерпела крушение. Приятное местоположение города побудило нас остаться здесь на некоторое время и проживать спокойно то немногое, что успели мы собрать в последнее время. Между тем один из наших приятелей поехал искать для нас места в какой-нибудь труппе.

Лаэрт тотчас проводил своего нового знакомца к двери Филины, где его на минуту покинул, побежав купить сластей в соседнюю лавку.

– Вы меня не раз поблагодарите, – сказал он, возвращаясь, – за то, что я вам доставлю это милое знакомство.

Молодая особа вышла им навстречу из своей комнаты в легоньких туфельках на высоких каблучках. Она набросила черную мантилью на белый утренний капот, который именно потому и придавал ей домашний и бесцеремонный вид, что был не совсем чист. Из-под коротенькой юбочки ее выглядывали две прелестнейшие ножки.

– Милости просим, – сказала она Вильгельму. – Позвольте прежде всего поблагодарить вас за цветы.

Она ввела его за руку в комнату, а другой рукой прижала к груди букет. Когда сели и занялись обычными разговорами, которым она умела придать какую-то особенную прелесть, Лаэрт насыпал ей на колени каленых орехов, и она тотчас же принялась грызть их.

– Посмотрите, какой ребенок этот юноша! – воскликнула она. – Он вас, пожалуй, уверит, что я очень люблю все эти лакомства, а между тем сам жить не может без сладенького.

– Ну уж согласитесь, – возразил ей Лаэрт, – что и в этом, как во многом другом, мы очень охотно действуем с вами заодно. Вот, например, сегодня такой славный день, и мне не раз уже приходило в голову, что недурно бы проехаться нам за город и пообедать на мельнице.

– Отлично! – сказала Филина. – Мы этим доставим маленькое развлечение и нашему новому знакомому.

Лаэрт тотчас выскочил из комнаты (он никогда не ходил обыкновенным шагом), а Вильгельм хотел было зайти на минутку домой, чтобы несколько привести в порядок свои волосы, еще спутанные от дороги.

– Это можно и здесь сделать! – сказала Филина, позвала своего маленького слугу, самым вежливым образом заставила Вильгельма снять с себя верхнее платье, накрыла его своим пудермантелем и велела причесать его при себе.

– Не надо терять время понапрасну, – сказала она, – ведь не знаешь, долго ли придется быть вместе.

Мальчик, больше из упрямства и нерасположения, нежели по неуменью, принялся за дело неловко, путал Вильгельмовы волосы и, казалось, не слишком торопился. Филина несколько раз делала ему замечания, потом нетерпеливо оттолкнула и выгнала вон. Она сама принялась за работу и очень легко и красиво завила волосы нашему другу, однако же тоже не спешила в работе своей и поправляла то с одной, то с другой стороны, при этом ее колени неизбежно должны были касаться его колен, а букет и грудь ее так приближались к губам его, что ему не раз очень хотелось запечатлеть на ней горячий поцелуй. Когда после того Вильгельм стал очищать себе лоб от пудры маленьким туалетным ножичком, она сказала ему:

– Положите его к себе в карман. Пусть это вам будет от меня на память!

Ножичек был прехорошенький; на стальной ручке его выставлены были слова: «Помни обо мне!» Вильгельм положил его в карман, поблагодарил и попросил позволения одарить ее чем-нибудь.

Между тем все было готово. Лаэрт привел экипаж, и они очень весело поехали вместе. На пути Филина бросала что-нибудь каждому нищему, который просил у нее, и для каждого было у ней в запасе веселое и ласковое словцо.

Едва успели они прибыть на мельницу и заказать себе обед, как послышалась под окнами музыка. Ее производили, как оказалось, рудокопы, которые под звук цитры и бренчанье треугольника очень оживленно и звонко распевали славные песни. Вскоре около них из сбежавшегося народа собрался кружок, и наши друзья тоже стали знаками из окон изъявлять им одобрение.

Заметив такое внимание к себе, рудокопы несколько расширили круг около себя и, по-видимому, стали готовиться к одной из лучших пьесок своего репертуара. После небольшой паузы выступил на середину кружка рудокоп с киркой в руках и, между тем как музыка играла тихую мелодию, стал показывать вид, будто разведывает местность и отыскивает руду. Вслед затем вышел из толпы крестьянин и пантомимой дал ему знать, чтобы он оттуда убирался. Все были этим очень удивлены, и только тогда узнали в крестьянине переодетого рудокопа, когда тот заговорил и с чем-то вроде речитатива обратился к первому. В речитативе своем он бранил его за то, что тот смеет заниматься своим промыслом на его поле. Первый, однако же, очень спокойно стал поучать крестьянина и доказывать, что имеет право это делать, и при этом сообщил ему первые и самые необходимые понятия о горном промысле. Крестьянин, не понимавший чуждой ему терминологии, задавал рудокопу разные глупые вопросы, очень потешавшие зрителей, которые чувствовали себя гораздо умнее его. Рудокоп старался его на ум наставить и доказывал ему, какая и для него может произойти выгода из того, что подземные сокровища станут добывать из недр земли. Крестьянин, сначала было грозивший его побить, мало-помалу смягчился, и они расстались друзьями, в особенности же рудокоп выказал себя в этом прении с самой лучшей стороны.

– Этот небольшой диалог, – говорил потом Вильгельм за обедом, – может служить самым лучшим примером того, как театр мог бы быть полезен для всех сословий и сколько бы пользы мог он принести самому государству, если бы все занятия, ремесла и предприятия людей были выводимы на сцену с их лучшей и наиболее похвальной стороны и выставляемы именно с той точки зрения, с которой само государство должно уважать и защищать их. Теперь изображаем мы только смешную сторону человека. Драматический писатель является только как бы задорным контролером, который всюду зорко следит за ошибками своих сограждан и очень кажется довольным, когда может их поймать в какой-нибудь ошибке. Ведь для государственного человека было бы очень почтенным и приятным трудом, если бы он обозревал естественные, взаимные отношения всех сословий и потом, указывая на них писателю-юмористу, руководил бы им в его работе. Я уверен, что этим путем можно было бы создать много очень занимательных, полезных и веселых пьес.

– Насколько я мог заметить, – сказал Лаэрт, – всюду, где мне пришлось шататься, умеют только запрещать, препятствовать и отклонять от дела, и очень редко – поощрять и награждать. Всему на свете дают возможность совершиться, пока не увидят от того явного вреда; тогда уж гневаются по этому поводу и принимаются за взыскания.

– Оставьте, пожалуйста, государство и государственных людей в покое, – сказала Филина. – Я не могу их представить иначе, как в париках, а парик, на ком бы он ни был надет, возбуждает в пальцах моих судорожное движение: я бы так и сорвала его с почтенного господина, на котором бы его увидала, стала бы прыгать по комнате и смеяться над его плешью!

Филина закончила разговор несколькими очень живыми и милыми песенками, которые она прекрасно исполняла, и потом стала спешить вернуться в город, чтобы не пропустить вечернего представления канатных плясунов. Необузданно веселая, она и на обратном пути была так же щедра по отношению к бедным, как и при поездке из города, и, наконец, когда уже ни у нее, ни у ее спутников не осталось больше денег, бросила какой-то девушке-нищей свою соломенную шляпку, а одной старой бабе – платок с шеи.

Филина пригласила обоих спутников своих к себе, сказав, что из ее окон публичное представление будет видно гораздо лучше, нежели из окон другой гостиницы.

Когда они прибыли домой, то нашли уже подмостки на площади готовыми и задний план сцены завешенным коврами. Доски для прыгания были уже положены, слабо натянутый канат прикреплен к столбам, а туго натянутый – к особого рода козлам. Площадь была порядком полна народом, а все окна заняты зрителями разного рода.

Паяц сначала приготовил собравшуюся публику к вниманию и расположил ее к актерам несколькими плоскими шутками, на которые, как водится, зрители отвечали смехом. Потом выступили на сцену дети и, страшно изгибаясь и ломаясь, принимая самые неестественные положения, возбуждали в зрителях то ужас, то изумление. Глубокое сострадание Вильгельма возбудил в особенности один ребенок, на которого он с первого разу более, нежели на других, обратил внимание и на лице которого выражалось при этих кривляньях самое тягостное напряжение. Однако же вышедшие вслед за детьми веселые прыгуны возбудили живейшее удовольствие в публике, перед которой сначала каждый из них прыгал отдельно, потом прыгали они один за другим, наконец все вместе стали взапуски друг перед другом подскакивать то взад, то вперед. Вся публика громким хлопаньем и криком заявляла свое удовольствие.

Но вот внимание всех обратилось уже на другое. Дети должны были поочередно всходить на канат, и притом менее искусные – прежде других, чтобы продлить спектакль и наглядно показать зрителям всю трудность этого искусства. Участвовали тут с достаточною ловкостью некоторые из мужчин и взрослые женщины, но ни мосье Нарцис, ни мадемуазель Ландринета все еще не показывались.

Наконец и они вышли из какой-то палатки, прикрытой красным занавесом, и их приятная наружность, красивый наряд вполне удовлетворили ожиданиям и надеждам публики. Он – развязный молодой человек среднего роста, черноглазый и с густыми черными волосами, она тоже недурна и сложена крепко; оба они поочередно появлялись на канате, делали легкие движения, прыгали, принимали самые необычные позы. Ее легкость, его смелость, отчетливость, с которою они оба исполняли все свои фокусы, – все это каждую минуту, с каждым новым шагом или прыжком их увеличивало удовольствие публики. Достоинство, с которым они держали себя, видимое ухаживанье за ними остальных членов труппы придавали им вид как бы главных хозяев и распорядителей, и все признавали их достойными этого положения.

Одушевление народа на площади нашло себе отголосок и в зрителях, занимавших окна; все дамы впились глазами в Нарциса, а мужчины – в Ландринету. Народ ликовал, и высшие слои публики тоже не могли воздержаться от рукоплесканий; на паяца никто уж и внимания не обращал. Только весьма немногие из числа публики ускользнули, когда некоторые актеры с оловянными тарелками в руках протеснились в толпу для сбора денег.

– Мне кажется, – сказал Вильгельм Филине, лежавшей возле него на окне, – что они свое дело выполнили хорошо. Я удивляюсь тому такту, с которым они умели придать значение даже самым ничтожным своим фокусам, ловко расположив их и каждый вовремя выполняя. И неловкостью детей, и совершенством лучших представителей своего искусства они сумели воспользоваться и выработать из этого всего такое целое, которое сначала просто обратило на себя наше внимание, а потом доставило нам очень приятное развлечение.

Народ между тем разошелся, площадь опустела, а Филина с Лаэртом все еще спорили о наружности и ловкости Нарциса и Ландринеты и дразнили ими друг друга. Вильгельм увидел на улице около игравших детей того странного ребенка, которого встретил поутру на лестнице, и указал на него Филине. Она со свойственною ей живостью тотчас стала манить и подзывать к себе девочку, и так как та не хотел подходить, то она быстро сбежала с лестницы, напевая что-то, и вернулась вскоре, ведя ее за руку.

– Вот оно, ваше загадочное существо! – воскликнула она, почти насильно подводя ребенка за руку к двери.

Девочка остановилась у дверей, как бы собираясь поскорее ускользнуть из комнаты, положила правую руку себе на грудь, левую поднесла ко лбу и низко поклонилась.

– Не бойся, милая малютка, – сказал Вильгельм, подходя к ней.

Она недоверчиво взглянула на него и подвинулась на несколько шагов вперед.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Они меня называют Миньоной.

– А сколько тебе лет?

– Никто их не считал.

– Кто был твой отец?

– Большой дьявол уж умер.

– Все это довольно странно! – воскликнула Филина.

Ее еще кое о чем спросили – она отвечала на ломаном немецком языке и с какою-то особенною торжественностью, при этом постоянно прикладывала руки к груди и голове и низко кланялась.

Вильгельм насмотреться на нее не мог: таинственным положением своим это маленькое существо непреодолимо влекло к себе и глаза его, и сердце. Он давал ей на вид лет двенадцать или тринадцать. Сложена она была хорошо, но только в членах ее не было еще соразмерности, и это было признаком или того, что она будет со временем гораздо больше ростом, или того, что ее рост был не в пору задержан какими-нибудь невыгодными условиями развития. Черты лица ее были неправильны, но замечательны, на лбу лежала постоянно какая-то тайная дума, нос был необыкновенно красив, и хотя рот казался для ее возраста слишком сжатым и она по временам несколько кривила губами, но в нем было достаточно искренности и привлекательности. Смуглый цвет ее лица едва проглядывал из-под слоя белил. В сердце Вильгельма глубоко запечатлелся ее образ; он все смотрел на нее, молчал и среди своих размышлений совсем позабыл о присутствующих. Филина заставила его очнуться от этого полусна: она отдала ребенку остатки сластей и знаком показала ей, что та может удалиться. Девочка поклонилась по-своему и опрометью бросилась за двери.

Ввечеру, перед тем как расстаться, наши новые знакомцы условились заранее о прогулке на следующий день. Им опять захотелось пообедать в другом месте – в одном охотничьем домике недалеко за городом. Вильгельм в этот вечер еще кое-что говорил в похвалу Филине, и Лаэрт отвечал ему на это очень коротко, почти вскользь.

На другое утро, опять около часу проупражнявшись в фехтовании, они отправились в гостиницу к Филине, перед дверьми которой, как им показалось, уже стоял нанятый накануне экипаж. И как же удивлен был Вильгельм, когда экипаж этот неизвестно куда пропал, да и Филины тоже не оказалось дома! Она, как им сказали, села в коляску с двумя какими-то иностранцами, прибывшими поутру в гостиницу, и уехала с ними куда-то.

Друг наш, суливший себе много удовольствий в ее беседе, не мог скрыть своей досады. Лаэрт, напротив того, засмеялся и воскликнул:

– Вот это люблю! Это так на нее похоже! Пойдем прямехонько к охотничьему домику. Пусть она себе будет, где ей вздумается, ведь не расстраивать же нам из-за нее нашу прогулку.

Вильгельм на пути к домику продолжал порицать эту непоследовательность в образе действия, а Лаэрт сказал ему:

– Не могу я называть непоследовательным того, кто остается совершенно верен своему характеру. Если она решается на что-нибудь или кому-нибудь что обещает, то при этом всегда предполагается одно небольшое условие, о котором она умалчивает: исполнять свои решения и сдерживать обещания, если ей это кажется удобным. Дарит она очень охотно, но всегда нужно быть готовым к тому, что ей вздумается обратно потребовать свой подарок.

– Странный характер! – заметил Вильгельм.

– Уж точно, что странный, но зато она не умеет лицемерить. Я за то и люблю ее, за то и дружен с ней, что она для меня чистейшая представительница того пола, который я имел столько причин ненавидеть. Она совершеннейшая Ева, праматерь всех женщин; таковы они и все вообще, только в том сознаться не хотят.

Разговаривая таким образом, причем Лаэрт очень оживленно высказывал свою ненависть к женщинам, не указывая, однако же, причины ее, подошли они к лесу, в который Вильгельм вступил очень расстроенный, потому что нападки Лаэрта снова оживили в его памяти воспоминания о его отношениях к Марьянне. Недалеко от тенистого ручейка под тенью прекрасных старых деревьев нашли они Филину, которая сидела одна за каменным столом. Навстречу им она запела какую-то веселую песенку, а когда Лаэрт спросил у ней о ее спутниках, воскликнула:

– Славно я их провела! Они получили то, чего заслуживали вполне. Я уж и на пути сюда испытывала их щедрость – и как только заметила, что они просто скряги, так тотчас и решилась порядком их проучить. Когда мы сюда прибыли, они тотчас спросили кельнера, что можно здесь достать. Тот, со свойственною ему словоохотливостью, пересказал им тотчас все, что тут есть, и больше, чем есть. Я заметила, что они были в нерешительности, все посматривали друг на друга, заикались и все переспрашивали кельнера о ценах кушаний. «Да чего же вы так долго думаете? – сказала я им. – Заказывать обед должна женщина. Предоставьте мне эту заботу!» Тут я и начала заказывать самый безумный обед, к которому многое проходилось закупить через особых посланных по соседству. Кельнер, которому я раза два подмигнула, понял меня и стал мне помогать, и таким образом мы уже одним разговором о предполагаемом великолепном обеде так напугали их, что они наконец решились отправиться в лес на прогулку, из которой едва ли вернутся сюда. Я с четверть часа потом над ними смеялась и все буду смеяться, когда вспомнятся мне их физиономии.

За столом Лаэрт припомнил подобные же случаи, и оба они вследствие этого пустились рассказывать разные смешные истории, анекдоты, основанные на забавных недоразумениях, ловких обманах и так далее.

Один из их городских знакомых, молодой человек, проходивший в это время с книгой в руке по лесу, подсел к ним и стал хвалить прекрасное местоположение. Он обратил их внимание на журчание ручья, на колебание ветвей, на освещение пейзажа и на щебетанье птиц. Филина спела песенку о кукушке, которая этому молодому человеку не понравилась, и он вскоре откланялся.

– Ах, кабы мне больше ничего не слыхать о природе и пейзажах! – воскликнула Филина, когда он удалился. – Нет ничего несноснее, как быть принужденным слушать перечень предметов, доставляющих тебе наслаждение. Ну хороша погода, так и гуляй, точно так же, как когда музыка заиграла – так и танцуй себе. Возможно ли разве хоть на минуту задуматься о музыке, о хорошей погоде? Нас занимает тот, кто танцует с нами, а не скрипка, под звуки которой приходится танцевать; голубым глазам так приятно смотреть в хорошие черные глаза! Что против этой прелести все ключи и ручьи, все старые гнилые липы!

И говоря это, она так посматривала на сидевшего против нее Вильгельма, что взгляд ее проникал ему почти в самое сердце.

– Вы правы, – отвечал он ей не без замешательства. – Для человека всего интереснее человек, и он один-то, собственно, и должен бы его занимать. Все остальное, окружающее нас, или только стихия, в которой мы живем, или орудие, которым мы пользуемся. Чем более мы на этом окружающем останавливаемся, чем более наблюдаем над ним или в нем принимаем участия, тем менее начинаем понимать и ценить себя и общество. Люди, придающие особенное значение каким-нибудь садам, платьям, зданиям, украшениям или какой-нибудь другой собственности, гораздо менее других бывают сообщительны и приятны в обществе, они упускают из виду людей, которых очень немногим удается собирать около себя и приятно развлекать. Не то ли же самое видим и в театре? Хороший актер скоро заставляет нас позабыть о жалкой, дурно нарисованной декорации, между тем как самый красивый театр только еще более дает чувствовать недостаток в хороших актерах.

После обеда Филина села в тенистую высокую траву. Оба друга ее должны были принести ей много цветов. Она сплела из них венок, надела его на голову и была в нем просто очаровательна. Цветов осталось у нее еще и на другой; она и тот стала плести, между тем как и Лаэрт, и Вильгельм сидели около нее. Когда венок был наконец сплетен, среди разных острот и намеков, она с величайшею грацией надела его на голову Вильгельму и несколько раз поправляла, пока не решила, что он надет хорошо.

– А мне-то, кажется, придется уходить отсюда с пустыми руками, – сказал Лаэрт.

– Напротив, вам отнюдь не придется жаловаться. – Она сняла со своей головы венок и надела его Лаэрту.

– Кабы мы были соперниками, – сказал Лаэрт, – то очень бы могли поспорить о том, к кому из нас двоих ты более расположена.

– И были бы вы прямыми дураками, – отвечала она, наклоняясь к нему и приблизившись губами к его губам, но вдруг отвернулась от него, обхватила Вильгельма рукою и поцеловала его в самые губы. – Который же вкуснее? – плутовато спросила она.

– Вот еще странно! – воскликнул Лаэрт. – Да мне кажется, что это никогда не отзывается полынью.

– Да, ровно настолько же, – отвечала Филина, – насколько и всякий дар, которым человек пользуется без зависти и без упрямства. А вот теперь бы мне чего хотелось, – добавила она, – потанцевать с часок, а там, пожалуй, опять пойдем смотреть наших прыгунов.

Они отправились в дом и там застали музыку. Филина, как хорошая танцорка, оживила обоих своих спутников. Вильгельм танцевать умел, но у него не доставало практики в этом искусстве. Его друзья решились принять на себя обучение его танцеванию.

На представление они несколько опоздали. Канатные плясуны уже начали показывать свое искусство, когда они вернулись. На площади было много народа, однако же друзья наши, выходя из экипажа, не могли не заметить, что большая толпа собралась почему-то у ворот той самой гостиницы, в которой Вильгельм остановился. Вильгельм тоже подбежал посмотреть, что там делается. Протеснившись сквозь толпу, он с ужасом увидел, как хозяин труппы за волосы тащит из дома того интересного ребенка, который так поразил его вчера, и при этом немилосердно колотил девочку рукоятью плети.

Вильгельм как молния бросился на этого человека и схватил его за грудь.

– Отпусти ребенка! – закричал он как бешеный. – Не то один из нас останется здесь на месте! – И стиснул ему горло с такою силою, которую может придать только бешенство.

Хозяин труппы выпустил ребенка и начал защищаться. Несколько человек из толпы, которым и жалко было ребенка, да не хотелось затевать ссору, теперь бросились тотчас на канатного плясуна, ухватили его за руки, обезоружили и стали осыпать бранью. Тому ничего более не оставалось делать, как разразиться потоком угроз и ругательств: он называл девочку ленивой и бесполезной тварью, которая-де не хочет исполнять свою прямую обязанность, отказывается плясать танец на сырых яйцах, обещанный публике в афишах.

– Да я ее просто до смерти пришибу! – кричал он во все горло. – Тут мне никто не указ! – И при этом старался высвободиться, чтобы отыскать девочку, которая успела скрыться в толпе.

Вильгельм удержал его и сказал:

– Ты до тех пор не посмеешь ни увидеть этого ребенка, ни прикоснуться к нему, пока перед судом не отдашь отчета в том, где ты его украл. Я тебя доконаю, ты от меня не уйдешь.

Эти слова, которые были сказаны Вильгельмом сгоряча, не подумавши и без намеренья, по какому-то смутному чувству, отчасти даже по вдохновению, вдруг усмирили ярость хозяина труппы.

Он воскликнул:

– Да на что мне эта бесполезная тварь нужна! Заплатите мне только за ее платья и можете взять ее себе. Я хоть нынче же вечером готов вам отдать ее!

Сказав это, он поспешил скорее на сцену, чтобы продолжать представление и удовлетворить тревожному ожиданию публики несколькими замечательными фокусами.

Когда все поутихло, Вильгельм стал искать ребенка и нигде не мог его найти. Одни говорили, что видели девочку тут же, на площади, другие – будто она взобралась на крышу одного из соседних домов. Поискав ее везде, где было можно, Вильгельм решился успокоиться и выждать, не придет ли она сама.

Между тем вернулся домой Нарцис, и Вильгельм стал расспрашивать его об этом странном ребенке и его происхождении. Нарцис ничего об этом не мог сказать положительного (он еще недавно находился при труппе), зато очень свободно и легкомысленно рассказал о своей собственной судьбе. Когда же Вильгельм поздравил его с большим успехом, который он имел у публики, тот отнесся к этим поздравлениям очень равнодушно.

– Мы уж привыкли, – сказал он, – чтобы над нами смеялись и в то же время дивились нашему искусству, но от самого необычайного одобрения мы ничуть не становимся лучше. Хозяин труппы нам заплати, а сам и своди концы с концами как знаешь.

Затем он извинился перед Вильгельмом, торопясь удалиться. На вопрос, куда он так спешит, юноша улыбнулся и сознался, что его наружность и таланты удостоены вниманием гораздо более надежным, чем внимание всей публики: несколько дам присылали к нему заявить о своем желании познакомиться с ним поближе, и он опасался, что визиты к ним займут у него все время до поздней ночи. Он продолжал самым аккуратным образом рассказывать свои приключения и назвал бы имена своих обожательниц, дома и улицы, в которых они жили, если бы только Вильгельм не отклонил такой нескромной откровенности и не отпустил его очень вежливо.

А Лаэрт между тем беседовал с Ландринетой и после уверял, что она вполне достойна быть и оставаться женщиной.

Затем начались переговоры с антрепренером насчет ребенка, который и был уступлен нашему другу за тридцать талеров, за которые чернобородый грубый итальянец совершенно отступился от своих притязаний на нее, но о происхождении девочки он ничего не сказал, кроме того, что принял ее к себе на воспитание по смерти брата своего, которого за его необычайную ловкость называли «большим дьяволом».

Следующее утро прошло большею частью в разыскивании ребенка. Напрасно перерыли все углы и закоулки в доме и по соседству: девочка пропала, и уж начинали бояться, что она бросилась в воду либо решилась извести себя каким-нибудь другим образом. Даже прелести Филины не могли успокоить нашего друга. Он провел день в тоске и раздумье, и вечером, когда прыгуны и плясуньи пустили в дело все свое искусство, это также не могло его ни развеселить, ни рассеять.

Число зрителей значительно увеличилось от множества народа, сбежавшегося из соседних деревень, и восторг публики вследствие этого возрастал с минуты на минуту как снежный шар, до крайних размеров. Прыганье через шпаги и бочки с бумажным дном произвело особенно сильное впечатление. Атлет труппы к всеобщему изумлению и ужасу, упершись головой и ногами в два стула, дал поставить себе на живот наковальню, и на ней несколько лихих парней-кузнецов сковали подкову.

Дивились все и опытам геркулесовской силы, еще не виданным до тех пор в этих местах: ряд мужчин поднимал и устанавливал на своих плечах другой ряд, на тот ряд взбирались женщины и все, кто поменьше и помоложе, а на самом верху этой живой пирамиды устанавливался маленький ребенок. Этим и закончилось в тот вечер представление, и после него Нарцис и Ландринета были остальными актерами торжественно пронесены в носилках по главнейшим улицам города среди громких ликований народа. Им все бросали ленты, букеты, шелковые платки, все теснились, чтобы поближе посмотреть на них. Каждый из тех, кого они удостаивали взглядом, считал себя счастливым.

– Какой актер, какой писатель да и кто из людей вообще не увидал бы себя наверху блаженства, если бы ему удалось произвести такое громадное впечатление благородным словом или добрым делом? Какое бы дивное ощущение должен был испытывать тот, кто бы способен был точно так же, как бы помощью электрической искры, распространять между людьми достойные человека чувства или возбуждать такой восторг в толпе, какой эти люди вызвали простою ловкостью физическою? О, если б так же легко было заставить толпу сочувствовать всему человечному, если бы так же легко можно было воспламенить ее, потрясти и нравственный застой ее обратить к свободному, живому и чистому движению изображением счастья и несчастья, мудрости и безумия, даже бессмыслия и тупоумия! – так говорил наш друг, и так как ни Лаэрт, ни Филина не казались расположенными продолжать подобную речь, то он стал сам с собою беседовать об этих любимых своих соображениях и таким образом до поздней ночи прохаживался по городу, чувствуя, что прежнее желание олицетворять все доброе, благородное и возвышенное на сцене снова овладело им со всею живостью и свободой выпущенного из оков пламенного воображения.

На другой день, когда вся труппа канатных плясунов с большим шумом выехала из города, Миньона тотчас сама собою отыскалась и явилась в зале гостиницы в то время, когда Лаэрт и Вильгельм занимались там своими упражнениями в фехтовании.

– Где ты пряталась до сих пор? – ласково спросил ее Вильгельм. – Ты нам много наделала хлопот и забот.

Ребенок ничего не отвечал и смотрел на него молча.

– Ты теперь наша! – воскликнул Лаэрт. – Мы тебя купили.

– А ты что заплатил? – спросил ребенок сухо.

– Сто червонных, – отвечал ей Лаэрт. – Когда ты нам отдашь их, то можешь снова быть свободна.

– А это много ли будет? – опять спросил ребенок.

– Да, много. Ты только веди себя хорошенько.

– Буду служить, – отвечала девочка.

С той минуты она стала подмечать, как кельнер прислуживал обоим друзьям, и на следующий день уж не дала ему и войти в их комнату. Она все хотела делать сама и все свое дело исполняла, хотя медленно и иногда не совсем ловко, но чрезвычайно тщательно и точно.

Часто становилась она над сосудом с водой и так ревностно, так старательно мыла себе лицо, что почти стирала себе кожу со щек. Лаэрту при помощи насмешек и вопросов удалось наконец дознаться, что это она всеми силами старается смыть со своих щек следы румян и в своем рвении принимает за румяна даже ту краску в лице, которая появлялась у ней вследствие усердного мытья. Ей растолковали ее ошибку, и она перестала это делать, а когда она вообще поуспокоилась, оказалось, что у нее цвет лица был прекрасный, смугловатый, хотя оттененный только легким румянцем.

Вильгельм несколько дней жил таким образом в этом странном обществе, гораздо более, нежели бы он решился в том сознаться, занятый греховными прелестями Филины и таинственностью Миньоны. Он, впрочем, старался оправдаться перед собою тем, что пользуется в настоящее время такою возможностью научиться фехтованию и танцам, какая ему, конечно, не скоро бы представилась.

Немало был он и обрадован, и изумлен, когда в один прекрасный день увидел господина Мелина с женой, которые тотчас по приезде после первых дружеских приветствий спросили его о директрисе и актерах городской труппы и с ужасом услышали, что директриса уж давным-давно выехала из города, а все актеры тоже мало-помалу успели рассеяться в разные стороны.

Оказалось, что после свадьбы, в которой Вильгельм принимал, как мы уже знаем, большое участие, молодые искали себе в разных местах возможности пристроиться при какой-нибудь труппе, нигде, однако же, пристроиться не могли и наконец решились направиться прямо в этот город, где, по словам многих лиц, встречавшихся им на пути, был очень хороший театр.

Филине очень не понравилась госпожа Мелина, а живому Лаэрту – супруг ее, когда они познакомились с ними. И Лаэрт, и Филина желали поскорее отделаться от этих приезжих, и Вильгельм никак не мог изменить к лучшему их взгляды на молодых супругов, хоть несколько раз и повторял им, что оба они – люди добрые и хорошие.

И действительно, веселая жизнь наших троих искателей приключений была в значительной степени нарушена этим расширением их кружка. Мелина, поселившийся с женою в той самой гостинице, в которой жила Филина, тотчас начал в ней торгашничать и мелочничать. За ничтожные деньги хотел он иметь и лучшую квартиру, и лучший стол, и самую проворную услугу. Заметив это, и хозяин гостиницы, и кельнер тотчас надулись. И было чего: между тем как наша молодежь была всем довольна, лишь бы ей жилось весело, и спешила за все заплатить поскорее, чтобы затем не думать о том, что было потреблено, Мелина постоянно и тщательно квитовавший свой счет тотчас же после обеда, потом во всякое время сызнова проверял его, так что Филина назвала его жвачко-отрыгающим животным.

Еще ненавистнее была для веселой Филины госпожа Мелина. Молодая женщина эта была не без образования, но в ней не было ни души, ни ума. Она недурно декламировала и готова была декламировать при каждом удобном случае, но каждый мог тотчас же заметить, что это была декламация только слов, упиравшая на немногие отдельные места и не производившая никакого общего впечатления. При всем том она в большей части случаев нравилась многим, и преимущественно мужчинам. Почти все сходившиеся с нею почитали ее очень умною женщиною, ибо она была то, что мы бы могли одним словом назвать – сочувственными всем и каждому. Очень ловко умела она польстить другу, уважение которого было ей нужно, подделываться под его образ мыслей, а чуть только эти мысли превышали уровень ее умственного горизонта, тотчас же восторженно воспринимать новое явление. Умела она впору молчать и впору говорить, и хоть вовсе не была лукава, однако очень пристально примечала слабые стороны ближнего.

Мелина между тем успел собрать самые точные сведения об остатках предшествующей труппы в этом самом городе. И гардероб, и декорации были заложены у разных торговцев, а какой-то нотариус получил даже поручение от дирекции на известных условиях – продать из рук в руки все имущество бывшего театра, если бы нашлись охотники купить его. Мелина пожелал видеть вещи и зазвал с собой и Вильгельма. Вильгельм, едва вступил в те комнаты, где хранилось все это имущество, сразу же почувствовал некоторое влечение к нему, хоть и не хотел в том себе сознаться. Как ни дурно сохранились плохо намалеванные декорации, как ни неказисты были разные костюмы турок и язычников, старые вычурные платья для мужчин и женщин, мантии волшебников, жидов и монахов, Вильгельм все же не мог не чувствовать, что счастливейшие мгновения его жизни протекли среди подобного хлама. Если бы Мелина мог заглянуть в его сердце, то он бы, конечно, усерднее постарался убедить его затратить деньги на выкуп и подновление всех этих разрозненных остатков, из которых можно было создать новое и прекрасное целое.

– Какой бы я был счастливец, – воскликнул он, – кабы у меня было хоть двести талеров, чтобы для начала приобрести эти необходимейшие принадлежности театра! Как бы я живо создал здесь небольшую сцену, которая бы, конечно, всех нас прокормила здесь, в этом городке, в этой местности!

Вильгельм на это ничего не сказал, и оба в раздумье покинули сокровища, которые были вслед за ними опять заперты на ключ.

С той поры у Мелина ни о чем больше и речи не было, как о проектах и предложениях, как следует устроить театр и извлечь из него выгоды. Он старался при этом заинтересовать своими планами и Филину, и Лаэрта, и Вильгельму стали предлагать, чтобы он под известное ручательство выдал на это деньги. Но Вильгельму тут только и пришло в голову, что ему бы в этом городке не следовало так долго засиживаться, он уклонился от предложений и начал делать приготовления к продолжению своего путешествия.

Между тем наружность Миньоны и характер ее все более и более становились для него привлекательными. Во всех поступках и движениях этого ребенка было что-то оригинальное: она никогда не сходила с лестницы и не всходила на нее, а делала это прыжками; взбиралась часто по перилам, и, бывало, глазом моргнуть не успеешь – она уж сидит где-нибудь на шкафу и на минутку притаится, не шевелится. Вильгельм заметил сверх того, что у ней для каждого был свой особый поклон; ему кланялась она с некоторых пор, сложив руки на груди. Иногда, бывало, она в целый день слова не проронит, по временам же становилась разговорчивее и отвечала на разные вопросы, всегда оригинально, но так, что даже и различить было нельзя при ее ломаном немецком наречии, перемешанном с французскими и итальянскими словами, в насмешку ли она так говорила или по незнанию языка. В своем прислуживании Вильгельму ребенок был по-прежнему неутомим и поднимался обыкновенно с зарею, зато с вечера исчезала она рано, спала в каком-то чулане на голом полу, и ничем не могли ее побудить, чтобы она подостлала под себя какую-нибудь постель или хоть соломенник. Часто заставал он ее за умываньем, и одежда ее была также очень опрятна, хотя почти все, что она носила, было штопаное и перештопанное. Вильгельму сказали также, что она каждое утро ранешенько ходит в церковь; он вошел туда за нею однажды следом и увидел, как она в углу церкви стояла на коленях с четками в руках и с каким благоговением молилась. Она его не заметила, а он, вернувшись домой, много о ней думал и ни к чему определенному прийти не мог.

Новые попытки Мелина занять у Вильгельма некоторую сумму денег на выкуп тех же театральных принадлежностей еще больше побудили Вильгельма подумать об отъезде. Он решился в тот же день написать о себе своим, давно уже ничего не знавшим о нем, и действительно начал было письмо к Вернеру и даже довольно далеко зашел в рассказе о своих приключениях (причем, сам того не замечая, много раз значительно отступал от истины), как вдруг к величайшей своей досаде нашел на обороте письма начало стихотворения, которое он пообещал госпоже Мелина списать из своей записной книжки. Поневоле пришлось разорвать листок и отложить намерение писать письмо до следующего почтового дня.

Общество друзей наших опять собралось однажды вместе, и Филина, внимательно вглядывавшаяся в каждую мимоезжую лошадь, в каждую мимо катившуюся повозку, вдруг вскрикнула с необычайным оживлением:

– Ах, вот и наш педант! Вот едет наш милейший педант! И кто это с ним?

Она стала кланяться в окошко и громко кликать кого-то, ехавшего мимо в повозке, и повозка остановилась.

Оттуда вышла какая-то очень жалкая фигура, которую, судя по ее потертому темно-бурому сюртуку и по еще более плохой исподней одежде, можно было принять за ученого – в том виде, в каком они обыкновенно плесневеют в академии. Раскланиваясь с Филиной, он приподнял шляпу и открыл плохо напудренный, хоть и вовсе не помятый парик; Филина же посылала навстречу ему из окна поцелуй за поцелуем.

Насколько она находила особенное наслаждение в том, чтобы любить одну часть мужчин и наслаждаться любовью их, столько же удовольствия доставляло ей насмехаться над остальными, к которым она в данную минуту не чувствовала никакого влечения.

Среди того шума, с которым она встретила своего старого приятеля, никто даже внимания не обратил на остальных особ, появившихся вслед за ним. Однако Вильгельму показалось, что он знает вошедших в комнату двух женщин и старичка. Вскоре и действительно оказалось, что он их, всех троих, много раз видал несколько лет назад в той самой труппе, которая играла в театре в его родном городе. Дочки с тех пор успели подрасти, а старик мало в чем изменился. Он обыкновенно играл добродушных крикливых стариков, которые не переводятся на немецкой сцене да и в жизни действительной встречаются нередко: земляки наши по самому характеру своему делают все хорошее без всякого шума и разглагольствования, и потому почти никогда им в голову не приходит, что есть возможность делать хорошее дело красиво и грациозно, и они, увлекаемые духом противоречия, впадают часто в ту ошибку, что в виде противоположности изображают свою возлюбленную добродетель в образе ворчливого существа. Такие роли играл этот актер очень хорошо, и играл их так часто и так исключительно, что даже в действительной жизни не мог не усвоить себе некоторых сторон такого обращения.

Вильгельм очень взволновался, как только узнал его: ему припомнилось, как он частенько видывал этого же старика на сцене рядом со своей милой Марьянной. Он, казалось, еще слышал, как тот ее бранит, слышал и ее вкрадчивый голосок, которым она во многих ролях должна была отвечать на его суровые выходки.

Первый вопрос живейшего любопытства, обращенный к новоприбывшим, был, в какой степени можно искать и надеяться найти себе место при какой-нибудь труппе. На него, к сожалению, последовал ответ отрицательный, и оказалось, что все труппы, про которые здесь были наводимы справки, давно были уж вполне набраны, а некоторые из них даже озабочены предстоявшей войной, которая, быть может, побудит их разойтись. Крикливый старичок по капризу и из любви к перемене вместе с дочерьми своими отказался от очень выгодных условий, повстречал потом на пути педанта и вместе с ним нанял повозку, чтобы приехать сюда, где тоже, как они нашли, никто не знал, за что взяться.

Вильгельм простоял в раздумии все то время, пока остальные вели весьма оживленный разговор о своих делах. Ему хотелось наедине поговорить со стариком. Страшно было и очень тянуло поскорее разузнать от него о Марьянне, и все это чрезвычайно его волновало.

Даже любезности новоприбывших женщин не могли заставить его выйти из этого состояния, и только уж начавшийся по какому-то поводу спор между присутствующими привлек его внимание. Оказалось, что тот белокурый мальчик, Фридрих, который обыкновенно прислуживал Филине, вдруг заупрямился, когда ему пришлось накрывать на стол и подавать кушанье для стольких гостей.

– Я обязался служить только вам, – кричал он, – а не ухаживать за всеми встречными и поперечными!

Завязался горячий спор. Филина настаивала на том, что он должен исполнять свою службу, и, когда он упорно отказался, сказала ему без всяких околичностей, что он может убираться куда ему угодно.

– А уж вы думали, что я с вами и расстаться не могу? – воскликнул он, сердито вышел, связал свои вещи в узел и поспешно удалился из дому.

– Поди-ка, Миньона, – сказала Филина, – и добудь нам все необходимое. Скажи об этом кельнеру да помоги прислуживать!

Миньона подошла к Вильгельму и спросила его лаконически по своему обыкновению:

– Должна ли я служить? Могу ли?

Вильгельм ей ответил:

– Сделай, дитя мое, все, что тебе приказывает барышня.

Девочка все справила и целый вечер чрезвычайно заботливо прислуживала гостям. После обеда Вильгельм все искал случая уйти на прогулку со стариком-актером. Ему удалось наконец увести его с собою, и после разных вопросов о его житье-бытье вообще зашел разговор о прежнем составе труппы, в которой он когда-то участвовал, – тут только решился Вильгельм спросить о Марьянне.

– Уж лучше и не говорите мне об этом отвратительном создании! – воскликнул старик. – Я поклялся о ней не думать более.

Вильгельм испугался этого заявления, но еще более был смущен, когда старик продолжил поносить ее за легкомыслие и беспутство. Как бы ему хотелось в ту минуту поскорее прекратить начатый не в пору разговор! Однако же ему пришлось-таки выслушать крикливые излияния старого чудака.

– Стыжусь, – продолжал тот, – что я к ней чувствовал такое расположение. Однако же если бы вы эту девушку ближе знали, то, верно, оправдали бы меня: она была так мила, так непринужденна и добра, так ласкова и во всех отношениях приятна! Я бы никак не мог тогда представить, что наглость и неблагодарность составляют основные черты ее характера.

Вильгельм уж собирался было услышать о Марьянне что-нибудь очень нехорошее, как вдруг с изумлением заметил, что тон старика смягчился, он стал говорить медленнее, и наконец вынул из кармана платок, чтобы отереть слезы, которые совершенно пресекли его речь.

– Что с вами, – воскликнул Вильгельм, – что вызывает в вас такие противоположные ощущения? Не скрывайте от меня ничего! Дело в том, что я гораздо более, нежели вы думаете, принимаю участия в судьбе этой молодой девушки. Пожалуйста же, расскажите мне все!

– Нечего мне и рассказывать-то! – возразил старик, переходя снова в свой прежний недовольный и серьезный тон. – Я только ей никогда не прощу того, что мне из-за нее пришлось вытерпеть. Дело в том, – продолжил он, – что она постоянно питала ко мне некоторое доверие. Я ее как дочь любил и даже решился было, еще при жизни жены, взять к себе в дом, решился исторгнуть ее из рук старухи, от которой я и не ожидал для Марьянны ничего хорошего. Жена умерла, и предположение это осталось невыполненным. К концу пребывания моего в нашем городе – этому еще и трех лет нет – я заметил, что она стала что-то грустна. Начал ее расспрашивать, а она все уклонялась от ответов. Наконец собрались мы вместе в дорогу. Она ехала со мною в одной повозке, и я заметил, что она находится в ожидании, чего, впрочем, и не стала скрывать от меня и сообщила мне при этом, что очень боится отказа со стороны директора труппы. И действительно, он скоро заметил ее положение, тотчас нарушил контракт с ней, до срока которого и всего-то оставалось шесть недель, заплатил все, что ей следовало, и, несмотря ни на какие убеждения, оставил ее на дороге в маленьком городке, в какой-то скверной гостинице.

– Черт бы побрал всех распутных девок! – воскликнул с досадою старик, – и в особенности эту, которая мне так часто отравляла лучшие часы моей жизни! К чему мне пересказывать, как я к ней привязался, как много я для нее сделал, как на нее надеялся и как много, даже в отсутствие ее, заботился о ней! Нет, уж я лучше в воду стану деньги бросать, лучше паршивых собак воспитывать стану, чем когда-нибудь еще раз обращу хотя малейшее внимание на такое создание! Да ведь как еще было-то? Вначале и письма благодарственные, и извещения о том, где и как она потом проживала, а теперь ни слова, даже спасибо не сказала за мои деньги, которые послал я ей на родины. О, легкомыслие и лицемерие только затем так и сочетаются в женщине, чтобы им жилось хорошо на свете, а честному человеку горевать из-за них приходилось!

Можно представить душевное состояние Вильгельма, когда он пришел домой после этой беседы со стариком-актером. Открылись все его старые раны, ожило сознание, что она не вполне была недостойна его любви: в участии старика к ней, в похвале, с которою он против воли отзывался о ней, для нашего друга явилась вновь вся прелесть Марьянны. Даже резкие обвинения этого раздраженного человека не могли унизить ее в глазах Вильгельма, потому что он признавал самого себя виновным в ее заблуждениях и самое молчание ее после разлуки казалось ему не заслуживающим порицания. Напротив того, он расположен был только к грустным мыслям: представлял ее в родах, потом беспомощною, всеми покинутою вместе с ребенком, вероятно, его собственным, – и эти мысли возбуждали в нем самое скорбное чувство.

Миньона ожидала его возвращения и посветила ему на лестнице. Поставив свечку на стол, она у него попросила позволения услужить ему нынче вечером одним из своих фокусов. Он скорее расположен был запретить ей это, особенно не зная, что будет, но ни в чем не мог отказать этому доброму созданию. Вскоре явилась она с ковриком под мышкой, который и разостлала на полу. Вильгельм не мешал ей. Она принесла четыре свечи, по одной на каждый угол ковра. Корзиночка с яйцами, которую она принесла после того, несколько уяснила Вильгельму то, что она намеревалась сделать. Разложив яйца кучками в разных направлениях по ковру, она позвала в комнату одного из слуг гостиницы, который умел играть на скрипке. Тот вошел со своим инструментом и стал в углу. Она завязала себе глаза, подала ему знак и под музыку завертелась, как заведенное колесо, ударяя в такт кастаньетами.

Ловко, легко, быстро плясала она. Она так отчетливо и верно ступала ногою между разбросанными яйцами, иногда около самой кучки, что каждую минуту казалось: вот-вот наступит на одно из них или отбросит которое-нибудь в сторону. Ничуть не бывало! Она даже и не коснулась ни одного, хотя и делала по ковру большие и маленькие шаги, потом даже прыжки и, наконец, почти на коленях проходила между всеми рядами.

Неудержимо, как заведенные часы, продолжала она свои обороты и движения, и странная музыка при каждом повторении сначала давала новый толчок этой несколько раз начинавшейся сызнова шумной пляске. Вильгельм был совершенно увлечен странным зрелищем, забыл он и о заботах своих, только следил за каждым движением милого создания и удивлялся, до какой степени в этой пляске выражался вполне ее характер.

Она являлась в ней строгою, резкою, сухою и горячею, а в нежных позах скорее величавою, нежели миловидною. В эту минуту он вдруг ощутил то, что уже чувствовал и прежде к Миньоне: ему пламенно захотелось дать этому покинутому ребенку место в своем сердце, принять его в свои объятия и с чисто отеческою любовью пробудить его к радостям жизни.

Танец был окончен. Миньона осторожно скатила ногою все яйца в кучку, ни одного не разбила, ни одного не оставила на ковре, стала около, сняла повязку с глаз и закончила фокус свой низким поклоном.

Вильгельм поблагодарил ее за то, что она так неожиданно и мило проплясала танец, который ему уже давно хотелось видеть; он погладил ее по голове и пожалел, что она так утомилась, плясавши. Затем он пообещал ей сшить новое платье, и она тотчас же быстро спросила его: «Твоего цвета?» Он и на это согласился, хоть и не совсем понимал, что она разумела под этим. Потом она собрала яйца в корзиночку, коврик взяла под мышку, спросила Вильгельма, не нужно ли ему что-нибудь приказать ей, и скрылась за дверью.

От музыканта Вильгельм узнал, что она уж несколько дней сряду все напевала ему мотив этого танца, который был не что иное, как фанданю, и добилась наконец того, что он выучился его сыграть. За труд она предлагала ему даже сколько-то денег, но он от нее ничего не взял.

Наш друг провел эту ночь очень беспокойно, отчасти без сна, отчасти под гнетом страшных сновидений, в которых Марьянна являлась ему то во всей красоте своей, то в жалком виде, то с ребенком на руках, то лишенною и этого утешения… Едва настало утро, как уж Миньона явилась к нему вместе с портным. Она принесла с собою серое сукно и голубую тафту и по-своему объяснила, что ей хотелось бы сшить себе новую курточку и широкие панталоны, какие видела она у городских мальчиков, и чтобы на курточке были голубые обшлага и банты.

Вильгельм, расставшись с Марьянной, отказался носить все яркие цвета, он привык к серому цвету, и разве только светло-голубая подкладка или маленький воротничок того же цвета оживляли до некоторой степени его скромное одеяние. Миньоне очень хотелось носить его цвета, и она побуждала портного поскорее окончить работу, что тот и обещал сделать.

Уроки танцев и фехтования, за которые в тот день принялся друг наш с помощью Лаэрта, не удавались ему, притом же скоро явился Мелина и стал объяснять, что вот, мол, теперь уж пособралась у них небольшая труппа, с которой можно бы предпринять представление многих пьес. Он повторил опять свое предложение Вильгельму относительно ссуды небольшой суммы денег на первоначальное обзаведение, причем Вильгельм опять выказал себя нерешительным.

Филина и молодые девушки вскоре после того вбежали с хохотом и шумом в комнату. Они опять придумали для себя прогулку: перемена мест и предметов была для них именно таким удовольствием, к которому они постоянно стремились; высшим желанием их было каждый день устраивать обед в другом месте. На этот раз они придумали катанье по воде.

Педант уже распорядился наймом лодки, в которой они предполагали спуститься вниз по извилинам милой речки. Филина торопила, все общество не замедлило согласиться, и вскоре они уже были на лодке.

– Ну, что же мы теперь будем делать? – спросила Филина, когда все уселись по скамейкам.

– А лучше бы всего было, если бы мы попробовали сымпровизировать какую-нибудь пьесу, – отвечал Лаэрт. – Пусть каждый возьмет себе роль по характеру, и посмотрим, как это у нас выйдет.

– Отлично! – сказал Вильгельм. – Ведь в таком обществе, в котором никто не притворяется, в котором каждый живет только по собственному произволу, веселость и довольство удержатся недолго, точно так же как они совсем не могут явиться в обществе, где все притворяются. А потому и прекрасно было бы, если бы мы прямо перешли к притворству и потом под маской его были бы настолько искренни, насколько нам вздумается.

– Ну да, конечно, – сказал Лаэрт. – Вот потому ведь и бывает так весело с женщинами, что они никогда не выказываются нам в своем настоящем виде.

– Потому-то они и не так суетны, как мужчины, – заметила госпожа Мелина, – которые воображают себе, что они и в том виде хороши, в каком их создала природа.

В это время они поплыли между красивыми холмами, поросшими кустарником, между садами и виноградниками, и молодые девушки, а в особенности госпожа Мелина, стали восторгаться местоположением. Последняя начала было даже торжественно декламировать какое-то стихотворное описание подобной же местности; Филина прервала ее декламацию и предложила принять за правило, чтобы никто не осмеливался говорить о неодушевленных предметах, и тем ревностнее принялась она после этого за выполнение предложенной комедии экспромтом. Крикливый старичок должен был играть отставного офицера, Лаэрт – учителя фехтования, педант – жида, сама она избрала себе роль тирольки и всем остальным предоставила выбор ролей по их вкусу. Они должны были представлять общество, состоящее из людей незнакомых, которые только что сошлись на торговом судне. Тотчас же принялась она выполнять свою роль, вступила в разговор с жидом и быстро расположила всех к веселости.

Немного еще успели они проплыть, когда лодочник остановил лодку и, с дозволения общества, направился к берегу, чтобы захватить с собою по пути кого-то, стоявшего на берегу и делавшего ему знаки.

– Вот именно то, чего нам еще недоставало! – воскликнула Филина. – В нашем обществе не хватало еще пассажира, желающего проехать на дармовщинку.

Благообразный мужчина сел в лодку; судя по одежде и почтенной физиономии, его можно было принять за лицо, принадлежащее к духовенству. Он поклонился всем, и все отвечали ему на поклон по-своему и тотчас же посвятили его в свою затею. Он принял на себя роль сельского священника, которую, к изумлению всех, выдержал отлично: то говорил поучения, то рассказывал небольшие историйки, обнаружил некоторые слабые стороны свои и при этом умел, однако же, удержать в других уважение к своей персоне.

Между тем каждый, кто хоть в чем-нибудь не выдерживал своей роли, должен был давать фант. Филина собирала эти фанты очень тщательно и в особенности духовному лицу угрожала множеством поцелуев, в случае если придется разыгрывать его фант, хоть он не подвергся ни одному взысканию. Зато уж Мелина был совсем ограблен: запонки от рубашки, пряжки с башмаков и все, что только было на нем движимого, – все забрала Филина, потому что он взялся представлять путешествующего англичанина и никак не мог войти в свою роль.

Таким образом время прошло превесело; каждый употребил в дело все усилия своего воображения и все свое остроумие и сумел украсить свою роль приятными и забавными шутками. Так доплыли до того места, где хотели провести весь день, и у Вильгельма затеялся со священником (так будем мы называть его по его наружности и принятой им роли) на прогулке очень интересный разговор.

– Я нахожу это упражнение, – сказал незнакомец, – очень полезным не только в кружке актеров, но и в обществе приятелей, знакомых: это лучшее средство к тому, чтобы заставить человека выйти из его обычной колеи и потом другою дорогой вернуться в себя. При каждой труппе следовало бы ввести это упражнение, и публика, конечно, была бы очень довольна, если бы каждый месяц актеры ставили на сцене по одной такой неписаной пьесе, к которой бы, однако же, они должны были приготовляться на нескольких репетициях.

– Такое представление экспромтом, – возразил Вильгельм, – нельзя себе представлять придуманным без всякого предварительного приготовления. Нет, план, основа действия и разделение его на сцены должны быть придуманы и даны заранее, а уж выполнение всего этого – вполне предоставлено актерам[9].

– Совершенно верно, – указал незнакомец. – И именно в том, что касается этого исполнения, подобная пьеса весьма много выиграла бы, если бы только актеры вошли в свои роли. Я разумею выполнение не на словах – потому что словами должен, конечно, украшать свою работу обдумывающий ее писатель, – а выполнение жестами, мимикой, возгласами и всем тем, что сюда относится, короче сказать, ту немую или полунемую игру, которая мало-помалу у нас совсем начинает исчезать. Конечно, есть в Германии актеры, которые наружностью своею показывают то, что они думают и чувствуют, которые умеют приготовить к своей речи и молчанием, и нерешительностью своею, и жестами, и нежными, грациозными движениями тела, умеют удачной пантомимой все паузы разговора связать с целым, но подобное упражнение – которое для человека со счастливыми природными способностями могло бы быть чрезвычайно полезно и научило бы его соперничать с писателем – оказывается вообще заброшенным, к великому сожалению всех, посещающих театр.

– Но разве счастливые природные способности, как самое важное, – возразил Вильгельм, – не могли бы сами по себе и без этого упражнения способствовать и актеру, как всякому другому художнику, как вообще всякому человеку, к достижению этой высокой цели?

– Самым важным, началом и концом всего пусть они так и останутся, только вот в середине между тем и другим всегда будет чувствоваться у художника недостаток, если только образование не придаст ему того значения, какое он должен иметь, и притом образование раннее, ведь, может быть, тот, которому приписывают гениальные способности, в этом отношении иногда хуже обладающего способностями обыкновенными, потому что первый гораздо легче последнего может образоваться превратно и гораздо скорее его пойти ложной дорогой.

– Однако же, – возразил Вильгельм, – разве гений не сумеет сам спастись, не сумеет сам исцелить те раны, которые он же себе нанес?

– Ни в каком случае! Или, по крайней мере, в весьма слабой степени, ибо никто и не думал чтобы можно было преодолеть первые впечатления юности. Если человек вырос на разумной свободе, окруженный прекрасными и благородными предметами, в сообществе с хорошими людьми, если учителя его учили тому, что он должен был знать прежде всего, дабы легче досталось ему все остальное, если он научился всему тому, чего никогда не следует забывать, если первые действия его были так направлены, что он все добро может со временем выполнять легко и удобно, не принуждая себя отвыкать от чего бы то ни было, тогда такой человек будет вести более чистую, более совершенную и более счастливую жизнь, нежели другой, который первые свои юношеские силы растратил на сопротивление и заблуждения. Много пишут и говорят о воспитании, а я вижу очень мало людей, которые бы были способны усвоить себе это простое, но великое понятие и, усвоивши, перенести его в жизнь.

– Это может быть и справедливо, – сказал Вильгельм, – ведь каждый человек настолько ограничен, что желает воспитывать другого по своему образцу и подобию. А потому могут себя считать счастливыми те, за воспитание которых принимается сама судьба, каждого воспитывающая на свой лад!

– Судьба, – отвечал, улыбаясь, незнакомец, – хоть и знатный, но зато очень дорогой учитель. Я бы всегда предпочел его наставлениям разумного учителя-человека. Я благоговею перед мудростью судьбы, но случай, при помощи которой она действует, служит ей очень непокорным органом, ведь редко приходится, чтобы он точно и отчетливо выполнял то, что решено бывает судьбой.

– Вы, кажется, высказали очень оригинальную мысль, – сказал Вильгельм.

– Ничуть! Большая часть всего, что случается на свете, оправдывает мою мысль. Разве множество событий не начинается с того, что в них заключается по-видимому глубокий смысл, а между тем они потом переходят в нечто нелепое?

– Вы шутите?

– То же самое, – продолжал незнакомец – случается и с отдельными личностями! Предположим, что судьба определила кому-нибудь быть хорошим актером – и отчего ей в самом деле не снабжать нас также хорошими актерами? – но вот, по несчастью, случай наталкивает молодого человека на кукольную комедию, в которой он, не воздержавшись вовремя, принял участие в какой-нибудь пошлости, нашел сносным, даже интересным что-нибудь нелепое и таким образом воспринял с совершенно ложной стороны те первые юношеские впечатления, которые никогда не стираются, от которых мы никогда не можем совершенно освободиться.

– Почему это вы упомянули о кукольной комедии? – перебил его Вильгельм, несколько смущенный.

– Да так, к слову пришлось. Если этот пример вам не нравится, возьмем другой. Положим, судьба определила кому-нибудь быть великим живописцем, а случаю угодно было заставить его провести всю юность в грязных хижинах, в конюшнях да в амбарах. Неужели вы думаете, что такой человек хоть когда-нибудь может возвыситься до чистоты душевной, благородства, свободы? Чем живее относился он в своей юности ко всему нечистому, стараясь его по-своему облагородить, тем сильнее отомстит оно ему впоследствии: в то время как он старался побороть его, оно неразрывно сливалось с его природою. Кто смолоду пожил в дурном, ничтожном обществе, если позже даже и попадет в лучшее, все будет стремиться к тому, в котором прежде находился и впечатление которого сохранилось у него в связи с воспоминанием о радостной невозвратной юности.

Само собой разумеется, во время этого разговора остальное общество мало-помалу удалилось от них, в особенности Филина; с самого начала разговора она тотчас отошла в сторону. По окончании собеседники воротились к ним боковой дорожкой. Филина стала вынимать фант за фантом, и фанты эти приходилось выкупать самыми разнообразными способами, при этом незнакомец зарекомендовал себя перед всем обществом и в особенности перед женскою половиною его милейшею изобретательностью и непринужденным участием в общем веселии. И так самым приятным образом прошел тот день среди шуток, пения, поцелуев и всевозможных шалостей.

Собираясь возвращаться домой, стали они искать своего священника, но он исчез, и его нигде не могли найти.

– Ну уж это неучтиво с его стороны, хоть он показался весьма светским человеком, – сказала госпожа Мелина. – Неучтиво так, ни с кем не простившись, покинуть общество, принявшее его так ласково.

– Я все думал и думал, – сказал Лаэрт, – где это я и прежде видывал этого странного человека. Я только было намеревался при прощании спросить его об этом.

– Мне показалось то же самое, – заметил Вильгельм. – И я его уж никак не отпустил бы от нас, пока бы он не познакомил нас поближе со своей личностью. Если я не ошибаюсь, то сдается мне, что я уж где-то говаривал с ним.

– И, несмотря на все ваши предположения, – возразила Филина, – вы оба все же можете легко ошибиться. У этого человека наружность только потому кажется вам знакомой, что он вообще похож на человека, а не смотрит каким-нибудь Гансом или Кунцом[10].

– Как это понять? – сказал Лаэрт. – Разве мы не походим тоже на людей?

– Я знаю, что говорю, – отвечала Филина, – и коли вы меня не понимаете, так пусть так и будет! Ведь не истолковывать же мне еще вам каждое мое слово.

Тут подъехали два экипажа. Все похвалили заботливость Лаэрта, приказавшего им приехать к этому времени. Филина села рядом с госпожой Мелина против Вильгельма, а остальные разместились, кто как мог. Сам Лаэрт сел верхом на лошадь Вильгельма, тоже приведенную из города вместе с экипажами.

Едва усевшись в экипаж, Филина принялась петь премилые песенки и сумела направить разговор на такие сюжеты, которые, по ее мнению, легко можно было переделать в драму. Этим умным оборотом беседы она сумела очень скоро привести молодого друга своего в его лучшее расположение духа, и он из обильного запаса своих живых образов тотчас же сочинил целую пьесу со всеми ее разделениями на акты и сцены, характерами и сплетениями интриги. Они сообща нашли, что недурно будет внести в нее несколько арий и хоров; их придумали, а Филина, которая входила во все, тотчас подобрала к ним известные мелодии и пропела их без всякого приготовления. В тот день она была особенно привлекательна; она сумела оживить нашего друга своею милою шаловливостью, и ему стало так хорошо, как уж давно не бывало.

С тех пор как Вильгельм расстался с Марьянной после своего ужасного открытия, он остался верен своему обету остерегаться западни женских объятий, избегать неверного женского пола, скрыть навеки в груди своей и страдания, и любовь, и сладкие желания свои. Строгость в соблюдении этого обета давала всему существу его тайную пищу, и так как сердце его не могло обойтись без дружеского участия, то такое общение сделалось для него теперь потребностью. Он опять бродил, как окруженный туманом первых годов юности, с радостью устремлял взоры на каждый очаровательный предмет, и никогда еще не был он в такой степени способен отнестись снисходительно к милому образу. После этого слишком очевидным становится для нас, в какой степени могла быть для него опасна в этом состоянии эта смелая девушка.

Дома нашли они в комнате Вильгельма уже все приготовленным к приему; стулья были установлены в надлежащий порядок для чтения, и стол, на котором предназначалось поставить пуншевую чашу, уже стоял на середине[11].

Немецкие пьесы из рыцарских времен как раз в то время вошли в моду и очень нравились публике[12]. Старый крикун привез с собой именно одну из таких пьес, и решено было ее прочесть. Все расселись по местам, Вильгельм взял книгу и стал читать.

Закованные в железо рыцари, древние замки, искренность, прямота и честность[13], а в особенности независимый дух действующих лиц – все это чрезвычайно понравилось слушателям. Читающий пустил в ход все свое искусство декламации, и общество из себя выходило от восторга.

Между вторым и третьим актом принесли в большой чаше пунш, и так как в самой пьесе много было попоек и чоканья бокалов, то ничего нет удивительного в том, что и слушатели при каждом подобном случае живо переносились воображением на место героев пьесы и, тоже чокаясь стаканами, шумно пили за здоровье своих любимцев из действующих лиц.

Каждый из них был воспламенен огнем благороднейшего национального духа. Как нравилось этому немецкому обществу наслаждаться поэзией на своей собственной, природной почве и притом сообразно своему национальному характеру! Изумительнейшее впечатление производили на слушателей в особенности подземелья и погреба, развалины замков, мох, дуплистые деревья, больше же всего – ночные сцены в цыганских таборах и тайное судилище[14]. Каждый из актеров уже воображал себя в шлеме и латах, каждая актриса – в высоком стоячем воротнике, и те и другие представляли, как они в этом виде будут проявлять перед публикой свое «немечничество». Каждый хотел тотчас же усвоить себе одно из имен пьесы или немецкой истории вообще, и госпожа Мелина утверждала, что ребенок, который у нее родится – сын или дочь, – будет окрещен не иначе, как Адальбертом или Матильдой.

К пятому акту одобрения слушателей стали громче и шумнее, а под конец, когда главный герой пьесы действительно успел избегнуть гонений своего притеснителя, а сам тиран получил достойную кару, восторг слушателей достиг того, что они стали утверждать, будто им еще никогда не случалось переживать таких счастливых часов. Мелина, одушевленный пуншем, шумел более всех, и когда была осушена вторая пуншевая чаша и стало подходить время к полуночи, Лаэрт поклялся, что никто уже более не достоин прикасаться губами к этим стаканам, и вслед за тем швырнул стакан свой через оконные стекла на улицу. Остальные последовали его примеру, и, несмотря на все доводы хозяина, прибежавшего на шум, пуншевая чаша была тоже разбита вдребезги на том основании, что ее, после такого празднества, уже не должно было осквернять никаким другим напитком. Обе девицы лежали на диване в не слишком приличных позах, а Филина, по-видимому вовсе не отуманенная пуншем, со злорадством возбуждала всех к шуму. Госпожа Мелина декламировала несколько возвышенных стихотворений, а супруг ее, не слишком любезный под пьяную руку, начал бранить пунш, будто бы дурно приготовленный, уверял, что он мог бы гораздо лучше устроить такой же праздник, и под конец, когда Лаэрт велел ему замолчать, расшумелся и развоевался до такой степени, что тот, не думая долго, пустил в него осколками пуншевой чаши и этим немало способствовал увеличенью суматохи.

В это время на шум пришел ночной дозор и потребовал, чтобы его впустили в дом. Вильгельму, разгоряченному чтением, хоть он пил и очень мало, пришлось много хлопотать сначала над тем, чтобы при помощи хозяина успокоить и деньгами, и добрым словом ночную стражу, а потом – над тем, чтобы развезти по домам членов компании в их плачевном состоянии. Воротясь домой, он, одолеваемый сном и чрезвычайно недовольный, бросился, не раздеваясь, на постель и проснулся на другой день с самым неприятным ощущением. Мрачными глазами посмотрел он на опустошение вчерашнего дня, на грязь и печальные результаты, вызванные чтением талантливого, живого и благонамеренного произведения.

Подумавши немного, Вильгельм позвал хозяина и приказал записать на его счет то, что было выпито и разбито накануне. Тут же пришлось ему с досадою услышать, что Лаэрт вчера при возвращении с прогулки в город так загнал его лошадь, что она, как говорится, пала на ноги, и коновал мало подавал надежды на ее выздоровление.

Но Филина кивнула ему из окошка, а это опять вернуло его к веселому настроению, и он тотчас же отправился в ближайшую лавку купить ей небольшой подарок, чтобы отдарить за ножичек для пудры. Должно, однако же, сознаться, что он не удержался в границах пропорционального отдаривания и не только купил ей пару очень красивых сережек, но и прибавил к этому шляпку, галстучек и еще кое-какие мелочи, которые она в первый день их знакомства у него на глазах повыбрасывала из экипажа.

Госпожа Мелина, которая увидела его как раз в то время, когда он передавал Филине эти подарки, еще до обеда улучила минуту, чтобы серьезно пожурить его за чувства к этой девушке, и это тем более удивило его: по его мнению, он никак не заслуживал этих упреков. Он стал клясться и божиться, что ему и в голову не проходит какая бы то ни было склонность к этой особе, все поведение которой ему очень хорошо известно; он как мог старался извинить свое короткое и дружеское обращение с ней, но отнюдь не удовлетворил этим госпожу Мелина, даже еще более раздосадовал ее, так как она из слов его должна была заметить, что лести, которою она сумела приобрести до некоторой степени расположение нашего друга, оказалось недостаточно для того, чтобы оградить это приобретение от влияния женщины более молодой, одаренной более живою и талантливою натурой.

Придя к столу, они застали и мужа ее в очень дурном расположении духа, и он уж начал было привязываться к мелочам, когда явился хозяин и доложил о приходе какого-то арфиста.

– Вам доставит большое удовольствие, – сказал он, – музыка и пение этого человека. Все слышавшие его не могут надивиться ему и отказать в какой-нибудь малости.

– Прогоните его вон! – отвечал Мелина. – Я нисколько не расположен теперь слушать какого-нибудь арфиста, да к тому же и между нами есть певцы, которые бы тоже не прочь зашибить копейку. – И при этих словах со злобным лукавством взглянул в сторону Филины.

Та поняла его намек и тотчас же назло ему приняла певца под свою защиту. Она обратилась к Вильгельму и сказала:

– Отчего же нам не послушать его пения? Неужели нам не предпринять ничего, чтобы избавиться от ужаснейшей скуки?

Мелина собирался было отвечать ей, и, вероятно, между ними затеялся бы горячий спор, если бы Вильгельм не обратился с приветом и пригласительным движением к входившему в эту минуту певцу.

Вид этого странного гостя поразил все общество, и он уж успел сесть на стул, а никто еще и с духом не собрался, чтобы спросить его или что-нибудь сказать ему. Редкие седые волосы окружали его голый череп, большие голубые глаза кротко смотрели из-под длинных седых бровей. Нос был прямой и красивый, длинная белая борода не скрывала, однако, приятного очертания губ. Длинная темного цвета одежда окутывала все стройное тело его от шеи до ног. И вот, поставив пред собою арфу, начал он брать предварительные аккорды, и приятные тоны, которые он извлекал из своего инструмента, вскоре развеселили все общество.

– Ведь вы и петь умеете, добрый старичок, – сказала Филина.

– Спойте-ка нам что-нибудь такое, чтобы и сердце, и ум могло повеселить, – сказал Вильгельм. – Музыка должна, по-моему, только аккомпанировать голосу. Мелодии, переливы и переходы звуков, без слов и смысла, кажутся мне похожими на бабочек или прелестных пестреньких птичек, которые носятся в воздухе перед нашими глазами и которых, правда, нам хочется поймать и присвоить себе, – напротив того, песня, как дух, поднимается к небу и побуждает лучшее я в нас нестись вслед за ним.

Старик посмотрел на Вильгельма, потом вверх, перебрал струны арфы и запел. Песня заключала в себе хвалу песнопению, восхваляла счастье певцов и напоминала людям, что должно уважать их. Он исполнял эту песню так жизненно и правдиво, что казалось, будто он сложил ее тут же и по поводу только что сделанного замечания. Вильгельм едва не бросился ему на шею, и его могло удержать на стуле только опасение возбудить этим общий смех, тем более что другие уж делали вполголоса некоторые нелепые замечания и спорили, кто этот певец: священник или жид?

Когда спросили у старика, кто сочинил его песню, он не дал на это никакого определенного ответа, только сказал, что он очень богат песнями и желал бы одного: чтобы они нравились. Большая часть общества была очень довольна, и даже Мелина по-своему развернулся, и между тем, как все болтали и шутили, старик запел весьма умную песню в похвалу дружеской общительности. Он славил единение и обоюдную приветливость мягкими, приятными красками, но вдруг песня его стала суха и сурова, когда он начал говорить с сожалением о ненавистной замкнутости, близорукой вражде и опасных раздорах, и душа каждого из слушавших охотно сбросила с себя эти неприятные узы, когда певец, возносясь на крыльях проникающей в сердце мелодии, стал восхвалять миротворцев и славить счастье душ, встретившихся после разлуки.

Едва он окончил, Вильгельм воскликнул, обращаясь к нему:

– Кто бы ты ни был – ты, пришедший подобно доброму гению оживить и утешить нас своею песнью, прими мое почтение и благодарность! Знай, что все мы тебе дивимся, и скажи, не нуждаешься ли ты в чем-нибудь?

Старик ничего не отвечал на это, а только перебрал рукою по струнам, потом ударил по ним сильнее и запел:

Встревоженный разными мыслями, вперив взор вдаль, несколько времени сидел он там, когда из дверей, напевая что-то, выпорхнула Филина, подсела к нему чуть ли не на колени, прислонилась к его плечу, стала играть его кудрями, гладить по голове и называть самыми ласковыми именами. Она упрашивала его остаться и не покидать ее одну среди людей, способных уморить ее со скуки; она говорила, что не может долее жить с Мелина под одною кровлей и поэтому даже переменила квартиру.

Напрасно он отговаривался, растолковывал ей, что не может и не должен долее здесь оставаться, – она все его упрашивала, потом вдруг даже обняла и стала целовать со страстным увлечением.

– С ума, что ли, вы сошли, Филина? – воскликнул Вильгельм, стараясь высвободиться из ее объятий. – Делать улицу свидетельницей таких ласк, которых я отнюдь не заслуживаю. Выпустите меня! Я не могу остаться и не останусь.

– А я тебя не выпущу, – сказала она, – и здесь, на улице, буду целовать до тех пор, пока ты не обещаешь исполнить моего желания. Я, право, готова со смеху помереть! – продолжила она. – Судя по этому обращению с тобой, меня все примут за твою жену, повенчавшуюся не далее как с месяц назад, а мужья, увидев такую грациозную сцену, будут меня выхвалять своим женам как образец ребячески непринужденной нежности.

Как раз в это время действительно проходили мимо несколько человек, и она продолжала очаровательно любезничать с ним, а он во избежание скандала должен был разыгрывать роль терпеливого супруга. Потом стала она строить прохожим за спиною гримасы и до тех пор продолжала выкидывать самые шаловливые неприличности, пока он, наконец, не вынужден был обещать ей, что остается и сегодня, и завтра, и послезавтра.

– Сущее вы дерево, – сказала она после этого, оставляя его, – а я дура, что расточаю с вами столько нежностей.

С досадою поднялась она со скамейки и отошла несколько шагов, потом обернулась к нему, смеясь, и воскликнула:

– Мне кажется, что я потому так и втюрилась в тебя! Пойду только принесу чулок свой, который мне надо довязать. Оставайся здесь, чтобы я снова могла по возвращении найти каменного человека на каменной скамье!

На этот раз, однако же, она была к нему несправедлива, потому что как ни старался Вильгельм воздержать себя, он бы не оставил в настоящую минуту ласк ее без ответа, если бы только они сидели в какой-нибудь уединенной беседке.

Бросив на него соблазнительный взгляд, она вошла в дом. Вильгельм не чувствовал в себе никакого влечения за нею следовать: ее обращение с ним, скорее, даже увеличило его отвращение, однако он поднялся со скамьи, даже еще не сознавая отчетливо, зачем это делает, и хотел идти по ее следам.

Уж он собирался переступить порог двери, когда подошел к нему Мелина, очень вежливо заговорил с ним и стал извиняться в резкости некоторых выражений, вырвавшихся у него во время разговора.

– Не сердитесь, пожалуйста, на меня, – сказал он, – если я в моем нынешнем положении являюсь несколько беспокойным, но заботы о жене, а может быть, вскоре и о ребенке не дают возможности жить спокойно со дня на день и проводить время среди удовольствий, как можете проводить вы. Подумайте-ка хорошенько, и если только возможно, то помогите мне приобрести театральное имущество, которое мы с вами видели. Я у вас не долго останусь в долгу и век свой буду вам благодарен за одолжение.

Вильгельм, которому было очень неприятно, что его задерживают на пороге, тогда как его в ту минуту непреодолимо влекло к Филине, отвечал с застигнутою врасплох рассеянностью и торопливым равнодушием:

– Если это может вас осчастливить и доставить вам удовольствие, так я и не желаю долее раздумывать. Ступайте н улаживайте все! Я готов хоть сегодня же вечером или завтра утром заплатить.

Тут он подал Мелина руку в подтверждение своего обещания и очень был доволен, когда тот, оставив его, быстро направился через улицу, но его, как на беду, задержали еще раз, и неприятнее, чем в первом случае.

Какой-то молодой парень с узлом на спине, быстро шедший по улице, подошел к Вильгельму, который тотчас узнал в нем Фридриха.

– Вот я и опять здесь! – сказал он, весело обведя кругом своими веселыми и большими голубыми глазами и осматривая все окна. – А где же барышня-то? Черт меня побери, коли я без нее могу прожить где бы то ни было!

Хозяин, вышедший в это время из дому, сказал ему: «Барышня наверху!» – и в несколько прыжков тот очутился наверху лестницы, а Вильгельм, по-прежнему как вкопанный, остался на пороге. Он бы, кажется, готов был в первую минуту за волосы стащить Фридриха с лестницы, потом мучительная ревность подавила на время его умственную и душевную деятельность, и когда он стал мало-помалу оправляться от своего оцепенения, на него напало такое беспокойство, такое недовольство самим собою, каких он еще в жизни никогда не ощущал.

Он пошел к себе в комнату и нашел Миньону за письмом. Девочка уже несколько времени тому назад стала трудиться над тем, что записывала все, известное ей, наизусть и потом давала выправлять написанное своему господину и другу. Она была неутомима и понятлива, но буквы все же оставались неровными, а строчки выходили кривыми. Казалось, что и в этом случае ее тело становилось в противоречие с ее духом. Вильгельм, которому внимательность ребенка доставляла большое удовольствие, когда он бывал в спокойном состоянии, на этот раз не обратил никакого внимания на то, что она ему показывала. Девочка это поняла и тем более опечалилась, что, по ее мнению, работа ей на этот раз очень удалась.

Беспокойство Вильгельма заставило его несколько раз сходить с лестницы и снова всходить на нее и потом опять выходить к воротам. Сюда подскакал всадник, очень благообразной наружности, и, несмотря на весьма положительные годы свои, еще бодрый и веселый.

Хозяин поспешил ему навстречу, протянул руку, как старому приятелю, и воскликнул:

– А! Господин шталмейстер! Вот наконец и вы к нам пожаловали!

– Я здесь только покормлю, – отвечал незнакомец. – Мне тотчас же нужно спешить в имение, чтобы как можно скорее все изготовить там к приему графа, который завтра должен прибыть туда с супругою. Там останутся они некоторое время и будут принимать и угощать у себя принца фон ***, который, по всем вероятиям, где-нибудь здесь в окрестностях устроит главную квартиру свою.

– Жалко, что вы у нас не можете остаться, – сказал хозяин. – А у нас тут славное собралось общество!

Конюх, подбежав, взял коня у шталмейстера, который в дверях стал о чем-то разговаривать с хозяином, посматривая со стороны на Вильгельма.

Вильгельм, заметив, что речь идет о нем, отошел и отправился бродить по улицам.

Растревоженному и недовольному Вильгельму вдруг вздумалось посетить старика в надежде, что его арфа отгонит от него злых духов. Когда он стал о нем расспрашивать, ему указали на дрянную гостиницу в одном из отдаленнейших уголков городка, а там показали вверх по лестнице, и он поднялся по ней до самого чердака, где и услышал в небольшой каморке сладкие звуки арфы. То были трогательные, жалобные звуки, сопровождавшиеся печальною, тревожною песнью. Вильгельм подошел к двери, и так как добрый старик, по-видимому, фантазировал и повторял по многу раз все те же строфы, отчасти напевая их, отчасти говоря речитативом, то слушателю удалось, при небольшом внимании, запомнить следующее:

И действительно, на обратном пути к дому Вильгельм начал обдумывать серьезнее, нежели до сих пор, свое положение и вернулся домой с решением выйти из него. Тут по секрету сообщил ему хозяин гостиницы, что мадемуазель Филина успела уже овладеть сердцем графского шталмейстера, который, справив все поручения по имению, поспешно воротился оттуда в город и в настоящую минуту ужинает с нею наверху в ее комнате.

В эту самую минуту вошел в комнату Вильгельма Мелина с нотариусом. Не без некоторого колебания выполнил друг наш свое обещание, выдав Мелина под вексель триста талеров, которые тот немедленно передал нотариусу, а от него получил документ на владение всеми принадлежностями театра и гардеробом, которые и предстояло ему получить завтра.

Едва успели они разойтись, как Вильгельм услышал ужаснейший крик в доме. Явственно доносился до него чей-то молодой голос, гневно произносивший угрозы среди самого отчаянного рева и воплей. Он слышал, как этот голос раздался наверху, потом пронесся мимо дверей его комнаты за ворота.

Когда наш друг из любопытства сошел вниз, он увидел там Фридриха в порыве какого-то бешенства. Мальчик плакал, скрежетал зубами, топал ногами, грозил кулаками и неистовствовал от досады и гнева. Миньона стояла против него и с изумлением смотрела, между тем как хозяин старался объяснить это странное явление.

Оказалось, что мальчик, ласково принятый Филиною по возвращении, был очень доволен, весел, радовался, пел и прыгал до того времени, когда Филина познакомилась с шталмейстером. Тут уж подросток этот стал выказывать неудовольствие, хлопать дверьми и бегать взад и вперед по лестнице. Филина приказала ему вечером прислуживать за столом, и он стал вследствие этого еще ворчливее и упрямее. Наконец, вместо того чтобы поставить блюдо с каким-то соусом на стол, он сунул его прямо между Филиной и ее гостем, который сидел к ней уж очень близко. За это шталмейстер дал ему пару полновеснейших оплеух и вытолкал за двери. Ему же, хозяину, пришлось потом обчищать и Филину, и ее собеседника, платья которых были совсем испорчены соусом.

Мальчик, услыхавши, что месть ему удалась, начал громко смеяться, несмотря на то что слезы все еще катились по его щекам. Он искренне радовался, пока ему опять не вспомнилась обида, нанесенная более сильным противником, и тут он опять принялся выть, вопить и грозиться.

Вильгельм стоял в раздумье и пристыженный этою сценой. Его собственное внутреннее состояние представилось ему в ярких и преувеличенных чертах: и он тоже пылал неудержимою ревностью, и он бы тоже дал полную волю своей дикой страсти, если бы не удерживала его благопристойность, с коварным злорадством оскорбил бы предмет своей любви и вызвал на борьбу противника. Всех тех, которые существовали на свете, по-видимому, только для того, чтобы досаждать ему, он был бы готов стереть с лица земли.

Явился и Лаэрт, которому было рассказано все происшествие, и стал плутовато подзадоривать мальчика, когда тот принялся уверять и клясться, что он еще никому не спускал обиды и что если шталмейстер откажется дать ему удовлетворение, то уж он сумеет отомстить ему по-своему.

Лаэрт очутился тут совсем в своей стихии. Он с серьезным видом отправился наверх, чтобы передать шталмейстеру вызов мальчика.

– Да это презабавно, – сказал шталмейстер. – Я никак не ожидал, что сегодняшний вечер кончится такой штукой.

Они сошли вниз, и Филина последовала за ними.

– Сын мой, – сказал Фридриху шталмейстер, – ты, я вижу, бравый парень, и я не отказываюсь с тобою биться, но так как неравенство наших лет и наших сил и без того уже придаст несколько странный вид нашему поединку, то я вместо всякого другого оружия предлагаю пару рапир. Шишечки на рапирах намажем мелом, и тот, кому первому удастся оставить след на платье противника или кто их наметит в большем количестве, пусть считается победителем, и побежденный пусть угощает его самым лучшим вином, какое можно отыскать здесь в городе.

Лаэрт решил, что предложение это может быть принято, и Фридрих повиновался ему, как учителю своему. Принесли рапиры; Филина села возле, стала вязать чулок и очень спокойно смотрела на бойцов.

Шталмейстер, фехтовавший отлично, был настолько любезен, что пощадил своего противника и дал себе сделать на платье несколько отметин мелом, после чего они обнялись и принесено было вино. Шталмейстер захотел узнать, откуда Фридрих родом, и вообще ознакомиться с его историей, и тот при этом рассказал сказку, которую уж прежде многие от него слышали и с которою мы в другой раз ознакомим наших читателей.

Между тем в душе Вильгельма этот поединок окончательно выяснил ему его собственные чувства: он не мог скрыть от себя, что не только рапиру, а даже саблю готов бы был направить против шталмейстера, хоть и видел, что тот владеет оружием гораздо лучше его. Однако же он не удостоил Филину ни одним взглядом, постарался глубоко скрыть в себе свои чувства и, несколько раз чокнувшись за здоровье бойцов, поспешил к себе в комнату, где его осадили тысячи неприятных мыслей.

Он вспомнил о том времени, когда его увлекало и возвышало безусловное стремление, полное упований на будущее, когда в живейших наслаждениях всякого рода он плавал как в своей стихии. Ему стало ясно, что он теперь переживает состояние неопределенного блуждания, в котором уже только по каплям глотает то, что прежде пил полной чашей, но он не мог себе представить ясно, какую непреодолимую потребность поставила ему природа законом и до какой степени потребность эту обстоятельства только раздражали, удовлетворяли лишь наполовину и вели по ложному пути.

Вот почему никого не должно удивить то, что он, размышляя о своем положении и раздумывая о способах выйти из него, совершенно сбился с толку. Мало того что он благодаря своей дружбе к Лаэрту, склонности к Филине и участию к Миньоне задержался долее, чем следовало, в таком месте и таком обществе, среди которых мог питать в себе свою любимую наклонность к сцене, как бы украдкой удовлетворять своим желаниям и, не ставя себе никакой определенной цели, стремиться вослед своим старым грезам. Из всего этого вырваться, все это тотчас же бросить, как ему казалось, у него хватит силы. Но ведь за несколько минут перед тем он вошел в денежные обязательства с Мелина, познакомился с загадочным стариком-певцом, которого ему так невыразимо сильно хотелось узнать и разгадать… После разных размышлений, однако, он решился, или ему показалось, что решился, даже и ради этого ни в каком случае не откладывать своего отъезда. «Я должен ехать! – воскликнул он. – Я хочу ехать!» И он в сильном волнении бросился в кресло.

Вошла Миньона и спросила у него, будет ли он завиваться. Она вошла тихо; ее глубоко опечалило, что он в тот день обратил так мало внимания на нее.

Ничего не может быть трогательнее любви, развившейся в тиши, верности, окрепнувшей в тайне и вдруг, когда приспел час, излившейся на того, кто был до тех пор недостоин ее, открывшейся перед ним во всей полноте своей. Долго и круто свернутая почка созрела, и сердце Вильгельма было в ту минуту как нельзя более восприимчиво.

Она стояла перед ним и видела его беспокойство.

– Господин! – воскликнула она. – Если ты несчастлив, то что же будет с Миньоной?

– Милое созданье, – сказал он, взяв ее за руки, – я страдаю и за тебя также. Я должен уехать.

Она посмотрела в глаза его, блиставшие сдержанными слезами, и порывисто упала перед ним на колени. Он все держал ее руки, а она положила голову к нему на колени и совсем притихла. Он перебирал ее волосы и ласкал ее. Долго оставалась она спокойна. Наконец он почувствовал, что она начала слегка вздрагивать, и потом эта дрожь стала все сильнее и сильнее проявляться во всем ее теле.

– Что с тобой, Миньона? – воскликнул он. – Что с тобою?

Она подняла голову, посмотрела на него и вдруг схватилась рукой за сердце, как бы с тем движением, посредством которого желаешь подавить боль. Он ее поднял, и она упала ему на грудь; он прижал ее к груди и поцеловал. Она не отвечала ни пожатием руки, ни одним движением. Она все только держалась за сердце и вдруг испустила крик, сопровождаемый судорожными движениями тела. Она вскочила было на ноги, и потом, словно разбитая на все члены, опять опустилась перед ним на колени. Ужасно было смотреть на нее!

– Дитя мое! – вскричал он, поднимая ее и обнимая. – Дитя мое, что с тобою?

Вздрагиванья продолжались и распространялись от сердца на все изнеможенное тело; она почти повисла у него на руках. Тогда прижал он ее к сердцу, и слезы его градом полились на нее. Вдруг снова появилось у нее напряжение, как у человека, переносящего ужаснейшую боль, и скоро все тело ее опять ожило, и она быстро, как стальная пружина, обхватила руками его шею, между тем как в самой глубине ее души точно образовалась глубокая трещина, и в то же мгновение поток горячих слез полился из ее закрытых глаз к нему на грудь. Он продолжал держать ее. Она плакала, и нет слов, чтобы выразить силу этих слез. Длинные волосы ее распустились и прядями ниспадали с головы плачущей, и все существо ее казалось неудержимо расплывающимся в этой реке слез. Оцепенелое состояние ее членов стало несколько смягчаться, вся душа ее вылилась в рыданиях, и Вильгельм, растерявшись, опасался, что она вся растает в его руках и от нее ничего не останется. Он все крепче и крепче прижимал ее к себе.

– Дитя мое! – вскричал он. – Дитя мое! Ведь ты моя, если только для утешения твоего нужно это слово. Ты моя. Я оставлю тебя при себе, я не покину тебя!

А слезы ее все еще текли.

Наконец она поднялась; мягкая радость разлилась по ее лицу.

– Отец мой! – воскликнула она. – Так ты не покинешь меня! Так ты будешь мне отцом! Я твое дитя!

В это время послышались за дверью нежные звуки арфы; старик принес другу своему в виде вечерней жертвы свои самые задушевные песни, и Вильгельм, все еще сжимая дитя свое в объятиях, наслаждался самым чистым, самым неописанным счастьем.

Когда Вильгельм на другой день утром стал искать Миньону, ему сказали, что она спозаранок вышла из дому вместе с Мелина, который еще до света поднялся, чтобы принять от нотариуса театральный гардероб и другие сценические принадлежности.

Несколько часов спустя Вильгельм услыхал у дверей своих музыку. Сначала он подумал, что это опять явился к нему старый арфист, однако вскоре различил звуки цитры и в голосе, раздавшемся вслед за этими звуками, узнал голос Миньоны. Вильгельм отворил дверь, Миньона вошла в комнату и пропела вышеприведенную нами песню.

Мелодия и выразительность пения очень понравились нашему другу, хоть и не все слова были ему понятны. Он велел повторить строфу за строфою, записал их и перевел на немецкий язык. Но передать оригинальность оборотов сумел он только до некоторой степени: детская невинность выражения исчезла, когда отрывистый язык песни был передан слитно и лишенное связи явилось связно изложенным. Притом и очарование мелодии оказалось незаменимым.

Каждый стих начинала она торжественно и звонко, как будто хотела сосредоточить внимание слушателя на чем-нибудь особенном, необычайном. С третьей строкой тон делался более глухим и мрачным: «Ты знаешь ли?» она произносила таинственно и как бы в раздумье, в слове «Туда!» слышалось непреодолимое влечение в даль, а «Туда бы ушла я!» она каждый раз при повторении этих слов изменяла таким образом, что в них выражались то настояние и просьба, то старание увлечь за собой и обещание многого в будущем.

Окончив во второй раз песню, она на минуту смолкла, зорко взглянула на Вильгельма и спросила:

– Ты знаешь ли край?

– Тут, вероятно, подразумевается Италия, – отвечал Вильгельм. – Откуда ты узнала эту песню?

– Италия! – сказала Миньона значительно. – Если ты отправишься в Италию, возьми и меня с собою! Мне здесь морозно.

– Да разве ты уж там была, милая малютка? – спросил Вильгельм.

Ребенок ничего не отвечал, и больше от него ни слова нельзя было добиться.

Мелина, вошедший в это время в комнату, осмотрел цитру и остался доволен, что она уже сказалась так прекрасно исправленною: этот инструмент входил в состав театрального имущества. Миньона выпросила ее в тот день утром, старый арфист тотчас ее настроил, и девочка выказала при этом такую способность, какой в ней до того времени вовсе и не подозревали.

Мелина успел уже принять в свое ведение театральный гардероб со всеми остальными принадлежностями сцены. Некоторые из членов городского совета обещали ему немедленно дозволить на некоторое время давать представления в городе, и он вернулся домой с радостным сердцем и просветлевшим лицом. Теперь он казался совсем иным человеком: был мягок и вежлив со всеми, даже предупредителен и приятен. Он поздравлял себя с тем, что с этого дня может на некоторое время доставить занятие своим друзьям, до сих пор остававшимся праздными и в стеснительном положении, но при этом сожалел, что вначале не в состоянии будет, конечно, вознаградить по заслугам тех превосходных актеров, которых посылает ему судьба на его счастье, так как ему прежде всего придется выплатить долг Вильгельму, который выказал себя в отношении к нему таким великодушным другом.

– Не нахожу и слов выразить вам, – сказал ему Мелина, – какую вы мне оказываете услугу, помогая мне сделаться директором театра, ведь когда я встретился с вами, то находился в очень странном положении. Вы, конечно, помните, как я резко высказал вам при первом знакомстве нашем свое отвращение к театру, и, несмотря на это, как только я женился, мне пришлось искать себе занятия при театре из любви к жене, которая ожидала тут и успеха, и удовольствия. Между тем никакого ангажемента, по крайней мере никакого постоянного, я себе не мог найти, но вместо этого посчастливилось мне встретить несколько деловых людей, которые как раз в это время по случаю чрезвычайных обстоятельств нуждались в помощи человека, умеющего владеть пером, знающего французский язык и довольно опытного в счетоводстве. И так некоторое время жилось мне у них довольно хорошо; платили мне сносно, я кое-чем успел обзавестись, и положение мое не заключало в себе ничего постыдного. Но патроны мои вскоре успели покончить все чрезвычайные занятия свои, о прочном обеспечении нечего было и думать, и в жене моей от этого еще более разгорелось желание поступить на сцену, и притом, к сожалению, в такое время, когда ее положение не дозволяет ей с честью явиться перед публикой. Теперь же театр, который я завожу в настоящую минуту с вашею помощью, должен послужить хорошим началом и мне, и всем моим, и что бы ни ожидало меня впереди, во всяком случае, я обязан вам за мое будущее счастье.

Вильгельм выслушал это заявление с удовольствием. Все актеры были также довольны объяснениями нового директора и, радуясь втайне тому, что так скоро явилась возможность поступить на сцену, были готовы принять сначала хотя бы и небольшое жалованье. Все они смотрели на то, что было им так неожиданно предложено, как на прибыль, на которую они еще недавно не могли даже и рассчитывать. Мелина намеревался воспользоваться этим общим расположением, ловко искал случая с каждым поговорить особо и вскоре сумел всех на разные лады сговорить так, что они готовы были хоть сейчас заключить контракты, почти не задумываясь о новых отношениях, в которые готовились вступить, и надеясь на то, что контракт можно будет нарушить, объявив о том за шесть недель.

Оставалось только формально заключить условия, и Мелина начинал уже обдумывать, какими пьесами он станет привлекать публику, как вдруг курьер, прискакавший к шталмейстеру, объявил о прибытии его господ, и шталмейстер приказал выводить перекладных лошадей.

Вскоре после того подъехала к гостинице высоко нагруженная всяким добром карета, с запяток которой спрыгнули двое слуг, и Филина, по обычаю своему, встретила приезжих первая, на пороге дверей.

– Это кто такая? – спросила графиня, входя.

– Актриса, к услугам вашего сиятельства, – отвечала плутовка, скроив постную рожицу и с самыми почтительными движениями и поклонами поцеловав край платья графини.

Граф, заметив еще и других личностей, стоявших тут же и тоже выдавших себя за актеров, справился, как велика вся труппа, где она играла в последнее время и кто ее директор.

– Если б это были французы, – сказал он своей супруге, – то мы бы могли чрезвычайно обрадовать принца, неожиданно доставив ему его любимое развлечение.

– Я вот что думаю, – сказала графиня. – Не позволить ли этим людям, хотя они, к несчастью, и немцы, играть у нас в замке на то время, как у нас будет гостить принц?[20] Ведь, верно же, они обладают известного рода искусством. А для большого общества нет развлечения лучше театра, притом же и барон сумел бы их вышколить.

Рассуждая таким образом, они поднялись наверх, и Мелина представился там как директор театра.

– Позови-ка ко мне, братец, – сказал граф – своих людей и представь их мне, чтоб я посмотрел, каковы они. Хотелось бы мне вместе с тем видеть список тех пьес, которые они могут во всяком случае представить.

Мелина низехонько поклонился ему, вышел и вскоре вернулся с актерами; они все теснились друг за другом. Одни представлялись довольно неловко из-за слишком большого желания понравиться, а другие также неловко – из простой небрежности. Филина относилась весьма почтительно к графине, которая была с нею чрезвычайно милостива и ласкова; граф между тем осматривал остальных. Он расспрашивал каждого о его амплуа и высказал между прочим Мелина, что каждому следует строго придерживаться своей специальности, каковое изречение Мелина выслушал с величайшим благоговением.

После того граф каждому из них заметил, что именно ему в особенности следовало бы изучать, что изменить к лучшему в наружности своей или осанке, ясно показал им, каких свойств постоянно недостает немецкому актеру, – вообще высказал такие чрезвычайные познания, что все, едва переводя дух, с величайшим смирением стояли пред таким просвещенным знатоком и высоким покровителем.

– А кто это там, в углу? – спросил граф, обратив внимание на еще одну личность, которая еще не была ему представлена. Из угла выступила сухощавая фигура в изношенном, залатанном на локтях сюртуке; плохенький паричок покрывал голову смиренного клиента.

Этот человек, которого мы еще из предшествовавшей книги знаем за любимца Филины, обыкновенно играл на сцене педантов, ученых и поэтов и большею частью брал на себя роли тех, которых на сцене били или обливали водой. Он усвоил себе особую манеру как-то пресмешно, боязливо и униженно кланяться, притом же и его прерывающийся голос, очень годный для его ролей, постоянно смешил зрителей, так что он все еще считался весьма полезным участником труппы, тем более что был премилым, преуслужливым человеком. Он по-своему подошел к графу, раскланялся и стал отвечать на все вопросы точно так, как говорил в большей части своих ролей. Граф смотрел на него некоторое время милостиво и внимательно, как бы соображая, потом сказал, обращаясь к графине:

– Дитя мое, посмотри-ка на этого человека. Я ручаюсь, что это талантливейший актер, или он мог бы быть таким.

Педант отвечал на это от всего сердца самым нелепым поклоном, который заставил графа расхохотаться и воскликнуть:

– «Он превосходно выполняет свою роль! Бьюсь об заклад, что он все сыграет, за что бы ни вздумал взяться, и жалко, что до сих пор его не употребляли на что-нибудь получше».

Такое необычайное предпочтение было очень обидно для всех остальных, один Мелина не принял этого к сердцу, а напротив, даже вполне согласился с графом и сказал самым подобострастным тоном:

– О да, и ему, и многим из нас недоставало только такого ценителя, способного ободрить к деятельности, какого мы теперь находим в вашем сиятельстве.

– Тут вся труппа? – спросил граф.

– Некоторые находятся теперь в отсутствии, – поспешил ответить смышленый Мелина, – и вообще, если бы только нашлась поддержка, мы бы очень быстро могли здесь по соседству пополнить состав труппы.

Между тем Филина сказала графине:

– Там наверху есть еще очень красивый молодой человек, который, вероятно, скоро выступит в ролях первых любовников.

– Что же он не показывается? – спросила графиня.

– Я его сейчас приведу, – ответила Филина и поспешила наверх.

Она застала Вильгельма еще за занятиями с Миньоной и уговорила его сойти вместе с нею вниз. Он пошел за ней с некоторым неудовольствием, однако же подстрекаемый любопытством: слыхал он много о знатных, и хотелось ему взглянуть на них поближе. Едва вошел он в комнату, как глаза его встретили устремленный на него взор графини. Филина подвела его к ней, между тем как граф был занят остальными актерами. Вильгельм поклонился и, несколько запинаясь, отвечал на вопросы прелестной дамы. Ее красота, молодость, грация, утонченное обращение – все это произвело на него самое приятное впечатление, тем более что ее речи и приемы носили на себе оттенок не только известного рода стыдливости, но даже смущения. Он был представлен и графу, который, однако же, мало обратил на него внимания и, подойдя к супруге своей, стал о чем-то расспрашивать ее у окна. По всему было заметно, что она совершенно соглашалась с ним, даже просила его о чем-то и старалась подкрепить его в его намерении.

Вслед затем граф обратился к труппе и сказал:

– В настоящую минуту я не могу здесь оставаться, но пришлю к вам моего друга, и если только вы предъявите не слишком дорогие условия да обещаетесь постараться, то я не прочь пригласить вас к себе в замок, с тем чтобы вы дали там несколько представлений.

Все заявили, что будут этому очень рады, и особенно Филина с большою горячностью целовала руки графини.

– Вот видишь ли, милая, – сказала графиня, похлопывая ветреницу по щеке. – Видишь ли, дитя мое, ты ко мне едешь. Уж я сдержу свое слово, только нужно, чтобы ты была одета получше.

Филина извинилась тем, что не может много тратить на свои наряды, и графиня тотчас же приказала своим камеристкам принести английскую шляпу да шелковую косынку, которые легко было достать из чемодана. Графиня сама нарядила в них Филину, которая все это время и в разговоре, и в приемах, и в лице лицемерно представлялась невиннейшим и милейшим созданием.

Граф предложил руку супруге и свел ее вниз. Она ласково поклонилась всей труппе, проходя мимо нее, и еще раз обернулась к Вильгельму. «Надеюсь, что мы скоро с вами увидимся», – сказала она ему с самым благосклонным выражением.

Такие светлые надежды на будущее оживили все общество; каждый дал волю своим ожиданиям, желаниям и мечтам, заговорил о ролях, которые предстояло ему играть, об успехе, который должен был сопровождать их исполнение. Мелина обдумывал, как бы поскорее успеть дать несколько представлений и выманить при помощи их немного денег у жителей городка, да к тому же и труппе дать возможность сыграться, а другие в это время успели уже заглянуть в кухню и заказать там обед получше того, который до настоящей минуты приходилось всем есть.

Через несколько дней прибыл барон, и Мелина принял его не без страха. Граф говорил о нем как о знатоке, и можно было опасаться, что он очень скоро откроет слабую сторону маленькой труппы и увидит, что она вовсе еще не успела сложиться и надлежащим образом едва в состоянии прилично поставить одну какую-нибудь пьесу. Однако же и директор, и все остальные члены труппы вскоре совершенно успокоились, встретив в бароне человека, который относился к отечественному театру с величайшим энтузиазмом и поэтому готов был принимать с распростертыми объятиями каждого актера, каждую труппу. Он торжественно их приветствовал и заявил, что почитает себя счастливым, встретив так неожиданно немецкую труппу актеров, получив возможность завести с ними сношения и ввести отечественных муз в замок своего родственника. Затем он вытащил из кармана тетрадь, в которой Мелина надеялся увидеть пункты контракта, но в ней оказалось совсем другое. Барон попросил их внимательно выслушать драму, сочиненную им самим и которую ему хотелось видеть в их исполнении на сцене замка. Очень охотно составили они около него кружок и были рады, что так дешево могут приобрести себе расположение такого нужного человека, хоть всех и устрашала толщина тетради. Времени на чтение действительно потребовалось много: драма была в пяти действиях и притом из тех, которые тянутся без конца. Героем являлся человек знатный, добродетельный, великодушный и при всем том непризнанный и преследуемый; под конец, однако, ему удалось победить врагов своих, и над ними совершилось бы самое строгое поэтическое правосудие, если бы только он тут же не простил их всех.

Пока происходило чтение этой пьесы, у каждого слушателя было достаточно времени, чтобы подумать о себе самом и перейти от уничижения, в котором каждый себя еще так недавно чувствовал, к полнейшему самодовольству и благодаря этому состоянию обрисовать себе свою будущность в самом приятном свете. Одни из слушавших, не находившие себе в пьесе соответствующей роли, внутренне сознавали ее очень плохой и самого автора считали за человека бездарного, другие же, напротив, к величайшему удовольствию барона расхваливали каждое место пьесы, выполнением которого на сцене надеялись заслужить одобрение публики.

С экономической стороной дела поладили живо. Мелина сумел заключить контракт с бароном на выгодных для себя условиях и скрыть его от всех других актеров.

Между прочим Мелина замолвил барону словечко и о Вильгельме, уверяя, что он весьма недурно может писать для сцены и имеет задатки актерского дарования. Барон тотчас же свел знакомство с ним как с товарищем по искусству, и Вильгельм показал ему некоторые литературные мелочи свои, которые случайно вместе с немногими вещами, дорогими для него по воспоминаниям, сохранились от того дня, когда он сжег большую часть своих работ. Барон похвалил и эти произведения его, и самое чтение, взял с него слово, что он вместе с труппою приедет в замок, обещал всем при прощании, что им будет отличный прием, удобное помещение, хороший стол, аплодисменты и подарки, а Мелина добавил к этому обещание выдать определенную сумму на карманные расходы.

Можно представить, какое приятное впечатление произвело на всех это посещение, когда все увидели, что их униженное и сомнительное положение сменяется почестями и удобствами. Все они уж заранее стали веселиться на этот будущий счет, и каждому казалось неприлично оставлять у себя хоть грош в кармане.

Вильгельм между тем стал обдумывать, следует ли ему ехать вместе с труппою в замок, и нашел, что для него во многих отношениях полезно будет туда отправиться. Мелина, заключая этот выгодный контракт, надеялся уплатить хоть часть своего долга, а друг наш, стремившийся к знанию людей, не хотел упустить случая к ближайшему ознакомлению с высшим кругом, надеясь через это уяснить себе многое относительно жизни, самого себя и искусства. При этом он не решался сознаться перед собою, до какой степени ему хотелось снова приблизиться к графине, – он только вообще старался убедить себя, что ближайшее знакомство со знатным и богатым кругом должно будет принести ему много пользы. Он размышлял о графе, графине, бароне, об уверенности, развязности и любезности их в обращении со всеми и, оставшись наедине, вскричал с восторгом: «Трижды счастливы те, которые по рождению своему становятся далеко выше низших слоев человечества! Они не только не бывают вынуждены всю жизнь пребывать в тех условиях, в которых томится столько хороших людей, но даже и временно, как гости, не попадают в них. Обширен и верен должен быть взгляд их с высшей точки зрения, легок и свободен каждый шаг их жизни! С самого рождения судьба как бы сажает их на большой корабль, в котором для того переезда, что мы все должны совершить, они могут пережидать в гавани противные ветры и пользоваться ветрами попутными, между тем как другие, принужденные заботиться только о самих себе, бьются, работают изо всех сил, мало извлекают пользы из попутного ветра и с быстро истощаемыми силами погибают в бурю. Сколько удобств, сколько способов ко всему доставляет родовое состояние! И как надежно процветание торговли, основанной на большом капитале, при котором каждый неудавшийся опыт еще не лишает человека возможности продолжать свою деятельность! Кто может лучше знать и цену, и ничтожество земных благ, как не тот, кто имел возможность наслаждаться ими от самой юности своей? И кто же скорее может направить ум свой на все полезное, необходимое, истинное, как не человек, который мог сознать заблуждения свои в таком возрасте, когда у него еще нет недостатка в силах, чтобы начать новую жизнь?»

Так восхвалял наш друг счастье всех принадлежащих к высшему кругу, но и тех также, которые могут приближаться к нему, черпать из этих источников. Он славил также своего гения, который готовился и его вознести на эти ступени.

Между тем Мелина долго ломал себе голову над тем, как бы, по желанию графа и по собственному убеждению, возможно правильнее разделить труппу по амплуа и выпускать каждого в его специальных ролях, поэтому он очень обрадовался, когда все члены такой небольшой труппы сами согласились по возможности выступать в различного рода ролях. Но условились так, что вообще Лаэрт будет играть любовников, Филина субреток, обе молодые девушки разделили между собою роли наивных и нежных любовниц; лучшего исполнителя нашло себе амплуа старого ворчуна. Сам Мелина нашел, что он может изображать разных шевалье, госпожа Мелина должна была, к величайшей досаде своей, приняться за роли молодых женщин, даже нежных матерей, и так как в новейших пьесах если и появлялись на сцене поэты и педанты, то уж не в смешном виде, поэтому пришлось и любимцу графа взяться за роли президентов и министров, так как они обыкновенно выставлялись злодеями и в пятом акте подвергались каре. Точно так же и Мелина с удовольствием выслушивал в ролях камергеров и камер-юнкеров те грубости, которыми по традиции во многих любимых тогдашнею публикою пьесах осыпали его честные немецкие люди[21], и делал это потому, что в этих ролях имел возможность выступать в блестящем костюме и принимать манеры и осанку придворного, которыми, как ему казалось, он владел в совершенстве.

Немного спустя к нашей труппе с разных сторон собрались и еще актеры, которые были приняты без особенного испытания, но зато и оставлены без всяких особенных условий.

Вильгельм, которому Мелина много раз тщетно предлагала принять на себя роль первого любовника, принялся за дело организации очень охотно, хоть его труды и не признавались вовсе новым директором труппы. Напротив того, Мелина воображал, что вместе с новым сапом своим он получил и все необходимые для этого умственные качества; с особенною любовью занимался он вычеркиванием различных мест в пьесах, чем умел сократить пьесу до надлежащих размеров, не принимая в соображение никаких других обстоятельств. Дела его пошли очень хорошо, публика была очень довольна, и самые образованные из жителей городка утверждали, что даже в резиденции театр обставлен хуже, нежели у них.

Наконец настало время переезда из города в графский замок; стали поджидать те кареты и повозки, которые были наняты, чтобы перевезти туда всю нашу труппу. Уже задолго до этого начались споры о том, кто с кем должен будет ехать, как кому и где следует сесть. Наконец с трудом удалось сделать порядок и распределение, но все это оказалось, к сожалению, бесполезным. К назначенному времени приехало менее экипажей, нежели ожидали, и пришлось разместиться в них как попало. Барон, скоро после этого верхом прискакавший в город, объяснил причину: в замке сильно встревожены не только тем, что принц должен был явиться несколькими днями ранее, чем его ожидали, но и приездом других неожиданных гостей, из которых иные уже и прибыли, вследствие этого и тесно становится в замке, так что актерам нельзя будет поместиться так удобно, как было обещано, и это последнее обстоятельство очень печалило барона.

Разместились по экипажам как умели, и так как погода была недурная да и до замка от города было всего несколько часов пути, то наиболее веселые решили лучше идти пешком, чем ожидать возвращения экипажей. Караван с кликами радости выехал из гостиницы, впервые не озабоченный тем, как заплатить хозяину. В воображении их графский замок являлся жилищем фей; они были в это время самыми счастливыми и самыми веселыми людьми в мире, и все по пути связывали с этим, каждый с своей точки зрения, представления о целом ряде почестей, счастья и благосостояния.

Сильный дождь, неожиданно заставший труппу в дороге, не мог извлечь ее из этого приятного состояния, однако же когда он полил сильнее и не переставая, все начали испытывать немалое неудобство. Наступила ночь, и ничто не могло произвести на них такого приятного впечатления, как открывшийся с холма вид графского замка, освещенного сверху донизу таким множеством огней, что они могли пересчитать в нем все окна.

Подъехав ближе, они увидели, что освещены и все окна флигелей. Каждый из подъезжавших уже стал про себя загадывать, которое из этих окон будет приходиться в его комнате, а большая часть заранее скромно довольствовалась комнаткой в мансарде.

Вот проехали они через деревню и мимо гостиницы. Вильгельм хотел в ней остановиться, но хозяин уверял его, что во всей гостинице нет ни одного свободного уголка. Граф приказал снять все помещение для неожиданно наехавших гостей. Уже со вчерашнего дня, по словам его, на дверях всех комнат было четко написано мелом, кому какая назначается. И так, против воли, пришлось нашему другу вместе с остальной труппой отправиться в замок.

В одной из боковых построек увидели они, как повара суетились около огней в кухне, и уже этот вид подействовал на них очень приятно. На лестницу главного корпуса, едва они подъехали, выбежали слуги со свечами, и сердца радостно забились в груди наших добрых путников. Но как же удивились они, когда этот торжественный прием разрешился ужаснейшею руганью! Слуги стали бранить кучеров за то, что они подъехали сюда; следовало, кричали им, поворотить и ехать к старому замку: здесь нет места для этих гостей! К такому неласковому и неожиданному приему слуги прибавили еще от себя разные насмешки и трунили также друг над другом, что из-за этой ошибки они попали под дождь. А он все лил да лил, ни звездочки не видать было на небе, и вот всю труппу нашу повезли по ухабистой дороге между двумя стенами в старый замок, который находился позади нового и где никто не жил с тех пор, как отец графа построил новый корпус. Иные экипажи остановились на дворе, иные под сводом ворот, и извозчики, нанятые из деревни, отпрягли лошадей и уехали.

Так как никто не показывался, чтобы принять гостей, они вышли из экипажей, стали кликать, искать – напрасно, все было погружено в мрак и тишину. Ветер гудел под высокими воротами, и страшно угрюмо смотрели на приезжих старые башни и пустые дворы, которые едва можно было различить в темноте. Все они продрогли от холода; женщинами овладел страх, дети стали плакать; общее нетерпение возрастало с каждой минутой, и такой быстрый поворот фортуны, к которому никто не был приготовлен, вывел всех из себя.

Так как они каждую минуту ожидали, что кто-нибудь придет к ним и отворит им двери – их слух часто бывал обманут то дождем, то бурным ветром, и им несколько раз казалось, что слышатся вдали шаги управляющего замком, – то все они некоторое время оставались в унынии и бездействии. Никому из них и в голову не приходило сходить в новый замок и попросить там сострадания и помощи. Никто понять не мог, куда девался их друг барон, и все чувствовали себя в страшно тягостном положении.

Наконец действительно стали подходить к ним какие-то люди, в которых по голосам узнали актеров, отправившихся из города пешком. Они сообщили, что барон упал на дороге вместе с лошадью, сильно повредил себе ногу и что их тоже с бранью прогнали сюда из замка.

Все были сильно встревожены этими вестями, стали совещаться и не могли ни на что решиться. Наконец вдали показался какой-то фонарик, и все вздохнули свободнее, однако же надежда на скорое избавление и на этот раз должна была исчезнуть по мере того, как фонарик стал приближаться и яснее можно было рассмотреть фигуру несшего его человека. Конюх светил этим фонарем известному уже нам шталмейстеру графа, и шталмейстер, подойдя к актерам, прежде всего поспешил справиться о мадемуазель Филине. Едва только вышла она из толпы, как он очень услужливо предложил проводить ее в новый замок, где ей было приготовлено местечко у камер-юнгферы графини. Филина, не думая долго, приняла предложение с благодарностью, ухватила шталмейстера за руку и уж хотела было с ним удалиться, поручив сундук свой попечениям других своих спутников, но им заступили дорогу, стали просить, умолять шталмейстера, и тот, лишь бы только поскорее можно было ему убраться со своей красавицей, обещал все и уверял, что вскоре замок им будет отворен и они разместятся в нем самым удобным образом. Вскоре после того свет фонаря его исчез вдали, и им долго пришлось ожидать, сердиться, браниться, пока снова появился вдали огонек, который оживил в них надежду.

Старый слуга отворил дверь старого здания, и все они гурьбой ввалились туда. Каждый стал заботиться о своих вещах, о том, чтобы их поскорее внести, разложить. Вещи, как и сами владельцы их, оказались сильно промокшими. Разборка, при одной свече, шла очень медленно. В темноте друг на друга натыкались, спотыкались, падали. Стали просить, чтобы дали поболее свечей, чтобы развели в каминах огонь. Молчаливый слуга оставил им свой фонарь, ушел и не возвращался более.

Они стали осматривать замок: двери во всех комнатах отворены были настежь. Везде высокие печи, тканые обои, штучные полы – остатки его прежней роскоши, но решительно ничего более из всей домашней утвари: ни столов, ни стульев, ни зеркал, одни только какие-то громадные пустые кровати, лишенные и всяких украшений своих, и всего необходимого. Пришлось сидеть на сырых сундуках и чемоданах; часть утомленных путников уселась даже и на полу. Вильгельм поместился на каких-то ступеньках, Миньона прилегла у него на коленях; бедняжка была очень встревожена и на вопрос Вильгельма о причине беспокойства отвечала: «Я очень голодна». При себе не было у него ничего, чем бы он мог накормить ребенка; остальное общество также уничтожило все свои запасы, и ему пришлось оставить без подкрепления бедное создание. Во все это время он был погружен в бездеятельное размышление: его мучили и злость, и досада на то, что он не настоял на своем первом намерении и не остался в гостинице, хоть бы ему пришлось спать там даже под самой крышей.

Остальные старались между тем устроиться как кто мог. Некоторые из актеров стащили целую кучу старого деревянного хлама в громадный камин залы и зажгли этот костер с большим торжеством. Как на беду, и эта последняя надежда на возможность обсушить себя и согреться тоже обманула их самым ужасным образом: камин, как оказалось, был только украшением в зале, и труба его сверху была наглухо заложена. Дым повалил из камина в комнату, сухое дерево быстро занялось, и пламя понесло в разные стороны, так что, при сквозном ветре из окон, все стали бояться, что, пожалуй, еще произойдет от этого пожар в замке, и начали растаскивать костер, тушить, топтать головни. Дыму в комнате скопилось еще больше, положение сделалось еще невыносимее, и все были близки к отчаянью.

Вильгельм удалился от этого дыма в одну из самых дальних комнат замка. Вскоре туда же к нему явилась Миньона и привела с собою какого-то прекрасно одетого слугу с большим, светлым, в две свечи фонарем в руках. Слуга обратился к Вильгельму и, подавая ему на превосходной фарфоровой тарелке конфеты и фрукты, сказал: «Это посылает вам из замка прекрасная молодая барышня и просит вас также туда пожаловать. Она приказала сказать вам, – прибавил слуга с легкой улыбкой, – что ей там очень хорошо и хотелось бы поделиться довольством со своими друзьями».

Вильгельм менее всего был приготовлен к такому поручению. Со времени приключения с Филиной на каменной скамейке у ворот гостиницы он относился к ней с презрением и до такой степени твердо решился разорвать с нею всякие отношения, что даже собирался было отослать назад и присланные ею сласти, но глаза его встретились с просительным взглядом Миньоны, и он принял подарок для нее и приказал поблагодарить от имени ребенка; от приглашения же решительно отказался. Он попросил слугу хоть сколько-нибудь позаботиться о прибывшей труппе и осведомился о бароне. Тот слег в постель, однако же, как слышал слуга, уже поручил другому заботы о находившихся в плачевном положении актерах.

Затем слуга ушел и оставил Вильгельму одну из своих свечек, которую тот должен был, по неимению подсвечника, прилепить прямо к окошку; тут только он мог по крайней мере увидеть среди своих размышлений хоть четыре стены комнаты. И долго еще пришлось ему заниматься этими созерцаниями, потому что не скоро было все изготовлено к тому, чтобы доставить хоть какой-нибудь покой и удобство нашим гостям: мало-помалу принесли сначала свечи, хоть и без щипцов для срезывания фитилей, потом несколько стульев, через час потом простыни, там подушки (и все это, конечно, сильно смоченное дождем), и было далеко за полночь, когда наконец притащили соломенники, которым все были бы так рады, будь они доставлены с самого начала.

В промежутках между этими приношениями явилось кое-что из кушаний и напитков; несмотря на то что все это походило на очень некрасивые остатки и не слишком говорило в пользу уважения к нашим гостям, однако они и тому уже были рады.

Ночь провели они еще хуже и беспокойнее благодаря неблаговоспитанности и страсти проказничать нескольких беспутных членов труппы: они дразнили один другого, будили друг друга и каждый старался сыграть какую-нибудь шутку товарищу. Утро наступило среди громких жалоб на общего друга, барона, который всех так обманул, начертав совсем иную картину предстоящих им порядка и удобств, но к удивлению и утешению многих ранешенько утром явился к ним сам граф с несколькими слугами, чтобы лично справиться об их положении. Он был очень разгневан рассказами о том, как им плохо было накануне, и барон, который тоже успел в это время приковылять в старый замок, пожаловался графу на упрямое ослушничество в этом случае управляющего, которому он по этому случаю и задал порядочную головомойку.

Граф тотчас приказал, чтобы все в его же присутствии было устроено для гостей как можно удобнее. Затем пришли несколько офицеров, которые тотчас осведомились об актрисах, а граф опять велел себе всех представить, каждого называл по имени, шутил и всех очаровал любезностью. Наконец по очереди должен был представиться и Вильгельм, от которого не отставала Миньона. Вильгельм как умел извинялся в своей смелости – графу, напротив того, было уже, по-видимому, известно о его прибытии с труппой.

Какой-то господин, стоявший около графа (все принимали его за офицера, хоть он и не носил никакой формы), особенно много говорил с нашим другом и отличался от всех других своим внешним видом. Большие светло-голубые глаза его блестели из-под высокого лба, белокурые волосы были небрежно зачесаны назад, а вся фигура, при среднем росте, выказывала в нем очень смелого, твердого и решительного человека. Вопросы его были оживленны, и, по-видимому, он знал толк во всем, о чем спрашивал.

Вильгельм справился о нем у барона, и тот сообщил ему о нем мало хорошего со своей точки зрения. По чину тот оказался майором, по положению – любимцем принца; исполняет его самые секретные поручения, считается его правою рукою, и даже есть причины полагать, что он его незаконный сын. Побывал он с посольствами и во Франции, и в Италии, и в Англии; везде его осыпали отличиями, и это-то заставило его получить о себе весьма высокое мнение: он полагает, что основательно знает немецкую литературу, и часто позволяет себе очень плоско издеваться над нею. Он, барон, избегает всякого случая беседовать с ним, да и Вильгельму советует делать то же самое, потому что в конце концов всякому от него достается. Зовут его Ярно, хоть никто и не знает, что это за имя. Вильгельм ничего не сказал на это объяснение, потому что чувствовал некоторую склонность к незнакомцу, хотя в том и было нечто холодное и отталкивающее.

Труппа была размещена в замке, и Мелина строго-настрого приказал, чтобы все вели себя как можно лучше; женщины должны были жить отдельно от мужчин и каждый – обращать внимание только на свои роли, на занятия искусством. Ко всем дверям прибил Мелина предписания и повеления, состоявшие из многих пунктов. В них был указан и размер того штрафа, который должен был вкладывать в общую кружку всякий, преступивший эти предписания.

Однако эти распоряжения ни к чему не привели. Молодые офицеры приходили беспрестанно в старый замок, шутили и заигрывали довольно грубо с актрисами, проделывали всяческие штуки над актерами и совершенно уничтожили все эти мелкие полицейские порядки прежде, чем они успели укорениться. Все гонялись друг за другом по комнатам, переряживались, прятались. Мелина хотел было сначала отнестись к этому серьезно, но его вывели из всякого терпения полнейшим своеволием, а когда граф позвал его к себе, чтобы посоветоваться относительно выбора места для сцены, неурядица достигла крайних пределов. Молодежь стала изобретать для забавы своей разнообразные плоские шутки, которые благодаря участию актеров стали еще пошлее, и казалось, что весь старый замок наполнился каким-то взбесившимся войском. Все это безобразие закончилось только тогда, когда позвали всех к столу.

Граф между тем свел Мелина в большой зал, который принадлежал к старому замку, но в то же время соединен был и с новым посредством галереи. Там оказалось очень удобным устроить небольшой театр, и при этом предусмотрительный хозяин показал Мелина, как бы именно ему хотелось все приладить.

После того принялись поспешно за работу: поставили подмостки, украсили их, установили на них все то из декораций, что было захвачено с собою и годилось в дело, а остальное стали изготовлять при помощи нескольких искусных людей из графской прислуги. Вильгельм также принял участие, определял перспективу, выводил очертания и внимательно следил за тем, чтобы все вообще было исполнено хорошо. Граф, часто приходивший взглянуть на работу, оставался очень доволен ею, показывал и указывал, что следовало исправить, и выказал при этом чрезвычайно глубокие сведения во всех искусствах.

После всего этого принялись серьезно за репетиции, и достаточно было бы у них для этого и времени, и охоты, если бы только не мешали им приезжие гости: каждый день прибывало их в замок множество, и все хотели непременно взглянуть на труппу.

В течение нескольких дней барон все подавал Вильгельму надежду на то, что он будет отдельно представлен графине.

– Я так много насказал этой прекрасной даме о ваших умных и чувствительных произведениях, – сказал барон, – что она не дождется той минуты, когда ей можно будет поговорить с вами и кое-что попросить вас прочесть. Будьте же готовы явиться к ней по первому зову; первое спокойное утро – и она вас непременно пригласит к себе.

Барон даже указал на ту пьесу, которую следовало Вильгельму прочесть прежде всего, чтобы зарекомендовать себя. При этом он сообщил Вильгельму большое сожаление графини, что он приехал в такое неспокойное время, вследствие чего ему приходится помещаться так дурно, вместе с остальною труппою, в старом замке.

После этого Вильгельм обратил все свое внимание на ту пьесу, которая должна была дать ему ход в большом свете. «До сих пор, – сказал он сам себе, – ты работал в тиши для себя, слышал одобрение только от немногих друзей. Одно время ты даже отчаивался в таланте своем, и тебе все еще приходится тревожно думать, идешь ли ты по надлежащему пути и не больше ли у тебя охоты, нежели таланта к сцене. В кабинете, где нет никакой иллюзии, перед лицом таких опытных знатоков первый опыт представляется более опасным, чем где-либо, но все же мне бы так хотелось присоединить это новое наслаждение к моим прошедшим радостям и расширить мои надежды на будущее!»

Затем Вильгельм взял некоторые из своих произведений, перечел их как можно внимательнее, исправил кое-что, вслух продекламировал, чтобы достигнуть также совершенства в дикции и выражении, и, когда однажды утром его позвали к графине, он положил в карман то из своих произведений, которое лучше всех остальных умел прочесть и которым надеялся заслужить себе самую громкую похвалу. Барон уверил его, что графиня будет одна, с короткой приятельницею своей. Когда он вошел в комнату, навстречу ему вышла баронесса фон Ц., приняла его очень ласково, изъявила удовольствие по случаю знакомства с ним и представила его графине, которую в то время причесывали. Графиня встретила его приветливыми словами и взглядами, но к досаде своей Вильгельм увидел, что у ее стула стоит на коленях и всячески дурачится Филина.

– Это милое дитя, – сказала баронесса, – пело нам много разных песенок. Пусть же она окончит нам ту, которую начала, чтобы мы ничего не потеряли из нее.

Вильгельм слушал пение с большим терпением и в то же время от души желал, чтобы парикмахер ушел прежде, чем он начнет читать. Ему предложили чашку шоколаду, причем баронесса сама подала ему сухари. Несмотря на эту любезность, завтрак ему, однако, не пришелся по вкусу: слишком уж хотелось поскорее прочесть прекрасной графине что-нибудь такое, чем бы он мог ее заинтересовать, понравиться ей. Филина тоже представлялась тут большой помехой: она уж много раз докучала ему как слушательница. С сердечной тоской смотрел он на руки парикмахера и с минуты на минуту ожидал, что тот вот-вот окончит воздвигаемое здание.

Между тем пришел граф и стал рассказывать, каких гостей следует ожидать сегодня, как распределить день, и говорить о разных других домашних делах. Едва успел он выйти, как несколько офицеров, которые должны были уехать из замка еще до обеда, прислали к графине просить позволения с нею повидаться. Прическа ее к тому времени была уже окончена, и она приказала впустить к себе этих господ.

Баронесса между тем всячески старалась занять нашего друга, усиливалась оказать ему особенное уважение, и он относился к ней очень почтительно, хоть и несколько рассеянно. От времени до времени он ощупывал свою рукопись в кармане, считал минуты и готов уже был выйти из терпения, когда, в довершение всего, в комнату введен был галантерейный торговец, который стал безжалостно открывать одну за другою свои папки, ящики, шкатулки и выставлять на показ различные сорта своих товаров со свойственною этого рода людям навязчивостью.

Стали прибывать новые лица. Баронесса посмотрела на Вильгельма и пошепталась с графиней; тот это заметил, но понял только тогда, как вернулся домой, после тщетного и тревожного ожидания, продолжавшегося целый час. Он нашел у себя в кармане прекрасный английский бумажник. Баронесса сумела потихоньку положить ему эту вещь в карман, а тотчас после его возвращения домой пришел к нему маленький арап графини и передал прекрасно вышитый камзол, не сказав, однако, вполне ясно, от кого именно прислан был этот подарок.

Смесь различных ощущений, от досады до благодарности, окончательно расстроила его на целый день, и только уж под вечер был он снова в состоянии приняться за дело, когда Мелина открыл ему, что граф говорил с ним о прологе, который следовало представить на сцене в самый день приезда принца и в его честь. Графу хотелось олицетворить здесь все качества этого великого героя и друга человечества; эти добродетели должны были вместе явиться на сцену, произнести хвалу ему, а потом обвить цветами и увешать лавровыми венками его бюст, причем должен был под бюстом ярко заблистать его вензель, украшенный короной. Граф поручил директору труппы озаботиться стихотворною и другими сторонами постановки пролога, и Мелина выразил надежду, что Вильгельм охотно поможет ему в том, что для него так легко.

– Как! – воскликнул с досадою Вильгельм. – Неужели у нас нет ничего, кроме портретов, вензелей и аллегорических фигур, чтобы почтить принца, который, по моему мнению, заслуживает совсем иной хвалы? Ну может ли разумному человеку быть лестно, что его выставят en effigie перед публикой и что его имя будет намалевано на масляной бумаге? Очень я боюсь, что аллегории, особенно при нашем гардеробе, дадут повод к разного рода двусмысленностям и насмешкам. Коли вы хотите мастерить этот пролог, то я не имею ничего против этого, только уж меня-то, пожалуйста, от него увольте.

Мелина поспешил извинить себя тем, что граф только приблизительно определил ему задачу пролога, но, впрочем, вполне предоставляет им постановку его.

– В таком случае я охотно берусь способствовать увеселению всего почтенного здешнего общества, – сказал Вильгельм, – и у музы моей еще не бывало занятия, которое бы могло быть для нее приятнее выраженной даже ее слабыми силами похвалы такому принцу, который вполне заслуживает наше уважение. Я обдумаю это дело, и, может быть, мне удастся так поставить нашу труппу, что она произведет хоть какой-нибудь эффект.

С этой минуты Вильгельм стал все думать о выполнении этого поручения. Прежде чем заснуть, он уже успел кое-что сообразить, и на другой день рано утром план был готов, сцены набросаны, даже некоторые из важнейших мест и куплетов занесены на бумагу.

Утром же и отправился Вильгельм к барону, чтобы поговорить с ним о некоторых обстоятельствах и вместе изложить ему свой план. План очень понравился барону, но несколько удивил его: еще не далее как вчера вечером граф говорил при нем о совершенно иной пьесе, которая по его проекту должна была получить стихотворную форму.

– Не думаю, – возразил Вильгельм, – чтобы граф намерен был приказать составить пьесу именно в том виде, в каком он говорил о ней Мелина. Если я не ошибаюсь, он только хотел указать нам в общих чертах тот путь, которому мы должны следовать. Дилетант и знаток только указывает художнику на то, чего он желает, и потом уж предоставляет вполне ему все заботы о выполнении произведения.

– О нет! – отвечал барон. – Граф вполне уверен, что пьеса будет написана именно так, как он того желает, а никак не иначе. Ваш план, конечно, имеет некоторое отдаленное сходство с его идеей, и если мы хотим привести его в исполнение и отклонить графа от первоначальной мысли, то надо действовать через дам. Баронесса особенно ловко умеет устраивать все подобные операции; вопрос только в том, чтобы ей понравился ваш план и она принялась за это дело, тогда оно наверняка уладится.

– Мы и без того нуждаемся в помощи дам, – сказал Вильгельм. – Легко может статься, что ни лиц, ни гардероба нашего не хватит для выполнения пьесы. Притом я рассчитывал и на участие хорошеньких деток камердинера и управляющего, которых видел здесь в замке.

Затем он стал просить барона о скорейшем ознакомлении дам с его планом. Барон отправился к ним с этою целью и вскоре, вернувшись, сказал, что они сами хотят поговорить с Вильгельмом. Нынче вечером, когда мужчины усядутся за игру, которая и без того сегодня по случаю прибытия одного генерала будет серьезнее, чем когда-либо, дамы под предлогом нездоровья удалятся в свою комнату, тогда Вильгельм будет введен к ним по потаенной лестнице и может представить им свое дело как нельзя лучше. Эта таинственность, по словам барона, должна была придать всему эпизоду двойную прелесть, и в особенности баронесса радовалась как дитя предстоявшему свиданию и еще более тому, что оно будет устроено ловко и тайно, против воли графа.

Под вечер в назначенное время Вильгельм со всеми предосторожностями был проведен в замок. Встреча с баронессою в маленьком кабинетике напомнила ему иные, лучшие времена его жизни. Баронесса ввела его в комнату к графине, и начались расспросы, совещания. Он изложил свой план с возможною живостью и теплотой, так что дамы были им сразу очарованы, и читатели позволят нам вкратце ознакомить и их с этим произведением.

Местом действия должна была явиться сельская местность: на сцене дети исполняют танец, изображающий игру, в которой один из участвующих ходит вокруг и должен отбить у кого-нибудь другого место; затем они переходят к другим шуткам и, наконец, составляют хороводную, постоянно возобновляющуюся пляску с аккомпанементом веселой песни. Потом являются Миньона и старый арфист, возбуждающие приходом своим любопытство поселян и собирающие их около себя; старик поет несколько песен во славу мира, спокойствия и радости, а Миньона танцует свое фанданго. Среди этих невинных забав все внезапно встревожены военной музыкой, и на них вдруг нападает отряд солдат. Мужчины защищаются и побеждены, девушки спешат в разные стороны – и их насильно возвращают. Все, по-видимому, должно погибнуть, как вдруг является лицо, общественное положение которого для Вильгельма еще не совсем выяснилось, и вновь восстановляет спокойствие известием, что полководец уже недалеко. При этом характер полководца изображен самыми увлекательными чертами, всем обещана безопасность среди войны, и положены границы и высокомерию, и насилию. Действие заканчивается общим празднеством в честь великодушного полководца.

Дамы были очень довольны планом, но утверждали, что в пьесе непременно должно быть что-нибудь аллегорическое, чтобы она могла понравиться графу. Барон предложил представить предводителя солдат в виде гения раздоров и насилия, а потом пусть выйдет Минерва, положит на него оковы, возвестит о прибытии героя и произнесет хвалу ему. Баронесса бралась уверить графа, что план его приведен в исполнение лишь с очень немногими изменениями. При этом она, однако же, требовала, чтобы в конце пьесы явились на сцене и бюст принца, и вензель его, и корона: без этого все переговоры с графом оказались бы тщетными.

Вильгельм, уже ясно представивший, как он будет тонко восхвалять героя своего устами Минервы, не скоро согласился на это изменение, но был вынужден к тому. Прекрасные глаза и любезность графини способны были побудить его и отказаться от лучшего из своих изобретений, от столь желательного единства в композиции и всех уместных подробностей, и действовать против своей поэтической совести. Точно таким же образом предстояло ему выдержать борьбу и со своею гражданскою совестью, ибо дамы, когда дело дошло до распределения ролей, потребовали, чтобы и он непременно принял участие в исполнении.

На долю Лаэрта выпала роль буйного бога войны. Вильгельм должен был представлять предводителя поселян, и ему приходилось сказать несколько очень чувствительных и милых стишков. После некоторого сопротивления он, однако же, должен был сдаться, в особенности потому, что баронесса представила ему сцену замка чисто домашнею сценою, на которую, по ее словам, и сама она выступила бы весьма охотно, если бы только можно было придумать к тому приличный повод.

Затем дамы очень ласково отпустили нашего друга. Баронесса уверяла его, что он несравненный человек, и проводила до маленькой лестнички, где на прощанье крепко пожала ему руку и пожелала спокойной ночи.

Весь план предстоявшего представления выяснился Вильгельму вполне после того изложения, которое он сделал дамам, и живое участие, принятое ими в этом деле, воспламенило его. Большую часть ночи и все следующее утро Вильгельм провел в том, что тщательно придавал стихотворную форму диалогу и песням. Он уже почти подводил дело к концу, когда позвали его в новый замок, где сказали ему, что господа сидят за завтраком и желают с ним переговорить. Он вошел в залу; баронесса опять-таки первая вышла ему навстречу и под предлогом, будто с ним здоровается, секретно шепнула ему: «Не говорите сами ничего о вашей пьесе, отвечайте только на вопросы».

– Я слышал, – сказал граф, – что вы старательно работаете над моим прологом, который я хочу поставить на сцене в честь принца. Я одобряю, что вы хотите вывести в нем Минерву, и вот думаю, как бы нам повернее и получше составить костюм богини. Для этого я приказал принести из библиотеки моей все книги, в которых есть изображение Минервы.

В то же мгновение вошли в залу слуги с большими корзинами, полными книг всех форматов. Монфокон[22], изображения древних статуй, слепков и монет, всевозможные сочинения по мифологии – все это было пересмотрено, и всюду сравнены между собою изображения богини. Но и этим еще не удовольствовались. Превосходная память помогла графу воспроизвести всех тех Минерв, которых когда-либо случалось ему видеть на заголовках книг, на виньетках и т. п. На этом основании приказывал он приносить себе из библиотеки то ту, то другую книгу, так что наконец около графа воздвиглись целые кучи книг. Наконец, когда уж он не мог припомнить ни одной Минервы более, он воскликнул, смеясь: «Ну уж теперь ручаюсь, что во всей библиотеке не осталось более ни одной Минервы, и может быть, еще в первый раз случается библиотеке в такой степени страдать полнейшим отсутствием изображений покровительницы-богини». Всему обществу очень понравилась эта острота, и особенно без всякого удержу смеялся Ярно, который постоянно подстрекал графа таскать из библиотеки более и более книг.

– Теперь, – сказал граф, обращаясь к Вильгельму, – главное дело вот в чем: какую именно богиню имеете вы в виду, Минерву или Палладу? Богиню искусств или войны?

– Не лучше ли бы, ваше сиятельство, – отвечал Вильгельм, – если бы мы в этом отношении не совсем ясно высказались и, так как в мифологии она является лицом двойственным, сохранили бы за нею и в прологе ту же двойственность. Она возвещает о приходе воина, но лишь для того, чтобы успокоить народ; она восхваляет героя и, в особенности обращая внимание на его человечность, поборет насилие и восстановит в народе радость и тишину.

Баронесса, опасавшаяся, что Вильгельм, пожалуй, проговорится и выдаст себя, поспешила выдвинуть вперед закройщика графини, который должен был подать свое мнение насчет того, как следует наилучшим образом сшить такое античное платье. Этот человек, опытный в изготовлении разных маскарадных костюмов, сумел очень легко устроить это дело, и так как роль небесной девственницы взяла на себя, несмотря на свою уже приходившую к концу беременность, госпожа Мелина, то портной был отправлен к ней снимать с нее мерку, а графиня, несмотря на неудовольствие ее камер-юнгферы, выбрала из гардероба своего те платья, из которых следовало сшить костюм Минервы.

Ловко сумела потом баронесса опять устранить Вильгельма и вскоре известила его, что она озаботилась уже и о других сторонах дела. Она прислала к нему музыканта, заведывавшего домашней капеллой графа, чтобы тот некоторые номера сочинил, другие бы подобрал из своего музыкального запаса. И все пошло как по маслу; граф более уже не справлялся о пьесе, а все свое внимание обратил исключительно на ту транспарантную декорацию, которою думал под конец представления поразить зрителей. Благодаря его собственной изобретательности и искусству его кондитера, придумано было действительно весьма хорошее освещение, потому что во время странствований своих видал он множество подобных торжеств, привез с собою много картин и гравюр и умел с большим вкусом устраивать все, что касалось этого дела.

Между тем Вильгельм успел окончить свою пьесу, роздал всем роли, взялся за свою, а капельмейстер графа, который знал толк и в танцах, принялся за устройство балета. И так все, по-видимому, шло на лад. Встретилось только одно совершенно неожиданное препятствие, грозившее оставить весьма заметный пробел в представлении: Вильгельм ожидал громадного эффекта от фанданго Миньоны и был поэтому крайне удивлен, когда она, с обычною своею сухостью, отказалась плясать, говорила, что она теперь уж принадлежит ему вполне и уж никогда более не выйдет на сцену. Он старался ее всячески уговорить и перестал настаивать только тогда, когда она горько расплакалась, бросилась к ногам его и воскликнула: «Милый отец! Не выходи и ты на подмостки!» Вильгельм не обратил внимания на этот намек и стал обдумывать, каким бы образом придать сцене иной, интересный оборот.

Филина очень шумно радовалась тому, что ей выпала на долю роль одной из поселянок, которая должна была в хороводе петь соло и обращаться в стихах к хору. Впрочем, вообще все совершалось по ее желанию; у ней была особая комната, она постоянно находилась при графине, которую забавляла своими обезьяньими штуками, и получала за это почти каждый день по подарку. Для предстоявшей пьесы изготовлено было и ей новое платье; а так как натура у нее была легкая и переимчивая, то она из обращения с дамами скоро успела выработать себе хорошие манеры и уменье держаться в свете. Шталмейстер все более и более за нею ухаживал, офицеры тоже не уступали ему в заботах о ней, и вот среди такого обилия в поклонниках вздумалось ей вдруг разыграть скромницу и очень ловко принять на себя недоступно-гордый вид. Холодная и проницательная, она в течение недели узнала слабости всех и каждого в целом доме, так что, если бы вздумала действовать обдуманно, ей бы не трудно было здесь составить себе счастье. Но она пользовалась и в этом случае своими преимуществами только для того, чтобы позабавиться, весело провести время и быть дерзкой, когда это не представляло для нее опасности.

Роли наконец были разучены, назначена и генеральная репетиция. Граф хотел сам на ней присутствовать, и графиня уже начинала опасаться за то, как ему понравится пьеса. Баронесса тайком призвала к себе Вильгельма, и по мере приближения времени репетиции все приходили в большее и большее смущение, так как от основной мысли графа почти ничего не осталось. Ярно, зашедший в это время к баронессе, был посвящен в их общую тайну; это его очень обрадовало, и он охотно предложил свои услуги дамам.

– Очень было бы оно нехорошо, баронесса, – сказал он, – если бы вы из этого дела не сумели сами выпутаться, но на всякий случай я буду находиться в резерве.

Затем баронесса рассказала, как она до сих пор излагала графу содержание пьесы отрывками и в беспорядке, чтобы приготовить его ко всем подробностям, но, конечно, он был уверен, что вся пьеса вообще будет совершенно совпадать с его основной идеей.

– Сегодня вечером, – сказала она, – я сяду во время репетиции рядом с ним и буду стараться развлечь его. С кондитером я также уж условилась, чтобы он особенное внимание обратил на заключительную декорацию и сделал ее замечательно красивой, но чтобы в ней были и какие-нибудь ничтожные недостатки.

– Хорошо иметь при дворе, – возразил Ярно, – таких деятельных и умных друзей, как вы! Если сегодня вечером все хитрости ваши не приведут ни к чему, то вы только шепните мне, и я вызову графа из комнаты и не ранее впущу его к вам обратно, как когда Минерва явится на сцену и можно будет рассчитывать на скорую помощь заключительной иллюминации. Я уж несколько дней собираюсь ему сообщить кое-что о его двоюродном брате и все откладываю по разным причинам. Мое известие тоже должно будет рассеять его, и притом не слишком приятно.

Различные занятия помешали графу присутствовать при начале репетиции, потом его стала заговаривать баронесса. Помощь Ярно оказалась излишнею: графу представилось нужным многое исправить, улучшить, привести в порядок, и он к тому же остался совершенно доволен, когда госпожа Мелина под конец стала говорить то, что ему хотелось вложить ей в уста, да и иллюминация удалась как нельзя лучше. Только уж когда все кончилось и актеры принялись за следующую пьесу, графа, по-видимому, поразила разница между задуманным им прологом и тем, что он видел на сцене, и он начал раздумывать, действительно ли по его плану был составлен пролог. И вот по данному знаку Ярно вдруг выскочил из своего резерва. Так и прошел вечер. Известие о том, что принц действительно уже едет, подтвердилось; несколько раз выезжали из замка, чтобы посмотреть, как авангард будет располагаться лагерем в окрестностях. Весь дом был полон шума и тревоги, и наши актеры, которым не слишком охотно прислуживали графские слуги, должны были проводить все время среди ожиданий и репетиций в старом замке, забытые и покинутые всеми.

Наконец приехал принц. Генералы, штаб и свита, явившиеся вместе с ним, множество людей, из которых одни прибыли по делам, другие в гости, – все это уподобляло замок улью, только что начавшему роиться. Всякий старался протесниться вперед, чтобы взглянуть на прекрасного принца, и каждый дивился его обходительности и любезности, каждый изумлялся, видя в герое и полководце в то же время самого вежливого придворного.

Все домашние по приказанию графа должны были во время прибытия принца находиться на своих местах, ни одному актеру не было позволено показываться, так как для принца все торжества должны были явиться сюрпризом.

Так за сюрприз он и принял их, когда вечером в день приезда в большой, прекрасно освещенной зале, увешанной ткаными коврами прошлого столетия, его вдруг заставили присутствовать не только при спектакле, но даже и при прологе, сочиненном в честь его. Все это сошло как нельзя лучше, и вся труппа но окончании представления должна была представиться принцу, который сумел каждого о чем-нибудь ласково спросить, каждому сказать что-нибудь приятное. Вильгельм как автор удостоился особенного внимания и получил свою долю одобрения.

О прологе никто, в частности, не расспрашивал; через несколько дней казалось, как будто он никогда и представлен не был, только Ярно как-то заговорил о нем с Вильгельмом и очень толково хвалил его, прибавив, впрочем: «Жалко, что вы пустыми орехами играете на пустые орехи». Много дней сряду выражение это не выходило из головы у Вильгельма: он не знал, как истолковать его, к какому выводу прийти.

Между тем труппа каждый вечер играла настолько хорошо, как могла, и делала все возможное, чтобы привлечь к себе внимание общества. Незаслуженное одобрение ободряло их, и они в своем старом замке стали воображать не на шутку, что все это общество ради их толпится здесь, что собственно их представления привлекают стольких приезжих, что они-то и составляют центр, около которого и для которого все обращается.

Один только Вильгельм к великой досаде своей замечал противное. Хоть принц все первые представления и высиживал с начала до конца на своем кресле с величайшей добросовестностью, но мало-помалу стал приличным образом уклоняться от этих развлечений. Именно те, которых Вильгельм из разговоров с ними знал за наиболее разумных, с Ярно во главе заглядывали в зал театра только на мгновенье – все остальное время они сидели в приемной, играли или как будто разговаривали о делах.

Вильгельм очень досадовал на то, что при самых постоянных усилиях ему все же не удавалось добиться желанного одобрения. При выборе пьес, при переписке ролей, при частых репетициях, как и во всем остальном, он ревностно помогал Мелина, который, втайне сознавая собственную несостоятельность, наконец предоставил ему действовать совершенно свободно. Свои роли Вильгельм запоминал старательно и выполнял их тепло и живо и настолько прилично, насколько дозволяло ему то ограниченное образование, которое он сам себе дал.

Постоянное внимание барона, однако же, способствовало тому, что вся остальная труппа по-прежнему оставалась убежденною в своем успехе: барон продолжал уверять ее, что она производит сильное впечатление, особенно после исполнения одной из его собственных пьес. Он сожалел только о том, что принц исключительно расположен к французскому театру, а часть его свиты, к которой принадлежал и Ярно, напротив того, отдавала страстное предпочтение «чудовищам английской сцены»[23].

Если, таким образом, искусство наших актеров и не слишком обращало на себя внимание, не вызывало особенного одобрения, зато к их личным свойствам зрители и зрительницы не оставались совсем равнодушными. Уже выше упоминали мы, что актрисы тотчас по приезде были замечены молодыми офицерами; впоследствии, однако, были они счастливее и стали делать более важные завоевания. Но мы об этом умолчим и заметим только, что Вильгельм день ото дня более и более нравился графине, точно так же, как и в нем начинало пробуждаться тихое влечение к ней. Она не могла от него отвести глаз, когда он был на сцене, и он вскоре стал играть и декламировать, по-видимому, только для нее. Невыразимое удовольствие испытывали они, когда смотрели друг на друга, и в невинности своей вполне отдавались ему, не питая в душе своей никаких более сильных желаний, не заботясь ни о каких последствиях. Как два неприятельских форпоста спокойно и весело переговариваются друг с другом через разделяющую их реку, не думая о происходящей между ними войне, так графиня обменивалась с Вильгельмом многозначительными взглядами через непополнимую бездну происхождения и общественного положения, которая их разделяла, и каждый на своей стороне полагал, что может безопасно предаваться своим чувствам.

Баронесса между тем обратила внимание на Лаэрта, который ей особенно понравился, как бодрый и веселый юноша. Как враждебно ни относился Лаэрт к женщинам вообще, он бы, однако же, конечно, не пренебрег мимолетным приключением и, может быть, даже увлекся бы против воли любезностью и заискиваниями баронессы, если бы барон случайно не оказал ему хорошую или, коли хотите, дурную услугу, ознакомив его поближе с образом мыслей и наклонностями этой дамы.

Именно когда однажды Лаэрт стал громко выхвалять ее и выставлять в образец всем женщинам, барон заметил шутя: «Уж я вижу, в чем тут дело: милая подруга наша залучила еще одного в свою конюшню». Это несчастное сравнение, слишком ясно намекавшее на опасные ласки цирцеи, очень раздосадовало Лаэрта, и он не мог спокойно слушать барона, который безжалостно продолжал: «Каждый новый знакомый ее воображает себе, что она с ним первым такая любезная, ну и крепко ошибается, потому что мы все в свое время по той же дорожке бегали. Мужчина зрелых лет, юноша или мальчик – кто бы он ни был – должен предаться ей на некоторое время и страстно ухаживать за нею. Но счастливцу, только что вошедшему в сад волшебницы и охваченному всеми блаженствами искусственной весны, не может быть ничего неприятнее, как, жадно внимая соловьиной песне, вдруг услышать хрюканье одного из его предшественников, обращенного волшебницей в свинью».

Лаэрт после этого открытия от души устыдился того, что дал еще раз возможность суетному тщеславию обмануть себя и через это хоть на каплю изменить свое постоянное мнение о женщинах. После этого он не стал обращать на нее никакого внимания, сблизился со шталмейстером, старательно бился с ним каждый день на рапирах и ходил на охоту, а к репетициям и представлениям начал относиться как к чему-то совсем побочному.

Граф и графиня иногда по утрам призывали к себе кое-кого из труппы, так как все они имели повод относиться к незаслуженному счастью Филины с завистью. Граф часто целые часы проводил за туалетом в обществе своего любимца, педанта, который благодаря этому обстоятельству был мало-помалу одет заново с головы до ног и даже получил в подарок часы и табакерку. Иногда и вся труппа, и отдельные лица из нее приглашались после обеда в общество своих высоких покровителей. Все актеры считали это для себя за великую честь и не замечали, что в это же время господа приказывали слугам и егерям приводить к себе в комнату собак или выводить на двор лошадей.

Вильгельму заметили, что ему бы следовало похвалить Расина как любимого писателя принца и тем заслужить выгодное мнение о себе. Случай к тому представился во время одного из таких послеобеденных приемов, на который был приглашен и Вильгельм. Принц спросил его, охотно ли читает он и великих французских драматургов; Вильгельм поспешил ответить утвердительно. Он при этом не заметил, что тот, задавши ему этот вопрос и не ожидая его ответа, уже готовился обратиться к кому-то другому, он вынудил его к продолжению беседы, почти заступил ему дорогу и продолжал говорить, что высоко ценит французский театр, с восторгом читает произведения великих писателей и особенно с искреннею радостью узнал, что принц отдает полную справедливость таланту великого Расина.

– Могу представить, – продолжал Вильгельм, – в какой степени должны знатные и высокопоставленные люди ценить талант писателя, умеющего так верно и так превосходно изображать те высшие условия, среди которых они живут. Корнель, если я смею так выразиться, выводил на сцену великих людей, а Расин – знатных особ. Читая его произведения, я всегда представляю поэта, живущего при блестящем дворе, пред лицом великого короля, в постоянном общении с лучшими людьми своего времени и проникающего в те тайны человечества, какие скрываются за дорогими ткаными обоями. Изучая его «Британника» и «Беренику», я точно самого себя воображаю при дворе, посвященным и в крупные, и в мелкие проявления домашней жизни этих земных богов, и глазами тонкочувствующего француза вижу перед собою в естественном виде, со всеми недостатками и скорбями их, королей, которых боготворит целая нация, придворных, которым завидуют тысячи. Анекдот о том, будто Расин умер от горя, что Людовик XIV не взглянул на него, дал ему почувствовать свое неблаговоление, служит мне ключом ко всем его произведениям. Возможно ли, чтобы поэт с таким большим дарованием, жизнь и смерть которого зависят от взгляда, брошенного на него королем, не писал пьес, достойных одобрения государя?

В это время подошел и Ярно и с изумлением слушал нашего друга. Принц, ничего не ответивши Вильгельму и выразив одобрение свое только ласковым взглядом, повернулся к другому, а между тем нашему другу, еще не знавшему, что в подобных случаях продолжение беседы и исчерпывание сюжета разговора неприличны, очень хотелось высказать еще многое и показать принцу, что он не без пользы и не равнодушно читал его любимого поэта.

– Скажите, пожалуйста, – сказал ему Ярно, отводя его в сторону, – разве вы не читали еще ни одной пьесы Шекспира?

– Нет, – отвечал Вильгельм, – я перестал заниматься театром именно в то время, когда эти пьесы стали приобретать известность в Германии[24], и не знаю, радоваться ли мне тому, что я случайно теперь снова принялся за это, в юные годы любимое, занятие мое. Впрочем, все то, что я слышал об этих пьесах, не возбуждало во мне желания ближе ознакомиться с этими странными чудовищами, которые, по-видимому, переступают за пределы всякого вероятия и всякой благопристойности.

– А я все же советовал бы вам попытаться, – сказал Ярно, – ведь не может повредить человеку, чтο он собственными глазами взглянет на что-нибудь даже и очень странное. Я вас ссужу двумя-тремя томами, и вы лучше всего распорядитесь своим временем, если тотчас отделаетесь от всего остального и среди уединения вашего старого замка заглянете в волшебный фонарь этого неведомого мира. Грешно вам терять время на то, чтобы этих обезьян делать более похожими на людей и этих собак учить танцеванью. Выговариваю вперед только одно условие: вас не должна отталкивать форма этих произведений, во всем остальном я могу понадеяться на ваш здравый вкус.

Лошади были между тем поданы к крыльцу, и Ярно вместе с другими гостями отправился на охоту. Вильгельм грустно посмотрел ему вслед: ему бы хотелось еще много говорить с этим человеком, который дал ему новые идеи, хоть и в довольно грубой форме, но все же идеи, в которых он так нуждался.

Случается, что человек, приближаясь к развитию своих сил, способностей и понятий, становится в затруднительное положение, из которого его легко бы мог выручить добрый друг. Он походит на путника, который близехонько от гостиницы попал в воду. Успей кто-нибудь ухватить его вовремя и вытащить на берег, дело ограничилось бы тем, что он бы промок, а между тем ему без этого самому приходится выбираться на противоположный берег и делать трудный и большой обход, чтобы добраться до цели своего путешествия.

Вильгельм начал чуять, что в свете все совершается иначе, нежели он представлял. Он взглянул вблизи на важную и многозначительную жизнь знатных и великих мира и удивился, какую легкую приличную внешность умели они придавать ей. Войско на походе с царственным героем во главе, окруженным столькими воинами-сподвижниками, масса отовсюду прибывающих почитателей – все это еще более воспламенило воображение Вильгельма. В этом настроении получил он от Ярно обещанные книги и вскоре, как этого следовало ожидать, охваченный потоком этого великого гения, позабылся и потонул в необозримом море.

Отношения барона и актеров много раз менялись за время пребывания их в замке. Сначала они были очень приятны и для той и для другой стороны: когда барон в первый раз в жизни увидал одну из своих пьес (уже являвшуюся прежде на домашней сцене) в руках настоящих актеров, на пути к приличному исполнению, он все время был в превосходном расположении духа, был щедрым и у всех галантерейных торговцев покупал актрисам разные маленькие подарки, а актерам умел добывать не в счет бутылки шампанского, зато и они не жалели труда со своей стороны, и Вильгельм много потратил стараний на запоминание великолепных речей благородного героя, роль которого выпала на его долю. Однако мало-помалу закрались в их отношения и некоторые неприятности. Предпочтение, оказывавшееся бароном некоторым из актеров, день ото дня становилось заметнее и, конечно, должно было раздражать остальных. Он старался возвышать и отличать исключительно своих любимцев и этим внес в труппу зависть и раздор. Мелина, который и без того не умел выпутываться из затруднений, увидел себя в самом неприятном положении. Восхваляемые бароном принимали похвалы без особенной благодарности, а те, которых он отодвигал на задний план, старались всеми силами выказать свою досаду и делали своему некогда высокопочитаемому покровителю пребывание в среде их так или иначе неприятным; обильную пищу получило их злорадство, когда замок вдруг был взволнован стихотворением, которого автор оставался неизвестным.

Уже и до того времени поговаривали в замке, но довольно деликатно, об отношениях барона к комедиантам, выдумывали о нем разные истории, подкрашивали вымыслом разные бывшие случаи, облекали их в веселую и интересную форму. Наконец стали уж рассказывать, что между ним и некоторыми из актеров проявилось нечто вроде зависти по ремеслу, так как эти актеры воображали себя писателями, и это-то сказание легло в основу стихотворения, о котором мы упомянули выше и которое выражено было в следующих словах:

Мнение относительно этих стихов, ходивших по рукам в нескольких очень неразборчиво написанных экземплярах, было очень различно, никто даже и предположительно не мог указать на сочинителя их, и когда многие из злорадства стали их расхваливать, Вильгельм восстал против этого.

– Мы, немцы, – воскликнул он, – заслуживали бы того, чтобы наши музы вечно оставались в том пренебрежении, в котором они так долго томились, потому что мы не умеем ценить сановитых людей, которые входят так или иначе в сношения с нашей литературой! Происхождение, общественное положение и достаток нимало не препятствуют ни развитию гения, ни усовершенствованию вкуса. Чужие народности доказали нам это: между лучшими умами их много знатных. Если до сих пор в Германии почиталось за чудо, когда человек высокого происхождения посвящал себя наукам, если до сих пор немного знаменитых имен становились еще более знаменитыми вследствие своей склонности к искусствам и наукам и, напротив того, многие выходили из мрака и являлись неведомыми звездами на горизонте, то ведь не всегда же будет так, и, если я не ошибаюсь, высший класс народа уже на пути к тому, чтобы пользоваться своими преимуществами и для приобретения в будущем лучшего из венцов – венца муз. Вот почему мне более всего бывает неприятно слышать, как не только простой горожанин часто смеется над дворянином, умеющим ценить поэзию, но даже и знатные люди с необдуманною ветреностью и ничем не оправдываемым злорадством устраняют своего брата с такого пути, на котором каждого ожидают довольство и честь.

Последнее замечание, по-видимому, относилось к графу, о котором Вильгельм слышал, что он находит стихи действительно хорошими. Этому господину, конечно, было очень приятно воспользоваться этим обстоятельством, чтобы всячески мучить своего родственника барона, над которым он постоянно любил подшучивать по-своему. Каждый делал свои догадки о том, кто мог написать это стихотворение, и граф, не любивший никому уступать в проницательности, напал на мысль, зa которую готов был горой стоять, – именно, что автором мог быть только его педант, который, по мнению графа, был вообще человеком тонкого ума и в котором он уже давно заметил некоторый поэтический дар. Чтобы доставить себе истинное удовольствие, граф приказал однажды утром позвать к себе этого актера и заставил его по-своему прочесть стихотворение в присутствии Ярно, графини и баронессы. За это его похвалили и наградили подарком, а на вопрос графа, не имеется ли у него в запасе еще других, прежде написанных стихотворений, актер сумел ответить уклончиво. Таким образом, педант заслужил славу поэта, сатирика, а в глазах всех доброжелателей барона явился пасквилянтом и дурным человеком. С этого времени граф все более и более хлопал ему, как бы он ни играл на сцене, так что наконец бедняга зазнался, почти потерял голову и стал мечтать о том, чтобы и ему, как Филине, дана была особая комната в новом замке.

Если бы этот план был тотчас же приведен в исполнение, то он мог бы избегнуть большой беды. Потому что однажды поздно вечером, когда он возвращался в старый замок и ощупью пробирался в темноте узким проходом, на него вдруг напало несколько человек: одни схватили его, а другие стали бить и так отколотили, что он едва встал с места и дополз до товарищей, которые, хотя и притворились негодующими, но в душе радовались его беде и едва удерживались от смеха, когда он явился к ним избитый и в страшно запыленном новом платье, точно пришлось ему драться с мельниками.

Граф, тотчас уведомленный об этом, пришел в неописанную ярость. Он отнесся к этому событию как к величайшему преступлению, как к нарушению общественного спокойствия в его владениях и приказал своему судье нарядить строжайшее следствие. Главною уликой должно было явиться в этом следствии платье педанта, испачканное белою пылью; все, что могло иметь в замке хоть какое-нибудь отношение к пудре и муке, было тотчас же привлечено к делу, но совершенно напрасно.

Барон торжественно заявил под честным словом, что шутка педанта, конечно, ему очень не понравилась да и поведение графа в этом случае оказалось не особенно дружеским, но он сумел поставить себя выше этого и не принимал ни малейшего участия в той беде, которая постигла поэта или пасквилянта, как его ни называй.

Новые передвижения в составе гостей и вообще неспокойное состояние всего дома вскоре заставили забыть об этом деле, и несчастному любимцу графа пришлось поплатиться дорого за удовольствие походить некоторое время в чужих перьях.

Между тем наша труппа, которая продолжала аккуратно каждый вечер свои представления и которой вообще жилось очень хорошо, становилась все более и более требовательною. Вскоре ей и еда, и прислуга, и помещение показались недостаточными, и актеры стали приступать к своему покровителю барону, требуя, чтобы он поболее приложил о них забот и наконец доставил им все те удобства и удовольствия, какие когда-то сулил им. Жалобы их становились все громче и громче, а все усилия их друга заставить их замолчать – все бесплоднее.

Что касается Вильгельма, то он с некоторого времени стал являться только на представления и репетиции. Запершись в одной из отдаленнейших комнат замка, куда допускались охотно только Миньона и старый арфист, он весь погрузился в шекспировский мир и вне самого себя ничего не знал и не чувствовал.

Рассказывают много о волшебниках, которые при помощи магических заклинаний умеют сзывать в комнату свою множество духов. Заклинания так могучи, что вскоре духи наполняют собою всю комнату, проникают всюду, кроме очерченного вокруг волшебника очарованного круга, и беспрерывно носятся над головою его, все больше и больше размножаясь и подвергаясь всяческим превращениям. Каждый уголок переполнен ими, на каждом карнизе сидит их множество. Крошечные образы вытягиваются, громадные – сжимаются в ничтожное пространство. К несчастию, волшебник забыл то слово, по которому весь этот наплыв духов должен снова успокоиться, удалиться. Так точно сидел и Вильгельм в своей комнате, и в нем с неизвестным дотоле оживлением двигались тысячи ощущений и способностей, о которых до того времени он не имел никакого понятия и представления. Ничто не могло извлечь его из этого состояния, и он бывал очень недоволен, когда кто-нибудь случайно заглядывал к нему и начинал беседовать с ним о том, что происходило вне его внутреннего мира.

Так он почти не обратил внимания на известие, что во дворе замка будет происходить экзекуция – наказание розгами мальчика, который навлек на себя подозрение тем, что ночью проник тайно в замок, а так как, судя по одежде, он был парикмахер, то и обвиняли его в том, что он, вероятно, принимал участие в избиении педанта. Хоть мальчик упорно отрицал это и потому его нельзя было наказать формально, однако ему, как бродяге, решили все-таки «прописать» на память и потом отправить его далее, так как замечено было, что он уж несколько дней все бродил кругом замка, по ночам прятался в мельницах и наконец перелез в замковый сад, приставив к стене лестницу.

Вильгельм не нашел во всем этом ничего особенного, как вдруг явилась к нему Миньона и стала уверять его, что мальчик этот не кто иной, как Фридрих, который после своего столкновения с шталмейстером совершенно исчез из виду у труппы и с наших глаз.

Вильгельм, интересовавшийся этим мальчиком, поспешил в замок и застал на дворе его уже приготовление к экзекуции; граф и в этих случаях любил торжественность. Привели Фридриха. Вильгельм выступил вперед и попросил приостановить экзекуцию, заявив, что он знает мальчика и считает себя обязанным за него вступиться. Ему немалого труда стоило добиться, чтобы его послушали и наконец дозволили поговорить наедине с обвиненным. Мальчик клялся, что ничего не знает о нападении на какого-то актера и о нанесении ему побоев; он уверял, что бродил около замка и забрался в него ночью только с целью повидать Филину, спальню которой он умел разыскать в замке по слухам, да, вероятно, и добрался бы до нее, если бы его не захватили на дороге.

Вильгельм, который, дорожа честью труппы, никому не хотел заявить об этом обстоятельстве, поспешил к шталмейстеру и просил его, так как ему все в доме были знакомы, вступиться в это дело – освободить мальчика. Этот ловкий человек тотчас изобрел с помощью Вильгельма небольшую историю, что Фридрих прежде тоже принадлежал к труппе, но убежал, а потом опять захотел попасть в нее, вот почему и пришло ему в голову ночью посетить некоторых из прежних своих покровителей и попросить их содействовать ему. Кроме того, все заявили, что он прежде был вообще хорошего поведения; сюда вмешались и дамы, и мальчик был отпущен.

Вильгельм взял его к себе, и Фридрих с той поры стал третьим членом той странной семьи, которую Вильгельм с некоторого времени считал своею. Старик и Миньона ласково приняли возвратившегося беглеца, и все трое соединились с этих пор, чтобы внимательно служить своему другу и защитнику и стараться доставлять ему что-нибудь приятное.

Филина день ото дня более и более приобретала расположение дам. Когда ей случалось бывать с ними наедине, она постоянно заводила разговор о мужчинах, приходивших и приезжавших в замок, и Вильгельм был не последним в числе тех, которые обращали на себя их внимание. От умной девушки не скрылось глубокое впечатление, которое он произвел на сердце графини; на этом основании она рассказывала о нем все, что знала и чего не знала, но очень остерегалась упоминать о чем-либо таком, что бы могло послужить во вред ему, и, напротив того, выхваляла его благородство, щедрость и в особенности скромность по отношению к женскому полу. На все остальные вопросы, с которыми к ней обращались, она отвечала очень умно, а когда баронесса заметила возрастающую склонность своей прекрасной подруги к Вильгельму, то и она очень обрадовалась этому открытию, потому что от графини тоже не ускользали отношения баронессы ко многим мужчинам, в последнее время в особенности к Ярно, и чистая душа ее не могла отнестись к такому легкомыслию иначе, как с некоторым неудовольствием и с кроткою укоризною.

Таким образом, и баронесса, и Филина, каждая в свою очередь, были заинтересованы в том, чтобы сблизить нашего друга с графиней, и Филина, сверх того, надеялась еще при случае озаботиться и о себе и, если будет возможно, возвратить утраченное ею расположение молодого человека.

Однажды, когда граф со всем остальным обществом выехал на охоту и возвращения всей компании ожидали не ранее как на другой день, баронесса придумала шутку, которая совершенно соответствовала ее характеру: она очень любила всякое переодеванье и часто, чтобы удивить общество неожиданностью, являлась одетою то поселянкой, то пажом, то охотником. Это придавало ей вид маленькой феи, которая была вездесущею и чаще всего являлась там, где ее менее всего ожидали. Ничто не могло порадовать ее более, как когда ей удавалось несколько времени оставаться неузнанною и в этом виде услуживать обществу или просто находиться в среде его и потом вдруг заявить о присутствии своем каким-нибудь шуточным образом.

Под вечер велела она призвать к себе Вильгельма, и так как у ней еще были кое-какие занятия, то Филина должна была предварить его об их планах. Он пришел и немало был изумлен, когда вместо барыни нашел в комнате легкомысленную девушку. Она встретила его с некоторою приличною развязностью, к которой старалась приучить себя в последнее время, и этим вынудила его также быть с нею учтивым.

Сначала она вообще подшучивала над тем необыкновенным счастьем, которое его всюду преследует да, по-видимому, и сюда привело в настоящую минуту; потом очень мило стала укорять его за обращение, которым он ее до сих пор мучил, бранила и обвиняла себя, сознавая, что вполне заслуживает его пренебрежение, очень искренне обрисовала свое нравственное состояние, которое называла прошлым, и наконец добавила, что она сама себя будет презирать, если окажется неспособною перемениться и заслужить его дружбу.

Речь эта подействовала на Вильгельма: он слишком мало знал свет и не понимал, что именно наиболее легкомысленные и наименее способные к улучшению люди чаще всего себя обвиняют, охотно и легко сознаются в своих недостатках, хоть и не имеют ни малейшей силы сойти с того пути, по которому увлекают их неодолимые природные наклонности. Вот почему и не мог Вильгельм остаться равнодушным к миловидной грешнице – он разговорился с нею и услышал от нее предложение принять участие в очень странном переодевании, которым хотели неожиданно поразить графиню. Ему это показалось несколько странно, и он не скрыл этого от Филины, но баронесса, вошедшая в эту минуту в комнату, не дала ему долго задумываться: она просто потащила его за собой, уверяя, что теперь настало время действовать, а не рассуждать.

Уже стемнело в то время, как она привела его в гардеробную графа, велела снять сюртук и накинуть шелковый халат графа, потом надела ему на голову шапочку с красным бантом, привела в кабинет, посадила в большое кресло, сунула ему книгу в руки, сама зажгла перед ним Аргандову лампу[26] и научила, что он должен был делать и какую играть роль.

– Графиню известят, – сказала баронесса, – о неожиданном возвращении графа и о том, что он очень не в духе. Графиня придет сюда, станет ходить по комнате взад и вперед, потом сядет на ручку кресел, положит вам на плечо руку и начнет говорить. Вы же должны как можно дольше и как можно лучше разыгрывать вашу роль супруга, а когда придется наконец открыться, вы должны сделать это как можно милее и любезнее.

И вот Вильгельм тревожно сидит в этом странном наряде: предложение графини застало его врасплох, и выполнение обогнало всякое обдумывание. Баронесса уже снова вышла из комнаты, когда Вильгельм впервые сообразил, в какой степени опасен занятый им пост. Он не скрывал перед собою, что красота, молодость и грация графини произвели на него некоторое впечатление, но так как он по самой природе своей был далек от всякого пустого ухаживанья, а нравственные правила не дозволяли ему думать о более серьезных покушениях, то он в настоящую минуту действительно находился в крайне затруднительном положении. Опасения за то, что он графине не понравится или понравится более, нежели бы следовало, одинаково волновали его.

Все прелести женщины, когда-либо действовавшие на него, снова предстали его воображению. Марьянна явилась ему в своем белом утреннем платье и умоляла вспомнить о ней. Любезность Филины, прекрасные волосы ее и заискивающее обращение припомнились под впечатлением недавнего свидания с ней, но все это бледнело и стиралось, когда он представлял благородную, прекрасную графиню, рука которой через несколько минут должна была обхватить его шею и на невинные ласки которой ему предстояло отвечать тоже ласками.

Конечно, Вильгельм и не предвидел, как странно будет он выведен из этого затруднения, ибо как велико было его изумление, даже ужас, когда вдруг позади него тихонько отворилась дверь и он, украдкой взглянув в зеркало, совершенно явственно увидел перед собою графа, входившего в комнату со свечою в руках. Сомнение относительно того, что ему следует предпринять: сидеть или встать, бежать, сознаться, отрицать или просить извинения, – продолжалось лишь несколько мгновений. Граф, неподвижно остановившийся на пороге, отступил назад и тихонько притворил за собою дверь. В ту же минуту влетела в комнату из другой двери баронесса, потушила лампу, сдернула Вильгельма с кресла и потащила вслед за собою в уборную. Быстро сбросил он с себя графский халат, который тотчас же очутился на своем прежнем месте. Затем баронесса схватила платье Вильгельма и вместе с ним поспешно перебежала несколько комнат, коридоров и закоулков до своей комнаты, где наконец Вильгельм, после того как она несколько оправилась, узнал от нее, что она пришла было к графине, чтобы сообщить ей известие о вымышленном прибытии графа, и вдруг с изумлением услыхала от нее: «Да, я знаю и понять не могу, что его побудило так скоро вернуться. Я сейчас видела, как он въезжал во двор боковыми воротами». После этого, конечно, баронесса поспешила назад в комнату графа, чтобы увести оттуда Вильгельма.

– К сожалению, вы пришли слишком поздно! – воскликнул Вильгельм. – Граф до вас уже успел побывать в комнате и видел меня.

– Узнал он вас?

– Не знаю. Он увидел меня в зеркале – точно так же, как и я его, – и прежде, нежели я успел сообразить, сам ли он это или только тень его, он уже снова скрылся за дверью и запер ее за собою.

Смущение баронессы еще более возросло, когда явился за нею слуга и доложил, что граф в комнате своей жены. Очень взволнованная, отправилась она туда и застала там графа, хоть спокойным и задумчивым, но гораздо более мягким и ласковым в обращении, чем обыкновенно. Разговор зашел об охоте, о причинах, вынудивших графа вернуться ранее назначенного срока, но беседа на эту тему вскоре прекратилась. Граф сделался еще задумчивее, но баронессу особенно поразило то, что он вспомнил о Вильгельме и изъявил желание позвать его, чтобы он почитал им.

Вильгельм, между тем успевший одеться и оправиться в комнате у баронессы, не без тревоги явился на зов. Граф подал ему книгу, и Вильгельму не без запинки пришлось прочесть из нее какую-то причудливую повесть. Голос его был нетверд, в нем слышалась некоторая дрожь – к счастью, уместная ввиду содержания повести. Граф несколько раз очень любезно изъявлял свое удовольствие и, отпуская потом Вильгельма, с похвалою отозвался об особенной выразительности его чтения на этот раз.

Едва успел Вильгельм прочесть несколько пьес Шекспира, как уже влияние их оказалось до такой степени сильным, что он был не в состоянии продолжать. Вся душа его была глубоко взволнована. Он искал случая поговорить с Ярно и не знал, как отблагодарить его за доставленное наслаждение.

– Я уж и так предвидел, – сказал тот, – что вы не останетесь равнодушны к чудесным вещам этого изумительнейшего и необычайнейшего из всех писателей.

– Да! – воскликнул Вильгельм. – Я не помню, чтобы какая бы то ни было книга, какой бы то ни был человек или событие в жизни подействовали на меня так же сильно, как драгоценные пьесы, которые я узнал благодаря вашей доброте. Они кажутся мне произведением небесного гения, приблизившегося к людям для того, чтобы их самым деликатным образом познакомить с самими собой. Это не стихотворения! Кажется, что стоишь перед раскрытыми необъятными книгами судьбы, в которых веет вихрь самой кипучей жизни, быстро и мощно переворачивая то в ту, то в другую сторону их страницы. Я так поражен, так глубоко потрясен силою и нежностью, порывистостью и спокойствием, что лишь с величайшим нетерпением могу выжидать время, когда буду снова в состоянии читать далее![27]

– Браво! – сказал Ярно, подавая руку нашему другу и пожимая его руку. – Я именно этого-то и хотел. Не замедлят, вероятно, оказаться и те последствия, которых я ожидаю.

– Мне бы очень хотелось, – продолжал Вильгельм, – открыть вам все то, что во мне теперь происходит. Все представления, какие я когда-либо имел о человечестве и его судьбах и которые, незаметно для меня самого, сопровождали меня в жизни с дней юности, нашел я в Шекспире развитыми и осуществившимися. Кажется, будто он нам разгадал все загадки, хоть и нельзя сказать определенно, вот тут или там слово разгадки. Его люди кажутся нам действительными людьми, но они не таковы. Эти таинственнейшие и сложнейшие создания действуют перед нами в пьесах Шекспира словно часы, у которых и циферблат, и все внутреннее устройство сделаны из хрусталя; они, по назначению своему, указывают нам течение времени, и в то же время всем видны те колеса и пружины, которые заставляют их двигаться. Эти немногие взгляды, которые я успел бросить в Шекспировский мир, более чем что-либо другое подстрекают меня поскорее двинуться вперед в действительной жизни, устремиться в поток судеб, лежащих на ней завесой, и, если мне посчастливится, зачерпнуть из громадного моря истинной натуры несколько кубков и пролить их со сцены жаждущей толпе моих соотечественников.

– Как меня радует то настроение, в котором я вас нахожу, – сказал Ярно и положил руку на плечо взволнованному юноше. – Не покидайте намерения перейти к деятельной жизни и спешите хорошо воспользоваться теми славными годами, которые перед вами. Если я в чем могу помочь вам, то готов от всего сердца. Я еще и не спросил вас, как вы попали в эту труппу, к которой не подходите ни по рождению, ни по воспитанию. Думаю и вижу, что вы стремитесь вырваться оттуда. Не знаю ничего ни о происхождении вашем, ни о вашей домашней обстановке – подумайте, что из этого вы можете мне доверить! Могу сказать вам только одно: в военное время, в какое мы теперь с вами живем, счастье может быть очень переменчиво. Если вы можете посвятить ваши силы и способности на службу нам, если не пожалеете труда и в случае нужды не отступите и перед опасностью, то у меня в настоящую минуту есть возможность доставить вам такое место, которое если вы и займете на время, так уж наверно не раскаетесь.

Вильгельм не знал, как благодарить его, и был рад рассказать своему другу и покровителю всю историю своей жизни.

Среди этих разговоров они зашли далеко в парк и вышли на большую дорогу, которая через него проходила. Ярно на минуту остановился и сказал:

– Обдумайте мое предложение, решитесь, дайте мне ответ через несколько дней и одарите меня вашим доверием! Уверяю вас, что мне до сих пор непонятно было, как вы могли иметь что-нибудь общее с подобными людьми. Я часто с досадою и отвращением смотрел, что вы, только чтоб иметь кое-какие средства к существованию, должны были привязаться к бродячему певцу-скомороху и какому-то нелепому существу, не то мальчику, не то девочке.

Он не успел еще договорить, как на дороге показался быстро скачущий офицер; за ним ехал рейткнехт с запасной лошадью в поводу. Ярно крикнул ему дружеское приветствие. Офицер соскочил с лошади, они обнялись и стали между собою разговаривать, между тем как Вильгельм, пораженный последними словами своего воинственного друга и погруженный в размышления, стоял в стороне. Ярно перелистал кое-какие бумаги, поданные ему приехавшим офицером, а тот направился прямо к Вильгельму, протянул ему руку и с напыщенностью воскликнул:

– Я застаю вас в почетном обществе! Последуйте же совету вашего друга и тем исполните желание неизвестного, принимающего в вас самое искреннее участие!

Сказав это, он обнял Вильгельма и крепко прижал его к груди.

В то же время подошел к ним и Ярно и сказал незнакомцу:

– Лучше всего будет, если я теперь же с вами отправлюсь: тогда вам можно будет получить необходимые приказания, и вы еще до ночи уедете обратно.

Оба вскочили на лошадей и предоставили нашего изумленного друга его размышлениям.

Последние слова Ярно все еще раздавались в его ушах. Ему было невыносимо тяжело, что те два существа, которые невинно снискали себе его расположение, были так глубоко унижены человеком, которого он так уважал. Странное обнимание с офицером, которого он вовсе не знал, не произвело на него почти никакого впечатления. Оно заняло его воображение и любопытство лишь на мгновенье, но речи Ярно проникли в самое сердце его: он был глубоко уязвлен ими и на обратном пути разразился упреками самому себе в том, что хоть на минуту мог забыть о черствой холодности Ярно, которая так ясно видна и во взгляде его, и во всех движениях.

– Нет! – воскликнул он. – Ты, отживший светский человек, ты только воображаешь себе, что мог бы быть другом! Все, что могла бы мне доставить твоя дружба, не стоит тех чувств, которые привязывают меня к этим несчастным. Как я счастлив, что вовремя успел увидеть, чего именно я мог ожидать от тебя!

Он обнял Миньону, выбежавшую ему навстречу, и сказал:

– Нет! Нас с тобой, милое созданьице, ничто не должно разлучить! Мнимое житейское благоразумие не вынудит меня тебя оставить, позабыть, чем я тебе обязан.

Девочка, горячих ласк которой он обыкновенно старался избегать, обрадовалась этому неожиданному выражению нежности и так крепко обхватила его, что он едва мог освободиться.

С этого времени начал он внимательнее следить за действиями Ярно, и не все они казались ему похвальными; нашлось многое и такое, что ему вовсе не нравилось. Так, например, он сильно подозревал, что стихотворение на барона, за которое так дорого пришлось поплатиться бедному педанту, было произведением Ярно. А так как Ярно, в присутствии Вильгельма, подшучивал над этим происшествием, то друг наш усмотрел здесь признак испорченности сердца, ибо что могло быть злее насмешки над человеком, которого он же заставил невинно пострадать, не подумав потом ни об удовлетворении, ни о вознаграждении его за эти страдания! Очень хотелось Вильгельму вынудить к этому Ярно, потому что ему по очень странному случаю удалось напасть на след виновных в ночном избиении педанта.

До сих пор от Вильгельма искусно скрывали, что несколько молодых офицеров в одной из нижних зал замка проводили с актерами и актрисами целые ночи в веселии. Поднявшись однажды утром, по обыкновению, рано, Вильгельм нечаянно зашел в эту комнату и застал молодых людей за приготовлениями к очень странному туалету. Они наскоблили мелу в чашу с водой и эту белую смесь наводили щетками на свои куртки и брюки, не снимая их с себя и таким образом очень быстро восстановляя опрятность своего костюма. Нашему другу, с удивлением смотревшему на эту процедуру, пришло на память выпачканное чем-то белым платье педанта; подозрение его еще более усилилось, когда он узнал, что в обществе молодых офицеров находятся родственники барона.

Чтобы поближе расследовать дело, Вильгельм угостил эту молодежь небольшим завтраком. Они пришли в очень хорошее расположение духа и рассказывали разные веселые истории. В особенности один из них, долго занимавшийся вербовкой, не мог нахвалиться изворотливостью и деятельностью своего капитана, который умел привлекать к себе всякого рода людей и каждого перехитрить на особый лад. Подробно рассказывал он, как молодые люди хороших семейств и тщательно воспитанные бывали обмануты всяческими обещаниями приличной обстановки, и от души смеялся над теми простаками, которые сначала бывали очень польщены тем, что их избрал из числа остальных и оценил по достоинству такой почтенный, храбрый, умный и щедрый офицер.

Как благословлял Вильгельм своего доброго гения, так неожиданно показавшего ему пропасть, к краю которой он так невинно приблизился! Теперь он увидел в Ярно не кого иного, как вербовщика; легко понятными сделались для него и объятия незнакомого офицера. Он с отвращением отнесся к поступкам этих людей и с той минуты стал избегать сношений со всяким носившим военную форму, поэтому известие о том, что армия должна вскоре двинуться далее, могло бы доставить ему большое удовольствие, если бы он не опасался, что вместе с тем, может быть навсегда, должен будет расстаться со своим прекрасным другом, графиней.

Между тем баронесса провела несколько дней сряду в большом беспокойстве и неудовлетворенном любопытстве, так как поведение графа с того вечера было совершенною загадкой. Он решительно вышел из своей колеи, не слышно было от него и обычных шуток. Гораздо мягче и слабее стал он в своих требованиях по отношению к обществу и к прислуге: мало выказывались единство его и привычка повелевать, а чаще видели его спокойным и погруженным в самого себя, хоть вообще он не казался пасмурным и, по-видимому, сделался совсем иным человеком. При чтениях, которые по временам он сам устраивал, он выбирал книги серьезные, часто религиозного содержания, и баронесса жила в постоянных опасениях, что под этим видимым спокойствием скрывается, может быть, тайное неудовольствие, затаенное намеренье отомстить за проделку, открытую им так случайно. Вот почему она и решилась рассказать обо всем Ярно, и ей тем легче было ему довериться, что она находилась с ним в таких отношениях, при которых люди обыкновенно немногое скрывают друг от друга. Ярно с недавнего времени положительно был ее приятелем, однако же и он и она были настолько умны, что и свою обоюдную склонность, и свои наслаждения скрывали от говорливого света. Только для графини этот новый роман не мог оставаться тайною, и весьма легко может быть, что баронесса для того именно старалась занять таким же образом свою подругу, чтобы избегать кротких укоров, которые ей все же приходилось выслушивать по временам от этой благородной души.

Едва только баронесса сообщила эту историю своему другу, как тот воскликнул со смехом:

– О! Старик верно вообразил, что видел себя самого! Он боится, что это видение предвещает ему какое-нибудь несчастие, может быть, даже смерть, вот почему он теперь и стал таким ручным! Так обыкновенно поступают все люди, когда им приходится думать о том конце, которого никто еще не избег, да и не может избегнуть. Вы только молчите! Так как я надеюсь, что он еще долго проживет, то мы по крайней мере при этом удобном случае так обработаем его, чтобы он ни жене своей, ни домашним не был больше в тягость.

И вот они оба стали при каждом удобном случае в присутствии графа говорить о предзнаменованиях, видениях и т. п. Ярно разыгрывал роль неверующего, подруга его тоже, и они зашли так далеко, что граф наконец отвел однажды Ярно в сторону, стал укорять его в неверии и старался убедить в возможности и действительности всех подобных историй своим собственным примером. Ярно прикинулся пораженным, сомневающимся и наконец убежденным, но тотчас же после того стал более, чем когда-либо, во время ночных свиданий своих с баронессой издеваться над слабоумием светского человека, который изменил своим дурным привычкам и свойствам благодаря пугалу-привидению и которого следует хвалить только за то, что он с таким присутствием духа выжидает предстоящего несчастия или даже смерти.

– Но уж, конечно, неспособен был бы он выжидать также спокойно самых естественных последствий, которые бы могло иметь это видение! – воскликнула баронесса с тою обычною веселостью, к которой она способна была переходить тотчас же после того, как какая-нибудь забота переставала тяготить ее.

Ярно был щедро вознагражден за труды, и они вдвоем стали изобретать новые ковы, чтобы еще более дурачить графа и еще более возбудить и укрепить в графине ее склонность к Вильгельму.

С этою целью графине рассказали всю историю. Она, по-видимому, была сначала недовольна, но с этого времени сделалась задумчивее и в минуты спокойствия обдумывала, развивала и разрисовывала себе сцену, которая была для нее подготовлена.

Начавшиеся в это время со всех сторон приготовления не оставляли уже никакого сомнения в том, что армии вскоре двинутся далее и что принц тоже переменит свою главную квартиру; поговаривали даже, что и граф уедет из своего имения и вернется на житье в город. Наши актеры могли из этих слухов легко вывести заключение о том, что их ожидало, но из всех них один только Мелина принял меры в этом отношении, остальные же думали только о том, чтобы, пока не настал конец, повеселиться как можно больше.

Вильгельм был в это время занят особенным образом. Графиня пожелала, чтобы он доставил ей списки своих произведений, и он смотрел на это желание милой женщины как на прекраснейшую награду свою.

Юный автор, еще не видавший произведений своих в печати, обращает в этих случаях самое тщательное внимание на красивое и изящное переписывание их. Это как бы золотой век авторства; видишь себя перенесенным в те века, когда печать еще не наводняла мир таким множеством бесполезных произведений, когда только достойнейшие произведения ума человеческого переписывались и хранились благороднейшими из людей, и как легко от этих мечтаний переходишь к ложному заключению, что тщательно написанная рукопись есть также достойное произведение ума, заслуживающее того, чтобы знаток и покровитель наук владел им и выставлял его напоказ перед всеми!

В честь принца, которому предстоял в скором времени отъезд из замка, было устроено еще одно большое пиршество. Много было на него приглашено дам из соседних поместий, и графиня заранее оделась. На ней на этот раз платье было богаче ее обыкновенной одежды. Прическа и головной убор были также изысканнее обыкновенного; она украсила себя всеми своими бриллиантами. Баронесса также сделала все возможное, чтобы одеться со вкусом и великолепием.

Филина, заметив, что обе дамы скучают в ожидании гостей, предложила им послать за Вильгельмом, который хотел передать графине свою оконченную рукопись и прочесть ей еще некоторые мелочи. Оп явился и был поражен наружностью и грацией графини, которая в своем наряде казалась еще прекраснее. По желанию дам он стал читать им, но читал так рассеянно и так дурно, что не будь слушательницы так снисходительны к нему, они бы скоро отпустили его.

Каждый раз, как он взглядывал на графиню, ему казалось, что электрическая искра пробегает перед его глазами, и наконец он уж едва мог переводить дух. Прекрасная дама всегда ему нравилась, но в эту минуту ему казалось, что он еще никогда не видал ничего более совершенного, и вот что приблизительно составляло содержание тех тысяч мыслей, которые роились к его голове: «Как глупы все эти поэты и так называемые чувствительные люди, когда они восстают против нарядов и роскоши и хотят видеть женщин всех сословий лишь в простом платье, наиболее сообразном с природою! Они бранят наряд, не соображая, что он, бедный, не виноват в недовольстве, которое возбуждает в нас вид пышно и причудливо одетой некрасивой или безобразной женщины. Но мне бы хотелось собрать сюда знатоков со всего света и спросить их: желают ли они убавить хоть что-нибудь из этих складок, лент, кружев, этих буффов, локонов и блестящих камней? Не побоялись ли бы они нарушить то приятное впечатление, которое так просто и естественно представляется им здесь? Да, именно – естественно. Если Минерва появилась, кажется, во всеоружии из головы Юпитера, то эта богиня, во всем своем уборе, вышла легкими ножками из какого-нибудь цветка».

Вильгельм часто взглядывал на графиню во время чтения, как бы желая навеки закрепить в себе это впечатление, и не раз сбивался, нимало не смущаясь этим, хотя в другое время способен был в отчаянии считать позорным пятном всего чтения всякую ошибку в букве или слове.

Ложный слух о прибытии гостей прервал это занятие. Баронесса вышла из комнаты, а графиня, собираясь запереть свой письменный стол, взяла шкатулку, которой хранились ее кольца, и надела еще несколько себе на пальцы.

– Мы вскоре должны будем расстаться! – сказала она, опустив глаза на шкатулку. – Примите же это в воспоминание о добром друге, который от всей души желает вам всего лучшего. – И она вынула осыпанное каменьями кольцо, в котором под стеклом искусно сплетен был из волос небольшой герб.

Она подала кольцо Вильгельму, который, приняв, не знал, что ему делать и что сказать, и стоял словно вкопанный. Графиня заперла свой письменный стол и села на софу.

– А мне неужели уйти с пустыми руками! – сказала Филина, опускаясь на колени по правую руку от графини. – Ведь вот подумаешь: человек в другое время бывает некстати разговорчив, а теперь даже и кое-как поблагодарить-то не сумел! Ну, живо, сударь! Хоть пантомимно исполните свой долг, а если уж сегодня сами ничего не умеете придумать, так по крайней мере хоть мне извольте подражать!

Филина схватила правую руку графини и стала ее горячо целовать. Вильгельм упал на колени, взял левую руку и прижал ее к губам. Графиня казалась смущенною, но не сопротивлялась.

– Ах! – воскликнула Филина. – Видала я много пышных нарядов и украшений, но никогда еще не случалось видеть дамы, которая была бы так достойна носить их. Какие браслеты! Но зато и рука какая! Какое ожерелье! Но и грудь-то какая!

– Полно, льстица! – сказала графиня.

– А это, верно, графа портрет? – сказала Филина, указывая на богатый медальон, висевший на богатой цепочке у левого бока графини.

– Да, он здесь снят еще женихом, – отвечала графиня.

– Да разве он тогда еще был так молод? – спросила Филина. – Ведь вы, сколько я знаю, всего несколько лет замужем.

– Эту молодость придал живописец, – отвечала графиня.

– Славный, красивый мужчина, – сказала Филина. – Но неужели, – продолжала она, приложив руку к сердцу графини, – никогда в этот потаенный уголок не прокрадывался ничей иной образ?

– Ты слишком дерзка, Филина! – воскликнула графиня. – Я тебя избаловала… Чтоб никогда больше не слышать мне ничего подобного!

– Если я вас рассердила, так это большое несчастие для меня! – ответила Филина и, быстро поднявшись, выскочила из комнаты.

Вильгельм все еще держал в руках своих прекраснейшую руку. Невольно взглянул он на браслет и с величайшим удивлением увидел, что на нем из бриллиантов были сложены начальные буквы его имени и фамилии.

– Скажите, – застенчиво спросил он, – действительно ли ваши волосы заключает в себе это дорогое кольцо?

– Да, – отвечала она вполголоса, потом, собравшись с силами, пожала ему руку и сказала:

– Встаньте и простимся.

– Здесь начертано мое имя! – воскликнул Вильгельм. – Не удивительна ли эта случайность? – И указал на браслет.

– Как? – сказала графиня. – Это вензель моей подруги.

– Это начальные буквы моего имени. Не забывайте меня! Ваш образ неизгладимо начертан в моем сердце. Прощайте! Я должен бежать от вас!

Он поцеловал ее руку и хотел встать, но как в сновидении с нами неожиданно случается самое необычное, развивающееся из самого необычного, так и Вильгельм, сам не зная, как это произошло, заключил графиню в свои объятия. Губы их встретились, и горячие обоюдные поцелуи доставили им такое блаженство, какое мы пьем только в первой кипящей пене только что наполненного кубка любви.

Голова ее покоилась на его плече, и она не думала о помятых лентах и локонах. Она обвила его шею своей рукою, он горячо обхватил ее и крепко прижимал к груди своей. О, зачем подобные мгновенья не могут продолжаться целую вечность, и горе завистливому року, который прервал эти краткие мгновения и у наших друзей!

Как ужаснулся Вильгельм, как ошеломленно очнулся он от своих счастливых грез, когда графиня вдруг с криком вырвалась из его объятий и ухватилась рукою за сердце. Он стоял перед ней ошеломленный.

Она другою рукою закрыла глаза и, помолчав немного, воскликнула:

– Удалитесь! Скорее, скорее!

Он все еще стоял.

– Оставьте меня! – воскликнула она и, отняв руку от глаз и бросив на него взгляд, который описать нет возможности, добавила очаровательнейшим голосом:

– Бегите от меня, если вы меня любите!

Вильгельм бросился вон из комнаты и очутился у себя прежде, нежели успел опомниться.

Несчастные! Какое странное предостережение судьбы или слепого случая оторвало их друг от друга?

Лаэрт в раздумье стоял у окна, опершись на руку, и смотрел в поле. Филина прислонилась к своему другу и стала трунить над его нахмуренным лицом.

– Полно тебе смеяться! – отвечал ей Лаэрт. – Досадно видеть, как убегает время, как все изменяется и приходит к концу. Посмотри-ка: вот здесь еще недавно стоял чудесный лагерь. Как весело смотрели его палатки! Как все там было оживлено! Как тщательно охраняли войска весь этот околоток! И вот все вдруг исчезло! Очень недолго еще следами лагеря останутся здесь разбросанная местами солома да там и сям вырытые ямы для котлов, а там, смотришь, все это снова будет вспахано, и память о пребывании здесь стольких тысяч молодцов останется разве только в голове нескольких стариков.

Филина начала петь и заставила своего друга танцевать с нею по зале.

– Ведь нам не нагнать убегающего от нас времени! – воскликнула она. – Будем же по крайней мере весело и мило чтить эту прекрасную богиню, когда она проносится мимо нас!

Едва успели они сделать несколько оборотов, как через залу прошла госпожа Мелина. Филина была настолько зла, что и ей тоже предложила потанцевать, и этим напомнила ей о том уродстве фигуры, которое было следствием ее беременности.

– Ах, если бы мне не видать более женщин, обретающихся в приятной надежде! – сказала вослед ей Филина.

– Ведь она же в надежде? – отвечал Лаэрт.

– Но посмотри, как ей это нейдет. Заметил ты передние складки ее укоротившегося платья, которые всегда предшествуют ей, когда она движется? У ней нет никакого уменья хоть сколько-нибудь себя прикрасить и скрыть свое положение.

– Пускай ее! Время ей поможет!

– А все было бы лучше, – сказала Филина, – кабы детей находили в кустах.

В это время вошел в залу барон, передал им от имени уехавших рано утром графа и графини кое-какие любезности и сделал небольшие подарки. Потом отправился он к Вильгельму, который занимался в соседней комнате с Миньоной. Девочка была с ним очень ласкова и предупредительна, расспрашивала его о родителях его, о братьях и сестрах, о родных и этим напомнила ему, что ему бы уже давно следовало послать своим весточку о себе.

Барон передал Вильгельму прощальный поклон от графа и графини и вместе с тем уверение, что граф совершенно остался доволен им, поэтическими произведениями его, заботами о театре и игрой на сцене. И в доказательство этой благосклонности графа он вынул из кармана кошелек, сквозь прекрасную ткань которого обаятельно сверкали новенькие червонцы. Вильгельм отступил и отказался принять кошелек.

– Вы должны смотреть на этот подарок, – продолжил барон, – как на вознаграждение за потраченное вами время, как на признательное приношение за ваши труды, а ничуть не как на возмездие за ваш талант. Если талант доставляет нам известность и расположение людей, то нам весьма позволительно старанием и усилиями в то же время зарабатывать средства для удовлетворений наших потребностей – ведь мы же не бесплотные существа! Будь мы теперь в городе, где все можно достать, эту маленькую сумму превратили бы в карманные часы, перстень или что-нибудь подобное, а здесь я даю непосредственно в ваши руки волшебный жезл. Купите себе на него такую вещицу, которая бы вам могла быть более всего приятной и полезной, и сохраните ее на память о нас! Притом же прошу и к кошельку относиться с уважением! Наши дамы связали его сами, и им хотелось посредством сосуда придать содержимому самую приятную форму.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал Вильгельм, – за то, что я так смущен этим подарком и так колеблюсь его принять. Он как бы уничтожает то немногое, что мне удалось сделать, и мешает свободной игре отрадных воспоминаний. Деньги очень хороши там, где следует что-нибудь покончить, а мне бы очень не хотелось быть поконченным в памяти вашего дома.

– Да тут и нет того, о чем вы говорите, – сказал барон, – но, обладая сами нежностью чувств, вы, конечно, не потребуете, чтобы граф считал себя вполне вашим должником – граф, который все самолюбие свое ставит в том, чтобы ко всем быть внимательным и справедливым. Он очень хорошо заметил, сколько вы трудились и сколько времени посвятили выполнению его планов. Ему известно даже, что вы и своих денег не жалели, лишь бы поскорее устроить некоторые вещи. Да как мне и явиться к нему, если не придется передать, что вы с удовольствием приняли его подарок!

– Если бы я имел право думать только о себе самом, следовать только моим личным ощущениям, – возразил Вильгельм, – то, несмотря ни на какие доводы, я наотрез отказался бы от подарка, как бы ни хорош и ни почетен он был. Но не могу отрицать, что, ставя меня в затруднительное положение, он в то же время выводит меня из затруднительного положения, в которое я был поставлен по отношению к своим родным, что часто заставляло меня горевать. И деньгами, и временем, в которых я обязан дать отчет, я не слишком хорошо распорядился, и вот теперь благодаря великодушию графа я могу смело известить моих родных о той удаче, к которой привел меня этот странный окольный путь. Я приношу деликатность, которая подобно совести предостерегает нас обыкновенно в подобных случаях, в жертву высшему долгу и пристыженным стою перед вами, чтобы иметь право смело явиться к моему отцу[28].

– Как это странно, – заметил барон, – что деньги мы всегда затрудняемся принимать от друзей и покровителей своих, между тем как от них же с благодарностью принимается всякий другой подарок. Человеческая натура очень способна порождать подобные щепетильные соображения и тщательно поддерживать их.

– Разве не то же самое и со всеми вопросами чести? – спросил Вильгельм.

– Ах да! – ответил барон. – Как и с другими предрассудками. Мы потому не хотим выполоть их, чтобы вместе с ними не вырвать как-нибудь и благородные растения. Но меня всегда радует, когда тот или другой чувствует, выше чего можно и должно бывает становиться человеку. С удовольствием вспоминаю я в этих случаях анекдот об одном поэте, написавшем несколько пьес для придворного театра, которые очень понравились государю. «Хотелось бы мне наградить его чем-нибудь значительным, – сказал великодушный правитель. – Пусть узнают у него, не пожелает ли он от меня получить какую-нибудь дорогую вещь в подарок, или, может быть, он и от денег не откажется». Поэт, по обычаю своему, отвечал посланному придворному шуткой: «Очень я благодарен императору за милостивое расположение ко мне, и так как он с вас каждый день получает деньги, то я не вижу, почему бы мне было стыдно принять деньги от него»[29].

Едва только вышел барон из комнаты, как Вильгельм принялся считать сумму, которая досталась ему так неожиданно и, как он полагал, так незаслуженно. Когда красивые, блестящие червонцы высыпаны были на стол из кошелька, Вильгельм, казалось, впервые по предчувствию понял цену и достоинство золота, которые постигаются нами лишь в совсем зрелые годы. Он свел свои счеты и нашел, что, включая еще долг, который Мелина обещался ему теперь же выплатить, у него в кассе оказывается денег столько же, даже несколько более, чем в тот день, когда ему пришлось поднести Филине первый букет. С тайным самодовольством взглянул он на свой талант, с некоторою гордостью – на то счастье, которое им руководило и сопровождало его. Теперь он с уверенностью взялся за перо, чтобы написать письмо, которое должно было разом вывести его домашних из всяких сомнений на его счет и выставить перед ними поведение его в самом лучшем свете. Он избегал подробностей в своем рассказе и только предоставлял угадать из его многочисленных и таинственных выражений то, что с ним случилось. Отличное состояние его кассы, заработок, которым он был обязан своему таланту, благосклонность знатных, расположение женщин, обширные связи и знакомства, развитие физических и нравственных сил, надежды на будущее – все это вместе составило такую мудреную воздушную картину, что даже фата-моргана[30] не могла бы построить ничего причудливее ее.

В этом счастливом возбуждении он, уже окончив письмо, долго еще беседовал с собою, рекапитулируя содержание написанного и рисуя себе картину деятельной и почтенной будущности. Пример стольких храбрых и благородных воинов его воодушевил, поэзия Шекспира открыла ему новый мир, а из уст прекрасной графини он вдохнул в себя невыразимый пламень – все это могло, все это должно было оказать свое влияние.

Пришел шталмейстер и спросил, уложены ли их вещи. К сожалению, никто, кроме Мелина, еще и не думал об этом. Пришлось поторопиться. Граф обещал перевезти всю труппу на известное расстояние на своих лошадях, и вот лошади были готовы и нельзя было их задерживать. Вильгельм справился о своем сундуке – оказалось, что госпожа Мелина взяла его под свои вещи. Он стал требовать своих денег – господин Мелина очень тщательно уложил их на самое дно сундука. Филина сказала:

– В моем сундуке еще есть довольно места.

Она взяла Вильгельмово платье и приказала Миньоне принести к ней все остальные его вещи. Вильгельм волей-неволей должен был на это согласиться.

Между тем как все укладывались и собирались в дорогу, Мелина сказал:

– Мне очень неприятно, что мы странствуем точно какие-нибудь канатные плясуны или площадные скоморохи. Я хочу, чтобы Миньона переоделась в женское платье, а старый арфист обстриг себе бороду.

Миньона крепко ухватилась за Вильгельма и сказала:

– Я – мальчик. Не хочу быть девчонкой!

Старик молчал, а Филина при этом случае сделала несколько шутливых замечаний насчет особенностей характера графа, их покровителя.

– Если арфист обстрижет себе бороду, – сказала она, – то он должен пришить ее к какой-нибудь ленте и тщательно сохранять, чтобы надеть тотчас же, как ему случится где-нибудь встретиться с графом, так как ей только он и обязан милостями его сиятельства.

Когда к ней стали приступать и требовать объяснения этого странного заявления, она вот что сказала:

– Граф думает, что сценической иллюзии много способствует, когда актер играет свою роль, выдерживает характер ее и в действительной жизни, – вот почему он был так благосклонен к педанту и находил очень разумным, что арфист носит свою фальшивую бороду не только по вечерам на сцене, но и постоянно днем, и его очень радовал совершенно натуральный вид этого маскарада.

Между тем как другие смеялись над этим заблуждением и странными воззрениями графа, арфист отвел Вильгельма в сторону, простился с ним и со слезами просил тотчас же отпустить его. Вильгельм стал его уговаривать и уверял, что он его сумеет защитить против кого бы то ни было, что никто без его позволения не посмеет не только обстричь ему ни одного волоса, но даже и коснуться их.

Старик был очень тронут, и в глазах его вдруг блеснул какой-то странный огонь.

– Не по этой причине хочу я от вас уйти! – воскликнул он. – Я и без того давно уже втайне укоряю себя за то, что остаюсь при вас. Мне бы нигде не следовало оставаться жить: несчастье везде настигает меня и обрушивается на всех, кто входит со мною в сношения. Бойтесь многого, если вы меня теперь не отпустите! Но не спрашивайте меня! Я не принадлежу себе, я не могу остаться.

– А кому же ты принадлежишь? Кто может иметь такую власть над тобою?

– Оставьте при мне мою страшную тайну и отпустите меня! Я подлежу неумолимой судьбе, я не могу и не смею оставаться!

– Ну, в твоем теперешнем состоянии я тебя уже, конечно, не отпущу отсюда.

– Я буду виноват в измене против вас, мой благодетель, если еще здесь промедлю. Мщение, преследующее меня, – мщение не какого-нибудь земного судьи. При вас я в безопасности, но подвергаю опасности вас. Вы не знаете, кого приютили около себя. Я виновен, но еще более несчастлив, нежели виновен. Мое присутствие заставляет убегать счастье, и всякое доброе дело теряет свою силу, когда я к нему приступаю. Я бы должен был блуждать и бродить по свету, избегая своего злосчастного духа, который лишь медленно идет по следам моим и тогда только дает себя почувствовать, когда я хочу отдохнуть и приклонить где-нибудь голову. Ничем не могу я вам доказать большей благодарности, как покинув вас.

– Странный человек! Ты точно так же не можешь внушить мне недоверия к себе, как и отнять у меня надежду видеть тебя счастливым. Не хочу проникать в тайны твоего суеверия, но если уж ты живешь в предчувствии необычайных усложнений, то я тебе скажу в утешение и в одобрение: присоединись к моему счастью, и мы тогда посмотрим, чей дух сильнее, – твой ли, мрачный, или мой, светлый.

Вильгельм воспользовался этим случаем, чтобы еще многое сказать ему в утешение; с некоторого времени ему и то уже казалось, что он в странном путнике своем видит человека, которого судьба или случай натолкнули на тяжкое преступление и который постоянно носит с собою воспоминание о нем. Еще весьма недавно Вильгельм прислушивался к его пению и запомнил следующие строки:

И так, что ни говорил старик, у Вильгельма на все находились более убедительные доводы, все умел он истолковать к лучшему, умел говорить так прямо, так искренне и так утешительно, что старик, по-видимому, снова ожил и отказался от своих причудливых страхов.

Мелина надеялся поселиться со своею труппою в каком-нибудь маленьком, но зажиточном городе. Они уже достигли того места, до которого должны были их отвезти графские лошади, и стали подыскивать себе другие экипажи и лошадей, чтобы ехать далее. Мелина взял на себя издержки по перевозке и по обыкновению своему сильно скаредничал. Вильгельм, напротив того, с червонцами графини в кармане находил, что он имеет полное право весело растрачивать их, и очень легко забыл, что весьма красноречиво упомянул о них в том блестящем денежном отчете, который послал своим.

Его друг Шекспир, которого он признал с величайшею радостью за своего тезку и тем охотнее теперь отзывался на имя Вильгельм, познакомил его с одним принцем[31], который некоторое время прожил среди ничтожного, можно даже сказать – дурного общества и, несмотря на природное благородство свое, тешился грубостью, неотесанностью и пошлостью окружавших его молодцов с совершенно животными наклонностями. В высшей степени милым являлся ему этот идеал, с которым он мог сравнивать свое настоящее положение, и самообольщение, к которому он чувствовал почти непреодолимую склонность, через сравнение с этим идеалом облегчалось ему чрезвычайно.

Теперь обратил он внимание на свое платье. Он нашел, что для путешественника лучшей одеждой можно считать маленький камзол, на который в случае нужды можно бы набрасывать короткий плащ; длинные вязаные панталоны и пара ботинок казались ему как нельзя более пригодными для пешехода. Потом добыл он себе прекрасный шелковый шарф, которым сначала опоясался под предлогом необходимости держать в тепле желудок, зато он освободил шею свою от стеснений всякой повязки и приказал нашить себе на рубашки по несколько полосок кисеи, которые, однако же, были настолько широки, что совершенно походили видом на старинные воротнички. Красивый шелковый галстух, уцелевшее воспоминание о Марьянне, слабо и небрежно повязанный, совсем прикрывался кисейным воротником. Круглая шляпа с пестрой лентой и большим пером дополняла маскарад. Дамы говорили, что этот костюм очень идет ему. Что касается Филины, то она была просто очарована им и выпросила у Вильгельма на память его прекрасные волосы, безжалостно обрезанные им для того, чтобы еще более приблизиться к избранному им идеалу. Этим она немало возвысилась в его мнении, и наш друг, заслуживший себе щедростью своею право обходиться с другими, как обходился принц Гарри, вскоре и сам вошел во вкус и стал затевать и поддерживать разные дурачества. Жизнь проходила в фехтовании, в танцах, в придумывании всевозможных игр, а среди сердечного веселья прибегали в большом количестве к тому сносному винцу, какое попадалось под руку, и Филина среди этой беспорядочной жизни зорко подстерегала недоступного героя, о котором приходилось призадумываться его доброму гению.

Всем остальным развлечениям труппа предпочитала представление импровизированных пьес, в которых осмеивались и передразнивались все их покровители и благодетели. Некоторые из актеров отлично подметили все внешние особенности разных знатных особ, и передразниванье их обыкновенно встречаемо было со стороны всей труппы шумным одобрением, а когда Филина из тайного архива своих личных наблюдений воспроизвела некоторые особенные объяснения в любви, какие пришлось ей выслушать, все так и покатывались со смеху и злорадства.

Вильгельм побранил их за неблагодарность, но ему возразили, что они услугами своими достаточно отплатили за все то, что для них было сделано, и что вообще обращение с такими достойными людьми, какими они себя считали, было далеко не из лучших. Тут вспомнили, как непочтительно была встречена труппа в замке, как они все тогда были унижены. Опять пущены были в ход насмешки, передразниванья и издевания, и несправедливое озлобление все более и более усиливалось.

– Хотелось бы мне, – сказал Вильгельм, – чтобы в ваших заявлениях не проглядывали ни зависть, ни эгоизм и чтобы вы взглянули с верной точки зрения и на те лица, и на те отношения, над которыми издеваетесь. Подумайте, что значит для человека уже самим рожденьем быть поставленным на высшую ступень общественного значения! Кому наследственные богатства вполне облегчили существование, кто с ранней юности видит себя окруженным всеми удобствами жизни, тот большею частью привыкает смотреть на эти блага как на важнейшее и величайшее в жизни, и он уже лишается возможности вполне оценивать то, чем украшает человека сама природа. Обхождение знатного с низшими или с равными обусловливается внешними преимуществами этих лиц; каждый, по их мнению, вправе выставлять на вид свои титулы, свое положение в свете, наряды и экипажи, но только никак не личные заслуги свои.

На эти слова Вильгельма общество отвечало шумным одобрением. Все находили ужасным, что достойнейшие люди постоянно должны бывают оставаться назади и что в большом свете не встретишь даже и следа естественности или искренности в обращении. Особенно этот последний пункт подал повод ко всяким толкам и спорам.

– Не порицайте же их за это, – воскликнул Вильгельм, – лучше пожалейте! Ведь они очень редко ощущают счастье, которое мы признаем за высшее, которое проистекает из внутреннего богатства природы человеческой. Только нам, бедным, не имеющим ничего или мало, дана возможность наслаждаться вполне, ни выдвигаться вперед своим расположением к ним, ни счастливить подарками. У нас нет ничего, кроме себя самих. Это себя самих мы должны отдавать вполне друзьям и, чтобы оно имело хоть какую-нибудь цену, должны обеспечивать за ними это достояние навеки. Какое наслаждение, какое счастье и для того, кто дает, и для того, кто получает! В какое блаженное состояние приводит нас верность! Она придает мимолетной жизни человеческой небесное значение, она составляет основной капитал нашего богатства.

Между тем как он это говорил, к нему подошла Миньона, обняла его своими нежными ручками и приклонила головку к нему на грудь. Он положил ей руку на затылок и продолжал:

– Как легко великим мира овладевать умами, привлекать к себе сердца! Любезное, непринужденное и хоть сколько-нибудь человечное обращение производит чудеса, и сколько у них средств удержать во власти своей тех, кого они успели к себе привлечь! Нам все удается реже, достается тяжелее, и весьма естественно, что мы придаем большую цену тому, что приобретаем и доставляем другим. Сколько бы можно было привести трогательных примеров верности со стороны слуг, которые жертвовали собою за господ своих! Как прекрасно изобразил нам таких лиц Шекспир! Преданность в подобном случае есть стремление благородной души приравняться к тому, кто стоит выше. Постоянство в привязанности и любви уравнивает слугу и господина, который иначе имеет право смотреть на слугу – как на наемного раба. Все эти добродетели существуют только для низшего сословия. Оно не может обойтись без них, и они служат ему прекрасным одеянием. Кто легко может от всего откупиться, тот так же легко поддается соблазну освобождаться от всякой признательности. В этом-то смысле я и утверждаю, что у великих мира, конечно, могут быть друзья, но сами они никому не могут быть друзьями.

Миньона все более и более прижималась к нему.

– Ну, положим, так, – возразил один из труппы. – Мы в их дружбе и не нуждаемся, и не искали ее никогда. Только им следовало бы побольше смыслить в искусстве, которому они хотят покровительствовать. Когда мы играли лучше, чем когда-либо, нас никто и не слушал, все основывалось на личном пристрастии. К кому были расположены, тот и нравился, а к тому, кто действительно заслуживал похвалы, не выказывали никакого расположения. Глупое и пошлое так часто нравилось и обращало на себя внимание, что даже и представить трудно.

– Если исключить из этого, – сказал Вильгельм, – то, что происходит от недоброжелательства или желания издеваться, то и в искусстве оказывается то же, что в любви. Где же светскому человеку, при его рассеянной жизни, добиться той глубины чувства, в которой постоянно должен плавать художник, если задумывает произвести что-нибудь совершенное, и которая не может быть вполне чужда и тому, кто хочет принять в произведении ту долю участия, какую желает и надеется уделить ему художник! Поверьте мне, друзья, и с талантами то же, что с добродетелью: их должно любить и уважать ради их самих или вовсе прервать всякие отношения к ним. И все же добродетель и таланты только тогда и признаются всеми и вознаграждаются, когда их применяют на деле скрытно, как какую-нибудь опасную тайну.

– А пока мы будем ждать, что нас отыщет какой-нибудь знаток, чего доброго, еще с голоду умереть придется, – заметил кто-то из угла.

– Ну, это не так скоро делается! – возразил Вильгельм. – Видал я не раз, что пока человек живет и двигается, он постоянно находит себе пропитание, хоть и не роскошное. Да и на что вам так жаловаться? Разве не были мы совершенно неожиданно приняты и угощаемы очень хорошо как раз в ту минуту, как нам уж, казалось, и выхода не было из дурного положения? А теперь, когда у нас еще пока ни в чем не чувствуется недостатка, разве нам приходит в голову хоть что-нибудь сделать ради упражнения в искусстве, хоть сколько-нибудь подвинуться вперед? Мы занимаемся совсем не тем и стараемся, подобно школьникам, удалить от себя все, что может нам напомнить о нашем уроке.

– Это правда, – сказала Филина, – на это и отвечать нечего. Давайте выберем какую-нибудь пьесу и сыграем ее здесь тотчас же. Каждый пусть употребит все свои усилия на исполнение роли, как если бы мы находились теперь пред лицом самой многочисленной публики.

Недолго раздумывали – пьеса была выбрана. То была одна из пьес, тогда пользовавшихся большим успехом в Германии, а теперь забытых. Иные принялись насвистывать симфонию, каждый стал наскоро обдумывать свою роль. Представление вскоре началось, играли чрезвычайно внимательно и сверх всякого ожидания очень хорошо. Все обоюдно аплодировали друг другу – редко случалось, чтобы спектакль сходил с рук так удачно.

Когда представление было окончено, все ощутили особенное удовольствие, отчасти потому, что время было проведено так хорошо и дельно, отчасти оттого, что каждый мог быть особенно доволен собою. Вильгельм долго и много хвалил всех, и разговор шел весело и оживленно.

– Вот вы теперь можете видеть, – сказал наш друг, – как бы мы могли далеко пойти, если бы продолжали упражняться таким образом, а не ограничивались только заучиванием наизусть, репетициями и исполнением, действуя механически, по обязанности, как ремесленники. Музыканты гораздо более нас заслуживают похвалы! Как увлекаются они, как тщательны при своих совместных упражнениях! Как они стараются о том, чтобы настроить свои инструменты на один тон, как строго придерживаются известного такта, как нежно умеют соблюдать переходы от сильных звуков к слабым! Никому из них и в голову не придет заиграть громче других в аккомпанементе чьему-нибудь solo, чтобы обратить на себя большее внимание. Каждый старается играть в духе и смысле композитора и внести как можно более выразительности в ту большую или меньшую долю участия, какая ему предоставлена. Разве нам не следовало бы так же строго и так же разумно относиться к нашему делу? Ведь мы занимаемся искусством, которое еще гораздо нежнее всякого рода музыки, так как мы призваны изящно и занимательно воспроизводить и самые обыкновенные, и самые необычайные проявления человечества. Может ли быть что-нибудь гаже небрежного отношения к репетициям[32] и предоставления себя в самом спектакле прихоти публики и слепой удаче? Мы бы должны были считать величайшим счастьем и удовольствием для себя общую стройность выполнения, чтобы нравиться друг другу, и лишь настолько ценить одобрение публики, насколько мы сами уже заранее, в своем собственном кругу, заслужили его. Почему капельмейстер всегда гораздо более уверен в своем оркестре, нежели директор театра в своей труппе? Потому что в оркестре каждый должен стыдиться своих промахов, оскорбляющих внешний слух. Но так редко приходилось мне встречать актеров, которые бы стыдились и сознавались в тех простительных и непростительных промахах, которые так больно режут наш внутренний слух! Я желал бы только, чтобы сцена была узка, как канат акробата: тогда на ней не решался бы выступать ни один неискусный актер, а то ведь вот теперь каждый почитает себя способным парадировать на ней.

Труппа приняла эти слова очень благосклонно, потому что никто не принимал их на свой счет, ведь все они еще так недавно и так успешно выказали себя с хорошей стороны. Напротив того, согласились как во время этого путешествия, так и впоследствии, если труппа не разойдется, продолжать совместную работу в таком же духе, в каком начали ее теперь, только нашли, что так как подобные упражнения дело доброй воли и расположения, то не следует сюда вмешиваться директору. Порешили, что республиканская форма управления самая лучшая для хороших людей, утверждали, что должность директора следует сделать очередною для каждого члена труппы, что он должен быть выборным и иметь около себя нечто вроде маленького сената. Все до такой степени предались этой мысли, что захотели тотчас же привести ее в исполнение.

– Я нимало не стану противиться, – сказал Мелина, – если вы во время нашего путешествия попытаетесь устроить что-нибудь подобное. Отказываюсь от директорства до той поры, когда мы прибудем на место.

Через это он думал соблюсти экономию и некоторые издержки свалить на маленькую республику или на временного директора. И вот все принялись горячо советоваться о том, как бы получше устроить свое новое государство.

– Царство наше будет странствующее, – заметил Лаэрт. – Этим по крайней мере мы избавимся от всякого спора о границах.

Тотчас приступлено было к делу, и Вильгельм выбран первым директором. Избраны были и члены сената, в котором и женщинам предоставлено было право участия и голоса; стали предлагать законы, отвергать, утверждать. Время незаметно проходило среди этих забав, и так как проходило оно весело, то они и воображали себе, что делают в самом деле что-то полезное и что этою новою формою открывают для отечественной сцены новые виды на будущее.

Видя труппу в таком хорошем настроении, Вильгельм стал надеяться, что с нею можно будет теперь заняться и разбором поэтического достоинства пьес. Когда они на другой день снова собрались, он сказал им:

«Актеру недостаточно одного внешнего отношения к пьесе, он не должен судить о ней по первому впечатлению и, не изучив ее тщательно, заявлять, что она ему нравится или не нравится. Это, конечно, позволительно зрителю, который хочет только, чтобы его развлекали или трогали, но собственно судить о пьесе не желает. Напротив того, актер должен дать себе отчет о пьесе и о причинах, почему она ему нравится или не нравится. А как ему этого достигнуть, когда он не умеет проникнуть в душу ее автора, в его цели и намерения? Я в самом себе на этих днях заметил ошибочность суждения о пьесе по одной роли и рассматривания роли как чего-то отдельного, не связанного с пьесою, – и ощутил это так живо, что передам этот пример вам, если вы захотите меня послушать.

Вы знакомы с неподражаемым шекспировским „Гамлетом“ уже из того чтения, которое, еще когда мы были в замке, доставило вам величайшее удовольствие. Мы тогда предполагали сыграть со временем эту пьесу, и я, сам не зная, что делаю, принялся за роль принца Гамлета: я воображал себе, что изучаю ее, потому что стал заучивать наиболее сильные места ее, монологи и те сцены, в которых сила души, возвышенность ума и живость находят себе полный простор, где внутреннее волнение может проявиться в полном чувства выражении. Мне казалось также, что я отлично проникаю в дух роли, как бы перенося на себя все бремя глубокой горести и стараясь под этим гнетом следовать за образцом своим по чудному лабиринту его прихотей и странностей. Так запоминал я роль, так разучивал ее, и мне казалось, что я более и более сливаюсь в одно лицо с моим героем. Но чем далее шел я, тем труднее было мне составить представление о целом произведении, и, наконец, показалось почти невозможным достигнуть общего обзора. Тогда я взялся проследить всю пьесу с начала и до конца, но и тут меня многое сбивало с толку. То характеры представлялись мне противоречащими друг другу, то являлось противоречие в выражениях, и я почти отчаивался уже отыскать тон, в котором бы мог воспроизвести всю свою роль со всеми ее уклонениями и оттенками. Долго пробирался я напрасно в этих блужданиях, пока не явилась у меня надежда достигнуть цели совершенно особым путем. Я стал отыскивать все следы того состояния, в каком находился характер Гамлета в прежнее время, до смерти отца; я представлял этого интересного юношу таким, каким он был независимо от этого грустного события, независимо и от последовавших за ним ужасных происшествий и каким он, вероятно бы, сделался, если бы всего этого не случилось.

Благородный и нежный от рождения, рос царственный цветок под непосредственным влиянием королевского сана; одновременно развилось в нем понятие о праве и о достоинстве правителя, чувство доброты и пристойности и сознание своего высокого происхождения. Он был государь, государь по рождению, и желал править лишь для того, чтобы все доброе могло быть добрым беспрепятственно. Приятный по наружности, от природы нравственный, с ласковыми сердцем, он должен был бы сделаться образцом всему юношеству и утешением для всех.

Любовь его к Офелии не была сильною страстью, а тихим проявлением пробуждавшихся в нем сладостных потребностей. Его пристрастие к рыцарским упражнениям не было его коренным свойством и, скорее, вызывалось и укреплялось похвалами, которые воздавались третьему лицу, чистота его сердца помогала ему узнавать честных людей, ценить тот покой, которым чистосердечный человек наслаждается на груди прямодушного друга. В искусствах и науках он умел до известной степени познавать и оценивать доброе и прекрасное, все пошлое было ему противно, и если ненависть могла зародиться в его нежной душе, то ровно настолько, насколько ее нужно, чтобы презирать лживых и лицемерных придворных, уметь посмеяться над ними и поиграть ими. Он был спокоен по характеру, прост в обращении, не особенно склонен к праздности, но до занятий не страстный охотник. По-видимому, и при дворе продолжал он студенческое лентяйничество. Веселье его всегда более зависело от случайной прихоти, на сердце у него редко бывало весело. Он был добрый товарищ, уступчивый, скромный, заботливый, умел прощать и забывать обиды, но никак не мог иметь общение с тем, кто переступал границы справедливости, добра и внешней пристойности.

Если бы мы еще раз вместе прочли пьесу, то вы бы могли судить, в какой степени правилен мой взгляд. Я по крайней мере надеюсь подтвердить мое мнение выдержками из пьесы».

Слушатели громко одобрили этот разбор. Им казалось, что теперь уж очень нетрудно будет разъяснить себе способ действий Гамлета; всем очень понравился этот способ проникновения в дух писателя. Каждый решился таким же точно образом изучить какую-нибудь пьесу и развить идею писателя.

Труппа должна была остаться в местечке всего несколько дней, и многим из членов ее тотчас же представились не лишенные приятности приключения. Лаэртом очень стала интересоваться одна дама, у которой было по соседству имение, но он относился к ней очень холодно, даже невежливо, и потому подвергался постоянным насмешкам со стороны Филины. Она воспользовалась этим случаем, чтобы рассказать нашему другу ту несчастную любовную историю, из-за которой бедный юноша возненавидел весь женский пол. «Его и укорять даже нельзя в том, – воскликнула она, – что он ненавидит тот пол, который так дурно поступил с ним и заставил его проглотить разом, в одном очень концентрированном питье, все беды, какие обыкновенно приходится мужчинам терпеть от женщин! Представьте, что в течение двадцати четырех часов был он любовником, женихом, супругом, рогоносцем, пациентом и вдовцом. Уж я не знаю, может ли быть что-нибудь хуже этого!»

Лаэрт, полусмеясь, полусердясь, вышел из комнаты, а Филина со своею милейшей манерой стала рассказывать, как Лаэрт, еще будучи восемнадцатилетним юношей, в тот день, как поступил в труппу, повстречался тут с прехорошенькой четырнадцатилетней барышней, отец которой, как раз в то самое время повздоривший с директором труппы, собирался вместе с нею в отъезд. Лаэрт немедленно влюбился по уши, всячески уговаривал отца остаться и наконец обещал ему жениться на его дочери. Проведя несколько приятных часов женихом, он был обвенчан, провел счастливую ночь как супруг, а на другое утро, в то время как он находился на репетиции, молодая супруга украсила его рогами. Так как он из слишком большой нежности слишком рано вернулся домой, то и застал у нее, к сожалению, любовника, постарше себя, бросился на него в безумной ярости, вызвал на поединок и отца и любовника и вышел из этого дела с порядочной раной. Отец с дочкой после этого уехали в ту же ночь, и он остался, таким образом, вдвойне раненный. На его же беду пришлось ему попасться в руки самого плохого фельдшера, и приключение это окончилось для бедного тем, что у него зубы почернели и глаза долго слезились. Его нельзя не пожалеть, потому что вообще он один из самых славных малых, какие есть на свете. «А в особенности, – сказала она, – досадно мне, что он, глупый, теперь женщин так ненавидит. К чему и жить, коли их не любить?»

Мелина прервал ее рассказ известием, что все готово к дальнейшему переезду и что они могут ехать завтра рано поутру. При этом передал он им и распоряжение, как, кому и с кем следовало ехать.

– Кабы меня какой-нибудь добрый приятель взял к себе на колени, – сказала Филина, – так я бы не стала ворчать на то, что нам придется тесно и неудобно сидеть. Впрочем, мне все равно.

– Ничего, как-нибудь доедем, – сказал Лаэрт, вошедший в это время в комнату.

– Нет, это очень досадно! – заметил Вильгельм и вышел.

На свои деньги нанял он еще одну очень удобную повозку, которую не хотел взять Мелина. Сделано было новое распределение мест, и все радовались возможности ехать с удобством, как вдруг получились тревожные вести, что на дороге, по которой им предстояло ехать, появился отряд волонтеров, от которого ожидали немного хорошего.

В самом местечке это известие произвело сильное впечатление, хотя оно было шаткое и неясное. По положению армий казалось невозможным, чтобы неприятельский отряд мог проникнуть сюда или чтоб часть своего войска могла отстать так далеко. Каждый спешил выставить нашей труппе в самом опасном виде ту опасность, которая ожидала ее на пути, и советовал избрать другую дорогу.

Большая часть актеров была этим обеспокоена и напугана, и когда, в силу нового республиканского образа правления, все чины государства были созваны в общее собрание, чтобы совещаться об этом чрезвычайном событии, то все они почти единогласно пришли к мнению, что опасности следовало избежать и либо остаться в местечке, либо избрать другую дорогу.

Один Вильгельм, не поддаваясь страху, считал постыдным отказаться из-за простых слухов от плана, к выполнению которого они приступили так обдуманно. Он ободрил их своею речью, и доводы его были сильны и убедительны.

– Ведь это еще покамест только слух, – говорил он, – а мало ли подобных является во время всякой войны! Разумные люди говорят, что такой случай неправдоподобен, почти невозможен. Неужели же нам в таком важном деле основываться на пустых речах? Маршрут, назначенный нам графом, обозначенный и в паспорте нашем, есть кратчайший из всех, и он представляет нам самую лучшую дорогу. Она ведет к городу, в котором вы надеетесь увидеть знакомых и друзей и найти радушный прием. Окольная дорога приведет нас туда же, но каким далеким и затруднительным объездом! Еще в такое-то позднее время года можем ли мы надеяться, что проберемся этой окольной дорогой! А сколько притом денег и времени должны будем потратить!

Он еще много говорил и представил им дело со стольких выгодных сторон, что их боязнь поуменьшилась и мужество возросло. Он сумел им нарисовать такую картину дисциплины в регулярных войсках и представил мародеров и следовавшую за войском сволочь в таком ничтожном, жалком виде и даже самую опасность изобразил в таких милых и веселых красках, что все повеселели.

Лаэрт с первой минуты перешел на его сторону и заявил, что он не намерен ни отступать, ни колебаться. Старый крикун по-своему высказался в пользу того же мнения, Филина всех их осмеяла, а так как госпожа Мелина, несмотря на последнее время своей беременности не потерявшая своей природной энергичности, нашла предложение Вильгельма геройским подвигом, то и сам Мелина, который притом же рассчитывал, что кратчайший путь будет стоить ему гораздо меньших издержек, не мог противиться, и общее согласие было дано от всего сердца.

И вот принялись на всякий случай запасаться средствами к защите. Накупили больших охотничьих ножей и поразвесили их себе через плечо на красиво выстроченных ремнях. Вильгельм сверх того еще заткнул себе за пояс пару пистолетов; у Лаэрта и без того было хорошее ружье – и вот все очень весело пустились в дорогу.

На другой день извозчики, хорошо знакомые с местностью, предложили покормить лошадей в полдень на лесистой возвышенности, так как деревня от того места была далеко и в хорошую погоду все охотно тут останавливались.

День был чудесный, и все охотно согласились на предложение извозчиков. Вильгельм пешком отправился вперед по горам, и его странная фигура приводила в изумление всех, встречавшихся с ним. Быстро и весело шагал он по лесу; Лаэрт шел за ним следом и посвистывал; одни дамы не вышли из экипажей. Миньона бежала рядом, гордая тем, что ей тоже привесили охотничий нож. Шляпу свою она обвила теми бусами, которые остались у Вильгельма в числе воспоминаний о Марьянне. Белокурый Фридрих тащил на плече ружье Лаэрта, у арфиста был самый миролюбивый вид. Длинный плащ его был заткнут за пояс, потому что ему так было удобнее идти; он опирался на суковатую палку; арфа его осталась в экипаже.

Достигнув возвышенной площадки не без некоторых затруднений, они тотчас узнали указанное им место по прекрасным букам, которые росли около него. Большая, слегка покатая, поросшая лесом лужайка манила к отдохновению; тут был и студеный ключ, а с другой стороны – чудесный и далекий вид на лесистые горы и ущелья. Виднелись там вдали на взгорьях деревни и мельницы, в равнинах – городки, и, наконец, в голубой дали мягко заграждали горизонт едва видные синие горы.

Первые прибывшие на это место тотчас же завладели им, разлеглись в тени на траве, развели огонь и между делом, распевая, стали поджидать остальное общество, которое мало-помалу съехалось и единогласно приветствовало местность, чудную погоду и невыразимо прекрасный пейзаж.

Если им часто удавалось и в четырех стенах проводить время хорошо и весело, то, конечно, тем лучше чувствовали они себя здесь, где открытое небо и красота местоположения, казалось, очищали всякую душу. Все чувствовали себя ближе друг к другу, всем хотелось навеки остаться в таком приятном месте. Они завидовали охотникам, угольщикам, дровосекам – людям, которых ремесло привязывает к этим счастливым местностям; выше всего, однако же, восхваляли прелести цыганского образа жизни. Завидовали этим странным людям, которым выпадает на долю право в блаженном бездействии наслаждаться всеми причудливыми красотами природы, радовались, что сами хоть сколько-нибудь походят на них.

Между тем женщины принялись варить картофель, вынимать и готовить захваченные в дорогу запасы. Несколько горшков стояли у огня; все общество расположилось группами под деревьями и кустами. Их странные одежды и разнородное оружие придавали им оригинальный вид. Лошади кормились в сторонке, и если бы экипажи были припрятаны где-нибудь подальше, то зрелище этой маленькой орды было бы до иллюзии романтическим.

Вильгельм ощущал никогда еще не испытанное им удовольствие. Он воображал себя предводителем какой-то странствующей колонии. В этом смысле он разговаривал с каждым отдельно и старался как можно более увеличить поэтическое обаяние минуты. Все возвышались духом; они ели, пили и веселились и несколько раз сознавались, что никогда еще не переживали лучших минут.

Вскоре веселье усилилось, когда у молодых людей проснулась потребность деятельности. Вильгельм и Лаэрт взялись за рапиры и на этот раз приступили к своим упражнениям со сценическою целью. Они хотели изобразить поединок, в котором Гамлета и его противника постигает такой трагический конец. Оба друга были убеждены, что в этой важной сцене не следует биться и колоть как попало, подобно тому, как оно постоянно бывает на театрах: они надеялись представить образец того, как следовало биться, чтобы даже знатоку фехтовального искусства доставить интересное зрелище. Около них собрался кружок; оба бились обдуманно и старательно, и интерес зрителей возрастал с каждым ударом.

Вдруг в ближайшем кустарнике раздался выстрел, тотчас вслед за ним другой, и все общество в испуге бросилось врассыпную. Вскоре показались вооруженные люди, ринувшиеся на ту поляну, где лошади кормились невдалеке от нагруженных повозок.

Женщины разразились криками; наши герои бросили рапиры в сторону, схватились за пистолеты, поспешили навстречу разбойникам и грозно потребовали у них отчета в их поступке.

Когда им лаконически ответили парою мушкетных выстрелов, Вильгельм навел свой пистолет на курчавого негодяя, уже взобравшегося на повозку и подрезавшего на ней веревки, которыми опутана была кладь. Выстрел был верен, и тот полетел долой с повозки. Лаэрт тоже не миновал цели, и оба друга мужественно схватились за свое холодное оружие, когда часть разбойничьей шайки с ревом и проклятиями устремилась на них, дала по ним несколько выстрелов и потом встретила их саблями. Молодые герои наши храбро выдерживали этот напор; они призывали и остальных товарищей своих к общей обороне. Но Вильгельм вскоре потерял возможность и видеть, и сознавать то, что около него происходило. Ошеломленный сабельным ударом, разрубившим у него шляпу и кожу на голове почти до самой кости, раненный пулею в место между грудью и левою рукой, он упал, и о несчастном окончании схватки пришлось ему узнать уже впоследствии только из рассказов.

Когда он снова открыл глаза, то увидел себя в самом странном положении. Первое, что бросилось ему в глаза сквозь туман, все еще их заволакивавший, было лицо наклонившейся над ним Филины. Он чувствовал себя слабым, и когда сделал движение, желая приподняться, то увидел себя на груди у Филины и снова опустился на нее. Она сидела на траве, тихонько прижимала к груди своей голову лежавшего перед нею юноши и старалась насколько возможно покойнее уложить его в своих объятиях. Миньона стояла на коленях с разбросанными по плечам окровавленными волосами и обнимала со слезами его ноги.

Увидев свое окровавленное платье, Вильгельм слабым голосом спросил, где он находится, что случилось с ним и со всеми остальными. Филина просила его успокоиться; она отвечала, что об остальных тревожиться нечего и что ранены только он да Лаэрт. Более она ничего не хотела рассказать и настоятельно просила его оставаться в покое, потому что его раны перевязаны дурно и наскоро. Он протянул руку Миньоне и спросил, почему окровавлены ее волосы, предполагая, что и она ранена.

Чтобы его успокоить, Филина рассказала, что это доброе создание, увидав друга своего раненым, впопыхах не могла придумать ничего другого, как только заткнуть и перевязать ему раны своими собственными волосами, но вскоре должна была отказаться от этого напрасного труда. После того раны Вильгельма были переложены губкой и мхом; Филина перевязала их своим галстухом.

Вильгельм заметил, что Филина сидела, опираясь спиною на свой сундук, который, по-видимому, был вовсе не поврежден и заперт как следует. Он спросил, удалось ли и другим также счастливо спасти свое имущество. Она отвечала пожатием плеч и взглядом указала на лужайку, по которой были разбросаны взломанные ящики, разбитые сундуки, взрезанные чемоданы и множество разных мелочей. Никого не видать было кругом, и странная группа находилась среди полнейшего одиночества.

Продолжая расспрашивать, Вильгельм узнал вслед за тем, что остальные мужчины, которые бы во всяком случае могли еще сопротивляться, тотчас перепугались и уступили разбойникам; часть их бежала, другая в ужасе присутствовала при грабеже. Извозчики, которые храбрее всех защищались ради своих лошадей, были тоже наконец опрокинуты и перевязаны, и вскоре все было пограблено и увезено. Перепуганные путники, когда миновала опасность, угрожавшая их жизни, принялись оплакивать свои потери и поспешили в одну из ближайших деревень, увели с собою и легко раненного Лаэрта и унесли кое-какие остатки своего имущества. Арфист приставил к дереву свою поломанную арфу и также поспешил в ближайшее местечко за доктором, желая подать возможно скорую помощь своему благодетелю, замертво оставленному на месте.

Между тем ваши три несчастных путника оставались одни в странном своем положении; никто не шел им на помощь. Вечерело, стала приближаться и ночь. Равнодушие Филины начало переходить в беспокойство, Миньона бегала из стороны в сторону, и нетерпение ребенка увеличивалось с каждой минутой. Наконец, когда желание их исполнилось и стали приближаться люди, на них снова напал страх. Они совершенно ясно слышали, как по дороге в гору раздавался конский топот, и опасались, что опять, пожалуй, явятся к ним непрошеные гости, чтобы подобрать то, что уцелело от грабежа.

Но как приятно были они изумлены, когда вдруг из-за кустов показалась дама на белом коне в сопровождении пожилого господина и нескольких всадников! За ними следовали рейтары, слуги и отряд гусаров.

Филина, пораженная этим явлением, уже собиралась кричать и звать прекрасную амазонку на помощь, когда та вдруг с удивлением обратила взоры на странную группу, тотчас направила в их сторону своего коня, подъехала к ним и остановилась. Она с живым участием справилась о раненом, которого положение в объятиях ветреной самаритянки казалось ей, по-видимому, очень странным.

– Это ваш муж? – спросила она у Филины.

– Это только добрый друг мой, – отвечала та таким тоном, который крайне не понравился Вильгельму.

Он устремил взор свой на кроткое, благородное, спокойное и полное участия лицо приезжей дамы; ему казалось, что он еще никогда не видал ничего благороднее и привлекательнее. Широкий мужской плащ, которым она, как видно, защитила себя от вечерней прохлады, взяв его на время у одного из своих спутников, скрывал ее стан от взоров Вильгельма.

Между тем подъехали и остальные всадники. Некоторые спешились; дама сделала то же и с самым гуманным участием расспрашивала обо всех обстоятельствах бедствия, постигнувшего путников, а в особенности о ранах лежавшего перед нею юноши. Потом она быстро обернулась и с каким-то старичком быстро пошла в сторону, к экипажам, медленно поднимавшимся в гору и наконец остановившимся на месте побоища. Постояв некоторое время у дверец одной из карет и переговорив с сидевшими в ней, она потом вернулась к нашему раненому герою с каким-то плотным господином. По ящичку, который был у него в руках, и по кожаной сумке с инструментами в нем нетрудно было узнать хирурга. Манеры у него были скорее грубые, нежели приятные, но рука легкая, и помощь его подоспела как нельзя более кстати. Он тщательно исследовал раны, объявил, что ни одна из них не опасна, и сказал, что перевяжет их тут же, и тогда уж можно будет больного доставить в ближайшую деревню.

Молодая дама казалась еще более встревоженною.

– Посмотрите-ка, – сказала она, походив немного и снова подведя к Вильгельму своего пожилого спутника, – посмотрите-ка, как его отделали! И разве не из-за нас пострадал он?

Вильгельм слышал эти слова и не понял их. Она тревожно ходила взад и вперед; видно было, что она не может отвести глаз от раненого и в то же время как будто боится нарушить приличия, оставшись при нем в то время, когда его, хоть и с большим трудом, стали раздевать. В то самое время, когда хирург взрезал Вильгельму левый рукав, старый господин подошел к ней и начал серьезным тоном доказывать, что необходимо ехать далее. Вильгельм устремил на нее свои взоры, и взгляд ее так обаятельно действовал на него, что он почти не чувствовал, что с ним происходило.

Филина между тем встала, чтобы поцеловать у дамы руку. Когда наш друг увидел их одну возле другой, то ему показалось, что он еще никогда не встречал такого резкого различия между двумя женщинами. Филина еще никогда не представлялась ему в таком невыгодном свете. Она, как ему казалось, не должна была не только прикасаться, но даже приближаться к этому благородному существу.

Дама обо многом, но потихоньку расспрашивала Филину. Наконец она повернулась к старому господину, все еще очень равнодушно стоявшему возле нее, и сказала: «Милый дядюшка, позвольте мне быть щедрой на ваш счет?» Она скинула с себя плащ и очевидно собиралась прикрыть им раненого и полураздетого.

Вильгельм, которого до той минуты приковывал к ней целительный взгляд ее глаз, теперь, когда она сбросила с себя плащ, был поражен ее прекрасным станом. Она подошла к нему и деликатно прикрыла его плащом. В это мгновение, когда он хотел открыть рот и поблагодарить ее несколькими несвязными словами, живое впечатление ее присутствия подействовало так странно на его и без того уже расстроенные нервы, что ему вдруг показалось, будто голова ее окружена лучами и по всему образу ее мало-помалу разливается блестящий свет. В это самое время хирург, собираясь вытянуть пулю, засевшую в ране, коснулся ее очень больно. Святая исчезла из глаз Вильгельма, снова впавшего в обморок, он потерял всякое сознание, и когда снова пришел в себя, то экипажи, и всадники, и красавица со всеми своими спутниками исчезли.

Перевязав и одев нашего друга, хирург поспешно удалился в то самое время, как арфист явился с несколькими поселянами. Они быстро соорудили из нарубленных ветвей и хвороста носилки, положили на них раненого и понесли его тихонько под гору, предводительствуемые конным егерем, которого оставили ехавшие господа. Арфист, молча и углубленный в размышления, нес свой поломанный инструмент; несколько человек тащили сундук Филины, и она сама следовала за ними с узлом. Миньона забегала то вперед, то сбоку по лесу и через кустарник и тревожно посматривала на своего раненого покровителя, а тот спокойно лежал на носилках, прикрытый своим теплым плащом. Какое-то электрическое тепло переходило из тонкой шерстяной ткани в его тело – словом, он чувствовал себя как нельзя приятнее. Прекрасная обладательница плаща оказала на него могущественное влияние. Он, казалось, еще видел, как с плеч ее упал этот покров, видел, как, окруженный лучами, стоял перед ним ее благороднейший образ, и душа его через утесы и леса летела вослед исчезнувшей.

Только по наступлении ночи шествие достигло деревни и остановилось перед гостиницею, в которой собралось все остальное общество, отчаянно сокрушавшееся о своей незаменимой потере. Единственная маленькая комната этого дома была битком набита народом; одни лежали на соломе, другие заняли скамьи, третьи забились за печку, а в одной из соседних комнат госпожа Малина со страхом ожидала разрешения. Испуг ускорил его, и мало можно было ожидать хорошего от помощи хозяйки гостиницы, молодой и неопытной женщины.

Когда новоприбывшие потребовали, чтобы их также впустили, поднялся общий ропот. Все стали доказывать, что этому несчастью подверглись они только из-за Вильгельма, потому что по его совету и под его руководством решились пуститься в эту опасную дорогу. Всю вину дурного исхода дела взваливали на него, не хотели его впустить и утверждали, что он может искать себе пристанища в другом месте. Филину встретили еще того хуже, арфисту и Миньоне тоже досталось порядком.

Егерь, заботам которого были очень настоятельно поручены красавицей-госпожой покинутые, не долго слушал все эти споры – с ругательствами и угрозами бросился он на актеров и приказал им потесниться и очистить место новоприбывшим. Все стали кое-как прилаживаться. Егерь придвинул к углу стол и на нем приготовил место Вильгельму; Филина тут же поставила свой сундук и уселась на нем. Каждый стеснился по возможности, и егерь вышел из комнаты, чтобы поискать для мужа и жены более удобного помещения.

Едва успел он выйти, как опять стали выражать недовольство, и упрек сыпался за упреком. Каждый рассказывал о своей потере и преувеличивал ее, все порицали смелость, за которую пришлось так дорого поплатиться, даже не скрывали того, что их радовали раны нашего друга, издевались над Филиной и ставили ей в преступление способ, каким, по их мнению, она спасла свой сундук. Из разных намеков и колкостей можно было вывести заключение, что она во время грабежа и суматохи озаботилась приобрести расположение предводителя шайки, и бог весть какими чарами и любезностями успела высвободить свой сундук. Утверждали даже, что на некоторое время она исчезала куда-то. Она ничего не отвечала на это и только побрякивала большими висячими замками своего сундука, чтобы этим наглядно убедить завистников в его присутствии и увеличить общее отчаянье своею собственною удачею.

Вильгельм – как ни был он ослаблен потерею крови и как ни преисполнился кротости и мягкости после появления сострадательного ангела – все же возмутился наконец жестокими, несправедливыми речами, которые не переставали раздаваться со всех сторон при его молчании. Наконец почувствовал он в себе столько силы, чтобы привстать и постараться доказать им, как они несправедливо нападают на своего друга и предводителя. Он поднял свою повязанную голову и начал говорить им, с трудом опираясь о стену, следующее:

– Вы все сокрушаетесь о ваших потерях, и потому я вам прощаю оскорбление, которое вы мне наносите в ту минуту, когда вам бы следовало сожалеть обо мне, прощаю, что вы восстаете против меня и отталкиваете от себя в первый же раз, как я мог ожидать от вас помощи. До сих пор я находил, что дружеское обращение ваше, ваше спасибо достаточно вознаграждали меня за услуги, какие я вам оказывал, за все любезности мои, – не заставляйте же меня мысленно возвратиться к прошлому и припомнить все то, что было мною для вас сделано. Мне бы это сведение счетов было слишком тяжело. Случай свел меня с вами, обстоятельства и тайное влечение удержали в вашей среде. Я принимал участие и в ваших трудах, и в ваших удовольствиях, я помогал вам и моими немногими знаниями. Коли вы теперь горько упрекаете меня в том несчастии, которое нас постигло, то забываете, что поехать этою дорогой первоначально предложено было вам чужими людьми, что все вы обсудили это предложение и каждый одобрил его не меньше, чем я. Если бы наше путешествие окончилось счастливо, то каждый из вас похвалялся бы своею удачною мыслью, тем, что он посоветовал поехать этой дорогой, предпочел ее другим, с радостью он вспоминал бы о наших совещаниях и о применении к делу своего права голоса. А теперь вы на одного меня складываете всю ответственность, навязываете мне вину, которую я охотно бы взял на себя, если бы не было во мне чистейшего сознания невинности моей, если бы даже я не мог сослаться на вас самих. Если вы можете что-нибудь возражать мне, так возражайте как следует, и я сумею защититься, а не можете представить ничего основательного, то молчите и не мучайте меня теперь, когда мне так необходим покой!

В ответ на это молодые девушки разразились снова плачем и обстоятельными рассказами о своих потерях. Мелина из себя выходил: он-то, конечно, потерял более всех, гораздо более, нежели можно было предполагать. Словно сумасшедший метался он из угла в угол, колотился головой о стену и ругался самым непристойным образом, а так как в это же время из соседней комнаты явилась хозяйка с известием, что жена его разрешилась мертвым ребенком, то он пришел в исступление, – и все кругом вместе с ним завыло, закричало, заворчало и зашумело.

Вильгельм, которого одновременно до глубины души волновала и жалость, и досада на их низкое поведение, почувствовал всю силу духа своего при всей слабости своего тела.

– Я почти готов презирать вас, – воскликнул он, – как вы ни достойны, может быть, сожаления! Никакое несчастие не дает нам права осыпать упреками невинного. Если я со своей стороны виноват в этой ошибке, то ведь и искупаю свою вину. Я здесь лежу раненый, и если труппа понесла убытки, то больше всех потерял ведь я. Все, что разворовано из гардероба, что уничтожено из декораций, было мое, ведь вы, господин Мелина, мне еще за них не заплатили, и я вас вполне освобождаю от этой уплаты!

– Хорошо вам, – крикнул Мелина, – дарить то, чего уж никто и не увидит. Ваши деньги лежали в сундуке жены моей и пропали по вашей собственной вине. Но – ох! кабы это только и пропало!

И он снова стал топать ногами, ругаться и кричать. Каждый вспоминал о своих чудесных нарядах, подаренных графом, о пряжках, карманных часах, табакерках, шляпах, которые так сходно купил Мелина у графского камердинера. Каждому приходили на память его собственные, хоть и гораздо меньшие, богатства. Все злобно посматривали на сундук Филины, намекали Вильгельму, что он действительно поступил неглупо, вступив в компанию с этой красавицей, чрез ее счастье спасши и свои пожитки.

– Да разве вы думаете, – воскликнул он наконец, – что я подорожу какой-нибудь собственностью, пока вы будете нуждаться? Да разве мне с вами в первый раз приходится честно делиться в нужде? Откройте сундук, и все, что в нем есть моего, я отдаю в ваше распоряжение!

– Сундук этот мой, – сказала Филина, – и я не открою его прежде, чем захочу. Ваше какое-нибудь тряпье, захваченное мною, не дорого стоит, если продать и самым честным жидам. Подумайте-ка о себе, чего будет стоить ваше леченье и что еще с вами может случиться на чужой стороне!

– Вы, Филина, не отнимете у меня того, что мне принадлежит, – возразил Вильгельм, – и это немногое должно будет вывести нас на первых порах из затруднительного положения. Но у человека и кроме звонкой монеты есть средства помочь друзьям своим. Все, что во мне есть, должно быть посвящено этим несчастным, которые, конечно, опомнившись, раскаются в своем теперешнем поведении. Да, – продолжил он, – я чувствую, что вы нуждаетесь, и что могу, то сделаю для вас. Доверьтесь мне вновь, успокойтесь покамест и примите то, что я вам обещаю! Кто хочет взять с меня слово от имени всех?

Тут он протянул руку и воскликнул:

– Я обещаю, что не отступлюсь от вас прежде, чем каждый из вас вдвойне и втройне возвратит свои убытки, прежде, чем вы не позабудете окончательно теперешнего положения вашего, чьей бы виной вы ни были в него поставлены, чем не сознаете себя в лучшем.

Он все еще протягивал им руку, и никто не хотел ее пожать.

– Еще раз повторяю свое обещание! – воскликнул он, упав на подушку.

Все молчали. Они были пристыжены, но не утешены, а Филина между тем, все еще сидя на своем сундуке, щелкала орехи, которые случайно оказались в ее кармане.

Егерь вернулся с несколькими людьми и распорядился переноской раненого. Он уговорил священника принять супругов у себя в доме; сундук Филины понесли туда же, и она последовала за ним с непринужденною пристойностью. Миньона побежала вперед, и когда больного принесли в дом священника, то для него отведено было широкое супружеское ложе, уже давно служившее постоянным местом отдохновения для почетных гостей. Тут только заметили, что рана снова открылась и что крови опять вытекло много. Надо было озаботиться о новой перевязке. Больной впал в лихорадочное состояние. Филина неотступно ухаживала за ним, а когда утомление одолевало ее, арфист ее сменял; Миньона, при всем желании бодрствовать, заснула в уголке.

Поутру, когда Вильгельм немного оправился, он узнал от егеря, что господа, оказавшие им помощь накануне, недавно выехали из своего имения, чтобы избегнуть военных тревог и поселиться впредь до окончания войны в каком-нибудь более безопасном месте. Он назвал по именам и старого господина, и его племянницу, указал то место, куда они прежде всего думали отправиться, рассказал Вильгельму, как молодая барышня взяла с него слово заботиться о покидаемых ею.

Приход хирурга прервал горячие заявления благодарности егерю со стороны Вильгельма. Хирург рассмотрел раны, описал их подробно, уверял, что они заживут легко, если только пациент будет оставлен в покое и будет терпелив.

Когда егерь уехал, Филина рассказала Вильгельму, что он оставил ей кошелек с двадцатью луидорами и священнику поднес какой-то подарок за помещение у него больного, а сверх того дал ему деньги на леченье. Она прибавила, что ее решительно все считают женою Вильгельма, что она в этом звании намерена при нем теперь оставаться и никого другого не допускать до ухаживанья за ним.

– Филина, – сказал Вильгельм, – я уже многим обязан вам в том несчастии, которое нас постигло, и не желаю еще обязываться. Меня тревожит ваше присутствие, ведь я не знаю, чем вознагражу вас за труд. Отдайте мои вещи, уцелевшие в вашем сундуке, и ступайте к остальным актерам, сыщите себе другую квартиру, примите мою благодарность и в слабый знак признательности – вот эти золотые часы, но только оставьте меня! Ваше присутствие тревожит меня более, нежели вы думаете.

Когда он сказал это, она засмеялась ему в лицо и ответила:

– Ты глупец, и, видно, никогда не поумнеешь. Я лучше тебя знаю, что для тебя хорошо, а потому остаюсь здесь и с места не подумаю сдвинуться. На благодарность мужчин я никогда и не рассчитывала, значит и на твою тоже, а если я тебя люблю, так что тебе до этого за дело?[33]

Она осталась и очень скоро успела понравиться всему семейству священника своею постоянной веселостью, маленькими подарочками и сговорчивостью, которая, однако же, не мешала ей постоянно добиваться того, чего она хотела. Вильгельм чувствовал себя довольно изрядно; хирург, человек малосведущий, но не совсем неискусный, предоставил природе действовать, и таким образом пациенту скоро стало лучше. Сильно хотелось ему выздороветь, чтобы ревностно заняться приведением в исполнение своих планов и желаний.

Постоянно старался он возобновить в своей памяти то событие, которое произвело на него такое неизгладимое впечатление. Ему все представлялось, как прекрасная наездница выехала на своем коне из-за кустов, как приблизилась к нему, сошла с коня, как ходила взад и вперед, тревожилась о нем; он все еще видел, как упадал с нее покрывавший ее плащ, как потом среди блеска исчезло ее лицо, ее фигура. Все грезы его юности слились в этом образе. Ему казалось, что он собственными глазами видел перед собою благородную, геройски-мужественную Клоринду[34]; ему снова представлялся тот больной царевич, к ложу которого подходила с тихою скромностью прекрасная и сострадательная принцесса[35]. Быть может, говорил он сам себе, во время юности, как во сне, около нас носятся образы будущих судеб наших и вещим прорицанием являются нашим невинным глазам? Быть может, сама судьба рассевает семена ожидающего нас будущего, и не доставляет ли она нам предвкушение тех плодов, которые мы со временем надеемся срывать?

Постоянный досуг болезни дал ему возможность тысячу раз возобновлять в воспоминании своем все ту же сцену. Тысячу раз вспоминал он сладостный звук того голоса, и как он завидовал Филине, которой удалось поцеловать ту благотворительную руку! Часто все это происшествие казалось ему сновидением, и он бы счел его за сказку, если бы в руках его не осталось плаща, который убеждал его в действительности случившегося.

С величайшей заботливостью о сбережении этого плаща соединялось у него живейшее желание надевать его. Как только он встал с постели, тотчас же накинул его на плечи и целый день все опасался, чтобы как-нибудь не сделать на нем пятнышка или не испортить как-нибудь иначе.

Лаэрт навещал своего друга. Он не участвовал в той шумной сцене, которая происходила в гостинице, потому что лежал в это время в одной из верхних комнат. О своих убытках он и не думал тревожиться и утешал себя своим обычным: «Ну что за беда!» Он много рассказывал смешного о труппе, в особенности же винил госпожу Мелина, что она потому только оплакивает свою дочку, что лишена древненемецкого удовольствия дать ей при крещении имя Мехтильда. Что же касается ее мужа, то теперь, по словам Лаэрта, открылось, что у него было много денег и что он уже в то время не нуждался в займе, который умел выманить у Вильгельма. Мелина хотел теперь пуститься в дорогу с первым мальпостом и намеревался просить у Вильгельма рекомендательных писем к другу его Серло – директору труппы, при которой ему теперь хотелось пристроиться, – так как собственное предприятие его лопнуло.

Миньона несколько дней сряду никому ничего не говорила, и только уж когда к ней стали приступать и допрашивать ее, созналась, что у ней вывихнута правая рука. «Этим ты обязана своей крайней смелости», – сказала Филина и рассказала, как девочка во время свалки, увидев своего друга в опасности, выхватила свой нож и смело бросилась на разбойников; ее схватили за руку и швырнули в сторону. Теперь стали бранить ее за то, что она ранее не созналась в повреждении руки; вскоре, однако, заметили, что она просто боялась хирурга, который до этого времени считал ее за мальчика. Ей подали помощь, и она должна была носить руку на перевязке. Это ей очень не понравилось, потому что главные заботы о друге своем она должна была предоставить Филине, и милая грешница стала вследствие этого еще деятельнее, еще внимательнее.

Проснувшись однажды утром, Вильгельм увидел себя в странном соседстве с нею. В беспокойном сне он откинулся в самый задний угол своей широкой кровати. Филина лежала на ней, растянувшись поперек; видно было, что она заснула, сидя на постели и читая. Рядом с ней лежала выпавшая из рук ее книга. Филина лежала навзничь, и голова ее покоилась очень близко от груди его, по которой рассыпаны были ее белокурые волосы. Беспорядок сна лучше всякого искусства и умысла украшал ее прелести; детское, смеющееся спокойствие было разлито по лицу ее. Вильгельм смотрел на нее несколько времени и, казалось, сам себя порицал за то, что смотрит с удовольствием, и уж мы не знаем, рад ли он был или не рад тому, что в его положении следовало быть и спокойным, и умеренным. Так смотрел он внимательно на нее некоторое время, пока она не стала шевелиться. Он закрыл глаза, но не мог не следить, прищурившись, за тем, как она оправляла свой наряд и наконец ушла, чтобы позаботиться о завтраке.

Один за другим стали к Вильгельму являться и все актеры. Они требовали более или менее шумно и грубо рекомендательных писем и денег на дорогу и получали то и другое против воли Филины. Напрасно представляла она своему другу, что егерь и этим людям тоже оставил значительную сумму денег и что они просто дурачили его. Из-за этого вышел у него с нею горячий спор, и Вильгельм раз и навсегда объявил ей свое решение, что и она должна пристать к остальной труппе и попытать счастья у Серло.

Только на несколько минут вышла она из терпения, но потом опять успокоилась и сказала: «Жаль, что нет со мной моего блондина, а то я бы о вас обо всех и не подумала!» Она говорила это о Фридрихе, который исчез после схватки и с тех пор не показывался.

На другое утро Миньона принесла Вильгельму известие, что Филина уехала в ночь; в соседней комнате она очень аккуратно сложила все, что ему принадлежало. Он почувствовал ее отсутствие тотчас же, потому что потерял в ней верную сиделку и веселую собеседницу; в это время уж он успел отвыкнуть от одиночества.

Но вскоре Миньона успела ее заменить. С той поры, как легкомысленная красавица окружила больного своими дружескими заботами, малютка более и более удалялась от него и уединялась, но теперь, когда для нее снова открыто было поле действий, она внимательно и с любовью принялась за дело, ревностно стала ухаживать за ним и весело развлекать его.

Быстро приближался Вильгельм к выздоровлению и через несколько дней думал уже продолжать свое путешествие. Он уже не хотел более блуждать без цели, а, напротив того, хотел следовать отныне по строго обдуманному пути. Сначала хотелось ему посетить тех, которые оказали ему помощь в беде, и от души поблагодарить их, потом – поспешить к другу своему, директору труппы, дабы озаботиться о несчастной труппе, и вместе с тем посетить тех торговцев, адреса которых были у него, и покончить порученные ему дела. Он надеялся, что счастье и на будущее время, как прежде, не будет оставлять его и даст ему возможность возместить понесенную потерю и пополнить пустоту его кассы каким-нибудь счастливым оборотом.

Желание вновь увидеть свою спасительницу возрастало в нем с каждым днем. Чтобы определить свой дальнейший путь, он стал советоваться со священником, который обладал прекрасными географическими и статистическими сведениями и порядочным собранием книг и карт. Стали искать тот городок, который благородная фамилия избрала местопребыванием на время войны, стали собирать сведения о ней самой, но ни в какой географии, ни на какой карте не могли отыскать этот городок, а в родословных таблицах не было упоминания о подобной фамилии.

Вильгельма это обеспокоило, а когда он стал высказывать свое огорчение, арфист открыл ему, что по некоторым его соображениям егерь вследствие тех или других побуждений скрыл настоящее имя своих господ.

Вильгельм, представлявший уже себя вблизи красавицы, надеялся, что если послать на розыски арфиста, то он сумеет доставить ему какие-нибудь сведения о ней, но и эта надежда вскоре его обманула. Какие справки ни наводил старик, он все же не мог напасть ни на какой след. Около этого времени в окрестностях происходило много различных быстрых передвижений населения и непредвиденных переходов войск; никто и внимания не обратил на проезд этой компании. Вильгельмов посол, чтобы не быть принятым за еврейского шпиона, должен был вернуться к своему господину и другу без масличной ветви. Он отдал ему строгий отчет в том, как он пытался исполнить возложенное на него поручение, и старался удалить всякое подозрение в каком-нибудь упущении с его стороны. Он как мог старался утешить Вильгельма, обдумывал все, что слышал от егеря, и делал разные предположения, причем наконец обнаружилось одно обстоятельство, по которому он мог истолковать себе загадочный смысл некоторых слов прекрасной незнакомки.

Дело в том, что разбойничья шайка поджидала, как видно, вовсе не странствующую труппу, а проезда тех знатных господ, у которых, по основательному предположению разбойников, захвачено было с собою много денег и драгоценностей; о проезде этой компании, вероятно, было повещено им заранее. Никто не знал, кто были напавшие на труппу: волонтеры какого-нибудь отряда, мародеры или разбойники. Словом, по счастью для знатного и богатого каравана, бедные и незнатные прежде их прибыли на место, на котором их постигла участь, приготовлявшаяся вовсе не им. К этому-то обстоятельству и относились слова молодой дамы, которые Вильгельм отлично запомнил. Он очень был доволен и счастлив тем, что предусмотрительный гений назначил его жертвою, чтобы спасти совершеннейшую из смертных, но зато он просто в отчаянье приходил, потеряв надежду ее снова найти и снова увидеть, по крайней мере в настоящую минуту.

Еще более возбуждалось в нем это странное желание тем обстоятельством, что, как ему казалось, между прекрасною незнакомкой и графиней было какое-то сходство: они походили одна на другую, как походят сестры, из которых ни одну нельзя назвать ни старшею, ни младшею, потому что они кажутся близнецами.

С необычайным наслаждением вспоминал Вильгельм о милой графине – он даже слишком охотно возобновлял в своей памяти ее образ. Но благородная фигура прекрасной амазонки как бы заграждала ему это воспоминание, одно явление превращалось в другое, и он не в состоянии был надолго удержать ни одно из них.

Тем более был он поражен сходством их почерков! У него в портфеле сохранилась хорошенькая песенка, писанная рукою графини, а в плаще нашел он записочку, в которой с очень нежною заботливостью справлялись о здоровье какого-то дядюшки. Вильгельм был твердо уверен в том, что записочка эта была написана его спасительницею, что она во время пути была переслана ею в какой-нибудь гостинице из одной комнаты в другую и засунута дядей в карман плаща. Он стал сличать оба почерка, и если красивые буквы, написанные графиней, до этих пор очень ему нравились, то в подобном им, но более свободном почерке незнакомки находил он какую-то невыразимую гармонию. В записочке ничего не заключалось особенного, а между тем уже и самые буквы действовали на него так же, как несколько времени назад присутствие самой красавицы.

Он впал в мечтательную тоску, и как удивительно совпала с его душевным настроением песня, которую в эту минуту запели в два голоса с самым задушевным выражением Миньона и старый арфист:

Добрый гений Вильгельма, ласково приманивая его вслед за собою, не выводил его, однако же, ни на какую дорогу, а только поддерживал и увеличивал то тревожное состояние, которое ощущал он. Тайный жар прошел в его жилы, в душу его попеременно закрадывались то ясные, то неясные образы и возбуждали в ней бесконечное стремление к чему-то. То хотелось ему вскочить на коня, то иметь крылья, и, чувствуя невозможность оставаться на месте, он все-таки спрашивал себя, куда же именно тянет его.

Нити судьбы его так странно перепутались – он хотел, чтобы чудные узлы их развязались сами собою или были разрезаны. Часто, заслышав топот коня или стук колес, он быстро выглядывал в окошко в надежде, что это к нему кто-нибудь едет и, может быть, совершенно случайно везет ему какое-нибудь известие, разъяснение его сомнений и радость. Он придумывал себе разные истории о том, как вдруг мог бы в этой стороне неожиданно приехать к нему друг его Вернер, а не то вдруг должна была тут появиться Марьянна. Каждый звук почтового рожка приводил его в волнение. То казалось ему, что Мелина шлет ему известие о своей судьбе, но главным образом – что возвращается к нему егерь и приглашает его к обожаемой красавице.

К сожалению, из всего этого не случилось ничего, и он под конец должен был остаться сам с собою один-одинешенек, и, снова припоминая все прошлое, он чем более вглядывался и вдумывался в одно обстоятельство, тем находил его противнее и невыносливее. Без злобы не мог он вспомнить о своем несчастном предводительстве, потому что, как ни красно говорил он с труппою в гостинице вечером этого злополучного дня, но все-таки не мог не сознавать себя виноватым, а в минуты хандры видел в себе даже единственного виновника общего несчастия.

Самолюбие заставляет нас часто в такой же степени преувеличивать наши добродетели, как и наши пороки. Он возбудил к себе доверие, стал управлять волею всех остальных членов труппы и пошел впереди, руководимый смелостью и неопытностью, и вот на них обрушилась опасность, которая была не по силам. Тайные и явные укоры преследовали его. И хотя он обещал труппе, что не оставит ее после чувствительного убытка, пока с лихвою не вознаградит ее за утраты, однако же и в этом случае опять порицал себя за новую смелость свою, так как решился взвалить на себя тягость бедствия, понесенного ими всеми. То упрекал он себя в том, что дал такое обещание под впечатлением минуты, то сознавал, что это добродушное протягивание руки, которую никто не удостоил пожатия, было лишь ничтожною формальностью в сравнении с тем обетом, который наложил он на себя в сердце. Он придумывал все возможное для того, чтобы оказать им как можно более добра и пользы, и нашел, наконец, что ему непременно следует ускорит свою поездку к Серло.

И вот Вильгельм сложил поскорее свои вещи и поспешил избавиться от того бездействия, в котором судьба его вторично продержала так долго. Несмотря на советы пастора и доктора, не дождавшись полного выздоровления, в странном сообществе Миньоны и старика он отправился в путь.

Серло встретил Вильгельма с распростертыми объятиями и воскликнул:

«– Вас ли я вижу? Постойте-ка, узнаю ли я вас? Вы мало или вовсе не изменились. А любовь ваша к благороднейшему из искусств все так же еще горяча и сильна? Я так рад вашему приезду, что даже перестаю чувствовать то недоверие, которое вы возбудили во мне вашими последними письмами!»

Вильгельм в смущении попросил у него объяснения.

– Вы отнеслись ко мне, – сказал ему Серло, – не по-дружески, вы сочли меня, по-видимому, за какого-то знатного барина, которому можно совершенно спокойно рекомендовать ни на что непригодных людей. Ведь наша судьба зависит от мнения публики, и я опасаюсь, что ваш господин Мелина и вся его компания едва ли будут у нас хорошо приняты.

Вильгельм хотел кое-что замолвить в их пользу, но Серло так немилосердно стал их описывать, что друг наш был очень доволен, когда вошла в комнату молодая женщина, разговор прервался, и Серло представил ее Вильгельму как сестру свою, Аврелию. Она приняла его самым ласковым образом, и беседа с нею была так приятна, что он даже не заметил резкого оттенка печали, который придавал ее умному лицу особенный интерес.

В первый раз после долгого времени Вильгельм опять почувствовал себя в своей стихии. При своих недавних беседах он лишь с трудом мог находить благосклонных слушателей, а теперь он был так счастлив, имея возможность говорить с художниками и знатоками, которые не только вполне понимали его, но и возражали ему очень поучительно. Как быстро перебрали они все новые пьесы! Как верно судили о них! Как умели исследовать и оценивать мнение публики! Как быстро способствовали они обоюдному просвещению!

При любви Вильгельма к Шекспиру разговор непременно должен был перейти на этого писателя. Он возлагал живейшие надежды на ту эпоху, которую должны были составить в Германии эти превосходные произведения, и вскоре заговорил о «Гамлете», который так занимал его.

Серло уверял, что он уж и давно бы поставил эту пьесу, если бы это было возможно, и охотно принял бы на себя роль Полония. Потом он прибавил с улыбкой:

– Ну и Офелия тоже найдется, если нам удастся добыть принца.

Вильгельм не заметил, что Аврелии, по-видимому, не понравилась эта шутка брата; он, напротив того, по своей манере подробно и поучительно распространился о том, как бы по его мнению следовало играть Гамлета. Он обстоятельно изложил им те выводы, которые были уже выше указаны нами, и всеми силами старался поддержать свое мнение, как ни сомнительно относился Серло к его гипотезе.

– Ну хорошо, – сказал наконец Серло, – мы с вами во всем согласны. Что же вы хотите из всего этого вывести?

– Многое, все, – отвечал Вильгельм. – Представьте принца, как я вам его описал. Отец его умирает. В его душе нет ни честолюбия, ни властолюбия: он довольствуется своим положением королевича и вдруг вынужден обратить внимание на расстояние, которое отделяет короля от подданного. Право на корону не было наследственным, но если бы отец его прожил долее, то права и надежды его единственного сына на корону получили бы, конечно, более возможности упрочиться. А между тем он видит, что его дядя, несмотря на кажущиеся обещания, может быть, навсегда устраняет его от престола, и он чувствует себя лишенным и милости, и имущества, и чуждым всему, что он от ранней юности привык считать своею собственностью. Тут душа его впервые принимает грустное настроение. Он чувствует, что он не более, даже менее каждого дворянина, он слуга всех и каждого, он не просто ласков и снисходителен со всеми – нет, он опустился и стал жалок. На прошедшее состояние свое смотрит он, как на исчезнувшее сновидение. Напрасно дядя старается его развеселить, выставляя ему положение его с другой точки зрения, – сознание ничтожества не покидает его. Второй удар, поразивший его, оскорбил еще глубже, придавил еще более – то было замужество его матери. У него, преданного и нежного сына, по смерти отца еще оставалась мать, он надеялся, что со своею овдовевшею благородною матерью будет он чтить память почившего героя, но и мать он тоже теряет… лучше бы отняла ее у него смерть. Пропадает в нем то доверие, с которым каждый благовоспитанный ребенок относится к родителям своим; от умершего не может он ждать себе помощи, а у живого не находит опоры. Она тоже женщина, и в общее понятие вероломства женского пола он включает и ее. Только тут впервые чувствует он себя совершенно униженным и вполне осиротелым, и никакое счастье в свете не может заменить ему утраченное. Не печальный и не задумчивый от природы, он несет на себе печаль и задумчивость, как тяжкую ношу. Таким-то выходит он на сцену. Не думаю, чтобы я прибавил к пьесе что-нибудь свое или преувеличил в ней хоть одну черту.

Серло посмотрел на сестру и сказал:

– Ну разве я тебе не верно описывал нашего друга? Он вон куда дело повел и мало ли еще чего наскажет, чтобы перетянуть нас на свою сторону.

Вильгельм стал божиться и клясться, что он вовсе не хочет перетягивать на свою сторону, а только убедить, и просил, чтобы его еще немного и терпеливо послушали.

– Вообразите, – воскликнул он, – этого юношу, этого королевича как можно живее, представьте его положение и наблюдайте за ним после того, когда он узнает, что тень его отца стала являться! Поставьте себя около него в ту ужасную ночь, когда почтенная тень сама является перед ним. Неслыханный ужас овладевает им; он начинает говорить с дивным видением, видит, что оно его манит вслед за собою, следует за ним и слышит. Ужаснейшее обвинение против дяди раздается в ушах его, он слышит воззвание к отмщенью и настоятельно повторяемую просьбу: «Помни обо мне!» И когда дух исчез, кого же мы видим перед собою? Молодого ли героя, воспламененного жаждою мщения? Прирожденного ли принца, который считает за счастье для себя возможность выступить против похитителя его короны? Нет, смущение и мрачная скорбь овладевают одиноким, он желчно высказывается против улыбающихся злодеев, клянется не забывать усопшего и заканчивает многозначительным вздохом: «Время вышло из колеи своей. Горе мне, рожденному на то, чтобы снова заставить его идти прежней дорогой!» В этих словах, как мне кажется, находим мы ключ ко всему образу действий Гамлета, и мне становится ясно то, что Шекспир хотел изобразить: великое дело, возложенное на душу, которой оно не по силам. И этот-то именно смысл проникает всю пьесу. Дуб посажен здесь в дорогую вазу, в которой бы следовало расти только милым цветочкам, корни дуба распространяются во все стороны – и ваза рассыпается вдребезги. Прекрасное, чистое, благородное, в высшей степени нравственное существо, не обладая физическою силой, которая делает героя, падает под тяжестью, которой оно ни снести, ни сбросить с себя не может; всякий долг для него свят, этот – уж чересчур тяжел. От него требуют невозможного – не по существу своему невозможного, а только того, что невозможно для него. Как он путается, изворачивается, пугается, то подвигается вперед, то отступает назад, постоянно слышит напоминание, постоянно вспоминает сам, и наконец почти позабывает свою цель, ни на минуту, однако, не возвращаясь к своему прежнему радостному состоянию!

Разные лица, вошедшие в комнату, прервали этот разговор. То были виртуозы, обыкновенно собиравшиеся раз в неделю на небольшой концерт к Серло. Он очень любил музыку и утверждал, что актер без этой любви никогда не может достигнуть отчетливого понимания и чувствования своего собственного искусства. Так как гораздо легче и удобнее действовать тогда, когда движения наши сопровождаются и управляются какой-нибудь мелодией, актер должен как бы компоновать в голове и написанную прозой роль свою, чтобы не барабанить ее в одном тоне, по своей личной манере, а разыгрывать в известном чередовании тонов, соблюдая такт и размер.

Аврелия, по-видимому, мало принимала участия во всем около нее происходившем, она увела нашего друга в одну из смежных комнат и, подойдя к окну, любуясь звездным ночным небом, сказала ему:

– Вы многого еще недосказали нам о Гамлете. Я не хочу забегать вперед и желала бы, чтобы брат послушал вас вместе со мною, но попрошу вас сообщить мне ваш взгляд на Офелию.

– О ней говорить много не приходится, – отвечал Вильгельм. – Весь ее характер заключается в немногих мастерски набросанных чертах. Все существо ее полно сладостной, вполне созревшей чувственности. Ее склонность к принцу, на руку которого она имеет право рассчитывать, так неудержимо течет из своего источника, доброе сердце ее до такой степени предается влечению своему, что и отец и брат ее – оба опасаются, оба прямо и круто предостерегают ее. Приличие, точно так же как легкая кисея на ее груди, не может скрыть ее сердечного волнения – оно, напротив того, становится обличителем этих тяжких движений сердца. Ее воображение настроено, тихая скромность ее дышит пламенным желанием, и стоит только услужливой богине Случайности тряхнуть деревцем, чтобы плод тотчас же свалился с него.

– И таким образом, – сказала Аврелия, – когда она видит себя покинутою, отвергнутою и осмеянною, когда в душе ее безумного любовника то, что находилось на самом верху, опускается в самую глубь и он ей, вместо сладкого кубка любви, подносит горький кубок страданий…

– Тогда сердце ее разрывается! – воскликнул Вильгельм. – Все основы ее существования поколеблены. Тут еще обрушивается внезапным ударом смерть отца, и прекрасное здание это рушится окончательно.

Вильгельм не заметил, с каким выражением Аврелия произнесла последние слова. Занятый только разбором художественного произведения, его связностью и совершенством, он и не подозревал, что сестра его друга ощущала совсем иное, не подозревал, что эти туманные образы драмы возбуждали в ее сердце собственную личную скорбь.

Аврелия все еще сидела, склонив голову на руки и возведя глаза, полные слез, к небу. Наконец, не будучи более в силах скрывать свою горесть, она взяла своего друга за руки и воскликнула, к величайшему его изумлению:

– Простите, простите тревожному сердцу! Общество стесняет и связывает меня. От безжалостного брата своего я вынуждена скрываться – и вот ваше присутствие теперь расторгает все узы! Друг мой, – продолжала она, – мы так недавно еще с вами знакомы, а вы уже поверенный моих тайн… – Она едва могла произнести эти слова и приклонилась головою к плечу его. – Не думайте обо мне дурно, – говорила она, рыдая, – из-за того, что я так скоро решаюсь вам открыться, что вы видите меня такою слабою. Будьте, останьтесь моим другом! Я этого заслуживаю!

Он стал утешать ее как можно ласковее – напрасно! Слезы ее лились и не давали ей возможности высказаться.

В эту минуту очень некстати вошел в комнату Серло, и совершенно неожиданно с ним под руку явилась Филина.

– Ваш друг здесь, – сказал ей Серло. – Он очень будет вам рад.

– Как! Вы – здесь? – в изумлении воскликнул Вильгельм.

Филина очень скромно и прилично подошла к нему, поздоровалась, похвалила Серло за доброту его к ней, сказав, что он принял ее в свою превосходную труппу не по заслугам ее, а только в надежде на то, что из нее может выйти что-нибудь со временем. При этом она была очень ласкова с Вильгельмом, держала себя от него в почтительном отдалении.

Это лицемерие длилось, однако, лишь до тех пор, пока были налицо посторонние свидетели. Когда же Аврелия вышла из комнаты, чтобы скрыть свою печаль, а Серло был отозван кем-то, Филина сначала заглянула внимательно за двери, чтобы удостовериться, что они оба действительно удалились, потом как сумасшедшая стала прыгать по комнате, уселась на пол и чуть не захлебывалась от хихиканья и смеха. Потом вскочила с пола, стала ластиться к нашему другу и безмерно радовалась, что успела забежать сюда вперед его и сумела сделать надлежащую рекогносцировку местности и свить себе в ней гнездо.

– Здесь очень все запутанно, – сказала она, – именно так, как оно мне и нужно. Аврелия была в несчастной связи с одним дворянином, который, как видно, славный человек и которого мне тоже хотелось бы когда-нибудь повидать. Он ей, если я не ошибаюсь, оставил кое-что на память о себе: тут бегает какой-то мальчик лет трех, прекрасный, как солнце. Я вообще терпеть не могу детей, но этот ребенок радует меня. Я все рассчитала. Смерть мужа Аврелии, начало ее знакомства с этим господином и возраст ребенка – все это совпадает. Ну а теперь-то милый дружок пошел своей дорогой, и вот уже около года они вовсе не видятся. Она из себя выходит и неутешна. Глупая! А у братца-то в труппе танцовщица, которую он ублажает, да актрисочка, с которой он тоже амурничает, да и в городе ухаживает он за несколькими женщинами, а теперь вот и меня занес в список. Дурак! Об остальных расскажу тебе завтра. Ну а теперь еще словечко замолвлю о Филине, которую ты знаешь: эта архидура влюблена в тебя.

Она клялась, что это сущая правда, а потом уверяла, что шутит. Она очень упрашивала Вильгельма влюбиться в Аврелию: тогда-то и пойдет настоящая травля.

– Она гонится за своим изменником, ты – за ней, я – за тобой, а брат ее – за мной. Коли это не доставит нам удовольствия на целые полгода, то я умру при первом эпизоде, который приплетется к этому четырежды запутанному роману!

Она просила его, чтобы он не мешал ей действовать и оказывал ей настолько уважения, насколько она намерена его заслужить своим поведением при всех.

На другое утро Вильгельм собрался посетить госпожу Мелина. Он не застал ее дома, справился об остальных членах странствующей труппы и узнал, что Филина всех их пригласила к себе на завтрак. Из любопытства отправился и он туда же и нашел их всех совершенно успокоившимися и утешенными. Умная женщина собрала их у себя, угостила шоколадом и дала им понять, что еще не потеряна всякая надежда и она надеется через влияние свое на директора убедить его, что ему будет очень выгодно принять в свою труппу таких способных людей. Те слушали ее внимательно, осушали чашку за чашкой, находили, что Филина вовсе не дурная девушка, и давали себе слово говорить о ней все хорошее.

– Так вы думаете, – сказал Вильгельм, оставшись наедине с Филиною, – что Серло еще решится оставить у себя наших спутников?

– Ничуть не бывало, – отвечала Филина. – Да мне до этого и дела нет. Чем они скорее отсюда уберутся, тем мне будет лучше! Я бы хотела, чтобы здесь остался только Лаэрт, а остальных-то мы мало-помалу устраним.

Тут она выразила другу своему уверенность в том, что он не будет долее хоронить свой талант, а поступит на сцену, в труппу такого человека, как Серло. Она нахвалиться не могла тем, как все здесь в театре делается умно, со вкусом и в каком порядке. Она так умела польстить нашему другу, так лестно отзывалась о его таланте, что и сердце его, и воображение настолько же сочувственно отнеслись к ее предположению, насколько его разум и рассудок противились ему. Он скрыл свое влечение и от Филины, и от самого себя и провел тот день в беспокойстве, которое воспрепятствовало ему даже сходить к своему торговому корреспонденту и справиться о письмах, которые могли его ожидать там: как ни живо представлял он, что его родные должны были о нем очень беспокоиться, но все-таки опасался узнать в подробности об их тревогах, услышать их укоры, тем более что он сулил себе в тот вечер много удовольствия от представления одной новой пьесы.

Серло отказался допустить его на репетицию. «Сначала, – сказал он, – вы должны узнать нас с лучшей стороны, а потом уж мы позволим вам заглянуть в наши карты». Но и вечером на следующий день друг наш с величайшим удовольствием присутствовал при представлении. Еще в первый раз случилось ему видеть театр, доведенный до такой высокой степени совершенства. Нельзя было не признать за большею частью актеров крупного таланта, счастливых способностей, высокого, ясного понимания искусства, и при всем том они не были равны между собою по игре, но взаимно поддерживали и вывозили друг друга, подстрекали один другого и вообще в игре своей были очень определенны и точны. Тотчас чувствовалось, что Серло был душою всего, и он выказывался с самой выгодной стороны своей. Нельзя было не удивляться веселости, умеренной живости и замечательному художническому чутью или большой способности к подражанию, бросавшихся в глаза каждому, как только он выходил на сцену, как только раскрывал рот. Внутренняя непринужденность его, казалось, распространялась на всех зрителей, и замечательное уменье легко и мило передавать нежнейшие оттенки роли тем более возбуждало удовольствие, что он умел скрывать искусство, усвоенное им при помощи постоянного упражнения. Сестра его Аврелия не отставала от него и даже еще более нравилась, трогая душу зрителей, между тем как он умел так веселить и смешить их.

Через несколько дней, проведенных очень приятно, наш друг получил от Аврелии приглашение посетить ее. Он поспешил к ней и нашел ее лежавшею на диване; она, по-видимому, страдала головною болью, и заметно было, как ее трясла лихорадка. Глаза ее блеснули веселее, когда она увидела Вильгельма.

– Простите мне! – воскликнула она ему навстречу. – Доверие, которое вы мне внушили, поколебало мою твердость. До сих пор я могла наедине беседовать с моими страданиями, они даже и подкрепляли и утешали меня, но вы теперь, я сама не знаю как, разрешили узы моего молчания и должны будете помимо вашей воли принять участие в той борьбе, которую я веду против самой себя.

Вильгельм отвечал ей ласково и обязательно. Он уверил ее, что ее образ и ее страдания постоянно носились перед ним, что он просит ее о доверии, что он предлагает ей свою дружбу.

Говоря это, он не мог не обратить внимания на мальчика, сидевшего на полу перед Аврелией и занятого разными игрушками. Ему было, как и говорила Филина, около трех лет, и только взглянув на него, Вильгельм понял, почему ветреная, так редко выражавшаяся высоким слогом девушка сравнила этого мальчика с солнцем: чудные золотистые кудри вились над открытыми темными глазами, и по полненькому лицу под ослепительно белым лбом вырисовывались нежные, темные, легко изогнутые брови, и живой цвет здоровья блистал на его щеках.

– Сядьте ко мне! – сказала Аврелия. – Вы с удивлением смотрите на этого счастливого ребенка. Да, я с радостью взяла его на руки, заботливо берегу его, но только по нем узнаю я и всю меру страданий своих. Из-за них я редко бываю способна вполне оценить такой дар. Позвольте же мне, – продолжила она, – поговорить с вами о себе и о судьбе моей… Мне бы очень хотелось, чтобы вы были ко мне справедливы. Мне казалось, что у меня есть несколько свободных минут, и потому я и велела позвать вас, но вот вы явились, и мысли не вяжутся у меня в голове. Вы скажете, конечно: «Ну что ж! Одним покинутым существом больше на свете». Вы ведь мужчина и думаете: «Чего она так сокрушается из-за неизбежного зла, которое при неверности мужчин носится над головою каждой женщины неизбежнее смерти? Глупая!» О, друг мой, если бы судьба моя была похожа на обыкновенную, то я бы легко снесла и обычное зло, но все перенесенное мною так необыкновенно! Отчего не могу я показать вам все это в зеркале! Отчего не могу предоставить другим рассказать вам все! О, если бы меня просто соблазнили, застали врасплох и потом покинули, тогда я еще могла бы утешить себя отчаяньем, но со мною случилось гораздо хуже: я сама себя обошла, сама себя обманула по незнанию, и этого-то я никогда не буду в состоянии простить себе.

– При ваших благородных мыслях и чувствах, – заметил наш друг, – вы не можете быть вполне несчастной.

– А знаете ли вы, кому я обязана этими мыслями и чувствами? – спросила Аврелия. – Самому дурному воспитанию, какое когда-либо способно было испортить девушку, самому дурному примеру, годному на то, чтобы извратить и ум, и наклонности. После ранней смерти моей матери я провела лучшие годы развития у тетки, которая поставляла себе законом пренебрежение законами благопристойности. Слепо предавалась она всякой склонности своей: приходилось ли ей повелевать предметом ее, или быть его рабою – лишь бы забываться в диком наслаждении. Какие понятия о мужчинах могли явиться у нас – детей с чистым и невинным взглядом на вещи! Как назойливы, наглы, неловки были все те, которых она привлекала к себе! Как пресыщены, высокомерны, пусты и пошлы являлись они же, как только им удавалось добиться удовлетворения своих желаний! Так я несколько лет сряду видела эту женщину униженною под властью самых дурных мужчин. Что за встречи приходилось ей выносить, как изворачиваться и как много было нужно ей уменья, чтобы нести на себе эти постыдные оковы! Так-то пришлось мне узнать мужчин, мой друг, и как же я их возненавидела, когда мне показалось, что даже и порядочные мужчины в отношении к нам как будто старались подавить все те хорошие чувства, какими их наделила природа! К сожалению, я и в таких обстоятельствах должна была прийти к печальным выводам относительно своего собственного пола, и, право, девочкой, лет шестнадцати, я была умнее, нежели теперь, – теперь, когда я и саму себя не понимаю. Зачем это бываем мы так умны смолоду, так умны, чтобы потом становиться все глупее и глупее?

Мальчик загремел чем-то; Аврелия нетерпеливо позвонила. Вошла старуха, чтобы взять с собою ребенка.

– Зубы у тебя все еще болят? – спросила Аврелия старуху, у которой лицо было повязано.

– Нестерпимо болят, – отвечала та глухо, взяла мальчика на руки и унесла, что, по-видимому, было ему приятно.

Тут Аврелия вдруг разразилась горькими слезами.

– Я только и могу, что плакать да жаловаться, – воскликнула она, – и мне совестно, что я лежу перед вами, как жалкий червь! У меня какой-то туман в голове, и я не могу более говорить.

Она замолчала. Друг ее, не хотевший говорить общих мест и не находивший возможности сказать что-нибудь особенное, пожал ей руку и некоторое время смотрел на нее. Наконец, смущенный своим положением, он взял книгу, лежавшую перед ним на столе; то были творения Шекспира, открытые на «Гамлете».

Серло, вошедший в эту минуту в комнату, справился о здоровье сестры, заглянул в книгу, которую Вильгельм держал в руке, и воскликнул:

– Опять я вас застаю за вашим «Гамлетом»? И кстати! У меня явились некоторые сомнения, значительно уменьшающие то каноническое значение, которое вы так усердно хотите придать пьесе. Ведь и сами англичане признали, что главный интерес заканчивается третьим актом, что оба последние лишь очень слабо поддерживают целое и действительно пьеса под конец не двигается ни взад ни вперед.

– Весьма возможно, – сказал Вильгельм, – что некоторые члены нации, которая может гордиться таким множеством мастерских произведений, могли, вследствие предубеждения или ограниченности, прийти к ложным суждениям, но это не может помешать ни самостоятельности, ни справедливости нашего взгляда. Я очень далек от порицания плана этой пьесы – я скорее склонен думать, что не было никогда плана выше этого. Да, не бывало.

– Чем же вы это докажете? – сказал Серло.

– Я ничего не стану доказывать, – отвечал Вильгельм, – я только изложу вам то, что думаю.

Аврелия приподняла голову с подушки, оперла ее на руку и стала смотреть на нашего друга, который с полнейшею уверенностью в правоте своей продолжал так:

– Нам так лестно, так приятно бывает видеть героя, действующего самостоятельно, и любящего, и ненавидящего, если повелевает ему сердце, умеющего и предпринять, и исполнить, отклоняющего все препятствия и достигающего высокой цели. Историки и поэты могут, пожалуй, уверить нас в том, что такая завидная доля достается иным людям, но тут видим мы совсем другое: герой не следует никакому плану, но в пьесе – строгий план. Тут не в том заключается дело, что злодей подвергается наказанию в силу идеи об отмщении, упорно и резко проведенной через всю пьесу, – нет! Тут совершается неслыханное преступление, оно развивается в своих последствиях, увлекает за собою и невинных. Совершивший преступление, по-видимому, старается избегнуть предназначенной ему пропасти и вдруг низвергается в нее в ту самую минуту, когда он уже почитал себя счастливо избегнувшим всякой опасности. Ибо в том и заключается свойство злодейства, что от него часто приходится страдать и невинному, точно так же как одним из свойств доброго дела является то, что через него и недостойные получают много разных преимуществ – и между тем самые виновники как того, так и другого часто не бывают ни награждены, ни наказаны. И как дивно проведена та же черта в нашей пьесе! Чистилище посылает на землю своего духа и требует отмщения, но напрасно! Все обстоятельства сходятся вместе и подгоняют мщение – напрасно! Ни земным, ни подземным силам не удается произвести то, что предназначено исполнить одной судьбе. Наступает час суда: злой падает вместе с добрым, одно поколение скашивается, другое вырастает.

После некоторого молчания, во время которого они смотрели друг на друга, Серло сказал:

– Возвышая поэта, вы не слишком хорошо рекомендуете провидение, да и мне при том кажется, что вы относительно вашего поэта поступаете точно так же, как другие относительно провидения: навязываете ему и план, и конечную цель, о которых он даже и не думает.

– Позвольте и мне, – сказала Аврелия, – задать один вопрос. Я еще раз просмотрела роль Офелии. Я ею довольна и решусь, при известных условиях, сыграть ее. Но скажите, не должен ли был бы автор вложить в уста своей безумной какие-нибудь другие песенки? Не лучше ли было бы подобрать отрывки из каких-нибудь грустных баллад? К чему эти двусмысленности и неприличные нелепости в устах благородной девушки?

– Я и в этом случае, – сказал Вильгельм, – не могу уступить вам ни ноты. И в этих странностях, и в этой кажущейся несообразности заключается глубокий смысл. Ведь мы же с самого начала пьесы знаем, что именно занимает это доброе дитя. Тихо жила она, но у ней едва хватало сил скрывать свою страсть, свои желания. В душе ее тайно звучало чувственное раздражение, и как часто, быть может, она пыталась подобно неосторожной няньке убаюкивать чувственность свою песенками, которые лишь еще более ее возбуждали! Наконец, когда она уже лишена всякой возможности владеть собою, когда у ней на языке то же, что и на душе, этот язык выдает ее, и в невинности безумия она перед королем и королевой забавляется распеваньем своих любимых несвязных песен – о девушке, подпавшей соблазну, о девушке, которая тайком приходит к любовнику своему, и так далее.

Он не успел еще договорить, как вдруг перед глазами его произошла странная сцена, которую он себе никак не мог объяснить. Серло все ходил по комнате взад и вперед, по-видимому, без всякой цели. Вдруг подошел он к туалетному столику Аврелии, быстро схватил с него что-то и бросился с добычею своею к дверям. Едва успела Аврелия это заметить, как вскочила, пустилась вслед за ним, напала на него невероятно горячо и ловко успела вскоре ухватиться за один из концов похищенного предмета. Они упорно боролись и толкали друг друга, быстро кружились и поворачивались. Он смеялся, она сердилась, и когда Вильгельм подошел, чтобы их разнять и успокоить, то увидел, как Аврелия прыгнула в сторону с обнаженным кинжалом в руке, между тем как Серло с досадою бросил в сторону оставшиеся у него в руках ножны. Вильгельм отступил в изумлении, и немое удивление его спрашивало, как могла между ними затеяться такая странная борьба из-за такой странной вещи.

– Ну вот, – сказал Серло, – рассудите нас с сестрой. К чему ей эта острая сталь? Пусть она вам ее покажет! Этот кинжал вовсе не пристал актрисе, ведь острый, как игла, как нож! Что за шутки! При ее горячности долго ли так-то и до греха! Я терпеть не могу всех подобных оригинальностей. Сохранять кинжал для серьезной цели – безумно, а держать его как опасную игрушку – нелепо.

– Он опять у меня! – воскликнула Аврелия, поднимая кверху блестящий клинок. – Ну теперь я получше сумею спрятать моего верного друга. Прости мне, – говорила она, целуя клинок, – что я так небрежно отнеслась к тебе!

Серло, казалось, не на шутку рассердился.

– Думай, что тебе будет угодно, братец, – продолжала она. – Как ты знаешь, он у меня, может быть, служит драгоценным талисманом, может быть, я к нему прибегаю за советом и помощью в самые тяжкие минуты. Неужели все то вредно, что опасно?

– Такими бессмысленными речами меня с ума свести можно! – сказал Серло и сердито вышел из комнаты.

Аврелия заботливо вложила кинжал в ножны и спрятала его на себе.

– Будем же продолжать разговор, прерванный несчастным братом, – сказала она, когда Вильгельм обратился было к ней с вопросами относительно этого странного спора. – Я должна согласиться с вашим определением Офелии, – продолжала она. – Я признаю вполне то, что хотел в ней выразить автор, но скорее могу сожалеть о ней, нежели ей сочувствовать. Позвольте, однако же, мне высказать одно наблюдение, к которому вы в последнее время много раз подавали мне повод. С удивлением замечаю я в вас глубокий и верный взгляд, с которым вы судите о поэзии вообще и в особенности драматической, от вас не скрываются и самые глубокие бездны творческого изобретения, от вас не ускользают и тончайшие черты выполнения. Не видав никогда самих предметов в природе, вы угадываете истину в изображении их. В вас как бы лежит предчувствованье всего того мира, который может пробудить и воссоздать в мире гармоническое прикосновение к нему поэзии. Ведь и в самом деле, – продолжала она, – извне не приходит в вашу душу ничего. Мне мало случалось видеть человека, который бы так мало знал, так совсем не понимал людей, как вы. Позвольте вам сказать, что когда вы объясняете Шекспира, то кажется, что вы только что вышли из совета богов и там слышали, как они между собою совещались о создании людей, а когда видишь вас с людьми, так можно вас принять за то первородное, вышедшее на свет уже взрослым дитя мироздания, которое с особенным изумлением и назидательным добродушием смотрит на львов и обезьян, баранов и слонов и простодушно обращается к ним с речью как к равным только потому, что они тоже здесь и тоже движутся.

– Меня часто тяготит сознание моего ученичества, дорогая подруга, – отвечал он, – и я вам очень буду благодарен, если вы поможете мне в изучении света. С самой юности моей я привык направлять духовный взгляд свой более внутрь себя, чем на внешний мир, а потому и естественно, что человека я до известной степени узнал, не приобретя, однако, при этом ни малейшего знания и понимания людей.

– Право, – сказала Аврелия, – я сначала заподозрила вас в желании издеваться над нами, когда, читая письма ваши к моему брату, в которых вы говорили столько хорошего о посланных ему вами актерах, сравнивала ваше описание с достоинствами этих людей.

Как ни верно было замечание Аврелии, как ни охотно сознавал в себе ее друг этот недостаток, замечание это все-таки несколько задело его за живое, даже оскорбило. Он замолчал и ушел в себя, отчасти чтобы не выказать своей щекотливости, отчасти и для того, чтобы обдумать, в какой степени был справедлив этот укор.

– Вы этим не должны смущаться! – продолжала Аврелия. – Просветления разума мы всегда можем добиться, но наполнить сердце не может нам никто. Если вам суждено быть художником, то вы не долго сохраните это неведение и эту невинность; они – только прекрасная оболочка молодой почки; несчастен тот, кому слишком рано приходится покидать эту оболочку. Право, даже хорошо бывает иногда не знать тех, для кого мы работаем. О, я тоже когда-то была в этом счастливом состоянии, когда еще только что вступила на сцену с самыми высокими понятиями о себе и своей нации! Чем только не были немцы в воображении моем! Чего только не могли они достигнуть! К этой нации говорила я со своих маленьких подмостков из-за ряда ламп, которых блеск и копоть мешали мне ясно различать предметы. Как дороги были мне рукоплескания толпы! С какою благодарностью принимала я подарок, который подносило мне столько рук!

…Так убаюкивала я себя долго. Как я действовала на толпу, так и толпа, в свою очередь, действовала на меня; я и публика как нельзя лучше понимали друг друга, мне казалось, что я совершенно гармонирую с нею и постоянно вижу перед собою благороднейших и лучших представителей моей нации. К несчастью оказалось, что друзей театра занимала не актриса только, не только ее натура и искусство – их привлекала также молодая, свежая девушка. Они довольно ясно дали мне понять, что я обязана и лично, своею особой разделять те ощущения, которые я в них возбуждала. К сожалению, это было не мое дело: я хотела подействовать возвышающим образом на их умы – о том же, что они называли своим сердцем, я нимало не заботилась. И вот люди всех возможных сословий, возрастов, характеров принялись надоедать мне донельзя, и мне было досадно, что я не могла, подобно всякой другой честной девушке, запереться в своей комнате и тем избавить себя от множества лишних забот.

Мужчины большею частью выказывали себя с той же стороны, с какой я уже видела их у моей тетки, и на этот раз, вероятно, тоже возбудили бы во мне отвращение к себе, если бы их особенности и глупости не стали занимать меня. Так как я не могла их избегнуть и видела постоянно то на сцене, то в общественных местах, то у себя дома – то и решилась всех их наблюдать и высматривать, и брат мне усердно помогал в этом. И если вы представите, что начиная от вертлявого приказчика и важничающего купеческого сынка до ловкого и гибкого светского человека, смелого военного и не церемонящегося принца – все один за другим проходили мимо меня и каждый по-своему старался заводить со мною роман, то вы, конечно, извините меня за то, что я вообразила себе, будто хорошо ознакомилась со всею своею нацией.

И восторженный фантазер-студент, и смиренно-гордый, конфузящийся ученый, и нетвердо держащийся на ногах самодовольный каноник и чопорно внимательный деловой человек, и грубый провинциальный барон, и ласковый гладенький придворный, и молодой, сбившийся с пути священник, и бойкий изворотливый купец – все это суетилось около меня, и – клянусь небом! – мало было между ними таких, которые бы меня хоть сколько-нибудь могли занять, напротив того, мне было крайне досадно и скучно выслушивать от каждого из этих глупцов в отдельности те похвалы и одобрения, которые в массе мне нравились, которые я даже охотно принимала от толпы.

Между тем как я ожидала разумного одобрения моей игры, надеялась услышать от них похвалу автору, которого я высоко ставила, они говорили глупость за глупостью и указывали на пошлейшие пьесы, в которых им хотелось бы меня увидеть. Прислушиваясь к говору общества и думая встретить хоть что-нибудь благородное, умное, острое, редко находила я что-нибудь подобное. Какая-нибудь ошибка, обмолвка актера или провинциализм, нечаянно сорвавшийся у него, – вот что они подмечали как нечто важное и о чем пускались в нескончаемые рассуждения. Я наконец просто не знала, куда деваться: они считали себя слишком умными для того, чтобы мои рассуждения могли занимать их, и воображали, что удивительно занимают меня, когда болтают мне разные глупости. Я стала от души презирать всех их и презрение это невольно относить не к отдельным личностям, а к той целой нации, представителями которой они были. Вся она казалась мне такою неуклюжею, невоспитанною, недоученною, до такой степени лишенною уменья жить в обществе и вкуса. Часто говорила я: «Ни один германец, должно быть, не сумеет и пряжки на башмаке застегнуть, коли его не научит этому кто-нибудь из чужеземцев!»

Видите ли, как я была ослеплена, как несправедливо, ипохондрически смотрела на все. И чем долее это продолжалось, тем более усиливалось мое болезненное расположение. Я бы готова была на себя руки наложить, но бросилась в другую крайность: я вышла замуж, или, лучше сказать, позволила выдать себя замуж. Брату моему, снявшему театр, очень хотелось иметь помощника. Выбор его пал на одного молодого человека, который не был мне противен. Ему недоставало всех достоинств брата моего: живости, таланта, ума и подвижности, зато он обладал многими свойствами, которых нет в моем брате: любовью к порядку, трудолюбием, замечательною домовитостью и уменьем обращаться с деньгами.

И сама я не знаю как, но он стал моим мужем; жили мы с ним вместе, право, не знаю, зачем, но вообще у нас все шло хорошо. Мы много получали доходов с театра благодаря деятельности брата; проживали мы очень немного, и это была заслуга моего мужа. Я перестала размышлять о свете и о нации. Со светом мне нечего было делать, а о нации мои понятия спутались. На сцену я выходила, чтобы зарабатывать пропитание; я открывала рот только потому, что мне нельзя было молчать, раз я и вышла для того, чтобы говорить. Но чтобы не делать всего этого дурно, я совершенно предоставила себя в распоряжение брата; он заботился о славе и деньгах. Между нами будь сказано, он очень любит, когда его хвалят, и много издерживает. И вот я стала играть не по своему чувству, не по своему убеждению, а по его указаниям, и когда ему игра моя приходилась по сердцу, я была довольна. Он применялся ко всем слабостям публики – это приносило нам деньги, давало ему возможность жить как хотелось, и мы постоянно были с ним в ладу.

Я между тем впала в какую-то ремесленную апатию. Дни мои проходили без всякой радости, без всякого участия к чему-нибудь, замужество мое было бездетно и не долго длилось. Муж мой заболел, силы его стали видимо упадать; заботы о нем несколько нарушили мое общее равнодушие. В это время завязалось у меня одно знакомство, вместе с которым для меня началась новая жизнь, новая и более скорая… Да, я чувствую, что ей уж не долго длиться…

Она помолчала немного и потом продолжила:

– Вот ведь как быстро миновало мое болтливое расположение, и нет у меня сил снова открыть рот! Дайте мне вздохнуть немного. Вы не должны уходить, не узнав всего о моем несчастии. А между тем позовите сюда Миньону и спросите, что ей нужно.

Девочка во время рассказа Аврелии несколько раз входила в комнату, но так как при входе ее Аврелия понижала голос, то она опять выходила и тихонько выжидала в зале. Когда ее теперь позвали, она принесла с собою книгу, которую по формату и переплету нетрудно было признать за маленький географический атлас. Во время пути она в доме священника с большим изумлением увидела впервые карты, много расспрашивала его о них и насколько могла училась по ним. Ее желание учиться, казалось, оживилось еще более этими новыми сведениями. Она настоятельно стала теперь упрашивать Вильгельма купить ей эту книжку и сказала, что за нее заложила у продавца картин свои большие серебряные пряжки и что так как сегодня уж поздно, то она завтра их выкупит. Покупка была ей разрешена, и вот она стала рассказывать на память то, что знала, и задавать Вильгельму свои обычные странные вопросы. И тут легко было заметить, что она даже при величайшем усилии была способна понимать с большим трудом. Точно так же трудно давалось ей и письмо. По-немецки говорила она все еще очень плохо, и только тогда, когда начинала петь или играть на цитре, только тогда она, по-видимому, владела тем единственным органом, чрез посредство которого она способна была открывать и высказывать свою внутреннюю жизнь.

Говоря о ней, нельзя не упомянуть тут же и о том затруднительном положении, в которое она с некоторого времени часто ставила нашего друга. Приходя или уходя, здороваясь или прощаясь с ним, она так крепко обнимала его и целовала с таким жаром, что его начинала не на шутку пугать горячность этой развивающейся натуры. Лихорадочная живость ее обращения каждый день возрастала, и все ее существо ни на минуту не оставалось в покое. Она не могла обойтись без того, чтобы не крутить между пальцами какую-нибудь ниточку, мять платок, жевать бумажку или щепочку. В каждой из ее игр выражалась какая-то сильная внутренняя тревога. Единственное, что очевидно несколько веселило ее, была близость миленького Феликса, с которым она премило умела обращаться.

Аврелия, поотдохнув, почувствовала себя опять настроенною к беседе с другом о том, что так близко было к ее сердцу, поэтому ей докучала настойчивость Миньоны, и она сначала дала ей заметить, что ей следует уйти, а когда это не помогло, пришлось ее и против воли выслать в другую комнату.

– Теперь или никогда, – сказала Аврелия, – должна я вам досказать свою историю. Если бы мой нежно любимый несправедливый друг был отсюда не дальше, как за несколько миль, я бы сказала вам: «Садитесь на лошадь и постарайтесь каким бы то ни было образом познакомиться с ним, и тогда, вернувшись, вы, конечно, простили бы меня и пожалели бы обо мне от всего сердца». Теперь я только словами могу выразить вам, каков он был и как я его любила.

«Я познакомилась с ним именно в то критическое время, когда приходилось опасаться за жизнь моего мужа. Он тогда только что вернулся из Америки, где вместе с несколькими французами доблестно служил под знаменем Соединенных Штатов. Он отнесся ко мне с приличною непринужденностью, с открытым добродушием говорил со мною обо мне, о моем положении, о моей игре, точно старый знакомый, и с таким участием и так толково, что я впервые могла порадоваться, увидев в другом существе такое верное отражение своего собственного существования. Его суждения были правильны, но не исключительны, верны, но не сухи. В нем не обнаруживалось никакой жесткости, и насмешливость его имела в себе в то же время что-то приветливое. По-видимому, он привык к успеху между женщинами, и это заставило меня держаться настороже. Он не был ничуть склонен к лести и навязчив, и это приучило меня не опасаться его. В городе знался он с немногими, больше был все на лошади, то посещая своих многочисленных знакомых в окрестностях, то занимаясь своими домашними делами. Возвращаясь в город, он обыкновенно останавливался у меня, с теплою заботливостью относился к моему мужу, которому становилось все хуже и хуже, умел облегчить его страдания, отыскав ему искусного доктора, и, принимая участие во всем, что меня близко касалось, заставил и меня принять участие в своей судьбе. Он рассказал мне истории своих походов, сознался в непреодолимой склонности к военной службе, посвятил в свои семейные обстоятельства, в свои занятия в эту пору. Словом, у него не было ничего тайного от меня, он раскрыл передо мною всю свою душу, дал мне проникнуть в сокровеннейшие уголки ее, я узнала его способности, его страсти. В первый раз в жизни наслаждалась я близкими отношениями к умному, сердечному человеку; он привлек, увлек меня прежде, нежели я успела опомниться.

Между тем я потеряла мужа почти так же, как и приобрела его. Вся тягость ведения дел по театру обрушилась на меня одну. Брат мой, неисправимый в театре, никогда не мог быть полезен в домашнем быту; я обо всем должна была заботиться и притом еще роли свои стала разучивать прилежнее, чем когда-либо. Я опять стала играть, как в прежние годы, но с еще большею силою и оживлением, конечно, для него и из-за него, но не всегда удавалось мне сыграть вполне хорошо, когда я знала, что благородный друг мой в театре. Иногда, однако же, он слушал меня, и вы можете представить, как приятно изумляло меня его неожиданное одобрение.

Право, я странное существо. В каждой роли, какую я играла, у меня собственно на душе было так, как будто я говорила в честь и похвалу ему; таково было настроение моего сердца, какие бы ни приходилось мне при этом говорить слова. Когда я знала, что и он находится между зрителями, то не решалась говорить с полным жаром, как бы не желая навязывать ему прямо в лицо мою любовь, мои похвалы, а когда он отсутствовал, я играла свободно, играла как можно лучше и спокойно и с неописанным удовольствием. Меня тогда радовало одобрение, и когда я доставляла удовольствие публике, мне бы так и хотелось закричать ей: „Этим вы ему обязаны“! Да, у меня, словно чудом каким-нибудь, изменилось отношение и к публике, и ко всей нации. Нация вдруг снова представилась мне в самом выгодном свете, и я дивилась, что могла поддаваться до того времени такому ослеплению. „Как неразумно было, – говорила я часто самой себе, – порицать нацию именно потому, что она нация! Разве должны, разве могут отдельные личности быть в такой степени интересными? Ни в каком случае! Спрашивается, рассеяно ли в массе народа множество сил, настроений, способностей, которые могут развиться при помощи благоприятных обстоятельств, могут быть приводимы к общей, окончательной цели избранными людьми?“ Я теперь радовалась тому, что нахожу так мало резко высказывающейся оригинальности между моими земляками, я радовалась, что они не пренебрегали никаким направлением извне, радовалась, что нашла руководителя.

Лотарио – позвольте мне называть моего друга его любимым именем – постоянно выставлял мне на вид храбрость немцев и доказывал, что нет на свете нации храбрее их, когда они под предводительством хорошего вождя, и я стыдилась, что никогда не думала об этом первом из свойств народа. Ему история была хорошо известна, и со многими замечательнейшими людьми своего века он находился в постоянных сношениях. Как ни был он молод, но все-таки зорко следил за возрастающим и подающим надежды на будущее юношеством своего отечества, следил за работами столь многих занятых и деятельных людей по разным отраслям. Он показал Германию, какою она есть и какою могла бы быть, и я стыдилась, что судила о нации по пестрой толпе, которая теснится за кулисами театра. Он сделал для меня долгом и в мое занятие внести ум, жизнь и истину, и я после этого каждый раз, как выступала на сцену, поддавалась невольному вдохновению. Весьма посредственные места пьес обращались в устах моих в чистое золото, и помогай мне в то время писатель, я бы чудеса могла сделать.

Так жила я целые месяцы молодою вдовой. Он без меня не мог обойтись, и я сама бывала очень несчастлива, когда его со мною не было. Он показывал мне письма своих родственников, своей чудной сестры, он принимал участие в самомалейших подробностях моих обстоятельств. Полнее и искреннее такой связи нельзя себе ничего представить. Мы не произносили даже слова „любовь“. Он приезжал и уезжал, уезжал и приезжал… Но, мой друг, уже поздно, вам пора домой».

Вильгельм не мог уже откладывать далее посещение своих негоциантов. Он, не без смущения, отправился к ним, зная, что должен найти там письма от своих. Он опасался упреков, какие должны были в них заключаться; вероятно, и торговому дому было сообщено о той неизвестности, в которой относительно его находились. Он боялся, что после стольких рыцарских приключений должен будет явиться туда как школьник, а потому и решился быть очень смелым и под этою смелостью скрыть свое смущение.

Но к величайшему его изумлению и удовольствию все сошло очень изрядно. В большой, оживленной конторе едва могли найти время для отыскания его писем; о продолжительности его путешествия упомянуто было только вскользь, а когда он вскрыл письма своего отца и друга своего Вернера, то нашел их весьма сносными по содержанию. Старый Мейстер в ожидании обширных поденных записок, которые при отъезде сына он непременно приказал ему вести, для которых даже сообщил ему особый план в виде таблиц, по-видимому, мало тревожился о молчании сына за первое время путешествия, его беспокоили только загадочные намеки первого и единственного письма Вильгельма, отправленного еще из графского замка. Вернер в письме своем только подшучивал по-своему, рассказывал разные городские новости и просил только известий о друзьях и знакомых, которых, конечно, должен был увидеть и узнать Вильгельм в этом большом торговом городе. Друг наш, чрезвычайно обрадованный тем, что так дешево отделался, отвечал тотчас же несколькими очень веселыми письмами и обещал отцу подробный дневник путешествия со всеми необходимыми географическими, статистическими и торговыми заметками. Он писал, что много успел увидеть на пути своем, и надеялся представить порядочную тетрадь. При этом он вовсе и не заметил, что находится почти в том же положении, в каком находился когда-то еще ребенком, задумав играть ненаписанную н неразученную пьесу, на представление которой уж и гости были заранее приглашены, для которой были и свечи зажжены. Поэтому когда он действительно засел за сочинение записок, то к сожалению его должен был убедиться, что может говорить об ощущениях своих, излагать мысли и чувства, но зато решительно не может толковать о внешних предметах, на которые, как ему теперь стало ясно, он не обращал ни малейшего внимания.

В этом затруднении помогли ему сведения друга его Лаэрта. Привычка связала этих молодых людей, как ни мало были похожи друг на друга, потому что Лаэрт при всех своих недостатках и странностях был очень интересный человек. Одаренный счастливым веселым темпераментом, он способен был состариться, нимало не заботясь о своем положении. Но его несчастия и болезнь похитили у него чистое чувство юности и, напротив того, открыли перед ним неутешительную картину непрочности, раздробленности нашего существования. Отсюда происходил в нем своеобразный рапсодический способ воззрения на предметы или, лучше сказать, выражения их непосредственных впечатлений. Он не любил одиночества, бродил по кофейням, по табльдотам, а когда оставался дома, то любимым и единственным чтением его были описания путешествий. Найдя в городе большую библиотеку для чтения, он мог себе вполне доставлять это удовольствие, и скоро полмира нашло себе место в его хорошей памяти.

Немудрено, что он поэтому легко мог ободрить своего друга, когда тот сознался ему, что решительно не имеет под руками никакого материала для реляции, так торжественно обещанной отцу.

– Ну так мы сделаем штуку, – сказал Лаэрт, – какой еще не видано. Ведь Германия-тο изъезжена и переезжена давным-давно из конца в конец! И каждый немец-путешественник старался при этом заставить публику вознаградить его за большие или малые путевые издержки свои! Дай мне только свой маршрут до нашей встречи с тобою; все остальное уж я сам знаю. Источники и пособия к твоему сочинению я сам подыщу; не забудем мы ни квадратных миль, которых не мерили, ни числа жителей, которого не считали. Доходы разных местностей позаимствуем из разных карманных книжек и таблиц, которые, как известно, представляют в этом отношении, самые достоверные документы. На них-то мы будем основывать свои политические рассуждения, внесем туда и кое-какие намеки на правительство. Двух-трех принцев изобразим как истинных отцов отечества, чтобы тем легче возбудить к себе доверие в том, что выскажем о некоторых других, и хоть наш путь и не лежит через место жительства знаменитых людей, мы встречаемся с ними дорогою по гостиницам, и они в интимной беседе рассказывают нам самые вопиющие нелепицы. В особенности же должны мы как можно грациознее вплести сюда любовную историю с какою-нибудь наивною девушкой, и выйдет из этого такое произведение, что не только отец и мать будут от него в восторге, но даже и каждый книгопродавец с удовольствием тебе за него заплатит.

Приступили к делу, и оно у обоих друзей пошло превесело, а Вильгельм между тем каждый вечер продолжал бывать в театре, наслаждался обществом Аврелии и Серло и каждый день все более и более развивал идеи свои, так долго вращавшиеся в тесном кругу.

С величайшим интересом услышал Вильгельм, отрывками, рассказ о жизни Серло; этот редкий человек не имел привычки быть откровенным с кем бы то ни было и о чем бы то ни было говорить в связи и последовательности. Он, можно сказать, и родился, и вырос в театре. Еще когда он был грудным ребенком, ему уже приходилось трогательно действовать на зрителей одним присутствием своим, ибо и тогда уже сочинители драм знакомы были с этими естественными и невинными вспомогательными средствами: первые произнесенные им «папа» и «мама» уже заслужили ему в некоторых любимых пьесах громкое одобрение публики, когда он и не смыслил еще, что должны были обозначать эти аплодисменты. Случалось ему не раз с сердечным трепетом слетать на сцену в виде амура, арлекином выскакивать из яйца или выделывать премилые штучки в роли трубочиста.

К сожалению, ему приходилось очень дорого платить за то одобрение, которым его встречала по вечерам публика. Отец его, твердо уверенный, что внимание детей следует возбуждать и поддерживать побоями, немилосердно сек его от времени до времени – не потому, что ребенок не был достаточно искусен, а для того, чтобы он тем упорнее и постояннее совершенствовался в своем искусстве. Так точно и у нас в старину наделяли увесистыми оплеухами детей, присутствовавших при постановке пограничных знаков, и те из них, которые доживали до старости, помнили всегда эти места. Так вырастал он и выказывал необыкновенные физические и умственные способности и притом большую гибкость как в манере игры, так и в действиях и движениях. Его способность к подражанию превосходила всякое вероятие. Еще мальчиком он так передразнивал разные лица, что их, казалось, видишь перед собою, несмотря на то что они и по наружности, и по возрасту, и по всему существу своему были далеки от всякого сходства с ним и не похожи между собою. При этом он умел поставить себя в свете, и потому как только несколько сознал свои силы, то и нашел весьма естественным бежать от отца, который по мере того, как развивался в мальчике разум и возрастали способности к сцене, находил необходимым еще содействовать самым строгим обращением.

И как был счастлив мальчик, вырвавшись на волю, видя, что его паяснические штуки всюду встречают радушный прием! Счастливая звезда привела его прежде всего в самую масленицу в монастырь, где только что скончался тот патер, который устраивал обыкновенно процессии и забавлял паству духовными маскарадами[37], – и он был принят здесь, как ангел-хранитель. Тотчас же взял он роль архангела Гавриила в мистерии Благовещенья и сумел понравиться хорошенькой девушке, которая изображала Марию и очень мило приняла приветствие – с внешнею покорностью и внутреннею гордостью. Затем он в мистериях играл важнейшие роли и получил о себе очень высокое мнение, когда его в роли Спасителя мира стали поносить, бить и наконец пригвоздили к кресту.

Должно быть, некоторые из воинов при этом случае уж очень усердно выполняли свои роли, поэтому-то он, чтобы отомстить им поискуснее, во время представления Страшного суда нарядил их в самые великолепные костюмы царей и королей, и в то самое время, когда они, совершенно довольные своими ролями, хотели было тоже впереди всех вступить в царствие небесное, он неожиданно выскочил им навстречу в образе дьявола и к великому назиданию собравшихся зрителей и нищих крепко побил их и безжалостно загнал в самый ад, в котором они очень неприятно были встречены вылетавшим оттуда дымом и пламенем.

Он был настолько умен, чтобы понять, что венчанные головы не оставят без внимания эту дерзкую проделку и не отнесутся почтительно даже к его привилегированной должности обвинителя и палача, и потому, не дожидаясь наступления тысячелетнего царствия[38], потихоньку убрался из монастыря и в одном из соседних городков был с распростертыми объятиями принят труппою, члены которой называли себя «детьми радости». То были разумные, талантливые, живые люди, очень хорошо понимавшие, что вся сумма нашего существования, делимая на разум, никогда не может быть разделена без странного остатка. От этого-то несносного, а в массе даже и опасного недостатка они по временам преднамеренно старались отделаться. На один день в неделю они очень исправно обращались в шутов, и в этот день в аллегорических представлениях обоюдно карали то, что в остальные дни успевали подметить шутовского в себе и других. Хоть этот способ действий был и грубее той последовательности замечаний, предостережений и укоров, которые делает себе ежедневно каждый нравственный человек, зато этот способ был и веселее, и вернее, ведь как часто случается, что мы и сознаем в себе внутреннего шута, а между тем при помощи самообольщения подчиняем ему наш разум, уверив себя в том, что мы давно уж от всего подобного исправились! Здесь же его признавали таким, каким он был на самом деле. В том кружке шутовская маска ходила постоянно по рукам, и каждому дозволялось в известный день, надев ее, характеристически разукрасить ее своими собственными или чужими атрибутами. Во время же карнавала кружок этот позволял себе самые большие вольности и соперничал с духовенством в старании увеселять и привлекать к себе толпу. Торжественные и аллегорические процессии добродетелей и пороков, искусств и наук, частей света и времен года наглядно воспроизводили перед народом множество понятий, давали ему идеи о весьма отдаленных предметах, так что эти шутки были небесполезны для народа, особенно в сравнении с представлениями духовенства, которые приводили только к укоренению опошлившихся суеверий.

Молодой Серло и здесь очутился в своей стихии. Самостоятельной изобретательности в нем не было, зато он обладал необыкновенным уменьем пользоваться тем, что находилось под руками, выставлять все напоказ и всему давать свое место. Его выходки, его дар подражания, его резкое остроумие, которому он хоть раз в неделю мог давать полную волю, даже не щадя благодетелей своих, – все это сделало его не только дорогим, но даже необходимым членом кружка.

Но беспокойный темперамент его не дал ему удержаться в этом выгодном положении, и его понесло в другие уголки его отчизны, где ему пришлось пройти еще новую школу. Он попал в образованную, но в то же время и самую бесцветную части Германии, где часто чувствуется, при уважении ко всему доброму и прекрасному, недостаток не в правде, а в живости ума[39]. Здесь уж он ничего не мог добиться со своими масками и должен был стараться действовать на сердце зрителей. Недолго оставался он здесь при больших и малых труппах и подметил при этом случае особенности и пьес, и актеров. Однообразие, господствовавшее тогда на немецкой сцене, нелепое падение и звук александрийского стиха, плоскость и двусмысленность диалога, сухость и избитость обыденной морали – все это он скоро сообразил и вместе с тем заметил, чем можно было тронуть и понравиться.

Не только отдельные роли пьес, тогда бывших на сцене, но и целые пьесы, с начала до конца, легко удерживал он в своей памяти и вместе с тем – своеобразный топ актера, который в них умел нравиться публике. В минуту безденежья случайно пришло ему в голову, что он и один может представлять целые пьесы, особенно в помещичьих домах, по деревням, и через это получать и содержание, и квартиру. В каждом шинке, в саду, в комнате он разбивал тотчас же свою сцену; плутоватою серьезностью своей, притворным энтузиазмом умел он занять воображение зрителей, обмануть их сознание – и перед глазами их старый шкап превращался в замок, а опахало в кинжал. Юношеский жар его заменял недостаток глубины чувства, его горячность казалась силою, а лесть его – нежностью. Тем, которые были уже знакомы с театром, он напоминал все уже виденное и слышанное ими, а в остальных возбуждал предвидение чего-то необычайного и желание поближе с этим познакомиться. Что в одном месте ему удавалось, то он непременно повторял в другом и в душе злобно радовался, когда ему удавалось на один лад экспромтом осмеять всех.

При его живом, свободном уме он очень быстро совершенствовался, часто повторяя одни и те же роли и пьесы. Скоро он дошел до того, что и читал, и играл разумнее тех, которые служили ему образцами. Этим путем он мало-помалу достиг естественности в игре и в то же время оставался актером. Он казался совершенно увлеченным, а между тем спокойно наблюдал за впечатлением, которое производит, и более всего гордился уменьем постепенно приводить людей в большее и большее волнение. Курьезное ремесло, которым он занимался, само скоро заставило его поступать с известной умеренностью, и, таким образом, он научился, отчасти вследствие необходимости, отчасти по инстинкту, тому, о чем столь немногие актеры, по-видимому, имеют понятие, а именно – экономии в голосе и жестах.

Так умел он обуздывать и привлекать к себе даже грубых, неласковых людей. Так как он везде бывал доволен и пищей, и помещением, принимал с благодарностью каждый подарок, иногда даже и отказывался от денег, когда ему казалось, что у него их достаточно, то его пересылали из дома в дом с рекомендательными письмами, и так ходил он все время из одной господской усадьбы в другую, доставляя многим удовольствие, многим наслаждаясь сам и часто встречая на пути самые занимательные и милые приключения.

Благодаря холодности своей натуры он никого не любил в собственном смысле слова, прозорливость его мешала ему и уважать кого бы то ни было, потому что он постоянно обращал внимание только на внешние свойства человека и заносил их в свою мимическую коллекцию. При этом, однако же, его самолюбие чрезвычайно оскорблялось, когда он не всякому нравился и не везде заслуживал одобрение. На изучение разных средств снискивать себе эти похвалы он употреблял столько труда, так изощрял на этом деле свой ум, что наконец не только во время своих представлений, но и в обыденной жизни никак не мог обойтись без лести. И так взаимно действовали друг на друга его характер, талант и образ жизни, что он, сам того не замечая, обратился в совершеннейшего актера. Благодаря странным по виду, но совершенно естественным влияниям и противодействиям его дикция, декламация и мимика при помощи упражнения и наблюдательности достигли даже в высокой степени правдивости, свободы и открытости, между тем как в жизни в обращении с людьми он становился все более и более скрытным, искусственным, даже лицемерным и осторожным.

О его судьбе и приключениях нам еще, может быть, придется поговорить в другом месте, а здесь заметим только, что впоследствии, когда он уже стал вполне сложившимся человеком, обладал уже известностью и занимал довольно хорошее, хоть и непрочное положение, он привык в разговоре очень тонко, то иронически, то насмешливо представлять себя софистом и этим уничтожал возможность всякой серьезной беседы. В особенности часто относился он таким образом к Вильгельму, когда тот, как с ним часто случалось, выказывал желание затеять общий теоретический разговор. Несмотря на это, они сходились всегда с удовольствием, потому что благодаря различному образу мыслей разговор между ними велся постоянно очень оживленный. Вильгельм желал развить все из тех понятий, какие ему удалось себе составить, и требовал от практики искусства связности и последовательности: он хотел твердо установить высказываемые им правила, ясно определить, что должно называться справедливым, прекрасным и добрым и что заслуживать одобрения, – словом, он ко всему относился очень серьезно. Серло, напротив, относился к делу очень легко и, никогда не отвечая прямо на вопрос, умел самым милым и забавным образом пояснить его историйкой или шуткой какой-нибудь, умел вместе и увеселять, и поучать общество.

Между тем как Вильгельм проводил, таким образом, время очень приятно, Мелина и все его актеры находились в самом жалком положении. Часто являлись они к нашему другу, словно злые духи, и не только присутствием своим, но и кислыми физиономиями и колкими речами своими портили ему много крови. Серло не допускал их даже на гастроли и уж подавно не подавал им никакой надежды на ангажемент, но несмотря на это мало-помалу успел очень хорошо узнать все их способности. Обыкновенно, когда у него собирался кружок актеров, он заставлял их читать, иногда и сам читал с ними. Он по большей части избирал отрывки из таких пьес, которые предстояло ставить на сцену, или из тех, которые уже давно не давались. Точно так же и после первого представления каждой пьесы он заставлял повторять те места, в которых находил нужным что-нибудь заметить, и этим увеличивал понимание актеров и укреплял в них уверенность, что они попадают в надлежащий тон. Ограниченный, но здравый рассудок всегда гораздо более способен доставить другим удовольствие, чем туманный, непоследовательный, хотя бы и гениальный ум, а потому, развивая способность ясного понимания даже и в посредственных талантах, незаметно для них он возводил их на весьма значительную степень совершенства. Много способствовал он этому и заставляя актеров читать стихи и умел внушить им чувство прелести, возбуждаемое в душе нашей хорошо продекламированным ритмом, между тем как в других труппах уже начинали исключительно ограничиваться тою прозой, которая всякому придется под силу.

При таких-то собраниях успел он ознакомиться и со всеми новоприбывшими актерами, изучил их в настоящем положении их, сообразил, что из них может выйти в будущем, и порешил втайне тотчас же воспользоваться их талантами при том перевороте, который угрожал его труппе. Некоторое время он никому ничего не говорил, отклонял, пожимая плечами, всякие ходатайства Вильгельма, пока не нашел, что час приспел, и тут совершенно неожиданно предложил своему юному другу поступить к нему на сцену, объявив, что в таком случае он заключит условие и с остальными.

– Видно, они не в такой степени оказываются непригодными, как вы мне их до сих пор представляли, – отвечал ему Вильгельм, – если теперь оказалось возможным принять всех разом. И мне кажется, что их таланты и без меня останутся все те же.

Тут Серло открыл ему под секретом, в каком положении он находится; объяснил, что первый любовник его труппы намеревается требовать от него прибавки при возобновлении контракта и что он вовсе не расположен согласиться на его требованье, особенно потому, что тот не пользуется теперь таким расположением публики, каким пользовался прежде. Если же он этого актера отпустит, то за ним отойдут от него и все его сторонники, причем труппа потеряет несколько хороших, но и несколько посредственных актеров. Затем он указал Вильгельму, что надеется, напротив того, приобрести для труппы в лице его, Лаэрта, старого ворчуна и даже госпожи Мелина. Он даже обещал поставить в самые выгодные отношения к публике и старика-педанта в ролях жидов, министров и вообще злодеев.

Вильгельм был очень поражен, выслушал это предложение с беспокойством и, несколько придя в себя, отвечал, только чтобы что-нибудь сказать:

– Вы очень любезно указываете только на те хорошие стороны, которые вы в нас находите и надеетесь получить для себя. А что скажете вы о слабых сторонах наших, конечно, также не укрывшихся от вашей проницательности?

– При помощи старания, упражнения и обдуманности мы их вскоре обратим в сильные, – отвечал Серло. – Между всеми вами, хоть вы еще натуралисты и пачкуны покамест, нет ни одного, который бы не подавал больше или меньше надежд в будущем. Насколько я успел к ним присмотреться, между ними нет ни одной дубины, а только дубина и может не подлежать улучшению, оставаться и неуклюжей, и негибкой из-за самодурства, глупости или ипохондрии.

Серло при этом изложил в нескольких словах и условия, какие он мог и желал заключить, просил Вильгельма решиться поскорее и оставил его в немалой тревоге.

При своей странной и как бы только для шутки затеянной работе над вымышленным путешествием, которым Вильгельм занимался вместе с Лаэртом, он впервые обратил более серьезное, чем до тех пор, внимание на условия и ежедневную жизнь действительного мира. Тут только понял он, с каким намерением отец так настоятельно требовал от него ведения поденных записок. Впервые почувствовал он тут, как приятно и полезно может быть для человека сделаться посредствующим лицом между столькими ремеслами и потребностями и способствовать распространению деятельности и жизни в самые глубокие недра гор и лесов материка. Оживленный торговый город, в котором он находился, при непоседливости Лаэрта, который всюду таскал его с собою, доставил ему самое наглядное понятие о большом центре, из которого все истекает и в который все возвращается, и только тут впервые вид подобной деятельности произвел на него действительно приятное впечатление. В этом-то настроении застало его предложение Серло и снова пробудило в нем желания, его склонность к театру, веру в свой врожденный талант и его обязательство по отношению к беспомощной труппе.

– Вот, – рассуждал он сам с собою, – мне теперь еще раз приходится стать на распутье между теми двумя женщинами, которые мне являлись еще в юности: одна из них уже не кажется мне такою жалкою, как тогда, другая не так прекрасна[40]. Чувствуешь в себе нечто вроде внутреннего призвания следовать и за тою и за другою, и с той и с другой стороны есть свои преимущества, и тебе кажется невозможным решиться самому. Хотелось бы тебе, чтобы какой-нибудь внешний перевес мог определить твой выбор… Но обсуди хорошенько, не чисто ли внешние условия внушают тебе склонность к торговым оборотам, приобретению, приращению имущества? Внутренняя же потребность порождает и питает в тебе желание более и более развивать те начала добра и красоты, телесные ли или духовные, какие в тебе покоятся. И не должен ли я чтить судьбу, которая без содействия с моей стороны приводит меня сюда, к цели всех моих желаний? Не совершается ли теперь со мною случайно, без моей помощи то, о чем я когда-то мечтал и к чему стремился? Странно! Кажется, человек ни с чем не бывает так близок, как со своими надеждами и желаниями, которые он давно питает и хранит в своем сердце, однако, встретившись с ними лицом к лицу, когда они как бы навязывают себя ему, он их не узнает и как бы отступает перед ними. Все, что мне грезилось до той несчастной ночи, которая удалила меня от Марьянны, теперь является передо мною и само отдается мне. Сюда хотел я бежать, а судьба приводит меня потихоньку; я хотел искать себе места в труппе Серло, а теперь он сам во мне заискивает и предлагает такие условия, каких я, как начинающий, и ожидать вовсе не мог. Неужели же меня привязывала к театру только любовь к Марьянне? Или, быть может, с Марьянной связывала меня любовь к искусству? Неужели мое влечение к сцене было только чувство беспорядочного, неспокойного человека, который желал продолжать образ жизни, не дозволяемый условиями добропорядочного общества? Или все это основывалось на других, более чистых, более достойных побуждениях? И что же могло тебя побудить к изменению твоего тогдашнего настроения? Разве ты, напротив того, сам того нe зная, до сих пор постоянно не стремился к выполнению своего плана? Не должен ли ты теперь еще больше одобрять этот последний шаг, так как никакие сторонние соображения уже не участвуют в деле, и ты вместе с тем сдерживаешь торжественно данное слово и благородно освобождаешь себя от тяжкого обязательства?

Так происходила и в сердце, и в воображении его сильнейшая борьба. То соображение, что он мог не отпускать от себя арфиста, что Миньона могла при нем остаться, являлось очень веским в этом случае, но весы все еще продолжали наклоняться то в ту, то в другую сторону, когда он по обыкновению отправился навестить своего друга Аврелию.

Он застал ее на диванчике, она казалась спокойною.

– Думаете вы завтра играть? – спросил он.

– О да, – отвечала она. – Вы знаете, что мне ничто не может помешать выйти на сцену. Если бы я только знала средство отклонить расположение нашей публики! Она в этом случае совершенно искренна и просто доконает меня. Третьего дня я думала, что сердце у меня разорвется на части! Прежде я, бывало, могла это выносить, когда сама себе нравилась. Когда я подолгу изучала роли и приготовлялась к ним, тогда меня радовало раздававшееся во всех концах залы желанное свидетельство, что труды мои не пропали даром, – теперь не говорю я того, что хочу и как хочу, я увлекаюсь, путаюсь, и игра моя производит еще большее впечатление. Одобрение выражается еще громче прежнего, а я думаю про себя: «Если бы вы знали, что вас восхищает! Мрачные, бурные, неопределенные звуки вас трогают, вызывают удивление, а вы и не чувствуете, что это вопли страданий несчастной, которую вы подарили вашим расположением». Сегодня поутру я разучивала роль, теперь повторяла ее и пробовала. Я утомлена, разбита, а завтра опять за то же принимайся! Завтра вечером я должна играть. Так-то вот и влачу я свое существование; скучно мне бывает подниматься с постели и досадно ложиться. Все во мне – вечное круговое движение: то выступают вперед довольно приятные утешения, то я отвергаю их и проклинаю. Я не хочу покориться, покориться необходимости! Зачем должно быть необходимо то, что меня уничтожает? Разве бы не могло быть иначе? Я должна, верно, платиться за свое германское происхождение: в характере немцев уже лежит то, что они всем затрудняются и что им все тяжело достается…

– О, друг мой, – прервал ее Вильгельм, – перестаньте же сами постоянно оттачивать кинжал, которым вы себя неизбежно раните. Разве у вас ничего не осталось? Разве ваша собственная юность, наружность ваша, здоровье, таланты ваши – ничто? Если вы без вины с вашей стороны потеряли часть имущества, то разве вы должны вслед за ним бросить и все остальное? Разве это тоже необходимо?

Помолчав с минуту, она продолжала:

– Я знаю, что это напрасная трата времени. Только и есть в любви, что напрасная трата времени! Мало ли что бы я должна сделать! Могла бы сделать! Но теперь все свелось ни к чему. Я просто бедное, влюбленное создание. Только влюбленное! Сжальтесь над мною. Ей-богу, я жалкое создание!

Она углубилась в себя и после краткого молчания резко воскликнула:

– Вы привыкли к тому, чтобы вам все на шею кидались. Нет, вы этого не можете чувствовать! Ни один мужчина не в состоянии почувствовать цену женщины, умеющей уважать себя! Клянусь всеми святыми ангелами, всеми картинами блаженства, какие создает себе чистое, доброе сердце, – нет ничего небеснее женщины, предающейся любимому мужчине! Мы холодны, горды, доступны, светлы, умны, когда заслуживаем названия женщины, и все эти преимущества мы повергаем к ногам вашим, как только начинаем любить, как только начинаем надеяться заслужить взаимность. О, как я сама, по собственному желанию, сознательно разбила свое существование! Но теперь я стану отчаиваться, нарочно отчаиваться. Пусть не останется во мне ни одной капли крови, которая бы не потерпела наказания, ни одной жилки, которой бы не пришлось помучиться. Улыбайтесь, смейтесь над театральным взрывом страсти!

Далек был наш друг от всякой мысли о смехе: его слишком печалило полуестественное, полувынужденное положение его подруги. Он вместе с нею ощущал муки ее несчастного, напряженного состояния, голову у него ломило, а вся кровь приведена была в лихорадочное волнение. Она между тем встала и стала ходить взад и вперед по комнате.

– Я повторяю себе все то, за что мне бы не следовало любить его! – воскликнула она. – Я и знаю, что он этого не заслуживает, стараюсь не думать о нем, обращаюсь то к тому, то к другому занятию, насколько могу. То принимаюсь за какую-нибудь роль, хоть мне и не нужно играть ее, изучаю старые, которые уж мне наизусть известны, все тщательнее и тщательнее, в подробностях – и все упражняюсь, упражняюсь… Друг мой, поверенный мой, что это за ужасная работа – насильно отрываться от себя самой! Разум мой страдает, мозг мой так напряжен… Чтобы спасти себя от безумства, я опять предаюсь чувству любви к нему. Да, я люблю, люблю его! – воскликнула она со слезами. – Я люблю его и умру любя!

Он взял ее за руку и настоятельно просил не растравлять себя.

– Как странно, – сказал он, – что человеку не дано достигать не только многого невозможного, но даже и весьма возможного! Вам не суждено было найти преданное и верное сердце, которое бы должно было составить все ваше счастье… мне предназначено было связать все спасение моей жизни с несчастной, которую тягость моей преданности пригнула к земле, как тростинку, быть может, даже совсем сломила.

Он уже прежде рассказал Аврелии свою историю с Марьянной и потому мог на нее теперь ссылаться. Она посмотрела ему пристально в глаза и спросила:

– Можете ли вы сказать, что еще никогда не обманывали ни одной женщины, что не старались выманить ни у одной расположения легкомысленною любезностью, преступными уверениями, обольстительными клятвами?

– Конечно, могу, – отвечал Вильгельм, – и могу без всякого хвастовства, потому что жизнь моя была очень проста и мне редко представлялись искусительные случаи для соблазна. И каким предостережением для меня служит то печальное состояние, в котором я вижу вас, мой прекрасный, мой благородный друг! Возьмите с меня клятву – совершенно родственную с моим сердцем, клятву, которая посредством внушаемого мне вами умиления принимает словесную форму и освящается настоящей минутой. Клянусь противостоять каждой мимолетной привязанности и даже самые серьезные буду хранить в груди моей! Ни одна женщина, которой я не в состоянии буду посвятить всю мою жизнь, не услышит из уст моих признания в любви!

Она посмотрела на него с диким равнодушием и отступила на несколько шагов, когда он ей протянул руку.

– Это пустяки! – воскликнула она. – Больше ли, меньше ли прольется женских слез – в море от этого воды не прибудет. Но спасти хоть одну из тысячи женщин – это уж много значит, – продолжала она. – Найти хоть одного честного мужчину из многих тысяч – этим пренебрегать нельзя!.. Да знаете ли вы, в чем вы клянетесь?

– Конечно, знаю, – отвечал Вильгельм, улыбаясь и все еще протягивая ей руку.

– Принимаю, – сказала Аврелия и сделала правою рукою движение, по которому он заключил, что она намерена взять его руку, но она быстро сунула руку в карман, выхватила из него кинжал и с быстротой молнии резнула его по руке острием лезвия. Он поскорее отдернул руку, но уж она была облита кровью.

– Вам, мужчинам, приходится надрезы делать на память, коли вы должны что-нибудь заметить, – сказала она с дикою веселостью, которая быстро перешла в суетливую заботливость. Она повязала его руку своим платком, чтобы остановить кровь.

– Простите полупомешанной, – сказала она, – и не жалейте об этих нескольких каплях крови! Я примирилась с собою, я опять в себя пришла. Я готова на коленях просить у вас прощения. Не лишайте меня утешения лечить вас!

Она подбежала к шкапу, достала оттуда полотно и еще кое-какие вещи, остановила кровь и тщательно осмотрела рану. Разрез проходил через кисть руки как раз под большой палец, пересекал линию жизни и заканчивался у мизинца. Она перевязала ему руку молча, погруженная в глубокую думу. Он спрашивал ее несколько раз:

– Скажите, дорогая моя, как вы могли ранить вашего друга?

– Молчите! – отвечала она, поднося палец к губам. – Молчите!

Таким образом, у Вильгельма к двум своим едва залеченным ранам прибавилась еще одна, свежая, которая была для него не особенно приятна. Аврелия ни за что не хотела допустить, чтобы он обратился к хирургу, сама она перевязывала его рану с разными странными речами, наговорами и церемониями, и этим очень тягостно действовала на него. Впрочем, не он один, а и все окружавшие ее лица много терпели от ее беспокойного и причудливого нрава, и никому не приходилось терпеть столько, сколько маленькому Феликсу. Живой ребенок очень нетерпеливо сносил такой гнет, и чем более она его бранила и останавливала, тем более становился он непослушным.

Мальчику нравились некоторые особенности, которые тоже обыкновенно называют шалостями и на которые Аврелия долгом своим считала непременно обращать внимание. Так, например, он гораздо охотнее пил из бутылки, чем из стакана, и кушанья прямо с блюда очевидно казались ему вкуснее, нежели с тарелки. Такое неприличие не спускалось ему ни в каком случае, и когда мать приказывала ему что-нибудь, то ему приходилось выслушивать нескончаемые нотации и в том случае, если он не сразу сдвигался с места, и если он шумно и быстро бросался исполнять ее приказание, и все это нимало не служило к его исправлению. Напротив того, привязанность к Аврелии, по-видимому, уменьшалась у него с каждым днем; когда он называл ее матерью, в голосе его не было никакой нежности, и все страстнее привязывался он к старой няньке своей, которая ему, конечно, давала полную волю.

Но и она с некоторого времени так расхворалась, что ее пришлось перевезти из дому на отдельную и спокойную квартиру, и Феликсу пришлось бы остаться совсем одному, если бы Миньона и для него не явилась добрым гением. Оба ребенка премило проводили время вдвоем; она учила его маленьким песенкам, и он при своей прекрасной памяти часто повторял их наизусть к удивлению слушателей. Она же ему объясняла ландкарты, которые все еще очень занимали ее, причем, однако же, держалась не слишком хорошей методы. Ее не занимала собственно ни одна из стран, а только вопрос о том, было ли в ней тепло или холодно. О полюсах, о страшных приполюсных льдах, о возрастании тепла по мере удаления от них она умела рассказать очень подробно. Когда слышала о чьем-нибудь отъезде, то спрашивала только, куда он ехал, на юг или на север, и пыталась проследить его путь на своих маленьких картах. Особенно внимательно слушала она, когда Вильгельм начинал говорить о путешествиях, и, по-видимому, очень была недовольна, когда разговор переходил на другой предмет. Насколько невозможно было ее уговорить взяться за исполнение какой-нибудь роли и даже заставить пойти в театр во время представления, настолько же охотно и прилежно заучивала она наизусть песни и оды и всех удивляла, когда вдруг очень торжественно и важно принималась точно экспромтом декламировать эти стихотворения. Серло, привыкший обращать внимание на каждый признак зарождающегося таланта, старался ее одобрять, в особенности же нравилась она ему своим живым, разнообразным и часто даже веселым пением. Этим же самым заслужил его расположение и старый арфист.

Сам не обладая музыкальною способностью и не играя ни на каком инструменте, Серло умел, однако же, ценить музыку, старался как можно чаще доставлять себе это несравненное ни с каким другим наслаждение. У него еженедельно бывали концерты, а тут благодаря Миньоне, арфисту и Лаэрту, весьма изрядно игравшему на скрипке, у него образовалась курьезная домашняя капелла. Он часто говаривал: «Человек так склонен отдаваться самому обыденному, его ум и чувства так легко притупляются по отношению к впечатлениям прекрасного и совершенного, что следует всеми силами удерживать за собою способность ощущать их, ибо никто не может жить без такого наслаждения, и только непривычка к пользованию хорошим бывает причиной, что многие люди находят удовольствие в глупом и пошлом, лишь бы оно было ново». «Каждый день следует, – тоже говорил он, – слышать хоть одну какую-нибудь небольшую песенку, прочесть хоть одно хорошее стихотворение, посмотреть на прекрасную картину и, если возможно, сказать хоть несколько умных слов».

При такого рода настроении, которое до некоторой степени соответствовало натуре Серло, окружавшие его никогда не терпели недостатка в приятных развлечениях. Среди таких удовольствий Вильгельму подали однажды письмо с черною печатью. Вензель Вернера указывал на какое-нибудь печальное известие из дома, и Вильгельм был немало испуган, когда узнал из нескольких слов, которыми ограничивалось письмо, о смерти своего отца. Оказалось, что он после неожиданной и кратковременной болезни скончался, оставив домашние дела свои в наилучшем порядке.

Это неожиданное известие глубоко тронуло Вильгельма. Он искренне почувствовал, как мы часто бываем небрежны по отношению к друзьям и родне, пока они вместе с нами наслаждаются пребыванием на земле, и как только тогда раскаиваемся в своей небрежности, когда по крайней мере на этот раз кончаются эти прекрасные отношения к ним. В настоящем случае скорбь о кончине этого честного человека смягчалась только сознанием, что он мало кого любил на свете, и убеждением, что он мало чем на свете наслаждался.

Мысли Вильгельма вскоре обратились на его собственные обстоятельства, и он стал не на шутку о них беспокоиться. Всего опаснее обыкновенно бывает для человека, когда вдруг, силою внешних условий жизни, он становится в такое положение, к которому вовсе не приготовлен ни по образу мыслей, ни по чувствам своим. Тогда наступает для него какая-то эпоха без эпохи, и чем менее человек замечает свою неприготовленность к новому положению, тем более увеличивается противоречие.

Вильгельм увидел себя свободным в такую минуту, когда он еще не пришел в соглашение с самим собой. Направление у него было благородное, намерения прекрасны, и планы на будущее, казалось, заслуживали одобрения. Все это он сознавал с некоторою уверенностью, однако же ему уже не раз случалось заметить, что у него недоставало опытности, почему он и придавал особую цену чужому опыту и тем результатам, которые другие убежденно извлекали из него, и все это только более и более его спутывало. Все, чего ему недоставало, он думал сначала пополнить запоминанием и собиранием того, что заслуживало, по его мнению, внимания в книгах или в разговоре. На этом основании он стал записывать и чужие, и свои мнения и идеи, даже целые разговоры, казавшиеся ему любопытными, но, к сожалению, запоминал при этом и ложное, и истинное, слишком долго останавливаясь не только на одной идее, даже на одной сентенции, и при этом часто оставляя в стороне свой естественный взгляд на вещи, свой обычный образ действий, потому что следовал за чужими светильниками как за путеводною звездою. Желчность Аврелии и холодное презрение его друга Лаэрта к людям чаще, чем бы следовало, влияли на его заключения, но вреднее кого бы то ни было подействовал на него Ярно, человек с светлым разумом, способный произнести весьма правильный и строгий приговор относительно всего происходившего перед глазами его, но при этом впадавший в ту ошибку, что эти отдельные приговоры и заключения он высказывал постоянно в известных обобщениях, а между тем все определения разума могут иметь значение только в одном, и притом весьма определенном случае, и оказываются уже неправильными, когда являются применимыми в случае ближайшем. Таким образом Вильгельм, стараясь прийти в согласие с самим собою, все более и более лишь удалялся от спасительного единства, и при этой запутанности во взглядах страстям его было тем более легко употреблять в свою пользу все, что подготовлялось им к другим целям, и этим еще более сбивать его с толку во всем том, что он собирался предпринять.

Серло воспользовался известием о смерти отца к своей выгоде – для иного устройства своей труппы, о чем ему со дня на день более и более приходилось думать. Он должен был или возобновить свои старые контракты, чего ему вовсе не хотелось (тем более что многие из членов труппы, считавшие себя особенно необходимыми, с каждым днем становились несноснее), или же совершенно обновить труппу, и этого-то именно он и желал всего более.

Не слишком налегая на Вильгельма сам, Серло стал действовать на него через Аврелию и Филину, и остальные актеры, сильно желавшие поступить в труппу Серло, со своей стороны тоже не давали покоя Вильгельму, так что он в порядочном смущении увидел себя опять на распутье. Кто бы мог подумать, что его наконец заставит решиться письмо от Вернера, написанное в совершенно противоположном духе! Опускаем только вступление к письму и приводим остальное почти без изменения.

«Письмо твое так хорошо написано, так точно и умно обдумано, что к нему ничего не приходится прибавить. Ты, однако же, извинишь меня, если я скажу, что обо всем, написанном тобою, можно и думать, и утверждать совсем иное, даже поступать иначе и все же быть правым по-своему. Твои воззрения и взгляды все сходятся к неограниченному обладанию и к возможности легко и весело наслаждаться жизнью, и мне едва ли нужно говорить тебе, что я во всем этом ничего не вижу привлекательного для себя.

Прежде всего я, к сожалению, должен сознаться перед тобою, что дневник мой по необходимости и для того, чтобы угодить отцу, был мною составлен при помощи одного приятеля из нескольких книг. Хоть я и знаю более или менее все то, о чем в нем говорится, и даже многое другое, но толку в этом всем никакого не разумею и ни с чем из всего этого справиться не могу. Да и что за толк для меня будет в том, коли я стану делать, положим, хорошее железо, а на душе у меня будет одна только гарь? Или как буду я приводить в порядок имение, когда я и сам с собою управиться не могу?

Одним словом, с самой ранней юности моим постоянным неясным стремлением было желание выработать себя. И теперь стремлюсь я к тому же, только средства, способствующие мне в достижении моей цели, стали мне несколько яснее, я более успел увидеть свет, нежели ты думаешь, и лучше, нежели ты полагаешь, успел этим воспользоваться, а потому обрати же некоторое внимание на то, что я тебе теперь скажу, хотя оно, может быть, и не совсем тебе понравится.

Будь я дворянин, нам бы ни о чем и спорить не пришлось, но так как я родился бюргером, то мне и придется избрать свою особенную дорогу, и мне бы хотелось, чтобы ты меня понял. Не знаю, как в других землях, а в Германии только дворянину доступно известное общее, если могу так выразиться, личное развитие. Бюргер может приобрести себе заслуженное положение и в крайнем случае образовать свой ум, но его личность совершенно стирается, как бы он ни старался сохранить ее. Дворянину, находящемуся в сношениях с высшею знатью, поставляется в обязанность и со своей стороны сохранять аристократическую пристойность. Пристойность эта, вследствие того что ему всюду все двери открыты, обращается в свободную непринужденность – где бы он ни являлся, при дворе или в войске, должен он платить за прием своею фигурою, своею личностью, и вот по всему этому есть у него основание придавать внешности цену и выказывать, что он дорожит ею. Какая-то торжественная грация в отношении к обыкновенным вещам, нечто в роде легковесной манерности в отношении к вещам важным и серьезным – все это очень идет дворянину, потому что он этим показывает, что повсюду сохраняет равновесие. Он – общественное лицо, и чем лучше его манеры, чем звонче голос его, чем сдержаннее и размереннее все существо его, тем он совершеннее. Если он в отношении и к высшим, и к низшим остается постоянно одинаковым, то нечего в нем и желать более, лучше его себе и представить нельзя. Пусть он будет холоден, но разумен, лукав, но умен. Если он наружно умеет совладать с собою в каждую данную минуту своей жизни, то от него никто ничего более и не потребует, и все остальное, что может иметь он: способности, талант, богатство – все это является уж только как бы в придачу ко всему остальному.

Теперь представь бюргера, который предъявил бы хоть некоторое притязание на эти преимущества. Несомненно, это не удалось бы ему, и он считал бы себя тем более несчастливым, чем более натура его дала бы ему способности и стремления к такой манере держать себя.

Так как для дворянина в обыденной жизни нет границ, так как его можно пересоздавать в короли или в подобие королей, то он и может всюду с внутренним самосознанием выдвигаться вперед из ряда себе подобных. Он может всюду прокладывать себе дорогу, между тем как бюргеру более всего прилично чистое, спокойное сознание той границы, которая перед ним протянута. Он не смеет спросить себя: „Кто ты такой?“, а только: „Что у тебя есть? Какие знания, способности, какое состояние?“ Если дворянин внешним проявлением своей личности дает все, то бюргер своею личностью не дает ничего, да и не должен давать. Тот может и должен казаться; этот – только быть, a если хочет казаться, то это выходит и смешно, и пошло. Тому суждено действовать и делать, этому – добывать средства к действованию. Он должен развивать в себе отдельные способности, чтобы сделать себя годным на что-либо, и уж само собой разумеется, что во всем существе его нет и не может быть никакой гармонии, потому что он, заботясь о том, чтобы сделать себя пригодным в чем-нибудь одном, должен упускать из виду все остальное.

Эта разница происходит не вследствие высокомерия знати и уступчивости бюргеров, а от самого устройства общества. Изменится ли это со временем и что именно из всего этого изменится, об этом я не забочусь нимало, достаточно и того, что я при существующем порядке вещей должен подумать сам о себе, о том, как бы спастись мне самому и достигнуть того, что составляет для меня насущную потребность.

Дело в том, что я чувствую в себе непреодолимое влечение именно к той гармонической выработке моей природы, к которой мне препятствием служит происхождение мое. С тех пор как мы с тобой расстались, я много приобрел при помощи телесных упражнений; я в значительной степени избавился от своей застенчивости и умею держать себя довольно изрядно. И голос, и язык свой я также успел до известной степени выработать и могу, не тщеславясь, сказать, что в обществе произвожу довольно приятное впечатление. Не скрою от тебя и того, что с каждым днем сильнее и сильнее становится во мне желание сделаться общественным деятелем и действовать и нравиться в более обширном кругу. К этому присоединяется еще склонность моя к поэзии и ко всему, что с нею в непосредственной связи, и потребность в выработке моего вкуса и моего ума, дабы я со временем и при наслаждении, без которого никак не могу обойтись, мог только истинно хорошее считать хорошим, и прекрасное – прекрасным. Ты, конечно, понимаешь, что все это могу я найти только на сцене и что только в одной этой стихии могу я, по желанию, и двигаться, и развиваться. На подмостках образованный человек является точно так же в блеске своей личности, как и в высшем сословии; и дух и тело должны там одинаково участвовать при каждом усилии, и мне можно будет там быть и казаться более, чем где-либо. Если притом я еще и занятий не брошу, то ведь в этом деле так много механической возни, что моему терпению предстоит довольно трудная школа!

Не оспаривай меня! Прежде чем ты даже и написать ко мне успеешь, шаг уж будет мною сделан. Ради господствующего в обществе предрассудка я переменю свое имя; мне и без того было бы совестно выступить на сцену с именем Мейстера. Прощай! Состояние наше находится в таких хороших руках, что я о нем даже и не беспокоюсь. Если мне что понадобится, то я прямо обращусь к тебе; мои требования будут, вероятно, очень ограниченны, так как я надеюсь, что мое искусство меня и прокормит».

Едва только письмо было отправлено, как Вильгельм тут же и сдержал свое слово: к большому удивлению Серло и всех остальных, он вдруг объявил, что посвящает себя сцене и намерен заключить контракт на весьма умеренных условиях. Вскоре все было улажено, потому что Серло уже и прежде заявил Вильгельму и всем остальным его товарищам такие условия, которыми они должны были остаться совершенно довольны. Вся та несчастная труппа, за которою мы так долго следили, была разом принята на сцену, причем, однако, никто в ней, кроме разве Лаэрта, не выразил признательности Вильгельму. Насколько они нагло требовали от него прежде, чтобы он за них хлопотал, настолько же неблагодарно относились к нему, когда их желание было наконец исполнено. Большая часть их охотнее готова была верить, что пристроила их Филина благодаря своему влиянию, а потому они и благодарили ее. Между тем изготовлены были контракты, и пришлось их подписывать. По странному сцеплению мыслей в воображении Вильгельма в ту минуту, как он подписывал свое вымышленное имя, возникла вновь картина той лесной прогалины, в которой он, раненый, лежал на коленях у Филины. Вот из-за кустов выехала на своем белом коне прекрасная наездница, приблизилась к нему и сошла с лошади. Человечное стремление помочь ему заставило ее сойти и подойти к нему; наконец вот она и перед ним. Вот плащ упал с ее плеч, ее лицо, весь образ ее заблистали, и она исчезла. Совершенно механически подписал он свое имя, почти не сознавая, что делает, и только уже подписавшись, заметил, что около него стояла Миньона, что она держала его за руку и тихонько пыталась ее отдернуть от бумаги.

Одно из условий, на основании которых Вильгельм поступил на сцену, Серло принял с некоторыми ограничениями. Вильгельм требовал, чтобы «Гамлет» поставлен был на сцене целиком, а не по частям – Серло же сказал, что исполнит это странное желание только в пределах возможности. Вот об этом-то у них теперь и затеялся спор. Оба они были очень различного мнения относительно того, что было возможно и что невозможно и что именно можно было выпустить из пьесы, не нарушив ее единства.

Вильгельм находился еще в том счастливом периоде жизни, в котором человек никак не может понять, что в любимой девушке или в уважаемом писателе может быть хоть какой-нибудь недостаток. Впечатление, производимое и девушкой, и писателем на нас самих так целостно, так стройно, что мы себе и в них воображаем точно такую же гармонию. Серло, напротив того, охотно предъявлял требования, и даже слишком большие; острый разум его обыкновенно признавал в каждом произведении искусства лишь более или менее несовершенное целое. Он думал, что тот вид, в котором доходят до нас все произведения литературные, вовсе не должен считаться неприкосновенным, а потому и Шекспиру, и в особенности «Гамлету», приходилось от него порядком пострадать.

Вильгельм даже и слушать не хотел, когда тот начинал говорить об отделении куколя от пшеницы. «Это не куколь, перемешанный с пшеницей! – восклицал Вильгельм. – Это ствол, с ветвями и веточками, листьями, почками, цветами и плодами. Тут все тесно, неразрывно связано!» Серло же возражал, что всего ствола не подают на стол целиком, художник должен угощать гостей своих только золотыми яблоками на серебряных блюдах. Они истощались в разного рода сравнениях, и мнения их все более и более расходились.

Друг наш собирался уже прийти в отчаяние, когда Серло предложил ему однажды после долгого спора легчайший способ разрешения всех затруднений: взяться за перо и повычеркать из трагедии все то, что, по его мнению, было невозможно на сцене, многие лица свести в одно, а если он этого не привык делать или не решается, то поручить такую переделку «Гамлета» ему, и дело будет скоро окончено.

– Это противоречит вашему условию, – возразил Вильгельм. – Как можете вы при вашем изящном вкусе так легкомысленно относиться к этому делу?

– Друг любезный, – воскликнул Серло, – и с вами то же будет, поверьте! Очень хорошо понимаю все, что есть отвратительного в таком приеме, который, может быть, ни в каком другом театре неупотребителен. Ну да где же вы найдете театр так плачевно поставленный, как наш? К этому отвратительному уродованью произведений нас вынуждают сами авторы, а публика допускает его. Да много ли у нас и всех-то пьес, которые бы не превышали количества персонала, физических сил актеров, соответствовали бы механическим, декоративным средствам театра? А мы все же должны играть и играть, и все новенькое играть. Разве мы при этом не должны воспользоваться тем преимуществом, что нам удается столько же произвести впечатления и разрозненными частями произведения, сколько им во всей его полноте? Не сама ли публика дает нам возможность пользоваться этим преимуществом? Немногие из немцев, да, может быть, немногие из всех новейших наций, обладают способностью наслаждаться эстетическою целостью произведения – все хвалят и порицают лишь отдельные части, восхищаются тоже отдельными частями, и это-то самое и составляет истинное счастье для актера, потому что театр все же еще остается каким-то неполным, нецельным существом.

– Остается! – возразил Вильгельм. – Да разве же он таким и должен оставаться, каков он есть? Разве и все должно оставаться постоянно неизменным? И не думайте уверять меня, что вы правы, ибо никакая сила в свете не заставит меня соблюдать свято контракт, заключенный мною по самой грубой ошибке.

Серло придал шутливый оборот разговору и посоветовал Вильгельму подумать об их частых беседах относительно «Гамлета» и даже поискать способа к обработке его в наилучшем виде.

После нескольких дней, проведенных в уединении, Вильгельм явился к нему в веселом расположении духа.

– Или я очень ошибаюсь, – сказал он, – или и действительно нашел возможность уладить дело. Я даже почти уверен в том, что Шекспир и сам бы так стал действовать, если бы гений его не направлен был исключительно на главную сущность всей трагедии или если бы, может быть, он не был несколько сбит с толку теми новеллами, по которым он работал.

– Ну-ка, расскажите, – сказал Серло, преважно усаживаясь на диване. – Я буду вас слушать очень спокойно, но зато и судить буду строго.

Вильгельм отвечал:

– Мне это нестрашно. Вот вы послушайте. Я по самом зрелом размышлении, после самого тщательного исследования пьесы различаю в ней две стороны. Первая – внутренние отношения лиц и событий, могущественные результаты, исходящие из характеров и действий главных действующих лиц, и эти последние превосходны: последовательность, в которой они являются, не может подлежать никакому улучшению, всего этого нельзя нарушить никакой обработкой, нельзя даже и представить в ином виде. Вот эта-то сторона более всего и привлекает общее внимание, к ней-то никто и не смеет прикоснуться, она-то и производит наибольшее впечатление, и она-то, как я слышал, и принята уже почти на всех немецких сценах. Только, мне кажется, при этом сделали ту ошибку, что на другую сторону пьесы, а именно на внешние отношения действующих лиц, влекущие за собою их передвижения с одного места на другое, на связь вследствие случайностей всякого рода, не обратили достаточного внимания и обо всем этом упоминают только вскользь и даже просто выпускают. Тут связывающие нити, конечно, очень тонки и разрозненны, однако же они проходят, несомненно, через всю пьесу и поддерживают всю связь в ней до такой степени, что уничтожь их, она распадется на части, и действительно распадается, когда их обрезают и думают, что сделали все нужное, когда оставили только какие-то кончики. К такого рода внешним событиям причисляю я смуты в Норвегии, войну с молодым Фортинбрасом, отправление посольства к старому дяде, улаженный спор, поход юного Фортинбраса в Польшу и обратно; сюда же отношу и возвращение Горацио из Виттенберга, стремление Гамлета туда, путешествие Лаэрта во Францию, его возвращение, отправление Гамлета в Англию, пребывание его в плену у морского разбойника и смерть обоих придворных вследствие Уриева письма[41]. Все это такие обстоятельства и случайности, которые, пожалуй, уместны в романе, но сильно вредят целости этой пьесы, в которой и без того уже герой действует без всякого определенного плана, и могут быть отнесены к крупнейшим недостаткам ее.

– Ну наконец-то и вы согласились! – сказал Серло.

– Не прерывайте меня! – возразил Вильгельм. – Вам, может быть, не все придется хвалить меня. Эти недостатки можно сравнить с хрупкими, ненадежными опорами здания, которые, однако же, и отнять от него нельзя, не заменив их сначала прочно выстроенною стеной. А потому я и предлагаю: не касаясь той, первой стороны, важнейших ситуаций, оставляя ее возможно неприкосновенной как в целом, так и в подробностях, совершенно отбросить эти внешние отдельные, разрозненные и разрозняющие мотивы и заменить их единственным.

– Каким же именно? – спросил Серло, нарушая свое покойное положение.

– Он находится уже в самой пьесе, – отвечал Вильгельм, – я только думаю им воспользоваться как следует. Это – смуты в Нервегии. Вот вам мой план на рассмотрение. После смерти старого Гамлета норвежцы, только что покоренные, восстают. Тамошний наместник посылает сына своего, Горацио, старого школьного товарища Гамлета, отличавшегося от всех своих сверстников практическим умом и храбростью, в Данию настоятельно требовать приготовления флота к войне; приготовления эти при новом, распутном короле идут очень медленно. Горацио знавал старого короля; он участвовал в его последних битвах, пользовался расположением его, а потому и вся первая сцена с привидением не может утратить своего значения. Новый король принимает Горацио в аудиенции и отправляет Лаэрта в Норвегию с известием, что флот вскоре будет туда отправлен, а Горацио между тем получает от него поручение способствовать ускорению вооружений. Мать Гамлета, напротив того, настаивает, чтобы Гамлет не пускался в море вместе с Горацио.

– Слава богу! Так-то мы отделаемся наконец и от Виттенберга, и от университета, который был мне всегда здесь как бельмо на глазу! Я нахожу план ваш очень хорошим: благодаря ему зритель должен представить только два отдаленных пункта картины: Норвегию и флот. Все остальное он видит, все остальное происходит прямо перед глазами его, между тем как в настоящей пьесе его воображению приходилось метаться по всему свету.

– Теперь вам уж должно быть понятно, – сказал Вильгельм, – как я думаю связать и все остальное. Когда Горацио узнает от Гамлета о злодействе его отчима, то и советует ему отправиться вместе в Норвегию, привлечь войско на свою сторону и возвратиться с вооруженною силою. Когда же Гамлет становится уж слишком опасен и для короля, и для королевы, то им ничего не остается делать, как послать его во флот и приставить к нему для наблюдения Розенкранца и Гильденштерна. Между тем возвращается Лаэрт, юноша, готовый в бешенстве своем на все, даже на убийство, и его туда же отправляют вслед за Гамлетом. Флот задержан неблагоприятными ветрами у берегов; Гамлет снова возвращается на родину. Можно будет довольно удачно мотивировать, почему он является бродить по кладбищу; встреча его с Лаэртом в могиле Офелии – великий, неизбежный момент. Затем уж король приходит к убеждению, что от Гамлета следует избавиться немедленно, и вот затевают прощальное празднество, производят мнимое примирение Гамлета с Лаэртом, по этому случаю принимаются за рыцарские игры, и при этом Лаэрт бьется с Гамлетом. Пьеса, по-моему, не может закончиться без смерти четырех действующих лиц; никто не должен остаться в живых. Гамлет, умирая, передает голос свой Горацио, так как народ снова вернул себе избирательное право.

– Ну, живее садитесь за дело, – сказал Серло, – и переделывайте пьесу! С идеей вашей я совершенно согласен, только бы охота к делу у вас не прошла.

Вильгельм уже давно занимался переводом «Гамлета»; он при этом пользовался и превосходным трудом Виланда, по которому вообще впервые и ознакомился с Шекспиром. Он прибавил к нему все, чего в нем недоставало, и, таким образом, в ту минуту, когда он почти сошелся с Серло во взгляде на обработку «Гамлета» для сцены, в руках его уже находился полный экземпляр перевода. И вот он принялся на основании своего плана выкидывать и вставлять, разделять и связывать, изменять и восстановлять, потому что как он ни был доволен своей идеей, однако же ему все-таки казалось, что он только искажает оригинал.

Как только он покончил свою работу, пьеса была им прочтена в присутствии Серло и всей остальной труппы. Все изъявили полнейшее удовольствие, в особенности одобрительны были некоторые замечания самого Серло.

– Вы совершенно верно постигли, – сказал он между прочим, – что пьеса эта совершается в кругу внешних обстоятельств, но которые должны быть упрощены против того вида, в каком выставил их наш великий поэт. Все, что происходит вне театра, чего зритель не видит, что он должен представлять, все это как бы задний план, перед которым движутся играющие на сцене лица. Пьеса много выиграет от того, что этот фон будет состоять из Норвегии и флота. Если отнять его, то останется только частный случай из семейной жизни и нельзя будет с надлежащим достоинством представить великую идею, что здесь, пред глазами зрителя, вследствие совершенных преступлений и ошибок гибнет целый царственный род. А если бы оставить прежний разнообразный, подвижный и неясный фон, то он бы положительно вредил впечатлению от отдельных личностей.

Вильгельм опять и тут стал на сторону Шекспира и доказывал, что он писал для островитян, для англичан, которые и сами привыкли в глубине картины видеть только корабли да морские странствованья, берега Франции да каперы, и то, что нас сбивает с толку и развлекает, им кажется весьма обыкновенным.

Серло должен был уступить, и оба сошлись на том, что так как пьеса теперь должна была явиться на немецкой сцене, то этот более простой и более серьезный фон был в этом случае гораздо более удобен для нашего рода воззрения.

Роли уже и прежде были распределены: Полония взял на себя Серло, Аврелия – Офелию, Лаэрту роль назначилась уже его именем, молодой малый, плотно сложенный и веселый, недавно поступивший в труппу, получил роль Горацио. Только относительно роли короля и тени встречались некоторые затруднения: для обеих этих ролей можно было иметь в виду только старого крикуна. Серло и предложил в короли старого педанта; Вильгельм решительно восстал против этого. Не могли решить дела.

Затем в своей переделке пьесы Вильгельм оставил обе роли Розенкранца и Гильденштерна.

– Зачем вы их не свели в одну? – спросил его Серло. – Ведь это сокращение так легко было бы сделать!

– Избави меня Боже от таких сокращений, которые уничтожают и всякий смысл, и всякое впечатление! – отвечал Вильгельм. – То, что представляют собою оба эти человека, и то, что они делают, не может быть представлено одним человеком. В этих мелочах проявляется величие Шекспира. Эта тихенькая манера, эта уклончивость и изворотливость, поддакиванье и подольщенье, это услужливое проворство, всеобщность и пустота, это негодяйство на основании закона, эта бездарность – как вы все это выразите в одном лице? Их бы следовало вывести целую дюжину, если бы можно было добыть их, потому что они только в компании составляют нечто. Они общество, и Шекспир очень скромно и мудро поступил, выведя на сцену только двоих таких представителей. Сверх того, в моей обработке пьесы мне их нужно двое, чтобы противопоставить одному доброму, прекрасному Горацио.

– Я вас понимаю, – сказал Серло, – и мы можем выпутаться из этого затруднения. Одну из этих ролей дадим мы Эльмире (так называлась старшая дочь крикуна), ведь дело не пострадает от того, что они будут красивы, а я этих кукол и наряжу, и выдрессирую так, что весело на них смотреть будет.

Филина очень радовалась тому, что ей приходилось играть герцогиню в маленькой комедии.

– Я очень естественно представлю, – сказала она, – как выходят прескоро замуж за другого, хоть первого чрезвычайно любили. Надеюсь заслужить полнейшее одобрение, так что каждый мужчина захочет у меня быть третьим.

Аврелия поморщилась при этих заявлениях: в ней с каждым днем возрастала неприязнь к Филине.

– Жалею, – сказал Серло, – что нет у нас балета, а то бы вам хорошо было протанцевать с вашими обоими мужьями Pas de deux, и старик бы должен был заснуть под музыку, и ваши крошечные ножки и икры могли бы чудеса наделать на задней маленькой сцене.

– О моих икрах вы не много знаете, – лукаво отвечала Филина, – а что касается моих ножек, то вот их мерка, и я предлагаю вам поискать другую такую же ножку. И она, быстро нагнувшись под стол, достала и поставила перед Серло свои туфельки.

– Ну, это нелегко! – отвечал он, рассматривая красивую обувь. И действительно нелегко было найти что-нибудь милее этих туфелек: они были парижской работы, и Филина получила их в подарок от графини, которая славилась красотою своих ног.

– Это прелесть как хорошо! – воскликнул Серло. – Сердце радуется, как на них посмотришь.

– Какие приторности! – сказала Филина.

– Да, ничто не может быть лучше пары туфелек такой нежной, тонкой работы, – сказал Серло. – А звук, который они производят, еще лучше их внешности.

Он их приподнял и одну за другою уронил на стол.

– Это еще что? Давайте их сюда скорее! – воскликнула Филина.

– А вот что, – отвечал Серло с притворною скромностью и плутоватой серьезностью. – Мы, молодые холостяки, большею частью проводящие ночи в одиночку, мы способны не менее других людей всего пугаться, способны в темноте желать и искать себе общества, особенно когда случай приводит нас ночевать в чужом доме или в гостинице, где нам все чуждо, все не по нутру. Мы, конечно, очень бываем в таком случае рады, если какое-нибудь милое созданье предложит нам разделить с нами наше одиночество. Темно, лежишь в постели, вот что-то скрипнуло – пугаешься невольно; дверь отворяется – и узнаешь милый чей-то голосок; кто-то подкрадывается, платье шумит – клип! клап! туфельки спадают с ножек – и вот ты уж не один. О да, милый, единственный звук – звук каблучков о пол! Чем они красивее, тем и звучат лучше! Пусть другие толкуют о филомелах[42], о шумящих ручейках, о звуках ветерка и обо всем, что когда-либо игралось и свистелось, – я все буду повторять одно и то же: клип! клап! клип! клап! Вот самая лучшая тема для рондо, которую никогда не надоест слушать.

Филина взяла у него туфли из рук и сказала:

– Как я их успела износить! Они мне широковаты.

Потом она стала играть ими и тереть подошвы их одна о другую.

– Как они от этого разгорячаются! – сказала она, прикладывая одну подошву к своей щеке, потом опять их потерла одна о другую и протянула их к Серло.

Тот спроста хотел было их действительно тронуть, но вдруг – «Клип! клап!» – воскликнула она и так ударила его каблуком по руке, что он вскрикнул и отдернул ее поскорее назад.

– Я научу вас думать о моих туфлях не так, как о чьих-нибудь других! – сказала, смеясь, Филина.

– А я тебя проучу за то, что ты со старыми людьми думаешь обращаться, как с детьми! – крикнул в ответ ей Серло, вскочил, обхватил ее своими сильными руками и похитил у нее несколько поцелуев, из которых каждый доставался ему не даром. Филина притворно, но очень ловко защищалась. Во время этой возни волосы ее распустились и упали ей на плечи, стул полетел на пол, и Аврелия, глубоко оскорбленная этим неприличием, сердито встала со своего места.

Хотя при новой обработке «Гамлета» многие лица и уничтожились вовсе, однако же число действующих все же оставалось достаточно велико для того, чтобы численность труппы оказалась недостаточною.

– Коли так пойдет дело, так, пожалуй, и суфлеру нашему придется вылезти из своей будки и взять на себя тоже какую-нибудь роль, – сказал Серло.

– Я уж не раз ему дивился как суфлеру, – сказал Вильгельм.

– Да, я думаю, что другого такого помощника не найти, – сказал Серло. – Ни один из зрителей его никогда не слышит, а мы, на сцене, различаем каждый слог, произносимый им. Он как будто создал себе особенный орган для суфлированья и как добрый гений подшептывает нам внятно в затруднительном положении. Он чует, какую именно часть своей роли актер хорошо запомнил, и тотчас замечает, когда ему начинает изменять память. Случалось, что я роль едва успею прочесть, а между тем сыграю ее недурно, потому что он мне ее всю от слова до слова подскажет. Но только у него есть странности, при которых бы всякий другой суфлер был никуда не годен: он слишком много принимает участия в пьесе, и хотя в патетических местах не декламирует, но все же читает с особенным выражением. Этим он не раз меня сбивал с толку.

– Вот и меня тоже, – сказала Аврелия, – благодаря другой своей странности он однажды поставил в тупик в одном очень критическом месте.

– Как это могло случиться при его постоянной внимательности? – спросил Вильгельм.

– В некоторых местах пьесы, – отвечала Аврелия. – Он так бывает растроган, что плачет горчайшими слезами и на несколько мгновений решительно теряется, и случается это с ним не в так называемых чувствительных местах, а, если я могу так выразиться, в тех прекраснейших местах, в которых чистый дух поэта как бы смотрит из чистых открытых глаз, в таких местах, которые на нашего брата действуют только отрадно, а для многих остаются совсем незаметными.

– А отчего же он при такой нежной душе не выступит на сцену?

– Неприятный орган и угловатость движений лишают его возможности быть на сцене, а его ипохондрическая натура не допускает его наслаждаться и обществом, – сказал Серло. – Уж сколько я ни старался приучить его к себе – все напрасно! Читает он превосходно – как никто; никто не в состоянии так, как он, разграничить декламацию от аффектированного чтения.

– А! – воскликнул Вильгельм. – Нашел! Нашел! Счастливое открытие! Вот и есть у нас актер, который нам прочтет монолог о суровом Пирре.

– Нужно относиться к делу так страстно, как вы, чтобы всем пользоваться для своей цели, – заметил Серло.

– Да, правда, меня очень беспокоило, – сказал Вильгельм, – что это место у нас пропадет, и вся пьеса от этого значительно пострадала бы.

– Ну, это уж я понять не могу, – сказала Аврелия.

– А я думаю, что вы скоро со мною согласитесь, – сказал Вильгельм. – Шекспир вводит на сцену приезжих актеров с двоякой целью. Во-первых, актер, декламирующий с таким чувством отрывок о смерти Приама, производит сильное впечатление на самого принца. Он сильнее расшевеливает совесть молодого колеблющегося человека, и таким образом эта сцена служит прелюдией той, в которой маленькая пьеска производит такое потрясающее действие на короля. Гамлет чувствует себя пристыженным чувствительностью актера, который принимает такое большое участие в чужих и в вымышленных страданиях, и это побуждает его испытать именно тем же путем совесть своего отчима. Как великолепен монолог, которым заканчивается второй акт! Как мне приятно, что я могу его теперь прочесть!

«О, что я за негодяй, что я за низкий раб! Не ужасно ли, что этот актер простым созданием фантазии, простою мечтою страсти уже так сильно действует на душу свою, что от этого действия все лицо его изменяется? Слезы на глазах! Смущение во всей внешности! Дрожание в голосе! Все существо его проникнуто одним чувством! И все это из-за ничего – из-за Гекубы. Что ему Гекуба или он Гекубе, что из-за нее он должен плакать?»

– Если бы только нам удалось его заманить на сцену! – сказала Аврелия.

– Мы должны его ввести в это дело постепенно, – сказал Серло. – На репетициях он пусть читает это место, а мы скажем, что поджидаем актера, который должен играть эту роль, а там уж и посмотрим, как к нему подойти.

Сговорившись в этом, они перешли в разговоре своем к роли тени. Вильгельм не мог решиться предоставить роль живого короля педанту, а крикуну дать роль тени и предлагал лучше подождать, так как предстоял приезд нескольких новых актеров, и кому-нибудь из них можно было бы с большим успехом предоставить эту роль.

Можно представить, как был изумлен Вильгельм, когда в тот же вечер нашел на столе у себя следующее запечатанное письмо, написанное каким-то странным почерком и адресованное на его сценическое имя:

С этой странной запиской он поспешил обратно к Серло, который ее перечел несколько раз и наконец с серьезной миной стал утверждать, что дело важное, надо хорошенько подумать, следует ли и можно ли на это решиться. Поговорили они еще много кое о чем. Аврелия молчала и посмеивалась, и когда через несколько дней опять разговор зашел о том же самом, она довольно ясно намекнула, что считает это шуткой Серло. Она просила Вильгельма, чтобы он не беспокоился более об этом и спокойно ожидал появления тени.

Серло был вообще в особенно веселом расположении духа: актеры, покидавшие сцену, употребляли в дело всевозможные усилия играть как можно лучше, чтобы публике было о чем пожалеть, когда их не будет более, а с другой стороны, он надеялся и на то, что появление новой труппы тоже возбудит в значительной степени любопытство посетителей театра.

Даже общение с Вильгельмом оказало на него некоторое влияние. Он начал больше прежнего говорить об искусстве, ведь он, в сущности, был все-таки немец, а эта нация любит себе отдавать отчет в том, что делает. Вильгельм записывал для себя некоторые из таких бесед, и мы, не желая так часто прерывать наш рассказ здесь, в другом месте сообщим эти драматургические этюды тем из наших читателей, которых это может интересовать.

Серло особенно был весел однажды вечером, когда ему пришлось говорить о роли Полония и о том, как он думал создать ее.

– Я обещаю, – сказал он, – на этот раз представить вам достойнейшего человека. Я премило сумею выставить где нужно спокойствие и уверенность, пустоту и многозначительность, приятность и безвкусицу, свободу и приноравливание, чистосердечное лукавство и ложную правдивость. Я самым вежливым образом представлю этого седого, честного, терпеливого и служащего времени полуплута, и несколько резкие, грубоватые штрихи кисти нашего автора должны будут в этом отношении послужить мне много в пользу. Я буду говорить, как книга, в тех случаях, когда буду говорить приготовившись, а когда стану говорить по собственному произволу, то явлюсь совершеннейшим глупцом. Я дойду до такой пошлости, что каждому буду поддакивать, и всегда буду настолько хитер, что и не замечу, как другие будут надо мною подтрунивать. Редко я брал на себя роль с такой охотой и такими лукавыми видами.

– Если бы я могла столько же надеяться на успех в своей роли! – сказала Аврелия. – Я и не молода, и не достаточно нежна для того, чтобы отчетливо выполнить этот характер. Знаю только одно, к сожалению: меня никогда не покинет то чувство, которое свело с ума Офелию.

– Ну, на это нельзя так серьезно смотреть, – сказал Вильгельм. – Ведь вот меня, при всем изучении роли Гамлета, желание играть ее привело к совершенно фальшивым результатам. Чем более я изучаю свою роль, тем более вижу, что во всей моей внешности нет ни одной черты, которая бы соответствовала физиономии Гамлета, каким его Шекспир представляет. Обдумывая хорошенько, как все в этой роли тесно связано между собою, я прихожу к тому убеждению, что могу произвести в ней лишь очень мизерное впечатление.

– Вы слишком совестливо выступаете на свой путь, – заметил Серло. – Актер входит в роль на сколько может, а роль применяется к нему, на сколько должна. Но как же Шекспир изобразил своего Гамлета? Разве уж он так-таки совсем и не походит на вас?

– Во-первых, Гамлет блондин, – отвечал Вильгельм.

– Это значит, по-моему, пускаться уж в слишком большие точности, – сказала Аврелия. – Но почему вы так думаете?

– Как датчанин, как уроженец севера, он от природы белокурый и с голубыми глазами.

– Да разве Шекспир это указывает?

– Я не нахожу нигде определенного упоминания, но в связи с другими местами пьесы мне это кажется не подлежащим никакому сомнению. Он утомляется от фехтования, пот катится по лицу его, и королева говорит: «Он так полон, что ему необходимо дух перевести!» Разве после этого можно его представить иначе, как белокурым и довольно полным? Ведь смуглые люди в молодости редко бывают полны. Да и меланхолическая нерешительность его, нежная грусть, деятельная нерешимость – разве все это не подходит к такой наружности больше, чем к стройному черноволосому юноше, от которого ожидают большей решительности и большего проворства!

– Вы совсем расстраиваете мое представление о нем! – воскликнула Аврелия. – Подите вы со своим жирным Гамлетом! Пожалуйста, не изобразите его нам с порядочным брюшком! Лучше дайте нам какое хотите qui proquo, только бы оно нравилось, трогало бы! Нам меньше дела до намерения автора, чем до своего удовольствия, и мы требуем такой именно прелести, которая однородна с нами.

Однажды вечером зашел в кружке спор о том, чему следует отдавать предпочтение: роману или драме? Серло доказывал, что спор тут совершенно напрасен и может произойти только вследствие недоразумения, и тот и другой род может быть превосходным, если только строго держится в своих границах.

– Я и сам еще себе не успел дать в этом ясный отчет, – отвечал Вильгельм.

– Да кто же и успел? – сказал Серло. – Но все же стоило бы поближе исследовать этот вопрос.

Они много говорили, и наконец разговор привел их приблизительно к следующему результату.

И в романе, и в драме мы видим человеческую натуру и действие. Разница обоих этих родов поэзии заключается не в одной только внешней форме, не в том, что в одном из них лица сами говорят, а в другом о них обыкновенно только рассказывается. К сожалению, многие драмы представляют собою только романы в разговорной форме, и можно бы было, пожалуй, написать драму в виде писем. В романе следует преимущественно выставлять настроения людей и события, в драме – характеры и действия. Роман должен развиваться медленно, и настроение главного героя должно во всяком случае, тем или другим способом, препятствовать стремлению целого к развязке. Драма должна спешить, и характер главного героя должен стремиться к концу и только задерживаться на пути. Герой романа должен быть лицо страдательное, во всяком случае не чересчур много действующее, – драматический герой, напротив, должен быть подвижным и деятельным. Грандисон, Кларисса, Памела, Векфильдский священник и сам Том Джонс[43] – все это если и не вполне страдательные, то все же замедляющие действие лица, и все события некоторым образом подчинены их настроению. В драме ничто не подчиняется герою, все противодействует ему, и он устраняет и отталкивает с пути своего препятствия или падает в борьбе с ними.

Сошлись они и во мнении о том, что случайность может быть допущена в романе, но что она всегда должна быть и руководима, и направляема настроением действующих лиц, что, напротив того, только в драме может быть допущена судьба, которая ведет людей без всякого содействия с их стороны через множество разрозненных внешних случайностей к непредвиденной катастрофе, что случайность может, конечно, послужить поводом к созданию патетических, но никак не трагических ситуаций, а судьба, напротив того, всегда должна проявляться страшно, и особенно трагическою является именно тогда, когда сводит в один несчастный узел независимые одно от другого, преступные и непреступные деяния.

Эти мысли опять привели к удивительному «Гамлету» и к особенностям этой пьесы. У героя, рассуждали они, собственно говоря, тоже только настроения, но на него наталкиваются события, и вследствие этого пьеса растягивается наподобие романа, но так как сама судьба уже набросала план пьесы, так как исходным пунктом пьесы послужило страшное деяние, и герой ее все более и более побуждается к страшному деянию, то вся пьеса и принимает самый трагический характер и допускает возможность только трагического окончания.

И вот назначена была наконец считка, на которую собственно Вильгельм смотрел как на праздник. Он уже заранее сверил между собой все роли, так что с этой стороны не могло встретиться никакого препятствия. Все актеры были знакомы с пьесою, и потому Вильгельм перед началом считки старался только истолковать им всю важность ее. Как от каждого музыканта требуется, чтобы он до некоторой степени умел играть à livre ouvert, так точно и каждый актер, даже и каждый благовоспитанный человек, должен упражняться в уменье читать à livre ouvert, осваиваться тотчас с характером драмы, стихотворения или рассказа и читать их совершенно свободно и легко. Никакое запоминание роли наизусть не поможет, если актер предварительно не успел проникнуться духом и вникнуть в смысл хорошего писателя, буква тут ни при чем.

Серло заверял, что он на все остальные репетиции, даже на генеральную, готов смотреть сквозь пальцы, если только считка произведена была как следует. «Ведь, право, ничего не может быть смешнее, – сказал он, – как когда актеры начинают говорить об изучении ролей. Это решительно то же, как если бы франкмасоны принялись толковать о действительных работах»[44].

Считка сошла отлично, и можно сказать, что и ко всей славе труппы, и к приему, оказанному ей публикой, фундаментом послужили именно эти толково и с пользой проведенные несколько часов считки.

– Вы это хорошо сделали, друг мой, – сказал Серло, когда они с Вильгельмом потом остались наедине, – что так серьезно поговорили с нашими сотрудниками, хоть я и опасаюсь, что они едва ли будут в состоянии исполнить ваши требования.

– Как так? – возразил Вильгельм.

– А вот, видите ли, – сказал Серло, – как ни легко казалось бы возбудить воображение людей, как ни охотно слушают они вследствие этого сказки, а все же очень редко между ними встречаются такие, которых воображение можно было бы до некоторой степени назвать производительным. Это видим мы особенно ясно на актерах. Каждый из них очень доволен, когда ему удастся взять на себя прекрасную, видную, блестящую роль, но большая часть их умеет ограничить ее только тем, что самодовольно поставит себя на место героя, нимало не беспокоясь о том, будет ли кто-нибудь другой принимать его за этого героя. И очень, очень немногим дана способность живо представлять, что именно автор думал выразить своей пьесой, что нужно добавить здесь от своей индивидуальности, чтобы надлежащим образом выполнить роль; способность силою собственного убеждения в том, что ты здесь совсем другой человек, заставить и зрителя перейти на сторону этого убеждения; способность преобразить эти доски в храм, а эти картонные кулисы в действительные леса с помощью внутренней правды в передаче роли. Эта внутренняя сила духа, которая одна только обманывает зрителя, эта вымышленная правда, которая одна производит действие, которою одною и достигается иллюзия – многие ли способны понять ее? Вот потому-то и не будем слишком много настаивать на духе и чувстве в выполнении. Лучшим способом в этом случае будет, если мы спокойно разъясним друзьям нашим смысл буквы и откроем для их разума возможность понимания. Кто способен понять, тот сейчас же сам и озаботится о том, чтобы как можно умнее и тоньше выразить понятое, а кто лишен этого, тот по крайней мере после такого истолкования не прочтет и не сыграет роли своей совершенно фальшиво. Но у актеров, как и вообще между людьми, самые пагубные притязания те, которые делаются на понимание духа, между тем как самая буква еще не совсем понята ими.

Вильгельм явился на первую репетицию очень рано и очутился на сцене один-одинешенек. Эта местность поразила его и впечатлением своим возбудила самые странные воспоминания. Декорации, изображавшие леса и деревни, стояли здесь точь-в-точь так же, как на сцене театра в его родном городе, и так же, как в одну из репетиций, когда Марьянна горячо призналась ему в любви своей и обещала ему первую счастливую ночь. Крестьянские хижины на сцене напоминали ему настоящие; настоящее солнце, западая на сцену лучами своими сквозь полуоткрытый ставень, освещало часть скамьи, чуть-чуть прибитой к дверям хижины, только солнце это, к сожалению, уже не освещало более ни стана, ни плеч, ни груди Марьянны. Он присел на скамью, задумался об этом странном совпадении обстоятельств, и ему показалось, что он легко, может быть, должен будет увидеть ее опять на том же месте. А дело-то все – увы! – заключалось только в том, что та пьеска, к которой эта декорация принадлежала, в то время очень часто давалась на немецкой сцене!

Эти мысли были прерваны приходом остальных актеров, вместе с которыми вошли и еще двое театралов, которые приветствовали Вильгельма с восторгом. Один из них до некоторой степени состоял при особе госпожи Мелина, а другой был чистейшим другом театрального искусства, и оба принадлежали к тому разряду любителей, каких бы могла себе пожелать любая труппа. Трудно было сказать, чего было у них больше – любви к сцене или знания сцены. Они слишком любили ее, чтобы быть в состоянии знать ее как следует, и знали достаточно для того, чтобы уметь оценить хорошее и гнать дурное. Но при своей склонности терпели они и посредственное, а в какой степени они наслаждались хорошим и предвкушали его и потом, – это и выразить невозможно. Механическое доставляло им удовольствие, духовное приводило их в восторг, и любовь к сцене была в них так велика, что и бессвязная репетиция способна была произвести на них нечто вроде иллюзии. На их взгляд, недостатки обыкновенно отодвигались на задний план, а все хорошее сильно выдвигалось на передний. Словом, это были те любители, какие необходимы каждому художнику. Более всего любили они странствовать из-за кулис в партер, из партера обратно за кулисы, более всего любили проводить время в гардеробной театра, деятельнее всего занимались мелочами постановки, костюмирования, декламации актеров, любимейшим разговором их было рассуждение о произведенном эффекте, а постоянным стремлением – оказывать актерам услуги и любезности, поддерживать в них внимательность, деятельность и добросовестность и без особенных издержек доставлять труппе разные удовольствия. Они оба добились исключительного права являться на сцену во время репетиций и представлений. Что касается представления «Гамлета», то они не во всем сходились с Вильгельмом; в некоторых случаях он уступал им, но большею частью отстаивал свое мнение, и вообще беседы с ними много способствовали выработке его вкуса. Он показывать обоим друзьям, что высоко их ценит, а они, в свою очередь, предсказывали ни более ни менее, как то, что благодаря этим соединенным усилиям немецкий театр вступит в новую эпоху существования.

Присутствие этих обоих любителей при репетициях было очень полезно. Они в особенности убеждали актеров наших в том, что и при репетициях, как в спектакле, следует постоянно связывать слова с положением и действием и все это вместе механически сливать в одно посредством привычки. Особенно руками не следует, и на репетиции трагедии, делать никаких неуместных движений; трагический актер, на репетиции нюхающий табак, должен делать это весьма умеренно и осторожно, ибо очень вероятно, что ему и на самом представлении захочется в этом месте точно так же понюхать табаку. Они даже держались того мнения, что если актеру предстояло играть пьесу не в сапогах, а в башмаках, то в башмаках же следовало ему и репетировать, и особенно горячо нападали они обыкновенно на актрис, если те на репетициях прятали руки в складки своих платьев[45].

Сверх того, по настоянию этих же любителей устроилось очень хорошее дело: все мужчины-актеры стали обучаться военным упражнениям. «Столько есть в пьесах военных ролей, – говорили они, – что ничего не может быть противнее, как видеть на сцене в капитанском или майорском мундире людей, не имеющих ни малейшей военной выправки». Вильгельм и Лаэрт первые поступили в обучение к фельдфебелю и вместе с тем продолжали очень тщательно свои упражнения в фехтовании.

Так-то трудились оба эти любителя над выработкой труппы, которой состав оказался так удачен. Они заботились о будущем удовольствии публики, между тем как эта публика при случае посмеивалась над их отчаянным любительством. Она не знала, насколько ей следовало благодарить именно их, в особенности за то, что они постоянно побуждали актеров не забывать самого главного – говорить внятно и громко. В этом пункте они более всего встречали неудовольствия и противоречий со стороны актеров, из которых большая часть хотела, чтобы их каждый слышал, а между тем очень немногие старались говорить так, чтобы их можно было слышать. Одни приписывали невнятность речи своей тому, что здание дурно выстроено, другие утверждали, что ведь нельзя же кричать, когда приходится говорить естественно, или по секрету, или нежно.

Наши театралы, обладавшие необычайным терпением, старались всеми силами выйти из этого затруднения, побороть упрямство актеров. Не было у них недостатка ни в доводах, ни в лести, и они наконец все-таки добились своей конечной цели, причем им много помогал хороший пример Вильгельма. Он просил их садиться на репетициях в самые отдаленные углы театра, и как только они не совсем внятно начинали его слышать, тотчас же постучать ключом о скамейку. Он хорошо произносил слова, размерял их, постепенно возвышал голос и никогда не перекрикивал в наиболее патетических местах. С каждою репетицией менее и менее становилось слышно постукиванье ключиков; тот же способ более и более начинал нравиться и всем остальным актерам, и наконец можно было надеяться, что пьеса будет слышна всем изо всех углов театра.

Из этого примера нетрудно видеть, как люди вообще могут добиваться своих целей только на свой собственный лад, как вообще бывает трудно истолковать им то, что, собственно, и само собою понятно, и как нелегко всякого предпринимающего что-либо привести к сознанию даже и первейших основных условий, без которых исполнение предприятия его немыслимо.

Так продолжали они заботиться и о декорациях, и о костюмах и делать все остальные распоряжения. Насчет некоторых мест и сцен Вильгельм имел свои особенные фантазии, и Серло уступал ему, отчасти имея в виду контракт, отчасти из убеждения и в тех видах, чтобы привлечь этою любезностью Вильгельма на свою сторону и тем с большею легкостью потом управлять им.

Так, например, Вильгельм хотел, чтобы при первой аудиенции король и королева сидели на троне, а придворные находились около них по сторонам, и в числе их, незамеченным, стоял бы и Гамлет. «Гамлет, – говорил он, – должен тут держать себя совершенно спокойно: его черная одежда уже резко отличает его от всех других; он скорее должен прятаться, чем выставляться напоказ. Только тогда, когда аудиенция уже окончится и король заговорит с ним как с сыном, только тогда уж может он приблизиться к нему и повести сцену своим порядком».

Очень затруднили их и те два портрета, на которые Гамлет так резко указывает в сцене с матерью. «Мне нужно, – говорил Вильгельм, – чтобы они оба во весь рост висели по бокам главной входной двери. Старый король должен быть написан в полном вооружении, точно таким, каким он является в виде тени, и висеть по ту сторону двери, по которую является тень. Мне хотелось бы, чтобы эта фигура изображена была так: правой рукой делает он повелительный жест и в то же время вполоборота и как бы через плечо смотрит на зрителей – чтобы изображение как можно более походило на тень в ту минуту, когда она выходит из дверей. Очень сильно будет впечатление, если в эту минуту королева будет смотреть на портрет, а Гамлет на тень. Отчим Гамлета может быть изображен в королевском одеянии, но не таким грандиозным, как старый король».

И много было подобных же мелочей, о которых нам, быть может, еще придется упомянуть.

– Вас, значит, нельзя просить и о том, чтобы Гамлет не умирал в конце пьесы? – сказал Серло.

– Да как же я его могу оставить в живых, – сказал Вильгельм, – когда вся пьеса ведет его к смерти? Ведь мы уже так много с вами об этом говорили.

– Да публике-то хотелось бы, чтобы он остался в живых.

– Я охотно готов оказать ей всякую услугу, но это совершенно невозможно. Разве мы часто не желаем, чтобы продлилась жизнь честного и полезного человека, который умирает от хронической болезни? Семейство плачет и умоляет врача, который не может остановить смерти, и точно так же, как этот врач не в силах противостоять закону природы, так точно и мы не можем изменять признанный закон искусства. Я считаю ложною уступчивостью толпе это возбуждение в ней тех ощущений, какие ей угодно иметь, а не те, какие в ней должны быть.

– Кто деньги приносит, тот и товару требует такого, какой ему нравится.

– До некоторой степени это верно, но ведь взрослая публика заслуживает того, чтобы ее уважали, чтобы не обращались с ней, как с детьми, у которых хотят выманить деньги. Ее нужно мало-помалу приучить к хорошему и этим хорошим возбуждать в ней и чутье, и вкус к хорошему, и она будет с двойным удовольствием платить вам деньги, потому что этой издержке не противится ни рассудок, ни разум ее. Публике можно и льстить, как любимому ребенку, но льстить, чтобы исправить ее, чтобы просветить ее на будущее время, а не так, как льстят знатному или богачу, чтобы навеки вкоренить то заблуждение, которое употребляют себе в пользу.

Так рассуждали они еще обо многом таком, что касалось этого вопроса, обо всем, что еще можно было изменить в пьесе и что следовало оставить неприкосновенным. Мы более не будем останавливаться на этом, а может быть, только впоследствии изложим новую обработку «Гамлета» для той части наших читателей, которой она может казаться интересною.

Покончена была генеральная репетиция; длилась она ужасно долго. У Серло и Вильгельма все еще оставалось о чем похлопотать, потому что как ни долго производились приготовления, а все же некоторые весьма важные заказы оказались отложенными до последней минуты. Так, например, не готовы были портреты обоих королей, и сцена между Гамлетом и матерью, от которой ожидали огромного эффекта, выходила все еще очень бледною, так как в ней не участвовали ни дух отца, ни портрет его. Серло при этом случае шутил и говорил: «Вот будет штука-то, как тень не явится вовсе! Страже в самом деле придется сражаться с воздухом, и суфлеру нашему придется из-за кулис проговорить полтени!»

– Не будем спугивать нашего таинственного друга этим недоверием, – отвечал Вильгельм. – Он уж, верно, появится вовремя и удивит, конечно, нас точно так, как зрителей.

– Право, – воскликнул Серло, – я бы очень был рад, если бы можно было завтра же дать пьесу! С ней у нас гораздо более затруднений, чем я ожидал.

– Но уж, верно, никто на свете не будет так рад, как я, коли пьеса будет сыграна завтра, – заметила Филина, – хоть я очень мало беспокоюсь о своей роли. Ведь уж у меня наконец терпения не хватает все слушать толки об одном и том же, и толки такие, из которых все же ничего не выйдет более, как простое представление, которое, подобно сотням других, и забудется. Ради бога, не придавайте вы ему так много значения! Гости, встав из-за стола, всегда найдут что похулить в каждом блюде отдельно, а потом послушайте их толки об этом у себя дома, так им самим почти непонятно, как это они могли выдержать такое трудное испытание.

– Позвольте мне истолковать ваше сравнение в мою пользу, милое дитя, – заметил Вильгельм. – Подумайте-ка, сколько усилий должно быть совокупно употреблено природою и искусством, торговлею, промыслами и ремеслами, пока является возможность дать званый обед. Сколько лет нужно провести оленю в лесу, рыбе в реке или море, чтобы дорасти до возможности с достоинством явиться на нашем столе! И сколько еще сверх того хлопот и кухарке, и хозяйке! И с каким равнодушием после обеда выплескиваются труды отдаленнейших виноградарей, корабельщиков, погребщиков!.. А разве из-за этого всем этим людям, по-вашему, уж и не работать, не заготовлять, не доставлять никому ничего? Разве хозяин не должен все собрать и составить? Только потому, что всякое наслаждение в конце концов преходяще? Но никакое наслаждение не может быть названо преходящим, потому что впечатление, оставляемое им, никогда не проходит, и то, что делается со старанием, что достигается большими усилиями, сообщает зрителю тайную силу, о которой трудно сказать, насколько глубоко она действует.

– Мне все равно, – отвечала Филина. – Только вот я и теперь еще раз убеждаюсь в том, что мужчины постоянно противоречат себе. Вот вы тоже, с вашим совестливым старанием не слишком изуродовать великого автора, выпустили, однако, из пьесы лучшую мысль.

– Лучшую? – спросил Вильгельм.

– Конечно, лучшую, которою и сам Гамлет похваляется.

– Какая же это? – воскликнул Серло.

– Если бы был на вас парик, так я бы его с вас сняла, потому что вы, кажется, нуждаетесь в том, чтобы вам раскрыли разумение[46].

Стали отгадывать да так на этом и прекратился разговор. Потом все встали, потому что уж было поздно, хотели было уж расходиться. Между тем как все еще стояли в нерешительности, Филина запела песенку на очень хорошенький мотив:

Пропевши песню, Филина слегка поклонилась всем, а Серло громко начал ей аплодировать. Она выскочила за двери и убежала, смеясь; слышно было, как она, напевая, бежала с лестницы и как каблучки ее стучали по ступенькам.

Серло вышел в боковую комнату, а Аврелия еще на несколько минут осталась с Вильгельмом, который пожелал ей спокойной ночи, и сказала:

– Как она мне противна! До глубины души противна! До малейшей подробности! Я просто смотреть не могу на эти прямые, темные ресницы при белокурых волосах, которые так нравятся брату, а этот рубец на лбу придает ее лицу такой оттенок чего-то гадкого, низкого, что мне бы все хотелось быть от нее как можно дальше. Она не так давно в виде шутки рассказывала, что отец ей однажды в детстве пустил тарелкой в голову и этот шрам оставил ей на память. И лоб и глаза ее, действительно, так отмечены, что ее очень следует остерегаться.

Вильгельм ничего не отвечал, и Аврелия продолжала с еще большею досадою:

– Мне почти невозможно сказать ей хоть слово дружески вежливо – так я ее ненавижу, а между тем она такая прилипчивая. Мне бы так хотелось, чтобы мы от нее отделались! Да и вы тоже, мой друг, как-то особенно любезны с этим созданием, и ваше обращение с ней огорчает меня до глубины души. Вы с ней внимательны, даже почтительны, а она – ей-богу! – этого не заслуживает.

– Какова она ни есть, я ей все же многим обязан, – возразил Вильгельм. – Можно порицать ее поведение, но ее характеру следует отдать справедливость.

– Характеру! – воскликнула Аврелия. – Вы думаете, что у этакой твари есть характер? О, вы, мужчины, – узнаю вас в этом! Вы достойны таких женщин.

– Уж не подозреваете ли вы и меня, друг мой? – отвечал Вильгельм. – Я вам готов дать отчет в каждой минуте, которую я с нею провел.

– Ну ладно, ладно! – сказала Аврелия. – Теперь поздно, и мы не будем спорить. Все вы на один образец! Спокойной ночи, друг, спокойной ночи, моя райская птичка!

Вильгельм спросил, каким путем приобрел он этот почетный титул.

– В другой раз растолкую, – отвечала Аврелия, – в другой раз! Говорят, будто у них ножек нет, будто они все только носятся по воздуху и питаются одним эфиром. Но это, – продолжала она, – сказка, поэтический вымысел. Спокойной ночи! Желаю вам увидеть во сне что-нибудь прекрасное, коли посчастливится!

Она ушла в свою комнату, и Вильгельм остался один; он поспешил в свою.

С досадой ходил он по комнате взад и вперед. Шутливый, но решительный тон Аврелии оскорбил его: он глубоко чувствовал, как она была несправедлива. С Филиной он не мог быть груб или неласков, от нее он ничего не видал дурного, да притом же и так далек был от всякого увлечения ею, что мог смотреть на себя очень гордо и самостоятельно.

Уж он собирался раздеваться и хотел было, подойдя к постели, откинуть занавески, как вдруг, к величайшему своему изумлению, увидел перед кроватью пару женских туфель – одна стояла на каблуке, другая лежала на боку. То были туфли Филины, слишком хорошо ему известные. Ему показалось даже, что и в занавесках заметен какой-то беспорядок, что даже они шевелятся. Он остановился и смотрел удивленными глазами.

Какое-то новое волнение – чувство, которое он принял за досаду, – захватило у него дыхание. Оправившись немного, он спокойно воскликнул:

– Вставайте, Филина! Что это значит? В уме ли вы и как вы себя держите? Или вы хотите завтра сделаться сказкой всего дома?

Ни малейшего движения.

– Я не шучу, – продолжал он. – Эти шалости со мною неуместны.

Ни звука, ни движения.

Наконец он решительно и сердито направился к постели и отдернул занавески.

– Вставайте же, – закричал он, – если не хотите, чтобы я ушел на нынешнюю ночь из своей комнаты!

Но, к большому удивлению его, постель была пуста, подушки и простыни очевидно никем не тронуты. Он стал озираться кругом, искать, высматривать всюду, но и следа плутовки нигде не было. Ни за кроватью, ни за печкой, ни за шкафом никого и ничего не оказалось, а он все искал да искал, и какой-нибудь коварный посторонний свидетель мог бы даже, пожалуй, подумать, что он ищет для того, чтобы найти.

Так сон и прошел у него. Он поставил туфли на стол, стал расхаживать взад и вперед по комнате, останавливался по временам у стола, и лукавый дух, наблюдавший за ним в эти минуты, утверждает, что он большую часть ночи был занят милыми башмачками, рассматривал их с большим интересом, брал в руки, играл ими и только уж под утро, не раздеваясь, кинулся на постель, где и заснул среди самых странных грез.

И он действительно все еще спал, когда вошел к нему в комнату Серло и закричал:

– Да где вы это? Неужто еще в постели? Быть не может! А я вас в театре искал, где еще так много осталось нам сделать.

Время до и после полудня промчалось быстро. Зала была уже полна, когда Вильгельм отправился одеваться. Он не мог надеть на себя маски[47] удобно, как надевал ее, примеряя; теперь он оделся на скорую руку, чтобы других не задерживать. Когда он вышел к дамам, в сборную комнату, они в один голос объявили ему, что все на нем сидит скверно – и красивое перо не на месте, и пряжка дурно застегнута; начали снова все перестегивать, подшивать, подкалывать. Заиграли увертюру; Филина все еще оправляла ему воротник, между тем как Аврелия занята была плащом.

– Оставьте меня, милые! – воскликнул Вильгельм. – Ведь небрежность-то костюма и сделает из меня настоящего Гамлета.

Женщины, однако, не выпускали его из своих рук и продолжали убирать его. Увертюра кончилась, и началась пьеса. Он посмотрел на себя в зеркало, надвинул шляпу на глаза и немного подбавил румян. В эту минуту кто-то вбежал и закричал: «Тень! Тень!»

Вильгельм за целый день не нашел возможности участвовать в главной и общей заботе о том, придет ли тень. И вот заботы этой не стало, и предстояло увидеть какого-то необычайнейшего гастролера. Режиссер подошел и стал спрашивать о разных разностях; Вильгельму уж некогда было взглянуть на привидение, и он поспешил стать у трона, на котором король и королева уже сидели в полном блеске, окруженные двором своим. Он успел только услышать последние слова Горацио, который говорил в сильном смущении о появлении тени и, по-видимому, почти позабыл из-за него свою роль. Когда Горацио сказал свое и был отпущен королем, он подошел к Гамлету и, как бы наклоняясь с приветствием к принцу, сказал: «Сам дьявол приходил к нам в полном вооружении! Он всех нас до смерти перепугал».

Декорация поднялась кверху, и он увидел пред собой битком набитую зрительную залу[48]. Во время антракта все только видели за кулисами каких-то двух высоких мужчин в белых мантиях с капюшонами, а Вильгельм, которому, как он полагал, вследствие рассеянности, беспокойства и смущения не удался его первый монолог, вышел – хоть публика и приветствовала его самыми горячими рукоплесканиями – действительно не в довольно спокойном настроении на сцену, в то время как она представляла темную и бурную ночь. Однако же он оправился и произнес с надлежащим равнодушием столь целесообразно помещенный здесь монолог о пированье и пьянстве северных жителей, совсем позабыв при этом о тени, точно так же, как позабыли о ней и зрители, и действительно испугался, когда Горацио воскликнул: «Посмотрите – вот он!» Он порывисто оглянулся, и высокая благородная фигура, тихая, почти неслышная поступь, легкость движений в вооружении, которое казалось на вид чрезвычайно тяжелым, – все это произвело на него такое сильное впечатление, что он остался на месте своем как вкопанный и мог только вполголоса воскликнуть: «Вы, ангелы и силы небесные, защитите нас!» Он с ужасом смотрел на него, несколько раз переводил дух и произнес свое обращение к тени так бессвязно, растерянно и принужденно, что даже и при величайшем искусстве его бы нельзя было сказать лучше. Ему много помог здесь и его перевод этого места: он близко придержался оригинала, в котором расстановка слов, по его мнению, выражала настроение духа глубоко пораженного, испуганного, приведенного в ужас. «Кто бы ты ни был – добрый дух или проклятый бес, что бы ты ни принес с собою – благоухания ли неба или испарения ада, каковы бы ни были – добры ли, злы ли – твои намеренья, но ты приходишь в таком почтенном образе, что я не могу заговорить с тобою. Я называю тебя: Гамлет, король, отец! О, отвечай же мне!»

Заметно было, что впечатление, произведенное этой сценой на публику, было очень сильно. Дух стал манить Гамлета к себе, принц пошел вслед за ним при самых громких заявлениях восторга со стороны публики.

Сцена переменилась, и когда они вдвоем подошли к отдаленнейшему концу ее, дух неожиданно остановился и обернулся. Гамлету вследствие этого пришлось стоять к нему очень близко. Вильгельм с особенным любопытством и нетерпением стал всматриваться в промежутки опущенного забрала, но мог рассмотреть только впалые глаза и правильный нос. Боязливо всматриваясь, стоял он перед тенью, когда же из-под забрала раздались первые звуки, когда благозвучный, хоть и несколько хриплый голос произнес слова: «Я – дух твоего отца», Вильгельм отступил в ужасе на несколько шагов, и ужас его отразился на публике. Голос всем показался знакомым, а Вильгельму почудилось в нем сходство с голосом его покойного отца. Эти странные ощущения и воспоминания, желание открыть, кто этот загадочный друг, опасение досадить ему докучным любопытством, наконец, даже и самое сценическое неудобство стоять в этом положении слишком близко от него – все это действовало на Вильгельма самым противоположным образом. Во время продолжительной речи привидения он так часто переходил с места на место, находился, по-видимому, в таком смущении и нерешительности, был так внимателен и так рассеян, что его игра всех изумила, точно так же как привидение на всех нагнало ужас. Тень говорила с чувством более глубокого негодования, чем скорби, но негодования духовного, медленного и беспредельного. То было недовольство великой души, отделившийся от всего земного и все же подвергнутой жестоким страданиям. Наконец дух опустился под пол, но очень странно: легкий, сероватый, прозрачный флер, словно дым поднялся из отверстия, прикрыл его собою и исчез вместе с ним.

Тут пришли друзья Гамлета и стали клясться на мече. И при этом старый крот[49] оказался и под землею настолько деятельным, что всюду, где бы они ни стояли, из-под самых ног их восклицал: «Клянитесь!» – и они поспешно переменяли свои места на сцене, словно земля горела у них под ногами. И на том месте, где они останавливались, появлялось из-под полу маленькое пламя, что еще более усиливало впечатление этой сцены на зрителей.

Затем пьеса безостановочно продолжалась своим чередом; все сошло с рук удачно. Публика выразила свое полнейшее удовольствие, и с каждым явлением все более и более ободрялись и оживлялись актеры.

Занавес опустился, и самое оживленное одобрение раздалось во всех концах и во всех углах залы. Четыре царственных трупа вскочили очень проворно на ноги и обнялись на радостях. Полоний и Офелия тоже вышли из своих могил и с величайшим удовольствием слушали, как публика неистово аплодировала Горацию, вышедшему на авансцену для объявления о представлении следующего дня. Публика и слышать не хотела ни о какой другой пьесе и шумно требовала только повторения сегодняшнего представления.

– Вот и наша взяла, – воскликнул Серло, – но зато уж сегодня вечером, пожалуйста, ни одного разумного слова более! Все дело в первом впечатлении. Нельзя претендовать на актера, если он при первых своих дебютах и осторожен, и поупрямится немного.

Пришел кассир и передал ему тяжелую кассу.

– Дебют наш недурен, – воскликнул он, – и впечатление, произведенное нами, послужит нам в пользу! Но где же обещанный ужин? Мы имеем право сегодня съесть его с аппетитом.

Уже заранее было условлено, что они все останутся в костюмах и устроят сами себе праздник; Вильгельм принял на себя заботы о помещении, а госпожа Мелина – об угощении.

Комната, в которой обыкновенно занимались малеваньем декораций, была на этот случай очищена, прибрана и уставлена маленькими декорациями так, что половина ее была обращена в сад, а другая походила на колоннаду. При вступлении в эту комнату все общество было ослеплено блеском множества свечей, которые сквозь дым благоуханнейших курений празднично и торжественно освещали превосходно украшенный и установленный множеством блюд стол. Все громко приветствовали это устройство и очень прилично уселись по местам; можно было подумать, что присутствуешь на пиршестве какого-нибудь царственного семейства в царстве духов. Вильгельм сидел между Аврелией и госпожой Мелина, Серло – между Филиной и Эльмирой; все были очень довольны и собой, и своими местами.

Оба театрала, которые тоже присутствовали на ужине, еще более увеличивали радость всего общества. Они и во время представления несколько раз приходили на сцену и не знали, как и выразить удовольствие свое собственное и публики, а за ужином уж дело дошло до частностей, и каждый щедро был награжден похвалами за свою игру. С невероятным оживлением выставляли на вид одно за другим достоинства игры и разные места пьесы. Очень хвалили суфлера, скромно сидевшего на конце стола, за его сурового Пирра, превозносили выше мер фехтование Гамлета и Лаэрта, печаль Офелии называли невыразимо возвышенною и прекрасною, о Полониевой игре даже и говорить не решались. Каждый присутствующий, таким образом, хвалил всех остальных и от них, в свою очередь, выслушивал похвалы себе.

Но и отсутствовавшее привидение тоже получило свою долю похвал и изумления. Оно проговорило всю роль свою очень верно и величаво, и всех в особенности изумляло то обстоятельство, что оно отлично знало обо всем, что происходило в труппе. Оно точь-в-точь походило на портрет короля, как будто художник с него именно и писал этот портрет, и друзья-театралы особенно выхваляли тот страшный момент, когда оно вышло из-под полу невдалеке от портрета и прошло мимо него: при этом действительность и обман так странно слились, что можно было в самом деле поверить королеве, когда та говорила, что она не видит одного из двух образов. Очень хвалили при этом случае госпожу Мелина за то, что она в этом месте пьесы пристально смотрела на портрет, между тем как Гамлет ей все указывал на привидение.

Стали справляться о том, как могла тень проникнуть в театр, и от режиссера узнали, что в театре была задняя дверка, всегда заставленная декорациями; нынче же, так как потребовался для представления готический зал, дверь эта не была заставлена ничем, и вот в эту-то дверь вошли две почти одинаково высокие фигуры в белых плащах и капюшонах да, верно, по окончании третьего акта в нее же и вышли обратно.

Серло особенно хвалил тень за то, что она не говорила ремесленно жалобным тоном и кончила свою речь даже такими строками, которые были действительно приличны духу такого великого героя, возбуждающего сына своего к отмщению. Вильгельм запомнил эти строки и обещал занести их в рукопись.

Среди веселого ужина и не заметили, что за столом не было ни детей, ни арфиста, но они вскоре явились, и в очень милом виде. Они пришли втроем и прекрасно наряженные: Феликс ударял в треугольник, Миньона – в бубен, а старик навесил на себя тяжелую арфу и играл на ней на ходу. Они обходили кругом стола и пели разные песни. Их угощали всем, и каждый думал, что делает благодеяние, давая детям пить сладкого вина, сколько им было угодно; взрослые в тот вечер тоже не дали спуску славным бутылкам, которых целая корзина принесена была им в подарок от друзей-театралов. И дети долго пели и плясали кругом стола; в особенности весела была Миньона – так весела, как ее еще никогда и не видали. Она била в бубен удивительно быстро и красиво, то проводя пальцем взад и вперед по коже его, то ударяя в него обращенной рукой или косточками пальцев, то с различным ритмом ударяя им себя по голове, по колену или заставляя звенеть бубенчики, и таким образом извлекала из этого простейшего инструмента самые разнообразные звуки. Нашумевшись и наигравшись досыта, дети уселись в то кресло, которое за столом стояло как раз против Вильгельма, никем не занятое.

– Ступайте прочь с этого кресла! – закричал Серло. – Оно поставлено здесь нарочно дли тени отца. Коли она придет, так вам плохо придется.

– Я ее не боюсь, – отвечала Миньона. – Коли придет, так мы и встанем. Это мой дядя, и мне зла не сделает.

Этих речей не понял никто, кроме тех, которые знали, что она своего мнимого отца называла «большим дьяволом». Общество переглянулось и еще более утвердилось в том подозрении, что Серло знает что-нибудь насчет этой тени. Затем продолжали пить и болтать, и девицы от времени до времени боязливо оглядывались на дверь.

Дети, сидевшие в большом кресле и едва приметно выглядывавшие из-за края стола, словно куклы из-за ширм Полишинеля, начали в этом положении представлять пьесу. Миньона отлично подражала гнусливому разговору и так ударялась лбом о голову Феликса и о край стола, как оно бы, казалось, возможно было только деревянным куклам. Вообще Миньона была весела до бешенства, и как она ни смешила сначала все общество своими проделками, однако же пришлось-таки им положить конец. Но все внушения были напрасны: она вскочила из-за стола и стала около него кружиться с бубном в руках, волосы ее распустились, она закинула назад голову и как бы метала во все стороны все члены свои, подобно тем менадам[50], которых дикие и почти невозможные положения часто еще и до сих пор изумляют нас на древних памятниках.

Всех возбудила веселая игривость детей, и каждый старался чем-нибудь способствовать общему веселью. Дамы стали петь, Лаэрт просвистал соловьем, а педант задал на варганчике концерт pianissimo. Между тем соседи и соседки играли между собой в разные игры, причем руки встречались и перемешивались; у иных парочек не было недостатка в выражении нежности, подававшей большие надежды на будущее. Госпожа Мелина в особенности не могла скрыть, что она решительно неравнодушна к Вильгельму. Было уж поздно, а Аврелия, которая одна только и сохранила возможность владеть собою, напомнила всем, вставая из-за стола, что пора уже разойтись.

Серло на прощание еще угостил все общество фейерверком, с почти непостижимым искусством подражая ртом звуку ракет, швермеров и огненных колес, – стоило только закрыть глаза, и обман был полный. Между тем все уже встали, и кавалеры подали дамам руки, чтобы проводить их домой. Вильгельм шел позади всех с Аврелией.

На лестнице повстречался с ними режиссер и сказал:

– Вот та дымка, в которой дух исчез. Она осталась в траппе, захлопнутая, и мы ее вот только что теперь отыскали.

– Замечательная реликвия! – сказал Вильгельм и взял дымку.

В ту же минуту он почувствовал, что кто-то хватает его за руку, и тотчас же сильную боль в руке. Миньона поджидала его, спрятавшись, и, ухватив за руку, укусила ее. Затем она быстро мелькнула вниз по лестнице и исчезла.

Когда все общество вышло на свежий воздух, то почти каждый заметил, что в тот вечер все чересчур пересытились хорошим, и все разошлись, не простившись друг с другом.

Едва добрался Вильгельм до своей комнаты, как сбросил с себя платье и поспешно лег в постель, потушив свечу. Сон было уже хотел тотчас овладеть им, однако же какой-то шорох, послышавшийся в его комнате, по-видимому за печкой, обратил на себя его внимание. Его разгоряченному воображению тотчас представился образ закованного в латы короля; он поднялся и собирался уже заговорить с духом, как вдруг нежные ручки обняли его крепко-крепко, чьи-то поцелуи зажали ему рот, и он почувствовал на груди своей чью-то грудь, которую у него не хватило мужества оттолкнуть от себя.

Вильгельм поднялся на другой день с неприятным ощущением и увидел, что постель около него пуста. Голова его все еще была несколько отуманена от вчерашнего ужина, так как он не совсем еще успел выспаться, и самое воспоминание о странном ночном посещении его тревожило. Прежде всего подозрение его пало на Филину, но ему казалось, что то прекрасное тело, которое он чувствовал в своих объятиях, едва ли могло принадлежать ей. Упоенный ласками своей немой и неизвестной посетительницы, друг наш уснул, а между тем ее и след простыл. Он вскочил и, одеваясь поспешно, подошел к двери, которую обыкновенно замыкал на задвижку, – он нашел ее приотворенною и не мог вспомнить, запер ли он ее с вечера или нет.

Но всего страннее показалась ему та дымка, которую он нашел на своей постели. Он принес ее с собою да, верно, тут сам и бросил. То был кусок серого флера, на кайме которого черными буквами вышита была какая-то надпись. Он развернул ее и прочел слова: «В первый и последний раз! Беги, юноша, беги!» Это поразило его, и он не знал, что сказать.

В эту самую минуту вошла Миньона и принесла ему завтрак. Вильгельма удивил вид этого ребенка, даже почти испугал: казалось, что она за эту ночь успела вырасти. Она прошла мимо него с благородной и строгой осанкой и посмотрела ему в глаза так серьезно, что он не мог вынести ее взгляда: она не заигрывала с ним, как прежде, когда, бывало, хватала его за руку, целовала в рот, в щеку, в плечо, – она молча и пришла, и ушла, прибравши его вещи.

Пришло время, назначенное для считки. Собрались, и все были не в духе от вчерашнего празднества. Вильгельм старался всеми силами не дать заметить своего взволнованного состояния, чтоб сразу не стать в противоречие со своими основными правилами, которые он так усердно проповедовал. Его большая опытность очень помогла ему, ибо опытность и привычка в каждом искусстве должны пополнить те пробелы, которые оставляют так часто гений и прихоть человека.

При этом случае, однако же, подтвердилась справедливость замечания, что не следует начинать празднованием никакого дела, никакого занятия, которое должно долго продлиться, сделаться нашим призванием, нашим ремеслом. Праздновать следует только счастливое окончание дела: все церемонии в начале истощают охоту и силы, производящие стремление и необходимые для поддержки продолжительного труда. Между всеми празднествами самое неуместное свадьба: ее больше, чем что бы то ни было другое, следовало бы праздновать тихо, смиренно и с надеждой.

Так тянулся весь этот день, и Вильгельму ни один еще не казался таким будничным. Вечером вместо обычных бесед все стали зевать; интерес «Гамлета» был исчерпан, и все находили даже неловким повторить представление его на следующий день. Вильгельм показал всем покрывало привидения; из надписи заключили, что оно никогда более не вернется. Серло в особенности отстаивал это мнение: он, по-видимому, был очень хорошо знаком со всеми намерениями странного привидения, зато нельзя было истолковать слов: «беги, юноша, беги!» Как мог Серло быть заодно с кем-нибудь таким, кто, по-видимому, намеревался удалить лучшего актера его труппы?

Оказалось необходимым дать роль тени крикуну, а короля – педанту. Оба объявили, что эти роли им уже известны, и неудивительно, потому что при множестве репетиций и после обширных рассуждений обо всей пьесе все так успели с нею ознакомиться, что каждый мог брать на себя любую роль. Однако же кое-что наскоро прорепетировали, и, когда уже поздно потом стали расходиться, Филина при прощанье шепнула тихонько Вильгельму: «Я должна взять у тебя свои туфли. Ведь ты не замкнешь дверей на задвижку?» Эти слова, когда пришел он к себе в комнату и вспомнил о них, привели его в порядочное смущение: они утверждали его в том предположении, что в прошлую ночь приходила к нему Филина, и мы тоже вынуждены согласиться с ним, тем более что нам неизвестны причины, которые заставляли его в этом сомневаться и внушали ему другое, странное подозрение. Он стал ходить в беспокойстве по комнате и действительно позабыл среди своих размышлений запереть дверь на задвижку.

Вдруг в комнату ворвалась Миньона, схватила его за руку и закричала: «Мейстер! Спасай дом! Горим!» Вильгельм выскочил за двери, и густые клубы дыма повалили ему навстречу с верхней лестницы. По улице уже слышны были крики, призывавшие на помощь, а старый арфист, держа в руках свою арфу, сходил с лестницы, задыхаясь от дыма. Аврелия быстро выбежала из своей комнаты и бросила маленького Феликса в объятия Вильгельма. «Спасайте ребенка! – закричала она. – Мы управимся с остальным».

Вильгельм, которому опасность казалась еще не слишком велика, подумал сначала о том, чтобы добраться до причины пожара и тем, быть может, пресечь его в самом начале. Он отдал ребенка старику и велел ему поспешить вниз по каменной витой лестнице и потом через небольшую беседку пройти с детьми в сад и там ожидать на просторе. Миньона взяла в руки свечу, чтобы посветить ему. Затем Вильгельм попросил Аврелию, чтобы она тем же путем спасала свои вещи. Он сам сквозь дым пробился наверх, но совершенно напрасно подвергал себя опасности. Пламя, казалось, перекинулось с соседнего дома, и стропила крыши, а также маленькая деревянная лесенка уже горели. Другие, также прибежавшие на помощь, не менее Вильгельма страдали от жару и удушающего дыму. Однако же он их ободрял и требовал воды, он умолял их уступать пламени только шаг за шагом. В это время прибежала наверх Миньона и закричала: «Мейстер, спасай своего Феликса! Старик с ума сошел: он его убьет!» Вильгельм без памяти бросился вниз по лестнице, а Миньона побежала за ним по пятам.

На последних ступенях лестницы, которые вели уже в беседку, Вильгельм остановился в ужасе. Большие вязанки соломы и хворосту, сваленные в ней, горели ярким пламенем, Феликс лежал на земле и кричал, старик, опустив голову на грудь, стоял в стороне у стены. «Что это ты делаешь, несчастный!» – воскликнул Вильгельм. Старик молчал. Миньона подняла Феликса и с трудом протащила мальчика в сад, между тем как Вильгельм старался разбросать и погасить огонь, но через это только усиливал его. Наконец и ему тоже, с опаленными бровями и волосами, пришлось бежать в сад, насильно увлекая вслед за собою старика, который тоже опалил себе бороду.

Вильгельм тотчас же поспешил отыскать в саду детей. Он нашел их на пороге отдаленной беседочки, и Миньона всеми силами старалась успокоить маленького Феликса. Вильгельм взял его к себе на колени, расспрашивал его, ощупывал и никакого толку не мог добиться от обоих детей.

Между тем пламя успело охватить многие дома и освещало большое пространство. Вильгельм осмотрел ребенка при багровом свете пожара; он не заметил на нем ни крови, ни раны, ни даже царапины. Он ощупал его со всех сторон, и ребенок не жаловался нисколько на боль, напротив того, успокаивался мало-помалу, наконец стал с удивлением смотреть на пламя пожара, и его даже забавляли горевшие перед ним подряд, как иллюминация, крыши домов со всеми их балками и стропилами.

Вильгельму и в голову не пришло подумать о своем платье и обо всем том, что ему приходилось утратить в пожаре: он глубоко чувствовал, как дороги и милы были ему эти два существа, которых он избавил от такой большой опасности. С особенным, новым для него чувством прижал он маленького Феликса к сердцу и хотел было также радостно и нежно обнять и Миньону, но та деликатно уклонилась и взяла его руку.

– Мейстер, – сказала она (никогда еще до этого вечера она его так не называла: сначала звала она его обыкновенно «господин», а потом – «отец»), – Мейстер, мы избавились от большой опасности: твой Феликс был на волосок от смерти.

После многих опросов и расспросов удалось наконец Вильгельму узнать, что старый арфист, придя с ней и Феликсом в беседку, вдруг вырвал у ней из рук свечу и поджог солому. Потом он посадил Феликса на землю, со странными телодвижениями положил руки на голову ребенка и вынул нож, как бы собираясь принести его в жертву, но она подскочила и вырвала нож из рук, после чего стала кричать. Тогда один из домашних, спасавший вещи в сад, пришел было к ней на помощь, но среди суматохи ушел опять и оставил старика одного с ребенком.

Два-три дома были совершенно в огне. В сад никто не мог пройти из-за пожара в той беседке, которая служила ему входом. Вильгельм гораздо более тревожился о друзьях своих, нежели о вещах. Он не решался покинуть детей и должен был видеть, как бедствие все возрастало.

Несколько часов провел он в большой тревоге. Феликс заснул у него на коленях, Миньона лежала возле него и все держала его за руку. Наконец удалось кое-как остановить пламя. Погоревшие здания обрушились одно за другим. Приближалось утро, и дети стали зябнуть, и ему самому в его легком одеянии была почти невыносима утренняя роса. Он подошел с детьми к развалинам обрушившегося здания, и они очень тепло и хорошо приютились у груды пепла и углей.

На рассвете мало-помалу собрались все друзья и знакомые. Оказалось, что все целы и невредимы, и никто не потерпел слишком больших убытков, Вильгельмов сундук отыскался тоже, и Серло часам к десяти даже принялся уже за репетицию «Гамлета», по крайней мере тех сцен, в которых должны были участвовать новые актеры. Потом вышли у него еще кое-какие хлопоты с полицией. Духовенство требовало, чтобы после такого наказания, ниспосланного Богом, театр был на время закрыт, а Серло утверждал напротив, что постановка на сцену интересной пьесы теперь более, чем когда либо, кажется ему уместною, отчасти потому, что необходимо ободрить упавших духом, а отчасти и для того, чтобы вознаградить труппу за убытки, понесенные ею при пожаре. Мнение Серло взяло верх, и театр был полнехонек. Актеры играли с большим жаром и с еще большею оживленностью и страстностью, нежели в первый раз. И зрители тоже более были расположены к чрезвычайному, потому что чувства их были возбуждены страшною ночною сценою пожара, да и самая скука испорченного и беспорядочного дня, проведенного ими после этой ночи, сильно располагала их искать развлечения. Большею частью зрители были новые, привлеченные в театр слухами о пьесе, и потому для них сравнение этого представления с первым было невозможно. Крикун играл свою роль совершенно в духе неизвестного привидения, и педант тоже хорошо подлаживался под игру своего предшественника, притом же и его жалкий вид был ему очень кстати, так что Гамлет мог о нем сказать совершенно справедливо, что он, несмотря на свой пурпурный плащ с горностаевым воротником, все же «король, сшитый из тряпочек». Чуднее его, может быть, никому не удавалось сидеть на престоле, и хотя все актеры, а в особенности Филина, очень потешались над его новым саном, однако же он дал заметить, что граф, как большой знаток, при первой же встрече предсказал ему и это, и многое еще другое, но Филина его тотчас же осадила и объявила, что она когда-нибудь напудрит ему рукава, дабы он не забывал несчастной ночи в замке и вел себя как можно скромнее в своем королевском венце.

После пожара все второпях переселились на первые попавшие квартиры, и потому вся труппа была очень разбросана по городу. Вильгельму понравилась беседка в саду, около которой провел он ночь во время пожара; он без труда добыл себе ключ от нее и поселился в ней, а так как Аврелии было очень тесно в их новом помещении, то он и должен был оставить Феликса у себя, а от Феликса не хотела отстать Миньона. Дети заняли хорошенькую комнату в верхнем этаже, а Вильгельм поместился в нижней. Дети заснули, но он все никак не мог успокоиться.

Рядом с веселым садиком, который был ярко освещен только что показавшеюся на небе луною, угрюмо возвышались печальные равнины, из которых все еще то тут, то там показывался дымок; воздух был приятен и ночь необыкновенна хороша. Филина при выходе из театра задела Вильгельма локтем и шепнула ему несколько слов, которых он, однако же, не понял. Он был смущен и раздосадован и сам не знал, чего ему следует ожидать и что делать. Филина несколько дней сряду избегала его и только в этот вечер опять подала ему какой-то знак. К сожалению, в пожаре сгорела та дверь, которую он не должен был замыкать на задвижку, да и туфельки тоже обратились в пепел. Как бы могла красавица пройти к нему в сад, если бы у нее явилось это намерение, он не знал. Он не желал с нею видеться, а между тем ему бы очень хотелось с нею объясниться.

Еще более сжималось у него сердце, когда он думал о судьбе, постигшей старого арфиста, которого никто не видал после пожара. Вильгельм боялся, что его при уборке найдут мертвым под развалинами. Он скрыл от всех свои подозрения насчет того, что старик был виновником пожара, так как он первый попался ему навстречу, идя с чердака, который уже горел, и отчаяние старика в беседке казалось следствием этого несчастного события. Однако же при расследовании, тотчас же произведенном полицией, оказалось, что пожар начался не в том доме, где они жили, а в третьем от него и оттуда уже распространился по крышам на остальные дома.

Вильгельм обдумывал все это, сидя в беседке, как вдруг услышал, что кто-то крадется по ближней дорожке. По грустной песне, которую вскоре запел приближавшийся, он тотчас же узнал арфиста. Песенка, которую ему не трудно было расслышать, заключала в себе утешение несчастного, который чувствует себя близким к безумию. К сожалению, Вильгельм мог запомнить из нее только последнюю строфу:

С этими словами он подошел к калитке сада, выходившей на отдаленную улицу. Найдя ее запертою, он хотел перелезть через стену по шпалернику, но Вильгельм удержал его и ласково заговорил с ним. Старик просил его отпереть калитку, потому что он хочет и должен бежать. Вильгельм поставил ему на вид, что он может, пожалуй, выйти из сада, но никак не из города, потому что, поступив таким образом, навлечет на себя подозрение. Но его слова были напрасны: старик настаивал на своем. Вильгельм, однако же, не уступил ему и почти силою заставил его войти с собою вместе в беседку, заперся с ним, и между ними произошел чрезвычайно странный разговор, о котором мы, впрочем, умолчим, чтобы не докучать читателям бессвязными идеями и болезненными ощущениями старика.

Из большого затруднения, в котором находился Вильгельм, решительно не знавший, что делать с несчастным стариком, выказывавшим явные признаки умопомешательства, в это же утро вывел его Лаэрт. Ему, по старой привычке все продолжавшему по целым дням слоняться повсюду, случилось увидеть в кофейне человека, который недавно еще страдал сильнейшими припадками меланхолии. Его тогда отдавали к одному сельскому священнику, который специально занимался уходом за подобными людьми, и на этот раз его попечения принесли пользу. Священник этот находился еще в городе, и семейство вылеченного оказывало ему величайшее внимание и почтение.

Вильгельм тотчас поспешил отыскать этого человека, сообщил ему о старике и сговорился с ним насчет него. Под разными предлогами арфиста успели сдать ему на руки. Расставанье было очень тяжело для Вильгельма, и он мог перенести его только потому, что надеялся увидеть старика исцеленным: так сильна была в нем привычка к этому человеку и к его умным, задушевным песням. Арфа его тоже сгорела в пожаре; отыскали другую и дали ему с собой в дорогу.

Маленький гардероб Миньоны тоже сгорел, и когда ей собирались снова шить платье, Аврелия предложила одеть ее наконец девочкой.

– Ни за что! – закричала Миньона и стала горячо настаивать на том, чтобы ее одели по-прежнему, в чем ей и должны были уступить.

Между тем труппе некогда было раздумывать: представления шли своим чередом.

Вильгельм часто прислушивался к тому, что говорилось в публике, и редко случалось ему услышать что-нибудь утешительное, а чаще такое, что его огорчало или печалило. Так, например, тотчас после первого представления «Гамлета» один молодой человек рассказывал с большим одушевлением, как он в тот вечер приятно провел время в театре. Вильгельм стал прислушиваться и к большому стыду для себя узнал, что этот юноша назло сидевшим позади него зрителям не снял шляпы в театре и упорно продержал ее на голове до самого конца пьесы и теперь вспоминал об этом геройском поступке с величайшим удовольствием. Другой уверял, что Вильгельм отлично сыграл роль Лаэрта, а тем актером, который Гамлета играл, нельзя быть вполне довольным. Смешать, пожалуй, было и действительно нетрудно, так как между Вильгельмом и Лаэртом было некоторое, впрочем весьма отдаленное, сходство. Третий чрезвычайно восхвалял его игру, особенно в сцене с матерью, и только о том сожалел, что именно в этом патетическом месте его игры у него показалась из-под камзола белая тесьма, чем чрезвычайно будто бы нарушалась иллюзия.

Между тем внутри самой труппы происходили постоянно разные перемены. Филина после ночи пожара не выказывала Вильгельму ни малейшего признака сближения. Она, казалось, даже нарочно наняла отдаленную квартиру, водила компанию с Эльмирой и реже стала бывать у Серло, чем Аврелия была очень довольна. Серло, который все еще был к ней неравнодушен, посещал ее изредка, особенно потому, что всегда рассчитывал застать там Эльмиру, и однажды вечером пошел вместе с Вильгельмом. Они оба были крайне удивлены, когда при самом вступлении в квартиру увидели Филину во второй комнате в объятиях молодого офицера в красном мундире и белых брюках; лицо его они не успели рассмотреть, так как оно обращено было в противоположную сторону. Филина вышла навстречу друзьям своим в первую комнату и заперла дверь в соседнюю.

– Вы застаете меня среди очень странного приключения! – воскликнула она.

– Странного в этом нет ничего, – сказал Серло. – Покажите нам вашего юного прекрасного друга, которому можно позавидовать. Вы и без того ведь уж так выдрессировали нас, что мы никак не смеем быть ревнивыми.

– Я должна вас еще на некоторое время оставить в этом подозрении, – сказала, подшучивая, Филина, – однако же могу вас уверить, что этот офицер не кто иной, как моя подруга, которая хочет несколько дней провести у меня инкогнито. Вы вскоре узнаете судьбу ее да, может быть, познакомитесь даже и лично с этой интересной девушкой, и, вероятно, тогда мне придется быть как можно более любезной и предупредительной с вами, потому что я боюсь, как бы вы из-за этой новой знакомки не забыли меня, вашей старой приятельницы!

Вильгельм стоял на месте как вкопанный: с первой же минуты красный мундир офицера напомнил ему об одном из любимейших костюмов Марьянны, да к тому же и осанка была ее, и белокурые волосы тоже, только ростом казался этот офицерик повыше.

– Ради самого неба, – воскликнул он, – сообщите нам побольше подробностей о вашей подруге, покажите нам эту переодетую девушку! Ведь нам же теперь тайна эта все равно известна. Мы обещаем вам, мы готовы даже поклясться, что сохраним ее, но только дайте нам взглянуть на эту девушку!

– О, как у него загорелось! – воскликнула Филина. – Потише, побольше терпения! Сегодня из этого ничего не выйдет.

– Ну по крайней мере фамилию ее нам скажите.

– Хороша была бы тогда эта тайна, – отвечала Филина.

– Ну хоть только одно имя ее!

– Хорошо, если вы его угадаете, а угадывать вы можете не более трех раз. Не угадаете – так уж потом хоть весь календарь переберите, не скажу.

– Хорошо, – сказал Вильгельм. – Так Цецилия?

– И не бывало Цецелии!

– Генриэтта?

– Ничуть не бывало! Ну смотрите, вашему любопытству придется пойти соснуть.

Вильгельм призадумался и вздрогнул. Он хотел открыть рот, но язык не повиновался ему.

– Марьянна? – наконец проговорил он, запинаясь. – Марьянна?

– Браво! – воскликнула Филина. – Угадал! – И по своей всегдашней привычке повернулась на каблуках.

Вильгельм не мог произнести ни одного слова, а Серло, не замечавший его душевного состояния, все продолжал настаивать, чтобы Филина отперла дверь в соседнюю комнату.

И как же они оба были изумлены, когда Вильгельм вдруг резко прервал их шутки, бросился к ногам Филины и стал просить и умолять ее с выражением самой пламенной страсти.

– Дайте мне на нее взглянуть! – восклицал он. – Она моя! Это моя Марьянна! Она, по которой я всю жизнь мою томился, та, которая и до сих пор для меня дороже всех женщин на свете! Но крайней мере ступайте к ней, скажите ей, что я здесь, что здесь тот, который с нею соединил свою первую любовь, все счастье своей юности! Он хочет оправдаться перед ней в том, что так неласково покинул ее, он хочет просить у ней прощенья, хочет и ей простить все, в чем она была против него виновата. Он даже не будет более заявлять и своих прав на нее, лишь бы только ему удалось еще раз увидеть ее в живых и счастливою!

Филина отрицательно покачала головой и сказала:

– Друг мой, говорите потише. Не будем себя обманывать, и если даже эта девушка действительно ваша бывшая подруга, то ее нужно пощадить, ведь она вовсе не предполагает вас здесь встретить. Совсем иные обстоятельства приводят ее сюда, а ведь вы, я думаю, знаете, что иногда приятнее было бы встретить привидение, нежели не вовремя столкнуться с прежним своим любовником. Я ее спрошу, приготовлю, и мы обдумаем, как нам следует поступить. Я завтра запиской извещу вас, в котором часу вам приходить сюда, да и вообще приходить ли. Вы должны меня во всем послушаться, потому что клянусь вам, что против моей воли и воли моей подруги никто не увидит это милое создание. Двери мои будут заперты получше сегодняшнего; а ведь не придете же вы ни с топором, ни с ломом.

Как ни умолял ее Вильгельм, что ни говорил и Серло, все было напрасно. Оба друга должны были наконец уступить ей и удалиться.

Нетрудно каждому представить себе, какую тревожную ночь провел Вильгельм. Как вяло тянулись часы дня, в которые Вильгельм ожидал Филининой записки, – это понятно. К несчастию, ему в тот же вечер приходилось играть, и никогда еще не переносил он такой муки. По окончании пьесы он поспешил к Филине, не спрашивая, приглашен ли он или нет. Он нашел ее дверь запертою, и домашние сказали ему, что мамзель поутру рано уехала из города с каким-то молодым офицером, что хоть она и сказала, отъезжая, что вернется через несколько дней, но этому едва ли можно верить, так как она со всеми расплатилась и все вещи захватила с собою.

Вильгельм был вне себя от этого известия. Он поспешил к Лаэрту и предложил ему погнаться за Филиной и во что бы то ни стало добыть достоверные сведения о ее спутнике. Лаэрт же стал упрекать Вильгельма в его страстности и доверчивости.

– Я готов побиться об заклад, – сказал он, – это не кто иной, как Фридрих. Мальчик этот из хорошего дома, я очень хорошо знаю. Он безумно влюблен в эту девушку и, верно, у родственников выманил столько деньжонок, что опять может пожить некоторое время с нею.

Эти возражения не убедили Вильгельма, однако же все-таки заставили его усомниться. Лаэрт поставил ему на вид и то, как неправдоподобна была сказка, придуманная Филиной, заметил, что и фигурой, и цветом волос офицер этот вполне сходен был с Фридрихом и что уехавших будет очень нелегко нагнать, так как они имеют на своей стороне лишних двенадцать часов пути, а главное, что Серло никак не мог без них обоих обойтись в труппе.

Все доводы эти привели к тому, что Вильгельм наконец отказался от намерения лично преследовать Филину. Он поручил это дело надежному человеку, которого в тот же вечер успел подыскать Лаэрт. Человек это был положительный, который уж многим господам служил и проводником, и курьером в различных переездах, а теперь жил в городе без дела. Ему дали денег, ему все пояснили и поручили, чтобы он беглецов отыскал, потом не упускал бы их из виду и тотчас же бы известил друзей о том, как и где он их найдет. И вот он тотчас же сел на коня и поскакал вслед за двусмысленной парочкой, и Вильгельм только тогда стал понемногу успокаиваться.

Удаление Филины не произвело никакого особенного впечатления ни на театр, ни на публику. Она ничему не придавала серьезного значения; женская половина труппы ее ненавидела, а мужчины более любили встречаться с нею наедине, нежели на сцене, так что ее прекрасное сценическое дарование пропадало даром. Тем более старания прилагали остальные члены труппы, особенно выдавалась госпожа Мелина своим прилежанием и внимательностью. Она как и прежде внимательно усваивала правила Вильгельма, приноровлялась к его теории и его примеру, и с некоторого времени в ней явилось что-то такое, что делало ее более интересною. Вскоре добилась она верной игры и вполне овладела естественностью тона в разговоре, отчасти и в чувстве. Умела она угодить и прихотям Серло и, чтобы понравиться ему, старательно занималась пением, и тут же вскоре достигла той степени уменья, какая нужна для доставления удовольствия обществу.

Труппа пополнилась вскоре еще несколькими новыми актерами, и так как Вильгельм и Серло действовали неутомимо каждый по-своему: Вильгельм – обращая преимущественное внимание на тон и смысл всей пьесы, Серло – тщательно обрабатывая отдельные ее части, то весьма похвальное рвение одушевляло и актеров, а публика очень интересовалась ими.

– Мы напали на хорошую дорогу, – сказал однажды Серло, – и если так же будем продолжать, то и публика скоро выведена будет нами на путь истинный. Людей весьма нетрудно сбить с толку пустыми и плохими представлениями, но сумей-ка им предложить разумное и дельное в интересном виде, они сейчас отдадут ему предпочтение. Главный недостаток нашего театра, причина, препятствующая развитию разумного сознания и в зрителях, и в актерах, – это какая-то излишняя пестрота во всем, отсутствие границы, которая бы могла нам служить точкою опоры при суждении. Я не вижу никакой выгоды в том, что мы свой театр обратили как бы в бесконечное поле, а между тем теперь ни директору, ни актеру нельзя еще заключать себя в известные пределы, пока, быть может, вкус самой нации не укажет со временем надлежащих границ. Каждое хорошее общество может существовать только при известных условиях – так же точно и хороший театр. Известного рода приемы и выражения, известные предметы и способы обращения должны быть исключены, ведь мы не беднеем, когда несколько стесняем свой домашний быт.

Они в этом отношении бывали более или менее согласны и несогласны. Вильгельм и большая часть труппы были на стороне английского театра, а Серло и другие – французского.

Согласились в часы досуга, которых, к сожалению, так много бывает у актера, сообща прочитывать знаменитейшие пьесы обоих театров и отмечать все лучшее и заслуживающее в них подражания. И действительно, начали с нескольких французских пьес. Аврелия удалялась каждый раз, как начиналось чтение. Сначала полагали, что она больна, но однажды Вильгельм спросил ее о причине, так как это его поразило.

– Я не буду присутствовать ни при одном из подобных чтений, – сказала она. – Как хотите вы, чтобы я слушала и судила о пьесе, когда у меня от нее сердце разрывается? Я ненавижу от всей души французский язык.

– Как же это можно ненавидеть язык, которому мы обязаны большею частью нашего образования, – воскликнул Вильгельм, – и которому нам еще долго придется обязываться, пока наша жизнь не выльется в какую-нибудь определенную форму?

– Это не предрассудок, – возразила Аврелия. – Несчастное впечатление, ненавистное воспоминание о моем неверном друге – вот что меня заставило разлюбить этот прекрасный и выработанный язык. Как я его ненавижу – от всего сердца! Во время наших дружеских отношений он писал ко мне по-немецки, и каким сильным, задушевным, настоящим немецким языком! Когда же он задумал от меня отделаться, то начал писать по-французски, что прежде случалось с ним только в шутку. Я почувствовала и заметила, что это должно значить. То, что он мог бы сказать на своем родном языке не иначе, как покрасневши, то же самое мог он после даже написать по-французски. Чудесный это язык для посулов, недосказываний и лжи; это вероломный язык! Слава богу, что у нас нет на немецком языке слова для перевода французского perfide! Наше treulos – просто невинное дитя в сравнении с их словом perfide, что значит вероломный с наслаждением, с высокомерием, даже со злорадством. О да, можно завидовать выработке нации, которая умеет в одном слове выразить такие тонкие оттенки! Французский язык – именно язык света, достойный того, чтобы быть языком общим, чтобы все друг друга умели оболгать и обмануть! Его французские письма читались довольно легко. Они могли, пожалуй, показаться и теплыми, и даже страстными, но как, бывало, всмотришься в них поближе, так и окажутся они фразами, проклятыми фразами! Он заставил меня разлюбить не только самый язык и литературу, но даже и прекраснейшие, лучшие выражения благороднейших людей на этом языке. Вот почему меня и приводит в трепет каждое французское слово!

Таким-то образом она иногда по целым часам могла выказывать свое нерасположение и прерывать или расстраивать через это всякий разговор. Серло обыкновенно рано или поздно полагал предел ее разглагольствованиям какою-нибудь резкостью, но затο уж на весь тот вечер разговор бывал окончательно расстроен.

К сожалению, всегда случается на свете так, что все производимое стечением нескольких людей или обстоятельств не может долгое время оставаться целым и неизменным. Не трудно бывает и для каждой труппы, как для каждого царства, для каждого дружеского кружка, как и для каждой армии, определить тот момент, в который все они стояли на высшей степени своего совершенства, согласия, довольства и деятельности, однако же часто переменяется их личный состав, вступают новые члены, лица не соответствуют более обстоятельствам, обстоятельства – лицам, все изменяется, и то, что незадолго еще было связно и крепко, вдруг распадается на части. Так, например, можно было сказать, что труппа Серло некоторое время стояла на такой степени совершенства, какой когда-либо достигала любая из немецких трупп. Большая часть актеров были как нельзя более на своем месте, у них у всех работы было много, и все охотно делали то, что им следовало делать. Личные их отношения были весьма сносны, и каждый, по-видимому, много обещал для искусства, так как каждый делал первые шаги с жаром и весело. Вскоре, однако же, открылось, что часть актеров была все же автоматами, которые могли достигнуть только того, что достигалось без всякого участия чувства, да к тому же стали примешиваться и страсти, которые обыкновенно мешают всякому доброму начинанию и так легко разрозняют все то, что разумные и благомыслящие люди всеми силами стараются связывать.

Оказалось, что удаление Филины было не так незначительно, как можно было подумать сначала. Она чрезвычайно ловко умела занимать Серло и более или менее привлекать к себе других. Она с большим терпением выносила горячность Аврелии, и главным занятием для нее было льстить Вильгельму. Благодаря всему этому она была чем-то вроде связующего звена для всех, и скоро все почувствовали ее отсутствие.

Серло жить не мог без какой-нибудь любовной историйки. Эльмира, выросшая в короткое время и, можно даже сказать, очень похорошевшая, давно уже обратила на себя внимание его, и Филина была настолько умна, что, подметив эту страсть, стала ей благоприятствовать. «Не мешает, – говаривала она, – иногда и посводничать, ведь под старость ничего более не остается нам делать». Благодаря этому ей удалось настолько сблизить Серло с Эльмирой, что по отъезде ее они очень скоро сошлись окончательно, и маленький роман этот тем более интересовал их обоих, что они должны были тщательно скрывать его от старика, который на подобные проделки вовсе не расположен был смотреть как на шутку. Сестра Эльмиры была посвящена в их тайну и была с той заодно, и потому Серло должен был очень ухаживать за обеими девицами. Одним из величайших недостатков их была непомерная страсть к лакомствам – если хотите, даже несносная прожорливость, – и в этом отношении они вовсе не походили на Филину, которой много прелести придавало и то, что она словно только воздухом питалась, ела очень мало и, бывало, премило только губки мочила в пене бокала с шампанским.

И вот Серло из желания угодить своим красавицам должен был соединять завтрак свой с обедом и потом с обеда опять-таки, почти не переставая, есть до самого ужина. При этом Серло очень озабочен был приведением в исполнение некоего плана. Ему казалось, что он подметил нечто вроде склонности между Вильгельмом и Аврелией, и очень ему хотелось, чтобы склонность эта усилилась как можно более, а там он думал всю механическую часть театрального управления взвалить на Вильгельма и обратить его таким образом, как и первого своего зятя, в весьма полезное орудие. Он уже успел ему незаметно и мало-помалу сдать с рук на руки большую часть забот своих. Аврелия вела счеты по кассе, а Серло, как и прежде, зажил снова, как ему хотелось; однако же и тут встретилось одно условие, которое и ему, и сестре его было крепко не по сердцу.

У публики есть свой особый способ обращения с общественными деятелями, достоинства которых признаны: мало-помалу публика становится к ним равнодушною и дарит своим расположением гораздо менее замечательные, но зато недавно явившиеся таланты, от первых требует она почти невозможного, а в посредственностях ей все без исключения нравится.

Серло и Аврелия имели много случаев рассуждать об этом обстоятельстве. Новопоступившие в труппу актеры, в особенности же молодые и изящные, привлекали к себе общее внимание, и похвалы сыпались на них со всех сторон, а Серло с Аврелией, как ни старались играть, все же ни от кого не заслуживали желанных аплодисментов. Правда, этому были и другие причины. Всем бросалась в глаза гордость Аврелии, и многим было известно, что она относится к публике с презрением. Серло же, хоть и старался льстить каждому в отдельности, однако же остроты и резкости его, касавшиеся всей публики вообще, часто доходили до ушей ее и повторялись многими. Новые члены труппы, напротив того, с одной стороны, были совершенно чужды и незнакомы публике, с другой – молоды, любезны и заискивали в чужой помощи, вследствие чего вскоре и сыскали себе покровителей.

К тому же вскоре присоединились сюда некоторые внутренние беспокойства и неудовольствия, ибо как только заметили, что Вильгельм принял на себя должность режиссера, большая часть актеров принялась безобразничать, в особенности когда он по своему обыкновению вздумал во все внести несколько более порядка и точности и преимущественно настаивал на том, чтобы все механическое выполнялось пунктуально и в строгой системе.

В короткое время все отношения, незадолго перед тем стоявшие почти на идеальной высоте, вдруг стали такими плоскими, какими они разве могут быть только в обыкновенных странствующих труппах. И, к сожалению, как раз в то время, когда Вильгельм при помощи труда, стараний и усилий успел ознакомиться со всеми потребностями своего ремесла и вполне приспособил к нему и личность, и деятельность свою, пришлось ему убедиться, что это ремесло менее, нежели всякое другое, заслуживает затраты сил и времени. Работа была очень тягостна, а вознаграждение ничтожно. Он бы готов был взяться за всякое другое дело, при котором, по крайней мере покончив его, можно было бы наслаждаться спокойствием духа, охотнее, нежели за это, где, преодолев множество механических трудностей, надо было еще добиваться главной цели своей деятельности при пособии величайших усилий ума и напряжения чувства. Ему приходилось и выслушивать жалобы Аврелии на расточительность брата, и прикидываться, что он не понимает намеков Серло, когда тот издалека старался навести его на мысль о женитьбе на сестре. Притом же должен он был скрывать от всех и свое личное горе, сильно тяготившее его: человек, посланный им в погоню за Филиной и за подозрительным офицером, не возвращался и ничего не давал о себе знать, так что друг наш считал, что он вторично утратил Марьянну.

В это самое время наступил общий траур, вследствие которого нужно было закрыть театр на несколько недель. Вильгельм воспользовался этим временем, чтобы посетить того священника, у которого помещен был им старый арфист. Он отыскал этот дом в приятной местности, и первое, что ему бросилось в глаза во дворе, был старик-арфист, обучавший какого-то мальчика игре на своем инструменте. Он очень обрадовался Вильгельму, встал со своего места и, подавая ему руку, сказал: «Видите ли, я на свете еще не даром живу покамест. Позвольте мне продолжать, так как все часы дня у меня распределены».

Священник очень дружелюбно принял Вильгельма и рассказал ему, что старику становится уже гораздо лучше и есть надежда на его полное выздоровление.

Весьма естественно, разговор их перешел на способы лечения помешанных.

– Кроме физических сторон болезни, – сказал священник, – часто представляющих нам непреодолимые трудности и для совещания о которых я обыкновенно приглашаю к себе одного весьма разумного врача, я нахожу, что для излечения сумасшествия средства нужны лишь самые простые. Они те же самые, которые препятствуют и здоровым подвергнуться сумасшествию. Следует возбуждать их самодеятельность, приучать их к порядку, истолковывать им, что участь их разделяют с ними многие, что необычайный талант, большое счастье или несчастье составляют только небольшие отступления от обыденной жизни, – и никакое сумасшествие не закрадется в них, а какое есть, мало-помалу их оставит. Я распределил по часам весь день старика: он нескольких детей учит играть на арфе, помогает работать в саду и уже стал гораздо веселее. У него уже проявилось желание поесть той капусты, которую он сажает, и он очень ревностно принялся обучать на арфе моего сына; он ему подарил ее на случай смерти своей и потому хочет, чтобы подарок этот не оказался для него непригодным. Как священник я стараюсь как можно менее говорить с ним о его странных сомнениях, но при деятельной жизни столько случается с человеком разных событий, что он вскоре почувствует, что только деятельность уничтожает в нас все возможные сомнения. Я за дело свое принимаюсь исподволь, и если мне удастся снять с него рясу да заставить его обрить бороду, то уж я этим много сделаю: ничто так легко не приближает нас к помешательству, как желание отличаться от других, и ничто так не поддерживает обыкновенный рассудок, как необходимость жить с остальными людьми общею жизнью. А между тем сколько еще есть, к прискорбию, в нашем воспитании и в наших гражданских учреждениях таких начал, которыми мы способствуем тому, чтобы сводить с ума и себя самих, и детей наших!

Вильгельм провел несколько дней у этого разумного человека и узнал от него интереснейшие истории не только о помешанных людях, но и о таких, которых все считают умными, даже мудрыми, и которые между тем по своим особенностям близки к сумасшествию.

Но еще втрое более оживился разговор, когда пришел к священнику его приятель-медик, который часто его навещал и обыкновенно помогал ему в его человеколюбивых заботах. То был уж пожилой человек, который, однако же, несмотря на слабость здоровья, уже много лет сряду посвящал себя исполнению благороднейших обязанностей. Он был большим другом сельской жизни и почти не мог жить иначе, как на чистом воздухе, при этом он очень любил общество, был чрезвычайно деятелен и уже несколько лет сряду выказывал особенную наклонность дружиться со всеми сельскими священниками. Каждому, занимавшемуся чем-нибудь полезным, он старался непременно помочь, другим, еще колебавшимся в выборе занятия, старался внушить охоту к чему-нибудь, а так как он состоял в постоянных сношениях с дворянством, чиновниками и судьями, то ему незаметно удалось в течение двадцати лет сделать многое для усовершенствования некоторых отраслей сельского хозяйства, пустить в дело то, что полезно для полей, животных и людей и, таким образом, способствовать распространению истинного просвещения.

– Для человека, – сказал он, – только одно и может назваться большим несчастием – именно когда в голове у него водворится какая-нибудь идея, которая не может оказывать никакого влияния на деятельность его или отвлекает его от деятельности. У меня теперь в моей практике есть такой случай в одном знатном и богатом супружестве, где мне до сих пор ничего не удалось сделать при всем моем искусстве. Случай этот почти относится к области вашей, любезнейший пастор, и этот молодой человек, конечно, никому не станет передавать то, что я расскажу. Во время отсутствия одного знатного господина в его домашнее платье переодели одного молодого человека, и не с слишком похвальною целью. Этим способом хотели провести его жену, и хоть мне рассказывали, что это была не более как шутка, однако же мне сдается, что тут крылось намерение сбить эту милую, любезную даму с пути истинного. Супруг ее неожиданно возвращается домой, входит в свою комнату, воображает, что видит там самого себя, – и с той минуты впадает в меланхолию, которая состоит в том, что он себя считает близким к смерти. Он предается в руки людей, которые стараются льстить его религиозному настроению, и я не вижу способа отклонить его от желания поступить вместе с супругою в гернгутерскую общину и таким образом лишить всех родственников – детей у них нет – большей части богатого наследства.

– Вместе с супругою? – порывисто воскликнул Вильгельм, которого сильно перепугал этот рассказ.

– И, к сожалению, – отвечал врач, который в возгласе Вильгельма видел только выражение человеколюбивого участия, – к сожалению, дамою этою овладела еще более глубокая скорбь, вследствие которой она тоже не прочь удалиться от света. Тот же самый молодой человек прощается с нею, и она так неосторожна, что не может перед ним скрыть зарождающуюся склонность свою к нему. Это придает ему смелости, он заключает ее в свои объятия и сильно придавливает к ее груди большой, усаженный бриллиантами портрет ее супруга; она ощущает от этого сильную боль, которая мало-помалу проходит, оставив сначала на прижатом месте небольшую красноту, а потом и никакого следа. Как человек я убежден, что ей более не в чем себя упрекать, как врач я уверен, что этот случай не может иметь для нее никаких дурных последствий, а между тем ее никак нельзя разуверить в том, что у нее на этом месте образовалось затвердение, и когда ее хотят убедить в противном посредством ощупывания, она утверждает, что совершенно случайно только в ту именно минуту будто и не чувствует боли. Она совершенно твердо убеждена в том, что эта болезнь ее должна будет окончиться раком в груди и таким образом и молодость, и миловидность ее в настоящее время совершенно потеряны и для нее, и для других.

– О, я несчастный! – воскликнул Вильгельм, ударяя себя в лоб, и выбежал из комнаты, а потом в поле. Он никогда еще не находился в подобном состоянии.

Врач и священник, крайне удивленные этим странным открытием, долго провозились с ним вечером, когда он вернулся домой и, подробно сознавшись перед ними во всем, стал горячо обвинять себя. Оба они приняли в нем большое участие, тем более что он вообще свое настоящее положение обрисовал им в самых мрачных красках, под влиянием расположения данной минуты.

На другое утро врач не заставил себя долго просить, когда Вильгельм позвал его с собою в город, чтобы вместе отправиться к Аврелии, которую он оставил в весьма ненадежном состоянии здоровья, и, если возможно, помочь ей.

Они и действительно нашли ее в худшем положении, нежели ожидали. У нее было опять нечто вроде перемежающейся лихорадки, которой было тем более трудно помочь, что больная по-своему поддерживала и усиливала ее припадки. Врач был представлен ей просто как гость и держал себя с ней очень умно и любезно. Разговор касался состояния ее духа и тела, и новый друг рассказывал о разных лицах, которые, несмотря на подобную же болезненность, доживали до глубокой старости; он говорил, впрочем, что в подобных случаях особенно вредное влияние оказывает умышленное возобновление страстного волнения. В особенности не скрывал он, что очень счастливыми оказывались именно те лица, которые при упорном болезненном состоянии способны были питать в себе истинно религиозное настроение. Он говорил все это очень скромно и как бы только исторически и при этом обещал доставить своим новым друзьям для прочтения очень интересную рукопись, которую получил от одной своей уже умершей приятельницы. «Рукопись эта мне чрезвычайно дорога, – сказал он, – и я вам доверяю самый оригинал. Только заглавие в ней написано моей рукой: „Признания прекрасной души“».

Относительно гигиенического и медицинского лечения несчастной, расстроенной Аврелии врач сообщил Вильгельму некоторые советы, обещал написать и, если возможно, лично явиться к ней еще раз.

Между тем в отсутствие Вильгельма приготовилась такая перемена, которой он и предполагать не мог. Во время своего режиссерства Вильгельм относился ко всему делу с некоторою свободою и щедростью, преимущественно обращал внимание на дело и в особенности богато и прилично снабжал театр декорациями, костюмами и всем необходимым для обстановки. Чтобы все охотнее занимались своим делом, он решался даже льстить личным интересам актеров там, где не действовали на них более благородные побуждения. Он тем более считал себя вправе поступать таким образом, что сам Серло никогда не заявлял претензий на экономию в театральном хозяйстве, любил слушать похвалы блеску своего театра и очень бывал доволен, когда Аврелия, занимавшаяся его домашним хозяйством, заявляла после покрытия всех расходов, что у них нет никаких долгов, и, мало того, даже находила средства уплачивать те долги, которые успевал наживать Серло благодаря своей необычайной щедрости по отношению к своим красавицам и другим склонностям.

Мелина, который между тем занимался гардеробною частью, успел присмотреться втихомолку к делу и при своем холодном и лукавом нраве во время отсутствия Вильгельма, когда в то же самое время и болезнь Аврелии стала усиливаться, сумел дать почувствовать Серло, что, собственно говоря, можно и более получать доходов с театра и значительно уменьшить расходы и либо откладывать копейку на черный день, либо употреблять ее по желанию на то, чтобы жизнь делать повеселее. Серло слушал его с удовольствием, и Мелина решился выступить со своим планом.

– Не смею утверждать, – сказал он, – чтобы кто-либо из актеров получал в настоящее время слишком большое жалованье. Все они люди предостойные, и всякий бы их охотно к себе принял, однако же по тем доходам, которые они нам доставляют, жалованье их все же слишком велико. Я бы предложил вам устроить оперу, а что касается драматических представлений, то я должен вам сказать, что вы одни способны вынести на плечах своих целую пьесу. Разве вы теперь не испытали сами, что ваши заслуги не оцениваются по достоинству? Ваших сподвижников хвалят не потому, что они превосходные актеры, а только потому, что они сносны, и из-за этого не отдают должной справедливости вашему необычайному таланту. Не лучше ли будет, если вы по-прежнему останетесь на сцене одни и при этом подыщете себе посредственных – я даже смею сказать, плохих – актеров за самое ничтожное жалованье? Этот народ со свойственным вам уменьем вы выдрессируете в механической стороне дела, а все остальное обратите на устройство оперы, и тогда вы увидите, что при том же труде и при тех же издержках вы гораздо более заслужите одобрения и несравненно более станете зарабатывать денег.

Серло был слишком польщен, а потому и не мог серьезно возражать ему. Он даже признался Мелина, что при своей страсти к музыке давно уже желал устроить нечто подобное, но в то же время заметил, что склонность публики к театру через это будет еще более направлена на ложный путь и что при такой смеси представлений на сцене, которая не будет ни вполне оперною, ни вполне драматическою, в публике должен будет утратиться и последний остаток вкуса к цельным и строго определенным произведениям драматического искусства.

Мелина по этому случаю довольно грубо подшучивал над педантическими идеалами Вильгельма в этой сфере, над его высокомерной претензией развивать вкус публики, вместе того чтобы угождать ей, и они оба заключили союз с полным убеждением, что им следует только собирать деньги, богатеть или веселиться, при этом они едва могли скрывать желание поскорее отделаться от тех людей, которые могли воспрепятствовать исполнению их плана. Мелина сожалел о том, что слабое здоровье Аврелии не обещает ей долгой жизни, а между тем думал совсем иное. Серло, по-видимому, досадовал, что Вильгельм не может быть певцом, а этим самым намекал на то, что вскоре должен будет с ним расстаться. Мелина выступил с целым реестром всяких сокращений в расходах, которые, по его мнению, могли быть сделаны, и Серло увидал в нем утроенную замену своего покойного зятя. Они, конечно, сознавали, что все переговоры эти должно ими держать в тайне, сошлись благодаря этому еще ближе и, пользуясь каждым удобным случаем, совещались наедине о том, что происходило перед их глазами, порицали все предпринимавшееся Аврелией и Вильгельмом и постоянно вырабатывали в голове свой новый проект.

Но как ни молчали они о своем плане, как ни остерегались высказываться, однако же у них не хватило политического такта, чтобы скрыть свои замыслы и в обращении. Мелина стал противоречить Вильгельму в некоторых случаях, подлежавших его кругу действий, а Серло, который никогда не бывал слишком ласков с сестрою, становился все более и более резким по мере того, как болезнь ее усилилась, и чем более она заслуживала снисхождения при том неравном и постоянно раздраженном состоянии, в каком находилась.

В это самое время задумали они сыграть «Эмилию Галотти». Пьеса была очень удачно обставлена, и всем актерам в ограниченном круге действия этой трагедии можно было выказать все разнообразие своей игры. Талант Серло совершенно подходил к роли Маринелли, роль Одоардо выполнялась также очень хорошо, мадам Мелина очень умно играла роль матери, Эльмира в самом выгодном свете выставлялась в роли Эмилии, Лаэрт с большим достоинством выполнял роль Аппиани, а Вильгельм несколько месяцев употребил на изучение роли принца. При этом случае он и сам с собою, и с Серло, и с Аврелией часто обсуждал вопрос о том, какая разница в приемах и обращении между человеком благородным и знатным и в какой мере манера первая должна заключаться во второй, вторая же не должна входить в первую.

Серло, который сам в роли Маринелли представлял чистый, некарикатурный тип придворного, высказал относительно этого пункта несколько здравых мыслей. «Внешнее приличие знатного, – сказал он, – трудно передать, потому что оно собственно чисто отрицательного свойства и приобретается лишь долгим постоянным упражнением. В его манерах не следует представлять ничего такого, что указывает на внутреннее достоинство, ибо этим путем нетрудно было бы впасть в изображение гордости, – скорее, следует только избегать всего несовместного с достоинством, всего низкого, не следует никогда забываться, должно постоянно и на себя и на других обращать внимание, себе не прощать ничего, для других не делать ни много, ни мало, ничем не казаться растроганным, ничем не волноваться, ни в каком случае не поступать поспешно, во всякую данную минуту уметь себя сдержать и таким образом сохранять внешнее равновесие, как бы ни бушевало внутри. Благородный человек может позабыться на мгновение, знатный – никогда. Последний напоминает собою прекрасно одетого человека: он и сам ни к чему не прислонится, и другие остерегаются его как-нибудь задеть. И как ни отличается он от других, а все же чувствует себя неловко, когда остается один, потому что и в этом искусстве, как во всяком другом, в конце концов самое трудное всегда должно выполняться легко. Так и знатный, несмотря на всю отдельность от других, должен всегда казаться связанным с ними, нигде не являться принужденным, везде быть покладистым, всюду являться первым и ни в каком случае не выставляться таковым. Итак, очевидно, чтобы знатным казаться, следует быть знатным, отсюда же становится ясно и то, почему все женщины вообще скорее, нежели мужчины, способны принимать на себя эту внешность, почему и из числа мужчин легче всего дается эта манера придворным и военным».

Вильгельм после этого объяснения стал почти отчаиваться в удовлетворительном исполнении своей роли, однако же Серло помог ему сообщением нескольких тончайших замечаний относительно частностей и приготовил его в такой степени, что он при представлении, по крайней мере в глазах толпы, явился очень приличным принцем.

Серло обещал сообщить ему после представления те замечания, какие покажутся ему необходимыми, но неприятный спор между братом и сестрой воспрепятствовал всяким критическим беседам. Аврелия играла роль графини Орсина так, как, вероятно, уже никто более не будет ее играть: роль эта была ей известна, и на репетициях она относилась к ней равнодушно, на самом же представлении она, так сказать, открыла все шлюзы своей личной горести, и потому представление вышло таким, каким ни один поэт не мог бы его себе представить даже в первом пылу своих ощущений. Болезненные усилия ее были вознаграждены неистовыми выражениями восторга публики, но зато она лежала почти без чувств на своем кресле, когда посетили ее после представления.

Серло уже успел выразить ей свое негодование на ее преувеличенную игру (так выразился он) и на то, что она обнажала самые тайные стороны своего сердца перед публикой, которой более или менее была известна ее несчастная история. И в этот раз, как всегда во время гнева, он и зубами скрежетал, и ногами топал.

– Оставьте ее, пожалуйста, – сказал он, когда нашел сестру изнеможенною на кресле в кругу других актеров. – Она вскоре, пожалуй, и совсем нагая выйдет на сцену и вот тогда-то добьется настоящего одобрения.

– Неблагодарный, – воскликнула она, – бесчеловечный! Да, меня точно вскоре понесут совсем нагую туда, куда уже не долетает ничье одобрение.

С этими словами она вскочила со своего места и бросилась к двери. Девушка опоздала принести ей плащ, носилки ее также не поспели вовремя; а между тем на дворе было сыро после дождя и дул резкий ветер. Напрасно ее уговаривали, видя, что она очень разгорячена, – она нарочно медленно пошла домой и все хвалила прохладу, которую, по-видимому, вдыхала в себя с особенным наслаждением. Едва пришла она домой, как уже от охриплости едва-едва могла выговорить слово, однако же она никому не созналась в том, что чувствует полнейшее онемение в затылке и во всей спине. Вскоре оказалось у нее нечто вроде поражения языка, так что она стала заговариваться. Ее уложили в постель. Медицинские пособия действовали на одну сторону ее болезни, между тем как другая усиливалась; лихорадка была очень сильна, и положение становилось опасно.

На другое утро выдался у нее спокойный часок. Она велела позвать к себе Вильгельма и передала ему письмо.

– Этот листок, – сказала она, – давно уже ожидает настоящей минуты. Я чувствую, что вскоре настанет мой конец. Обещайте мне, что передадите его сами и что в немногих словах в отмщение неверному опишете ему мои страдания! Он не бесчувствен – и по крайней мере пусть смерть моя, хоть на мгновение, больно отзовется в его сердце.

Вильгельм взял письмо, стараясь, однако же, и утешить ее, и удалить от нее мысль о смерти.

– Нет, – возразила она, – не отнимайте у меня ближайшей надежды! Я давно ждала смерти и встречу ее с отверстыми объятиями.

Вскоре после того принесли от доктора обещанную им рукопись. Она просила Вильгельма прочесть ей оттуда кое-что, и читатель, ознакомившись со следующею книгою, лучше всего поймет, какое влияние должно было оказать это чтение на Аврелию. Пылкая и непреклонная от природы, она вдруг смягчилась. Она взяла обратно у Вильгельма свое письмо и написала другое, по-видимому, под влиянием очень кроткого настроения; она также просила Вильгельма, чтобы он утешил ее друга, если известие о ее смерти опечалит его, и уверил его, что она ему простила и желает всякого счастья.

С этой поры она притихла и, по-видимому, была занята лишь немногими мыслями, которые старалась усвоить себе из рукописи, заставляя Вильгельма читать из нее от времени до времени. Силы ее убывали незаметно, и Вильгельм, придя к ней однажды утром, неожиданно нашел ее мертвою.

Привыкнув к ней и притом научившись уважать ее, он сильно почувствовал ее потерю. Она была единственным лицом, искренне желавшим ему добра, и он, конечно, не мог не заметить охлаждения к нему Серло за последнее время. Вот почему он и поспешил исполнением возложенного на него поручения и пожелал уехать на некоторое время. Этот отъезд был особенно приятен Мелина, тем более что он благодаря своей обширной корреспонденции тотчас вошел в сношения с какими-то певцом и певицей, которые временно должны были подготовлять публику небольшими интермедиями к будущей опере. Таким способом утрата Аврелии и удаление Вильгельма должны были на первое время сделаться менее чувствительными, а друг наш был доволен всем, что могло облегчить ему возможность отпуска на несколько недель.

Он почему-то придавал особенную важность возложенному на него поручению. Смерть подруги глубоко его тронула, и так как она на глазах его так рано сошла со сцены жизни, то он весьма естественно должен был почувствовать себя враждебно настроенным против того, кто сократил эту жизнь и в это краткое существование внес так много страдания.

Несмотря на последние мягкие слова умирающей, он все же вознамерился при передаче письма произнести строгий приговор над неверным другом, и так как он не хотел довериться случайному настроению, то и стал обдумывать речь, которая в окончательной отделке оказалась более патетическою, чем следовало. Вполне убедившись, однако, в том, что она годится в дело, он выучил ее наизусть и стал готовиться к отъезду. Миньона присутствовала при укладывании и спросила его, куда он поедет, на юг или на север, а когда услыхала, что на север, то сказала: «Ну! Так я тебя здесь подожду». Она попросила отдать ей ниточку бус, принадлежавших Марьянне, и он не мог в этом отказать милому ребенку; платочек Марьянны давно уже находился у нее. Затο она сунула ему в чемодан покрывало привидения, хоть он и уверял ее, что ему вовсе не нужен этот флер.

Мелина принялся за режиссерство, а жена его обещала заботиться не меньше матери о детях, с которыми Вильгельм расставался очень неохотно. Феликс был очень весел при расставании, и когда его спросили, что ему привезти, то он сказал: «Послушай! Привези мне отца!» Миньона взяла отъезжающего за руку, поднялась на цыпочки и, целуя его в губы искренне, но без нежности, сказала: «Мейстер! Не забывай нас и возвращайся скорее!»

Итак, мы оставляем друга нашего среди тысячи мыслей и ощущений в самом начале его путешествия и здесь, в заключение, сообщим еще небольшое стихотворение, которое Миньона несколько раз рецитировала с большим выражением и о котором мы не могли упомянуть ранее, потому что внимание наше было отвлечено таким множеством странных событий:

Весна была в полном цвету. Ранняя гроза, собиравшаяся в горах, разразилась страшною бурею, дождь ручьями побежал в долины – солнце снова проглянуло во всем блеске из-за туч, и на сером небе появилась прекрасная радуга. Вильгельм ехал как раз навстречу ей и смотрел на нее с особенной грустью.

– Ах! – сказал он самому себе. – Видно, всегда бывает суждено лучшим краскам жизни являться нам только на темном грунте! Видно, всегда должно падать каплям, когда мы в восторге! И ясный день бывает не лучше пасмурного для нас, если мы на него смотрим равнодушно, а что же может волновать нас более скрытой надежды, что прирожденная склонность сердца нашего отыщет, наконец, себе предмет, достойный ее? Нас трогает рассказ о всяком добром деле, вид всякого гармонически сложившегося целого: мы при этом чувствуем, что мы здесь не совсем на чужбине, мы начинаем думать, что приближаемся к той отчизне, к которой нетерпеливо стремится все, что в нас есть лучшего.

Между тем его успел нагнать какой-то пешеход, который присоединился к нему. Быстрым шагом шел он долгое время рядом с лошадью Вильгельма и после разных обыденных разговоров сказал:

– Если я не ошибаюсь, то я уже видел вас где-то.

– Да, и я вас тоже припоминаю, – отвечал Вильгельм. – Да не с вами ли это мы как-то вместе катались на лодке?

– Вот именно, – отвечал пешеход.

Вильгельм стал всматриваться поближе и сказал, помолчав немного:

– Не знаю, что в вас такое изменилось: тогда я вас считал было за лютеранского священника, а теперь вот вы мне кажетесь более похожим на священника католического.

– Ну, на этот раз вы не ошибаетесь, – сказал пешеход, снимая шляпу и указывая на тонзуру. – А где же та труппа, которая тогда была с вами? И долго ли вы при ней оставались?

– Долее, нежели бы следовало, ибо, к сожалению, когда я припоминаю то время, которое я с нею провел, то мне кажется, что я смотрю в какую-то бесконечную пустоту: мне от этого времени ничего не осталось.

– Вы ошибаетесь: все, что встречается нам на пути жизни, оставляет на нас следы, все незаметно способствует нашему развитию, однако же очень было бы опасно отдавать себе в том отчет. Вследствие подобных-то отчетов мы и становимся либо гордыми и ленивыми, либо предаемся малодушию и унынию, а как то, так и другое одинаково вредно по отношению к последствиям. Вернее всего поступаем мы в том случае, когда принимаемся делать то, что у нас есть под руками. Ну а для нас теперь ближайшее из того, что предстоит, – прибавил он улыбаясь, – поскорее добраться до квартиры.

Вильгельм спросил, далеко ли еще осталось до имения Лотарио. Пешеход отвечал, что оно лежит за горою.

– Быть может, мы там с вами и встретимся, – продолжал он, – мне только нужно еще кое о чем похлопотать вот тут по соседству. Желаю вам всего лучшего! – И с этими словами он свернул в сторону и пошел по очень крутой тропинке, которая, по-видимому, служила сокращением пути через гору.

– Он, конечно, прав, – сказал про себя Вильгельм, продолжая свой путь. – Нужно думать о ближайшем, а для меня теперь ничто не может быть ближе того печального поручения, которое я должен выполнить. Посмотрим, не позабыл ли я речи, которою я должен пристыдить жестокого друга. – И начал повторять про себя разные напыщенные фразы.

Оказалось, что он из них не забыл ни одного слога, и чем более память его оказывалась твердой, тем более возрастали его мужество и одушевление. Страдания и смерть Аврелии как воочию предстали его воображению.

– Дух подруги моей! – воскликнул он. – Носись около меня и, если это возможно, дай мне знать каким бы то ни было способом, что ты примирилась и не негодуешь на друга твоего!

Среди этих размышлений и разговоров с самим собою Вильгельм достиг вершины горы и оттуда увидел на противоположном скате ее странное здание, в котором он тотчас же признал усадьбу Лотарио. По-видимому, главною, основною частью этой усадьбе послужил старый, неправильно построенный замок с несколькими башнями и высокими кровлями, но еще гораздо неправильнее были те новые пристройки, которые были впоследствии приделаны к замку, одни поближе, другие подальше, и соединены с главным корпусом галереями и крытыми ходами. Всякая внешняя симметрия, всякая внешняя архитектурная красота здания очевидно была тут принесена в жертву потребности во внутренних удобствах. Не было и следа валов или рвов, но зато не было видно и искусственно разведенного сада или насажденных аллей. Фруктовый сад и огород подходили под самые окна домов, а небольшие садики были разведены даже и между домами. Веселая деревенька лежала поблизости; сады и поля были очевидно обработаны наилучшим образом.

Погруженный в свои размышления, Вильгельм ехал далее, не слишком много задумываясь над тем, что представлялось его взорам. Он оставил лошадь свою в одной из гостиниц и не без волнения поспешил в замок.

Старый слуга встретил его у дверей и очень добродушно объявил, что Вильгельму едва ли удастся сегодня увидеть его господина, что господину его сего дня приходится писать много писем и что он поэтому уже отказался сегодня видеть даже многих деловых людей своих. Вильгельм стал настаивать на желании видеть Лотарио, и старик должен был наконец доложить о нем. Потом он возвратился, ввел Вильгельма в большой старинный зал и просил обождать, так как господину его быть может нельзя будет выйти к нему тотчас. Вильгельм нетерпеливо ходил взад и вперед и посматривал на старинные изображения рыцарей и дам, развешенные по стенам залы; он повторял начало своей речи, и она казалась ему особенно уместною здесь, между этими кирасами и высокими воротниками. Когда он слышал какой-нибудь шорох, то становился тотчас же в позу, дабы встретить своего противника с достоинством и сначала подать ему письмо, а потом уже напасть на него с оружием упрека в руках.

Обманутый много раз в ожиданиях своих, Вильгельм начинал уже не на шутку досадовать и терять терпение, когда наконец вышел к нему из одной боковой двери прекрасно сложенный мужчина в высоких сапогах и в очень простом верхнем платье.

– Что вы мне принесли с собою хорошего? – ласково сказал он Вильгельму. – Извините, что я вас заставал дожидаться! – При этих словах он сложил письмо, которое держал в руках.

Вильгельм не без замешательства передал ему письмо Аврелии и сказал:

– Я приношу вам последние слова вашей подруги, которые вы прочтете не совсем равнодушно.

Лотарио взял у него из рук письмо и тотчас ушел обратно в свою комнату, где он (Вильгельму это было очень хорошо видно в приотворенную дверь) сначала переписал и запечатал несколько писем и только тогда вскрыл письмо Аврелии и прочел его. По-видимому, он несколько раз прочел, и хотя Вильгельм сознавал, что патетическая речь вовсе неуместна будет при таком простом и естественном приеме, однако же подошел к порогу кабинета и уже хотел было начать говорить, как вдруг дверца, скрытая в кабинете под обоями, отворилась, и в кабинете явился тот священник, с которым Вильгельм уже виделся на дороге.

– Я получил престранное известие, – сказал навстречу ему Лотарио. – Извините меня, – продолжил он, обращаясь к Вильгельму, – если я в настоящую минуту не чувствую себя расположенным к дальнейшей беседе с вами. Вы сегодня у нас переночуйте, а вы, аббат, позаботьтесь о том, чтобы все было к услугам нашего гостя.

Сказав это, он поклонился Вильгельму; аббат взял его за руку, и Вильгельм должен был последовать за ним, хоть и не совсем добровольно.

Молча прошли они через какие-то странные коридоры и наконец пришли в прехорошенькую комнатку. Аббат ввел его и ушел, даже не извинившись в том, что оставляет его одного. Вскоре после того явился живой и веселый мальчик, который выдал себя за слугу, принес ему ужин и, прислуживая, рассказал кое-что о том, какие в доме порядки, как в доме завтракают, обедают, как работают и забавляются, и особенно восхвалял самого Лотарио.

Как ни мил был этот мальчик, а все же Вильгельм старался поскорее от него отделаться: ему хотелось остаться наедине, ибо он чувствовал себя в крайне стесненном и тягостном положении. Он упрекал себя, что так дурно выполнил свое намеренье, что поручение успел лишь вполовину исполнить. То он решался на другой же день вознаградить себя за промедление, то приходил к убеждению, что присутствие Лотарио внушило ему совсем иные мысли и чувства. Дом, в котором он находился, тоже казался ему каким-то странным; он никак не мог привыкнуть к своему положению. Захотелось ему раздеться – он для этого открыл было свой чемодан и вместе со своим ночным бельем вытащил из него покрывало привидения, которое почему-то уложила ему в чемодан Миньона. Вид этого покрывала еще более усилил его печальное настроение. «Беги, юноша, беги! – воскликнул он. – Но что должны обозначать эти таинственные слова? Чего бежать? Куда бежать? Не лучше ли было бы, если бы привидение это сказало мне: „Загляни в себя самого!“?»

И он занялся рассматриваньем английских гравюр, висевших на стене в рамках. Равнодушно пересмотрел он большую часть их, но на одной наконец обратил внимание на изображение кораблекрушения: на первом плане этой картины представлен был отец, ожидающий вместе с прекрасными дочерьми своими того мгновенья, когда их вместе с кораблем должны будут поглотить заливавшиеся в него волны. Одна из дочерей этого несчастного, как показалось Вильгельму, была несколько похожа на его амазонку, и вдруг невыразимо горькое чувство охватило нашего друга, он почувствовал непреодолимое влечение дать волю своему сердцу. Слезы выступили у него на глаза, и он не мог оправиться от этого волнения до тех пор, пока не одолел его сон.

Странные сновидения явились ему под утро. Он увидел себя в саду, в котором часто бывал еще ребенком, и с удовольствием смотрел снова на знакомые ему аллеи, изгороди и грядки цветов. Встретилась с ним Марьянна, и он говорил с ней задушевно и тепло, не вспоминая вовсе о каком бы то ни было происшедшем между ними недоразумении. Тотчас вслед за этим вышел к ним и отец его в домашнем костюме своем и с тем открытым выражением лица, которое редко можно было у него заметить, приказал сыну своему принести из садового флигеля два стула, взял Марьянну за руку и увел с собою в беседку. Вильгельм поспешно отправился в зал, выходивший окнами в сад, но зал этот оказался совершенно пустым, и только у одного из противоположных окон увидел он Аврелию. Он подошел к ней и заговорил, но она не оборачивалась к нему, и хотя он стоял близехонько к ней, рядом, у того же окна, однако не мог видеть ее лица. Он стал тоже глядеть в окно и в каком-то неизвестном ему саду увидел большое собрание людей, в числе которых тотчас же признал некоторых своих знакомых. Госпожа Мелина сидела под деревом и вертела в руках розу, Лаэрт стоял с нею рядом и считал золото, перекладывая его из руки в руку, Миньона и Феликс лежали на травке, Миньона навзничь, растянувшись, а Феликс ничком. Вышла из толпы Филина и стала над детьми хлопать в ладоши – Миньона не шевельнулась, а Феликс вскочил на ноги и побежал от Филины. Сначала он смеялся, между тем как Филина его преследовала, потом уж стал кричать от страху, когда за ним следом стал большими и медленными шагами ходить старый арфист. Мальчик побежал от него прямо к пруду, Вильгельм бросился вслед за ним, но было поздно: дитя уже было в воде! Вильгельм остановился как вкопанный. Тут увидел он на противоположном берегу пруда свою красавицу-амазонку: она протягивала к ребенку правую руку и шла по берегу. Ребенок переплыл по прямому направлению ее руки и следовал за нею в воде вдоль берега, наконец она подала ему руку и вытащила его из пруда. Между тем Вильгельм подошел поближе, смотрит, а мальчик уж горит! Горит и с него падают жгучие огневые капли. Вильгельм еще более встревожился, но амазонка быстро сорвала с головы своей белое покрывало и прикрыла им ребенка – огонь тотчас же погас. Когда она подняла покрывало, из-под него выскочили два мальчика, стали весело взад и вперед бегать, между тем как Вильгельм рука об руку с амазонкой пошел через сад и увидел в отдалении отца своего и Марьянну: они гуляли в аллее, высокие деревья которой, как казалось, окружали собою весь сад. Он направился к отцу и Марьянне со своею прекрасною спутницей и пошел к ним поперек сада, когда вдруг откуда ни возьмись белокурый Фридрих очутился перед ними и загородил им дорогу, громко смеясь и выделывая разные штуки. Они, однако же, хотели, несмотря на это, продолжать свой путь – тогда он юркнул от них в сторону и побежал навстречу отцу и Марьянне, гулявшим вдали по аллее. Те, как казалось, старались избежать его, а он пустился за ними вдогонку, и Вильгельм увидел наконец, что отец его и Марьянна точно полетели по аллее. Голос природы и сердечная склонность побуждали было его поспешить к ним на помощь, но рука амазонки удержала его. И как ему было приятно, что его удерживают!

Среди этих-то разнообразных ощущений он проснулся и увидел, что комната его уже ярко освещена лучами солнца.

Мальчик позвал Вильгельма к завтраку, и Вильгельм встретил аббата уже в зале; Лотарио, как слышно было, выехал куда-то. Аббат был не слишком разговорчив и скорее казался задумчивым. Он расспрашивал о смерти Аврелии и с участием выслушал рассказ Вильгельма.

– Ах! – воскликнул он. – Кто понимает и на опыте видел, сколько бесполезных усилий должны сделать природа и искусство, чтобы довести человека до полного развития, кто, наконец, и сам по возможности принимает участие в развитии своих собратий! О, тот мог бы прийти в отчаянье при виде того, как часто человек разрушает себя совершенно произвольно и губит себя – и по какой-нибудь вине, и совершенно безвинно! Когда я обо всем этом думаю, то самая жизнь кажется мне таким случайным даром, что я готов хвалить каждого, кто не придает ей особенной цены.

Едва успел он это проговорить, как дверь распахнулась настежь, в комнату вбежала молодая женщина и оттолкнула от себя старого слугу, который загораживал ей дорогу. Она прямо подбежала к аббату и, схватив его за руку, едва могла среди слез и всхлипываний произнести:

– Где он? Куда вы его девали!? Это гнусная измена! Сознайтесь же, ведь я знаю, все знаю! Я сейчас иду к нему! Я хочу знать, где он!

– Успокойтесь, дитя мое! – сказал аббат с принужденною развязностью. – Ступайте к себе в комнату. Все после узнаете, только уж вы должны будете терпеливо выслушать то, что я вам стану рассказывать. – И он предложил ей руку, намереваясь ее вывести.

– Не пойду я к себе в комнату! – закричала женщина. – Мне ненавистны те стены, среди которых вы меня уж так давно держите, как в плену, но я знаю все: полковник вызвал его на поединок, он выехал для этого поединка из дому и, может быть, теперь же, в эту самую минуту… Мне уж несколько раз казалось, что я слышала выстрелы. Велите запрягать и поезжайте со мною вместе, а не то я закричу на весь дом, на всю деревню! – И она с плачем бросилась к окошку.

Аббат стал удерживать ее, но напрасно пытался успокоить. Слышно было, как в это время подъехала к дому карета. Женщина быстро распахнула окно.

– Он убит! – закричала она. – Вон они уж несут его!

– Ничуть не бывало! – сказал аббат. – Он сам выходит из кареты, значит жив.

– Он ранен! – горячо отвечала она. – Не будь он ранен, он бы приехал верхом, а они ведут его под руки! Он опасно ранен!

Она выбежала за двери и потом устремилась с лестницы вниз. Аббат поспешил за нею вслед, и Вильгельм тоже пошел за ними; он видел, как красавица встретилась со своим милым, всходившим вверх по лестнице.

Лотарио опирался на своего спутника, в котором Вильгельм тотчас же узнал своего давнего покровителя Ярно, и очень ласково и тепло заговорил с безутешной красавицей. Опираясь также на ее руку, он медленно стал всходить наверх, мимоходом поклонился Вильгельму, и его провели в кабинет.

Вскоре после того Ярно вышел оттуда и подошел к Вильгельму.

– Кажется, – сказал он, – что вы самой судьбой предназначены всюду на пути своем находить театры и актеров. Мы вот и теперь принуждены разыгрывать драму, которая не может назваться слишком веселой.

– Я очень рад, – отвечал Вильгельм, – что снова встречаюсь с вами в это странное мгновение. Я изумлен и перепуган, а ваше присутствие тотчас же успокаивает меня и дает мне возможность оправиться. Скажите, есть тут опасность какая-нибудь? Барон опасно ранен?

– Не думаю, – отвечал Ярно.

Спустя несколько времени молодой хирург вышел из кабинета.

– Ну, что скажете? – крикнул ему навстречу Ярно.

– А то, что он ранен очень опасно, – ответил тот и стал убирать в свою кожаную сумку кое-какие инструменты.

Вильгельм начал разглядывать ленту, которая висела из этой кожаной сумки, – ему показалась она знакома. Резкие, противоположные цвета, странный узор, какие-то причудливые золотые и серебряные разводы – вот чем отличалась для него эта лента от всех возможных лент на свете. Вильгельм был твердо уверен в том, что видит перед собою инструментальный мешок того самого хирурга, который его когда-то перевязывал в лесу, и все его существо вдруг, словно сильным пламенем, осветилось надеждою на возможность отыскать, после таких тщетных и продолжительных поисков, хоть какой-нибудь след своей амазонки.

– Откуда у вас эта сумка? – воскликнул он. – Кому могла она принадлежать до вас? Пожалуйста, скажите мне!

– Я ее на аукционе купил, и мне дела нет до того, кому она до меня могла принадлежать, – ответил тот и ушел, сказав это.

Ярно не мог удержаться и сказал ему вслед:

– Хоть бы одно слово правды когда-либо услышать от этого молодого человека!

– Так он этой сумки, пожалуй, и не купил на аукционе? – спросил Вильгельм.

– Точно так же верно то, что он ее купил, как то, что Лотарио ранен опасно.

Вильгельм стоял, погруженный в раздумье, когда Ярно обратился к нему с вопросом о том, как жилось ему со времени их разлуки. Вильгельм в общих чертах сообщил ему свою историю, и когда он дошел в рассказе своем до смерти Аврелии и до поручения, которое ему было дано умирающею, Ярно сказал:

– Странно, очень это странно!

Аббат вышел из кабинета и кивнул Ярно, приглашая заступить его место у постели больного, затем он обратился к Вильгельму.

– Барон просит вас, – сказал он, – остаться здесь еще на несколько дней в нашем обществе и в течение этого времени способствовать его развлечению. Если вам нужно сообщить о себе вашим домашним, то ваше письмо будет тотчас же отправлено. А чтобы вы могли понять это странное происшествие, которого вы были очевидцем, я должен вам рассказать то, что, собственно, не составляет вовсе тайны. У барона была небольшая связь с одной дамой, и связь эта наделала гораздо более шуму, нежели можно было ожидать, потому что этой госпоже уж слишком явно захотелось восторжествовать над своей соперницей. А между тем, к сожалению, и она тоже перестала занимать барона. Спустя некоторое время он стал избегать ее, однако же при ее горячности ей казалось невозможным спокойно перенести свою участь. На одном балу произошел между ними открытый разрыв, она сочла себя крайне оскорбленною и желала отмщения, а между тем не находилось ни одного рыцаря, который бы за нее вступился, пока, наконец, ее муж, с которым она уже давно рассталась, не узнал об этом и не выступил ее защитником. Он вызвал барона и сегодня ранил его, однако же полковнику, как слышно, досталось при этом еще хуже, чем барону.

С этой минуты с другом нашим стали в доме все обращаться как с домашним человеком.

Больному несколько раз читали; Вильгельм с величайшею охотой оказывал ему эту небольшую услугу. Лидия не отходила от постели больного, и заботливость о нем поглощала все ее внимание, но в этот день и Лотарио почему-то оказался рассеянным и даже просил не продолжать чтения.

– Я сегодня так живо чувствую, – сказал он, – до какой степени нелепо человек дает своему времени возможность пролетать! Как много задавал я себе задач, как много передумал – и как все же медлю в исполнении лучших моих намерений! Перечел я все предложения о переменах, которые предполагаю сделать в моих имениях, и могу сказать, что преимущественно ради этих перемен радуюсь тому, что пуля не избрала себе более опасного пути.

Лидия нежно, со слезами на глазах посмотрела на него, как бы спрашивая: неужели же ни она, ни друзья ничего для него не значили? А Ярно возразил ему:

– Перемены – в том смысле, в каком вы намерены их сделать, – следует сначала со всех сторон обдумать, а потом уже на них решиться.

– Долгие обдумыванья, – отвечал Лотарио, – обыкновенно указывают на то, что не имеется в виду тот главный пункт, о котором идет речь, точно так же, как и слишком поспешные действия указывают, что с этим пунктом еще не успели достаточно ознакомиться. Я очень хорошо понимаю, что во многих отношениях при управлении моими имениями не могу обойтись без помощи моих поселян и что потому сам должен я строго настаивать на поддержке известных прав моих, но я вижу также, что некоторые другие обстоятельства хотя и очень выгодны для меня, однако же я могу без них обойтись и от некоторых из числа их избавить моих поселян. Ведь мы же не всегда еще теряем в том случае, когда от чего-нибудь отказываемся. Разве я не гораздо лучше отца моего пользуюсь моими имениями? Разве я еще более не увеличу доходы мои? И неужели же должен я один наслаждаться этим возрастанием моих выгод? Разве не должен я часть этих выгод, данных нам обширным образованием и прогрессом, уступить тому, кто вместе со мною и на меня работает?

– Да уж так человек создан! – воскликнул Ярно. – И я себя не браню, если и сам грешу в этом отношении. Человеку все хочется к себе привлечь, чтобы всем владеть и распоряжаться по усмотрению своему, и поэтому ему редко кажутся дельно затраченными те деньги, которые не он сам и не на себя затрачивает.

– О да! – отвечал Лотарио. – Мы бы многое могли отделять от своего капитала, если бы менее произвольно стали обращаться с процентами его.

– Одно, что я должен вам напомнить, – сказал Ярно, – и почему бы именно я не советовал вам теперь же приступать к переменам в ваших имениях и вследствие чего вы, по крайней мере, должны из-за них проиграть, в данную минуту, – это те долги, которые еще есть на вас и уплата которых вас еще несколько стесняет. Я бы советовал вам отложить исполнение вашего плана до тех пор, когда вы совсем очиститесь от долгу.

– А в это время предоставлять пуле или кровельной черепице возможность навеки уничтожить результаты всей моей жизни и деятельности!.. О, друг мой! – продолжал Лотарио. – Ведь в том-то и заключается главная ошибка образованных людей, что они все могут обратить в пользу известной идеи и очень мало или почти ничего не сделать по тому или другому предмету. Зачем мне было долги делать? Зачем я разошелся с дядей, зачем так долго предоставлял сестер своих на волю судьбы – зачем, если не ради известной идеи? Мне вот хотелось действовать в Америке, за морем думал я быть полезным и нужным, и если то или другое действие не было окружено тысячей опасностей, то уже казалось мне незначительным, недостойным меня. О, как изменился с тех пор мой взгляд на вещи и как мне дорого, как ценно стало все близкое!

– Я очень хорошо помню письмо, полученное мною от вас еще из-за моря, – сказал Ярно. – Вы писали мне: «Я возвращусь и в собственном доме моем, в моем собственном саду, в среде близких скажу: „Моя Америка – здесь или нигде!“»

– Да, друг мой, и я все еще то же самое твержу и все еще браню себя за то, что я здесь не настолько деятелен, насколько был деятелен там. Для каждого более или менее ровного и спокойного существования нужен нам только разум, и им только мы и руководимся, так что наконец перестаем и замечать то чрезвычайное, которого требует от нас каждый день жизни, и если даже признаем его, то все же находим себе тысячу извинений, чтобы избавить себя от него. Разумный человек очень много значит сам для себя, но для общей пользы значит он немного.

– Мы не стараемся близко всматриваться в разум, – сказал Ярно, – и потому признаем все чрезвычайное большею частью за бессмысленное.

– Да, и отчасти именно потому, что люди все чрезвычайное считают выходящим из ряда обыкновенных событий. Так вот и зять мой отдает все свое имение, насколько оно принадлежит ему, монашеской общине и думает этим спасти свою душу. Пожертвуй он только ничтожной частью своих доходов, то он бы уж мог многих людей осчастливить и жизнь их обратить в настоящее блаженство. Но редко бывают наши пожертвованья действительны: мы тотчас же готовы бываем удержать за собою то, что собирались было отдать. Не по решимости, а из отчаянья отказываемся мы от того, чем владеем. В последние дни, я сознаюсь, граф у меня из головы не выходит, и я твердо решился сделать по убеждению то, к чему его побуждает боязливое сумасбродство. Не хочу ожидать моего выздоровления – вот тут все бумаги по этому делу, их нужно только перебелить. Возьмите для этого к себе судью в помощники, да и гость наш поможет вам тоже. Вы не хуже меня знаете, в чем тут дело, и я остаюсь на своем. Выздоровею или умру, это все равно – я хочу иметь возможность воскликнуть: «Здесь или нигде – гернгутерство!».

Когда Лидия услышала, что друг ее говорит о смерти, она бросилась на колени перед его постелью, повисла на руке его и горько заплакала. Вошел хирург, Ярно подал бумаги Вильгельму и вынудил Лидию удалиться.

– Ради самого Бога! – воскликнул Вильгельм, обращаясь к Ярно, когда они остались одни в зале. – О каком это графе он говорил? Какой это граф поступает в монастырь?

– А тот, который вам очень хорошо известен, – ответил Ярно. – Вы были тем самым привидением, которое заставило его обратиться на путь благочестия, вы тот самый злодей, который приводит милую жену его в такое положение, что она не находит ничего лучшего, как следовать примеру своего мужа.

– И она – сестра Лотарио? – вскричал Вильгельм.

– Конечно.

– И Лотарио знает?

– Все.

– О, дайте же мне возможность поскорее бежать отсюда! – вскричал Вильгельм. – Как мне к нему явиться? Что он может сказать?

– А то, что никто не должен поднимать камень против своего ближнего и никто не должен сочинять длинных речей для пристыжения других, а лучше бы сделал, если бы на себя обернулся.

– Так вы и это знаете?

– Как и многое другое, – сказал, посмеиваясь, Ярно. – Но на этот раз я уже вас не выпущу из рук так же легко, как в прошлый раз, да и вам уж нечего бояться меня как вербовщика. Я уж не служу более в военной службе, да если бы и служил, так не сыграл бы над вами этой злой шутки. С той поры, как мы с вами не видались, многое успело перемениться. По смерти моего принца, моего единственного друга и благодетеля, я удалился от света и стал избегать всех светских отношений. Я охотно способствовал всему, что находил разумным, высказывался прямо, если находил то или другое пошлым, и все без умолку толковали о моем злоязычии и о неуживчивости моего характера. Люди более всего боятся ума. Если бы они понимали, чего именно следует бояться, так они бы боялись глупости, но дело-то в том, что с умом поладить трудно, ну так вот его и нужно как-нибудь устранить; глупость же только вредна, а вред еще можно терпеть. Ну да бог с ними! Мне жить хочется, а о моем плане на будущее я вам расскажу после. Вы должны в нем принять участие, если можете, но скажите же, пожалуйста, каково вам жилось за это время? Я вижу, я чувствую, что и вы переменились. Как относитесь вы теперь к своему прежнему стремлению воспроизвести что-нибудь доброе и прекрасное в сообществе с какими-то цыганами?

– Я достаточно наказан за это! – воскликнул Вильгельм. – Не напоминайте мне о том, откуда я иду и куда направляюсь. Много говорят о театре, но кто сам на нем не был, тот и не может себе составить о нем никакого верного представления. Представить себе невозможно, до какой степени эти люди сами себя не знают, как они занимаются своим делом без всякой обдуманности и как при этом безграничны их притязания! Каждый из них хочет быть не только первым, но и единственным, каждому бы хотелось решительно исключить всех остальных, и он не замечает того, что и с ними-то вместе его едва возможно терпеть на сцене, каждый воображает себя необыкновенно оригинальным, а между тем не способен ни на что, кроме праздного лентяйничества, да при всем этом еще постоянное искание чего-нибудь новенького. И ведь как рьяно они выступают друг против друга! И держаться вместе заставляет их лишь самый мелкий эгоизм, самое ограниченное своекорыстие. О взаимном соглашении и речи быть не может, вечное недоверие поддерживается в среде их тайными кознями и постыдными речами, и тот из них, кто не живет распутно, живет глупо. Каждый заявляет притязания на безусловнейшее почтение к себе и принимает к сердцу самое малейшее порицание. Оказывается, что он уж сам давно знал в своей игре то, что в ней плохого! А почему же, спрашивается, он не исправил этих недостатков? Вечно нуждаясь и никогда никому не доверяя, они, как кажется, ничего не боится так, как разума и изящества, и ни о чем более не заботятся, как только о сохранении своего личного произвола в полной и величавой неприкосновенности.

Вильгельм перевел дух, собираясь продолжать свою тираду, как вдруг Ярно прервал его громким порывом смеха.

– О бедные, милые актеры! – воскликнул Ярно и продолжил хохотать, развалившись в кресле. – Бедные, бедные актеры! А знаете ли вы, друг мой, – продолжил он, несколько успокоившись, – ведь вы не театр описываете, а весь свет вообще, и я вам во всех слоях общества подберу сколько угодно и лиц, и действий, как раз подходящих к резким штрихам вашей кисти. Простите мне, если я опять стану смеяться при мысли, что, по вашему мнению, эти прекрасные качества могут существовать только на подмостках!

Вильгельм нахмурился: его не на шутку раздосадовал неудержимый и неуместный хохот Ярно.

– Видно, вы очень ненавидите людей, – сказал он, – коли решаетесь утверждать, что эти недостатки составляют общую принадлежность всего человеческого рода.

– А если вы способны приписывать их только театру, то это может лишь свидетельствовать о вашем полнейшем незнании света. Право, я готов простить актеру всякое заблуждение, проистекающее из-за самообольщения и желания нравиться, ибо если он ни себе, ни другим не кажется чем-нибудь, то он ничто. Казаться – его призвание, а потому и должен он, конечно, высоко ценить мгновенное одобрение, ведь для него же и нет никакой другой награды. Он обязан стремиться к тому, чтобы блистать, потому что он за тем и на свете живет.

– Ну уж позвольте же и мне с моей стороны хоть улыбнуться, – сказал на это Вильгельм. – Я никогда и не думал, чтобы вы могли быть так осторожны, так снисходительны в суждениях.

– Да нет же, ей-ей! Это я вам говорю совершенно серьезно и обдуманно. Все недостатки человека я прощаю актеру и ни одного из недостатков актера не прощаю я человеку. Уж лучше не настраивайте меня на жалобы по этому поводу: мои жалобы были бы погромче и позначительнее ваших.

Хирург в это время вышел из кабинета и на вопросы о состоянии больного ответил очень любезно:

– Все идет как нельзя лучше. Я надеюсь, что он скоро снова станет на ноги. – И он поспешил выйти из залы, не дожидаясь вопроса со стороны Вильгельма, который было уж и рот раскрыл, чтобы еще раз и настоятельнее прежнего разузнать от него о сумке.

Желание узнать что-нибудь о своей амазонке заставило его доверчиво отнестись даже и к Ярно – он открылся ему и стал его просить о помощи.

– Ведь вам и без того уж многое известно, – сказал он, – так не можете ли вы и это тоже как-нибудь разузнать?

Ярно задумался на мгновение и потом сказал своему молодому другу:

– Будьте спокойны и не показывайте вида, что вы чего-нибудь доискиваетесь; уж мы набредем как-нибудь на след вашей красавицы. Теперь меня тревожит только состояние здоровья Лотарио: тут верно есть опасность, уж это я вижу по любезности и самоуверенности хирурга. Мне бы так хотелось удалить от него Лидию, ведь от нее тут нечего ожидать пользы, только вот не знаю, как бы к ней приступить. Сегодня вечером, надеюсь, должен к нам прибыть наш старый доктор, и тогда мы с вами посоветуемся о дальнейшем.

Доктор приехал. Это был добрый, старый, низенький врач, которого мы уже знаем и которому мы так много обязаны за доставление интересной рукописи. Прежде всего посетил он раненого и, по-видимому, вовсе не остался доволен его положением. Потом были у него большие переговоры с Ярно, однако же они ничего не дали заметить кому бы то ни было, когда вечером все сошлись к ужину. Вильгельм приветствовал доктора самым дружеским образом и стал справляться у него о здоровье арфиста.

– Мы все еще не надеемся, что этот несчастный выздоровеет со временем, – отвечал ему врач.

– Этот человек был печальным дополнением вашей замкнутой и странной жизни, – заметил Ярно, обращаясь к Вильгельму. – А что же такое с ним после случилось? Расскажите, пожалуйста.

Удовлетворив любопытство Ярно, врач продолжал:

– Никогда не случалось мне видеть ум человеческий в таком странном расстройстве, как у него. Уже много лет сряду, как видно, он не принимал никакого участия ни в чем, происходившем вне его, даже почти не замечал происходившего. Сосредоточенный только в себе самом, он все занимался созерцанием своего пустого, ничтожного я, которое казалось ему неизмеримою пропастью. Как трогательно умеет он рассказывать об этом печальном состоянии своем! «Ничего не вижу я ни перед собою, ни позади себя, – восклицал он, – кроме бесконечно долгой ночи, среди которой я нахожу себя в полнейшем одиночестве. У меня остается только одно ощущение – ощущение виновности моей, которое лишь издали является мне безобразным привидением. И тут нет ни высоты, ни глубины, ничего впереди, ничего позади – никаким словом выразить даже нельзя это постоянно одинаковое состояние. Случается, что, измученный этою инерцией, я восклицаю иногда: „Вечно! Вечно!“ – и это странное, непостижимое слово кажется мне ясным и отчетливым сравнительно с моею внутренней тьмой. Никакой божественный луч не проницает этот окружающий меня мрак – я проливаю постоянно слезы для одного себя и только о себе. Ничто не может быть более жестоким для меня, как дружба и любовь, ибо только одни они способны заставить меня желать, чтобы окружающие меня явления обратились в действительность. Но и эти оба привидения выступили из окружающей меня бездны только затем, чтобы пугать меня, чтобы похитить у меня даже и дорогое для меня сознание чудовищности моего существования». Надо его послушать, – продолжал врач, – когда он так-то в минуты искренности изливает свое сердце; мне случалось быть до слез тронутым. Если порою какое-нибудь обстоятельство вынуждает его сознать, что протекло известное время, то он бывает сначала очень этим изумлен, а потом снова начинает считать перемены, производимые временем во всем окружающем его, только кажущимися. Однажды вечером пропел он нам песню о своих седых волосах; мы все, сидя около него, заливались слезами.

– Ах, достаньте мне, пожалуйста, эту песню! – сказал Вильгельм.

– Однако ж не случилось ли вам, – спросил Ярно, – открыть чего-нибудь о том, что он называет своим преступлением? Не узнали ли вы, почему носит он такое странное платье? Почему так странно вел он себя во время пожара и с такою яростью отнесся к ребенку?

– О предыдущей судьбе его можно только догадываться, задавать ему о ней непосредственные вопросы было бы противно нашим основным правилам. Так как мы заметили, что он воспитан в католических правилах, то и думали было доставить ему некоторое облегчение при помощи исповеди, но он всякий раз, как мы старались свести его с духовником, как-то очень странно держал себя и видимо старался удалиться. Но дабы хоть до некоторой степени удовлетворить вашему желанию знать о нем хоть что-нибудь, я, по крайней мере, открою вам наши предположения. Юность свою провел он в сословии духовном – вот почему, кажется, и носит он бороду и длинное одеянье свое. Наслаждения любви оставались ему неизвестны в течение большей части жизни его, только уже в очень зрелых летах он вошел в любовные сношения с одной близкой своей родственницей, и ее-то смерть, в то время как она произвела на свет несчастный плод их любви, была окончательною причиною его помешательства. Главным пунктом здесь является убеждение в том, что он всюду приносит несчастие и что ему предстоит умереть из-за невинного мальчика. Сначала он опасался Миньоны, прежде чем узнал, что она девочка, а тут уж стал бояться Феликса, и так как он при всем своем несчастии чрезвычайно привязан к жизни, то его неистовство по отношению к ребенку, кажется, от этого именно произошло.

– Какая же у вас есть надежда на его выздоровление? – спросил Вильгельм.

– Он хоть и медленно, но все же подвигается вперед, а не назад. Он ведет притом довольно аккуратно свои определенные занятия, и мы приучаем его к чтению газет, которых он теперь уж начинает ожидать с все большим и большим нетерпением.

– Мне очень интересны его песни, – сказал Ярно.

– Я могу вам сообщить многие из них, – сказал врач. – Старший сын священника, который привык записывать проповеди со слов своего отца, успел украдкой от старика записать многие строфы его песен и таким образом из отдельных отрывков составить некоторые целиком.

На другое утро Ярно пришел к Вильгельму и сказал ему:

– Вы должны нам оказать услугу. Лидию необходимо удалить отсюда на некоторое время: ее горячая и, можно даже сказать, неуместная любовь и страстность много мешают выздоровлению барона. Его рана, хотя при его сложении и не опасная, все же требует спокойствия и тишины. Вы уж видели, как Лидия его мучает своею порывистою заботливостью, своими опасениями и неиссякаемыми слезами и… Ну, одним словом, – добавил он после некоторого молчания, посмеиваясь, – медик положительно требует, чтобы она на некоторое время оставила дом. Мы ее уверили, что одна из ее лучших подруг должна остановиться здесь поблизости, что она хочет с нею видеться и ожидает ее каждую минуту. Она дала себя уговорить и согласилась на поездку к нашему судье, который живет отсюда всего на все в двух часах пути. Судья уж извещен нами обо всем и станет сердечно сожалеть, что госпожа Тереза вот только что успела уехать, он даже обнадежит ее, что подругу ее еще можно нагнать. Лидия поедет за ней следом и, если посчастливится, ее и повезут из одного места в другое. Наконец, если уж она станет на том настаивать, чтоб вернуться домой, ей не следует противоречить, нужно только воспользоваться ночью – кучер у вас будет ловкий парень, с которым нетрудно сговориться. Вы сядете с нею вместе в карету, займете ее беседою и станете управлять всем этим делом.

– Вы мне даете очень странное и затруднительное поручение, – заметил Вильгельм. – Вы знаете, какое впечатление производит на каждого вид терзаний преданной любви, а тут я сам должен служить орудием их? Мне еще в первый раз в жизни случается прибегать к такому обману. Я всегда думал, что нас слишком далеко может повести стремление обманывать хотя бы даже и с доброй, с полезной целью.

– А ведь вот мы не можем воспитать детей иначе, как обманывая их постоянно с этою целью, – отвечал Ярно.

– Ну пускай бы еще с детьми, – сказал Вильгельм, – ведь мы это из любви к ним и из осторожности делаем, но в отношении к нашему ближнему, которого мы не всегда расположены щадить, это могло бы быть опасно. Не думайте, однако же, – продолжил он по некотором размышлении, – чтобы я на этом основании отклонил от себя поручение. При моем почтении к вашему уму, при моем расположении к вашему замечательному другу, при живейшем желании ему выздоровления, какими бы средствами ни было оно достигнуто, – при всем этом я, конечно, могу забыть о себе. Для друга недостаточно бывает в некоторых случаях жертвовать жизнью – иногда, в случае крайности, приходится жертвовать и убеждениями. Мы должны приносить в жертву дружбы и страсти наши, и желания. Итак, я беру на себя выполнение вашего поручения, хоть и предвижу, что меня будут очень мучить слезы и отчаянье Лидии.

– Зато вас ожидает и награда, и немалая, – отвечал Ярно. – Вы познакомитесь с Терезой – с такой девушкой, каких мало встречается вообще. Она способна пристыдить сотню мужчин, и ее бы можно назвать истинной амазонкой в сравнении с другими, которые в этом странном амазонском одеянии являются совершенными гермафродитами.

Это задело Вильгельма за живое: он надеялся найти в Терезе свою амазонку, тем более что Ярно, от которого он ожидал объяснения его слов, не сказал более ничего и удалился.

Вновь ожившая в нем надежда на то, что он еще раз увидит этот уважаемый и любимый им образ, сильно взволновала его. Он стал смотреть на данное ему поручение как на дело, самой судьбой устроенное, и уже только мимолетом, подобно тени птицы, вспорхнувшей над освещенной землею, стала представляться его сознанию мысль о том, что он хитростью намерен удалить бедную девушку от предмета ее самой преданной и самой пламенной любви.

Экипаж уже был подан к крыльцу; Лидия еще колебалась несколько времени: садиться ли ей или нет?

– Еще раз поклонитесь своему господину! – сказала она старому слуге. – Скажите, что я к вечеру успею вернуться.

Слезы навернулись у нее на глаза, когда она при отъезде еще раз оглянулась назад. Потом она обратилась к Вильгельму, собралась с духом и сказала:

– Вы найдете в моей подруге, Терезе, особу очень интересную. Мне странно кажется, как это она сюда попала, так как вы должны знать, что барон и она очень любили друг друга. Несмотря на отдаленность, Лотарио часто езжал к ней. Я тогда жила с нею, и мне казалось, что они только и живут, только и дышат, что друг другом. И вдруг все это расстроилось, так что и понять никто не мог, почему именно. Он в это время познакомился со мною, и я не скрою, что я от всей души завидовала Терезе, что я едва могла скрыть свое расположение к нему и что я не отклонила от себя его чувства, когда он вместо Терезы избрал меня предметом любви своей. Она относилась ко мне так, как лучше и желать не надо, несмотря на то что я отбила у нее такого завидного поклонника. Но зато же сколько и слез, и страданий стоила мне эта любовь! Сначала мы виделись лишь изредка, в третьем месте, тайно, но я долга не могла переносить подобной жизни: только в его присутствии была я вполне счастлива, вдали от него я не успокаивалась ни на минуту, и глаза мои не пересыхали! Однажды случилось нам как-то не видеться несколько дней сряду – я пришла в отчаянье, пустилась в дорогу и нежданно явилась к нему сюда. Он принял меня так ласково, и если бы не случилось этого несчастного происшествия, то я бы могла назвать себя совершенно счастливою. А что я вынесла с тех пор, как он в опасности, как он страдает, этого я уж и передать не могу. Даже вот и теперь я все упрекаю себя за то, что и на один-то день могла его покинуть.

Вильгельм хотел было ее порасспросить о Терезе, когда они поравнялись с домом судьи, который подошел к карете и стал искренне сожалеть о том, что госпожа Тереза уже успела уехать от него. Он предлагал нашим путешественникам у него позавтракать, но в то же время сказал, что экипаж Терезы нетрудно будет нагнать в соседней же деревне. Решились ехать за ним следом, и кучер не долго раздумывал. Вот проехали уже и несколько деревень и все никого не встречали. Лидия стала настоятельно требовать, чтобы кучер поворачивал домой, а тот все ехал вперед да вперед, словно не понимая, что ему приказывают. Наконец Лидия стала громко требовать, чтобы ее везли назад. Вильгельм прикрикнул на кучера и подал ему условный знак. Кучер отвечал на это: «Нет никакой надобности ехать назад тою же дорогою: я знаю дорогу поближе той, да и получше». И он поехал в сторону, через какой-то лес и нескончаемые луга. Наконец, так как на дороге не показывалось ни одного сколько-нибудь знакомого предмета, кучер сознался, что по несчастию заблудился, но что надеется вскоре выехать на настоящую дорогу, потому что вдали виднеется какая-то деревня. Наступила ночь, и кучер так ловко распоряжался, что везде расспрашивал и нигде не выжидал ответа. Так проехали они всю ночь. Лидия глаз не сомкнула, при лунном свете она все утверждала, что узнает дорогу, и потом опять не узнавала ее. Под утро дорога оказалась ей действительно знакомою, но тем более было это для нее неожиданно. Карета остановилась перед маленьким, премило построенным сельским домиком, вышла из дверей его девушка и отворила дверцы кареты. Лидия пристально посмотрела на нее, поглядела кругом себя, потом опять на девушку и без чувств упала на руки Вильгельма.

Вильгельму отвели комнату под крышей. Домик был новенький и такой маленький, какой только можно себе вообразить, и при этом необыкновенно опрятно и хорошо содержан. В Терезе, которая и была та самая девушка, встретившая приезжих у дверец кареты, Вильгельм увидел вовсе не амазонку свою, а существо, которое отличалось от той, как небо от земли. Стройная, среднего роста, Тереза была очень жива и подвижна, и, как казалось, ничто из происходившего около нее не ускользало от ее светлых, голубых, больших глаз.

Она зашла в комнату к Вильгельму и спросила, не нужно ли ему чего-нибудь.

– Уж вы извините, – сказала она, – что мне приходится помещать вас в такой комнате, в которой еще остался довольно неприятный запах масляной краски: мой домик только что успел отстроиться, и вы еще первый помещаетесь в этой комнате, предназначаемой мною для приема гостей. Только жаль, что вы сюда приехали при таких неблагоприятных условиях! Бедная Лидия нам покою не даст, и перед вами в особенности должна я извиниться: кухарка у меня именно теперь так некстати оставила место, а слуга себе руку поранил. Пришлось справлять все мне самой, и дело идет кое-как. Такая, право, тут возня со слугами: никто служить не хочет, даже и себе самому.

Она еще много говорила о разных предметах – заметно было, что поговорить она любит.

Вильгельм спросил о Лидии и о том, не может ли он повидаться с нею и перед ней извиниться.

– Это теперь ни к чему не поведет, – заметила Тереза. – Время все извиняет, как оно же и утешает. Словами и в том и в другом случае не много сделаешь, Лидия вас и видеть не хочет. «Пусть он ко мне и на глаза не показывается!» – закричала она мне, когда я от нее уходила. – «Я готова отчаяться в людях! Такое честное лицо, такое открытое обращение – и такое тайное коварство!» Лотарио, по ее мнению, тут ни в чем не виноват, он и то пишет к ней в одном из своих писем: «Друзья мои меня уговорили, друзья принудили меня!» К друзьям причисляет Лидия также и вас, а потому и проклинает вас вместе с остальными друзьями.

– Она делает мне, браня, слишком много чести: я не смею еще покамест иметь никаких притязаний на дружбу этого замечательного человека и на этот раз являюсь лишь слепым орудием. Я не могу похвалить себя за свой способ действий; сознаюсь – виноват! Но ведь тут речь шла о здоровье, о жизни человека, которого я уважаю более, нежели кого бы то ни было. О, что это за человек, сударыня! И какими он людьми окружен! В этом обществе я, можно сказать, впервые беседовал, в первый раз услышал настоящие, разумные и полные возражения и ответы на мои мысли и мнения. То, что я смутно сознавал, стало мне ясно, и я научился вполне постигать то, о чем имел лишь отдаленное понятие. К сожалению, это наслаждение было прервано разными тревогами и заботами, потом – выполнением неприятного поручения. Я со смирением решился взять его на себя, ибо считал своею обязанностью доказать свою преданность кружку этих превосходных людей, даже принося в жертву им мое чувство.

Тереза при этих словах очень ласково посмотрела на своего гостя.

– О, как приятно, – воскликнула она, – слышать собственное свое убеждение из уст чужого человека! Почему это мы только тогда способны бываем вполне сознавать себя, когда кто-нибудь другой отдаст нам справедливость? И я тоже думаю о Лотарио точно то же, что и вы. Не всякий может относиться к нему беспристрастно, зато от него без ума те, которые знают его близко, и то тягостное чувство, которое примешивается во мне к воспоминаниям о Лотарио, все же не мешает мне думать о нем каждый день.

Она глубоко вздохнула, проговорив это, и в правом глазу ее сверкнула прекрасная слеза.

– Не думайте, чтобы я была так мягкосердечна, чтобы меня легко было растрогать, – продолжила она. – Это только один глаз у меня слезится. У меня тут был на нижнем веке маленький нарост, который мне счастливо срезали, но глаз с тех пор ослаб, и самого ничтожного повода достаточно, чтобы заставить меня прослезиться. Вот тут был этот нарост; теперь и следа его нет.

Он не видел никакого следа нароста, но заглянул ей в глаз – он был светел, как кристалл, и Вильгельму казалось, что он видит в самой глубине души ее.

– Мы, – сказала она, – только еще успели обменяться с вами тем лозунгом, который должен нас сблизить, познакомимся же поскорее друг с другом близко. История каждого человека есть в то же время и его характер. Я расскажу вам свою историю – доверьтесь же мне и вы в свою очередь, и даже в разлуке останемся навсегда друзьями. Ведь свет так пуст, когда в нем себе представляешь только горы, реки да города, истинно обитаемою, настоящим райским садом является земля нам лишь тогда, когда мы знаем, что тут и там есть люди, которые с нами одинаково способны смотреть на вещи, способны и вдали от нас жить с нами одинаковою жизнью.

Она ушла и обещала зайти к нему после, чтобы идти гулять вместе. Ее присутствие подействовало на него очень приятно, и ему захотелось узнать ее отношение к Лотарио.

Вскоре его позвали; она вышла к нему из своей комнаты. Между тем как они должны были поодиночке сходить по узкой и почти крутой лестнице, она сказала:

– Все это могло бы быть и шире, и обширнее, если бы я захотела принять предложение вашего великодушного друга, но, чтобы остаться вполне достойною его, я должна держаться того, что придавало мне столько цены в его глазах. А где же управляющий? – спросила она, окончательно спустившись с лестницы. – Вы не должны считать меня настолько богатою, чтобы я могла нуждаться в управляющем: с какими-нибудь несколькими десятинами земли моего собственного имения могу я и сама управиться. Это управляющий моего нового соседа, купившего то прекрасное имение, которое я снаружи и внутри так хорошо знаю. Добрый старик лежит теперь больной подагрой, люди его здесь еще внове, и я очень охотно помогаю им здесь устраиваться.

Они прогуливались долго по полям, лугам и каким-то садам, и Тереза всюду давала наставления управляющему. Она могла отдать ему полнейший отчет в каждой мелочи, и Вильгельму не раз пришлось удивляться ее знаниям, ее определенности и той находчивости, с которою она умела не теряться ни в каком случае. Она нигде не останавливалась надолго, постоянно переходя от одного важного пункта к другому, и таким образом обход был скоро кончен.

– Кланяйтесь своему господину! – сказала она, отпуская управляющего. – Я буду у него при первой возможности и желаю ему поскорее совсем оправиться.

– Вот ведь и мне тоже нетрудно было бы вскоре сделаться богатой владетельницей, – сказала она с улыбкой, когда управляющий ушел. – Сосед-то бы очень не прочь предложить мне свою руку.

– Старик-подагрик? – воскликнул Вильгельм. – Решительно не понимаю, как бы вы, в ваши годы, могли решиться на такой отчаянный шаг!

– Меня это все не соблазняет, – отвечала Тереза. – Всякий умеющий пользоваться и управлять тем, что он имеет, уже может назваться богатым, а иметь много, да еще не уметь с этим многим управиться – это очень тягостно.

Вильгельм заявил, что его удивляют ее познания в хозяйстве.

– Решительная склонность, ранняя возможность, внешнее влечение и постоянное занятие каким-нибудь полезным делом могут привести к еще гораздо более плодотворным результатам, – сказала Тереза, – а если к тому же еще вы узнаете, что меня побудило к этому, то, конечно, перестанете удивляться тем талантам моим, которые так вас поразили.

Она оставила его, когда они прибыли домой, в своем садике, в котором он едва мог повернуться: так узки были в нем дорожки и так все было сплошь засажено всякой растительностью. Он невольно усмехнулся, проходя через двор: дрова на нем лежали так аккуратно распиленные, изрубленные и уложенные, как будто составляли часть самого здания и навсегда должны были оставаться на том же месте. Опрятно развешена и расстановлена была вся посуда по местам, и весь домик был расцвечен белой и красной краской. Тут, казалось, сделано было все, что может произвести ремесленник, не понимающий прекрасных условий искусства и работающий только для удовлетворения насущным потребностям, ради прочности и для придания всему веселого вида. Вильгельму принесли обед наверх, и у него было достаточно времени для того, чтобы предаваться своим размышлениям. Особенно бросалось ему в глаза то, что вот он опять познакомился с интересной особой, которая тоже находилась в близких отношениях с Лотарио.

– Весьма естественно, – сказал он сам себе, – что такой замечательный человек привлекает к себе и женщин замечательных. Как далеко распространилось влияние его мужественности и достоинства! Если б только не приходилось плохо от этого! Да, сознайся сам перед собою в твоем страхе: если ты теперь когда-нибудь еще раз встретишься с твоей амазонкой, с этим образом из образов твоих, то найдешь ее, несмотря на все твои надежды и мечты, к великому посрамлению и уничижению твоему, – его невестой!

Вильгельм довольно беспокойно и скучно провел все время после обеда. Под вечер дверь его комнаты отворилась, и вошел молодой красивый малый в охотничьем костюме.

– Не пойдем ли мы теперь прогуляться? – сказал он с поклоном Вильгельму, и тот тотчас же по прекрасным глазам узнал в этом юноше Терезу.

– Извините мне, пожалуйста, этот маскарад, – сказала она. – Теперь, к сожалению, это не более как маскарад; но так как я собираюсь рассказывать о том времени, когда мне так хорошо жилось на свете, то хочу и перенестись в то время. Пойдемте! Самое место, на котором мы прежде так часто отдыхали после наших охот и прогулок, должно способствовать моему расположению к воспоминаниям.

Они пошли, и по дороге Тереза сказала своему спутнику:

– Нехорошо, что вы меня одну заставляете говорить: уж вы обо мне много знаете, а я о вас ничего. Расскажите мне что-нибудь о себе, чтобы я могла собраться с силами и изложить вам мою историю.

– К сожалению, – отвечал Вильгельм, – мне только и приходится рассказывать, что об ошибках и ошибках, о заблуждениях и заблуждениях, и я, право, более всего от вас хотел бы скрыть ту путаницу обстоятельств, среди которых я жил… да и теперь еще все живу. Ваш взгляд и все окружающее вас, все существо ваше и самое обращение показывают мне, что вы можете гордиться вашим прошлым, что вы, не сбиваясь, шли по прекрасному чистому пути, что вы не потеряли времени даром и что вам не в чем себя упрекать.

Тереза улыбнулась и ответила:

– Посмотрим, останетесь ли вы при этом убеждении, когда выслушаете мою историю.

Они пошли далее, и среди разных обычных разговоров Тереза спросила его:

– Вы свободны?

– Я думаю, что свободен, – отвечал он, – хоть и не желал бы этого вовсе.

– Ну вот и хорошо, – сказала она. – Это указывает на сложный роман и показывает, что у вас также есть что порассказать мне.

При этих словах они поднялись на холм и сели под большим дубом, далеко распространявшим около себя тень.

– Здесь, – сказала Тереза, – под этим чисто германским деревом, расскажу я вам историю одной девушки-германки. Слушайте меня терпеливо!

Отец мой был зажиточным дворянином этой провинции, веселым, добродушным, деятельным и бодрым человеком, нежным отцом, честным другом, превосходным хозяином. Я знала за ним только один недостаток – он был слишком внимателен к жене, которая не умела его ценить. Очень жаль, что я должна сказать это о своей матери. Но дело-то в том, что между ним и ею не было ничего общего. Она была опрометчива, непоследовательна, расточительна, не любила ни меня, своей единственной дочери, ни дома своего, но при этом всем – прекрасна, умна, талантлива, идол того кружка, который умела собрать около себя. Конечно, общество ее никогда не бывало велико или по крайней мере не оставалось большим надолго. Кружок этот состоял по большей части из мужчин – ни одной женщине близость ее не могла доставить никакого удовольствия, а сама она еще менее способна была по справедливости оценить достоинство той или другой женщины. Я и лицом, и настроением ума очень походила на отца. Как утенок тотчас после рождения ищет воды, так и для меня от самой ранней юности кухня, кладовая, амбар и погреба стали истинной моей стихией. Порядок и чистота в доме, казалось, были единственным инстинктом моим, единственным предметом забот моих даже тогда, когда меня занимали игрушки. Отец этому радовался и удовлетворял моим детским стремлениям постепенно, задавая мне труд по силам, – мать же, напротив, меня недолюбливала и ни на минуту не скрывала этого.

Я между тем подрастала; с годами усиливались и любовь моя к деятельности, и любовь ко мне отца моего. Когда мы бывали одни, ходили по полям или когда я помогала ему просматривать счеты, тогда только могла я видеть, как он бывал счастлив. Когда я ему, бывало, смотрела в глаза, то мне казалось, будто я смотрю в себя самое, потому что более всего сходства с ним было у меня в глазах, но в присутствии моей матери это выражение пропадало с лица его. Он старался меня довольно неловко оправдать, когда видел, что она меня сильно и несправедливо бранит, он придавал делу такой вид, как будто не защищает меня, а только хочет извинить мои добрые качества. Так же точно не противился он ни одной из ее склонностей: она было с необыкновенною страстностью набросилась на театр – и он построил для нее театр; в мужчинах всех возрастов и видов, желавших вместе с нею играть на сцене, не было недостатка, зато в женщинах ощущался часто сильный недостаток. Лидия, милая девушка, воспитавшаяся вместе со мною и с самой ранней юности уже обещавшая быть очаровательной, должна была взять на себя второстепенные роли, а старая горничная – играть роли матерей и теток, между тем как мать моя оставила за собою роли первых любовниц, героинь и пастушек всякого рода. Не могу даже и передать вам, как мне это казалось смешно, когда люди, отлично известные мне, вдруг, бывало, переоденутся, взойдут на подмостки и хотят, чтобы все видели в них какие-то другие лица и характеры. Я всегда видела в них перед собою только мать мою да Лидию да того или другого барона либо секретаря, в каких бы они ролях ни являлись – в княжеских или мужицких, – и я решительно понять не могла, как это они хотят меня уверить в том, что они себя хорошо или дурно чувствуют, что они влюблены или равнодушны, скупы или щедры, между тем как я большей частью бывала убеждена в противном. Вот почему я очень редко и оставалась между зрителями – обыкновенно я зажигала им свечи, чтобы хоть что-нибудь делать, заботилась об ужине, а на другое утро, так как они вставали поздно, занималась уборкой их гардероба, который они с вечера оставляли набросанным в кучу.

Матери моей эта деятельность моя казалась совершенно правильною, но это все же не способствовало тому, чтобы она меня хоть сколько-нибудь полюбила. Она меня презирала, и я очень хорошо знаю, что она много раз повторяла с досадою: «Если бы мать способна была к таким же сомнениям относительно ее, какие могут быть у отца, то эту девчонку едва ли бы кто-нибудь мог принять за дочь мою». Я не могу отрицать, что ее обращение мало-помалу совсем оттолкнуло меня от нее, – я стала смотреть на ее действия как на действия чуждого мне человека, и так как я уже успела привыкнуть к зоркому наблюдению за прислугой (в этом-то и заключается вся сила домоводства), то мне невольно бросились в глаза и отношения моей матери к окружавшему ее обществу. Заметно было, что она не на всех мужчин смотрела одинаково. Я стала ближе наблюдать за нею и вскоре заметила, что Лидия была ее доверенной и при этом случае сама успела ближе ознакомиться с той страстью, которую с самой ранней юности так часто пришлось ей представлять на сцене. Я знала обо всех их свиданиях, но молчала, боясь опечалить отца, однако же я была наконец вынуждена сказать ему все, потому что многое мать моя не могла предпринять иначе, как при помощи подкупа прислуги. Прислуга вследствие этого начала меня выводить из терпения: небрежно исполняла приказания отца, а моих и вовсе не исполняла. Отсюда проистекали беспорядки, невыносимые для меня. Я все открыла отцу и стала ему жаловаться. Он выслушал меня спокойно.

– Милое дитя, – сказал он, наконец, с улыбкой, – ведь я все знаю. Будь спокойна, переноси все это с терпением и помни, что я терплю все это только для тебя…

Но я не могла успокоиться: у меня не хватало терпения. Я втихомолку бранила отца и думаю, что ему ни из-за каких причин не следовало бы терпеть у себя в доме что-нибудь подобное. Я настаивала на порядке и решилась дать делу самый крутой оборот. Мать моя была богата сама по себе, но истрачивала гораздо более, чем бы следовало, и это-то приводило, как я могла заметить, к некоторым объяснениям между родителями. Долго оставалось все в том же положении, пока страсти моей матери сами не привели к чему-то вроде развязки.

Первый любовник ее самым явным образом оказался ей неверен; и ее дом, весь околоток и все общественные отношения вследствие этого ей опротивели. Она вздумала переехать в другое имение свое – там показалось ей слишком пусто, она переселилась в город, но там она не могла иметь значения. Уж не знаю, что именно в это время произошло между нею и отцом моим, – довольно того, что он решился, под известными условиями, которые остались мне неизвестны, дать ей свое согласие на путешествие в южную Францию, которое ей вздумалось предпринять.

И вот мы стали свободны и зажили как в раю. Я даже думаю, что отец мой ничего не потерял, откупившись от присутствия моей матери значительною суммою. Вся лишняя прислуга была отослана, и счастье, казалось, благоприятствовало нашему хозяйству: несколько лет сряду были урожаи, и все удавалось нам по желанию нашему. Но, к сожалению, это веселое состояние продолжалось недолго: отец совершенно неожиданно поражен был ударом, вследствие которого отнялась у него правая сторона, и он стал очень дурно говорить. Приходилось угадывать то, чего он желал, ибо он никак не мог произнести то слово, которое приходило ему в голову, поэтому мне очень тяжелы были минуты, в которые он непременно хотел оставаться со мной наедине: он энергическим жестом приказывал всем удалиться, а когда мы оставались одни, был не в состоянии произнести то слово, которое ему хотелось выговорить. Нетерпение и досада его доходили до крайности, и его состояние печалило меня до глубины души. Мне казалось несомненным, что он хотел поверить мне что-то, касавшееся преимущественно меня. Как сильно желала я именно это узнать! Все остальное я умела прочесть в глазах его, но тут все усилия мои были напрасны – даже и глаза ничего не могли открыть мне! Мне только то и было ясно, что он ничего не хочет, ничего не желает, а только силится открыть мне какую-то тайну, которую я, к сожалению, никак не могла узнать. Между тем удар повторился, он вследствие его сделался совершенно тупым и бессмысленным, а вскоре после того и умер.

Не знаю, почему именно у меня утвердилась в голове мысль, что он где-то припрятал сокровище, которое хотел по смерти своей предоставить мне, а не матери… Уже и при жизни его я стала искать этого сокровища, но ничего не нашла, – по смерти его все было опечатано. Я написала моей матери о смерти отца и предложила ей оставить меня в доме как управительницу; она не приняла этого предложения, и я должна была выехать из имения. Явилось и завещание, на основании которого она назначалась полною госпожою всего отцовского состояния, и я на время всей ее жизни должна была у ней оставаться в подчинении. Тут только поняла я знаки отца моего; я пожалела его, когда увидела, что он был настолько слаб, что и после смерти мог быть несправедлив ко мне. Многие из друзей моих утверждали даже, что это распоряжение его было равносильно лишению меня всякого наследства, и требовали, чтобы я протестовала против завещания, на что я, однако же, не могла решиться: я слишком высоко почитала память отца моего, я доверилась судьбе, доверилась себе самой.

Я постоянно находилась в самых лучших сношениях с одной дамой – нашей соседкой, богатой помещицей. Она с удовольствием взяла меня к себе, и я без труда взяла в руки ее хозяйство. Она вела очень правильную жизнь, любила во всем порядок, и я верой и правдой помогала ей в борьбе с управляющим и прислугой. Я не могу назвать себя ни скупой, ни недоброжелательной по отношению к кому бы то ни было, но мы, женщины, гораздо лучше мужчин умеем настоять на том, чтобы ничто не терялось напрасно. Всякий обман нам просто невыносим, мы хотим, чтобы всякий пользовался только тем, на что он имеет право.

И вот я опять очутилась в своей стихии и только втихомолку горевала о смерти отца моего. Моя покровительница была мною довольна, только одно маленькое обстоятельство нарушало мой покой. Лидия возвратилась – мать моя была настолько жестока, что оттолкнула от себя эту бедную девушку, испортив ее до основания: она научилась у матери моей смотреть на потворство страстям как на свое назначение, она привыкла ни в чем не умерять себя. Когда же она неожиданно явилась к нам, благодетельница моя взяла ее к себе. Лидия хотела помогать мне и ни за что решительно не умела приняться.

Около этого времени родственники и будущие наследники моей покровительницы часто наезжали к ней в дом охотиться. Лотарио тоже иногда бывал с ними; я вскоре успела заметить, насколько он от других отличался, хотя при этом нимало о себе и не думала. Он со всеми был ласков, и Лидия, по-видимому, вскоре обратила на себя его внимание. Мне было много дела, и редко могла я долго оставаться в обществе. В его присутствии к тому же говорила я менее обыкновенного; не скрою, что живая беседа была всегда для меня жизненною потребностью. С отцом своим я охотно и много говаривала обо всем, что меня занимало, ведь трудно бывает обдумать хорошенько то, что не обсудишь в разговоре. И никого я с таким наслаждением не слушала, как Лотарио, когда он начинал рассказывать о своих походах и путешествиях. Ему так хорошо, так отчетливо известен был весь свет, как мне – тот околоток, в котором мне пришлось вести хозяйство. Я слышала от него не чудесный ряд приключений, не преувеличенные и полуправдивые россказни ограниченного путешественника, который постоянно выставляет на первый план только свою особу, а о местности только сулит рассказать, – нет, он даже не рассказывал, а прямо вел нас на место действия; редко случалось мне испытывать подобное наслаждение.

Но еще невыразимее было удовольствие мое, когда мне однажды вечером пришлось услышать, как он говорил о женщинах. Разговор завязался чрезвычайно естественно; у нас в то время собрались из соседства дамы и принялись за всегдашние разговоры о развитии женщин. Они говорили, что к нашему полу все несправедливы, мужчины, мол, хотят себе предоставить все высшие степени образованности, не хотят допустить нас ни до какой науки и требуют от нас только того, чтобы мы служили им только куклами для забавы или домоводками. Лотарио на все это почти не отвечал. Когда же он остался в кругу наиболее близких к себе людей, то откровенно высказал свое мнение по этому предмету.

– Не странно ли, – воскликнул он, – упрекать мужчину за то, что он ставит женщину в самое высшее из тех положений, какие она способна занимать! Какое же положение, в самом деле, может быть поставлено выше положения женщины, заправляющей всем домом? Между тем как мужчина возится с внешними обстоятельствами, приобретает имущество и защищает его, между тем как он принимает участие даже в управлении государством – всюду находится он в зависимости от различных условий и, можно сказать, ничем не управляет, воображая себе только, будто занимается управлением. Между тем как он постоянно должен держаться известной политики даже там, где бы ему хотелось быть просто разумным, он должен скрытничать, где бы ему хотелось говорить открыто, кривить душой, где бы ему хотелось быть честным, между тем как он ради достижения цели, которой не достигает почти никогда, должен беспрестанно приносить в жертву лучшую цель – согласие с самим собою, между тем действительно царствует в доме, всем заправляя, разумная жена-хозяйка, заботясь и о деятельности, и об удовольствиях всего семейства. Высшим счастьем для человека может, конечно, назваться выполнение того, что мы считаем добрым и справедливым, а также и возможность действительно и вполне владеть средствами к достижению наших целей. А где же, спрашивается, могут находиться ближайшие цели наши, если не внутри дома? Где возбуждаются в нас все каждодневные и неизбежные нужды, где ищем мы удовлетворения их? Конечно, там, где встаем и ложимся, где у нас и кухня и погреб, где готов и всякий запас для нас и для всех наших. Какая правильная деятельность необходима для того, чтобы постоянно поддерживать этот порядок и вносить действительную жизнь в его непрерывную последовательность! Очень немногие из мужчин способны с правильностью планеты возвращаться ежедневно к той же деятельности, днем и ночью блюсти над домом, двигать свою хозяйственную машину, сеять и пожинать, убирать в запас и затрачивать только необходимое – и постоянно двигаться в этом кругу спокойно, с любовью и уменьем! Если же женщина возьмется за это внутреннее управление, то только она и бывает в состоянии сделать любимого ею мужчину полным господином его действий. При ее внимательности ей легко даются все необходимые познания, и деятельность ее дает ей возможность всеми ими воспользоваться. Таким образом, она ни от кого не зависима и сверх того еще доставляет своему мужу истинную независимость – независимость домашнюю, внутреннюю. То, что у него есть, он может считать застрахованным, то, что приобретает, – употребленным с пользою, и только в этом случае дух его может обратиться к великим целям и, если ему посчастливится, он может быть настолько же полезным в государстве, насколько жена его полезна дома…

И затем Лотарио стал описывать, какую бы именно ему хотелось иметь жену. Я покраснела невольно: он описывал меня как живую. Я втихомолку наслаждалась моим торжеством, тем более что, по всему судя, не могла и думать, чтобы он разумел в этом описании лично меня; он, собственно говоря, меня и не знал вовсе. Не помню, чтобы когда-нибудь случалось мне испытывать ощущение приятнее этого в течение всей жизни моей: человек, которого я так высоко почитала, отдавал преимущество не моей особе, а моим природным свойствам. О, как я себя чувствовала вознагражденною за все! Как это меня ободряло!

Когда все общество разъехалось, моя достойная подруга улыбнулась и сказала: «Жаль, что мужчины часто говорят и думают о том, чего никогда не выполняют, а то вот и отличная партия пришлась бы для моей Терезы». Я посмеялась этому заявлению и добавила, что хоть ум мужской и ищет себе в жены хозяек, но сердце их и воображение постоянно стремятся к другим свойствам женского типа и что мы, хозяйки, собственно говоря, не можем даже соперничать с любезными и очаровательными девицами. Эти слова были сказаны мною вслух для Лидии, ибо она не скрывала от меня, что Лотарио произвел на нее сильное впечатление, да притом же при каждом посещении он все более и более обращал на нее внимания. Она была бедна, происхождение ее не позволяло ей и думать о том, что она за него когда-нибудь выйдет замуж, но она не могла противостоять наслаждению, которое доставляла ей возможность очаровывать его и быть им очарованной. Я до того времени никогда еще не любила, да и тут не стала любить, но хоть мне было и очень приятно видеть, как высоко ценил природные свойства мои такой человек, я должна, однако же, сознаться, что мне этого было недостаточно. Я тоже стала желать, чтобы он узнал меня покороче, чтобы он мог во мне лично принять участие. Желание это явилось у меня без малейшей мысли о том, что из этого могло произойти.

Величайшею из услуг, какие я оказала моей благодетельнице, было то, что я старалась привести в порядок прекрасные леса, находившиеся в ее владениях. В этих превосходных владениях, которых ценность все более и более возрастает с течением времени и благодаря различным условиям, все шло по старому и плохому порядку, ничто не делалось по плану и в порядке, а воровству и обманам конца не было. Многие горы оставались пустырями, и ровно росли деревья только на старых просеках. Я сама обошла все с одним искусным лесничим, велела леса вымерять; где порубила, а где посеяла и подсадила, и в короткое время все пошло своим порядком. Чтобы легче мне было ездить верхом, да и пешком-то чтобы всюду было можно пробраться, я приказала сшить себе мужское платье. Я бывала одновременно в разных местах, и всюду стали меня опасаться.

Услышала я в это время, что общество молодых друзей Лотарио снова затевает с ним охоту. В первый раз в жизни явилось у меня желание выказаться, или, справедливее сказать, показать себя в глазах этого превосходного человека тем, чем я была в действительности. Я надела свое мужское платье, закинула ружье за спину и вместе с нашим егерем вышла из дому, чтобы ожидать все общество на границе наших владений. Приехало общество; Лотарио не тотчас узнал меня. Один из племянников моей благодетельницы меня ему представил как искусного лесничего, посмеивался над моею юностью и восхвалял меня в шутку до тех пор, пока Лотарио не узнал меня. Племянник этот много помогал выполнению моего намерения, как будто мы с ним нарочно условились; обстоятельно и с благодарностью рассказал он тут же все, что было мною сделано для имений тетки его, а следовательно, и для него самого.

Лотарио слушал внимательно, разговаривал со мною, расспрашивал обо всех местных условиях, и я была очень довольна, когда могла, таким образом, раскрыть перед ним все свои знания. Я выдержала экзамен свой очень хорошо, предложила ему даже сделать в виде пробы некоторые улучшения, которые он вполне оправдывал, представляя мне примеры подобных же улучшений и подкрепляя мои доводы связью, которую он умел в них внести. Мое довольство возрастало с каждой минутой более и более. Но, по счастью для меня, я хотела только того, чтобы меня узнали, а не того, чтоб полюбили, ибо, придя домой, я заметила более, чем когда-либо, что под тем вниманием, которое он оказывал Лидии, по-видимому, скрывалось тайное расположение к ней. Я достигла своей главной цели и все же не была спокойна – он с того дня стал относиться ко мне с уважением и доверием, заговаривал со мною в обществе, спрашивал моего мнения и в особенности полагался на меня в делах хозяйственных, как будто мне тут все должно было быть известно. Его участие меня чрезвычайно ободряло. Даже и тогда, когда речь шла вообще об экономии политической и о финансах, он меня вовлекал в разговор, и потому я в отсутствие его старалась приобрести как можно более сведений о нашей провинции и о всей стране. Это было мне нетрудно, потому что при этом, только в больших размерах, повторялось то же, что мне в малом виде уже так хорошо было известно.

С того времени он стал чаще бывать у нас в доме. Говорилось, можно сказать, обо всем, но разговор наш под конец все же становился экономическим, хоть и не в собственном смысле этого слова. Много говорено было о том, к каким громаднейшим результатам может прийти человек при помощи последовательного применения своих сил, времени, денег и даже при небольших средствах.

Я не противилась своей склонности к нему и, к сожалению, слишком скоро успела убедиться в том, как велика, искренна и чиста была любовь моя, тем более что, как мне казалось, поводом к частым посещениям его была Лидия, а ничуть не я. По крайней мере, она была в этом вполне уверена; она сделала меня поверенною своих тайн, и это меня еще несколько утешало. Но что она истолковывала прямо в свою пользу, я вовсе не находила значительным; в отношениях ее к Лотарио не было заметно и намека на возможность серьезной, прочной связи, и тем яснее могла я видеть влечение страстной девушки во что бы то ни стало принадлежать ему.

Таково было положение дел, когда моя покровительница изумила меня неожиданным поручением со стороны Лотарио. Она сказала мне: «Лотарио предлагает вам руку и желает никогда более не расставаться с вами». Она распространилась в похвалах моим достоинствам и сказала мне то, что я всегда слушала очень охотно, а именно, что Лотарио надеется найти во мне такую жену, какой он уж давно искал себе.

И так я достигла высшего счастья: я сделалась целью желаний человека, которого я так любила, при котором и с которым я видела перед собою в будущем полное, свободное, широкое и полезное действие моей прирожденной склонности, моего таланта, приобретенного на практике. Вся жизнь моя, казалось, приобрела для меня бесконечную цену и значение. Я дала свое согласие. Он сам приехал, говорил со мной наедине, подал мне руку, смотрел мне в глаза, обнял меня и напечатлел мне на губах поцелуй. То был первый и последний. Он описал мне свое положение, рассказал, чего стоило участие в американском походе, какими долгами вследствие того обременены были его имения, как по тому же самому он со своим дядей до некоторой степени разошелся и как этот достойный человек думает о нем озаботиться, конечно, на свой лад: он хочет женить его на богатой, между тем как для благомыслящего человека совершенно достаточно и такой жены, которая была бы хорошей хозяйкой, но он надеется уговорить старика через сестру свою. Он изложил мне все положение своих дел, свои планы и намерения на будущее и испрашивал у меня содействия, но только все это должно было оставаться между нами в тайне до получения согласия от его дяди.

Не успел еще он удалиться, как Лидия уже спрашивала меня, не говорил ли он чего о ней. Я отвечала отрицательно и стала нарочно докучать ей разговором о разных экономических истинах. Она встревожилась, была не в духе, и его обращение с ней, когда он вернулся, не привело к улучшению ее нравственного состояния.

Однако же, я вижу, что солнце клонится к закату. Это на ваше счастье, мой друг, а то бы вам пришлось во всех мельчайших подробностях выслушать ту историю, которую я так охотно сама себе люблю пересказывать. Но я подсокращу ее, мы же приближаемся теперь именно к такому периоду, на котором не слишком весело было бы остановиться.

Лотарио познакомил меня со своей прекрасной сестрой, и та сумела ловко свести меня с дядей. Я сумела поладить со стариком, он согласился на исполнение нашего желания, и я вернулась к благодетельнице моей со счастливым известием. Дело это перестало быть тайной у нас в доме. Лидия узнала обо всем, и ей все это показалось совершенно невозможным. Когда же ей не оставалось уже более возможности сомневаться, она вдруг ушла из дому, и никто не знал, куда именно она исчезла.

Приближался день нашей свадьбы; я уж и прежде часто просила у него портрета и напомнила ему об этой просьбе, когда он как-то собирался уезжать от нас. «А вы все забываете, – сказал он, – дать ту рамку, в которую вы его хотели вставить». А дело было вот в чем: у меня был между вещами подарок одной приятельницы, которым я очень дорожила. Из ее волос было под стеклом сплетено шифрованное имя, над этим именем была чистая пластинка слоновой кости, на которой должен был живописец изобразить ее, а между тем смерть неожиданно похитила ее. Любовь Лотарио осчастливила меня именно в то время, когда ее потеря была еще для меня очень чувствительна, и потому я хотела пополнить пробел, оставленный ею в ее подарке, портретом моего друга.

Я бегу к себе в комнату, приношу мой ящичек, в котором сложены были все мои драгоценности, и вскрываю его в присутствии Лотарио. Едва заглянув в него, он видит там медальон с портретом женщины. Он берет его, смотрит на него внимательно и поспешно спрашивает:

– Кого изображает этот портрет?

– Мать мою, – отвечаю я.

– Да помилуйте, я готов поклясться, что это портрет некоей госпожи Сент-Альбан, которую я несколько лет назад повстречал в Швейцарии.

– Это одна и та же особа, – отвечала я ему, смеясь, – и вы, сами того не предвидя, познакомились с вашей будущей тещей. Сент-Альбан есть не что иное, как романтическое имя, под которым мать моя путешествует. Она еще и в настоящее время живет во Франции под этим именем.

– Я – несчастнейший из людей! – воскликнул он, бросая портрет в ящичек, и, закрыв глаза рукою, бросился вон из комнаты. Он вскочил на коня, я выбежала на балкон и стала звать его. Он обернулся ко мне, махнул мне рукой, поскакал, и я его более уж не видела.

По приезде в замок Вильгельм нашел Лотарио уже положительно выздоравливающим. Ни врача, ни аббата не было при свиданиях, и присутствовал при этом только Ярно. Спустя несколько времени выздоравливающий стал снова выезжать верхом, то один, то с друзьями своими. Его разговор был постоянно серьезен и мил, беседа с ним – поучительна и занимательна, часто заметны в нем были следы некоторой чувствительной восприимчивости, хоть он старался скрывать их и почти готов был порицать, если они проявлялись помимо его воли.

Так, однажды за столом он почему-то молчал, хотя и казался весел.

– С вами сегодня, верно, что-нибудь случилось, – сказал ему Ярно, – и притом приятное.

– Как вы хорошо умеете людей угадывать! – сказал Лотарио. – Действительно, со мною случилось очень приятное приключение. В другой раз, может быть, я бы этим не в такой степени увлекся, как в этот, когда на меня оно так сильно подействовало. Я под вечер ехал по сю сторону реки через селения по дороге, которую часто посещал и в прежние годы. Телесные страдания, должно быть, подействовали на меня сильнее, нежели я думал: я почувствовал себя очень разнежившимся, как бы возрожденным вновь вследствие возрождения сил моих. Все предметы являлись мне именно в том свете, в каком и несколько лет назад, и все казалось мне так мило, так весело, так привлекательно, как я уж давно этого не испытывал. Я, конечно, заметил, что это была просто слабость с моей стороны, но мне это состояние нравилось, я ехал себе потихоньку вперед и тут только понял, как люди бывают способны полюбить даже и болезнь в том случае, когда оно ведет к приятным ощущениям. Вам, может быть, известно, почему я прежде так часто езжал по этой дороге?

– Если я не ошибаюсь, – отвечал Ярно, – то причиной была небольшая связь, затеявшаяся между вами и дочерью одного из соседних фермеров.

– Ее бы можно было назвать и большой, – сказал Лотарио. – Мы очень любили друг друга, серьезно и долго любили. Случайно соединилось сегодня все, что могло живо напомнить мне первое время нашей любви. Точно так же, как и тогда, мальчики отряхали майских жуков с деревьев, и листва на ясени была точно настолько же развита и тогда, как сегодня. И давно уже не видал я Маргариты – она вышла замуж куда-то далеко, и только случайно дошло до меня, что несколько недель назад она приехала с детьми погостить к отцу своему.

– Ну так, видно, вы и выехали на ту дорогу не совсем случайно?

– Не отвергаю, что мне хотелось ее встретить. Когда я уж близко подъехал к дому отца ее, то увидел, что он сидит на пороге дверей; ребенок, так около году, стоял возле него. Приближаясь к дому, увидел я, что какая-то женщина быстро выглянула из верхнего окна, и, подъезжая к двери, я услышал, как кто-то стремглав бежал с лестницы. Я уж думал, что это она, и, сознаюсь, льстил себя надеждою на то, что она меня узнала и спешит мне навстречу. Но как же был я пристыжен, когда она выскочила из дверей, схватила ребенка, к которому лошади подошли довольно близко, и унесла его в дом! Это было мне не совсем приятно, и мое тщеславие должно было удовлетвориться только тем, что я мимолетом успел заметить, как при виде меня покраснели ее ухо и шея на затылке.

Я придерживал лошадей и стал разговаривать с отцом, а между тем осматривал все окна, думая увидеть ее у того или другого из них, но и следа ее не было заметно. Расспрашивать о ней мне не хотелось, и я проехал мимо. Досада моя несколько смягчена была изумлением, ибо хоть я только мельком успел взглянуть ей в лицо, однако же она мне показалась совсем неизменившеюся, а ведь десять-то лет – порядочный период времени! Даже она мне показалась еще моложе прежнего – такая же стройная, легкая, и шея у нее как будто еще лучше стала, и щеки так же легко загораются румянцем, а ведь у ней уж человек шесть детей, коли не больше! Это явление так подошло к остальному окружавшему меня волшебному миру, что я поехал далее с еще более помолодевшим чувством и оборотился назад, только уж когда стал подъезжать к ближайшему лесу, а солнце начало закатываться. Как ни напоминала мне падавшая в это время роса предписания врача моего и несмотря на то, что благоразумнее было бы с моей стороны прямо возвратиться домой, я все же направился обратно к фермерскому дому. Я заметил, что в саду, обнесенном легкою изгородью, взад и вперед ходила женщина, и, подъехав к самой изгороди, очутился близехонько к той особе, которая меня так интересовала.

Хоть вечернее солнце и било мне прямо в глаза, я все же успел заметить, что она чем-то была занята около изгороди, которая ее едва прикрывала. Мне казалось, что я узнал в ней мою прежнюю милую. Подъехав к ней, я приостановился не без волнения. Мне не слишком ясно были видны черты ее лица, загражденного от взоров моих несколькими ветвями диких розанов, которые взад и вперед покачивались от легкого ветерка. Я с ней заговорил и спросил, как ей живется. Она мне вполголоса отвечала: «Очень хорошо». А я между тем заметил, что около нее за изгородью какой-то ребенок был занят собиранием цветов, и, воспользовавшись этим, спросил ее, где же остальные дети ее. «Это не мой ребенок, – сказала она, – мне еще было бы слишком рано».

И в это время я увидел совершенно ясно лицо ее из-за ветвей и сам не знал, что сказать об этом отрадном явлении. То была и не была моя милая – пожалуй, помоложе, покрасивее немножко, чем лет десять назад…

«Да разве вы не дочь фермера?» – сказал я в смущении. «Нет, – отвечала она. – Я ее двоюродная сестра». – «Но вы ужасно друг на друга похожи», – заметил я. «Это все говорят, кто только видел ее лет десять назад».

Я продолжал ее обо многом расспрашивать, моя ошибка была мне очень приятна, хоть я и тотчас догадался, что ошибся. Я не мог оторваться от стоявшего предо мною живого образа моего прежнего блаженства, а между тем ребенок от нее отошел и направился за цветами к пруду. Она со мной распрощалась и пошла за ребенком, а я между тем все же узнал, что моя прежняя возлюбленная действительно находится в доме отца, и на обратном пути меня все занимали вопросы о том, она ли или ее двоюродная сестра унесла в дом ребенка, опасаясь лошадей. Я несколько раз возобновлял в своей памяти всю историю моей любви и, право, не знаю, что бы могло подействовать на меня приятнее этих воспоминаний. Однако же я чувствую, что еще не совсем оправился от болезни, и стану просить доктора, чтобы он поскорее избавил меня от подобного болезненного настроения.

Вильгельм на обратном пути к городу все только думал о тех прекрасных женских образах, с которыми пришлось ему и самому познакомиться лично, и понаслышке от других. Странная судьба их, в которой он мало видел утешительного, представлялась ему во всей полноте своих невеселых подробностей.

– Ах! – воскликнул он. – Бедная Марьянна! Что еще придется мне узнать о тебе? А может быть, и тебя, прекрасная амазонка, благородный и добрый гений мой, которому я столь многим обязан, которую я всюду надеюсь встретить и нигде не нахожу, – может быть, и тебя также застану я в самых печальных условиях жизни!

В городе никого из знакомых своих не застал он дома. Он поспешил в театр, надеясь застать их на репетиции, – все было безмолвно, театр казался пустым, однако ж одну из дверей его он нашел незапертою. Взойдя на сцену, он застал на ней старую служанку Аврелии; она сшивала холст для новой декорации. Свету было ровно столько на сцене, сколько было нужно, чтобы осветить ее работу. Феликс и Миньона рядом с нею сидели на полу; они держали книгу, и между тем, как Миньона по ней читала вслух, Феликс повторял вслед за нею каждое слово, как будто он тоже умел разбирать буквы.

Дети вскочили и бросились навстречу новоприбывшему; он обнял их нежно и подвел к старухе.

– Не ты ли, – сказал Вильгельм, – обращаясь к ней, – привела этого ребенка к Аврелии?

Она подняла голову от работы и повернулась к нему лицом. Свет упал на лицо ее, и он в ужасе отступил от нее на несколько шагов: пред ним была старая Барбара.

– А где же Марьянна? – воскликнул он.

– Далеко отсюда, – отвечала старуха.

– И Феликс…

– Сын этой несчастной, которая слишком нежно умела любить. Желаю вам никогда не испытать того, что вы нас заставили перенести! Пусть то сокровище, которое я вам теперь передаю, осчастливит вас настолько же, насколько нас оно сделало несчастными!

Она встала и хотела уйти. Вильгельм удержал ее.

– Я не убежать от вас хочу, – сказала она. – Пустите меня, и я принесу вам такой документ, который и обрадует вас, и опечалит.

Она удалилась, а Вильгельм с радостью и опасением посмотрел на мальчика; он еще не смел присвоить себе этого ребенка.

– Да, он твой! Твой! – воскликнула Миньона и прижала ребенка к колену Вильгельма.

Пришла старуха и подала ему письмо.

– Здесь заключаются последние слова Марьянны, – сказала она.

– Так она умерла! – воскликнул он.

– Умерла, – сказала старуха. – О, если бы я могла избавить вас от всех упреков!

Изумленный и смущенный, Вильгельм сорвал печать, но едва пробежал первые строки письма, как его уже охватила страшная горечь. Письмо выпало из рук его, он бросился на скамью и пролежал на ней некоторое время. Миньона засуетилась около него. Между тем Феликс поднял письмо и до тех пор приставал к своей подруге, пока она не уступила, не склонилась к нему и не прочла. Феликс повторял за нею каждое слово, и Вильгельм вынужден был дважды прослушать:

«Если этот листок когда-нибудь дойдет до тебя, то пожалей о своей несчастной милой! Любовь твоя ее убила. Мальчик, которого рождение мне суждено пережить лишь несколькими днями, – твой сын. Умираю, верная тебе, как бы внешние обстоятельства ни свидетельствовали против меня. Утратив тебя, я все утратила, что могло меня привязывать к жизни. Умираю довольная, так как меня уверяют, что ребенок родился здоровый и будет жить. Выслушай старую Барбару, прости ей, будь счастлив и не забывай меня!»

Что за грустное письмо и что за загадочность выражений в нем! Содержание его только теперь стало ясно Вильгельму, когда дети, по складам и запинаясь на каждом слове, перечли его.

– Вот он вам! Возьмите его! – воскликнула старуха, не давши ему даже и оправиться от волнения. – Благодарите небо за то, что после утраты такой прекрасной девушки вам еще остался такой прекрасный ребенок на утешение! Вы будете вне себя от горести, когда узнаете, как бедная Марьянна до конца оставалась вам верна, но она стала потом несчастлива, и скольким она для вас пожертвовала!

– Дай же мне, – сказал Вильгельм, – дай мне сразу выпить до дна чашу радости и горя! Убеди меня, докажи мне, что она была честной девушкой, что она заслуживала и любовь мою, и уважение, и затем предоставь меня моим сокрушениям о незаменимой потере.

– Теперь не время, – сказала старуха. – У меня есть дело, да я бы и не хотела, чтобы нас видели вместе. Пусть останется покамест между нами тайною то, что Феликс ваш сын: меня бы вся труппа осыпала упреками за то, что я так долго никому не открывала эту тайну. Миньона нас не выдаст, она добра и неболтлива.

– Я давно это знала да никому не сказала, – отвечала Миньона.

– Как так? – воскликнула старуха.

– Откуда же узнала ты? – спросил Вильгельм.

– Мне привидение сказало это.

– Где же и когда?

– А в беседке, когда старик вынул нож, оно закричало мне: «Позовите его отца!» – и тогда ты пришел мне на память.

– Да кто же закричал-то?

– Не знаю. И голова, и сердце были у меня так смущены от испуга, я дрожала и молилась – тогда-то и закричал мне это кто-то, и я поняла.

Вильгельм прижал ее к сердцу, поручил ей Феликса и удалился. Только тут заметил он, что она стала и бледнее, и похудела с тех пор, как они расстались.

Из знакомых своих он прежде всего отыскал госпожу Мелина. Она приветствовала его очень дружелюбно.

– О, – воскликнула она, – если бы вы могли все найти у нас в том виде, до какого вы хотели довести наш театр!

– Я не только сомневаюсь в этом, – сказал Вильгельм, – но даже и не ожидаю ничего подобного. Сознайтесь, ведь уж тут приняты все меры, чтобы обойтись без меня!

– Вольно же вам было уезжать! – отвечала его приятельница.

– Да ведь нельзя же заранее, прежде нежели опыт не просветит нас, сознавать, что без нас могут обойтись. Ведь мы же все считаем себя такими важными особами! Нам так и кажется, что мы одни способны оживить тот круг, среди которого живем и действуем. Мы воображаем себе, что, не будь нас, в нем остановились бы и жизнь, и питанье, и дыханье, а между тем пробел, который мы оставляем по себе в отсутствии, едва заметен – так быстро замещается он кем-нибудь другим, так часто на место нас является кто-нибудь и лучше, и приятнее.

– А на страдания друзей наших мы и внимания не обращаем?

– Да и друзья наши также хорошо делают, если не теряются без нас и если говорят себе: «Действуй там, где ты теперь находишься и думаешь остаться, делай все возможное, и пусть время твое проходит легко и весело!».

Расспрашивая далее, Вильгельм нашел то, что предполагал: опера оказалась уж устроенною и привлекала к себе все внимание публики. Его роли, в отсутствии, были исполняемы Лаэртом и Горацио[71], и оба они гораздо более заслуживали одобрения со стороны публики, нежели когда-либо случалось заслуживать ему.

Вошел Лаэрт, и г-жа Мелина воскликнула:

– Посмотрите-ка вы на этого счастливца, который скоро будет капиталистом и бог весть чем еще!

Вильгельм его обнял и ощупал у него на платье необыкновенно тонкое сукно; одет он был просто, но все было сшито из лучших материй.

– Разрешите мне эту загадку! – воскликнул Вильгельм.

– Дело в том, – отвечал Лаэрт, – что мне за мою беготню теперь деньги платят; хозяин одного большого торгового дома извлекает теперь барыши из моей подвижности, моих занятий и знакомств и уделяет мне часть этих барышей. Дорого бы я при этом дал за возможность возбудить к себе доверие и в женщинах: в том же доме и у того же патрона есть прехорошенькая племянница, и я замечаю, что если бы я захотел, то мог бы сделаться совсем человеком.

– А знаете ли вы, – сказала госпожа Мелина, – что в это время и у нас тоже устроилась свадьба? Серло публично обручился с прекрасной Эльмирой, так как отец отнесся очень неприязненно к их тайным шашням.

Так разговаривали они обо всем, что произошло в его отсутствии, и он мог очень хорошо заметить, что он уж давно не считается, собственно говоря, членом труппы.

С нетерпением ожидал он старуху, которая сказала ему, что придет к нему поздно ночью. Она хотела прийти, когда все уснут, и требовала таких странных приготовлений к своему посещению, как будто к нему должна была пробраться в комнату какая-нибудь очень молоденькая девушка. Он между тем по крайней мере раз сто перечитал письмо Марьянны, с особенным наслаждением останавливаясь на слове верная, и с ужасом читал ее слова о смерти, приближения которой она, по-видимому, нимало не пугалась.

Полночь уж давно наступила, как вдруг что-то зашелестело в дверях, и старуха вошла к нему с каким-то коробком.

– Я должна буду рассказать вам историю наших страданий, – сказала она, – и должна ожидать, что вы так же останетесь бесчувственны, как и прежде, что вы ожидаете меня с нетерпением только потому, что вам хочется поскорее удовлетворить вашему любопытству, и точно так же, как и тогда, когда у нас сердце надрывалось от боли, замкнетесь в холодную оболочку вашего самолюбия. Но посмотрите же сюда! Так точно, как теперь, я и тогда, в тот счастливый вечер, принесла вам бутылку шампанского, также точно поставила я перед вами три стакана на стол… и как вы тогда стали забавлять нас и убаюкивать вашими детскими историйками, так теперь я вас просвещу и не дам спать печальными истинами.

Вильгельм не знал, что и сказать, когда она действительно откупорила бутылку и налила три стакана вином.

– Пейте! – воскликнула она, быстро опорожнив свой пенящийся стакан, – пейте, прежде нежели успеет выдохнуться! А этот третий стакан пусть пенится в память моей несчастной подруги и останется неприкосновенным! О, как были красны и горели ее губки тогда, когда она пила за ваше здоровье! Ах! – и вот уж давно теперь они побледнели и застыли навеки!

– Сивилла! Фурия! – закричал Вильгельм, вскакивая и ударяя кулаком по столу. – Какой злой дух вселился в тебя и возбуждает тебя в настоящую минуту? Да за кого же ты принимаешь меня, коли думаешь, что и самый простой рассказ о смерти Марьянны и страданиях ее не заставит меня также страдать нравственно? К чему же подобные адские ухищрения, к чему это усугубление моих терзаний? Я всегда относился к тебе с омерзением и до сих пор не могу представить, чтобы Марьянна была невинна, когда вижу перед собою тебя, ее сообщницу.

– Успокойтесь, сударь, – отвечала старуха, – ведь вы меня уж никак не выведете из терпенья. Ведь вы у нас еще в большом долгу, и не следует встречать так дурно своих кредиторов. Но вы совершенно правы в том смысле, что действительно даже и простейший рассказ мой мог бы послужить вам уже достаточным наказаньем. Послушайте же, как боролась и как все умела преодолевать Марьянна, лишь бы остаться вашею.

– Моею! – воскликнул Вильгельм. – Это что еще за сказки вздумала ты мне рассказывать?

– Не прерывайте меня! Выслушайте и потом думайте все, что вам будет угодно, ведь теперь уж не поправить дела. Не нашли ли вы в тот вечер, как у нас были, небольшую записочку и не захватили ли вы ее с собою?

– Я нашел записочку только уже тогда, когда пришел домой. Она была завернута в тот галстучек, который я по пламенной любви к Марьянне схватил и сунул в карман.

– Что было в ней написано?

– В ней раздосадованный любовник писал, что он надеется в следующую ночь быть лучше принятым, нежели в прошлую. А что слово ему было сдержано, так это я собственными глазами видел, ибо он уж на рассвете вышел из вашего дома!

– Да, вы могли его тогда видеть, но только теперь должны вы будете узнать, как печально провела Марьянна ту ночь и как много было мне тогда неприятных хлопот из-за вас! Я скажу вам просто, не отрицая и не прикрашивая, что я уговорила Марьянну войти в связь с неким Норбергом. Она последовала моему совету или, лучше сказать, повиновалась мне с большой неохотой. Он был богат, казался влюбленным, и я надеялась, что он будет постоянен. Вскоре после того он должен был куда-то уехать, и Марьянна сошлась с вами. Что мне тогда пришлось вынести! Сколько я ее отговаривала, чего ни натерпелась от нее! «О! – восклицала она часто. – Ели бы ты еще только месяц какой-нибудь пощадила мою юность и невинность, то я бы теперь уже и встретилась с человеком, достойным моей любви, я бы и сама его была достойна, и любовь дала бы мне право с полным и спокойным сознанием предоставить ему то, что я теперь продаю против воли моей!» Она вполне предалась своей склонности, и я уж не смела спрашивать, были ли вы счастливы. Я пользовалась неограниченною властью над ее умом, ибо мне известны были все средства к удовлетворению ее маленьких слабостей, но над сердцем ее я никакой не имела власти, ибо никогда не ценила она того, что я для нее делала и на что ее побуждала, если тому противоречило ее сердце. Она уступала только непреодолимой нужде, а нужда-то ее очень рано стала теснить. В первые годы ее юности она ни в чем не знала недостатка, но вследствие несчастного стечения обстоятельств ее родители потеряли все свое состояние. Бедная девушка должна была привыкать к различным нуждам, а между тем ей внушены были кое-какие правила нравственности, которые, не помогая ей ни в чем, только тревожили ее. Опытности светской не было у ней вовсе, она в полном смысле слова была невинна. Она и понятия не имела о том, что можно покупать, не заплативши денег; долги ее ужасно пугали, ей бы скорее самой хотелось другим давать деньги, нежели брать их от других, и вот пришлось ей, бедной, пожертвовать собою, чтобы выпутаться из множества мелких долгов.

– А разве ты не могла ее спасти? – прервал ее Вильгельм.

– Да как же! – отвечала старуха. – Много спасешь голодом да нуждою, гореванием да лишениями! Да я на это никогда и не годилась!

– Отвратительная, низкая сводня! Так ты-то и принесла в жертву это несчастное создание своей ненасытной утробе?

– Гораздо было бы лучше, если бы вы себя поумерили да поудержались от брани, – отвечала старуха. – Коли хотите ругаться, так ступайте в ваши обширные знатные дома да и посмотрите там на матерей, которые сильно озабочены тем, чтобы для своих милых, прелестных дочек подыскать мужчину что ни есть хуже, лишь бы у него при этом деньги водились. И посмотрите, как это бедное создание дрожит и трепещет перед судьбой своей и нигде не может найти себе утешения, пока опытная приятельница ей не растолкует, что только супружество может ей дать полное право располагать по своему усмотрению и своим сердцем, и своею особой.

– Молчи! – вскричал Вильгельм. – Или ты думаешь, что одно преступление может быть оправдано другим? Рассказывай далее и избавь меня от твоих собственных рассуждений!

– Так слушайте и не бранитесь! Марьянна, против моей воли, стала принадлежать вам. По крайней мере при этом приключении я не могу себя ни в чем упрекнуть. Норберг возвратился и поспешил увидеться с Марьянной, которая приняла его холодно и сердито и даже поцеловать себя не позволила. Мне нужно было пустить в ход все мое искусство, чтобы извинить ее поведение; я ему растолковала, что духовник возбудил в ней сильные угрызения совести и что пока эти угрызения не успокоятся немного, надо будет относиться к ним как можно осторожнее. Я добилась того, что он ушел, и обещала ему уговорить Марьянну. Он был богат и груб, но в нем была и добрая основа, и притом он любил Марьянну чрезвычайно. Итак, он обещал потерпеть, а я стала хлопотать о том, чтобы не заставить его терпеть слишком долго, но с Марьянной сладить было трудно. Я уговорила ее – можно почти сказать, заставила ее – наконец написать к ее любовнику и пригласить его к себе на ночь, угрожая, что в противном случае я ее должна буду покинуть. Тут-то вы и зашли к нам и случайно унесли с собою в платке его ответ. Ваш нежданный приход испортил все дело. Едва вы успели уйти, как снова началось мученье: она клялась, что не хочет и не может вам изменить, и с такою горячностью, так из себя выходила, что мне ее, право, было жаль. Наконец уж я ей обещала, что и в эту ночь также собираюсь успокоить Норберга и удалить его под разными предлогами. Я упросила ее лечь в постель, но она мне, как кажется, не доверяла; она не разделась и наконец, взволнованная и заплаканная, так в платье и заснула. Пришел Норберг, и я старалась его удержать: я опять выставила ему в самом мрачном свете Марьяннины угрызения совести и ее раскаянье. Он желал только повидаться с ней, и я пошла к ней в комнату, чтобы ее приготовить к его посещению; он пошел за мною, и мы вместе с ним подошли к ее постели. Она проснулась, с яростью вскочила и вырвалась у нас из рук; она заклинала, молила, просила, угрожала и уверяла, что ни за что не согласится удовлетворить его желаниям. Она была даже настолько неосторожна, что проронила несколько слов и о своей настоящей страсти, которые, однако же, бедняжка Норберг истолковал себе в смысле религиозного увлечения. Наконец он ушел от нее, и она заперлась. Я еще долго его продержала у себя и говорила с ним о ее состоянии, о том, что она беременна и что уж потому следует щадить бедную девушку. Он так обрадовался тому, что ему предстояло быть отцом, так радовался возможности иметь сынка, что дал заранее свое согласие на все, чего бы она от него ни потребовала, и даже уж лучше решился предпринять небольшую поездку куда-нибудь на время, лишь бы не запугать свою милую и не повредить ей душевными волнениями. С этим-то настроением он под утро и вышел от меня, и вот, сударь, коли уж вы там стояли на часах, то для вашего собственного счастья следовало бы заглянуть в душу вашего соперника, которого вы представили таким обласканным, таким счастливым и появление которого на нашем пороге привело вас в такое отчаянье.

– Правду ли ты говоришь? – сказал Вильгельм.

– Настолько правду, – отвечала старуха, – что еще надеюсь привести вас в действительное отчаянье. Да, вы бы действительно отчаялись, если бы я вам могла живо представить картину нашего следующего утра. Какая она встала веселая! Как ласково стала звать меня к себе! Как горячо благодарила меня! Как крепко прижимала меня к груди своей! «Ну, – сказала она, с улыбкой посматриваясь в зеркало, – теперь я опять могу с удовольствием посмотреть на себя, взглянуть себе в лицо, так как снова принадлежу себе и своему единственному, любимому другу! Ведь как это приятно не дать себя одолеть! Какое блаженство для нас, когда мы можем следовать одному только сердечному влечению! Как я тебя благодарила, что ты вошла в мое положение, что ты в мою пользу на этот раз употребила и ум свой, и хитрость! Помогай мне и всегда так и придумывай то, что может меня действительно осчастливить!»

Я ей уступила и не хотела ее дразнить, я даже тешила ее кое-какими надеждами, и она меня так мило, так весело ласкала! Чуть только она отходила на минуточку от окошка, я уж должна была стоять у окна на часах, потому что вы должны были пройти мимо, а уж вас непременно хотели видеть. Так весь день прошел в тревогах. К ночи мы уж, конечно, ожидали вас в известном часу. Я и на лестнице прислушивалась, однако мне надоело, и я опять вернулась к ней. К удивлению моему, я нашла ее переодетою в ее офицерское платье – она была необыкновенно весела и привлекательна. «Разве я не заслуживаю, – сказала она, – того, чтобы сегодня нарядиться в мужское платье? Разве я не храбро вела себя? Пусть же мой милый увидит меня сегодня в том самом виде, в каком видел меня в первый раз! Я прижму его гораздо свободнее к сердцу, нежели тогда, хоть и с такою же нежностью, ведь я теперь гораздо более принадлежу ему, чем тогда, когда я еще не была освобождена благородною решимостью от моих уз». «Но, – прибавила она по некотором размышлении, – я не совсем еще и не все высказала и должна еще решиться на крайнее средство, чтобы сделаться достойной его и быть уверенной в том, что он принадлежит мне. Я должна ему во всем открыться, объяснить ему мое положение и потом предоставить ему на волю удержать меня при себе или оттолкнуть от себя. Эту сцену готовлю я и для него, и для себя, и если бы он, по чувству, способен был оттолкнуть меня от себя, тогда бы я опять вполне принадлежала себе одной, я бы нашла себе утешение в самом наказании своем, я перенесла бы с терпением все, что судьбе угодно было бы наложить на меня».

Среди таких-то размышлений и надежд ожидала вас бедная девушка – и вы не пришли. О! Как мне описать вам состояние ожидания и надежд ее? Я еще, кажется, как живую вижу тебя перед собою, кажется, еще слышу, как ты искренне и как страстно говоришь о человеке, который еще не успел выказать по отношению к тебе своей жестокости!

– Добрая, милая Барбара! – воскликнул Вильгельм, вскакивая со своего места и хватая старуху за руку. – Довольно тебе прикидываться, довольно подготовлять меня! Твой равнодушный, спокойный и довольный тон тебя поневоле выдает. Отдай мне Марьянну! Она жива, она тут где-нибудь, близко! Ты недаром избрала для посещения своего теперешний поздний, одинокий час, недаром подготовила ты меня этим восхитительным рассказом. Где она у тебя? Где ты ее скрыла? Я во всем тебе верю, во всем заранее обещаюсь верить, если ты мне ее покажешь, если ты снова возвратишь ее моим объятиям. Передо мной, как тень, уже промелькнул ее образ – дай же мне снова обнять ее и прижать к груди моей! Я упаду перед нею на колени, я стану умолять ее о прощении, я пожелаю ей успеха в борьбе с тобою и с самой собой, я подведу к ней моего Феликса. Пойдем! Куда ты заставила ее спрятаться? Не оставляй же далее ни ее, ни меня в недоумении! Твоя цель достигнута. Где ты ее укрыла? Поскорее дай мне осветить ее этой свечой! Дай мне снова увидеть прекрасное лицо ее! – И он стащил старуху со стула.

Та пристально посмотрела на него, потом слезы брызнули у ней из глаз, и тяжкая горесть охватила все существо ее.

– Несчастный! – воскликнула она. – Вы еще способны заблуждаться и надеяться! Да, я точно укрыла ее, но под землю. Ни свет солнца, ни свет свечи уже никогда более не осветят ее прекрасного лица! Поведите милого Феликса на могилу ее и скажите ему: «Тут погребена твоя мать, которую отец твой отвергнул от себя, не выслушав ее оправданий!» Нет, сердце мое уже не бьется нетерпеливо от желания ее увидеть, не ждет она и в соседней комнате конца моего правдивого или ложного рассказа – она там в том мрачном покое, в который не проникнуть к ней ни одному жениху, из которого она уже не выйдет навстречу ни одному милому! – И она бросилась на колени и, положив голову на стул, горько заплакала.

Тут только Вильгельм вполне убедился в том, что Марьянны действительно в живых не было; он был в самом жалком положении. Старуха поднялась.

– Мне больше вам нечего рассказывать, – сказала она и бросила на стол пакет. – Вот эти письма и бумаги заставят вас раскаяться в жестокости вашей. Прочтите эти листки, не заливаясь слезами, если вы это найдете возможным.

Она тихонько ушла, а Вильгельм в ту ночь так и не решился вскрыть сумочку с письмами. Он сам подарил эту сумочку Марьянне; он знал, что она тщательно прятала в нее каждый листочек, получаемый от него. И только уж на другой день мог он совладать с собою. Он развязал ленту, которою сумка была связана, и оттуда посыпались маленькие записочки, писанные его рукою карандашом и напомнившие теперь ему о мельчайших подробностях их отношений, с первого и веселого дня их знакомства до последнего дня их жестокой разлуки. С сильною сердечною болью прочел он небольшое собрание записочек, написанных к нему уже после разлуки и, судя по содержанию, вероятно, отосланных Вернером обратно и не допущенных до него.

Вильгельм не мог продолжать более – он вполне предался своей горести, и ему стало еще тягостнее, когда вошел к нему Лаэрт, от которого он старался скрыть свои ощущения. Тот принес с собою кошелек с червонцами, стал их считать и пересчитывать, уверяя Вильгельма, что ничего в свете не может быть приятнее, как когда готовишься разбогатеть; на этом пути уж почти ничто не может ни потревожить, ни задержать. Вильгельм вспомнил свой сон и засмеялся, но в то же время с ужасом вспомнил, как в том же самом сновидении Марьянна оставила его и последовала за его умершим отцом и как они оба подобно легким, бестелесным существам понеслись вокруг сада. Лаэрт оторвал его от грустных размышлений и повел в кофейню, где тотчас же собрались около него разные лица, некогда восхищавшиеся им на сцене; они ему очень обрадовались, но очень сожалели о том, что он, как слышно было, покидает сцену. Они так разумно и определенно говорили о нем и его игре, о степени его таланта, о своих надеждах на него, что Вильгельм наконец с чувством воскликнул:

– О, как бы бесценно было мне это участие несколько месяцев назад! Как поучительно, как отрадно было бы оно для меня! Я бы никогда не решился покинуть сцену и никогда бы не дошел до того, чтобы отчаиваться в участии со стороны публики.

– До этого во всяком случае дело не должно бы допускать, – сказал пожилой человек, выступая из толпы. – Публика велика, истинный ум и искреннее чувство не так редки в ней, как вообще многие привыкли думать, но только художник никогда не должен требовать безусловного одобрения тому, что он производит, ибо менее всего ценить можно именно то, что безусловно, а все условное принимается не слишком благоприятно господами артистами. Я очень хорошо знаю, что тот, кто думает чего-нибудь добиться и что-нибудь сделать в жизни и искусстве, должен непременно все старательно обдумывать, когда же дело сделано и закончено, то стоит только внимательно выслушать многих, и при некоторой практике из этих многих отзывов уж можно составить себе полное суждение о деле, ибо те, которые бы могли избавить нас от этого труда, по большей части не подают вовсе голоса.

– А вот это-то и нехорошо! – сказал Вильгельм. – Мне так часто случалось слышать, что люди, которые сами не высказывались относительно разных хороших дел, все же сожалели и жаловались на то, что другие не делали этого.

– Ну, так мы же сегодня выскажемся! – закричал какой-то юноша. – Вы с нами должны сегодня откушать, и мы припомним все то, чем обязаны были вам, а также и доброй Аврелии.

Вильгельм уклонился от приглашения и отправился к госпоже Мелина, с которой хотел переговорить о детях, думая взять их от нее.

Тайна, открытая ему старухой, не слишком прочно была им скрыта. Он выдал себя невольно, когда увидел прекрасного Феликса.

– О, дитя мое! – воскликнул Вильгельм. – Милое дитя мое!

Он приподнял его и прижал к сердцу.

– Отец, что ты мне привез? – спросил ребенок.

Миньона взглянула на них обоих, как бы желая предупредить Вильгельма против излишней откровенности.

– Это что за новость? – сказала госпожа Мелина.

Детей увели, и Вильгельм, который не думал вовсе, что обязан строго хранить тайну старухи, открыл своей приятельнице все, что ему было известно. Госпожа Мелина посмотрела на него, улыбаясь.

– О вы, легковерные мужчины! – воскликнула она. – Если только что-нибудь понравится вам, то вы охотно позволите взвести на себя всякую небылицу, но зато случается, что вы уж ни на что не обращаете внимания и умеете ценить только то, на что вам привелось положить клеймо вашей прихотливой страсти.

Она не могла подавить вздоха, и если бы Вильгельм не был в ту минуту глух и слеп ко всему, то он бы в этом обращении непременно заметил то особенное расположение, которое она к нему постоянно чувствовала.

Он стал говорить с нею о детях, о том, что он удержит Феликса, а Миньону отправит в деревню. Госпожа Мелина, хотя и очень неохотно расставалась с ними обоими, нашла все же предположение его не только хорошим, но и полезным по отношению к детям: Феликс у нее совсем избаловался, а Миньона, по-видимому, нуждалась в свежем воздухе и в иных условиях жизни – бедное дитя это было болезненно и никак не могло поправиться.

– Не думайте, – продолжила госпожа Мелина, обращаясь к Вильгельму, – что я ни на чем не основывала бы своих сомнений относительно того, что Феликс ваш сын. Старухе, конечно уж, не следует слишком много верить, но, впрочем, случается, что даже и тот, кто придумывает небылицы в видах своей пользы, может иногда и правду сказать, если от этой правды он думает остаться в барышах. Старуха Аврелию уверила, что Феликс – сын Лотарио, а у нас, женщин, есть та странная особенность, что мы от души любим детей наших любовников, если только знаем матерей их и не относимся к ним с ненавистью.

В это время Феликс вбежал в комнату – она обняла его так горячо, как прежде с ней этого не случалось.

Вильгельм поспешил домой и приказал позвать к себе старуху, которая, однако же, не пришла к нему раньше сумерек. Он был раздосадован и сказал ей:

– Постыднее всего кажется мне в жизни каждого человека ложь и изобретенье всяких небылиц! Ты уж этим много зла успела наделать, и вот теперь, когда твое слово может меня на весь век осчастливить, теперь я останавливаюсь в недоумении и не смею заключить дитя в мои объятия, тогда как я был бы несказанно счастлив, если б знал, что оно мне несомненно принадлежит. Я не могу смотреть на тебя без ненависти и презрения!

– Ваше обращение, уж если сказать правду, – отвечала ему старуха, – становится просто невыносимо для меня. Ну если б даже он и не был вашим сыном, он все же прекраснейший, милейший ребенок, для которого бы, кажется, ничего не жалко было, лишь бы постоянно иметь его около себя. Разве он не заслуживает ваших забот? Разве и я тоже за все мои заботы о нем, за все труды мои не заслуживаю хоть небольшого пожизненного пособия!? Ох вы, господа, на которых ничем не угодишь! Хорошо вам говорить о правде и прямоте! Ну а что бы вы заговорили, как бы сами-то побыли на месте бедняги, которой приходится в стесненном положении своем самой прокладывать себе дорогу среди холодной людской толпы – без друзей, без всякой помощи и совета? Читали ли вы письма Марьянны? Ведь это все те самые, которые она писала вам в то несчастное время. Напрасно пыталась я с вами сойтись, доставить вам эти письма: ваш жестокосердый зятенек так ловко опутал вас, что все хитрости, все уловки оказались напрасны, и под конец, когда он стал мне и Марьянне угрожать тюрьмой, я уж, конечно, должна была отказаться от всякой надежды. Разве все известное вам не доказывает вам правоты моих слов? И разве вас не выводит из всякого сомнения письмо самого Норберга?

– Какое письмо? – спросил Вильгельм.

– А разве вы его не нашли в сумочке? – спросила его старуха.

– Я еще не все успел там перечесть.

– Дайте сюда сумочку. На этом-то документе все и основывается. Несчастная записка Норберга была причиной печального недоразумения, а это письмо, писанное его рукою, может для вас разрешить тот узел, до которого вы хотите добраться.

Она вынула из сумочки письмо. Вильгельм узнал его ненавистный почерк, собрался с духом и прочитал следующее: «Скажи на милость, барышня, как ты это ухитрилась надо мной? А я-то думал, что меня и богиня любви не могла бы превратить в воздыхателя! Ты от меня пятишься, вместо того чтобы встретить меня с распростертыми объятиями, ты отнеслась ко мне так, что это бы, право, можно было, пожалуй, с твоей стороны принять и за отвращение. Ну статочное ли это дело, чтобы я проводил целую ночь в одной каморке со старухой Барбарой на каком-то сундуке, а возлюбленная-то моя была отделена от меня только двумя дверьми?! Я тебе скажу, что уж это чересчур! Я пообещал, что дам тебе одуматься, не тотчас стану приступать к тебе, а просто на стену готов лезть из-за каждой четверти часа. Разве я тебя не подарил всем, чем мог, чем умел? Разве ты еще способна сомневаться в любви моей? Что тебе нужно? Скажи только – и ни в чем-то у тебя не будет недостатка! Чтобы ему пусто было, тому попу, который тебе вбил в голову подобную чепуху! Ведь нужно же было тебе попасть на такого! Видно, много есть между ними таких, которые за молодежью умеют присматривать… Ну да ладно! Я тебе повторяю, что так далее не может дело оставаться, и через два дня я должен от тебя получить ответ. Я ведь скоро снова собираюсь уезжать, и если ты опять не будешь ко мне мила и любезна по-прежнему, то уж тебе меня и не видать больше».

В таком тоне продолжалось письмо и далее и как бы назло, вращаясь около одного и того же пункта, удостоверяло Вильгельма в справедливости слышанного им от Барбары.

Другое подобное же письмо легко доказывало, что Марьянна не уступила и впоследствии, и Вильгельм из него, а равно и из многих других, не без глубокой горести узнал историю несчастной девушки до последней ее минуты.

Впоследствии старуха мало-помалу сумела смягчить Норберга, известив его о смерти Марьянны и убедив в том, что Феликс его сын; он ей несколько раз посылал деньги, которые она, конечно, приберегала для себя, так как сумела ребенка сбыть на попечение Аврелии. Однако же ей не удалось долго пользоваться этими средствами: Норберг благодаря шумной и распутной жизни промотал вскоре большую часть своего состояния, и множество последующих любовных историй со временем сделали его невнимательным к мнимому сыну.

Как все это ни казалось правдоподобно, как ни сходились все условия до мелочей в подтверждении известных Вильгельму обстоятельств, он все же не решался еще предаться радостному чувству, ему почему-то страшен казался подарок, который приходилось ему получить из рук злого духа.

– Ваша мнительность, – сказала старуха, угадывая его настроение души, – может быть излечена только временем. Смотрите, пожалуй, на этого ребенка как на чужого, да лишь бы только повнимательнее за ним удалось вам следить! Подмечайте его дарования, его свойства и способности, и если мало-помалу не узнаете в нем себя, то, видно, вы непрозорливы! Уж я вас в том могу уверить, что, будь я мужчина, мне бы никто ребенка не подкинул. Ну да это, впрочем, счастье для нас, женщин, что мужчины в этих случаях не слишком проницательны!

После всего этого Вильгельм условился со старухой: он хотел взять Феликса с собою, а она должна была препроводить Миньону к Терезе и потом уже, где ей вздумается, проживать тот небольшой пенсион, который он назначит.

Он велел позвать к себе Миньону, чтобы приготовить ее к этой перемене.

– Мейстер, – сказала она, – оставь меня при себе, мне только тогда и будет хорошо.

Он стал ей доказывать, что вот она теперь уж выросла и нужно что-нибудь сделать для ее дальнейшего воспитания.

– Я и так уж довольно воспитана для того, чтобы уметь и любить, и печалиться, – возразила она.

Он обратил ее внимание на состояние ее здоровья, требовавшее постоянных забот и присмотра искусного врача.

– Зачем непременно обо мне заботиться, – сказала она, – когда и без того столько забот у тебя?

Как он ни бился, убеждая ее, что теперь ему нельзя взять ее с собою, что он притом же передает ее на руки людей, у которых он часто будет с нею видеться, она как будто ничего из всего этого и не слыхала.

– Так ты не хочешь, чтоб я с тобой жила? – сказала она. – Ну, может быть оно и лучше. Так отошли ты меня к старому арфисту! Бедняжка так одинок теперь!

Вильгельм старался ей втолковать, что старику живется очень хорошо.

– Меня к нему беспрестанно тянет, – отвечала девочка.

– А между тем я не заметил вовсе, чтобы ты так была к нему расположена в то время, как он еще жил с нами, – сказал Вильгельм.

– Когда он не спал, я его боялась и никак не могла смотреть ему в глаза, но когда он, бывало, ляжет спать, то я очень любила около него сидеть, обмахивать с него мух и просто насмотреться на него не могла. О! Он помогал мне в самые страшные минуты! Никто и не знает, чем я ему обязана… Да знай я только дорогу, я бы уж давно сбегала к нему!

Вильгельм долго толковал с ней и говорил, что она теперь уж разумная девочка, что его желаний нельзя не исполнить.

– Разум жесток, – сказала она. – Сердце лучше разума. Ну хорошо, я пойду куда хочешь, только оставь мне твоего Феликса!

После всех разговоров и переговоров она так и осталась при своем мнении, и Вильгельм, наконец, должен был решиться передать обоих детей старухе и вместе отправить их к Терезе. Это было тем более легко для него, что он все еще не решался признать прекрасного Феликса за сына. Он взял его на руки и стал носить по комнате. Ребенку захотелось посмотреть на себя в зеркало, и Вильгельм, сам того не сознавая, поднес его очень охотно к зеркалу и искал сходства между собою и ребенком. Ему на мгновенье сходство это показалось как будто очень вероятным, и он прижал ребенка к груди, но вдруг, испугавшись мысли, что он, может быть, обманывается, поставил ребенка на пол.

– О! – воскликнул он. – Если бы я мог себе присвоить это неоцененное сокровище и его потом бы у меня отняли, я был бы несчастнейшим из людей!

Дети уж уехали, и Вильгельм хотел теперь формально распрощаться с театром, но вдруг почувствовал, что уж давно простился с ним и ему остается только удалиться. Марьянны не было в живых, а оба добрых гения его удалились, и он мысленно спешил отправиться вослед им. Прекрасный мальчик очаровательным, хотя и неясным видением носился в его воображении – он представлял его бегающим об руку с Терезой по полям и лесам, и казалось, видел уже, как он развивается на открытом воздухе под надзором своей веселой и свободной спутницы. Тереза стала ему еще дороже с тех пор, как он стал воображать себе ребенка в ее обществе. Даже в театре в толпе зрителей он улыбался, вспоминая о ней, с ним делалось почти то же, что и с нею: образы, словно живые, представлялись его воображению.

Серло и Мелина были чрезвычайно любезны по отношению к нему, как только заметили, что он не заявляет ни малейших притязаний на свое прежнее место. Часть публики еще раз желала его увидеть на сцене, но это уж было для него просто невозможно, да притом изо всей труппы ему не хотелось прерывать сношений только с госпожою Мелина.

И вот пришлось ему прощаться с этою приятельницею. Он был растроган и сказал:

– Если бы человек мог не зазнаваться, не сулить ничего в будущем! Ведь часто и самого ничтожного не может он сдержать, а уж о важном-то и говорить нечего. Как мне стыдно бывает вспоминать то, что я всем вам обещал в ту несчастную ночь, когда мы, больные, ограбленные, избитые и израненные, теснились в жалкой корчме! Как тогда несчастие возвышало дух мой и какое сокровище думал я найти в исполнении моего доброго намеренья! И вот из всего этого ничего, ничего не сбылось! Я уезжаю от вас как ваш должник и счастье мое, что на мое обещание потом никто не обратил внимания и не напомнил мне о нем ни разу.

– Не будьте же несправедливы к себе! – отвечала госпожа Мелина. – Если никто не признает того, что вы для нас сделали, то уж я, по крайней мере, никогда сделанного вами не забуду. Не будь вас с нами, наше положение было бы совсем иным. Ведь и с предположениями нашими бывает то же, что с желаниями: они вовсе не походят на себя тогда, когда приведены в исполнение, и нам всегда кажется, что мы ничего не сделали, ничего не достигли.

– Вы вашим дружеским истолкованием не успокоите моей совести, – сказал Вильгельм, – и мне все же будет казаться, что я у вас в долгу.

– Может быть, вы и точно в долгу у нас, – отвечала госпожа Мелина, – но только не в том смысле, в каком вы это понимаете. Мы считаем стыдом для себя неисполнение обещания, произнесенного нашими устами. О, друг мой, хороший человек самым присутствием своим всегда так много обещает! Доверие, которое он возбуждает к себе, расположение, внушаемое им, и надежды, которые он в нас поддерживает, бесконечны, он и невольно становится должником нашим, и остается в долгу у нас, сам того не зная. Прощайте! Хотя наши внешние обстоятельства и очень счастливо устроились под вашим руководством, однако же разлука с вами оставляет в душе моей такой пробел, который не легко будет пополнить.

Перед отъездом из города Вильгельм написал еще довольно обширное письмо к Вернеру. Они и до того уже от времени до времени переписывались, но так как не могли сойтись во взглядах, то и перестали писать друг другу. Но теперь Вильгельм снова начал сближаться во взглядах с Вернером – он собирался сделать именно то, чего тот желал так усердно, он мог теперь сказать: «Я покидаю театр и сближаюсь с людьми, которые должны, несомненно, вывести меня на путь чистой и верной деятельности». Он даже навел справки о своем состоянии, и ему вдруг показалось очень странно то, что он так долго о нем не беспокоился. Он вовсе не знал, что все люди, сильно занятые своим образованием и развитием нравственным, обыкновенно мало прилагают заботы к своим делам и обстоятельствам внешним. Вильгельм находился именно в этом положении, и только теперь заметил он, что нуждается во внешних вспомогательных средствах для самостоятельного действия. И он отправился в путь в совершенно ином настроении, чем прошлый раз: в будущем все ему улыбалось, и он надеялся, что даже и на пути встретится ему что-нибудь приятное.

По прибытии в имение к Лотарио Вильгельм застал там большую перемену. Ярно вышел к нему навстречу с известием, что дядя умер и Лотарио отправился принимать оставшееся после него наследство.

– Вы приехали как раз вовремя, – сказал он, – чтобы помочь мне и аббату. Лотарио поручил нам покупку очень важных земель по соседству с нами; о них уж давно велись у нас переговоры, и вот мы теперь очень кстати успели найти и деньги, и кредит для этой покупки. Одно только при этом тревожило нас, а именно то, что один из иностранных торговых домов тоже имел виды на те земли. И вот мы теперь решаемся действовать с ним заодно, потому что в противном случае мы бы только неразумно и напрасно подняли цену этих земель. Мы, как кажется, имеем дело с очень умным человеком. Вот мы теперь и рассчитываем и пригоняем, да притом же приходится и о том подумать, как бы разделить земли эти поровну – так, чтобы каждому по хорошей доле досталось.

Вильгельму показали все бумаги по этому делу. Осмотрели и поля, и луга, и замки, и хотя Ярно и аббат, по-видимому, были очень хорошими знатоками в хозяйстве, однако же Вильгельм пожелал, чтобы они и Терезу пригласили в свою компанию для окончательного обсуждения дела.

Они много дней провели в этих работах, так что Вильгельм едва улучил минуту рассказать друзьям о своих похождениях и сомнениях насчет Феликса. Друзья, к удивлению Вильгельма, отнеслись очень легко и равнодушно к этому событию, которое казалось ему чрезвычайно важным.

Он и вообще заметил, что они иногда среди весьма искреннего разговора за столом или на прогулке вдруг сдерживались, придавали речи иное направление и этим самым указывали, что у них есть нечто такое, что они считают необходимым скрывать от него. Он вспомнил и то, что говорила ему Лидия, и тем более стал об этом думать, что целая половина замка оставалась ему совершенно неизвестною; к некоторым галереям и в особенности к старому замку он даже напрасно и пытался открыть дорогу.

Однажды вечером Ярно сказал ему:

– Мы теперь так уж привыкли считать вас своим, что было бы несправедливо с нашей стороны, если бы мы не посвятили вас в наши тайны. Хорошо, если человек, только что вступающий в свет, много о себе думает, если он старается усвоить себе все возможные преимущества, если пытается многое привести в исполнение, но когда его развитие уже достигнет известной степени, тогда для него гораздо выгоднее бывает, если он научится уступать большинству, теряться в толпе, жить ради других и забывать о себе самом среди полезной деятельности. Тут только научается он познавать себя, ибо общественная деятельность равняет нас с другими. Вы должны будете вскоре узнать, какой маленький мир находится вблизи вас и как хорошо вы известны этому миру. Завтра рано утром, до солнечного восхода, будьте одеты и готовы!

Ярно действительно пришел в назначенное время и повел Вильгельма через известные и неизвестные ему комнаты замка, потом через какие-то галереи, и наконец они подошли к высокой старой двери, которая была отовсюду обита железом. Ярно постучал – дверь приотворилась ровно настолько, чтобы пройти одному человеку. Ярно пропустил вперед Вильгельма, а сам остался за дверью. Вильгельм очутился в каком-то темном и тесном пространстве; отовсюду был он окружен мраком, и когда ему вздумалось сделать шаг вперед, то он встретил перед собою преграду. Довольно знакомый ему толос закричал: «Войди!» – и тут только уж он заметил, что боковые стороны того пространства, в котором он находился, были только завешены коврами и что оттуда сквозил слабый луч света. «Входи!» – закричал кто-то еще раз, и он поднял ковер и вошел.

Зала, в которую он вступил, по-видимому, была когда-то домашнею церковью; вместо алтаря на возвышении, состоявшем из нескольких ступеней, стоял стол, покрытый зеленым ковром, над ним задернута была какая-то картина, по бокам стояли прекрасной работы шкафы, запертые тонкими проволочными решетками, точь-в-точь как библиотечные шкафы, с тою только разницею, что тут вместо книг на полках навалены были какие-то свитки. В зале никого не было; восходящее солнце ударяло лучами своими сквозь цветные окна как раз в лицо Вильгельму, словно дружески приветствуя его.

– Садись! – крикнул голос, по-видимому, выходивший из-за алтаря. Вильгельм присел на небольшое кресло, которое поставлено было у входа в залу. Другого стула не было во всей комнате, и он должен был удовольствоваться этим, хоть его и заставляло сильно жмуриться утреннее солнце; стул был приделан к полу, и потому он должен был удовольствоваться только тем, что прикрыл себе глаза рукою.

Между тем занавеска над алтарем отодвинулась с маленьким шумом, и над столом в отверстии рамы оказалось темное и пустое пространство. Вышел человек, одетый в обыкновенное платье, поклонился Вильгельму и спросил:

– Не узнаете ли вы меня? Не желаете ли в числе многого, что вас интересует теперь, узнать и о том, где теперь находится собрание произведений искусства, принадлежавшее некогда вашему деду? Вы, вероятно, помните ту картину, которая вам когда-то так нравилась? Где-то теперь находится так сильно занимавший вас когда-то больной царский сын?

Вильгельм тотчас узнал того незнакомца, который в достопамятную для него ночь беседовал с ним в гостинице.

– Быть может, – продолжал тот, – мы теперь с вами скорее сойдемся во взгляде на значение судьбы и личного характера?

Вильгельм только было хотел отвечать, как занавес снова быстро задернулся.

– Странно! – сказал он сам себе. – Неужели же случайные события могут стоять в такой тесной связи между собою? Неужели же то, что мы называем судьбой, не что иное, как случай? Да и где же в самом деле может находиться галерея моего деда? И зачем это напоминают мне о ней в эти торжественные минуты?

Но течение его мыслей было быстро прервано – занавеска отдернулась снова, и он увидел в рамке человека, в котором тотчас узнал того сельского священника, что ехал когда-то в лодке с ним и с остальною веселою компанией; он похож был на аббата, хоть и не совсем. С веселым выражением лица и с большим достоинством этот человек начал говорить следующее:

– Обязанность воспитателя заключается не в том, чтобы оберегать от ошибок, но чтобы уметь руководить заблуждающимся и доставлять ему возможность полною чашею, до дна испить все свои заблуждения, – вот в чем вся мудрость наставника. Кто только отведает заблуждения, тот еще долго носится с ним, почитая его иногда даже за редкое счастье, но кто исчерпает его до дна, тот поневоле должен познать его, если только он не безумец.

Занавес опять был задернут, и Вильгельму опять дано было время на размышление.

– О каком заблуждении говорит этот человек, – сказал он сам себе, – если не о том, которое преследовало меня всю жизнь, заставляя искать развития там, где я не мог найти никакого? Я вообразил себе, что буду в состоянии приобрести талант, к которому во мне не было ни малейшего задатка!

Занавес быстро отдернулся, вышел офицер и только мимоходом сказал: «Учитесь узнавать людей, действительно заслуживающих доверия!» Занавес опустился, и Вильгельму недолго пришлось думать: он в этом офицере тотчас узнал того самого, который обнимал его в графском парке и был невольным виновником того, что Вильгельм счел Ярно за вербовщика. Как он сюда попал и кто он такой – это было для нашего друга полнейшею загадкой.

– Если столько людей принимали во мне действительное участие, знали мой жизненный путь и то, что могло из всего этого произойти, то почему же не отнеслись ко мне строже? Почему не взглянули на меня серьезнее? Зачем они поощряли мои игры, вместо того чтобы отвлекать меня от них?

– Не тебе считаться с нами! – воскликнул чей-то голос. – Ты теперь спасен и уже стоишь на пути к своей цели. Тебе не придется раскаиваться ни в одной из твоих глупостей, и ни об одной из них ты не вспомнишь с сожалением – трудно себе и представить участь счастливее этой.

Занавес распахнулся перед Вильгельмом: в отверстии рамы в полном вооружении явился старый датский король.

– Я – дух твоего отца, – сказал он, – и ухожу отсюда утешенный, так как желания мои по отношению к тебе сбылись еще гораздо лучше, нежели я и сам мог того ожидать. На крутизну только обходом и можно взобраться, и только по равнине прямые пути ведут от одного места до другого. Прощай же и вспоминай обо мне, если сумеешь употребить в пользу то, что я для тебя приготовил!

Вильгельм был очень тронут. Ему казалось, что он слышит голос отца своего, но он сознавал, что это невозможно; и действительность, и воспоминание – все перепуталось в голове его.

Немного спустя вышел аббат и сел за зеленый стол.

– Подите сюда! – сказал он своему удивленному другу. Тот подошел и взошел по ступенькам.

На ковре, покрывавшем стол, лежал небольшой сверток.

– Тут для вас написано поучение! – сказал аббат. – Усвойте его себе всем сердцем вашим: содержание его очень важно!

Вильгельм взял сверток, развернул и прочитал:

– Довольно покамест! – сказал аббат. – Остальное в свое время! Теперь ступайте и осмотрите эти шкапы.

Вильгельм подошел к шкапам и стал читать надписи на свитках. С изумлением увидел он там «Годы ученья Лотарио», «Годы ученья Ярно» и свои собственные «Годы ученья»; все это было составлено в один ряд с «Годами ученья» многих других, которых имена были ему неизвестны.

– Могу ли я надеяться, что мне позволено будет заглянуть в эти свитки?

– Для вас теперь здесь ничто не может оставаться тайною.

– Могу я задать вам вопрос?

– Несомненно! И можете рассчитывать на решительный ответ, если вопрос ваш касается обстоятельства, которое вам близко к сердцу и должно быть близко.

– Ну хорошо же! Так скажите же мне вы, странные и мудрые люди, взглядом своим проникающие столько тайн, скажите же мне: точно ли Феликс – мой сын?!

– Как хорошо, что вы именно об этом нас спросили! – воскликнул аббат, радостно потирая руки. – Феликс действительно ваш сын. Клянусь вам святейшими тайнами нашими: Феликс ваш сын. А по своему настроению нравственному покойная мать его не была недостойна вас. Примите же этого милого ребенка из наших рук! Обернитесь и будьте смело счастливы!

Вильгельм услыхал за собою шорох. Он обернулся и увидел, что из-под ковра входной двери плутовато выглядывает детское личико; то был Феликс. Мальчик тотчас же спрятался, когда увидел, что его заметили.

– Выходи! – крикнул ему аббат.

Он выбежал из своей засады – отец бросился ему навстречу, взял его на руки и прижал к сердцу.

– Да, я чувствую теперь, – воскликнул он, – что ты – мой! Откуда это ты взялся, милый мой, именно теперь, в эту минуту?

– Не спрашивайте! – сказал аббат. – Поздравляю тебя, юноша! Твои ученические годы миновали, природа дала тебе выпускное свидетельство.

Феликс побежал в сад, Вильгельм с восторгом последовал за ним. Прекраснейшее утро придавало каждому предмету новые прелести, и Вильгельм вкушал лучшее мгновение своей жизни. Феликс являлся для него чем-то новым в этом вольном и прекрасном свете, и самому Вильгельму не менее новыми казались и все те предметы, о которых малютка беспрестанно и неутомимо его расспрашивал. Наконец повстречался с ним садовник, который должен был пересказать им названия некоторых растений и объяснить их употребление. Вильгельму вся природа являлась в каком-то новом свете, и только любопытство, любознательность ребенка заставили его впервые почувствовать, как мало до того времени обращал он внимания на весь внешний мир, как мало он знал и как ничтожны были его сведения. В этот день – приятнейший в его жизни – как бы началось и собственное его развитие, он почувствовал, что необходимо ему самому учиться, так как ему предстояло учить другого.

Ярно и аббат не показывались потом целый день. Вечером они явились и привели с собою какого-то незнакомца. Вильгельм с изумлением пошел ему навстречу и не верил глазам своим: незнакомец был Вернер, который тоже с минуту простоял перед ним, не узнавая его. Оба друга обнялись нежно и обоюдно не могли не сознаться, что оба они переменились. Вернер утверждал, что его друг и вырос, и окреп, и выпрямился, и вообще стал гораздо развязнее во внешности и приятнее в обращении.

– Только не хватает ему немножко прежней его искренности, – добавил он.

– И ее увидишь, дай только немного оправиться от первого изумления, – сказал Вильгельм.

Вернер произвел вовсе не такое же приятное впечатление, потому что он скорее попятился за это время назад, нежели подвинулся вперед. Он был гораздо худощавее прежнего, лицо его, и без того уже острое, еще более заострилось, а нос стал как будто еще длиннее, и на лбу, и на голове волос уж не было вовсе, а голос стал резок, неприятен и криклив, к тому же ввалившаяся грудь, выставившиеся вперед плечи и бледно-прозрачный цвет лица ясно указывали на то, что он трудолюбивый ипохондрик.

Вильгельм был настолько скромен, что, конечно, очень умеренно высказался относительно этой перемены, найденной им в Вернере, между тем как тот, напротив, дал полную волю своим дружеским восторгам.

– Право, – воскликнул он, – хоть ты и плохо воспользовался своим временем и, как я полагаю, ничего не выиграл за эти годы, но все же ты успел сделаться такой персоночкой, которая и может, и должна иметь успех в свете! Смотри, не упусти и не расточи хоть этого-то! Не забудь, что этой внешностью должен ты себе приобрести в невесты богатую и прекрасную наследницу.

– Ну, вижу я, – отвечал, смеясь, Вильгельм, – что ты неисправим: едва успел после такой долгой разлуки встретиться со своим другом, как уж начинаешь смотреть на него только как на товар, как на предмет спекуляции, который может принести некоторые выгоды.

Ярно и аббат, как казалось, нимало не были удивлены этою встречею друзей и дали им полную волю распространяться в рассказах о настоящем и о былом. Вернер все ходил кругом своего друга, поворачивал его то туда, то сюда, так что наконец почти смутил его.

– Нет-нет! – воскликнул он. – Подобного со мной еще не случалось! И при всем том я очень хорошо знаю, что не обманываю себя. Взгляд твой стал глубже, лоб шире, нос тоньше, а рот еще приятнее прежнего. Посмотрите-ка, каков он из себя, как у него все стройно и красиво! Ну, видно, что лентяйство-то впрок идет! А я-то, бедняга, – и он посмотрел на себя в зеркало, – если бы я за это время не заработал кучу денег, так от меня бы ничего не осталось.

Вернер не получал последнего письма Вильгельмова. Его торговая фирма оказалась тем самым торговым домом, с которым Лотарио думал сообща купить соседнее имение, по этому-то делу и приехал Вернер. Само собою разумеется, что он и не думал встретиться на пути своем с Вильгельмом.

Пришел судья, принесли бумаги, и Вернер нашел условия, предлагаемые ему, весьма хорошими. «Если вы, как мне сдается, желаете добра этому молодому человеку, – сказал он, – то уж сами и позаботьтесь о том, чтобы не сокращать нашей части! От моего друга вполне зависит не принимать или принимать это имение и употреблять или не употреблять на него часть своего состояния».

Ярно и аббат уверили его, что напоминание об этом условии совершенно излишне. Едва успели они в общих чертах переговорить о деле, как Вернер уж затеял партию в ломбер, за которую тотчас же засели и аббат, и Ярно; это уж входило в круг его привычек, и он решительно не мог по вечерам обойтись без игры.

Когда после ужина оба приятеля остались одни, они стали засыпать друг друга расспросами и вопросами обо всем, что желали один о другом узнать. Вильгельм хвалил свое положение и выставил на вид как особенное счастье, что ему удалось попасть в такую прекрасную среду. Вернер, напротив того, покачал головой и сказал:

– Нужно доверяться только тому, что видишь собственными своими глазами. Мало ли вон было таких услужливых приятелей, которые уверяли меня, что ты живешь с каким-то распутным дворянчиком, что приводишь к нему всяких актрис, помогаешь ему тратить деньги и способствуешь поддержке его разлада со всеми его родственниками.

– Меня бы очень досадовало это ложное суждение ради меня самого и честных людей, – отвечал Вильгельм, – если бы театральное поприще не успело примирить меня со всякого рода клеветами. Могут ли правильно судить люди о наших действиях, когда эти действия являются им как нечто отдельное и отрывочное, видимое им только в самой ничтожной доле, ибо всякое добро и зло совершаются втайне, а наружу-тο выходит большей частью только то, что не может быть названо ни злым, ни добрым! Ведь уж вот актеров и актрис и на высокие подмостки ставят, и свечи около них зажигают со всех сторон, и все действие, представляемое ими, совокупляют в пространстве нескольких часов, а все же редко кто знает, что ему делать со всем этим.

Потом расспросы перешли к обстоятельствам семейной жизни, стали вращаться около друзей юности и касаться даже родного города. Вернер с величайшею поспешностью пересказал Вильгельму все, что успело перемениться там, что еще оставалось по-прежнему и что в настоящее время происходило.

– Мои барыни, – сказал он, – довольны и счастливы, в деньгах недостатка у них никогда не бывает. Одну половину времени проводят они в заботах о нарядах, а другую в том, чтобы выставлять свои наряды перед обществом. Хозяйством занимаются они ровно настолько, насколько это нужно. Детки у меня будут неглупые. Я уж и теперь воображаю себе, как они будут сидеть да писать, высчитывать, суетиться по делам, торговать и барышничать; каждый из них как можно скорее должен приняться за свое особое ремесло. А что касается нашего состояния, то ты, уж конечно, будешь им доволен. Как только мы тут доустроимся с имением, ты тотчас же должен будешь вместе со мной ехать домой: мне сдается, что ты теперь не совсем неразумно можешь участвовать в общих человеческих предприятиях. Нельзя не похвалить твоих новых друзей за то, что они тебя наставили на путь истинный. А я-то, глупец, только теперь замечаю, как я тебя люблю, потому что вот насмотреться досыта не могу на тебя, на то, что ты смотришься таким славным и красивым. Теперь у тебя совсем не та внешность, что на портрете, присланном когда-то тобою сестре и из-за которого в доме поднялся такой сильный спор. Мать с дочкою находили прелестным юношу с голою шеей, с полуоткрытой грудью, большим отложным воротничком, длинными волосами по плечам, круглой шляпой и широкими длинными панталонами, а я утверждал, что костюм этот всего на вершок отстоит от наряда паяца. Ну а теперь ты человеком смотришь – не хватает только косы, в которую я тебя прошу заплести волосы, а то тебя на дороге сочтут за еврея и станут требовать от тебя и пошлин, и вида на проезд[73].

Феликс во время этих бесед пришел в комнату незамеченный приятелями, улегся на диван и заснул.

– Это еще что за зверек? – спросил Вернер.

У Вильгельма в эту минуту не хватило духа сказать правду, да притом ему и не хотелось передавать довольно сомнительную историю такому человеку, как Вернер, который от природы был так недоверчив.

Едва только отослано было письмо, как Лотарио вернулся из своей поездки. Каждый из кружка радовался тому, что важные, только что затеянные дела скоро будут окончательно порешены, а Вильгельм с нетерпением ожидал того, к чему должны будут привести его все эти нити, из которых одни только что завязались, другие только что были отвязаны, и как определится его собственное отношение к будущему. Лотарио всех их приветствовал как нельзя дружелюбнее. Он успел поправиться, был весел и во всей внешности его виден был человек, который знает, что делает, и которому ничто не может препятствовать в исполнении его планов.

Вильгельм на сердечное приветствие Лотарио не мог отвечать тем же. «Перед тобою, – так должен он был сказать себе, – друг, возлюбленный, жених Терезы, и на его-то место хочешь ты втереться. И неужели ты думаешь когда-нибудь изгладить или уничтожить в памяти ее впечатление, произведенное этим человеком?»

Будь еще письмо не отослано, Вильгельм бы, кажется, не посмел отослать его, но, по счастью, жребий был уже брошен, да и Тереза, может быть, уже решилась, и только отдаление еще покрывало счастливый исход дела своим непроницаемым покровом. Скоро должно было выясниться, выиграл ли, проиграл ли он. Он старался успокоить себя всеми этими соображениями, и, несмотря на то биение его сердца было почти лихорадочное, он даже не мог обратить достаточного внимания на то важное дело, от которого до известной степени зависело все его состояние. Ах! Как незначительно кажется человеку под влиянием страсти все, что его окружает, все, что ему принадлежит!

По счастью для него, Лотарио относился к делу не по-барышнически, а Вернер смотрел на него очень легко. При страстном стремлении к приобретенью этот последний уж чересчур обрадован был возможностью обладания таким прекрасным имением, если не за себя, то за своего друга. Лотарио со своей стороны был, по-видимому, занят совсем иными соображениями.

– Меня всегда не столько радует самое обладание имением, – сказал он однажды, – сколько законность этого обладания.

– Вот еще что придумали! – воскликнул Вернер. – Да разве это обладание не будет вполне законным?

– Нет, не вполне! – отвечал Лотарио.

– Да разве мы не отдаем за него свои чистые денежки?

– Так-то так, – сказал Лотарио, – да вы, пожалуй, и то, о чем я вам напомню, сочтете тоже за пустую совестливость, но только мне, видите ли, не кажется законною ни одна собственность, не вносящая в казну государства своей обязательной доли.

– Как? – сказал Вернер. – Так вам бы, небось, хотелось, чтобы наши имения, купленные свободными от всяких податей, обратились в податные?

– Да, – отвечал Лотарио, – до некоторой степени, ибо только это равенство в правах на обладание и приводит в полной надежности обладания. Вы думаете, почему в новейшее время, когда столькие понятия поколеблены, мужик все же считает себя гораздо более вправе обладать землею, нежели всякий благородный? А потому, что тот не отягощен никакими податями и сам тяготеет на мужике.

– А как же нам быть с процентами на капитал? – спросил Вернер.

– Да вовсе не было бы хуже, если бы только государство за совершенно справедливую и правильную подать могло избавить нас от хитросплетений ленного владения и позволило бы нам управлять имениями нашими, как нам вздумается. Тогда бы они не скоплялись у нас в одних руках такими большими массами, мы бы могли ровнее делить их между нашими детьми, и таким образом они бы все могли участвовать в общей оживленной и свободной деятельности, а вместо всего этого государство оставляет за нашими имениями только те ограниченные и ограничивающие привилегии, для пользования которыми мы всегда должны бываем взывать к теням наших предков. Насколько счастливее могли бы быть и мужчины, и женщины, если бы имели право смотреть кругом себя свободным оком и возвышать до себя через посредство своего свободного выбора то прекрасного юношу, то достойную девушку! Государство вследствие этого имело бы гораздо более граждан, и притом лучших, чем теперь, и не нуждалось бы так часто ни в головах, ни в руках.

– Уверяю вас, – сказал Вернер, – что я в жизни своей никогда не думал о государстве. Все свои пошлины и повинности я платил просто потому, что уж это так принято.

– Ну, – сказал Лотарио, – так я еще не теряю надежды сделать вас хорошим патриотом, ибо как только тот может назваться хорошим отцом, кто за столом прежде кладет кушанье своему ребенку, чем себе, так точно и тот только достоин названия достойного гражданина, кто прежде всех остальных издержек откладывает в сторону то, что он обязан отдать государству.

Все подобные общие рассуждения не только не задерживали их частных дел, а даже ускоряли ход их. Когда они поуладили их до некоторой степени, Лотарио сказал Вильгельму:

– Я должен вас теперь отправить в такое место, где вы будете гораздо более полезны, нежели здесь. Сестра просит вас как можно скорее приехать к ней: бедная Миньона, кажется, со дня на день более и более хиреет, и полагают, что только ваше присутствие может приостановить быстрый ход ее болезни. Сестра приложила к моему письму и еще записочку, из которой вы можете видеть, как вы там нужны. – И Лотарио подал ему записочку.

Вильгельм, который и без того уже слушал его с величайшим смущением, тотчас узнал в этих бегло написанных карандашом строках почерк графини и просто не знал, что ему ответить.

– Захватите с собой и Феликса, – сказал Лотарио, – чтобы дети могли друг друга позабавить! Вы должны отправиться завтра рано поутру. Экипаж сестры моей, в котором ехала моя прислуга, еще покамест здесь; я дам вам своих лошадей на полдороги, а там возьмете почтовых. Будьте же здоровы и кланяйтесь всем от меня! Да скажите сестре, что я с ней скоро опять увижусь и что она должна приготовиться к принятию гостей. Друг дяди нашего, маркиз Циприяни, готовится сюда приехать. Он еще надеется застать стариков в живых, вместе потешиться воспоминаниями о добром старом времени и усладить свою общую страсть к произведениям искусства. Маркиз был гораздо моложе моего дяди и одолжен ему лучшею частью своего образования – мы должны сделать все возможное для пополнения того пробела, который он неизбежно застанет в доме дяди, а это легче всего будет исполнить в том случае, если мы соберем в доме дяди большое общество.

Затем Лотарио с аббатом ушли в кабинет; Ярно еще до того времени куда-то уехал. Вильгельм поспешил к себе в комнату. Не было около него никого, кому бы он мог довериться, никого, кто бы помог ему избегнуть этого шага, которого он так боялся. Вошел маленький слуга и попросил его укладываться, так как они думали уже ночью все приготовить и увязать, дабы отправиться в путь с рассветом. Вильгельм даже и не знал, что ему делать; наконец он воскликнул:

– Ну да лишь бы выбраться мне из этого дома! А на дороге я уж успею обдумать, что именно следует мне делать, во всяком случае остановлюсь на полпути, пошлю сюда нарочного и напишу то, чего теперь не решаюсь высказать, а там уж будь что будет.

Несмотря на это решение, он все же провел ночь без сна, и только вид прекрасно спавшего Феликса несколько успокоил его.

– О! – воскликнул он. – Кто знает, какие еще меня ожидают испытания! Кто знает, сколько еще времени будут меня мучить совершенные мною ошибки и сколько раз еще будут разрушаться мои самые лучшие и самые разумные помыслы о будущем! Но это сокровище ты должна мне сохранить, ты, умолимая или неумолимая судьба! Если бы могло случиться, чтобы и эта лучшая часть сердца моего была у меня отторгнута, то прощай, ум и разум, прощай, всякая заботливость и осторожность, исчезни ты, естественное влечение к самосохранению! Пропадай все, чем мы отличаемся от животного! И если уж не дозволено нам произвольно оканчивать наше печальное существованье, то пусть же преждевременное умопомешательство поколеблет мое сознание, прежде нежели смерть, уничтожающая его навеки, покроет меня своим безысходным мраком!

Он схватил ребенка на руки, целовал его, прижимал к сердцу и орошал обильными слезами. Ребенок проснулся; ясный взор его, ласково устремленный на отца, до глубины души растрогал Вильгельма.

– Что предстоит мне испытать, – воскликнул он, – когда мне придется представлять тебя прекрасной и несчастной графине, когда она прижмет тебя к груди своей, – она, которую отец твой так глубоко оскорбил! Не должен ли я опасаться, что она снова с криком ужаса оттолкнет тебя, как только твое прикосновение снова возбудит в ней ее истинную или воображаемую сердечную боль!

Кучер не дал ему времени долее раздумывать и разбирать и заставил его до рассвета сесть в карету. Тут-то Вильгельм укутал хорошенько своего Феликса. Утро было холодное, но ясное; ребенок в первый раз в жизни увидел восход солнца. Его изумление при первом искристом луче, при возрастании силы света, его радость и странные его замечания радовали отца и заставили его заглянуть в сердце, пред которым солнце поднималось и плыло, как над светлым и спокойным озером.

В каком-то маленьком городке кучер отпряг лошадей и поехал обратно. Вильгельм тотчас нанял комнату и тут еще раз задал себе вопрос, ехать ли ему далее или остановиться здесь. В этой-то нерешимости он осмелился еще раз вынуть из кармана записочку, которую получил от Лотарио и в которую все еще не решался заглянуть. В ней было написано следующее: «Присылай ко мне поскорее своего юного друга! Миньоне в эти два последних дня стало гораздо хуже. Как ни печально это обстоятельство, однако ж мне все-таки очень приятно будет с ним познакомиться».

Этих-то последних слов Вильгельм при первом взгляде на записку и не заметил, теперь он испугался их и тотчас решился, что не поедет далее.

– Как! – воскликнул он. – Лотарио, который знает о моих отношениях к графине, не открыл ей, кто я таков? Она не ожидает встретить знакомого ей человека, которого бы лучше было ей и вовсе не видеть, она ожидает чужого – и вдруг явлюсь к ней я! Я могу и теперь представить, как она отступит в ужасе, как покраснеет. Нет, для меня подобная сцена будет просто невыносима!

В это самое время выведены и запряжены были лошади; Вильгельм уже решился разложить свои вещи и остаться. Он был в сильном волнении. Когда он услышал на лестнице шаги девушки, которая должна была доложить ему, что все уже готово, он быстро передумал обо всем том, что вынуждало его тут оставаться, и взгляд его нечаянно упал на записку, которую он все еще держал в руках.

– Ах, боже мой! – воскликнул он. – Да что же это такое! Да ведь это вовсе не графинин почерк – это рука амазонки!

Вошла девушка, попросила его сойти вниз и увела с собою Феликса.

– Неужели же это возможно? – воскликнул он. – Неужели это вероятно? Что делать мне? Оставаться и выжидать разъяснений? Или спешить? Спешить и броситься навстречу неизбежной развязке? Как? Ты стоишь на пути к ней и еще можешь колебаться? Не далее как нынче же вечером ты должен ее увидеть и добровольно думаешь запереться в тюрьму? Да, это ее рука! Она зовет тебя! Ее экипаж запряжен, чтобы везти тебя к ней! Вот когда загадка-то разгадывается сама собою: у Лотарио две сестры! Он знает об отношениях моих к одной из них, но ему, конечно, неизвестно, скольким я обязан другой. Да и она тоже не знает, что в доме ее брата с таким незаслуженным радушием принят был тот самый раненый бродяга, который обязан ей если не жизнью своей, то по крайней мере здоровьем!

Феликс, который между тем внизу уже покачивался в карете, закричал:

– Папа, ступай, ступай сюда скорее! Посмотри на эти чудные облака, на эти дивные краски!

– Иду-иду, – отвечал ему Вильгельм, быстро сбегая с лестницы, – и все небесные явления, которым ты, милое дитя, так дивишься, просто ничтожны в сравнении с тем зрелищем, которого я ожидаю.

Сидя в карете, он стал припоминать все обстоятельства встречи своей с амазонкой.

– Значит, и эта Наталия тоже подруга Терезы. Вот открытие-то, и сколько надежд в будущем! Не странно ли, что опасение заговорить об одной сестре совершенно скрыло от меня существование другой?

С какою радостью посматривал он на Феликса! Он надеялся, что и его, и Феликса ожидает самый радушный прием.

Вечерело. Солнце закатилось, а дорога была не из лучших, почтальон вез утомительно вяло. Феликс успел заснуть, и новые заботы, новые сомнения поднялись в груди нашего друга.

– Что за сумасбродство! Что за порывы тобой руководят! – сказал он сам себе. – Какое-нибудь сомнительное сходство почерков вдруг заставляет тебя приобрести уверенность, вдруг дает тебе повод придумать самую невероятную сказку!

Он опять вынул записочку, и при угасающем свете дня ему показалось, что он снова узнает почерк графини; глаза его не хотели в частностях увидеть того, что подсказало ему вообще сердце.

– Итак, эти кони все же уносят тебя к месту страшного свидания! Быть может, через несколько часов они же повезут тебя и назад. Да еще хорошо, если ты ее найдешь одну! А может быть, тут еще и муж, и баронесса будут? Как изменившеюся найду я ее! Как устою я перед нею на ногах?

Только слабая надежда на то, что везут его на свидание не к графине, а к амазонке, проглядывала изредка сквозь туманные и смутные представления его о близком будущем. Между тем наступала ночь. Карета, стуча, въехала на какой-то двор и остановилась, слуга с восковым факелом в руках вышел из великолепной входной двери и по широким ступеням сошел до самого экипажа.

– Вас уже давно ожидают, – сказал он, отворяя дверцы.

Вильгельм, выйдя из экипажа, взял спящего Феликса на руки, и первый слуга крикнул тотчас же второму:

– Сведи приезжего господина к баронессе!

У Вильгельма, как молния, мелькнула в голове мысль: «Вот счастье! Случайно или преднамеренно, но баронесса здесь. Я должен увидеть ее прежде графини! Верно, графиня уж спит. О вы, добрые гении, помогайте, чтобы это мгновение величайшего смущения могло пройти хоть сколько-нибудь сносно!»

Он вступил в дом и очутился под одним из самых священных кровов, какие когда-либо были над ним – так, по крайней мере, ему показалось. Ослепительный свет спускавшегося сверху фонаря освещал перед ним широкую, отлогую, прекрасную лестницу, вверху разделявшуюся на два колена. Мраморные статуи и бюсты на пьедесталах были расставлены по нишам; некоторые между ними показались ему знакомы. Впечатления ранней юности не исчезают никогда, даже в мелочах – так, например, и Вильгельм узнал в числе статуй музу, принадлежавшую деду его, и узнал не по художественному достоинству ее, а по подклеенной руке и по вставкам в ее одежде. Казалось, он переживает какую-то сказку в действительности. Ребенок начинал тяготить его; он приостановился на ступенях и опустился на колена, как бы желая удобнее обхватить свою ношу, – собственно же говоря, ему просто нужно быто вздохнуть, и он едва мог снова подняться на ноги. Светивший ему слуга хотел взять у него ребенка из рук – Вильгельм воспротивился этому. Затем вступил он в переднюю и к еще большему изумлению своему увидел на стене так хорошо знакомую ему картину, изображающую больного царевича. Он едва успел взглянуть на нее, как слуга уже провел его еще через две комнаты в небольшой кабинет. Там сидела женщина и читала при свече, прикрытой абажуром, тень которого падала ей на лицо. «О, если бы то была она!» – сказал он сам себе в эту решительную минуту. Он поставил на землю ребенка, который, как ему показалось, успел проснуться, и думал было уже подойти к даме, но Феликс, отуманенный сном, зашатался и чуть было не упал на пол. Дама встала со своего места и пошла им навстречу. То была амазонка! Вильгельм не мог удерживать долее своих чувств, бросился на колени и воскликнул: «Это она!» Потом схватил он ее руку и стал целовать с неописанным восторгом. Ребенок лежал между ними на ковре и спал мирным сном.

Феликса перенесли на диван, и Наталия села около него; она указала Вильгельму на ближайшее к дивану кресло. Она предлагала ему закусить с дороги, но он от всего отказывался и занят был только тем, что, вглядываясь в нее, старался удостовериться вполне, что действительно это она сидела перед ним, или пытался рассмотреть и снова узнать ее черты, наполовину скрытые от него падавшею на них тенью абажура. Она в общих чертах рассказала ему о болезни Миньоны: ребенок день ото дня тает, как свечка, под влиянием нескольких впечатлений, оставивших в душе ее неизгладимые следы; при сильной раздражительности, которую девочка всеми силами старается скрыть, она часто страдает сильными и опасными спазмами сердца; этот первейший орган жизни при непредвиденных волнениях чувства вдруг иногда приостановится, и в груди милого создания иногда не бывает заметно ни малейшего признака жизни, а как только пройдут эти страшные спазмы, так тотчас же сила природы проявляется снова в сильнейших биениях пульса и пугает ребенка избытком движения в крови настолько же, насколько прежде заставляла его страдать от недостатка в этом движении.

Вильгельм вспомнил такую же точно сцену спазм, и Наталия сослалась на врача, который подробнее должен будет рассказать ему весь ход болезни и обстоятельно изложит причины, по которым они в настоящее время решились вызвать сюда друга и благодетеля Миньоны.

– Вы в ней найдете странную перемену, – продолжала Наталия. – Она теперь ходит в женском платье, к которому прежде чувствовала такое сильное отвращение.

– Каким образом достигли вы этого? – спросил Вильгельм.

– Как мы ни желали этого, однако же одолжены этой переменой чистейшей случайности. Послушайте, как оно вышло! Вы, может быть, уж знаете, что около меня постоянно есть несколько молодых девушек, которых я, взращивая под своим надзором, стараюсь направить к доброму и полезному. Из уст моих могут они услышать только то, что я считаю истинным, однако же я и не могу, и не желаю препятствовать тому, чтобы они от других слышали кое-что и из того, что в свете бродит под видом заблуждения или предрассудка. Когда они обращаются ко мне с вопросами насчет этих вещей, то я стараюсь, насколько возможно, все эти чуждые, несовместные с истиной понятия связывать с понятиями правильными, дабы этим самым делать их если не полезными, то по крайней мере безвредными. Уже несколько времени тому назад девочки мои от разных крестьянских детей наслышались всякой всячины об ангелах, о верном Рупрехте, о самом Христе, которые будто бы в известное время лично являются на земле, чтобы одарить добрых детей и наказать непослушных. Они пришли к выводу, что это, вероятно, какие-нибудь переодетые особы, и в этом предположении я их старалась даже утвердить и, не слишком вдаваясь в рассуждения, вознамерилась при первом же удобном случае доставить им подобное зрелище. Пришелся как раз около этого времени день рожденья двух близнецов-сестриц, которые постоянно вели себя очень хорошо; я обещала им, что на этот раз им ангел принесет те маленькие подарки, которых они обе вполне заслуживали. Они все ожидали этого появления ангела с большим нетерпением. Для роли ангела я выбрала Миньону, и она в известный день была одета в длинную, легкую, белую, приличную ангелу одежду. На груди у нее был золотой пояс, в волосах – золотая диадема. Я было хотела сначала обойтись без крыльев, однако же женщины, наряжавшие ее, настаивали непременно на том, чтобы костюм был дополнен большими золотыми крыльями, на которых они думали показать все свое искусство. И вот с лилией в одной руке и с корзиночкой в другой этот ангел так кстати явился между девочками, что я и сама была изумлена его появлением. «Вот ангел идет к вам!» – сказала я. Дети все от него как будто попятились сначала, а потом разом воскликнули: «Да это Миньона!» – и все же не решались подойти ближе к этой странной фигуре.

«Вот вам ваши подарки», – сказала она и подала корзинку. Около нее собрались девочки, расспрашивали ее, рассматривали, ощупывали ее одежду.

«Да ты ангел, что ли?» – спросила одна девочка. «Мне бы хотелось быть ангелом!» – отвечала Миньона. «А зачем это у тебя лилия в руках?» – «Так чисто и открыто должно было бы быть мое сердце, я бы тогда была счастлива». – «А крылья-то какие у тебя? Покажи-ка». – «Они должны представлять собою другие, прекраснейшие, которые еще не успели у меня вырасти».

И так-то многозначительно отвечала она на каждый самый невинный и легкий вопрос. Когда же любопытство маленького общества было удовлетворено и впечатление, произведенное ангелом, несколько было ослаблено, ее было захотели дети раздеть, но она не допустила их до этого, взяла свою цитру, села вот на этот высокий письменный стол и спела им премило песенку:

Я тотчас после этого уж и решилась оставить ей ее платье и даже приказала сделать еще несколько подобных же, и вот в них-то она теперь и ходит, и в них-то все существо ее и кажется мне как бы измененным.

На другое утро, когда все еще было тихо и спокойно, Вильгельм пошел осмотреть дом. То было здание, построенное в самом лучшем, в самом благородном и чистейшем архитектурном стиле, какой ему приходилось на своем веку видеть. «Истинное искусство, – воскликнул он, – то же, что хорошее общество: оно самым приятным образом вынуждает нас признавать ту меру, сообразно которой и для которой создана лучшая внутренняя часть нас самих!»

Необыкновенно приятно было впечатление, которое производили на него статуи и бюсты, принадлежавшие его деду. С особенным увлечением поспешил он к картине, изображавшей больного царского сына, и нашел ее по-прежнему чрезвычайно привлекательною и трогательною. Слуга отворял ему и разные другие комнаты – он нашел и библиотеку, и кабинет по естественной истории, и физический кабинет; ему все это казалось так чуждо.

Феликс между тем проснулся и стал бегать за ним следом. Мысль о том, где именно и когда должен он будет получить письмо от Терезы, очень заботила Вильгельма; он боялся увидеть и Миньону, и даже Наталию. Как не похожа была эта минута на то мгновение, когда он, запечатывая письмо к Терезе, всею душою радостно предавался этому благородному существу!

Наталия приказала позвать его к завтраку. Он впущен был в комнату, в которой несколько опрятно одетых девочек – все, как казалось, не старше десяти лет – накрывали на стол, между тем как пожилая женщина вносила туда же разные напитки.

Вильгельм стал внимательно рассматривать картину, которая висела над диваном; он не мог не признать в ней портрета Наталии, хоть он ему и не нравился. Наталия вошла в комнату, и ему показалось, что между ней и портретом нет никакого сходства. Только то и похожего было, что и на портрете был нарисован тот же орденский крест, какой увидел он и на Наталии.

– Я все здесь смотрел на портрет ваш, – сказал он ей, – и не могу не удивляться, что живописец может быть в такой степени и истинным, и лживым. Вот ведь этот портрет и походит на вас в общих чертах, а между тем ни лицо, ни выражение ваше не схвачено.

– Гораздо более следует удивляться, – отвечала Наталия, – тому, что в нем так много сходства со мною, потому что ведь это вовсе не мой портрет, а тетки, которая похожа была на меня и в старости, тогда как я еще была ребенком. Он был писан с нее тогда, как она была почти в моих теперешних летах, и при первом взгляде на ее портрет каждый принимает его за мой. Жалко, что вы не знали этой превосходной женщины; я так много ей обязана. Слишком слабое здоровье да, может быть, слишком большая занятость собою и притом нравственная и религиозная боязливость не дали ей возможности проявить в лице своем перед светом то, чем бы она при других условиях могла быть. И при всем том она была свечой, которая светила лишь немногим друзьям, и в особенности мне.

– Неужели же, – возразил Вильгельм, подумавши немного, так как столько обстоятельств вдруг совпадали и сходились, на взгляд его, между собою, – неужели та прекрасная, с чудной душой женщина, которой тихие признания пришлось прочесть и мне, неужели она ваша тетка?

– Так вы тоже читали эту тетрадь? – спросила Наталия.

– Да! – отвечал Вильгельм. – Читал с величайшим сочувствием, и она даже оказала до некоторой степени влияние на жизнь мою. Особенно поразила меня при этом чтении, можно сказать, та чистота существованья не только собственно ее, но и всех тех, которые ее окружали, и эта самостоятельность ее натуры и даже самая невозможность восприятия чего бы то ни было такого, что не согласовалось бы с благородным, милым настроением ее.

– Ну, так вы, – сказала Наталия, – вы справедливее, и я даже могу сказать, правдивее по отношению к этой прекрасной натуре, нежели многие другие, которым попадала в руки та же самая рукопись. Каждый образованный и вполне развитой человек знает, как много ему приходится бороться и со своей собственной, и с чужой грубостью натуры, знает, чего стоит ему его развитие и как, несмотря на все это, он все же в некоторых случаях думает только о себе и позабывает совершенно о своих обязанностях по отношению к другим. Как часто вынужден бывает добрый человек упрекать себя за то, что он поступил недостаточно деликатно с другими! А между тем когда какая-нибудь прекрасная натура создается слишком нежною, слишком совестливою, так сказать, пересоздается, то к ней все относятся без всякой терпимости и снисходительности. А между тем люди этого рода представляют собою вне нас то же, что внутри нас, – идеалы. Это первообразы не для подражания, а только для стремления вослед им. Над чистоплотностью голландок все смеются, ну а разве друг мой Тереза была бы тем, чем она есть, если бы постоянно не руководилась в домашнем быту своем этой идеей?

– Так вот, наконец, – воскликнул Вильгельм, – вот где! – в подруге Терезы должен я был встретить ту Наталию, к которой так привязана была ее дорогая тетка, ту Наталию, которая от ранней юности была такою нежною, милою, такою готовою на всякую помощь! Такая натура могла произойти только от такого поколения! Какое зрелище представляется мне, когда я теперь припоминаю ваших предков и окидываю взором весь тот круг, к которому вы принадлежите!

– Да, – отвечала Наталия, – вы бы до некоторой степени не могли узнать нас ни из какого другого документа настолько, насколько из этого отчета нашей тетки. Конечно, она, по склонности ко мне, сказала слишком много хорошего обо мне как о ребенке. Ведь когда говорят о ребенке, то никогда о нем самом, а всегда только о том, что из него может выйти.

Вильгельм между тем скоро успел сообразить, что он, следовательно, также имеет некоторые сведения и о происхождении Лотарио, и о его ранней юности. Прекрасная графиня также представилась воображению его в виде ребенка с жемчугами тетки своей на шее; он вспомнил, что и он тоже так близко был к этим жемчугам, когда ее нежные, милые губы склонились к его губам, – он поспешил заменить эти чудные воспоминания другими мыслями. Он стал припоминать все те лица, с которыми ознакомили его «Признания».

– Значит, я нахожусь в доме почтенного дядюшки вашего! – воскликнул он. – Да, это не дом, а точно храм какой-то, а вы в нем являетесь достойной жрицей, как бы гением его. Никогда не забуду я в течение всей моей жизни вчерашнего впечатления моего, когда я вступил под этот кров и предо мною снова возникли древние произведения искусства, виденные некогда во дни юности. Я припомнил невольно те сострадательные мраморные статуи, о которых Миньона поет в своей песенке, но только этим статуям нечего было обо мне горевать, они смотрели на меня просто и спокойно и как бы служили звеном, связующим давно минувшие годы юности моей с настоящим мгновением. Я нахожу здесь семейное сокровище наше, составлявшее главную утеху в жизни моего деда, и нахожу его здесь среди такого множества других превосходных произведений искусства! И я, бывший любимец доброго старика-деда, я, недостойный, тоже здесь – Боже! и среди какого странного стечения обстоятельств и в каком обществе!

Девочки между тем одна за другой вышли из комнаты, чтобы приняться за свои обычные занятия. Вильгельм, оставшийся наедине с Наталией, должен был истолковать ей значение последних слов своих. Когда она узнала, что драгоценнейшая часть всех художественных произведений в доме ее дяди составляла некогда собственность Вильгельмова деда, это открытие придало очень веселый и дружеский характер беседе их. Насколько по рукописи «Признаний» он успел ознакомиться с семейством и с домом Наталии, настолько же теперь, очутившись в этом доме, он вдруг почувствовал себя как бы среди родового наследия своего.

Тут Вильгельму захотелось повидать Миньону. Новая приятельница попросила его обождать только до тех пор, пока не вернется в замок врач, который между тем был куда-то отозван по соседству. Легко понять, что это был тот же маленький деятельный человечек, который уже известен нам по упоминаниям о нем в «Признаниях».

– Так как я нахожусь в том самом семейном кружке, о котором упоминают «Признания», – продолжал Вильгельм, – то, вероятно, и аббат, появляющийся в них, есть тот же странный, непонятный человек, которого я после самых любопытных приключений встретил в доме вашего братца? Вы, может быть, сообщите мне о нем еще кое-какие подробности?

Наталия отвечала:

– Много бы о нем можно было поговорить, но более всего известно мне то, что он оказал огромное влияние на наше воспитание. Он был, по крайней мере некоторое время, твердо убежден, что воспитание должно согласоваться только с наклонностями, выказываемыми ребенком; как он теперь о том же думает, не берусь решить. Он утверждал, что первое и последнее в человеке есть деятельность его, а что делать ничего нельзя, не имея расположения к деланью, не имея инстинкта, побуждающего нас к тому. Он обыкновенно говаривал: «Все допускают, что поэтами люди родятся, допускают это и по отношению ко всем искусствам, потому что иначе не умеют объяснить этих проявлений человеческой натуры и потому что им едва ли можно подражать, но если мы всмотримся повнимательнее, то каждая, даже и ничтожнейшая, способность наша окажется прирожденною, и ни одна из них – неопределенною. Только благодаря нашему двусмысленному, невнимательному воспитанию у людей утрачивается сознание их природных наклонностей. Наше воспитание возбуждает в нас желания, вместо того чтобы оживотворять наши влечения, и, вместо того чтобы помогать действительному предрасположению нашему, направляет стремления наши к предметам, которые так часто вовсе не согласуются с природой, насильно заставляемой заботиться о них. Мне гораздо милее ребенок или юноша, заблуждающийся на своем собственном пути, нежели многие, идущие правильно чужими путями. Если первые, сами по себе или при посредстве чьего-либо руководства, находят истинный путь, то есть тот, который совершенно сообразен их природе, то уж они его никогда не покинут, между тем как последние ежеминутно подвергаются опасности свергнуть с себя чуждое иго и предаться вполне неограниченной свободе».

– Странно, – сказал Вильгельм, – что этот замечательный человек и во мне тоже принимал участие, и мной тоже, как кажется, по-своему если и не руководил, то по крайней мере некоторое время утверждал в моих заблуждениях. Я терпеливо буду ожидать, как он в будущем станет оправдываться в том, что вместе со многими другими как бы издевался надо мною.

– На эти причуды его, если только это можно принять за причуды, я не могу жаловаться, – сказала Наталия, – мне изо всех сестер и братьев жилось в этом отношении лучше всех. Да притом же я тоже не могу представить, как бы, например, можно было лучше развить и образовать брата моего, Лотарио. Быть может, только о сестре моей, графине, следовало бы несколько иначе заботиться, может быть, не мешало бы ей придать поболее серьезности и твердости. Ну а что еще выйдет из брата Фридриха, этого теперь и представить себе еще нельзя; боюсь, чтобы он не сделался жертвою этих педагогических опытов.

– Так у вас еще есть и брат? – спросил с удивлением Вильгельм.

– Да, – отвечала Наталия, – и притом веселый, ветреный, и так как его не удерживали, когда ему вздумалось странствовать по свету, то я и не знаю, что может выйти из этого безалаберного существа. Давно уж я его не видала, и меня успокаивает только то, что аббат и в особенности то общество, которое окружает моего брата, постоянно имеют сведения о том, где он находится и чем занимается.

Вильгельм только было собирался выведать мысли Наталии об этих парадоксах, а также попросить у нее разъяснений относительно таинственного общества, окружающего Лотарио, как вошел в комнату медик и после первых приветствий тотчас заговорил о состоянии здоровья Миньоны.

Наталия, взяв Феликса за руку, сказала, что поведет его к Миньоне и приготовит девочку к приходу ее друга.

Врач, оставшись наедине с Вильгельмом, продолжал:

– Я должен вам рассказать престранные вещи, каких вы и не ожидаете. Наталия нарочно дает нам возможность посвободнее поговорить о вещах, о которых, несмотря на то что я узнал о них от нее же, все-таки нельзя свободно говорить в ее присутствии. Странная природа доброго ребенка, о котором мы теперь говорим, состоит почти из одного только глубокого душевного стремления – из желания вновь увидеть отчизну свою и из желания постоянно быть с вами, друг мой. Это, так сказать, единственные земные стороны ее природы; исполнение обоих этих желаний видит она в бесконечной дали, оно кажется совершенно недостижимым для этой странной девочки. Она, должно быть, родом из окрестностей Милана и в очень раннем детстве была похищена у родителей труппою канатных плясунов. Никаких ближайших подробностей об этом у нее нельзя узнать, отчасти потому, что она была слишком мала, поэтому не может ни названий, ни местностей припомнить, а отчасти еще и потому, что дала себе клятву не открывать ни имени своего, ни происхождения ни одному живому человеку. Она решилась на это потому, что те самые люди, с которыми она повстречалась, заблудившись, и которым с величайшею точностью описала свое место жительства, умоляя их отвести ее домой, те самые люди, узнав, где именно она живет, тем скорее постарались увести ее с собою в противоположную сторону, и ночью в гостинице, думая, что ребенок заснул, подсмеивались над ней, хвалились добычею своею и утверждали, что уж ей никак нельзя найти будет дорогу домой. Тогда-то напало на ребенка ужаснейшее отчаяние, и в это время явилась ей Матерь Божья и утешала ее, говоря, что она о ней озаботится. И вот девочка поклялась тогда же священнейшею клятвой, что она никому на будущее время доверяться не будет, никому не станет рассказывать своей истории и будет жить и умрет в надежде на непосредственную божественную помощь. Даже и то, что вот я теперь вам передаю, она не рассказала Наталии непосредственно – достойная приятельница наша сумела извлечь и сопоставить эти сведения из различных отдельных заявлений девочки, из песенок ее и из обмолвок, которыми дети часто высказывают именно то, что хотят скрыть.

Тут только Вильгельм мог объяснить себе некоторые песни, некоторые слова и намеки доброго создания. Он стал неотступно просить врача, чтобы тот не скрывал от него ничего, что только известно ему из странных песен и признаний этого оригинального ребенка.

– О! – сказал врач. – Приготовьтесь к самому странному признанию, приготовьтесь выслушать историю, в которой вы, вовсе и не предполагая того, принимаете большое участие, которая, как я имею основание опасаться, может быть даже должна будет оказать решительное влияние на жизнь и смерть ее!

– Говорите, пожалуйста, поскорее! – отвечал Вильгельм. – Я с нетерпением ожидаю вашего рассказа.

– Помните ли вы, – сказал врач, – о таинственном ночном посещении к вам после представления «Гамлета»?

– Да, конечно помню! – воскликнул пристыженный Вильгельм. – Только уж я никак не предполагал, что мне теперь о нем напомнят.

– А знаете ли, кто у вас был?

– Нет! Но вы пугаете меня. Ради самого Неба – уж конечно же не Миньона? Кто же это был? Говорите скорей!

– Я и сам того не знаю.

– Так не Миньона же!

– Нет, конечно! Но только дело-то в том, что Миньона намеревалась к вам пробраться и из какого-то уголка с ужасом увидела, как прежде ее проскользнула в вашу комнату какая-то соперница.

– Соперница! – воскликнул Вильгельм. – Рассказывайте далее. Вы меня совсем сбиваете с толку.

– Радуйтесь, – сказал врач, – что вы можете так быстро узнать от меня об этих результатах. Если бы вы знали, какого труда стоило мне и Наталии, менее вас причастным к делу, добиться во всем этом толку от девочки, которой мы хотели помочь в тяжком положении. Легкомысленные речи Филины и других девушек да еще одна какая-то песенка навели ее на мысль о том, что провести ночь у своего милого должно быть очень приятно; само собою разумеется, что приятность эта, как она думала, должна была заключаться только в каком-то счастливом покое. Склонность к вам, друг мой, была уже очень сильна в ее добром сердце, тем более что в ваших объятиях бедное дитя уже успело отдохнуть от стольких страданий, и вот она пожелала испытать и это высшее счастье. Ей то приходило в голову попросить вас об этом, то какой-то тайный страх воздерживал ее. Наконец веселый ужин и вино, которого она выпила много в тот вечер, придали ей настолько бодрости, что она решилась попытать счастья и пробраться к вам в эту ночь. Она было уж и побежала наверх, чтобы спрятаться в незапертой комнате вашей, но как только поднялась на лестницу, послышался шорох, и она увидела, как какое-то женское существо в белом скользнуло к вам в комнату. Вскоре после того вы и сами пришли, и она слышала, как вы заперли дверь на задвижку. Тогда Миньона испытала неслыханные терзания; все сильнейшие ощущения самой страстной ревности примешались к мучениям неведомого желания и тяжко повлияли на полуразвившуюся натуру. Сердце ее, трепетавшее от страсти и ожидания, вдруг стало приостанавливаться и давить ее грудь словно свинцовою тяжестью, она почти вздохнуть не могла и не знала, чем бы облегчить себя. Услыхав звуки арфы старика, она побежала к нему на чердак и провела всю ночь у ног его среди ужасных содроганий.

Доктор приостановился на минуту, и так как Вильгельм продолжал слушать его молча, то он продолжил рассказывать:

– Наталия уверяла меня, что ее ничто в жизни так не пугало, как нравственное состояние ребенка в то время, как Миньона ей это рассказывала. Добрая Наталия даже упрекала себя за то, что она вызвала ее своими вопросами и намеками на эти признания и так жестоко возбудила вновь страдания бедной девочки, напомнив ей эти события. «Бедная девочка, – говорила Наталия, – едва только дошла до этого места в своем рассказе, или, лучше сказать, в своих ответах на мои вопросы, как вдруг упала передо мной на колени и, схватившись за грудь рукою, стала жаловаться, что у нее возобновилась та же боль, какую она уже испытала в ту ужасную ночь. Она начала, как червяк, ползать и кататься по земле, и я должна была собрать все свои силы, чтобы припомнить и применить к делу все те нравственные и материальные средства, какие мне были известны».

– Вы меня ставите в очень тяжелое положение, – сказал Вильгельм. – Вы так живо и ясно выставляете передо мною все мои вины против этого милого создания именно в ту минуту, когда я должен был увидеться с ним. Если я должен с нею свидеться, то зачем же вы отнимаете у меня бодрость и всякую возможность встретить ее с прежнею непринужденностью? А если мне придется согласиться с вами в том, что она действительно находится в таком страшном настроении, то я, право, и понять не могу, в чем именно может помочь ее выздоровлению мое присутствие. Если уж вы как врач убедились в том, что это двойственное и страстное стремление так сильно потрясло ее натуру, что даже и жизни ее угрожает опасность, то зачем же мне моим присутствием возобновлять ее страдания и, может быть, даже ускорять конец ее?

– Друг мой! – отвечал врач. – Там, где мы даже и помочь не можем, мы все же обязаны облегчить, но я уж много видывал любопытнейших примеров того, до какой степени присутствие любимого предмета способно отнять у воображения его разрушительную силу и страстное стремление превратить в спокойное созерцание. Но всего в меру и все с целью! Потому что ведь присутствие ваше может и снова возжечь в ней угасающую страсть к вам. Повидайтесь с этим милым ребенком, будьте ласковы с ним, а там посмотрим, что из всего этого выйдет!

Наталия вернулась в самое это время и потребовала, чтобы Вильгельм вместе с нею пошел к Миньоне.

– Она, кажется, очень обрадовалась Феликсу, – сказала Наталия, – и потому уж, верно, хорошо примет своего друга.

Вильгельм последовал за нею не слишком охотно; он был глубоко тронут тем, что ему пришлось услышать, и очень опасался страстной сцены. Когда он вошел в комнату Миньоны, оказалось совсем противное.

Миньона в длинной белой женской одежде сидела и держала Феликса на руках, прижимая его к сердцу. Густые темные волосы ее были частью подвязаны, частью распущены, и всею внешностью своею напоминала она какое-то неживое существо, между тем как мальчик был сама жизнь и здоровье. Глядя на них, казалось, что земля обнимается с небом. Она с улыбкой подала руку Вильгельму и сказала:

– Благодарю тебя за то, что ты возвращаешь мне ребенка. Они его увезли отсюда, бог весть как и зачем, и я с той поры словно жить перестала. Пока сердце мое будет еще хоть в чем-нибудь нуждаться на земле, этот ребенок должен пополнять собою пробелы в жизни моей.

То спокойствие, с каким Миньона встретила своего друга, весьма обрадовало всех. Врач потребовал, чтобы Вильгельм виделся с ней почаще и чтобы ее нравственная и физическая жизнь поставлены были в известное равновесие. Сам же он удалился и обещал вернуться в скором времени.

Тут-то явилась для Вильгельма возможность наблюдать Наталию в ее домашнем быту. Казалось, нельзя было и желать ничего лучшего, как только постоянно жить вблизи нее. Ее присутствие оказывало самое чистое влияние на молодых девушек и женщин всех возрастов, которые отчасти жили в ее доме, отчасти же приходили посещать ее по соседству.

– Видно, что течение вашей жизни, – сказал ей однажды Вильгельм, – всегда было довольно ровно. По крайней мере, то описание жизни вашей в детстве, которое делает в своих «Признаниях» тетушка ваша, если я не ошибаюсь, могло бы и теперь еще относиться к ней без особенных изменений. Очевидно, что вы никогда не сбивались с этого пути, вы никогда не бывали вынуждены сделать ни одного шага назад.

– Этим я обязана дяде и аббату, – отвечала Наталия, – которые так хорошо сумели определить мои свойства. С самого детства моего более всего производила на меня впечатление та нужда, которую я всюду около себя видела между людьми, и при этом я всегда ощущала непреодолимое желание помогать нуждающимся. Сама природа, по-видимому, устроила мое зрение так, что мне бросались в глаза и ребенок, еще не установившийся на ножках своих, и старик, которому уже начинают изменять его ноги, и большое семейство, в котором родители страстно желали себе детей, и невозможность бедной семьи к поддержке тех, которыми ее наделила судьба, и влечение таланта, и расположение ребенка к множеству мелких, полезных человеку способностей… Я видела все, на что никто даже и не обращал моего внимания, – я, кажется, только на то и рождена была, чтобы это видеть. Прелести безжизненной природы, к которым так восприимчивы многие, не оказывали на меня никакого влияния, а прелести искусства – еще того меньше. Более всего и было, и есть в настоящее время приятно для меня именно то, когда я встречала в жизни какой-нибудь недостаток, какую-нибудь нужду и тотчас в уме своем могла подыскать какое-нибудь пополнение этого недостатка, какое-нибудь средство, чтобы помочь нужде. Когда мне случалось видеть бедняка в лохмотьях, мне тотчас приходили на память те лишние платья, которые я находила в шкапах у своих домашних, когда случалось видеть детей, которые страдали от недостатка заботливости о них и ухода, мне тотчас вспоминалась та или другая женщина, которая, как я заметила, скучала и тяготилась среди роскоши и удобств жизни, а когда я видела много людей в тесноте, то все думала, как бы разместить их в больших покоях богатых домов и дворцов. Этот способ воззрения был у меня совершенно естественным, не сопряженным ни с малейшей рефлексией, так что я, еще будучи ребенком, основывала на нем самые причудливые замыслы и не раз приводила многих в затруднение странностью своих поручений. Была у меня и еще одна особенность: деньги я очень неохотно, и то уж впоследствии, принимала за способ удовлетворения нужд человеческих – все благодеяния мои ограничивались предметами первейшей необходимости, и мне небезызвестно, что многие часто из-за этого надо мною посмеивались. Кажется, что только аббат понимал меня вполне; он всюду угадывал мою мысль, он уяснял мне ее, уяснял мне мои желания и наклонности, научал меня и удовлетворению их.

– Разве вы, – спросил Вильгельм, – при воспитании вашего маленького девичьего мира тоже решились держаться принципов этих странных людей? Разве вы предоставляете также каждой натуре самой себя вырабатывать? Разве вы тоже предоставляете своим воспитанницам заблуждаться, теряться в бесплодных исканиях, делать ошибки, счастливо достигать цели или самым несчастным образом сбиваться с пути истинного?

– Нет, – сказала Наталия, – этот способ обращения с людьми совершенно противоречит моим воззрениям. Тот, кто не подает помощи тотчас же, по-моему, тем самым как бы отказывается от всякого намерения помочь, а кто не дает тотчас доброго совета – уж лучше вовсе не берись советовать. Мне кажется, что вообще необходимо бывает высказывать перед людьми известные законы и даже внушать их детям очень рано, дабы придать жизни известную прочную основу. Я даже готова утверждать, что уж лучше пусть люди заблуждаются на основании известных правил, нежели блуждают без цели, руководимые только одним своим личным произволом, и, насколько мне пришлось узнать людей, мне сдается, что в природе их постоянно остается известный пробел, который может быть пополнен только непреложным, положительно высказанным законом.

– Так значит, ваш образ действий, – заметил Вильгельм, – совсем отличается от способа действий наших друзей.

– Да! – отвечала Наталия. – Но из этого-то вы и можете легче всего видеть, до какой невероятной степени простирается их терпимость. Они и мне не препятствуют идти моим путем только потому, что это мой собственный путь, и даже помогают во всем, в чем я могу нуждаться в их помощи.

Мы откладываем до другого раза подробный отчет о том, как Наталия вела детей, живших в ее доме.

Миньона изъявляла желание почаще бывать в обществе друзей своих, и они тем охотнее доставляли ей эту возможность, что она, как казалось, опять начинала мало-помалу свыкаться с Вильгельмом, становиться с ним более и более откровенною и вообще стала и живее, и веселее. Во время прогулок, так как она вообще скоро утомлялась, она очень охотно бралась за руку Вильгельма.

– Вот, – сказала однажды она, – Миньона теперь и не прыгает, и не лазит, и все же ее не покидает желание перебраться туда, далеко, за горы, бродить от одного дома к другому, от этого дерева к тому. Как завидую я птичкам, в особенности когда они так мило и доверчиво вьют свои гнезда!

Вскоре прогулка Миньоны в саду с Вильгельмом вошла в обыкновение. Если он был чем-нибудь занят или его трудно было отыскать, место его должен был занимать Феликс, и хотя по временам бедная девушка казалась совершенно отрешившеюся от земли, однако же в остальное время она казалась до такой степени привязанною и к отцу и к сыну, что ее, по-видимому, очень пугала всякая возможность разлуки с ними.

Наталия стала задумываться.

– Мы желали вашим присутствием здесь, – сказала она, – помочь этому бедному и доброму сердцу вновь открыться… Не знаю, хорошо ли мы сделали.

Она замолчала и, кажется, ожидала, что Вильгельм ей на это что-нибудь скажет, а ему пришло в голову, что при существующих обстоятельствах Миньону должен будет крайне оскорбить его союз с Терезой. Однако при своих все еще не разрешенных сомнениях он не решался говорить о своем намерении, ему и в голову не приходило, что Наталия уже знала о нем.

Точно так же не мог он свободно и спокойно продолжать разговор, когда его благородная собеседница заговаривала о своей сестре, хвалила ее добрые качества и сожалела о ее состоянии. Немало смутился он, когда Наталия возвестила ему, что он скоро должен будет свидеться с графиней.

– Ее супруг, – сказала она, – теперь только о том и думает, как бы достойно заменить в общине покойного графа[74] и заботами и деятельностью своею поддержать и расширить это громадное учреждение. Он приедет к нам вместе с нею как бы для прощанья, затем посетит он все те места, где находятся поселения общины. Кажется, что к нему относятся все именно так, как бы ему хотелось, и мне даже сдается, что он хочет вместе с бедной сестрой моей совершить путешествие в Америку, дабы вполне уподобиться своему предшественнику, а так как он теперь уже почти уверен, что ему немногого недостает для того, чтобы сделаться святым, то ему, чего доброго, может, пожалуй, прийти в голову и желание приобрести где-нибудь венец мученический.

Часто случалось, что и до этого времени при Вильгельме говаривали о Терезе, еще чаще упоминали о ней мимоходом, и почти каждый раз он намеревался сознаться перед своей новой приятельницей, что предложил свою руку и сердце этой прекрасной девушке. Его удерживало какое-то чувство, которого он себе даже истолковать не мог; он медлил до тех пор, пока сама Наталия с тою небесно-кроткою и веселою улыбкой, какую все привыкли видеть на устах ее, сказала ему:

– Видно, мне первой придется прервать молчание и насильно напроситься на ваше доверие! Зачем это вы, друг мой, держите от меня в тайне такое обстоятельство, которое и для вас в такой степени важно, и меня близко касается? Вы предложили руку моей подруге. Без полномочия с той или другой стороны я бы не вмешалась в это дело, но вот вам мое полномочие! Вот письмо, которое она вам пишет и пересылает через меня.

– Письмо от Терезы! – воскликнул он.

– Да, сударь! И судьба ваша решена: вы счастливы. Позвольте же мне поздравить вас и мою подругу!

Вильгельм смолк и опустил глаза. Наталия на него взглянула и заметила, как он побледнел.

– Велика ваша радость, – продолжила она. – Она даже придает вам вид испуга, лишает вас слов. Но уж если пошло на откровенность, то и мое участие в этом деле немало. Я надеюсь, что вы будете мне благодарны. Смело могу утверждать, что я в значительной степени повлияла на решение Терезы: она советовалась со мною, и по странному стечению обстоятельств именно в то время, как вы сюда прибыли, мне удалось рассеять немногие сомнения, какие еще были у подруги моей; нарочные беспрестанно бегали от меня к ней и обратно. И вот где решение, вот где развязка! Но вы должны перечесть все ее письма, вы должны бросить чистый и свободный взгляд в прекрасное сердце вашей невесты.

Вильгельм развернул листок, который она ему подала незапечатанным. Он заключал в себе следующие дружеские строки:

Вильгельм, которому это письмо снова вполне воссоздало его Терезу, снова пришел в себя. Во время чтения мысли быстро сменялись одна другою в голове его. С ужасом заметил он в сердце своем явные следы склонности к Наталии. Он стал бранить себя, принимать за нелепость всякую мысль такого рода, он представлял себе Терезу во всем совершенстве ее, перечитывал письмо и наконец повеселел или по крайней мере настолько стал владеть собою, что мог уже казаться веселым. Наталия принесла ему переписку свою с Терезой, из которой мы сообщим некоторые места.

Описав своего жениха по-своему, Тереза продолжала:

– Ну а что же скажут друзья наши? – начала Наталия.

– Ваш брат ничего об этом не знает?

– Нет, ровно столько же, сколько и ваши родные: дело на этот раз улажено только между нами, женщинами. Не знаю, право, что за сомнения успела Лидия внушить Терезе, но только она, кажется, не доверяет теперь ни аббату, ни Ярно. Лидия и в нее сумела тоже вселить нечто вроде подозрения относительно каких-то тайных связей и планов, о которых я хоть и знаю в общих чертах, но в которые никогда не старалась проникнуть, и потому Тереза решилась только моего совета спросить, готовясь совершить этот решительный шаг. С братом моим она уже и прежде еще условилась, что они обоюдно должны будут только известить друг друга в случае, если он задумает жениться или она выйти замуж, но что советоваться об этот они друг с другом не станут.

И вот Наталия написала письмо к брату. Вильгельму она также предложила сделать к своему письму небольшую приписку: Тереза просила ее об этом. Они было хотели уже запечатать письмо, как вдруг слуга доложил о прибытии Ярно, который был принят самым дружеским образом. Он казался на этот раз очень веселым и шутливым, наконец не мог утерпеть и сказал прямо:

– Собственно, я к вам явился сообщить очень странную, однако же весьма приятную новость – она касается Терезы. Вот вы, прекрасная Натали, столько раз бранили нас за тο, что мы о слишком многом заботимся, ну а вот, видите ли, как хорошо всюду иметь своих шпионов. Отгадайте-ка, в чем состоит моя новость, покажите-ка ваше остроумие?

Самодовольство, с каким он произнес эти слова, плутоватое выражение лица, с каким он посматривал то на Вильгельма, то на Наталию, убедили их обоих в том, что их общая тайна открыта. Наталия отвечала, улыбаясь:

– Ну, мы гораздо похитрее, нежели вы думаете: мы даже прежде, нежели вы задали нам вашу загадку, уже успели занести разрешение ее на бумагу. – И с этими словами она подала ему свое письмо к брату и заранее радовалась, что успела таким образом предупредить то смущение и удивление неожиданности, которого от них ожидали.

Ярно с некоторым изумлением взял у нее из рук письмо, пробежал его, остановился, выронил его из рук и посмотрел на них обоих большими глазами с выражением смущения и даже испуга, какого никто никогда не видывал на лице его. Он не сказал ни слова.

Это поразило и Наталию, и Вильгельма. Ярно между тем стал ходить взад и вперед по комнате.

– Что мне вам сказать на это? – воскликнул он. – Да и должен ли я еще говорить? Впрочем, оно во всяком случае не может оставаться тайною: путаницы не избежишь. Ну, так вот же вам моя тайна взамен вашей! Вот же и я вас изумлю, как вы меня изумили. Терезина мать – не ее родная мать! Препятствий к союзу ее с Лотарио нет более! Я приехал сюда просить вас, чтобы вы подготовили эту достойную девушку к союзу с братом вашим!

Ярно не мог не заметить смущения обоих друзей наших, которые опустили глаза в землю.

– Это один из тех случаев, – сказал он, – которые обыкновенно всего труднее переживаются в компании: то, что в подобных случаях каждый думает, легче всего думается наедине. Я, по крайней мере, прошу у вас часок сроку на то, чтобы обдумать это дело. – И он поспешно вышел в сад.

Вильгельм издали, совершенно машинально, последовал за ним.

По прошествии часа они снова сошлись. Вильгельм заговорил первый:

– Прежде, когда я, бывало, живал без определенного плана, без цели, когда жилось мне не только легко, но даже легкомысленно, тогда и дружба, и любовь, и расположение, и доверие шли мне навстречу с распростертыми объятиями, даже теснились около меня, а теперь, когда я начинаю на жизнь смотреть серьезно, судьба, как кажется, начинает относиться ко мне совсем иначе. Решение мое предложить руку Терезе было, вероятно, первым вполне самостоятельным решением моим. Я составил план очень обдуманно, разум мой совершенно был с ним согласен, и надежды мои сбылись вполне, когда я получил согласие этой превосходной девушки. И вот необычайный жребий вынуждает меня опустить только что протянутую ей руку. Тереза, словно в сновидении, издали подает мне свою – я не могу ее сжать, и прекрасный образ ее покидает меня навеки! Итак, прощай же навеки ты, прекрасный образ! Простите и вы, образы полнейшего счастья, окружившее меня!

Он смолк на мгновение, посмотрел кругом себя и, увидев, что Ярно хочет говорить, продолжил:

– Дайте договорить мне! Ведь теперь жребий брошен насчет всей судьбы моей! Меня облегчает в настоящую минуту только воспоминание о том впечатлении, которое произвел на меня с первого же взгляда Лотарио и которое постоянно живет во мне. Этот человек заслуживает всякой дружбы и любви, а дружбы нельзя себе и представить без пожертвования. Ради него мне не трудно было сбить с толку несчастную девушку, ради него не будет для меня невозможно отказаться от достойнейшей невесты. Ступайте же к нему, расскажите ему эту удивительную историю и скажите, на какое пожертвование я готов для него!

Ярно отвечал на это:

– В подобных случаях я более всего стою за то, чтобы никто не действовал поспешно. Много значит в подобных случаях не спешить. Итак, не будем же ни на что решаться без согласия Лотарио! Я отправляюсь сейчас же к нему, а вы ожидайте здесь или возвращения моего, или его писем.

Он уехал и оставил обоих друзей в глубокой печали. У них было достаточно времени для того, чтобы рассмотреть и обсудить все это происшествие с самых различных сторон, и только уж тут они заметили, что, приняв это странное известие непосредственно от Ярно, они даже не расспросили его обстоятельно ни о каких подробностях. Вильгельм даже стал сомневаться в справедливости, но их изумление, даже смущение достигло высшей степени, когда на другой же день пришел посланный от Терезы и принес следующее странное письмо от нее к Наталии:

«Как бы оно ни показалось странно, а я все же должна вслед за моими предшествующими письмами послать к тебе еще одно и просить тебя о возможно скорейшей передаче его жениху моему. Он должен быть моим супругом, каких бы кто ни составлял планов, чтобы у меня его отнять. Передай ему вложенное здесь письмо, но только, кто бы у тебя ни был в настоящее время, передай без свидетелей».

Письмо к Вильгельму заключало в себе следующее:

– Что тут делать? – воскликнул Вильгельм, прочитав это письмо.

– Знаете ли, – отвечала Наталия после некоторого размышления, – еще ни в каком случае моей жизни сердце и разум мой не молчали так упорно. Я решительно не знаю, как бы я тут поступила, так же точно, как не знаю, что и вам посоветовать.

– Неужели же возможно себе представить, – запальчиво воскликнул Вильгельм, – чтобы сам Лотарио ничего об этом не знал или, если даже и знает, чтобы он решился и с нами играть в какую-то таинственность? Неужели же Ярно, только взглянув на наше письмо, тотчас же изобрел эту басню? Он бы, может быть, нам сказал что-нибудь другое, если бы мы не поспешили с нашею новостью? Чего хотят они? Какие у них намерения? О каком плане упоминает Тереза? Да этого и отрицать нельзя: Лотарио действительно окружен тайными связями и влияниями. Я сам на себе испытал, до какой степени они деятельны, постоянно озабочены и действиями, и участью многих людей и умеют руководить судьбой многих. Я решительно не понимаю, к чему могут приводить их все эти тайны, но совершенно ясно вижу в последних их действиях желание отнять у меня Терезу. С одной стороны мне выставляют на вид возможность счастья для Лотарио, и все это делают, может быть, также только для вида, с другой стороны я вижу, как призывает меня в свои объятия моя возлюбленная, моя достойная невеста. Что делать мне? На что решиться?

– Немного потерпите, друг мой, – сказала Наталия, – дайте мне немного одуматься! В таких странных сцеплениях случайностей я знаю только одно: никогда не следует поспешностью своею предупреждать то, чего и без того уже нельзя избегнуть. Против всякого вымысла, против всякого искусственного плана мы найдем средства к защите в нашей опытности и в нашем упорстве. Вскоре должно объясниться все дело, и мы увидим, в какой степени оно основано на истине или на вымысле. Если брат действительно надеется на возможность союза с Терезой, то было бы жестоко навеки лишать его счастья, и притом в такую минуту, когда счастье это начинает ему улыбаться. Подождем же немного и посмотрим, знает ли он что-нибудь об этом, верит ли в это, надеется ли этим действительно достигнуть чего-нибудь.

По счастью, эти доводы Наталии были вскоре подтверждены письмом от Лотарио. «Я не посылаю к вам Ярно, – писал он. – Одна моя строка, я в том уверен, должна для тебя более значить, нежели подробнейший отчет нарочного. Я узнал достоверно, что Терезина мать не родная мать ее, и потому не могу отказаться от надежды обладать ею, пока она также не убедится в истинности добытых мною сведений и потом совершенно спокойно выберет в мужья себе меня или друга моего. Пожалуйста же, не отпускай его от себя! Счастье и жизнь брата твоего зависят от этого. Ручаюсь тебе за то, что неизвестность эта не будет продолжительна».

– Видите ли вы теперь, в чем тут дело, – ласково сказала Наталия Вильгельму. – Дайте же мне честное слово, что вы никуда не уедете отсюда.

– Я даю вам слово! – воскликнул он, подавая ей руку. – Я не покину этого дома без вашего согласия. Благодарю Бога и моего доброго гения, что на этот раз вы мною руководите.

Наталия обо всем написала Терезе и объявила ей, что она от себя не отпустит ее друга; вместе со своим письмом отправила она ей и письмо Лотарио.

Тереза отвечала ей: «Я немало удивлена тем, что сам Лотарио может говорить об этом с такою уверенностью, потому что, уж верно, по отношению к сестре своей он бы не решился до такой степени лицемерить. Мне очень досадно, очень досадно, но лучше уж не говорить покамест ничего более. Лучше всего будет, если я сама к тебе приеду, когда только мне удастся управиться с бедной Лидией, с которой обращаются жестоко. Боюсь, не обманывают ли нас всех и не будут ли еще долго обманывать, чтобы окончательно сбить нас с толку. Если бы у друга моего был мой склад ума, то он бы все же, несмотря ни на что, ускользнул от тебя и бросился в объятия своей Терезы, у которой уж его потом никто бы не отнял, но я очень боюсь, что мне и его придется утратить, а между тем и Лотарио не придется более воротить к себе. У Лотарио отнимают Лидию, издали прельщая его надеждою на возможность обладать мною. Не хочу ничего прибавлять к сказанному выше, но путаница, мне кажется, должна будет скоро сделаться еще более мудреною. Лишь бы только не пришлось нам видеть, как самые лучшие отношения будут настолько надорваны, разрушены и уничтожены, что их уж нельзя будет поправить даже и тогда, когда все дело объяснится само собой. Если мой друг от тебя не вырвется, то я через несколько дней сама к тебе явлюсь за ним. Ты, верно, дивишься тому, что твоею Терезою овладела такая страсть. Это вовсе не страсть, а твердая уверенность в том, что так как Лотарио не может быть моим, то этот новый друг один способен меня осчастливить. Передай ему это от имени того маленького мальчика, который с ним сидел под дубом и так был обрадован его участием! Скажи ему это от имени Терезы, которая так сердечно, так искренне отозвалась на его предложение! Прежние мечты мои о том, как бы я жила с Лотарио, давно уже покинули мою душу, и, напротив того, живою действительностью представляются мне мечты о том, как бы я стала жить с моим новым другом. И неужели же меня так мало уважают, что считают таким легким для меня делом, недолго думая, экспромтом менять одного на другого?»

– Я полагаюсь на вас, – сказала Наталия Вильгельму, подавая ему письмо Терезы, – и уверена, что вы от меня не убежите. Не забывайте, что все мое счастье теперь в ваших руках. Мое существование так тесно связано с существованием моего брата, что он не может ощущать никаких страданий, которых бы я не ощущала, никакой радости, которая бы и меня тоже неспособна была осчастливить. Да, я смело могу сказать, что я только при его посредстве узнала все, что может трогать и возвышать сердце, узнала, что есть на свете и радость, и любовь, и такие чувства, которые способны удовлетворить нас более всего в жизни.

Она приумолкла, а Вильгельм взял ее за руку и воскликнул:

– О, продолжайте! Теперь-тο и настало для нас время обоюдного доверия. Мне кажется, что еще никогда нам не нужно было до такой степени узнать друг друга.

– Да, друг мой! – сказала она, улыбаясь со свойственным ей спокойным, мягким, неописанным величием. – Теперь, может быть, кстати будет мне сказать вам, что все, что люди и книги называют любовью и выставляют нам как любовь, мне всегда казалось только пустою сказкой.

– Так вы еще не любили до сих пор? – воскликнул Вильгельм.

– Никогда или всегда! – отвечала Наталия.

Среди этих разговоров они ходили взад и вперед по саду; Наталия нарвала много разных редких цветов, совершенно неизвестных Вильгельму, почему он и стал расспрашивать об их названиях.

– Вы, конечно, и не предполагаете вовсе, для кого я собираю этот букет? Он предназначается для дяди, которого мы сейчас навестим. Солнце точно так же светло светит и в Зале Прошлого – я вас именно туда теперь должна свести, а никогда не хожу туда, не захватив с собою некоторых из цветов, особенно любимых дядей. Это был странный человек, и притом способный к самым своеобразным впечатлениям. По отношению к некоторым странам и народам, зверям и растениям, даже к иным породам камней у него была решительная склонность, но которую редко можно было объяснить какой-нибудь основательной причиной. Он всегда, бывало, говаривал: «Если бы я от ранней юности не противодействовал себе, если бы я не стремился к широкому и общему развитию своего ума, то был бы самым ограниченным и несносным человеком, потому что ведь ничто не может быть невыносимее резкой оригинальности в том человеке, от которого можно требовать чистой и надлежащей деятельности». И между тем сам же он должен был сознаваться, что жизнь была бы ему не в жизнь, если бы он по временам не делал себе послаблений и не дозволял себе со страстью наслаждаться тем, что он не только не мог сам похвалить, но иногда даже и извинить. «Это уж не моя вина, – говорил он, – если я не сумел вполне согласовать мои влечения с указаниями разума». В подобных случаях он обыкновенно большею частью надо мною подшучивал и говаривал: «Наталию можно считать блаженною и в здешней жизни, так как природа ее требует только того, чего все желают и в чем все нуждаются».

Среди этих разговоров они снова вернулись к главному зданию. Наталия провела его широким коридором к двери, перед которою лежали два гранитных сфинкса. Самая дверь была в египетском стиле, несколько сужена кверху, и массивные медные половинки ее, казалось, должны были скрывать за собою нечто мрачное, даже страшное. И как же приятно были обмануты эти ожидания, когда вместо ожидаемого мрачного впечатления зала, в которую вели эти двери, поражала своим веселым видом каждого входящего: жизнь и искусство заставляли совершенно забывать о смерти и о могиле! В стенах соответственно величине их устроены были ниши, в которых поставлены были большие саркофаги; в колоннах, которыми были одна от другой отделены эти ниши, видны были небольшие углубления, украшенные урнами и другими сосудами; остальное пространство стен и самый свод были правильно подразделены на части, и в этих подразделениях внутри самых разнообразных и веселеньких рамочек, среди гирлянд и всевозможных украшений нарисованы были на фонах различной величины веселые фигуры и символы. Все стены залы кругом были обшиты плитами прекрасного искрасна-желтого мрамора; светло-синие полосы какой-то превосходной композиции в подражание мозаике из лазоревого камня служили для глаза приятною противоположностью остальному и вместе с тем придавали всему связь и единство. Весь этот блеск и вся красота представлялись глазам каждого в чистейших архитектонических пропорциях, и потому-то каждый, входя в залу, чувствовал себя как бы выше обыкновенного своего уровня под влиянием впечатления, которое на него производило искусство, указывая на то, что человек есть и чем бы он мог быть.

Как раз против входных дверей на превосходнейшем саркофаге из мрамора изваяна была фигура человека весьма почтенной наружности, опиравшегося рукою на подушку. Он держал перед собою свиток и, казалось, смотрел на него с молчаливым вниманием. Свиток был так обращен, что свободно можно было прочесть заключавшиеся в нем слова; тут было написано: «Помни о жизни!»[75]

Наталия, сняв увядший букет, положила свежий перед изображением дяди – он-то и был представлен этою статуей, и Вильгельму казалось даже, что она напоминает ему черты лица того старого господина, которого он видел в лесу рядом с амазонкой.

– Здесь, пока эта зала строилась, – сказала Наталия, – мы провели много часов. В последние годы жизни своей он успел привлечь к себе нескольких искусных художников, и лучшим развлечением для него было придумыванье и выбиранье картонов и рисунков для этой стенной живописи.

Вильгельм просто насмотреться не мог на все, что его окружало.

– Сколько жизни, – воскликнул он, – в этой Зале Прошлого! Ее бы точно так же можно было назвать и Залою Настоящего, и Залою Будущего. Так было все, и так все вечно будет! Ничто не проходит – исчезает и проходит только тот, кто наслаждается и смотрит на все это. Здесь вот это изображение матери, прижимающей к сердцу своему ребенка, переживет многие поколения счастливых матерей. Быть может, спустя целые столетия какой-нибудь отец будет любоваться бородатым мужем, который, отложив в сторону свою важность, играет со своим сыном. Точно такою же пристыженною будет и во все времена сидеть невеста – и при своих желаниях, питаемых втайне, все же нуждаться в утешении, в уговорах, и с таким же точно нетерпением жених и в будущее время остановится на пороге, прислушиваясь, можно ли войти ему.

Глаза Вильгельма бродили по множеству картин, которыми расписаны были кругом все стены. Тут можно было видеть все проявления прирожденных человеку наклонностей и способностей, начиная от первого веселого влечения детства к упражнению всего тела в играх и забавах до успокоенной, величавой серьезности мудреца, и все это представлялось взорам в виде целого ряда оживленнейших, прекрасных картин. Многозначительно и ярко было здесь представлено все, начиная от того выражения первого и нежного самосознания, которое проявлялось в образе девушки, наклонившейся с кувшином над водою и заглядевшейся на свое отражение в воде, и до изображения тех высоких и дивных торжеств, когда цари народов у подножия алтарей призывают богов в свидетели нерушимости своего союза.

Вступивший в залу видел перед собою действительный мир и действительное небо, и сверх тех мыслей, которые возбуждали в нем все эти изображения, сверх ощущений, которые они ему внушали, казалось, присутствовало во всем этом еще и нечто другое, особенно сильно действовавшее вообще на человека. Вильгельм также заметил это, даже не будучи в состоянии отдать себе в том отчет.

– Что бы это могло быть, – воскликнул он, – что, будучи независимо от всякого значения, свободно от всякого сочувствия, внушаемого нам событиями в жизни человека и его судьбами, так сильно и так приятно на меня действует? Это влияние производит на меня все виденное мною и в целости, и по частям, а между тем я и целого не могу обхватить разом, и частей не могу себе усвоить в отдельности. Что за волшебство чуется мне в этих плоскостях, в этих линиях, этих размерах высоты и ширины, в этих массах и красках! Почему именно эти фигуры просто как украшения, хотя бы и при самом поверхностном взгляде на них, уже оказывают на нас такое радостное впечатление? Да, я чувствую, что здесь бы можно было оставаться, отдыхать, услаждать взоры всем, что мы здесь видим, быть счастливым и при этом думать и чувствовать нечто совсем иное, независимое от того, что представляется здесь нашим взорам.

И в самом деле, если бы можно было описать, как все в этой зале было превосходно распределено и размещено, как противопоставлены были различные соединения и противоположности, как кстати являлось в одном месте полнейшее однообразие цветов, а в другом, напротив, пестрота и как все являлось глазам зрителя именно в том виде, в каком и следовало всему явиться, – о, тогда мы действительно могли бы перенести читателя в такое место, из которого бы ему не скоро захотелось удалиться!

Четыре громадных мраморных канделябра стояли по углам залы, четыре меньших – на средине ее, около превосходно сделанного саркофага, который, судя до его величине, мог заключать в себе молодую девушку среднего роста.

Остановившись перед этим саркофагом и положив на него руку, Наталия сказала:

– Дядя мой особенно любил это произведение древности. Он много раз говаривал: «Не одни только первые цветы обсыпаются с растений, которые вы холите там наверху в маленьких помещениях, но падают и плоды, которые, вися на ветви, долго еще прельщают нас прекраснейшими надеждами, даже и после того, как в них поселится скрытный червь, ускоряющий их созревание и их разрушение». Я очень опасаюсь, – продолжала она, – что эти слова его как пророчество относятся и к той милой девушке, для которой более и более тщетными начинают становиться попечения наши, так как она, по-видимому, мало-помалу близится к этому тихому пристанищу.

Когда они уже собирались уходить, Наталия сказала:

– Я должна обратить внимание ваше и еще на одну подробность. Заметьте эти полукруглые отверстия по обеим сторонам вверху залы. В них могут быть скрыты целые хоры певчих, и вот эти медные скрепления под карнизами на то именно и предназначаются, чтобы прикреплять к ним ковры, которые по приказанию дяди здесь должны быть вывешиваемы при каждом погребении. Он жить не мог без музыки и пения и при этом отличался тою странною особенностью, что никогда не хотел видеть певцов во время пения. Обыкновенно говаривал он: «Театр нас слишком балует: музыка в нем только служит как бы в помощь глазу, только сопровождает движения, а не вторит чувствам. При концертах и ораториях фигура музыканта всегда нарушает общее впечатление музыки, потому что истинная музыка существует только для слуха: прекрасный голос представляет собою самое всеобъемлющее из всего, что можно себе вообразить, а когда глазам нашим является то ограниченное существо, которое производит эти звуки, то чистое впечатление этой всеобъемлемости теряется совершенно. Я хочу видеть каждого, с кем мне приходится разговаривать, потому что главное значение речи придают именно характер и наружность лица разговаривающего с нами – напротив, тот, кто хочет мне что-нибудь пропеть, должен непременно от меня скрыться, его внешность не должна ни раздражать меня, ни сбивать с толку. В этом случае только орган должен производить впечатление на орган, а не дух на дух, не разнообразный мир – на зрение, не небо – на человека». Точно так же заботился он и о том, чтобы и при инструментальной музыке оркестры были тщательно скрыты от глаз публики, ибо механические усилия и неизбежные, всегда странные телодвижения играющих на инструментах сильно развлекают и смущают слушателей. Вот почему он обыкновенно слушал музыку не иначе, как с закрытыми глазами, дабы сосредоточить все существо свое на единственном, чистейшем наслаждении слуха.

Они только было хотели выйти из залы, как вдруг услышали в коридоре быстрый бег детских ног и голос Феликса, который кричал:

– Нет! Я прежде! Я прежде!

Миньона первая ворвалась в открытую дверь; она так запыхалась, что не могла произнести ни слова. Феликс еще издали закричал друзьям нашим:

– Маменька Тереза приехала!

Видно было, что дети бежала взапуски именно затем, чтобы объявить эту новость. Миньона упала в объятия Наталии, сердце ее отчаянно билось.

– Злой ребенок, – сказала ей Наталия, – разве ты позабыла, что тебе воспрещено всякое сильное движение? Смотри, как у тебя сердце бьется!

– Пусть бы оно разорвалось! – проговорила Миньона, глубоко вздохнув. – Оно уж и без того слишком долго бьется.

Едва успели они оправиться от овладевшего ими смущения и удивления, как вошла Тереза. Она подбежала к Наталии, обняла ее и Миньону. Потом обратилась она к Вильгельму, посмотрела на него своими ясными глазами и сказала:

– Ну, друг мой, как же наше дело? Ведь вы верно не дали себя сбить с толку?

Он приблизился к ней – она бросилась к нему и повисла у него на шее.

– О, моя Тереза! – воскликнул он.

– Друг мой! Возлюбленный мой! Мой супруг! Да, я навеки твоя! – воскликнула она, пламенно целуя его.

Феликс потянул ее за платье и крикнул:

– Мама Тереза, а меня-то ты позабыла!

Наталия встала и смотрела вперед. Миньона вдруг ухватилась левою рукою за сердце и, быстро вытянув правую руку, закричала и замертво упала к ногам Наталии.

Ужас овладел всеми: ни сердце, ни пульс у нее не бились вовсе. Вильгельм взял ее на руки и поспешно понес наверх; дрожащее тельце ее безжизненно повисло на его шее.

Пришел врач и не сказал ничего утешительного; и он, и тот молодой хирург, который уже известен нам из предыдущей части, напрасно старались привести ее в чувство: милое существо уже нельзя было возвратить к жизни.

Наталия кивнула Терезе, та взяла друга своего за руку и вывела его из комнаты. Он молчал, не находя слов для выражения того, что чувствовал, и даже не осмеливался прямо заглянуть ей в глаза. Так сидели они рядом на том самом диванчике, на котором он впервые увидел Наталию. Быстро сменялись в голове его одни воспоминания и мысли другими; он не мыслил, а только допускал влияние на душу свою тех впечатлений, от которых никак не мог избавиться. Бывают такие мгновения в жизни, в течение которых события, подобно окрыленному челноку ткача, вдруг начинают носиться перед нами взад и вперед и неудержимо стремятся к завершению ткани, которую мы основали и начали ткать более или менее самостоятельно.

– Друг мой, – сказала Тереза, прерывая молчание и хватая его за руку, – возлюбленный мой! Твердо, неразрывно будем держаться друг друга в настоящую минуту, как нам, вероятно, придется и еще много раз поступать в подобных же случаях! Подобные происшествия легче всего бывает переносить вдвоем. Вспомни, мой друг, почувствуй, что ты не один, выкажи, что любишь свою Терезу, выкажи тем, что делишься с нею своими страданиями!

Она его обняла и тихонько привлекла к себе на грудь; он обхватил ее стан рукою и крепко сжал в своих объятиях.

– Бедное дитя, – воскликнул он, – в минуты скорби искало прибежища и защиты на моей ненадежной груди! Пусть же надежность твоей поможет мне в этот ужасный для меня час!

Так сидели они, крепко обнявшись. Он чувствовал, как на его груди билось ее сердце, но на душе у него было пусто и темно, а в его воображении, подобно легким теням, носились только образы Наталии и Миньоны.

Вошла Наталия.

– Благослови нас! – воскликнула Тереза. – Пусть мы в это печальное мгновение будем навеки соединены в твоем присутствии!

Вильгельм скрыл лицо свое на груди Терезы. Он был так счастлив, что мог выплакаться, что даже и не слышал и не видел, как пришла Наталия, но при звуке ее голоса слезы его еще более усилились.

– Что Бог свел, того я не разлучу, – сказала, улыбаясь, Наталия, – но и соединить вас я тоже не могу, да не могу и похвалить за то, что временные страдания и взаимная склонность заставили вас совершенно забыть о моем брате.

При этих словах Наталии Вильгельм вырвался из объятий Терезы.

– Куда вы это? – воскликнули обе девушки.

– Пустите меня взглянуть на ребенка, убитого мною! – отвечал он. – Несчастия, совершающиеся у нас на глазах, всегда кажутся нам менее значительны, нежели те, в которые вдруг погружает нас наше воображение. Пойдемте взглянуть на успокоившегося ангела! Безмятежное лицо его должно будет сказать нам, что ему теперь хорошо!

Так как подруги не могли удержать взволнованного юношу, то и последовали за ним, но добрый старичок-врач, вышедший навстречу им вместе с хирургом, не дал им подойти к покойнице и сказал:

– Не приближайтесь теперь к этому печальному зрелищу и дозвольте мне придать, насколько позволяет искусство, некоторую долговечность останкам этого странного существа. Я думаю к этому милому созданию применить прекрасное искусство не только бальзамирования тела, но и придания ему как бы живой внешности. Так как я предвидел смерть ее, то уже и сделал все необходимые приготовления, и дело должно мне несомненно удасться при пособии этого помощника. Дайте мне несколько дней сроку и не изъявляйте желания видеть это милое дитя, пока оно не будет перенесено в Залу Прошлого.

У молодого хирурга в руках была опять та же странная, пестрая сумка для инструментов.

– От кого могла ему достаться эта сумка? – спросил Вильгельм старичка-врача.

– Она мне очень хорошо известна, – отвечала Наталия. – Она ему досталась от отца его, который тогда вас перевязывал в лесу.

– О, так я, значит, не ошибся! – воскликнул Вильгельм. – Я с первого взгляда узнал эту пеструю ленту! Уступите мне ее, пожалуйста: она первая навела меня на след моей благодетельницы. Сколько радости и сколько горя способно пережить такое безжизненное существо! Уже скольких страданий физических была эта лента свидетельницей, а все еще нити, составляющие ее, так-таки крепки, как прежде! Сколько смертей видала она около себя, и краски ее все-таки не побледнели, не изменились! Она присутствовала при одном из прекраснейших мгновений моей жизни, когда я лежал на земле раненый и ваш благодетельный образ явился предо мною, в то время как это дитя, с окровавленными волосами, предавалось нежнейшим заботам о сохранении моей жизни, – и вот нам теперь пришлось оплакивать ее преждевременную кончину!

Друзьям не удалось долго побеседовать об этом печальном событии, а Терезе ломать себе голову над угадываньем причины скоропостижной смерти Миньоны: слуга возвестил о прибытии каких-то незнакомцев, которые, когда вошли, оказались весьма хорошо знакомыми людьми. Вошли Лотарио, аббат и Ярно. Наталия пошла навстречу своему брату; между остальными водворилось в ту же минуту молчание.

Тереза, смеясь, сказала Лотарио:

– Вы, верно, не ожидали, что меня здесь найдете. Мне кажется, что мы поступаем не слишком благоразумно, сходясь здесь с вами в настоящую минуту, но во всяком случае я очень рада вас видеть после такой долгой разлуки!

Лотарио подал ей руку и отвечал:

– Если нам суждено терпеть лишения и страдания, то все это может происходить и в присутствии того блага и счастья, которого мы ищем, к которому стремимся. Я не требую себе никакого права влиять на вашу решимость, и доверие мое к вашему сердцу, уму и здравому смыслу все еще настолько велико, что я охотно готов предоставить в ваше полное распоряжение и свою судьбу, и судьбу моего друга.

После этого разговор перешел к общим и, можно сказать, незначительным предметам. Вскоре все общество отправилось гулять попарно: Наталия пошла с братом, Тереза с аббатом, а Вильгельм и Ярно остались близ дома.

Появление трех друзей в ту минуту, когда Вильгельм чувствовал над собою гнет тяжкой скорби, вместо того чтобы развлечь нашего друга, только раздражило его и еще более увеличило его грусть. Он был и озлоблен, и раздосадован и даже не хотел этого скрывать, когда Ярно спросил его о причинах его ворчливого молчания.

– Чего же еще больше? – воскликнул Вильгельм. – Лотарио явился со своими помощниками, и, право, было бы странно, если бы те таинственные силы башни, всегда так деятельно занятые, теперь не оказали и на нас своего действия и не привели нас к какой-нибудь странной цели. Насколько мне известны эти святые мужи, кажется, что их постоянно занимает только одно похвальное намеренье – разлучать неразрывно соединенное и соединять разлученное. Что из этого выйдет – это должно для наших непосвященных глаз остаться вечною загадкой.

– Вы просто рассержены и огорчены, – сказал Ярно, – и прекрасно. Чем вы злее, тем лучше дело будет.

– Это тоже, может быть, входит в ваши планы, – отвечал Вильгельм, – и я очень опасаюсь, что на этот раз меня хотят окончательно вывести из моего прирожденного терпения.

– А все же, – отвечал Ярно, – пока все эти истории наши разыграются надлежащим образом, я бы не прочь был рассказать вам нечто о башне, по отношению к которой я заметил в вас особенное недоверие.

– Это ваше дело, – отвечал Вильгельм, – если вы хотите попытаться рассеять меня. Впрочем, я теперь и без того так развлечен различными обстоятельствами, что не знаю, сумею ли принять должное участие в достойных приключениях, которые вы собираетесь мне рассказать.

– Ваше приятное настроение, – отвечал Ярно, – не заставит меня отказаться от желания объясниться с вами относительно этого пункта. Вы меня до сих пор считали за неглупого малого, а теперь придется вам считать меня и за честного. А всего важнее то, что мне на этот раз поручено объясниться с вами.

– Мне бы хотелось, – сказал Вильгельм, – чтобы вы говорили по собственному убеждению и из доброго желания меня просветить, а так как я не могу слушать вас иначе, как с недоверием, то зачем же мне и слушать?

– Если у меня в настоящее время нет никакого другого дела, как только рассказывать вам сказки, то, я думаю, и вы настолько имеете досуга, что можете посвятить мне некоторую долю вашего внимания. Или вы, может быть, охотнее выслушаете меня, если я скажу вам, что все виденное вами в башне представляет собою только остатки юношеских затей, в которые когда-то большая часть непосвященных посвящалась с большою важностью и над которыми теперь все только посмеиваются.

– Так, значит, этими достойными знаками и словами там только играют! – воскликнул Вильгельм. – Нас вводят торжественно в покой, внушающий нам невольные страх и почтение, потом показывают нам там самые странные явления, дают нам на руки из тамошних шкапов свитки, полные прекрасных таинственных изречений, из которых, конечно, очень немногое нам оказывается понятно, нам открывают даже, что мы до сих пор были еще только учениками, вводят нас в жизнь – и мы все же остаемся не умнее прежнего.

– Да нет ли у вас, кстати, этого пергамента под рукою? – спросил Ярно. – В нем есть много хорошего, потому что ведь и те общие изречения, о которых вы говорите, тоже не с ветру туда попали. Они, конечно, могут, пожалуй, показаться пустыми и темными тому, кто при этом отрешается от всяких указаний своего опыта. Так дайте мне так называемое поучение, если оно у вас захвачено с собою.

– Конечно, захвачено, – отвечал Вильгельм. – Ведь такой талисман следовало бы и не снимать с груди.

– Ну, – сказал Ярно, посмеиваясь, – кто знает, может быть, содержание его и отыщет себе уголок в вашем уме и сердце.

Ярно заглянул в рукопись и пробежал половину ее глазами.

– В этой части, – сказал он, – говорится о развитии художественного чутья, и я об этом предоставляю говорить другим, в другой же части толкуется о жизни, и в этом отношении я уж побольше смыслю.

И вслед затем он стал читать и во время чтения говорил, прибавлял свои примечания, вставлял небольшие рассказцы:

– Склонность юношества ко всякого рода тайнам, церемониям и громким фразам превосходит всякое вероятие и часто служит признаком известной глубины характера. В эти годы является желание, хоть иногда и темное и неопределенное, подвергать себя сильным ощущениям и испытаниям. Юноша, много ожидающий от будущего, думает многое найти в тайне, многое облечь в тайну и многое тайною произвести. Такое же настроение сумел поддержать аббат в одном юном кружке, отчасти по своим принципам, отчасти по привычке и склонности к таинственности, так как он некогда состоял в сношениях с одним обществом, которое исключительно посвящало себя действованию втайне. Мне это могло менее всего нравиться: я был старше всех других. С самой ранней юности я уже все умел различать совершенно ясно и во всем желал только отчетливости и ясности, более всего стремился я узнать свет и людей в их настоящем виде и этим стремлением так успел увлечь всех остальных моих товарищей, что чуть было не придал ложного направления всему нашему развитию. Мы было стали подмечать только промахи и ограниченность окружавших нас людей, а себя принимать за образцовые безукоризненные существа – аббат, однако же, помог нам выпутаться из этого ложного положения и научил нас, что людей не следует наблюдать вовсе, если мы не принимаем участия в их развитии, и что за собою мы можем наблюдать и подсматривать только во время деятельности. Он посоветовал нам держаться по-прежнему первоначальных форм общества – вот почему в наших собраниях и осталось нечто узаконенное. Были ясно видны следы первых мистических влияний на общее устройство, впоследствии как бы символически ему придан был вид мастерства, которое мало-помалу поднялось на степень искусства. Отсюда-тο и получили свое начало прозвища «учеников», «подмастерий» и «мастеров». Мы на все хотели смотреть своими собственными глазами и составить себе собственный архив нашего знания света, отсюда-то и произошли те многочисленные признания, из которых одни были написаны вами лично, другие же, по нашему внушению, разными лицами, и уж из них-то впоследствии составлены были нами известные вам «Годы ученья». Не всем людям важно заботиться о своем развитии – многие желают только иметь собрание домашних средств к благосостоянию, рецептов к обогащению и ко всякого рода благополучию. Все подобные люди, которые не искали возможности быть самостоятельными, бывали или удерживаемы, или устраняемы нами посредством всевозможных мистификаций и проделок. Мы, по обычаю своему, освобождали от опеки только тех, которые способны были горячо чувствовать и ясно сознавать то, к чему они рождены, и которые уже достаточно приобрели опыта для того, чтобы продолжать свой жизненный путь легко и радостно.

– Ну, так со мною-то вы уж, кажется, чересчур поспешили, – заметил Вильгельм. – Ведь я, право, с той самой минуты, когда, по вашему мнению, окончились мои годы ученья, решительно не понимаю, чего я хочу, и не сознаю, что я делаю.

– Мы без всякой вины с нашей стороны попали в эту путаницу, ну да счастье еще поможет нам из нее выбраться. А между тем послушайте-ка, что я вам скажу: тот, в ком есть что развивать, впоследствии начинает понимать и себя, и свет. Очень мало встречается между людьми таких, которые и наделены смыслом, и в то же время способны действовать. Смысл расширяет, но ослабляет, действие оживляет, но в то же время и ограничивает…

– Сделайте одолжение, – прервал его Вильгельм, – не читайте мне ничего более из этих мудреных слов! Фразы эти и без того уже достаточно сбивали меня с толку.

– Ну так я удовольствуюсь рассказом, – сказал Ярно, до половины свертывая свиток и лишь изредка в него заглядывая. – Что касается собственно меня, то я был менее всего полезен обществу и людям. Я плохой учитель: я просто видеть не могу, как кто-нибудь делает неловкие попытки, заблудившемуся мне тотчас хочется подать голос, хотя бы это был лунатик, который подвергается опасности, будучи внезапно выведен на надлежащую дорогу, сломать себе шею. Из-за этого с аббатом у нас постоянные выходили ссоры, и тот утверждает, что заблуждение может быть исправлено только при помощи блуждания. Вот и из-за вас мы тоже не раз спорили. Он к вам почувствовал особенное расположение, ну а привлечь в такой степени на себя его внимание – это что-нибудь да значит. Что же касается меня, то вы уж, конечно, не можете отвергнуть, что я постоянно говорил вам чистейшую правду, когда только мне случалось с вами встречаться.

– Да, вы не слишком меня щадили, – сказал Вильгельм, – и, по-видимому, не думаете изменять своим убеждениям.

– Да чего тут щадить, – отвечал Ярно, – когда я вижу, что молодой человек с некоторыми весьма недурными задатками избирает совершенно ложное направление в своей деятельности?

– Ну уж извините меня, – сказал Вильгельм, – вот ведь вы доказывали же, что у меня вовсе нет способности к сценическому искусству. Признаюсь вам, что я и совсем отказался от него, однако же никак не могу согласиться с вашим мнением.

– А для меня, – сказал Ярно, – это уж кажется делом решенным, что тот не актер, кто может только себя самого изображать на сцене. Тот не заслуживает названия актера, кто не сумеет и по духу, и по наружности принимать на себя многие различные образы. Так вот, например, и вы тоже играли Гамлета и некоторые другие роли очень хорошо, потому что они согласовались и с вашим характером, и с вашею внешностью, и с тем настроением, которое вы в ту минуту переживали, а это было бы годно только разве для любительского театра и притом по отношению к человеку, который бы неспособен был видеть в будущем перед собою что-нибудь иное. Человеку, – продолжил Ярно, заглядывая в свиток, – следует опасаться всякого таланта, в котором он не надеется достигнуть совершенства. Как бы мы много ни сделали в этом отношении, а все-таки когда для нас вполне уяснится значение истинных мастеров искусства, мы должны будем только сожалеть о потере сил и времени, затраченных на пустяки.

– Не читайте! – сказал Вильгельм. – Пожалуйста, не читайте! Продолжайте говорить, рассказывайте мне, просвещайте меня! Так, значит, аббат помог мне и в представлении «Гамлета», доставив мне лицо, исполнявшее роль привидения?

– Да. Он уверял, что это единственное средство к исцелению вашему, если только вы исцелимы.

– Потому-то и оставил он у меня покрывало свое и приказал мне бежать!?

– Да, и он даже надеялся, что вместе с представлением «Гамлета» должна будет в вас миновать и охота к сцене. Он утверждал, что вы после того не захотите и вступить на подмостки, – я утверждал противное, и оказалось, что я был прав. Мы еще в тот же вечер тотчас после представления поспорили об этом.

– Так вы, значит, видели, как я играл?

– Да, видел.

– А кто же играл роль привидения?

– Этого я и сам не знаю: либо аббат, либо его близнец-брат[76], и скорее этот последний, потому что он немного повыше аббата.

– Так, значит, и между вами есть свои секреты?

– Друзья и могут, и должны иметь свои тайны, но они все же сами по себе друг для друга не тайна.

– Меня уж сбивает с толку и самое воспоминание об этой путанице. Да ознакомьте же меня с личностью человека, которому я стольким обязан и которому я в то же время должен бы был сделать столько упреков!

– Мы все в особенности ценим в нем одно свойство, и оно-то, собственно, и удерживает за ним право некоторого господства над всеми нами, – сказал Ярно. – Свойство это – свободный и острый взгляд, данный ему природою, по отношению ко всем силам, какие только находятся в человеке и подлежат какому бы то ни было развитию. Большею частью люди, даже и одаренные известными преимуществами, весьма ограниченны: каждый из них способен ценить и в себе, и в других только известные качества, только им он и покровительствует, только об их развитии и заботится. Аббат действует совершенно противоположно этой теории: у него для всего хватает и понимания, и охоты, он все умеет и оценить, и поощрить… Но теперь мне опять придется заглянуть в свиток! – продолжил Ярно. – «Только все люди, вместе взятые, составляют человечество, и только все силы, вместе взятые и вместе действующие, составляют мир. Силы эти между собою часто бывают в борьбе, а между тем, как они стараются взаимно уничтожить одна другую, природа поддерживает их и вновь вызывает к действию. Все, начиная от самых ничтожных и чисто животных стремлений человека к производству и ремеслам и до высших проявлений самого нематериального из искусств, начиная от лепета и радостных возгласов ребенка до превосходнейших речей оратора и арий певца, от первых игрушек ребенка и до тех необъятно-громадных учреждений, которые способствуют поддержке и завоеванию целых стран, от самого легкого и поверхностного доброжелательства и самой мимолетной любви до сильнейшей страсти и священнейших союзов, от чистейшего ощущения своего чувственного существования и до самых тонких предвидений и надежд отдаленнейшего духовного будущего, – все это заключается в человеке и должно быть развиваемо, но только, конечно, не в одном человеке, а во многих. Каждое предрасположение важно и должно иметь развитие. Если один покровительствует только полезному, другой только прекрасному, то они лишь оба вместе составляют одного человека. Полезное не нуждается в покровительстве, потому что толпа его сама производит и никто без него обойтись не может, а прекрасному нельзя не покровительствовать, потому что немногие способны воспроизводить его, а между тем нуждаются в нем многие».

– Остановитесь! – воскликнул Вильгельм. – Я все это уже читал.

– А вот погодите немного, дайте мне прочесть отсюда еще несколько строк! – отвечал Ярно. – Вот тут я так и вижу перед собой аббата как живого. «Одна сила преобладает над другою, но ни одна не может другую создать. В каждом предрасположении заключается и сила, способствующая совершенствованию ее, и это понимают очень немногие даже из тех людей, которые собираются и действовать, и поучать других».

– Да вот и я тоже этого не понимаю, – отвечал Вильгельм.

– Этот текст вам еще не раз придется услышать с толкованиями из уст самого аббата. Итак, будем же обращать внимание на то, что в нас есть и что мы из себя можем сделать! Будем же при этом справедливы и по отношению к другим, ибо мы лишь настолько и уважения-то заслуживаем, насколько умеем ценить чужие достоинства.

– Да сделайте же одолжение, нельзя ли без сентенций! Я чувствую, что они плохое средство для исцеления растерзанного сердца. Лучше скажите мне просто, со свойственною вам жестокою определенностью, чего вы от меня ожидаете и каким образом желаете вы принести меня в жертву?

– Уверяю вас, что на будущее время вы должны будете отказаться от всякого подозрения в отношении к нам. Вам самим предоставляется испытывать и избирать, себе же предоставляем мы только право помощи вам. Человек только тогда может считать себя совершенно счастливым, когда безусловное стремление его само себе определит границы деятельности. Советую вам не меня держаться, а аббата; думайте не о себе, а о том, что вас окружает! Изучайте, например, превосходство Лотарио в этом отношении; заметьте, как неразрывно связана его деятельность с его способом воззрения на вещи, как он постоянно идет вперед, как все более и более распространяет свой круг действий и каждого увлекает вслед за собой! Где бы он ни явился, он всюду вносит с собою целый мир, его присутствие все оживляет и воспламеняет. И в противоположность ему взгляните на нашего доктора! Он, кажется, как раз может служить ему противоположностью. Тот способен обнимать своим взглядом предмет всецело и на самом большом отдалении, а этот направляет постоянно свой ясный взгляд только на ближайшее к нему – он, так сказать, скорее доставляет средство к деятельности, нежели воспроизводит и оживляет самую деятельность. Его способ действий совершенно сходен со способом действий хорошего хозяина: влияние его очень тихо и незаметно, а между тем всех окружающих он побуждает к деятельности, знание его есть не что иное, как постоянное собирание и затрачивание сведений, постоянное заимствование их и сообщение их всем и каждому. Лотарио, быть может, в один день мог бы разрушить все то, что тот созидал целые годы, но зато Лотарио бы, может быть, и в одно мгновенье мог каждому дать силу к воссозданию разрушенного им во сто крат лучше прежнего.

– Уж это плохо, – сказал Вильгельм, – если нам приходится думать о действительных преимуществах наших ближних в ту минуту, когда мы сами собой бываем недовольны. Такие созерцания приличны только человеку в спокойном состоянии, а не тому, которого волнуют страсти и сомнения.

– Человеку никогда не бывает вредно спокойное и разумное созерцание, и между тем, как мы привыкаем думать о преимуществах наших ближних, наши собственные преимущества незаметно для нас самих заступают их место, и мы охотно отказываемся от всякой ложной деятельности, к которой может нас привлекать наше воображение. Старайтесь насколько возможно избавить ум от всякой подозрительности и всякой боязливости! Вон идет к нам аббат – будьте же ласковы и любезны с ним, и, может быть, вы еще более должны будете убедиться в том, что вы ему очень и очень многим обязаны! Ведь этакий лукавец! Смотрите-ка, ведь между Наталией и Терезой, и я готов побиться об заклад, что придумывает какую-нибудь новую затею. Так как он особенно любит представлять собою нечто вроде судьбы, то не отказывается изредка и от удовольствия устраивать свадьбы.

Вильгельм, которого недовольное и раздраженное состояние нравственное нимало не улучшилось от умных и добрых речей Ярно, нашел в высшей степени неделикатным со стороны своего друга упоминание о свадьбе в такую минуту, а потому и сказал ему, хоть и с улыбкой, но не без горечи:

– Мне кажется, что устройство свадеб следовало бы предоставить тем, которые нравятся друг другу.

Как раз в это время друзья наши сошлись с остальным обществом и потому были вынуждены прервать свой разговор. Вскоре после того слуга возвестил о прибытии курьера, который хотел непременно передать письмо в собственные руки Лотарио; привели этого человека, очень доброго и красивого на вид, в богатой и изящной ливрее. Вильгельму показался он знакомым, и он не ошибался: это был тот самый человек, которого он тогда послал в погоню за Филиной и мнимой Марьянной и который к нему не вернулся. Курьер только было хотел заговорить с Лотарио, когда тот, прочитав письмо, серьезно и почти с досадою спросил его:

– Как зовут твоего господина?

– На этот вопрос, – отвечал скромно курьер, – из числа всех, какие вы мне можете задать, я менее всего нахожу себя способным ответить. Полагаю, что письмо должно сообщить вам все необходимые сведения, а изустно мне ничего не поручено вам передавать.

– Ну, пусть так и будет, – отвечал, улыбаясь, Лотарио. – Если твой господин решается писать мне такие пустячки, так пусть же сам к нам является, милости просим!

– Он не заставит себя ожидать, – отвечал курьер с поклоном и удалился.

– Послушайте-ка, – сказал Лотарио, – что за безумное и пошлое послание! «Так как веселое расположение духа есть приятнейший из всех гостей, какие могут нас посетить, – так пишет ко мне незнакомец, – а оно всегда сопровождает меня, как постоянный дорожный товарищ, то я уверен, что вы не посетуете на меня, милостивый государь, за посещение, которое я вам намерен сделать, а что, напротив того, это даже послужит мне средством к сближению с вашим высокопочтенным семейством и не помешает мне удалиться своевременно. Честь имею пребыть и так далее и так далее. Граф фон Шнекенфус».

– Это какая-то новая фамилия, – сказал аббат.

– Это, может быть, викариат-граф[77], – заметил Ярно.

– Ну, эту тайну разгадать нетрудно, – сказала Наталия. – Бьюсь об заклад, что это брат Фридрих, который и без того уже с самой дядиной смерти все грозится посетить нас.

– Ты угадала, прекрасная и умная сестрица! – воскликнул кто-то из-за ближайшего куста, и в то же самое время вышел оттуда приятный, веселый молодой человек. Вильгельм чуть не вскрикнул от изумленья.

– Как! – сказал он, – и этого нашего белокурого плута я тоже должен был здесь встретить?

Фридрих, услышав это, посмотрел на Вильгельма и воскликнул:

– Право, я был бы менее удивлен, если бы увидел здесь, в дядином саду, знаменитые пирамиды, которые и теперь еще стоят на своих местах в Египте, или гробницу Мавзола, которая, как меня уверяли, не существует более, – я бы менее удивился, чем увидев здесь вас, моего друга, много раз бывшего даже благодетелем моим! Вас приветствую с особенным удовольствием!

Поздоровавшись и перецеловавшись со всеми, Фридрих опять бросился к Вильгельму и воскликнул:

– Пожалуйста, устройте так, чтобы получше жилось этому герою, полководцу и драматическому философу! Ведь я при нашем первом знакомстве с ним очень дурно причесал его волосы какой-то чесалкой, и он потом все же не побил меня. О да, он великодушен, как Сципион, щедр, как Александр, при случае готов и влюбиться, но соперников своих ненавидеть неспособен. Он не только не старается мстить врагам своим, собирая на голову их всевозможные бедствия, а даже способен вослед друзьям своим, похищающим у него его возлюбленную, посылать добрых и верных слуг, дабы ее нога не ударилась ни о какой камень.

И в этом-то роде он продолжал говорить без устали, так что его речи никто воспрепятствовать не мог, а так как никто ему и возражать не мог в том же роде, то ему и пришлось говорить одному.

– Пожалуйста, не удивляйтесь, – воскликнул он, – начитанности моей в разных духовных и светских авторах! Вы сейчас узнаете, как я добился этих сведений.

Всем захотелось узнать от него, как ему живется и откуда он в настоящее время явился, однако же его никак нельзя было отвлечь от сентенций и старых историй к рассказу о его собственных похождениях.

Наталия сказала потихоньку Терезе:

– Род его веселости меня печалит. Я готова побиться об заклад, что ему при этом не должно быть хорошо.

Так как Фридрих заметил, что общество не расположено к его шуткам (один только Ярно из числа всех присутствовавших вторил некоторым из них), то и сказал:

– Мне остается только одно: с серьезной семьей и я буду серьезен, и так как мне при таких печальных обстоятельствах весь груз грехов моих тягостно ложится на душу, то я прямо решаюсь на общее покаяние, из которого, однако же, вы, достойные господа и госпожи, ничего не должны будете услышать. Вот этот благородный друг, которому уже известно кое-что из моей жизни и моих проделок, один должен будет узнать обо всем, тем более что он один и может иметь побудительные причины для расспросов.

– Вам разве не интересно будет узнать, – продолжал он, обращаясь к Вильгельму, – как и когда, кто, где и почему? Или, например, сообразить, как спрягается греческий глагол филео, фило и какие могут быть произведены милые слова от этого чудеснейшего глагола?

Тут взял он Вильгельма за руку и повел его в сторону, обнимая и целуя его самым нежным образом. Едва успел Фридрих прийти в комнату Вильгельма, как увидел на окне ножичек для пудры с надписью: «Вспоминай обо мне».

– Как хорошо вы прячете ваши ценные вещи! – сказал он. – Ведь это тот самый ножичек Филины, который она подарила вам в тот день, когда я вам так славно перепутал волосы. Полагаю, что и действительно вы постоянно думали об этой красотке, глядя на ее ножик, и могу вас уверить, что она тоже о вас не забывала, и если бы я уж давно не искоренил в сердце своем всякий след ревности, то смотрел бы на вас и теперь не без зависти!

– Не говорите, пожалуйста, мне об этом создании! – возразил Вильгельм. – Не отрицаю, что я долго не мог отделаться от впечатления, произведенного на меня ее приятною внешностью, но только этим все и ограничивалось.

– Фи! Стыдитесь! – воскликнул Фридрих. – Кто же может отказаться от своей любовницы? А вы к тому еще так полно ее любили, как только можно того пожелать. Не проходило дня, чтобы вы ей чего-нибудь не подарили, а уж если немец дарит, значит любит не на шутку. Мне ничего более не оставалось делать, как только похитить ее у вас, и это наконец удалось офицерику в красном мундире!

– Как, так вы-то и были тем самым офицером, которого мы застали у Филины и с которым она на другой день уехала?

– Да-да, – отвечал Фридрих. – Тот самый, которого вы приняли за Марьянну. Уж как же мы и посмеялись над заблуждением вашим!

– Как жестоко было с вашей стороны, что вы меня оставили в такой неизвестности!

– Да притом еще тотчас же взяли к себе в услужение того курьера, которого вы послали за нами в погоню, – отвечал Фридрих. – Это отличнейший малый, и все это время он решительно ни на шаг от нас не отходил. А Филину-тο я все так же и теперь без ума люблю, как и прежде. Она подействовала на меня совершенно особенным образом, так что я теперь нахожусь в совершенно мифологическом положении и каждый день опасаюсь, что подвергнусь какому-нибудь превращению.

– Скажите мне только, пожалуйста, откуда вы это учености-то понабрались? – спросил его Вильгельм. – Я с большим удивлением замечаю, что вы теперь приняли странную манеру говорить не иначе, как ссылаясь на древние истории и мифы.

– О, я очень и очень весело приобрел свою ученость, – отвечал Фридрих, – с стал даже очень ученым. Филина теперь у меня живет: фермеру отдали мы в аренду старый замок того дворянского имения, в котором мы превесело живем, точно какие-нибудь кобольды. Там нашли мы, правда, не слишком обширную, однако же изысканную библиотеку и в ней – Библию in-folio, Готфридову «Хронику», два тома Theatrum Europaeum, Acerra philologica, сочинения Грифиуса[78] и еще кое-какие менее важные книги. Ну вот, видите ли, иногда, нарезвившись досыта, и мы тоже, бывало, соскучимся; хотелось нам почитать что-нибудь, и прежде, нежели мы успели от скуки остеречься, она нами совсем овладела. Наконец Филине пришла в голову славная мысль: разложить все книги рядком на большом столе. Мы сели друг против дружки и стали читать, и все читали отрывками то из одной, то из другой книги. Это было истинным наслаждением! Нам казалось, что мы действительно находимся в самом лучшем обществе, где считается неприличным о чем бы то ни было говорить долго и основательно, да притом же мы воображали себя и в очень оживленном обществе, в котором никто друг другу договорить не дает. Мы доставляем себе удовольствие это регулярно каждый день и благодаря этому мало-помалу становимся такими учеными, что даже сами своей учености начинаем дивиться. Уж для нас теперь нет ничего нового в подсолнечной; наша наука нам на все дает ответы и пояснения. Мы на разные лады и часто изменяем этот наш способ обучения. Иногда мы читаем, соображаясь со старыми испорченными песочными часами, которые приходится переворачивать через несколько минут. Перевернув часы, мы тотчас принимаемся за чтение из другой книги, а чуть только песок начинает наполнять нижний сосуд, мы тотчас же переменяем и самую книгу, и так-то мы чисто академическим путем продолжаем свои занятия, с тою, впрочем, разницею, что часы у нас покороче, нежели у академиков, и что наши занятия чрезвычайно разнообразны.

– Я совершенно понимаю эту шалость, – сказал Вильгельм, – там, где сойдутся два таких веселых существа. Но как такая ветреная пара может так долго ужиться, не расставшись, – это мне, право, непонятно.

– В этом-то, – воскликнул Фридрих, – и заключается все счастье и несчастье наше! Филина не смеет никому показаться, сама даже на себя посмотреть не смеет: она теперь находится в ожидании. Ничто на свете не может быть безобразнее и смешнее ее в этом положении. Еще недавно, перед отъездом моим, она случайно очутилась перед зеркалом. «Тьфу, черт побери! – говорит. – Как две капли воды госпожа Мелина! Какая скверность! Ведь совсем на себя непохожа, такая гадкая!»

– Признаюсь, – заметил с улыбкой Вильгельм, – что уж очень, я думаю, смешно видеть вас обоих матерью и отцом.

– Да, это-таки порядочно глупо, – сказал Фридрих, – что я должен буду теперь считаться еще отцом. Она меня по крайней мере уверяет, будто я действительно отец ее ребенка, да и расчет времени тоже выходит по ее словам. А то вначале меня, было, сбивало немного с толку то проклятое посещение, которым она удостоила вас после «Гамлета».

– Какое посещение?

– Да не проспали же вы воспоминание о нем! Быть может, вы не знаете, что прелестным и совершенно материальным привидением той ночи была Филина. Эта история была мне, конечно, не слишком приятным свадебным подарком, ну да ведь если ко всему подобному привязываться, так лучше уж вовсе не любить! Ведь сознание своего родительского значения основывается преимущественно на личном убеждении: если я убежден в том, что я отец чей-нибудь, – ну и прекрасно. Из этого вы можете видеть, что я умею впору и логику в ход пускать. И если только наш будущий ребенок тотчас после рожденья не умрет со смеху, то, пожалуй, из него и выйдет хоть и не слишком полезный, зато уж, наверно, очень приятный космополит.

Между тем как друзья наши так весело толковали о всяких пустяках, остальное общество занялось очень важным разговором. Едва только Вильгельм и Фридрих удалились из сада, аббат не спеша, незаметно провел все общество до одной из беседок сада, и когда все уселись по местам, то он так начал свой рассказ:

– В общих словах мы уже позволили себе утверждать, что мать Терезы не есть родная мать ее; необходимо нам по тому же самому предмету объясниться поподробнее. Вот вся история эта, которую, изложив, я готов доказать и заверить всем, чем вам будет угодно. Госпожа фон * жила первые годы своего супружества в самом полном согласии со своим супругом, и только в том они и были несчастливы, что все дети, которыми она бывала не раз беременна, рождались мертвыми, а при третьих таких же родах врачи даже опасались за жизнь родильницы, положительно угрожая ей смертью в случае, если бы она забеременела еще раз. Нужно было решиться. Развестись, разорвать совершенно супружеские узы супруги не хотели, потому что в гражданском смысле жилось им очень и очень хорошо. Госпожа фон *, которой судьба отказала в возможности быть матерью, старалась вознаградить себя за это счастье тем, что, с одной стороны, принялась тщательно развивать и образовывать ум свой, а с другой – предалась разным суетным удовольствиям. Она очень благосклонно и снисходительно взглянула на склонность супруга своего к одной молодой девушке, на которой лежало все домашнее хозяйство и которая при весьма положительном характере обладала очень приятною внешностью. Госпожа фон * спустя несколько времени даже сама способствовала тому, чтобы эта добрая девушка отдалась отцу Терезы, продолжая, однако же, заниматься домоводством и, кажется, еще более оказывая преданности и услужливости, нежели до того времени. Спустя несколько времени она объявила, что беременна, и оба супруга по этому случаю, хотя и из совершенно противоположных побуждений, пришли к одинаковому воззрению на предстоявшее обстоятельство. Господин фон * желал ввести в дом свой ребенка своей любовницы как законного, а госпожа фон *, раздосадованная тем, что ее положение благодаря болтливости врача сделалось баснею всего околотка, решилась вновь возвратить себе общее уважение, выдав этого будущего ребенка за своего и этим самым как бы потворствуя слабостям своего мужа, в то же время и у себя дома удержать за собою то преобладание, за утрату которого она начинала бояться. Она была гораздо сдержаннее своего супруга; она успела подметить желание его и, не стараясь предупредить его, облегчила ему объяснение. Она предложила свои условия и получила почти все, чего требовала, – таким-то образом и произошло то завещание, в котором так мало внимания оказано было ребенку. Старый врач тем временем успел умереть; обратились к другому – человеку молодому, деятельному и ловкому. Ему щедро было заплачено, и он даже мог заслужить известность тем, что ему представлялся случай выставить напоказ неуменье и поспешность приговора, сделанного покойным товарищем его по искусству. Истинная мать ребенка не прочь была согласиться на этот подлог, и комедия была разыграна отлично. Тереза явилась на свет божий и осталась на руках у своей мачехи, между тем как истинная мать ее стала жертвою всей этой комедии: она слишком рано решилась встать после родов, умерла и оставила отца Терезы в величайшей горести. Между тем госпожа фон * совершенно достигла своей цели: все были убеждены в том, что у нее явился на свет прелестный ребенок, которого она всеми силами и при каждом удобном случае выставляла напоказ, в то же время она избавилась от соперницы, на отношения которой к мужу она все же смотрела с завистью и влияния которой, по крайней мере на будущее время, она втайне опасалась. Она ребенка беспрестанно ласкала и в минуты искренности так умела ловко высказать своему мужу живейшее сочувствие его горю, что он ей, можно сказать, совсем предался, отдал в руки ее и свое счастье, и счастье своего ребенка и только уж незадолго до смерти своей, и то благодаря влиянию своей взрослой дочери, стал снова господином в своем доме. Вот, прекрасная Тереза, в чем заключалась тайна, которую, вероятно, так хотелось вашему больному отцу сообщить вам и которую я теперь решаюсь открыть во всех подробностях, так как в настоящую минуту между нами нет того юного друга нашего, который сделался женихом вашим вследствие самого странного стечения обстоятельств. Вот тут бумаги, точнейшим образом доказывающие то, что сейчас изложено было мною. Из них же вы узнаете и то, как я уж давно напал на след этого открытия, и только вот теперь удалось мне убедиться в справедливости моих предположений. Я даже не решался ничего сообщить моему другу о возможности счастья его, так как знал, что он был бы уж чересчур огорчен, если бы эта надежда исчезла для него вторично. Вам, конечно, понятна должна быть досада Лидии, так как я, признаюсь, нимало не благоприятствовал склонности нашего друга к этой доброй девушке с тех пор, как снова стал предвидеть для него возможность соединения с Терезой.

Никто ничего не возразил против этого. Тереза и Наталия через несколько дней вернули эти бумаги и не упоминали более о них.

В замке было довольно средств, чтобы занять общество, когда оно собиралось в одном из уголков его. Самые окрестности его были так хороши, что все и вместе, и порознь, и пешком, и верхом, и в экипаже охотно пускались в прогулки. Ярно во время одной из таких прогулок исполнил возложенное на него поручение – представил Вильгельму вышеупомянутые бумаги, не требуя, впрочем, от него никакого дальнейшего решения.

– В том чрезвычайно странном положении, в котором в настоящее время я нахожусь, – сказал Вильгельм, – я могу только повторить именно то, что уже раз сказал вам же, Ярно, в присутствии Наталии, и сказал от чистого сердца: Лотарио и друзья его могут требовать от меня всякого рода отречений – я предаю в руки их все мои притязания на руку Терезы и взамен этого прошу их только о том, чтобы они мне добыли формальное освобождение от обязательств моих. О, друг мой, мне не нужно долго думать, чтобы на это решиться! Я уже успел в течение последних дней заметить, какого труда стоило Терезе поддержать в отношении ко мне, хотя внешним образом, ту горячность, с которою она приветствовала меня здесь. В ней уже нет более расположения ко мне, или, лучше сказать, его никогда и не бывало.

– Такого рода случаи, – возразил Ярно, – гораздо лучше уясняются мало-помалу, молчанием и выжиданием, а многоглаголанье бывает поводом к замешательству и брожению.

– А мне так казалось бы, – сказал Вильгельм, – что именно в этом-то последнем случае и можно требовать от человека спокойного и определенного решения. Меня и без того ведь уж так часто упрекали в медлительности и нерешимости, и зачем же именно теперь, когда я принял твердое решение, по отношению ко мне грешат тем же самым недостатком, который во мне так порицали? Разве люди только затем и трудятся над нашим развитием, чтобы дать нам почувствовать свою несостоятельность в деле воспитания? Так пожалуйста же, дайте мне поскорее возможность испытать приятное чувство избавления от этой несообразности, которой я подпал с самыми чистыми намерениями и мыслями.

Несмотря на эту просьбу, прошло несколько дней, в течение которых Вильгельм ничего не слышал об этом деле и не замечал никакой перемены в друзьях своих, – разговоры, напротив того, были даже самые общие и самые спокойные.

Однажды Наталия, Ярно и Вильгельм сидели вместе, и Наталия сказала:

– Вы что-то задумчивы, Ярно. Я уж это давно подметила у вас.

– Да, у меня точно есть над чем задуматься, – отвечал друг. – Мне предстоит очень важное дело, которое у нас уж давно подготовлено и теперь неизбежно должно быть начато. Вы уж в общих чертах с этим делом знакомы, и я, конечно, могу о нем говорить и в присутствии нашего молодого друга, потому что от него вполне будет зависеть, принять или не принять участие. Вам уж недолго придется меня здесь видеть, ведь я намерен отправиться в Америку.

– В Америку? – спросил с улыбкой Вильгельм. – В вас уж никак не ожидал я охоты к такого рода странствованиям и приключениям, и тем более не ожидал, чтобы вы и меня пожелали сделать в них участником.

– Когда вы вполне узнаете наш план, – отвечал Ярно, – то, конечно, лучше оцените его, а может быть, даже и очень будете сочувствовать его исполнению. Выслушайте меня. Ведь не слишком глубоко нужно быть посвященным в политику, чтобы заметить, что нам предстоит пережить большие перевороты и что поземельная собственность становится почти всюду делом весьма неверным.

– Я, признаться, не слишком много смыслю в политике, – заметил Вильгельм, – а что касается до собственности, то я о ней лишь весьма недавно стал беспокоиться. Да может быть, и лучше было бы, если бы я и еще дольше о ней не думал, так как я заметил, что заботы о сохранении имущества нагоняют на нас какую-то ипохондрию.

– Да выслушайте же меня! – сказал Ярно. – Забота прилична старости, дабы юность могла хотя некоторое время оставаться беззаботною. Ведь уж известно, что равновесие в человеческих действиях устанавливается только при помощи противоположностей. Теперь было бы действительно неблагоразумно иметь владения только в одном месте, доверять деньги свои на хранение только одному какому-нибудь месту, а между тем, и с другой стороны, было бы очень тяжело иметь надзор за имуществом своим в разных местах. Вот почему мы теперь и придумали нечто иное. Из нашей старинной башни должно выйти общество, которое должно будет распространиться по всем странам света и в которое изо всех стран света можно будет поступать. Мы взаимно застраховываем друг другу наши средства к жизни только на тот единственный случай, что какой-нибудь государственный переворот может кого-нибудь из нас лишить нашего имущества. И вот я отправляюсь в Америку, чтобы воспользоваться теми хорошими отношениями, которые успел завязать там наш друг Лотарио во время своего пребывания. Аббат думает с тою же целью отправиться в Россию, а вам, если вам угодно будет участвовать в нашем предприятии, предоставлено будет на выбор или с Лотарио остаться в Германии, или со мною отправиться в Америку. Я думал, что вы изберете последнее, ведь для молодого человека большое путешествие всегда очень полезно.

Вильгельм подумал немного и отвечал:

– Предложение ваше заслуживает вполне, чтобы о нем подумать, потому что ведь моим девизом станет вскоре: «Чем дальше, тем лучше!» Надеюсь, что вы меня поближе ознакомите с вашим планом. Может быть, я недостаточно знаком со светом, и потому самому мне подобные связи и подобные планы кажутся сопряженными со множеством трудностей.

– Большая часть их, однако же, может быть устранена уже и тем, – возразил Ярно, – что нас до сих пор еще немного, что все мы – честные, ловкие и решительные люди и что всех нас оживляет один и тот же общий дух, из которого только и можно ожидать развития настоящего товарищества.

Фридрих, который до сих пор только прислушивался к разговору их, сказал при этом:

– Ну, если вы меня хорошенько попросите, то и я с вами тоже отправлюсь.

Ярно отрицательно покачал головою.

– А что же вы против меня имеете? – продолжал Фридрих. – В новой колонии всегда требуются молодые колонисты, и их-то я берусь вам привести с собою, да притом же всех как на подбор превеселых ребят. Да кроме того мне же известна и еще одна добрая молодая девушка, которая теперь здесь уже совсем не у места – это милая, прелестная Лидия. Куда ей, бедной, деваться со своими сокрушениями и горем, если только ей не удастся бросить их в море или если какой-нибудь добрый парень не войдет в ее положение? Я полагаю, друг моей юности, что так как вы вообще чувствуете в себе расположение к утешению несчастных, то решимся, возьмем каждый свою девушку под ручку и последуем за этим старым и опытным мужем.

Это предложение раздосадовало Вильгельма. Он с натянутым спокойствием отвечал:

– А кто же ее знает, еще и свободна ли она теперь? Да притом же так как я вообще не слишком счастлив в сватовстве, то и не желаю делать подобного опыта.

Наталия сказала на это:

– Брат Фридрих, ты думаешь, что так как ты сам поступаешь легкомысленно, то можешь свои воззрения навязывать и другим. Наш друг вполне достоин такого женского сердца, которое бы ему всецело принадлежало, которое бы около него не волновалось чуждыми ему воспоминаниями. Он мог бы решиться на подобный смелый шаг только с такой чистой и разумной девушкой, как Тереза.

– Какой там еще смелый шаг? – воскликнул Фридрих. – Да в любви все – смелый шаг. Под тенью листьев или перед алтарем, в пламенных объятиях или во время обручения, под голос малиновки или при звуке труб – где бы ни заставала нас любовь, она всегда есть не что иное, как смелый шаг, и случай при этом всегда играет очень важную роль.

– Мне всегда приходилось видеть, – отвечала Наталия, – что наши убеждения представляют собою не что иное, как дополнение к нашему существованию. Мы уж слишком охотно возводим наши ошибки до значения положительного закона. Вот ты еще увидишь, каким путем поведет тебя твоя красотка, которая сумела привлечь тебя к себе так неудержимо и так овладела тобою!

– Она и сама теперь находится на очень хорошем пути, – отвечал Фридрих, – на пути к святости. Это, конечно, не прямой, а окольный путь, но тем-то он и веселее, тем-то и вернее, ведь шла же им некогда и сама Мария Магдалина, да и мало ли еще других? А в особенности, сестрица, не советовал бы я тебе мешаться в разговор тогда, когда дело идет о любви. Полагаю, что ты не раньше выйдешь замуж, как когда где-нибудь окажется недостаток в невесте, и тогда уж ты по свойственной тебе доброте отдашься тоже кому-нибудь как простое дополнение к чьему-нибудь существованию. Так уж позвольте мне покончить торг вот с этим продавцом душ и сговориться насчет нашего страннического общества!

– Я должен только одно вам заметить, – сказал Ярно, – что вы слишком поздно явились с вашими предложениями относительно Лидии: мы уж о ней позаботились.

– Каким образом? – спросил Фридрих.

– Я сам предложил ей свою руку, – отвечал Ярно.

– Ну, сударь, – сказал Фридрих, – вы такую выкинули штуку, что если ее принять за существительное имя, то к ней можно приставить много различных прилагательных, а следовательно если принять за подлежащее, так много можно бы прибавить различных сказуемых.

– Я должна сознаться, – заметила Наталия, – что считаю очень опасною попытку соединения брачными узами с девушкой в то самое время, когда она приходит в отчаянье от неудавшейся любви к другому.

– Я, однако же, осмелился сделать эту попытку, – заметил Ярно. – Лидия будет моею под известным условием, и поверьте мне, что нет на свете ничего дороже сердца, способного волноваться любовью и страстями. Любила ли она, любит ли еще и теперь – не в том дело, но для меня почти кажется более привлекательною та любовь, которою женщина любила другого, нежели та, которою бы она меня могла любить. Я вижу в ней проявление силы, энергии прекрасного сердца, и в то же время самолюбие не мешает мне непосредственно любоваться ею.

– Неужели же вы с Лидией говорили в течение последних дней? – спросила Наталия.

Ярно улыбнулся утвердительно. Наталия покачала головой и сказала, вставая:

– Право, уж я не знаю, что мне с вами делать, но только уж меня вы, конечно, не проведете.

Она было уж собиралась удалиться, как вдруг вошел в комнату аббат и сказал ей:

– Погодите уходить: я хочу в настоящую минуту сделать одно предложение, при котором ваш совет будет особенно нужен. Маркиз, друг вашего покойного дяди, которого мы уже давно ожидаем, должен прибыть сюда на днях. Он мне пишет, что немецкий язык ему все же не настолько знаком, чтобы он мог на нем бегло вести разговор, что он поэтому нуждается в сопутнике, которому бы в совершенстве известны были и немецкий язык, и некоторые другие. Так как ему при путешествии хотелось бы более входить в научные, нежели в политические связи, то подобный толмач был бы ему положительно необходим. Я, право, не знаю, кто бы мог принять на себя эту обязанность, кроме нашего юного друга Вильгельма. Он и язык знает, и вообще много чему учился, да и для него самого будет очень полезно то, что ему удастся проехать всю Германию при таких выгодных условиях и в таком прекрасном обществе. Кто не знает своей отчизны, у того нет правильного мерила и для изучения чужих краев. Что скажете, друзья? Что скажете вы, Наталия?

Никто ничего не сумел сказать против такого предложения, даже и Ярно, по-видимому, не считал препятствием к исполнению предложения свое намерение увезти Вильгельма в Америку, так как он собирался в путь не тотчас и мог по желанию откладывать отъезд свой. Наталия молчала, а Фридрих одну за другою стал приводить различные пословицы, выставлявшие на вид полезность путешествия вообще.

Что же касается Вильгельма, то его так взбесило это новое предложение, что он едва мог скрыть свою досаду. Он слишком ясно увидел тут желание как можно скорее отделаться от его присутствия, и что всего хуже, желание это высказывали так открыто, так беспощадно. И те подозрения, которые были в нем возбуждены Лидией, и все то, что он сам испытал, вдруг ожило и зашевелилось у него в душе, и даже та естественность, с какою Ярно излагал ему свои планы, показалась ему только искусным лицемерием.

Он сдержался и отвечал:

– Это предложение во всяком случае заслуживает зрелого размышления.

– Ну, а может быть, тут бы всего важнее была поспешность в решении, – отвечал ему аббат.

– Я к ней в настоящее время не расположен, – сказал Вильгельм. – Подождем прибытия этого господина, а уж там и посмотрим, годимся ли мы друг для друга. Но только важнейшим условием с моей стороны было бы, конечно, право взять с собою Феликса и всюду возить его с собою.

– Ну, на это условие едва ли согласятся, – заметил аббат.

– А я не вижу, почему бы я кому бы то ни было должен позволять себе предписывать условия. Да и к чему же, наконец, мне, если бы я желал объездить свое отечество, хотят навязать этого итальянца в товарищи?

– Да просто потому, что юноша всегда находит достаточные причины для остановок и задержек во время путешествия, – отвечал аббат с некоторою внушающею важностью.

Вильгельм, очень хорошо заметивший, что ему трудно было бы сдерживаться долее и что его от порыва удерживает только присутствие Наталии, отвечал довольно поспешно:

– Пусть мне дан будет только самый короткий срок на обдумыванье, и я полагаю, что скоро должно будет решиться, следует ли мне долее оставаться в обществе вашем, или, напротив того, не следует ли мне повиноваться веленьям ума и сердца, побуждающим меня поскорее порвать многие связи, угрожающие вечным и жалким стеснением моей личной свободы.

Так говорил он в большом волнении, но взгляд, брошенный на Наталию, успокоил его до некоторой степени, так как в эту минуту раздражения ее образ и ее достоинство еще глубже, чем когда-либо, запечатлелись в душе его.

– Да, – сказал он сам себе, оставшись потом один, – сознайся, что ты ее любишь и снова чувствуешь, что значит любить женщину всеми силами души. Так любил я Марьянну и так ужасно ошибся в ее любви, так начинал было я любить Филину и должен был почувствовать к ней презрение. Аврелию я уважал, но любить ее не мог, я проникся особенным чувством почтения к Терезе, и почти отеческая привязанность к ней обратилась у меня в нечто вроде любви, и вот теперь, когда в сердце твоем соединились все ощущения, могущие осчастливить человека, теперь вынужден ты бежать! Ах! Зачем к этим ощущениям, к этому сознанию должно постоянно примешиваться непреодолимое желание обладания? И почему же именно без обладания эти же самые ощущения, эти же убеждения разрушают всякую иную возможность счастья? Придется ли мне наслаждаться солнцем и миром, обществом или какими бы то ни было иными благами? Не вечно ли принужден буду я восклицать и говорить себе самому: «Здесь нет Наталии!» И все же даже и в отсутствие она будет постоянно не выходить из головы твоей: стоит тебе только закрыть глаза, и она явится перед тобою, а когда ты откроешь их, то она будет носиться у тебя перед глазами, как каждое явление, ослепляющее нас своим блеском. Да разве и прежде уже быстро пронесшийся мимо тебя образ амазонки не носился постоянно в твоем воображении? А тогда ведь ты ее всего один раз увидел, ты и не знал ее. Теперь же, когда ты ее знаешь, когда был к ней так близок некоторое время, когда она приняла в тебе такое искреннее участие, – теперь все качества ее так же глубоко запечатлены в твоем сознании, как некогда глубоко был запечатлев в твоем воображении ее образ. Тяжело бывает человеку вечно предаваться разного рода исканиям, но еще гораздо тяжелее найти после исканий и быть вынужденным снова утратить найденное. Чего же мне еще искать на свете? На что могу я надеяться? Какая страна, какой город могут в недрах своих хранить сокровище, которое бы было подобно этому? И предстоит мне странствовать, чтобы находить только несравненно худшее? Неужели же жизнь подобна ристалищу, на котором бегущий должен бывает быстро повернуть назад, как только достигнет крайнего предела? И неужели же все доброе, все прекрасное является нам лишь твердою, неподвижною целью, от которой так же быстро должны уносить нас рьяные кони, как перед тем незадолго мчали нас к ней? А между тем всякий другой, стремящийся к обладанию одними земными товарами, может найти их во всех странах света, а иногда и на ярмарке, и на простом базаре.

– Пойди сюда, милый мальчик! – крикнул он своему сыну, который в это самое время вбежал в комнату. – Будь же ты мне и навсегда оставайся всем! Ты был дан мне в замену твоей милой матери, ты должен был заменить и ту вторую мать, которую я предназначал тебе, а теперь придется тебе пополнять собою и еще больший пробел в моей жизни. Займи сердце мое, займи дух мой своею красотою, своим милым нравом, своей любознательностью и быстрым развитием своих способностей.

Ребенок между тем был занят какою-то новою игрушкою, а отец старался ему устроить ее получше и извлечь из нее возможную пользу, но, заметив это, мальчик вдруг потерял всякую охоту заниматься ею.

– Ты настоящий человек! – воскликнул Вильгельм. – Приди, мой сын! Приди ко мне, брат мой! Будем без цели бродить по свету, как придется!

И так он твердо решился удалиться, взять с собой ребенка и развлекаться жизнью насколько возможно более. Он написал Вернеру, прося его о деньгах и кредитивных письмах, и послал письмо это с Фридриховым курьером, которому наказал вернуться как можно скорее.

Как ни был он дурно настроен против остальных друзей своих, отношения его к Наталии оставались по-прежнему чистыми и неприкосновенными. Он открылся ей в своем намерении, и она тоже нашла отъезд его и возможным, и необходимым, и хотя его очень опечалило это мнимое равнодушие ее к нему, однако же, с другой стороны, совершенно успокоили ее доброта и присутствие. Она посоветовала ему посетить многие города, с тем чтобы там познакомиться с некоторыми из ее друзей и подруг.

Курьер вернулся, привез то, чего требовал Вильгельм, хотя Вернер, по-видимому, и был недоволен этим новым странствованьем.

«Видно, мне придется, – писал он, – еще на несколько времени отложить надежду на то, что ты станешь со временем благоразумнее. Где вы это все носитесь? Да и где же обретается та барышня, на помощь которой в хозяйственном отношении ты дал мне возможность понадеяться? И из остальных-то друзей твоих тоже никого не стало видно, все дело свалили на меня да на судью. Еще хорошо, что он так же знает толк в законах, как я в финансах, и что мы оба привыкли быть постоянно занятыми. Прощай! Тебе нельзя не извинить твоих причуд, ведь без них-то, пожалуй, наше положение в здешнем околотке не было бы так хорошо, как теперь».

Итак, по отношению к внешним материальным условиям Вильгельм бы уж и мог отправиться в путешествие, но только в отношении нравственном его удерживали от отъезда два препятствия. Ему ни за что не хотели показать тела Миньоны до похорон ее, которые аббат хотел справлять сам, лично, а между тем не все еще было готово к этой церемонии. Да и врач тоже был в это время отозван очень странным письмом того священника, у которого поселен был на жительство старый арфист; в письме дело шло именно об этом старике, о котором Вильгельму хотелось иметь более точные и подробные сведения.

В этом положении он ни днем ни ночью не находил себе покою. Когда все, бывало, лягут, он ходил взад и вперед по дому. Его и привлекало, и отталкивало присутствие в доме старых, знакомых ему произведений искусства. Он не мог приняться ни за что из всего, окружавшего его: все напоминало ему обо всем, и он с грустью озирал весь круг своей жизни, который, к сожалению, лежал перед ним разбитый, и казалось, навсегда. Эти произведения искусства, проданные отцом его, казались ему символом того, что и он отчасти не предназначен судьбой на спокойное и прочное обладание действительными благами мира и отчасти лишен этого обладания как по своей, так и по чужой вине. Он терялся до такой степени в этих печальных и странных соображениях, что иногда и сам себя начинал принимать за какого-то духа и даже, ощущая внешние влияния и ощупывая внешние предметы, иногда не мог не усомниться в том, что он живет и существует. Только горе о том, что он так насильно и так неизбежно должен покинуть все, чего так долго искал и что наконец нашел, – только это горе да слезы от времени до времени напоминали ему о существовании. Тщетно старался он возобновить в своей памяти воспоминание о том счастливом состоянии, в котором находился перед тем.

– Все становится для человека ничтожным, – восклицал он, – когда он ощущает недостаток в одном, что стоит всего остального!

Аббат известил общество, что вскоре можно ожидать прибытия маркиза.

– Хоть вы и решились уехать только вдвоем с вашим ребенком, – сказал он Вильгельму, – но по крайней мере хоть познакомьтесь с этим человеком, который может быть вам во всяком случае весьма полезным, где бы вы с ним ни встретились.

Вскоре явился маркиз. То был еще не слишком старый человек и притом с чрезвычайно приятным, ломбардским типом лица. Он познакомился с дядей Лотарио, еще будучи юношей и служа при войске, а потом вел дела с ним, хоть и был гораздо моложе его. Впоследствии они вместе изъездили большую часть Италии, и все те произведения искусства, которые маркиз вновь увидел в замке, были большею частью куплены и добыты в его присутствии и при таких счастливых обстоятельствах, которые ему еще были очень памятны.

Итальянцы более всех других наций обладают глубоким чутьем по отношению к достоинству искусства; всякий из них, чем бы он ни занимался, добивается названия художника, мастера или профессора и по крайней мере этой страстью к титулам заявляет, что в искусстве недостаточно бывает схватывать что ни попало на лету, по преданию или приобретать на практике некоторую опытность. Итальянец этим признает, что каждый должен быть способен и к обдумыванью того, что он делает, к установлению прочных основ для своих действий и к выяснению себе и другим тех причин, на основании которых следует действовать так или иначе.

Чужеземец был очень тронут, когда увидел такое прекрасное владение без владельца, и вместе с тем очень обрадован тем, что дух умершего друга его так ясно и положительно высказывался во всем прекрасном, оставленном им после смерти в замке. Они все вместе оглядывали различные произведения искусства и находили особенное удовольствие в том, что старались взаимно истолковать друг другу свои взгляды и мысли. Маркиз и аббат вели разговор, Наталия, которая опять почувствовала около себя как бы присутствие дяди, очень охотно соглашалась с их мнениями и воззрениями. Вильгельм мог отчасти понимать разговор их только тогда, когда переводил его на театральную терминологию, Фридриха было очень трудно воздерживать от шуток и насмешек. Ярно редко присутствовал при этих беседах и осмотрах.

Когда кто-то заметил, что превосходные произведения искусства в новейшее время составляют большую редкость, маркиз сказал:

– Довольно трудно определить и указать, насколько именно обстоятельства влияют на художника, да притом же самый замечательный гений, самый положительный талант оказывается чрезвычайно требовательным по отношению к себе и обыкновенно считает себя обязанным затрачивать пропасть стараний и усилий на выработку своего таланта. Если же обстоятельства мало оказывают на него влияния, если он замечает, что все удовлетворяются очень немногим и требуют от произведений его только легкой, милой и приятной внешности, то было бы даже странно, если бы, из чистейшего эгоизма и общечеловеческой склонности к удобствам жизни, он не ограничивался только простою посредственностью творчества, было бы необычайно, если бы он не предпочитал лучше променивать модный товар на похвалы и деньги, нежели избирать истинный путь для разработки искусства, который бы его привел более или менее к жалкому мученичеству. Вот почему художники нашего времени только завлекают нас, но ничего не дают нам. Они хотят прельщать, но не удовлетворять, в их произведениях всюду видим лишь намеки и нигде не видим прочной основы и действительного исполнения. Да и стоит лишь несколько времени простоять в любой галерее и посмотреть, какие именно произведения искусства привлекают к себе толпу, какие она хвалит и к каким относится с полным пренебрежением, так, право, получишь о настоящем веке не слишком лестное мнение да и на будущее-то немного возымеешь надежд.

– Да, – отвечал аббат, – и вот так-то любители и художники взаимно развивают друг друга. Любитель ищет только общего, неопределенного наслаждения, произведение искусства должно оказывать на него почти такое же приятное впечатление, как и произведение природы, и большинство людей воображают себе, что органы для наслаждения искусством образуются и развиваются точно так же сами собой, как язык и небо, что о произведении искусства следует судить так же, как и о кушанье. Они не понимают, что для истинного наслаждения искусством потребна даже совсем иная степень культуры, не та, какою они обладают. Труднее всего кажется мне то обособление, которое должен сам в себе произвести человек, если только желает действительно развить себя, – вот почему и встречаем мы столько совершенно односторонних культур, из которых, однако же, каждая решается смело судить и рядить о впечатлении целого.

– Мне не вполне ясно, – сказал Ярно, только что вошедший в это время, – то, что вы говорите.

– Да и трудно вкратце и в то же время определенно высказаться об этом предмете, – отвечал аббат. – Дело в том, что как скоро человек заявляет притязания на разнообразную деятельность или на разнообразные наслаждения, так он должен в то же время быть способен и на развитие в себе разнообразных органов, как бы независимо один от другого. Очень мудрено бывает то, что представляется, однако, совершенно естественным: непосредственно наслаждаться прекрасной природой, превосходной картиной, слушать пение ради самого пения, удивляться актеру в актере, любоваться зданием ради его собственной гармонии и прочности. И что же видим мы? – большинство людей относятся к замечательным произведениям искусства, как к простой лепной глине. На основании наклонностей их, мнений, прихотей иссеченный мрамор должен изменять свои формы и несокрушимое здание удлиняться или сокращаться по произволу, картине стараются навязать поучение, драме – способность улучшать нравы, одним словом, из всего хотят сделать все. Собственно же, так как большая часть людей сама по себе не имеет строго определенной формы, так как ни себе, ни существу своему не может придать никакого образа, то и трудится над тем, чтобы все предметы лишить их внешнего образа, чтобы все обратилось в такую же хрупкую и рыхлую материю, какую они сами представляют собою. Все сводят люди в конце концов к так называемому эффекту, все по их мнению является лишь относительным – и действительно, все оказывается относительным, кроме бессмыслия и пошлости, неограниченно господствующих надо всем, окружающим нас.

– Я понимаю вас, – отвечал Ярно, – или, лучше сказать, я вижу, в какой степени то, что вы говорите, тесно связано с вашими коренными убеждениями. Что меня касается, то я в отношении к этим беднякам-людям никак не могу быть настолько же строгим, насколько строги вы. Конечно, и я тоже знаю между ними много таких, которые даже и при виде величайших произведений искусства и природы не в состоянии бывают позабыть о своих жалких нуждах, которые, отправляясь в оперу, не забывают захватить с собою и свою совесть, и свою мораль, которые даже при взгляде на классическую колоннаду неспособны отложить в сторону ни свою любовь, ни свою ненависть, которые все прекраснейшее и величайшее из того, что может быть извне воспринято ими, должны сначала по возможности уменьшить в размерах сообразно своему способу воззрения на предметы, чтобы быть в состоянии хоть сколько-нибудь согласовать все это со своим жалким существом.

Вечером в тот же день аббат пригласил всех на погребение Миньоны. Все общество отправилось в Залу Прошлого и нашло ее освещенною и разукрашенною самым странным образом. Стены почти сверху донизу завешены было небесно-голубыми коврами, так что видны были из-за них почти только одни карнизы. На четырех больших канделябрах по углам зажжены были большие восковые факелы и точно так же несколько меньших факелов на четырех меньших канделябрах, окружавших средний саркофаг. Около него стояли четыре мальчика, одетые в голубые одежды с серебром, и большими опахалами из страусовых перьев обмахивали человеческую фигуру, покоившуюся на нем. Все общество село, и два невидимых хора превосходно запели вопрос:

– Кого приносите вы нам теперь в нашу тихую обитель?

Четверо мальчиков отвечали своими милыми и звонкими голосками:

– Мы приносим вам усталого товарища игр наших. Пусть он отдохнет здесь, между вами, пока ликованье его небесных сестер и братьев не пробудит его от глубокого сна!

Хор. О ты, первенец юности в кругу нашем, привет тебе, печальный привет! Пусть нейдет по следам твоим ни один отрок, ни одна юная девушка! Пусть только отжившая старость охотно и спокойно приближается к тихому пристанищу, и в сообществе с нею пусть покоится только одно это милое, милое дитя!

Мальчики. Ах! Как не хотелось нам нести сюда нашего товарища. Ах! И ему суждено здесь остаться! Пусть же нам будет дозволено остаться здесь и плакать, горько плакать над его гробом!

Хор. Посмотрите на славные крылья его! Взгляните на легкую, чистую одежду его! Взгляните, как блистает золотая повязка на голове его! Посмотрите на его прекрасное, величавое спокойствие!

Мальчики. Увы! Крылья его уже не поднимаются более, одежда его уже не развевается более во время игры! Когда мы увенчивали главу его розами, он так ласково и так прекрасно взирал на нас!

Хор. Взгляните сюда духовными очами вашими! Пусть в вас живет творческая сила и поддерживает прекраснейшее и высшее из всех благ на земле – жизнь!

Мальчики. Но увы, мы не находим ее здесь! Она уже не будет более гулять по садам, не будет более собирать на лугах цветы! Дайте нам оплакать ее, так как мы ее здесь оставляем! Дайте нам оплакать ее и позвольте с нею остаться!

Хор. Дети, возвращайтесь к жизни! Пусть ваши слезы будут иссушены свежим ветерком, порхающим над успокоившимися водами! Бегите мрака! Свет, веселье и жизненность – вот удел всего живого!

Мальчики. Пойдем же, возвратимся к жизни! Пускай день приносит нам с собою труд и веселье, а вслед за ним вечер дарует нам успокоение, и ночной сон обновляет истощенные силы!

Хор. Дети, спешите возвратиться к жизни! И пусть встретит вас там любовь – в чистой одежде красоты, с небесным взглядом и с венцом бессмертия на главе своей!

И мальчики действительно удалились. Аббат встал со своего стула и поместился позади гроба.

– По воле того, – сказал он, – кто построил это тихое пристанище, каждый новый пришлец, являющийся сюда, должен быть принят торжественно. После него самого, строителя этого дома, создателя этого места успокоения, мы принесли сюда сперва молодого чужеземца, и, таким образом, это небольшое пространство уже заключает в себе две совершенно различных жертвы строгой, самовольной и неумолимой богини смерти. Мы вступаем в жизнь на основании определенных законов, изочтены даже дни, в течение которых мы должны дозреть до возможности увидеть свет Божий, но нет никакого закона, который бы определял степень продолжительности нашей жизни. Иногда и самая слабая жизненная нить неожиданно растягивается на большое пространство лет, а иногда и самую крепкую насильно перерезают ножницы парки, которая, по-видимому, очень любит всякие противоречия. О том ребенке, которого мы теперь хороним, мы мало что можем сказать. Нам еще неизвестно, откуда он был родом, не знаем мы и его родителей, и только догадываться можем о летах его. Глубокое, замкнутое сердце его почти никому не давало возможности вникнуть в его духовную жизнь; ничто в нем не было ясно для нас, ничто не было понятно и доступно, кроме любви к человеку, спасшему его из рук какого-то варвара. Эта нежная склонность, эта пламенная признательность, казалось, была тем пламенем, которое пожирало масло ее жизненной лампады; все искусство врача не могло поддержать эту прекрасную жизнь, и самая заботливая дружба не могла отдалить смерть. Но если искусству не удалось привязать к земле отлетавший от нее дух, то оно, по крайней мере, употребило в дело все свои способы к тому, чтобы сохранить тело и исхитить его из рук тления. Особый благовонный состав пропущен был во все жилы этого тела, и теперь вместо крови он-то и придает цвет жизни щекам, побледневшим так рано. Подойдите сюда, друзья мои, и взгляните на чудо искусства и тщательность его применения!

Он откинул покрывало, и все увидели ребенка в той ангельской одежде, которую носил он и при жизни; он казался спящим в самой поэтической позе. Все подошли близко к гробу и были изумлены тем, что Миньона лежала как живая. Один только Вильгельм остался на своем кресле, потому что никак не мог совладать с собою. Он не решался даже и сознать то, что чувствовал, и каждая мысль, являвшаяся в уме его, как бы стремилась уничтожить все его ощущения.

Речь аббата из уважения к маркизу была сказана по-французски. Маркиз вместе с другими подошел к гробу и внимательно стал рассматривать лицо ребенка.

Аббат продолжал:

– И это доброе сердце, так непроницаемо замкнутое по отношению к людям, было неуклонно и постоянно обращено к Богу. Ему, по-видимому, прирождены были и смирение, и даже некоторая наклонность к внешнему уничижению. Ревностно придерживалась умершая католической религии, в которой и родилась, и была воспитана. Часто изъявляла она скромное желание покоиться на освященной земле, и потому мы по обычаям церковным освятили не только это вместилище гроба, но и то небольшое количество земли, которое положено в подушку, в ее изголовье. С какою теплою верою целовала она в последние минуты свои образ Распятого, который очень красиво несколькими сотнями знаков отпечатался на ее нежной ручке!

Говоря это, аббат обнажил правую руку Миньоны, и все увидели начертанное у нее на руке синеватое распятие, окруженное различными буквами и знаками.

Маркиз стал пристально вглядываться в это изображение и вдруг воскликнул, подняв руки к небу:

– О Боже! Бедное дитя! Несчастная племянница моя! Неужели здесь должен я тебя найти! О, как отрадно и вместе с тем грустно видеть здесь тебя, которую мы уже давно считали погибшею, видеть здесь еще раз твое тело, которое, как мы думали, уже давно должно было послужить пищей рыбам, – найти здесь мертвым, но все же сохранившимся! Я присутствую на похоронах твоих, которые справляются так прекрасно и кажутся еще прекраснее потому, что совершаются добрыми и прекрасными людьми, сопровождающими тебя до могилы. И когда я буду в состоянии говорить, – добавил он прерывающимся голосом, – я их поблагодарю.

Он не мог от слез ничего более вымолвить. Подавив пружину саркофага, аббат опустил тело в глубину его. Четверо юношей, одетых одинаково с мальчиками, вышли из-за ковров, накрыли гроб тяжелою, превосходно изукрашенною крышкою и тотчас же запели: «Вот уж и схоронено нами сокровище, одно из прекрасных изображений тленности! Здесь, под мрамором, покоится оно, недоступное тлению, и в вашем сердце также осталось и живет о нем воспоминание. Ступайте, возвратитесь к жизни! И несите туда с собою священную серьезность, потому что только она, священная серьезность, обращает жизнь в вечность».

Невидимый хор подхватил эти последние слова юношей, но никто из всего общества почти и внимания не обратил на эти укрепляющие душу слова: каждый был слишком озадачен удивительным открытием и своими личными ощущениями. Аббат и Наталия вывели из залы маркиза, а Тереза и Лотарио – Вильгельма, и только уж тогда, когда пения совсем стало не слышно вдали, ими всеми вновь овладели разные сокрушения, созерцания, думы, да и любопытство стало их мучить, и только тут снова со всею силою проявилось в них желание жить.

Маркиз избегал всех разговоров об открытии своем, но с аббатом часто и подолгу говорил наедине. Он часто просил о том, чтобы досуг общества был занят музыкой, и его желание тем охотнее спешили удовлетворить, ибо каждому приятна была возможность избежать разговора. Так прожило все общество несколько времени вместе, и наконец все стали замечать, что маркиз собирается в дорогу.

Однажды сказал он Вильгельму:

– Я не желаю тревожить останки милого дитяти, пусть останутся они на том самом месте, где она любила и страдала! Но друзья ее должны мне обещать, что они посетят меня в ее отечестве и увидят те места, где она родилась и была воспитана. Они должны увидеть те колонны и те статуи, о которых у нее еще осталось смутное воспоминание. Я поведу их в те самые бухты, по берегам которых она так любила собирать камешки. Вы, молодой человек, конечно, не будете избегать признательности семейства, которое вам стольким обязано. Завтра я уезжаю. Аббату сообщил я всю историю, и он вам ее перескажет. Он мог, конечно, извинить меня, когда мой рассказ прерывался сокрушениями, и притом, как третье лицо, он будет в состоянии изложить события последовательнее, чем я. Если вы желаете, как аббат и предлагал вам, сопутствовать мне при путешествии моем через Германию, то я очень буду рад вам. И мальчика своего вы можете не оставлять здесь! При каждом маленьком неудобстве, какое нам придется от него терпеть, мы будем вспоминать ваши заботы о моей бедной племяннице.

В тот же вечер все были неожиданно удивлены приездом графини. Вильгельм затрепетал всем телом, когда она вошла, а она сама, хотя и предупрежденная заранее о его прибытии, должна была все же опереться на руку сестры, которая поспешила пододвинуть ей стул.

Как изменилось лицо ее за это время и как удивительно прост был ее наряд! Вильгельм едва осмеливался на нее смотреть. Она ласково поклонилась ему, и несколько общих слов, которые она ему сказала, не могли скрыть ни чувств, ни настроения ее. Маркиз рано отправился спать, а обществу еще не хотелось расходиться. Аббат вынул из кармана рукопись.

– Я тотчас же, – сказал он, – как только выслушал эту странную историю, занес ее на бумагу. Конечно, уж если где не следует жалеть чернил и перьев, так это при записывании отдельных обстоятельств замечательных событий.

Графине сообщили о том, что произошло, и аббат прочел следующее:

Аббат окончил чтение, и никто не мог слушать его без слез. Графиня так и не отнимала платка от глаз; наконец она встала и вместе с Наталией вышла из комнаты. Все молчали, и аббат заговорил:

– Теперь рождается вопрос, следует ли допустить, чтобы добрый маркиз уехал, не узнав от нас о нашей тайне, ибо кто же может хоть на миг сомневаться в том, что Августин и наш арфист – одно и то же лицо. Итак, ради всего семейства и ради этого несчастного человека обдумаем, что нам следует делать. Я бы советовал, однако же, не спешить, выждать сначала, какие вести принесет нам врач, которого мы именно оттуда и ожидаем в настоящую минуту.

Все оказались того же мнения, и аббат продолжал:

– В то же самое время рождается и другой вопрос, который, может быть, легче будет порешить. Маркиз ужасно тронут тем гостеприимством, которым его бедная племянница воспользовалась у нас и в особенности у нашего юного друга. Я должен был очень подробно и даже по нескольку раз сряду пересказывать ему всю историю, и он, выслушивая ее, выражал живейшую признательность свою. «Молодой человек, – так говорил он мне, – отказался со мною путешествовать, не узнав сначала о том, в каких взаимных отношениях мы будем находиться, но теперь я ему уже не чужой, не такой человек, которого воззрения и способ действия были бы ему вполне неизвестны. Я теперь близкий ему, если хотите, даже родственник, а так как прежде препятствием к путешествию служил для него его мальчик, которого он не хотел покинуть, то пусть же ныне этот ребенок послужит прекрасным связующим звеном, которое еще крепче соединит нас друг с другом. В случае, если бы он оказался мне полезен в дороге, я просил бы его совершить со мною и обратное путешествие. Старший брат мой примет его с радостью, притом же он и не должен пренебрегать наследством своей воспитанницы, ибо на основании тайного условия нашего отца с его другом состояние, выделенное им дочери, опять возвратилось к нам, и благодетеля нашей племянницы мы, конечно, уж не лишим того, чего он вполне заслуживает».

Тереза взяла Вильгельма за руку и сказала:

– Вот мы и еще раз переживаем такой прекрасный случай, который ясно доказывает, что бескорыстное благодеяние приносит самые большие и самые лучшие выгоды. Следуйте же этому странному призыву и, вдвойне становясь дорогим для маркиза, в то же время посетите и ту прекрасную страну, которая уже не раз привлекала к себе и ваше воображение, и ваше сердце!

– Я вполне предоставляю себя в распоряжение моих друзей и подчиняюсь их руководству, – сказал Вильгельм. – На этом свете, как я вижу, напрасно было бы стремиться следовать своей воле. То, что я так желал удержать, ускользает от меня, а незаслуженное мною благодеяние само напрашивается ко мне.

Пожав руку Терезы, Вильгельм высвободил свою.

– Предоставляю вам, – сказал он аббату, – порешить со мною, как вам будет угодно. Если я не вынужден разлучаться с моим Феликсом, то готов идти куда угодно и все то выполнить, что заблагорассудят мне поручить.

В ответ на это объяснение аббат немедленно набросал следующий план: пусть сначала уедет маркиз, сказал он, а Вильгельм должен дождаться известий от врача, и тогда уже, когда мы зрело обдумаем, что следует делать, может вместе с Феликсом пуститься в дорогу вслед за маркизом. Так же точно под каким-то предлогом намекнул аббат и маркизу, что приготовления его юного друга к путешествию нимало не должны мешать ему в намерении обозреть достопримечательности города. Маркиз удалился, рассыпаясь в изъявлениях признательности, которая осязательно выражалась и в оставленных им подарках, состоявших из драгоценных камней, камей и богато расшитых материй.

Вот, наконец, и Вильгельм совсем уже изготовился к путешествию, и всех смущало лишь то, что еще не получено было никаких известий от врача: все опасались, что старого арфиста, быть может, постигло несчастие в то самое время, когда уже можно было надеяться на возможность значительной перемены к лучшему в его состоянии. Отправили курьера, и чуть только он успел уехать, как в тот же вечер явился врач и с ним какой-то незнакомец очень замечательной наружности и сурового вида. Оба приезжие помолчали некоторое время, наконец незнакомец прямо подошел к Вильгельму, протянул ему руку и сказал:

– Или вы уж не узнаете более вашего старого друга?

То был голос арфиста, но ничто в его нынешней внешности не напоминало о его прежней наружности. Он был одет в обычное дорожное платье, опрятно и пристойно, бороды у него не было, кудри были несколько приглажены, и его тем труднее было узнать, что выразительное лицо его как будто помолодело. Вильгельм обнял его с живейшею радостью, потом он был предоставлен остальным, еще сам не зная, в какой степени он стал незадолго перед тем известен всему обществу.

– Вы окажете снисхождение человеку, – сказал он с большим спокойствием, – который, как бы ни казался вам зрелым по внешности, в сущности же, после долгих страданий вступает снова в мир, как совершенно неопытное дитя. Этому доброму человеку обязан я тем, что снова могу явиться среди людского общества.

Все приветствовали его, а врач тотчас же устроил прогулку, чтобы положить конец беседе или направить ее на предметы обыденные.

Когда потом арфист удалился, врач сообщил следующее:

– Исцелением этого человека обязаны мы очень странной и счастливой случайности. Мы долго, по крайнему нашему убеждению, старались действовать на него морально и физически; все шло до некоторой степени хорошо, но только страх смерти все еще был у него слишком велик, да вот еще никак нельзя было убедить его расстаться с его долгополым одеянием и с бородою. Впрочем, он уже начинал относиться с большим участием ко всему мирскому, и его песни, точно так же как и все вообще воззрения его, по-видимому, стали снова несколько сближаться с житейским. Вы знаете, какое странное письмо вынудило меня отсюда отправиться? Приезжаю – и нахожу пациента моего совершенно изменившимся: он добровольно дозволил обрить себе бороду, привести в порядок и подстричь свои кудри, потребовал себе обыкновенную одежду и вдруг как будто весь переродился. Нам очень было бы любопытно разузнать о причине этой перемены, но мы все же не решались сами с ним заговорить; наконец уж случайно узнали о причине странного превращения. Оказалось, что в домашней аптеке священника исчезла склянка с жидким опиумом. Тотчас употреблены были строжайшие меры к разысканию ее, каждый старался оправдаться от падавшего на него подозрения, и между всеми домашними происходили горячие объяснения. Наконец явился этот человек и пояснил, что склянка находится у него. Его стали спрашивать, не принимал ли он из нее опиума. Он отвечал отрицательно, но добавил следующее: «Обладанию этою склянкой я обязан возвращением моего сознания. От вас зависит: взять у меня этот пузырек – и вы снова увидите меня в моем прежнем, совершенно безнадежном состоянии. Исцелению моему прежде всего способствовало то ощущение, что смерть показалась мне вожделенным концом здешних житейских страданий. Вскоре после того проявилась у меня мысль покончить жизнь добровольным самоубийством, и в этих именно видах я и взял из аптеки склянку, и тогда-то возможность немедленного избавления от тяжких страданий дала мне силы переносить их, и, таким образом, со времени обладания этим талисманом благодаря близости смерти я почувствовал желание вернуться к жизни. Не тревожьтесь насчет того, что я могу употребить этот яд во вред себе, а лучше решитесь, как люди опытные и знающие человеческое сердце, привязать меня к жизни, предоставив мне ее в мое полное распоряжение!» По зрелом размышлении мы не настаивали на возвращении склянки, и теперь он носит при себе этот яд как противоядие своему собственному мрачному настроению.

Врачу сообщили все то, что успело обнаружиться в его отсутствие, и решились сохранять это в глубокой тайне по отношению к Августину. Аббат принял на себя труд не отпускать его от себя ни на шаг и руководить его далее на том благом пути, на который он вступил, а Вильгельм должен был между тем совершить путешествие по Германии вместе с маркизом. Если бы оказалось возможным снова внушить Августину любовь к его отчизне, то об этом решено было своевременно сообщить его родным, и тогда бы Вильгельм должен был отвезти его домой.

Наконец все приготовления Вильгельма к путешествию были окончены. Сначала, однако же, показалось странно то, что Августин радовался, услышав о предстоящем отъезде своего друга и благодетеля, но вскоре аббату удалось открыть повод к этому настроению: Августин никак не мог преодолеть своего прежнего страха к Феликсу и очевидно желал от него отделаться по возможности скорее.

В замок тем временем понаехало столько гостей, что их едва можно было разместить в главном корпусе и во флигелях, тем более что и приготовлений к большему приему сделано не было. Обедали и завтракали все вместе, и легко может быть, что, сговорившись и условившись, можно было бы устроить жизнь к общему удовольствию, но на деле оказывалось, что каждый уклонялся более или менее от общего течения жизни. Тереза иногда выезжала из замка на прогулку верхом в сопровождении Лотарио, но чаще одна; она уже успела перезнакомиться по соседству со всеми помещиками и помещицами. Таково было уже постоянное правило ее, что со всеми соседями и соседками следует быть в наилучших отношениях и поддерживать их постоянным обменом любезностями. О союзе между Терезой и Лотарио, по-видимому, не было даже и речи. Обе сестры много и часто говорили между собою, аббат все больше находился около арфиста. Ярно постоянно совещался с врачом, Фридрих держался Вильгельма, и один только Феликс успевал побывать везде, где ему хотелось. Так большею частью распределялись пары на прогулке, когда все общество расходилось, а когда нужно было ему снова собраться, то все тотчас же принимались за музыку как за лучшее средство всех связать, предоставив каждого самому себе. Совершенно неожиданно для общества явился и сам граф, приехавший за своею супругою и, по-видимому, также и для того, чтобы торжественно проститься со своей светской родней. Ярно поспешил встретить его при выходе из кареты, а когда новоприбывший спросил его, что за общество встретит он в замке, Ярно в одном из тех причудливых припадков веселости, которые нередко овладевали им, когда он видел графа, отвечал:

– Вы здесь увидите в сборе представителей знати чуть не со всего белого света: маркиз и маркизов, милордов и баронов. Недоставало только графа.

С этим и поднялись они на лестницу и прежде всего в приемном покое повстречались с Вильгельмом.

– Милорд, – сказал граф по-французски, вглядевшись в Вильгельма, – очень радуюсь случаю так нечаянно возобновить наше знакомство… Если я не ошибаюсь, я уже видел вас в моем замке в числе лиц, сопровождавших принца…

– Да, я имел удовольствие быть в то время в замке вашего сиятельства, – отвечал Вильгельм, – но только уж вы чересчур много делаете мне чести, принимая меня за англичанина, да еще за знатного: я немец, и притом…

– Притом прекрасный молодой человек, – поспешил добавить Ярно.

Граф с улыбкой взглянул на Вильгельма и только хотел было что-то ответить ему, как подошло все остальное общество и приветствовало его самым радушным образом. Стали перед ним извиняться, что не могут ему тотчас отвести приличную комнату, и обещали в самом непродолжительном времени доставить необходимое помещение.

– Эге! – сказал он, посмеиваясь. – Вижу, что здесь слепому случаю предоставили роль квартирмейстера. Чего нельзя сделать при сноровке и осторожности! Теперь же прошу вас только об одном: не сдвигайте для меня ни одной туфли с места, иначе, я уже это предвижу, действительно водворится большой беспорядок и каждому будет неудобно, а я вовсе не желаю, чтоб кто-либо стеснялся для меня даже и на один час! Ведь вот вы были свидетелями, – продолжал он, обращаясь к Ярно, – и вы тоже, Мейстер, – сказал он, поворачиваясь к Вильгельму, – какое множество народа и как удобно я разместил тогда у себя в замке. Пусть дадут мне список господ и прислуги, пусть покажут мне, как помещается теперь каждый из присутствующих в замке: я берусь составить такой план, при котором каждый без малейшего усилия будет помещен просторно, и еще должно быть местечко в запасе для гостя, который может наехать к нам случайно.

Ярно тотчас обратился в графского помощника, доставил ему все необходимые сведения и при этом очень забавлялся возможностью иногда сбивать графа с толку. Но тот вскоре восторжествовал вполне: распределение помещений было готово. Он приказал в своем присутствии надписать над всеми дверьми имена размещенных по комнатам постояльцев, и нельзя было отрицать того, что благодаря очень небольшим изменениям и приспособлениям цель была достигнута вполне. К тому же Ярно сумел так повести дело, что те лица, которые в данный момент могли иметь какие-нибудь общие интересы, и размещены были рядом.

Когда все было устроено, граф сказал Ярно:

– Скажите, пожалуйста, что это за молодой человек, которого вы называете Мейстером и который выдает себя за немца?

Ярно молчал: он очень хорошо знал, что граф был одним из тех, которые когда обращаются к кому-нибудь с вопросом, то, не ожидая ответа, отвечают на вопрос сами. И действительно, граф продолжил:

– Вы мне его тогда представили и от имени принца рекомендовали с самой лучшей стороны. Если даже мать его и была немка, то я все же стою на своем: отец его был наверно англичанин, да еще знатный. Да и есть ли возможность узнать, сколько именно английской крови в последние тридцать лет примешалось к немецкой! Но я на этом не желаю более настаивать, у вас ведь все какие-то семейные тайны. Однако же и меня в подобных случаях провести тоже нелегко.

Затем он стал рассказывать многое из того, что тогда случилось с Вильгельмом в замке, и Ярно на все это продолжал по-прежнему отмалчиваться, хотя граф все путал и ошибался, неоднократно смешивая Вильгельма с одним молодым англичанином, принадлежавшим к свите принца. Добрый старик когда-то действительно обладал превосходною памятью и теперь все еще продолжал гордиться тем, что мог припомнить до мелочей все обстоятельства своей юности, но так как память его все более и более слабела, то он уже начинал принимать за истинные происшествия все те вымыслы и удивительные сопоставления, которые нередко представлялись его воображению. Но вообще говоря, он был чрезвычайно любезен и мягок в обращении, и его присутствие подействовало весьма благотворно на общество: он пожелал, чтобы общество принялось за чтение какой-нибудь полезной книги, стал даже от времени до времени устраивать кое-какие игры, которые он, даже и сам не принимая в них участия, умел отлично направлять, и когда все дивились его снисходительности и уменью, то он отвечал, что каждый удалившийся от участия в важнейших делах житейских тем более обязан входить во все мелочи обыденной жизни.

При этих играх Вильгельму пришлось пережить не один раз пренеприятные и даже тяжелые минуты: ветреный Фридрих не упускал случая намекать на склонность Вильгельма к Наталии. Как он о ней догадался? Кто дал ему на это право? Да, пожалуй, еще могли подумать, что Вильгельм и сам имел неосторожность довериться ему в этом деле, так как их часто видали вместе.

Однажды, когда все были заняты такими же играми и притом как-то особенно веселы, дверь вдруг распахнулась настежь и вбежал в комнату Августин, страшно размахивая руками. Он был бледен, глаза его блуждали, видно было, что он хочет говорить, но язык его отказывается ему повиноваться. Все общество переполошилось, Лотарио и Ярно, которые вообразили, что к нему вернулось его сумасшествие, подскочили к нему и крепко его схватили. Сначала заикаясь и глухо, но потом громко и резко он вдруг заговорил:

– Не меня вам держать следует – поспешите туда! Помогите! Феликс отравился!

Его оставили, он бросился к дверям, и все в крайнем испуге толпою устремились за ним следом. Бросились за врачом. Августин направился к комнате аббата; там нашли они ребенка, который перепугался и смутился, когда все еще издали стали кричать ему: «Что ты это там наделал?»

– Милый папа! – закричал Феликс. – Я, право, пил не из бутылки, а из стакана. Мне так пить хотелось!

Августин всплеснул руками, воскликнул: «Он погиб!» – и с этими словами, протеснившись через толпу, поспешно вышел из комнаты.

На столе нашли стакан с миндальным молоком и рядом с ним графин, наполовину осушенный. Пришел врач, узнал о том, что произошло, и с ужасом увидел хорошо знакомый ему пузырек, в котором когда-то был жидкий опиум: пузырек лежал на столе пустой… Он приказал подать уксусу и призвал на помощь все свое искусство.

Наталия велела отнести ребенка в особую комнату; она стала ухаживать за ним, трепеща за его жизнь. Аббат бросился разыскивать Августина, чтобы добиться от него каких-нибудь разъяснений. Несчастный отец, в свою очередь, напрасно пытался найти его и, возвратившись к постели ребенка, всюду кругом себя видел испуганные и озабоченные лица. А между тем врач тщательно исследовал молоко в стакане и нашел в нем сильнейшую примесь опиума. Ребенок лежал на постели и, по-видимому, сильно расхварывался; он только о том и просил отца, чтобы ему ничего более не давали, не мучили бы его. Лотарио разослал всюду людей и сам поскакал разыскивать, куда бежал Августин. Наталия сидела около ребенка; он приютился у нее на коленях и умолял ее, чтобы она за него заступилась, чтобы она дала ему кусочек сахарку: «Уксус такой гадкий, кислый!» Врач дозволил дать ему сахару, затем он заявил, что ребенку, сильно взволнованному, следует дать возможность несколько успокоиться.

– Все меры приняты, – сказал он, – и все возможное будет сделано.

Граф подошел к ребенку, по-видимому, с некоторым недовольством: лицо его было сурово, почти торжественно. Он возложил руки на голову мальчика, возвел очи к небу и на несколько минут остался в этом положении. Вильгельм, тоскливо сидевший где-то в стороне, вскочил, бросил отчаянный взгляд на Наталию и вышел из комнаты. Вскоре после него вышел из комнаты и сам граф.

– Странно, – сказал врач после некоторого раздумья, – я не вижу в ребенке ни малейшего признака какого-нибудь опасного состояния. Одним глотком он уже должен внести в свой желудок громадную дозу опиума, а между тем в пульсе его я нахожу такое именно изменение, какое следует приписать моим лекарствам и тому испугу, который мы же сами навели на ребенка.

Вскоре после того вошел Ярно с известием, что Августин найден на чердаке плавающим в крови. Возле него нашли и бритву; вероятно, он сам себе перерезал горло. Врач поспешил подать ему помощь и повстречался с людьми, несшими тело с лестницы. Его положили на постель и рану исследовали подробно: дыхательное горло оказалось также перерезанным. Обморок, очевидно, случился с ним потому, что он очень много потерял крови, но все же врач тотчас заметил, что он жив, и надежда на излечение раны вовсе не была потеряна. На этом основании он тотчас привел тело в надлежащее положение, стянул плотно края раны и наложил на них повязку. Ночь для всех прошла без сна и в тревоге. Феликс не хотел ни за что отойти от Наталии. Вильгельм просидел перед нею всю ночь на скамейке; ножки ребенка лежали у него на коленях, голова и туловище его покоились на коленях Наталии. Так разделяла она с Вильгельмом приятную тягость горькой заботы и оставалась с ним в течение всей ночи до самого рассвета в этом неудобном и печальном положении. Наталия подала свою руку Вильгельму; они не говорили ни слова, а только посматривали то друг на друга, то на ребенка. Лотарио и Ярно сидели на противоположном конце комнаты и вели очень многозначительный разговор, который бы мы весьма охотно сообщили нашим читателям, если бы чересчур не были стеснены рассказом о событиях. Ребенок спал отлично, проснулся рано утром веселый, вскочил на ноги и попросил, чтобы ему дали бутерброд.

Как только Августин успел несколько оправиться от своей раны, от него постарались добиться толку по отношению к этому происшествию. Не без труда узнали от него, и то мало-помалу, что он при несчастном распределении помещения, сделанном по желанию графа, попал в одну комнату с аббатом, нашел в ней рукопись, а в рукописи – свою историю. На него напал беспримерный ужас, и он решил, что ему более жить не следует. Тотчас же он, по обычаю своему, прибегнул к опиуму, налил его в стакан миндального молока, однако же, поднеся к губам, затрепетал и поставил на стол, думая еще раз пройтись по саду и взглянуть на свет Божий. При возвращении своем он застал ребенка с графином в руках: тот допивал стакан, из которого Августин лишь немного успел отхлебнуть…

Несчастного просили успокоиться – он судорожно схватил Вильгельма за руку.

– Ах, – сказал он, – зачем я уже давным-давно от тебя не ушел! Я и без того знал, что буду виновником смерти этого мальчика, а он – моей!

– Да ведь мальчик жив, – сказал Вильгельм.

Врач, внимательно слушавший Августина, спросил его, все ли количество напитка было им отравлено?

– Нет, – отвечал он, – только то, что было в стакане.

– Так, следовательно, благодаря счастливейшей случайности, – воскликнул врач, – ребенок, вероятно, напился из бутылки! Добрый гений руководил им и не допустил его коснуться смерти, которая так была близка к нему!

– Да нет же! – вскричал Вильгельм, закрывая глаза руками. – Страшно и повторить то, что сказал мне ребенок! Мне он очень определенно и ясно сознался, что пил из стакана, а не из бутылки. Его теперешнее здоровое состояние – не более как обманчивая внешность, и я уверен, что он должен будет умереть у нас на руках.

Он поспешно вышел из комнаты. Врач сошел также вниз и, приласкав ребенка, спросил его:

– Не правда ли, Феликс, ты напился из бутылки, а не из стакана?

Ребенок заплакал. Врач потихоньку пересказал Наталии, как было дело, и она тоже тщетно пыталась узнать правду от мальчика. Он на все расспросы отвечал только слезами и наконец заснул.

Вильгельм все время просидел над ним без сна; ночь прошла спокойно. На следующее утро Августина нашли мертвым в постели: он успел обмануть бдительность наблюдавших за ним людей внешним спокойствием своим, тихонько развязал свою повязку и истек кровью.

Наталия отправилась гулять с Феликсом; он был так же весел, как прежде, в самые счастливые минуты своего детства.

– Ты вот добра ко мне, – сказал он Наталии. – Ты не бранишь меня, не бьешь меня. Я только тебе одной скажу, что напился из бутылки. Маменька Аврелия всегда бивала меня по пальцам, когда я, бывало, хватался за графин, да и отец, когда спрашивал меня об этом, был такой сердитый! Я так и думал, что он вот-вот изобьет меня.

Как на крыльях прилетела Наталия в замок. Вильгельм вышел ей навстречу, все еще очень озабоченный.

– Счастливый отец! – громко воскликнула она, приподнимая с земли ребенка и бросая его в объятия Вильгельма. – Вот тебе твой сын! Он пил из бутылки, его дурная манера спасла его!

Рассказали об этом счастливом исходе дела графу, который, однако же, все выслушал с тем улыбающимся, тихим и кротким спокойствием, с каким вообще относятся безукоризненно нравственные люди к людским заблуждениям. Ярно, внимательно следивший за всем происходившим вокруг него, никак не мог на этот раз объяснить себе величавое самодовольствие графа, пока не узнал после разных расспросов и догадок, что граф смотрит на это дело со своей особой точки зрения: он убежден, что ребенок действительно принял яд, но что он, граф, чудесно спас ему жизнь молитвою своею и простым наложением на него рук. После совершения этого чуда граф решился немедленно отправиться в путь. Все было уложено, как обыкновенно, в одну минуту, и при прощании прекрасная графиня, не выпуская из рук своих руку сестры, тихо свела ее с рукою Вильгельма, пожала их обеими руками своими, потом быстро отвернулась и села в карету.

Все эти страшные и вместе чудесные события, случившиеся почти непрерывно одно вслед за другим, нарушили обычное течение жизни в замке и всех привели в беспорядок и смятение, во все внесли какой-то особый оттенок лихорадочной поспешности. Часы сна и бдения, сроки, в которые обыкновенно жители замка сходились обедать, завтракать или беседовать, – все это перепуталось и перевернулось наизнанку. Кроме Терезы, все вышли из обыкновенной колеи своей. Мужчины старались восстановить обычную твердость и веселое расположение духа употреблением крепких напитков, и таким образом, искусственно придавая себе известное настроение, они совершенно отдалились от настроения естественного, которое одно приводит нас к истинной веселости и деятельности.

Вильгельм был в особенности взволнован и расстроен сильнейшими и противоположнейшими стремлениями страстей. Неожиданные и странные события поколебали в нем твердость духа, и он уж решительно не в силах был противодействовать страсти, так мощно овладевшей его сердцем. Феликс был возвращен ему, но ему казалось, что он во всем чувствует какой-то недостаток. Письма Вернера с кредитивами находились у него в руках, все было приготовлено к путешествию, и недоставало только мужества для того, чтобы на него решиться. А между тем все вынуждало его к тому (он не мог не сознавать), что Лотарио для венчания своего с Терезой ожидает только его отъезда. Ярно против обыкновения своего был очень спокоен и молчалив, и можно было почти сказать, что он утратил часть обычной своей веселости. По счастью, врач до некоторой степени сумел вывести нашего друга из его неловкого положения, объявив его больным и прописав ему лекарство.

По вечерам общество продолжало собираться, как и прежде, и Фридрих, этот необузданный юноша, который обыкновенно выпивал вина более, нежели бы следовало, конечно, овладевал во время этих вечерних собраний разговором и, по-своему пересыпая его цитатами из ученых сочинений и разными шутливыми намеками, заставлял все общество смеяться, а иногда и немало смущал его, позволяя громко высказывать вслух свои мысли. Казалось, что он нимало не верит в болезнь своего друга.

Однажды, когда все они были в сборе, он воскликнул:

– А скажите-ка, пожалуйста, доктор, как называется эта болезнь, приключившаяся нашему другу? Или к ней не подходит ни одно из тех трех тысяч названий, которыми вы прикрываете ваше невежество? По крайней мере, таких случаев бывало до сих пор довольно много. Да вот, например, – продолжал он напыщенно-важным тоном, – такой же точно случай известен мне из египетской или вавилонской истории…

Общество переглянулось и улыбнулось.

– Да как, бишь, звали короля-то этого?[81] – воскликнул он и на минуту приостановился. – Ну да если вы не хотите помочь мне, продолжал он, – так я ведь и сам себе помочь сумею.

Он распахнул дверь и указал на большую картину в передней комнате:

– Как зовут вон этого с козьей-то бородой, в короне, который еще так убивается над больным своим сыном, стоя в ногах у кровати его? Как зовут и эту красавицу, что входит сюда и в своих скромно опущенных, но плутоватых взорах несет больному и яд, и противоядие?[82] А как зовут вот этого невежду-врача, который только теперь, кажется, и прозрел и в первый раз в жизни нашел возможность прописать разумный рецепт и дать больному такое лекарство, которое должно его окончательно вылечить, которое в одно и то же время и вкусно, и целительно?[83]

И он продолжал болтать все в том же роде. Общество сдерживалось насколько умело и старалось скрыть свое смущение под принужденною улыбкой. Легкий румянец покрыл щеки Наталии и выказал волнение, овладевшее ее сердцем. По счастью для нее, она в это время вместе с Ярно ходила взад и вперед по комнате. Подойдя к двери, она очень ловко вышла в смежную залу, прошлась по ней несколько раз и тотчас же удалилась к себе.

Все замолчали, а Фридрих стал приплясывать и припевать:

Тереза пошла вслед за Наталией. Фридрих притащил врача к большой картине, сказал пресмешную похвальную речь медицине и ускользнул куда-то. Лотарио тем временем стоял в одной из оконных ниш и, не шевелясь, внимательно смотрел в сад. Вильгельм находился в ужаснейшем положении. Даже и теперь, оставшись наедине со своим другом, он некоторое время молчал. Мысленно быстрым взглядом окинул он всю историю своей жизни и наконец с ужасом увидел себя в своем настоящем положении… Он не вытерпел, вскочил и воскликнул:

– Виноват ли я в том, что теперь происходит, в том, что случилось со мною и с вами? Если считаете меня виновным, то накажите! Довершите страдания мои, лишив меня вашей дружбы, и отпустите меня, одинокого и покинутого всеми, бродить по свету, ведь мне бы и так уж давно следовало бежать отсюда! Но вы должны видеть во мне только жертву жестокого и случайного сцепления обстоятельств, а потому не отнимайте у меня ни любви, ни дружбы вашей, и пусть я их унесу с собою в путешествие, которое теперь уже не смею откладывать долее! Придет еще время, когда я буду в состоянии передать вам все, что произошло во мне в течение последних дней. Быть может, я потому именно и несу теперь на себе эту кару, что я не решился выказать себя перед вами в настоящем моем виде, – вы бы, может быть, помогли мне, вы бы вовремя сумели избавить меня от беды. Еще и еще раз глаза открываются у меня на себя самого, и точно так же, как прежде, они открываются поздно и напрасно! О, как правдивы были упреки и речи Ярно! Как мне казалось, что я их понял и усвоил, как напрасны были мои надежды на то, что я сумею ими воспользоваться для иной, новой жизни! Мог ли и должен ли я был на нее надеяться? Напрасно жалуемся мы, люди, на судьбу, на самих себя! Мы просто жалки и предназначены на жалкое существованье, и разве не все равно, что бы ни вело нас к гибели: наша ли собственная вина, высшее ли влияние или случай, добродетель или порок, мудрость или неразумие? Прощайте же! Я ни минуты более не останусь в доме, в котором, против своей воли, так страшно нарушил священные права гостеприимства. Нескромность брата вашего непростительна, она доводит меня до высшей степени несчастия, она заставляет меня отчаиваться!

– Ну а что же вы скажете, – возразил Лотарио, взяв его за руку, – если узнаете от меня, что ваш союз с сестрою моею есть важнейшее из тех тайных условий, на основании которых Тереза решилась удостоить меня своей руки? Благородная, добрая девушка сама придумала для вас это вознаграждение, она поклялась, что обе пары в один и тот же день пойдут к алтарю! «Он только разумом избрал меня себе в жены, – так говорила она мне, – а сердцу его нужна Натали, и вот я вижу, что разум мой должен будет помочь его сердцу». Мы согласились наблюдать за вами и за Натали, мы посвятили и аббата в нашу общую тайну, давши ему, однако же, слово не сделать шага для того, чтобы способствовать заключению этого союза, а предоставить отношениям вашим идти их естественным путем. Так мы и поступили. Природа действовала за нас, и взбалмошный брат наш только способствовал тому, чтобы стряхнуть с дерева уже и без того зрелый плод! И так как судьба свела нас таким дивным образом, то не будем же вести обыкновенную, заурядную жизнь – соединим усилия наши для достойной нас деятельности! Невероятно много может сделать вполне развитой и образованный человек и для себя, и для других, если он, не желая властвовать, захочет, однако же, быть защитником и покровителем многих, станет руководить ими и заставит их вовремя исполнять то, что они и без того уже расположены были делать, и таким образом возьмется вести их к тем целям, которые они хоть и видят перед собою, да пути-то к достижению их не знают! Заключим же тесный союз! Это не мечты – это весьма и весьма исполнимая идея, которая притом же и не раз уже приводилась в исполнение многими благонамеренными людьми, хоть и не всегда сознательно. Лучшим примером в этом случае может для нас послужить сестра, Наталия. Неподражаем и есть, и будет тот способ действий, который сама природа указала ее прекрасной душе; названия прекрасной души она и заслуживает более, нежели многие другие, более, смею сказать, нежели достойнейшая тетушка наша, которая в то время, как наш добрый врач дал такое заглавие рукописи ее, была всеми нами признана за самое светлое явление в нашем кружке, а между тем на радость человечеству подросла и развилась Наталия…

Он хотел продолжать, но Фридрих вдруг вбежал в комнату и закричал:

– Какого венца заслуживаю я и как думаете вы меня наградить? Свивайте скорее лавры, плющ, дубовые ветви – все, что только вы найдете самого свежего из зелени: заслуги мои достойны всех венков в мире! Наталия – твоя, и я тот волшебник, который добыл тебе это сокровище.

– Он бредит, – сказал Вильгельм, – а я удаляюсь.

– Тебе разве поручено? – сказал барон Фридриху, хватая Вильгельма за руку.

– Нашею собственною властью и силою, – отвечал Фридрих, – а если хотите, так, пожалуй, и Божиею милостью. Говорю вам, что так же верно, как то, что я дворянин, так же верно и то, что я теперь к вам пришел послом: я подслушивал у дверей – она во всем открылась аббату.

– Ах ты бесстыдный! – сказал Лотарио. – Кто тебе велел подслушивать?

– А кто им велел запираться! – возразил Фридрих. – Я все отлично слышал; Наталия была так взволнована. В ту ночь, как ребенок, казалось, был так трудно болен и покоился у ней на коленях, а ты, неутешный, сидел перед нею и разделял с нею свою возлюбленную ношу, – в ту самую ночь она дала себе обет, что если ребенок умрет, она сама тебе признается в любви своей и предложит тебе свою руку. Теперь, когда ребенок остался в живых, мне кажется, что ей бы тоже не следовало изменять свои намерения. Уж коли дала обет, так его нужно сдержать во что бы то ни стало. Ну, вот теперь придет сюда наш поп и вообразит себе, что он сообщит нам большую новость!

Аббат и точно вошел в комнату.

– Мы все и без вас знаем! – закричал навстречу ему Фридрих. – Ну, живее! Потому ведь я знаю, что вы сюда являетесь только ради формальности, ведь этих господ только затем и приглашают обыкновенно.

– Он подслушивал! – сказал барон.

– Экий невоспитанный! – воскликнул аббат.

– Ну же, скорее, – отвечал ему Фридрих. – Какие предстоят церемонии? Их по пальцам можно перечесть. Вам необходимо отправиться в путешествие – приглашение маркиза явилось как нельзя более кстати для вас. Чуть переберетесь за Альпы – все улажено. Люди всегда благодарны вам, когда предпринимаете что-либо мудреное: вы этим доставляете им развлечение, за которое им не приходится платить. Это то же самое, что давать бал с правом бесплатного входа: все сословия могут принимать в нем участие.

– О, вы, – заметил аббат, – конечно, уж не раз весьма услуживали публике, устраивая для нее такие народные празднества, и мне, по-видимому, сегодня уже не удастся произнести ни слова.

– Если все не так, как я говорю, – возразил Фридрих, – то преподайте нам что-нибудь получше… Пойдем, пойдем, однако, туда! Надо смотреть на них и радоваться.

Лотарио обнял своего друга и подвел его к сестре, которая вместе с Терезой вышла к ним навстречу. Все замолчали.

– Не теряйте понапрасну времени! – воскликнул Фридрих. – В два дня успеете изготовиться к путешествию. Как думаете, дружище, – продолжил он, обращаясь к Вильгельму, – когда мы с вами свели знакомство и я у вас потребовал букет, вы, полагаю, и не думали, что когда-нибудь придется вам получить из рук моих такой цветок?

– В эту минуту величайшего счастья не напоминайте мне, пожалуйста, о тогдашнем времени!

– А вы все-таки не должны нимало смущаться воспоминаниями о нем. Точно так же как не следует смущаться своим происхождением. Хорошо было то время, и я не могу смотреть на тебя без смеха: ты мне представляешься Саулом, сыном Кисовым, вышедшим искать пропавших ослиц отца своего и нашедшим вместо их царство!

– Я не знаю, какую цену может иметь царство, – отвечал Вильгельм, – а знаю только то, что я достиг такого счастья, которого вовсе не заслуживал и которого бы теперь не променял ни на что в целом свете!