Киев лежит на правом возвышенном берегу Днепра, и каждому путнику, приближающемуся со стороны противоположного, левого берега, большею частью плоского и ровного, город виден уже верст за двадцать. Холмистые возвышенности правого берега не тянутся непрерывною цепью и не везде одинаково близко подходят к Днепру; напротив – они то подступают к самому берегу реки (как напр., около Вышгорода, верстах в 7 повыше Киева), то отступают от берега на довольно значительное расстояние, постепенно понижаясь и округляясь, по мере удаления от реки. Там, где эти возвышения удаляются от Днепра, ровные, мягкие склоны берега покрыты превосходными поемными лугами, сочными пастбищами, кудрявой зеленью садов и перелесков, пересекаемых извилистыми ручьями и речками. Там, где холмистые возвышения приближаются к берегу, они громоздятся друг на друга, вздымаются высокими грядами и образуют крутые, стремнистые берега.

Нынешний Киев занимает один из таких прибрежных пунктов, где возвышенности правого берега подходят к самой реке, достигают наибольшей своей высоты (43 сажени) и, почти не понижаясь и не отступая от берега, тянутся вдоль него, вниз по реке, верст на двенадцать, до самой Китаевской пустыни. И только за тою пустынью холмы снова начинают отступать от берега и удаляться вглубь страны. Нельзя не обратить внимания на то, что эта гряда холмов (на возвышенной точке которых стоит Киев) представляет такое прихотливое разнообразие видов, такой нескончаемый ряд уступов, изрезанных извилистыми оврагами, причудливыми рытвинами и зеленеющими ложбинами, что самый Киев и ближайшие его окрестности на правом берегу должны быть отнесены к числу живописнейших местностей в Европе.

Чрезвычайно красив правый берег Днепра, если смотреть на него с противоположной стороны реки. Но и с высот правого берега перед зрителем открывается прекрасный вид во все стороны, на очень далекое пространство. Равнина, захватывающая весь левый берег, поражает своим необъятным простором и своеобразною прелестью пейзажа. По этой равнине, около самого Днепра, широкою трехверстною лентою тянутся богатейшие пойменные луга, а за ними белеют селения, с нескончаемыми полями, и синеющая даль сливается с горизонтом, на котором темными пятнами выступают еще уцелевшие леса. За приднепровскими лугами, между слободами Никольской и Воскресенской, одиноко возвышается среди равнины прославленная в южнорусских преданиях Лысая гора.

Некоторые части нынешнего Киева (Печерская, Дворцовая, Зверинская, Старо-Киевская) расположены на холмах; другие (Подольская, Лыбедьская), напротив того, на низменном пространстве, примыкающем с севера и северо-востока к береговым возвышенностям. Самые холмы, на которых расположены верхние части города, потребовали большого труда и усилий при новейших перестройках города: нелегко было прировнять площадь города, придать улицам их нынешнее правильное расположение, уменьшить крутизну подъемов и спусков.

Почва киевских холмов песчаная и глинистая; желтые пески перемежаются с белыми, а из-под их слоя выступают пласты глины, то синей, то желтой, самых разнообразных оттенков. Из холмов, по глинистому слою, бегут во множестве ручьи, изобилующие железистыми частицами и потому густо-окрашивающие русло свое в красновато-бурый цвет. Глина киевская представляет собою превосходный материал для гончарных изделий и в связи с киевскими песками дает отличный кирпич. В холмах киевских местами выступает залегающий в них тонкий слой лигнита[1], а у подошвы холмов нередко отрывают кости мамонтов и других ископаемых.

Величав под Киевом и самый Днепр, к которому прилегают и возвышенные, и низменные части нынешнего города. Верстах в семи выше Киева Днепр принимает в себя Десну (с левой стороны) и потом, против самаго Подола, разделяется на два рукава: один из них, главный, омывает тот округлый, низменный выступ берега, на котором расположен киевский Подол; другой, менее важный, уклоняется восточнее и посредством многих протоков вновь соединяется с Днепром-Стариком[2], уже гораздо ниже, под стенами Печерской обители. Этот рукав известен под названием Черторый. Между Днепром-Стариком и Черторыем издревле образовался обширный наносный остров, называемый Труханов; среди него еще уцелело озеро, известное в наших летописях под названием Долобьского или Дулебского.

Днепр под Киевом неглубок: в обыкновенное время – от 5–9 сажен по фарватеру. Ширина реки довольно значительна: от 170 до 250 сажен. Во время весеннего половодья Днепр нередко затопляет не только весь левый берег, но и все низменные части правого берега (Плоскую, Подол и подгородные слободы), подымаясь на 6, 9, даже 11 аршин выше своего постоянного уровня. Вот почему и большая часть домов на прибрежных низменностях, прилегающих к городу, строится на высоких сваях.

Разлив Днепра начинается в марте и продолжается до конца апреля; окончательно же река входит в берега свои не ранее половины июня. Острова и низменные прибрежья Днепра и до сих пор еще изобилуют болотною дичью всех сортов, а в лесах около Киева водятся зайцы, волки, лисицы, дикие козы и даже вепри. Рыбою Днепр под Киевом небогат, и ее почти никогда не хватает даже для местного потребления.

Плодоносная киевская почва, обильно орошаемая влагой и согреваемая лучами благодатного южного солнца, производит весьма богатую и разнообразную растительность. Ягоды и фрукты родятся превосходно; нежные плоды – абрикосы и персики – созревают на открытом воздухе, и даже виноград разных сортов разводится довольно успешно. Грецкий орех, айлант, пирамидальный тополь, белая акация и другие южные деревья достигают замечательного роста, силы и красоты.

Нынешний Киев, губернский город с 130-тысячным населением, прекрасно обстроенный, живописный, обширный и красивый, представляет собою важнейший центр промышленности Юго-Западного края, узел железных дорог, одинаково важный и в административном, и в стратегическом отношениях.

Новейшие археологические данные заставили убедиться в том, что, уже и за много веков до выступления Руси на историческую сцену, местность нынешнего Киева занята была поселением оседлого племени.

При земляных работах, предпринятых в 1874 году для расчистки места между улицами Прорезной и Фундуклеевской, случайно наткнулись на обширное и весьма древнее кладбище. Судя по чрезвычайному множеству скелетов, которые уже и до этой находки в различное время были находимы около памятника, поставленного на месте бывшей церкви Св. Ирины, а также близ Миниховского вала и на Елисаветинской улице – следует заметить, что кладбище это занимает весьма обширное пространство и много веков сряду служило местом погребения обширному и древнему поселению, находившемуся на месте нынешнего Киева. Скелеты попадались большею частью на глубине 2 ½ аршин, лежали в большей части случаев по направлению от севера к югу. При некоторых найдены были только кругловатые, просверленные посередине, камни, величиною в кулак; при многих – бусы из красного шифера, которые, как мы уже знаем, в обилии производились в местности Овручского уезда Волынской губернии, близ села Каменьщины. Среди могил попадались и такие, которые вырыты были вроде небольших пещерок, и в них под низким сводом поставлены горшки с пеплом и обожженными костями. Свод и боковые стенки таких могил были начисто вымазаны глиною, и глина эта обожжена. Кроме этих могил, среди того же кладбища попадались круглые, глубокие ямы (12 фут. в поперечнике и 4 арш. глубины) с остатками очагов, сложенных из песчаника и других камней; они носили на себе явные следы огня. Среди наполняющего эти ямы чернозема находили множество обугленных и раздробленных костей домашних животных (лошадей, рогатого скота и свиней). Ясно, что эти очаги были также, вместе, с кладбищем, остатками какого-то весьма древнего поселения, бывшего на месте Киева в такую отдаленную эпоху, когда местное население еще не успело завести торговые сношения с цивилизованными народами.

А между тем существуют самые осязательные, несомненные доказательства того, что подобные сношения киевского Приднепровья с греческим Югом начались уже очень рано. С одной стороны, это подтверждается теми ископанными в прибрежьях Днепра пещерами, которые непрерывною цепью тянутся от Киева вниз на целые 20–30 верст. Пещеры эти уже и для отшельников XI века представлялись чем-то весьма давним. Клады, которые уже и в Несторово время находили в этих пещерах, ясно указывают на то, что торговля велась в этой местности уже за много веков до исторического основания Киева, и эти пещеры служили, быть может, не только убежищем для смелых купцов-пиратов, но и местом хранения сокровищ, накоплявшихся от их прибыльного промысла.

С другой стороны, в пользу рано установившихся сношений с греческим Югом говорят и те замечательные остатки исторической древности, которые доставлены были могилами Киевской губернии[3]. В числе их видим «бронзовые шлемы и топоры благороднейших греческих форм, бронзовые наконечники стрел греческого изделия, бронзовые вазы чистейшей греческой работы, золотые украшения от одежды (с точно такими же изображениями, какие нам известны по находкам, сделанным в греческих колониях), обыкновенные греческие амфоры для хранения вина и даже хорошо сохранившуюся расписную вазу III столетия до Р.X.»[4]

Древняя летопись наша, рассказывая о прибытии в Киев Аскольда и Дира с горстью варяжских удальцов, сообщает и предание об основании Киева неким Кием, который вместе с братьями своими, Щеком и Хоривом и сестрою Лыбедью осел на горах днепровских и основал Киев.

Отголоски этого предания еще и доселе звучат в местных названиях киевских урочищ; но само предание, по-видимому, уже и во времена древнего летописца нашего было, в свою очередь, отголоском далекой старины, и личность Кия, основателя стольного города Южной Руси, оказывалась темною и неопределенною даже для современников Нестора. Важно для нас то, что название Киева не является одиноким; оно прилагается не только к нашему городу Киеву, а, напротив того, участвует в наименованиях многих урочищ, рассеянных по Дунаю и всем землям славянским. Очевидно, что название города Киева было принесено на берега Днепра с юга, с берегов Дуная, в эпоху движения и расселения славянских племен на территории Западной и Юго-Западной Руси. Следовательно, и в самом именовании будущего стольного города Руси Киевом является отголосок весьма далекой славянской старины.

Из дальнейшей истории Киева до начала IX века древний летописец наш упоминает только о том, что Поляне, в земле которых город был построен, платили дань хазарам (вероятно, в VIII веке, в эпоху наибольшего процветания и могущества Хазарского царства); и затем уже прямо переходит к истории Киева под варяжским владычеством, внимательно и подробно следя за возрастанием города, который в XI веке уже гремел на Востоке и Западе своим богатством и славою, а в половине XIII века поразил полчища Батыевы своим величием и красотою.

Для того чтобы ознакомиться с историей постепенного роста древней столицы нашего Юго-Запада, насколько она сохранилась нам в наших памятниках, необходимо определить объем того древнего Киева, который еще во 2-й половине IX века представлялся Аскольду и Диру небольшим «городком на горе», а также сравнить топографию местности, занимаемой нынешним Киевом, с тою же местностью, какою она была десять веков тому назад.

Прежде всего, заметим, что местность нынешнего Киева – в особенности важнейших нагорных частей его – изменилась чрезвычайно не только в период времени с X по XIX век, но даже и с конца XVIII в. до нашего времени, и в особенности в последние 40–50 лет. Срыты целые горы, засыпаны старые рвы и овраги, проложены новые улицы, расчищены площади, устроены набережные и спуски, прорыты каналы; с другой стороны работала и природа своим постоянным, обычным, неуклонным путем, обрушая горы, подмывая берега, нанося острова и мели, изменяя русла многочисленных днепровских протоков.

Не вдаваясь в большие подробности, отметим только важнейшие из этих топографических изменений, необходимые для ближайшего изучения плана древнего Киева. Прежде всего обратим внимание на то, что нынешняя низменная часть Киева, называется Подолом, в прежнее время (и даже еще не весьма отдаленное), не омывалась Днепром, так как тут протекала речка Почайна, берущая начало версты на три с половиною севернее киевского Подола. В эту речку, а не в Днепр впадал быстрый и сильный ручей Глубочица, вытекающий из озера, лежащего в двух верстах на северо-запад от Киево-Подола. Протекая глубоким удольем между горами Скавикою и Киселевкою, ручей Глубочица принимал в себя речку Киянку и пролагал себе путь к Почайне по болотистой низменности Подола. Самая Почайна, устье которой находилось под Крещатицким оврагом, в нижней части своего течения шла почти параллельно Днепру, от которого и отделялась довольно широкою полосою берега. Эта полоса берега, в виде узкой косы, существовала еще в прошлом веке, но впоследствии, благодаря некоторым неудачным техническим сооружениям, коса эта в самое короткое время была уничтожена напором Днепра, и памятью ее остался, против Крещатицкого оврага, островок, некогда составлявший крайнюю оконечность не существующей более косы. Вследствие этого исчезновения целой полосы берега Почайна в настоящее время впадает в Днепр уже не у подошвы Киевских гор, на которых стоял древний город, а на полверсты выше Подола; а ручей Глубочица, обращенный в правильно окопанный канал, пересекающий Подол, изливается не в Почайну, а в Днепр, который продолжает теперь свою разрушительную работу уже не над прибрежьями Почайны, а прямо над набережною Подола[5].

С другой стороны, вид местности, лежащей против Киева, довольно подробно описанный нами выше, также представляется нам иным, нежели он должен был представляться много веков тому назад. Местность левого берега, в настоящее время изрезанного протоками Днепра, образующими большие и малые прибрежные острова и мели, между которыми в последнее время прорыт широкий, искусственный канал (так называемый Пробитец), была, вероятно, покрыта водою Днепра, который, конечно, был и шире, и обильнее водами в те времена, когда дремучие леса покрывали берега его и подходили отовсюду под самые стены Киева.

Отчасти вследствие того что топографические условия были иными, отличными от топографических условий позднейшего (а тем более Новейшего) времени, пространство, на котором могло основаться первоначальное поселение на месте нынешнего Киева, является весьма необширным. Пространство это ограничивалось вершиною так называемой Старо-Киевской горы, где и теперь помещается Андреевское отделение Старого Киева или Старый город с Десятинной церковью; этот Старый город составляет только северо-восточный угол Киевской горы, глубокими оврагами отделенной ото всех остальных киевских возвышенностей и высоко поднимающейся над киевским Подолом. Это и есть первоначальный город Киев, который только со второй половины X века стал быстро возрастать и к концу XI в. уже успел увеличиться в двадцать раз против своего первоначального объема.

Любопытны размеры этого древнейшего русского города, или городка, впоследствии обратившегося в детинец города Киева и резиденцию князей киевских: вся площадь равняется 26,316 квадр. саж. или 10 дес. и 2316 кв. саж.; наибольшая длина от юга к северу – 238 саж.; наибольшая ширина от севера к востоку и к юго-западу – 148. В окружности своей, по валам, город Киев имел всего 540 саж., а с предместьем мог заключать в себе не более 2 верст.

Внимательно следя за указаниями летописи по отношению к объему этого древнейшего Киева времен Игоря и Ольги, мы можем определить его пределы так: на юг он граничил глубоким оврагом, носившим название Перевесища (ныне Крещатицкий); на восток – крутыми, неприступными склонами горы, спускавшейся к Почайне; на северо-восток – Подолом, и на север – оврагом, отделявшим градскую гору от горы Уздыхальницы (нынешней Киселевки); на запад – оврагом, отделяющим нынешнее Андреевское отделение Старого города (собственно детинец или Старейший Киев) от Софийского отделения Старого города, более известного по древней летописи нашей под названием Горы (в смысле нагорной, верхней части города).

На западной стороне находились ворота детинца, а перед воротами – древнейший мост (упоминаемый уже под 1068 г.), соединявший детинец с Горою. Вверху, по окраине нынешнего Крещатицкого оврага, шла единственная от устья Почайны (и с прибрежий Днепра) дорога в детинец, носившая название Боричева увоза или ввоза. Далее на север, по тому же оврагу (западнее огибая Уздыхальницу и следуя течению речки Киянки) та же дорога спускалась на Подолье и потом шла к Вышгороду.

Летопись не сохранила нам названия единственных ворот детинца киевского, хотя мы и знаем, что впоследствии (гораздо позднее) они носили название Софийских и Батыевых.

Из всех зданий, находившихся в киевском детинце в первой половине X века, мы знаем только каменный терем княгини Ольги, который был по тому времени явлением настолько замечательным и редким, что память о нем не могла не сохраниться; терем этот занимал северо-восточный угол детинца. Вне пределов детинца, обнесенного валом и соединенного мостом с Горою, заселение собственно Горы и ближайших к детинцу окрестностей началось не ранее как со времен Владимира; но до Владимира все остальное пространство Горы (нынешнее Софийское отделение Старого города) было не заселено, занято полями и огородами; а на западных и южных окраинах Горы начинались уже дебри и леса.

По свидетельству летописца, «вне города», однако же под самыми его стенами, на месте нынешнего Крещатика, за Боричевым увозом, начинался лес и, подымаясь в гору, тянулся далеко на юг, до самого Печерского монастыря и на юго-запад до Клова. За Боричевым увозом, на окраине леса, в нижних частях нынешнего Крещатика, находились места постоянных княжеских ловов, так называемое Перевесище[6]. Этими весьма ограниченными сведениями исчерпывается все, что мы знаем о топографии древнейшего города Киева до половины X века.

Начиная с этого времени, при ближайших преемниках Владимира, город начинает быстро возрастать по направлению к западу, северо-западу и югу. На юге город захватывает часть Перевесища, почти достигает черты нынешнего Крещатика и Лыбеди; на западе – захватывает всю Гору, до самых Златых ворот, и даже на берегах ручья Глубочицы, на склонах горы Скавика, являются городские поселения.

В конце XI века этот Старый город, во всем своем объеме, огражден стеною и валом, сквозь который вели к городу с четырех различных сторон ворота: с северо-востока – ворота градские, от моста у детинца; с юго-запада – Златые, с северо-запада – Жидовские, и с юго-востока – Лядские.

На северо-востоке стал заселяться обширный и во многих отношениях удобный для торга Подол, на котором уже очень рано, быть может, во времена Аскольда и Дира, среди леса и топей, приютилась древнейшая православная церковь Св. Илии. Заселение Подола началось при Владимире I и Ярославе I; при Изяславе он уже является многолюдным, а при Святополке II здесь находился главный центр тяготения всей киевской торговли. В XI и XII веках Подол играет очень важную роль в истории Киева: зажиточные жители его нередко собирают веча и принимают участие во всех мятежах.

В заключение общего топографического обзора Старого Киева заметим, что Печерская возвышенность, лежавшая на юго-восток от Киева, до начала XVIII века не была застроена никакими частными городскими зданиями и во весь Киевский период нашей истории представляла лесную дичь и глушь. Среди этой глуши знаем только Печерский и Николаевский монастыри с некоторыми принадлежавшими к ним селениями. В сельце Берестовом, любимом местопребывании Ярослава I, расположенном так близко от монастыря Печерского, летопись упоминает только княжеский дворец и церкви Преображения Господня и Св. апостолов Петра и Павла, да еще по дороге в Берестовое, среди глухой лесной чащи, монастыри: Стефанеч (т. е. Стефанов) и Германеч (т. е. Германов) на Клове.

В Граде, или детинце киевском, как древнейшем ядре Киева, летопись в период XI–XII веков упоминает следующие пункты:

1) Древнейший терем княжеский; 2) дворы и дома частных лиц (Воротислава, Гордятин и Деместиков); 3) церковь Св. Василия; 4) церковь Десятинную; 5) монастырь Св. Андрея или Янич; 6) монастырь Св. Феодора или Вотч; 7) Бабин Торжок; 8) ворота градские и 9) мост, перекинутый против этих ворот через овраг, отделявший Град от Горы. На Горе, примкнувшей к Граду в половине XI века, летопись упоминает: 1) собор Св. Софии; 2) Златые ворота; 3) церковь Св. Ирины; 4) церковь Св. Георгия; 5) частные дома и дворы (Брячиславль и Глебов); 6) тюрьму (поруб или погреб); 7) врата Жидовские и 8) врата Лядские.

Для большего удобства рассмотрения этих отдельных местностей и оценки значения их, каждой в отдельности, укажем, что в истории распространения и роста древнего Киева резко заметны три эпохи:

1) эпоха Владимира, когда Киев еще не переходил за пределы древнего Града, но Град стал обстраиваться и украшаться новыми замечательными зданиями (церковь Св. Василия и церковь Пресвятой Богородицы Десятинной);

2) эпоха Ярослава, наиболее важная в истории Киева, когда Киев перешел за пределы первоначального Града, занял Гору, и эта Гора, обнесенная стенами и валом, украсилась такими величавыми сооружениями, как Златые врата с бывшею над ними церковью Благовещения, и как Софийский собор. К тому же времени относились и церкви Св. Ирины и Св. Георгия;

3) эпоха ближайших преемников Ярослава, при которых Киев разросся до крайних, вышепомянутых нами, пределов древнего своего распространения, а Град украсился двумя новыми монастырями, Андреевским и Феодоровским, между тем как и на древнем Перевесище, и на Подоле, и на всех ближайших к Киеву урочищах возникли церкви, монастыри и божницы, выстроенные усердием князей, частных лиц и отдельных сословий.

Начнем с эпохи Владимировой. Мы уже знаем из предыдущего, какие здания заключал в себе древний киевский детинец до Владимира. К эпохе Владимировой относится построение в том же детинце двух церквей – Св. Василия и Десятинной. Первая построена была Владимиром тотчас по принятии крещения (в 988-м), и построена на том самом холме, «вне двора теремного», где стоял до того времени кумир Перунов. Первоначально церковь была деревянная, судя по тому, что Владимир, по выражению летописи, приказал всюду рубить церкви, а в том числе и церковь Св. Василия, построенную в честь того святого, которого имя дано было Владимиру при крещении.

Чтобы понять дальнейшую историю этой церкви, необходимо определить место того теремного двора, близ которого она была построена. Г. Закревский, лучший знаток древней киевской топографии, говорит, что в киевском детинце, от времен Ольги был один и тот же двор княжий, быть может, подвергавшийся при последующих князьях распространению и перестройкам, но не изменивший своего места. Он находился на южной стороне детинца между нынешними церквами Трехсвятительской и Андреевской, и, переходя от одного князя к другому, от Владимира и Ярослава к их потомкам, он же слыл впоследствии то Ярославовым двором (1037 г.), то Великим (1183), то Новым (1194 г.). Вот почему мы имеем полное право предполагать, что каменная церковь Св. Василия на Великом дворе и на Новом дворе, упоминаемая дважды в XII в., была воздвигнута на том же месте, на котором стояла древняя Владимирова деревянная церковь. Кем именно воздвигнута каменная церковь, определить трудно, тем более что различные летописи приписывают сооружение ее различным князьям и различным годам. В первой трети XIII в. при церкви Св. Василия упоминается монастырь. Остатки церкви Св. Василия – две полуразрушенные стены в 5–6 фут. вышиной, покрытые греческими надписями, видны были еще в половине XVII в. С конца XVII в. на месте разрушенной церкви Св. Василия стоит нынешняя Трехсвятительская церковь. В 1838 г., в 20 шагах от церкви, открыты были глубокие пещеры с отдельными ходами в разные стороны; ходы эти заканчивались завалами. Пещеры вырыты были в твердом глинистом песчанике и совершенно сходны с пещерами лаврскими.

Церковь Десятинная, в честь Пресвятой Богородицы (предполагают: Успенья Богородицы) заложена была Владимиром в 989 г., а окончена в 996 году. Построена она была на месте двора варяга-мученика, в северной стороне детинца. Мастера для постройки этого храма призваны «от грек», и присмотр за работами поручен Анастасу Корсунянину; а потом приставлены к ней на служение попы корсунские и перенесены в нее иконы, сосуды и кресты, взятые Владимиром в Корсуни.

Рис. 1. Церковь Рождественская, построенная Петром Могилою из остатков Десятинной

Название Десятинной церковь получила, как известно, оттого, что Владимир при освящении ее принес ей в дар десятую долю всех своих доходов и положил в церковь запись о десятине на вечные времена, запись, налагавшую проклятие на каждого, кто бы решился изменить или осудить его завет. В 1007 году привезены были из Греции иконы для Десятинной церкви. В 1017 г. страшный пожар, истребивший большую часть Киева, повредил и церковь Десятинную. Возобновленная Ярославом I, она была вновь освящена митрополитом Феопемптом в 1039 г. В 1044 г. туда, по желанию Ярослава, перенесены были окрещенные кости Ярополка и Олега Святославичей. В 1078 г. в Десятинной церкви погребено тело великого князя Изяслава Ярославича, а в 1093 г. – Ростислава Мстиславича. В 1169 г. Десятинная церковь, в числе прочих храмов киевских, подверглась ограблению от воинов Андрея Боголюбского, а в 1203-м – от воинов Рюрика, расхитивших драгоценности, книги и другие вещи, пожертвованные князьями. С западной стороны, против Десятинной церкви, на торговой площади, носившей название Бабина Торжка, поставлены были еще от времен Владимира две статуи и четыре бронзовых коня, взятых из Корсуни.

Тщательное исследование древнего фундамента Десятинной церкви и внимательное изучение всей окружной местности привело к возможности составить себе некоторое, довольно правильное понятие о размерах и внутреннем, великолепном, по тому времени, убранстве Десятинной церкви. Церковь была четырехугольная, длиною посередине около 24 саж. и шириною 16 саж. Восточная или алтарная часть фундамента, подобно другим древним церквам киевским, имела три выступа или округлости, из коих средняя была более боковых. По остаткам, найденным при отрытии фундамента, можно догадываться, что у церкви Десятинной был архитрав[7], украшенный греческою надписью и большими круглыми муравлеными розетами[8]; что карнизы состояли из гранита и местами из белого мрамора, а стены украшены были пилястрами[9]. Внутренняя отделка храма была еще великолепнее: пол мозаичный из тяжелых плит, а в алтаре – из разноцветных мраморов, яшм и из плит муравленых наподобие кафеля[10]. Колонны из белого мрамора с такими же базами, капителями и карнизами поддерживали хоры (полати), о которых упоминает летопись. Цоколь[11] состоял из полированного красного гранита; стены алтаря были покрыты мозаикою, а стены остального храма поверх штукатурки расписаны фресковою живописью, весьма несовершенною по очертаниям рисунка, но и теперь еще изумляющею нас живостью красок.

Десятинная церковь, при взятии Киева Батыем, была последним оплотом киевлян против татар и, вероятно, потому именно более всех церквей пострадала. О дальнейшей судьбе ее нам известно только то, что Петр Могила в 1635 г. вздумал поднять ее из развалин и воздвиг на древнем фундаменте и части уцелевшей стены маленькую церковь в честь Рождества Богородицы, которая мало-помалу пришла в ветхость и была снесена для постройки нынешней обширной Десятинной церкви. Новая Десятинная церковь, хотя и стоит на месте древней, но ничего не имеет с ней общего, так как не только стена Могилиной церкви была при постройке новой разрушена, но и даже и самый фундамент древней Десятинной церкви был уничтожен, а на место его заложен новый.

Рис. 2 Остатки древней Десятинной церкви (до срытия)

Переходим к эпохе Ярославовой, особенно обильной памятниками замечательными, можно почти сказать, величественными по тому времени и (по особенному счастью) уцелевшими до наших дней, несмотря на пережитые века невзгод, разорений и небрежения. Ярослав, проникнутый важным значением Киева, видимо, задался известным планом при тех важных постройках, которыми он украсил расширенный им стольный город. Должно предполагать, что часть Горы была уже и при отце его заселена, хотя на месте Св. Софии, еще за год до заложения собора, было «поле вне града», на котором и происходила в 1036 году, во время набега печенегов, отчаянная битва с ними. И уже в 1037 году Ярослав начинает приводить в исполнение свой обширный план обновления стольного города. Прежде всего, он обносит всю Гору стеною или валом, в котором устраивает на юго-западной стороне великолепные ворота, получающие название Золотых. Затем закладывает «Св. Софью, митрополию русскую», и два монастыря – Св. Георгия (в честь своего святого) и Св. Ирины; наконец, над Золотыми воротами ставит церковь Благовещенья. Хотя все эти постройки упоминаются летописцем под одним и тем же годом (1037 г.), однако же трудно предположить, чтобы такие здания, как Золотые ворота, и в особенности как собор Св. Софии, могли быть воздвигнуты в один год.

Но, как бы то ни было, заложенные Ярославом в 1037 г. Золотые Ворота явились одним из наиболее видных украшений Киева и часто упоминаются летописью. Много различных мнений было высказано учеными для объяснения того, почему именно ворота названы были Золотыми: одни ссылались на желание Ярослава подражать великолепию Византии, другие указывали на позлащенный купол церкви Благовещения, выстроенный над воротами, как на повод к названию самых ворот золотыми. Для нас гораздо более важно замечание одного из современников, поясняющего, что Ярослав построил церковь Благовещения над Золотыми воротами, для того чтобы «всегда радость граду тому была св. Благовещением Господним и молитвою Св. Богородицы и Архангела Гавриила, радости благовестника»[12]. Должно предполагать, что образ Пресв. Девы даже повешен был над самыми воротами, на стороне, обращенной к городу, потому что под 1151 г. встречаем в летописи прямое указание на это: князь Вячеслав Киевский, перед послами Юрия Долгорукого, призывал Богородицу в свидетельницы своих слов и, говоря это, «смотрел на Святую Богородицу, что над Золотыми воротами». Из другого древнего свидетельства знаем еще, что под церковью Благовещения, повыше свода Золотых ворот, находились коморы, или кладовые, в которых, при постройке церкви Св. Георгия, сложена была Ярославом казна денежная, предназначенная для платы рабочим.

Со времени разорения Киева Батыем (1240 г.) Золотые ворота вместе со всеми остальными памятниками киевской древности стали разрушаться; но, судя по необычайной прочности всех древних киевских построек Ярославова времени, разрушение это, вероятно, происходило очень медленно. Заключаем так, собственно, потому, что остатки Благовещенской церкви на Золотых воротах уцелели даже до половины XVII века: в рисунке, снятом в 1651 г., и отысканном в бумагах короля Станислава Августа, еще заметны над сводом ворот входные двери, окна и высокие стены церкви. Сохранению остатков древнего здания отчасти способствовало то, что, по весьма странному распоряжению Сената, Золотые ворота, грозившее разрушением, в 1750 г. были засыпаны высоким земляным валом, составлявшим часть киевских укреплений, а рядом с ними устроены в валу другие ворота, под названием Золотых. В 1832 г. неутомимый изыскатель киевских древностей К. А. Лохвицкий отрыл из-под земляного вала уцелевшие остатки древних Золотых ворот.

В настоящее время это древнее здание представляется нам в виде двух обломков стены, справа и слева; верхняя часть свода разломана; стены ворот снабжены пилястрами, на которых были некогда основаны арки, поддерживавшие своды ворот. Левая сторона (от выхода из Старого города) вдоль по фасаду имеет в длину 30 арш.; обломок правой стороны едва равняется по объему половине левой; ширина пролета между стенами 10 ¼ арш.; вышина стен – 14 арш., толщина – около 2 арш. Кладка кирпичей древняя, точно такая же, как и во всех, уцелевших до нашего времени, остатках киевских древних памятников. Способ этой кладки заключается в следующем: кирпичи древней формы (длиной 8, шириной 7, толщиной 1 вершок) переложены слоями греческого цемента[13], толщиною в 3 вершка; через пять рядов кирпичей положен ряд тесаных камней-серовиков, толщиною 12 вершков и более; потом опять ряды тонких кирпичей с толстою известковою подмазкою и т. д. По обеим сторонам в стенах ворот видны большие впадины, в которых помещались балки или перекладины: нижние от поверхности земли – на пять аршин, другие, повыше первых, – аршина на два. Ясно, что тут, над проездом в ворота, под полом церкви, были некогда кладовые (коморы). На обеих сторонах воротных стен фальшивые двери, а на левой еще два фальшивых окна, из которых одно круглое.

Рис. 3. Золотые ворота (вскоре после отрытия)

Древние ворота после разрушения, видимо были поправляемы. Первые стены их, в проезде, закладены другими, сложенными также из древних кирпичей, большею частью ломаных и перемешанных с крупными серыми камнями; но кладка эта произведена уже не на цементе, а на простой известке. При очищении земли, которою ворота были засыпаны, вторые стены от первых (древних) отвалились и остатки их удержались только в немногих местах. Левая сторона ворот (с поля) подперта пристройкой из обломков древних кирпичей и серого камня, залитых известью. Пристройка эта, как предполагают, сделана очень давно, быть может, еще в половине четырнадцатого века.

Не более как в 200 саженях на северо-восток от Золотых ворот возвышается главная святыня киевская – собор Софийский. В древних прологах показано, что собор Св. Софии освящен был митрополитом Феопемптом 4 ноября 1037 года. Затем судьба этого собора и находившегося при нем монастыря служила вернейшим отражением тревожной и бурной судьбы самого Киевского княжества. Нельзя не удивляться тому, что уцелели до нашего времени стены Св. Софии с драгоценными украшениями, мозаиками и фресками, между тем как все остальные драгоценности древнего собора исчезли бесследно, и даже опись их не дошла до потомства. Два раза и дотла была разграблена Св. София ратями русских князей: Мстиславом Андреевичем, сыном Боголюбского, в 1169 году, и Рюриком Ростиславичем – в 1204 г. В промежутке между этими двумя погромами Св. София сильно потерпела от пожара в 1180 г. Наконец, в 1240-м – при общем разорении Киева Батыем – собор разграблен окончательно, и даже кости почивших в нем князей потревожены хищностью грабителей, всюду искавших сокровищ. В период полного упадка Киевского княжества, от половины XIII до половины XIV века, собор Св. Софии подвергся наибольшей опасности: ему грозило полное разрушение. Митрополиты Киевские, начиная с Кирилла III, уже не жили в Киеве, тяготясь видом опустошения и развалин некогда славного стольного города: они только проездом и временно бывали в Киеве. Но все же не без основания полагают, что, до 80-х годов XIII века Св. София не была покинута окончательно и что в ней еще продолжали совершать богослужения, так как Кирилл III, скончавшийся в Суздале, велел похоронить себя в Софийском киевском соборе. Впоследствии же, при наследниках Кирилла III, в особенности после того как с 1320 г. Киев перешел во власть Гедимина и митрополия русская (1325 г.) перенесена была в Москву, митрополиты не заглядывали более в Киев, в котором паствою правили их наместники.

Рис. 4. Золотые ворота (в их нынешнем виде)

Вероятно, к этому-то времени следует отнести то печальное положение Софийского собора, при котором, конечно, и богослужение в нем должно было на время прекратиться. «Новейшие исследования показали, что Софийский собор в течение некоторого времени начал было клониться к падению: лишенный кровли, в алтарном своде он получил длинную трещину, а в среднем продольном своде западная часть его совершенно обрушилась; одновременно с этими разрушениями или несколько позже и вся западная сторона собора обратилась в развалины. Неизвестно, при ком эти важные разрушения были исправлены и хотя до некоторой степени восстановлено внешнее и внутреннее благолепие собора. Достоверно можно утверждать только то, что исправления произведены были гораздо ранее Петра Могилы, который отобрал храм от униатов опустошенным, ограбленным, но не в развалинах[14]. Есть основание предполагать, что исправления, произведенные в Св. Софии, относятся к концу XIV века, ко временам митрополита Киприана.

Несмотря на то что позднейшие приделки, надстройки и дополнения первоначального здания собора (в особенности произведенные в XVII веке) значительно изменили вид древнего Ярославова храма, Св. София киевская все же является нам одним из наиболее сохранившихся храмов древнейшего византийского типа. Этот отзыв тем более применим к Св. Софии киевской, что она представляет едва ли не единственный в России храм, в котором древнейшие части могут быть с полнейшею достоверностью отличены от позднейших. Проверкой в этом отношении служат два условия: во-первых, позднейшая кладка стен и сводов явственно отличается от древней кладки; а, во-вторых, на тех стенах и сводах собора, которые впоследствии подверглись перестройкам и поправкам, мы не видим ни мозаик, ни фресковой живописи, которыми сплошь были украшены стены древней Софии киевской.

Насколько можно по настоящему виду собора заключать о его былом состоянии, постройка его была произведена с таким тщанием и употреблен на нее материал такой высокой доброты, что здание, несмотря на тяжкие невзгоды, перенесенные им в течение восьмивекового существования, сохранилось до наших дней почти в том же виде, в каком его могли видеть ближайшие потомки Ярослава. Кроме кирпича (местного киевского производства), строителями на постройку собора употреблены были дикий камень, красный шифер, гранит в плитах, и местами, в весьма ограниченном количестве, мрамор. Внутри храма, на хорах, в некоторых арках, до последнего времени видимы были дубовые брусья, положенные в виде скреп. Пол выстлан был плитами мраморными и шиферными, вперемежку с кафелями, как в Десятинной церкви. Перила на хорах и доселе уцелели из шифера, украшенного скульптурною работою.

Рис. 5. Киевский Софийский собор (с восточной стороны)

Фигура плана Св. Софии – четырехсторонняя, но с различными выступами и углублениями, отчасти древними, отчасти позднейшими. К числу первых принадлежат те девять полукружий, которые образуют запрестольную алтарную стену; к числу вторых – те шестнадцать массивных контрфорсов, которые извне поддерживают стены древней Софии. Длина храма, считая по южной и северной наружной стороне – 17 саж. 1 арш. 14 верш. Длина наружной, как западной, так и восточной стены, по прямой линии – 25 саж., 2 арш. 8 верш. Длина середины храма, от запада к востоку, считая со стенами, – 16 саж., 1 арш. Высота стен до кровли – 6 саж. 2 арш. 9 вершк. Высота всего здания от подошвы до верха креста – 19 саж., 2 аршина.

Куполов Св. Софии киевской было в прежнее время тринадцать, считая в том числе один большой над срединою главного храма и двенадцать меньших. О древней форме куполов по теперешней двухъярусной фигуре их глав судить невозможно, точно так же, как нельзя иметь понятия и о форме прежней крыши собора, которая была значительно ниже нынешней, вследствие чего и окна в главах были больше, и внутри храма было значительно светлее, нежели в настоящее время.

Внутри, храм Св. Софии, в большей своей части, разделен хорами на два неравные этажа или яруса, из которых нижний гораздо ниже верхнего. Хоры эти примыкают к трем сторонам здания: западной, северной и южной; в средине, под главным куполом, все здание совершенно открыто.

Первоначально стены южные и северные выведены были только в одном этаже и служили галереями или (по выражению митрополита Евгения) пристенками, а верхние этажи этих стен надстроены уже в гораздо более позднее время Петром Могилою или его преемниками, дабы предохранить древние стены храма от разрушения. Вдоль этих-то стен на южной стороне выстроены три новых купола и на северной – столько же, так что теперь число всех куполов на Софийском соборе доходит до девятнадцати, хотя из этого числа видны только пятнадцать: четыре древних купола скрыты под позднейшею, впоследствии возвышенною, кровлею собора.

Вообще говоря, нынешний фасад свой Св. София получила во времена Петра Могилы или даже позже, и во внешности носит на себе отпечаток немецко-польской архитектуры конца XVII века[15]; но зато внутренность собора, всеми подробностями своих мозаических и живописных украшений, переносит нас вполне в древний православный храм XI–XII века, каким этот храм вышел из рук греческих строителей и художников, вызванных в Киевскую Русь Владимиром и Ярославом.

К тому же столь важному в истории Киева, 1037 году относится постройка приписываемых Ярославу двух других церквей: Св. Георгия и Св. Ирины. Церковь и монастырь Св. Георгия Ярослав заложил в честь святого, которого имя получил при крещении; монастырь и церковь Св. Ирины заложены были им в честь святой, имя которой носила его жена. В древнем харатейном[16] прологе XV в. говорится о церкви Св. Георгия, что она была построена перед вратами Св. Софии, следовательно, на юго-запад от Софийского собора, по направлению к Золотым Воротам. Позднейшие разыскания дают некоторую возможность предполагать, что нынешняя Георгиевская церковь Фундаментом своим захватывает часть основания древней церкви. В том же прологе приводится любопытное сказание о самом построении древнего Георгиевского храма. Когда начали строить его, то оказалось мало рабочих при постройке; и князь, увидев это, призвал тиуна и сказал: «Отчего у церкви мало трудящихся?» Тиун отвечал: «Оттого, что это дело властельское, так и боятся люди, что им придется потрудиться даром». Тогда повелел князь на телегах свезти куны (деньги) в коморы (кладовые) Золотых врат и возвестить на торгу людям, что каждый из приходящих на постройку церкви Св. Георгия может взять себе по ногате[17] на день. И множество явилось желающих работы, и вскоре церковь была окончена и освящена 26 ноября Ларионом митрополитом, который сотворил в ней настолование новоставимым епископам[18].

Немного далее, южнее и западнее церкви и монастыря Св. Георгия, почти на полпути между Золотыми и Лядскими воротами, находится монастырь и церковь Св. Ирины, которого местность вполне удостоверена раскопками, произведенными в 1833 г. неутомимым Лохвицким. Этот изыскатель разрыл место в излучине старого крепостного вала, неподалеку от ограды Софийского собора, с южной стороны, и ему действительно удалось откопать большую часть церковных стен, по материалу, кладке и свойству цемента вполне тождественных с остатками Золотых ворот и Десятинной церкви. Очищенное от земли основание церкви представилось в виде продолговатого прямоугольника, который одною из долгих сторон обращен был к востоку, а другою – к западу. Продольные стены содержат по 11 саж. и 1 аршину каждая. Южная и северная стены – каждая по семи сажень. Входные двери были в южной стене. В восточной стене находился пролет, шириною в пять сажен, к которому примыкала алтарная пристройка в виде трех выступов – одного большого и двух малых. На средине храма уцелели остатки четырех квадратных столпов, вероятно поддерживавших средний купол. В фундаменте алтарной части открыт престольный камень, с 4 углублениями для ножек престола и пятым посредине, для мощей. Ближе к восточной, округлой стене алтаря, где обыкновенно устраивается горнее место, найдены 12 камней, положенных, как полагают, в честь 12 апостолов; между ними и престолом – еще 4 камня в честь 4 евангелистов. Пол как в алтарной части, так и в самой церкви, состоял, судя по остаткам, из мозаики и четырехугольных плиток, поливной горшечной работы. В стенах отысканы были горшечные голосники[19]. Стены по штукатурке расписаны были фресками.

Переходя к эпохе построек при потомках Ярославовых, прежде всего встречаем в детинце киевском два монастыря – Св. Андрея (Янич), построенный в 1086 г. Всеволодом Ярославичем, и Св. Феодора (Вотч) – заложенный в 1128 г. Мстиславом Владимировичем, сыном Мономаха.

Монастырь Св. Андрея, как кажется, основался при церкви Св. Андрея позже, едва ли не усердием княжны Янки, или Анны, дочери Всеволода, сестры Мономаховой. В нем она и постриглась, собравши около себя много черноризцев; в нем и погребена была в 1113 году; от ее имени и получил монастырь свое отличительное название. Монастырь сделался вскоре любимою усыпальницею Мономаховичей, разбогател и приобрел значение. Летопись дважды (под 1127 и 1231 гг.) упоминает об игуменах Янчина монастыря. Несмотря, однако же, на историческое значение обители, местность ее доселе с точностью не определена. Предполагают, что она должна была находиться несколько южнее Десятинной церкви, вблизи княжого двора, но не на одной линии, а несколько западнее от нынешней Трехсвятительской церкви, построенной на месте церкви Св. Василия.

То же самое должно сказать и о монастыре Св. Феодора (Вотче), которому суждено было играть весьма печальную роль в истории Киевского княжества. Несомненно то, что монастырь этот находился также к югу от Десятинной церкви, но ближе к воротам детинца (градским или Батыевым), ведшим на мост. В 1638 г. место Вотча монастыря и в нем церкви Феодора Тирона еще было известно; но теперь о нем можно только догадываться. Название Вотча. т. е. отчего, отцовского, дано было ему, как предполагают, ближайшими потомками Мстислава, которые так же охотно избирали его местом погребения своих близких, как и Янич монастырь. В 1132 году положено было в Федоровском монастыре тело самого основателя его, а затем с 1154 по 1198 год летопись упоминает имена еще восьми князей, погребенных там же.

Под 1147 г. помещен в летописи трагический эпизод убиения несчастного Игоря Ольговича, бывшего великого князя, а в ту пору смиренного инока Феодорова монастыря. Памятью этого грустного события и самого Вотча монастыря осталась нам икона Пресвятой Богородицы, перед которой, по преданию, молился Игорь Ольгович в последний час перед кончиною своею.

Надо полагать, что Вотч монастырь, после погрома Батыева, уже не поднимался более из развалин, судя по тому, что под 1259 г. находится занесенное в летопись сведение о том, как Даниил Галицкий украсил церковь Св. Иоанна Златоустого в Холме иконами из монастыря Федоровского и колоколами, вывезенными из Киева.

Вне древнего города Киева (разумея под именем города и детинец, и Гору) нам еще придется отметить в пределах города лишь очень немногие пункты. Остановимся в числе их только на тех, которые и до сих пор заняты более или менее уцелевшими на них древними памятниками или, на основании сохранившихся исторических свидетельств, достоверно могут быть приурочены к определенным местностям современного нам Киева.

Припомним то, что мы уже говорили выше о расширении Киева при Ярославе и о крайних пределах его распространения в конце XI века. Припомним, что к югу город занял в этот период часть древнего Перевесища; весь северо-восток был занят Подолом вверх по берегу Днепра с одной стороны и до гор Скавики (Щековицы) и Киселевки с другой стороны. Это пространство нового, так сказать, позднейшего Киева, постепенно вводилось в черту города и обносилось то окопом, то столпием, или тыном, в которых для проезда оставлялись немногие крепко охраняемые ворота. Так мы знаем, что на севере весь Подол, от Днепра до Скавики, огражден был столпием, за которым и простиралось то открытое, незаселенное пространство, подходившее к самым стенам города, которое во всех городах древнерусских, как и под Киевом, носило название Оболони. Мы знаем также, что на северо-западе между возвышенностями Скавикой и Киселевкой существовала также ограда, в которой упоминаются ворота Подольские, стоявшие на месте нынешнего Житного торга.

Рис 6. Игорева икона Пресвятой Богородицы

Но и эти новые границы в начале XII века уже оказались тесны для Киева: город продолжал расширяться в направлении северо-западном, и за воротами Подольскими, по направлению сходившихся здесь дорог, мало-помалу выросло предместье, получившее название Копырева конца. Этот конец играл немаловажную роль в истории Киева, вместе с соседним к нему пригородным урочищем, известным в летописях под названием Дорожичей и Дорогожичей, которое занято ныне учебным или лагерным полем: оно было особенно важно для Киева в военном отношении. С востока Киев был неприступен по своим горам; с юга подступ к нему тоже был загражден дебрями и лесами; с севера не менее прочною защитою Киеву служили овраги и непроходимые болота, и только с запада примыкал стольный город к открытой, широкой и волнообразной равнине, которая во всех войнах являлась постоянным сборным пунктом для враждебных полчищ. Хотя город и был с этой стороны обнесен стеною с крепкими воротами и защищен от внезапного нападения, но все же западная сторона Киева являлась наиболее слабою его стороною. К тому же в Дорогожичах находился главный узел трех важнейших дорог, сходившихся к Киеву: Белгородской (ведшей на Волынь, в Польшу и Галицию), Вышегородской (которая вела в Польшу и Литву) и третьей, пролегавшей до пограничного Юрьева.

В половине XII века, даже и здесь, на отдаленнейшей окраине Киевского предместья, видим возникающие церкви и обители, воздвигаемые неутомимым рвением благочестивых князей. Всеволод II Ольгович (1140–1146) закладывает церковь Св. Кирилла и монастырь при ней. Летопись упоминает под 1171 г. о возобновлении этой церкви «княгинею Всеволожею» (Мариею Казимировною, женою Всеволода Чермного), которая вскоре после того в той же обители приняла перед смертью чернечскую схиму и была похоронена в ц. Св. Кирилла. Под 1194 г. упоминается в той же обители церковь Св. мучеников Бориса и Глеба. В последний раз упоминает летопись о Кирилловском монастыре под 1231 годом, называя игумена его Климента в числе тех духовных лиц, которые присутствовали при посвящении Кирилла в епископы Ростовские. Дальнейшая судьба Кирилловского монастыря нам неизвестна; однако же есть основание думать, что он менее многих других церквей киевских пострадал от татарского нашествия, судя по тому, что в 1860 г. в нынешней монастырской церкви Св. Троицы, открыты были под слоем штукатурки довольно хорошо сохранившиеся древние фрески.

Подвигаясь к городу от его далекой дорогожицкой окраины, мы должны упомянуть о двух церквах в Копыреве конце – Св. Иоанна и Св. Симеона с монастырем; вторая была построена Святославом II Ярославичем (1073–1076 г.) в конце XI столетия, а первая – неизвестно кем в начале XII в. (в 1121 г.). Г. Закревский предполагает, с некоторым основанием, что Симеоновский монастырь находился там, где теперь стоит Крестовоздвиженская церковь с приделом Св. Михаила на Кожемяках, а церковь Св. Иоанна – недалеко от монастыря Симеоновского, под горою Скавикою, вблизи Житного Торга.

Далее, подвигаясь от Копырева конца к Подолу, мы можем определенно указать лишь на один важный пункт – ту самую Турову Божницу, которая неоднократно бывала сборным пунктом шумных народных веч на многолюдном Подоле. Одно из таких веч подробно описано в летописи под 1146 годом. Археологи согласно указывают на место, где ныне стоит церковь Св. Бориса и Глеба, как на единственное место Подола, в котором можно предполагать древнюю Турову Божницу, так как на этом месте, по-видимому, с древнейших времен существовала торговая площадь.

Нам остается еще упомянуть о монастыре Златоверхо-Михайловском, который с самого начала XII века явился в той части древнего Перевесища, которая заселилась и примкнула к старому Киеву, вероятно, уже в половине XI века.

Достоверная история церкви Св. Михаила, а с нею вместе и обители, начинается с 1108 г., когда о заложении ее великим князем Святополком-Михаилом упоминается в летописи. Этот древний храм сохранился до нашего времени и, по значению уцелевших внутри его мозаик, занимает в ряду киевских древностей второе место после Софийского собора. Первоначальный храм Св. Михаила был выстроен по общему образцу всех древних русских церквей; в нем, как и во Владимировой Десятинной церкви, видим с восточной стороны три выступа: средний, больший, для алтаря, а с боков его – два меньших для жертвенника и диаконника. Первоначальная длина церкви со стенами была 14 сажен, а ширина – 9 сажен и 2 аршина. Внутри четыре массивные подпоры поддерживали главный купол, имеющий в поперечнике 3 саж. 8 вершк. Новейшие пристройки, удачно заменившие собою контрфорсы для поддержки древних стен, придали первоначальному храму совершенно иной вид и значительно изменили его размеры. Позднейшие боковые главы храма резко отличаются своею постройкой от пяти средних куполов, несомненно, древних; в числе их главный купол, кажется, был украшен мозаикою, давно осыпавшеюся. Мозаикою же украшены были и алтарь, и важнейшие части среднего храма, под главным куполом. Есть основание думать, что мозаики михайловские были довольно близкою копией с софийских, тем более что и самый храм, и в особенности алтарь, если не тождественны с Софийским храмом по размерам, то весьма сходны по внешним формам.

В заключение общего очерка топографии и важнейших памятников города Киева нам остается еще сказать лишь несколько слов о наиболее важных исторических урочищах киевских, доселе сохранивших древние названия, под которыми они являются и в летописи, при описании различных событий.

Кроме тех пунктов Подола, о которых мы упоминали выше, считаем не излишним остановиться здесь и еще на двух урочищах, связанных с преданиями киевской старины.

Прежде всего, вспомним о Щековице – горе, возвышающейся над Подолом с западной стороны, между горами Киселевкой (древней Уздыхальницей) и Юрковицей. Гора Цековица, имеющая версты две в окружности, хоть и несколько ниже Печерских возвышенностей, однако же принадлежит к числу наиболее возвышенных пунктов Киева и потому господствует над всею северною частью города. Самое название Цековицы (в современном народном говоре переделанное в Скавицу и Скавику) принадлежит глубокой древности и тесно связано с преданием о построении Киева тремя братьями: Кием, Щеком и Хоривом; известное летописное указание помещает на Щековице могилу одного из первых варяжских князей – Вещего Олега. В настоящее время на вершине горы Цековицы помещается кладбище (с 1772 г.) и церковь во имя Всех Святых (с 1780 г.) На этом кладбище хоронят покойников со всего Подола.

К юго-западу от Киево-Подола, между Кудрявским возвышением и горою Куреневкою, помещается другое важное в топографическом отношении урочище, в настоящее время известное под местным названием Гончары и Кожемяки. Оно занимает все пространство узкого и извилистого удолья, по которому протекает ручей Киянка, до самого впадения этого ручья в ручей Глубочицу у горы Скавики (Щековицы). Крутые склоны высот, поднимающихся по обе стороны удолья, орошаемого Киянкою, застроены деревянными домиками, расположенными неправильно, но живописно. Улицы кривы и грязны. По этому удолью проходил некогда единственный путь, соединявший Гору с Подолом и с наиболее отдаленными окраинами северных предместий Киева.

Широко раскинувшийся новый город давно захватил в черту своих улиц и застроил своими зданиями те места, на которых не только в XII и XIII вв. упоминаются леса, пески и дебри, но даже и в конце XVII в. были одни незаселенные пустыри. Вместе с этими пустырями в черту города включены были и Клов, и Берестовое с Угорским, и самый монастырь Печерский, некогда составлявшие ряд отдельных поселений среди благодатной глуши, окружавшей древний Киев. Так, например, на том месте, где теперь, по направлению от Днепра к Старому Киеву и далее к заставе, пролегает лучшая из городских улиц – Крещатицкая или просто Крещатик – даже еще в начале XVIII века все пространство было покрыто лесом, из которого вытекал ручей Крещатик, впадавший некогда в Почайну, немного ниже этого места сливавшуюся с Днепром. Здесь происходило, по преданию, крещение русского народа Владимиром: здесь же в начале нынешнего столетия (1802 г.) поставлен киевлянами и крещатицкий памятник Св. Владимиру.

Под названием Угорского или, иначе, Аскольдовой могилы известна некоторая часть высокого и стремнистого берега Днепра, составляющая один из уступов Печерской горы. Урочище это лежит выше Киево-Печерской лавры на одну версту и ниже Подола к югу на две версты, почти под самым Пустынно-Николаевском монастырем. Название Угорского произошло, как можно предположить на основании летописи, оттого, что на этом месте угры, при передвижении своем на запад, стояли под стенами Киева становищем в 898 г. Впоследствии тут, по-видимому, было особое поселение, огражденное на случай опасности, потому что в Ипатьевской летописи упоминаются в 1151 г. Угорские ворота и даже княжий двор.

К югу от Аскольдовой могилы лежало знаменитое в киевских преданиях село Берестовое, названное так по берестовому лесу, остатки которого видны были, как говорят старожилы киевские, еще не очень давно. Здесь находился загородный дворец Владимиров и здесь же, по весьма достоверному преданию, построен им был монастырь Св. Спаса (Преображения), от которого уцелела только одна церковь Спаса-на-Берестове, может быть, древнейшая из киевских церквей, судя по кладке ее стен и сохранившимся на них древним фрескам. «Петр Могила поднял ее из развалин в конце XII в., и Петр I, желая сохранить сей древний памятник, включил ее в крепостное ограждение»[20]. В настоящее время церковь Спаса-на-Берестове – приходская и находится в цитадели Киево-Печерской крепости, на северо-запад от лавры, в 150 саженях. Около нее, в черте той же крепости, находилась и упоминаемая в летописи Тугорканова могила.

На той же южной стороне Киева в черту нынешнего города вошло и другое, издревле (с начала XI в.) известное урочище из окрестностей Киева, а именно – Клов, лежавший прямо на юг от горы, на одном из наиболее возвышенных киевских холмов. Так было это урочище прозвано от ручья Клов, огибающего возвышенность и текущего на запад, где он впадает в р. Лыбедь. Здесь, над излучистым ручьем, в тени густого леса, стоял некогда одинокий выселок, и среди него уже в самом начале XI века явились два монастыря – Стефанеч и Германец, основанные иноками – выходцами из Печерской обители. На Клов шла дорога с горы к Печерскому монастырю. Впоследствии монастырские земли на Клове принадлежали Печерскому монастырю и славились своими превосходнейшими липовыми рощами, в память которых, когда они были вырублены, урочище Клов было переименовано в Лапки. В прошлом столетии на месте бывших Кловских монастырей был выстроен небольшой дворец для временного пребывания особ императорской фамилии. В нынешнем (XIX. – Ред.) столетии в здании бывшего дворца помещалась сначала киевская Первая гимназия, а теперь – училище девиц духовного звания.

Князья были у восточных славян уже издавна, и, вероятно, потомками подобных отдельных, племенных княжеских родов были и полубаснословные основатели Киева – братья Кий, Щек и Хорив – и самые князья древлянские. Но об этих древнейших, первоначальных князьях мы ничего не знаем: с призвания Рюрика с братиею на наш Север, от половины IX до начала XIII века вся наша история является тесно связанной с историей Рюриковичей.

Мы видим, действительно, что во весь период от IX до XIII века титул княжеский принадлежит исключительно князьям Рюрикова дома и что только они одни имеют право на столы княжеские. Видим, что во всех главных, выдающихся центрах русской жизни, в городах, которые имели значение, как средоточия торговли или как укрепленные пункты, князья всюду являются необходимыми примирителями разнородных элементов, как защитники земли, призванные ее «блюсти», т. е. охранять ее целость. Видим также, что там, где являются князья, они, пользуясь значительными правами, вместе с тем несут на себе известные обязанности. Рядом с значительно развитою властью княжескою видим народные собрания – веча, решению которых нередко должен был подчиняться и сам князь.

Эти общие начала княжеской власти и ее отношения к народу испытывали, сообразно местным условиям, различные изменения. Принимая это в соображение, мы ограничимся в настоящем очерке только теми чертами, которые могут дать нам понятие о князе киевском, и постараемся как можно полнее охарактеризовать и власть его, и права, и обязанности, и положение в современном ему обществе.

В начальном периоде истории Киева мы видим простой переход стола княжеского в одной семье от отца к сыну. Со времен Ярослава устанавливается обычай такого рода: старший в роду Рюриковичей должен сидеть на столе киевском, который в глазах князей являлся «старейшим столом земли Русской». Князь, сидевший на столе киевском, получал титул великого князя, с которым соединялись некоторые почетные преимущества, но вместе с тем и весьма тяжелая обязанность – «стеречь землю Русскую от поганых».

Обычай наследования киевского стола по праву старшинства в роду нарушается со времени вокняжения Владимира Мономаха, который своими высокими личными качествами умеет не только заставить совсем забыть о нарушенном обычае перехода киевского стола по старшинству, но даже побуждает киевлян с особенною любовью и благодарностью относиться к его памяти. После смерти Мономаха стол киевский остается некоторое время в руках старших Мономаховичей, потому что киевляне с особенною любовью относятся к «Володимерю племени». По кончине Ярополка Мстиславича (1139 г.) права на киевский стол становятся спорными, и из-за права владения этим столом возникают продолжительные усобицы.

Является в течение того же самого периода попытка передачи стола киевского по праву наследования. Но этот обычай не встречает себе поддержки в гражданах киевских: они находят для себя нечто постыдное в этом переходе власти над Киевом и над всею землею Русскою по наследованию, без всякого участия воли народной. Около того же времени является попытка владеть киевским столом со стороны младшего из Мономаховичей, Изяслава Мстиславича, вопреки правам его дядьев. Слагается в подтверждение его прав даже известная пословица: «Не голова идет к месту, а место к голове». И вслед за тем первый удар значению киевского князя наносит Андрей Боголюбский, который, имея по старшинству право сесть на стол киевский и принять титул великого князя, предпочитает остаться в Суздальской области и оттуда распоряжаться судьбами Киевской Руси. По смерти Андрея при брате его Всеволоде суздальское влияние сказывается в Киеве еще сильнее, и киевский стол окончательно теряет то значение, какое он имел в первые три века русской государственной жизни.

Важное значение князя в Киеве вполне выясняется нам многими фактами, отмеченными древнею летописью киевскою. Припомним, например, призвание киевлянами Владимира Мономаха на стол киевский в 1113 году. Вот как оно происходило.

Вскоре после Пасхи великий князь Святополк разболелся и умер. С великими почестями был он похоронен в созданной им церкви Св. Михаила, а княгиня его раздала монастырям, попам и убогим так много богатства, что все дивились, говоря: «Такой милостыни никто не может подать». Киевляне, посовещавшись между собою, послали к Володимеру, говоря: «Пойди, князь, на стол отца и деда». Услышав это, Володимер очень плакал, но не пошел на зов киевлян (так как дети Святослава Ярославича имели более прав на стол киевский). Киевляне же разграбили двор тысяцкого Путяты, потом пошли на жидов и их разграбили; и опять послали они к Володимеру, говоря: «Пойди, князь, в Киев; а если не пойдешь, то знай, что великое зло воздвигнется, – тут уж не Путятин двор, и не сотских, и не жидов станут грабить, а теперь уж пойдут на ятровь[21] твою, и на бояр, и на монастыри, и ты будешь в ответе (перед Богом), когда монастыри разграбят». И, услышав это, Володимер пошел в Киев».

То же самое видим в Киеве и в тот небольшой промежуток времени, который киевлянам пришлось сидеть без князя, во время усобиц, последовавших за смертью любимого князя их – Изяслава Мстиславича, в 1154 году. Изяслав Давыдович и Глеб Юрьевич привели половцев под стены Киева, сразились с Ростиславом и Мстиславом и разбили их наголову. Следствием поражения было общее бегство князей в разные стороны: Ростислав бежал на Любеч, Мстислав – в Переяславль; других князей перехватали половцы. «И тяжко тогда стало киевлянам», – заключает летописец, потому что не осталось у них никаких князей. И послали они епископа Демьяна Каневского по Изяслава по Давыдовича, говоря: «Поди к Киеву, чтобы не могли нас взять половцы». Изяслав исполнил желание горожан и сел в Киеве на столе. Немного спустя после этого под стены Киева подступил Юрий и стал гнать Изяслава из стольного города. Летописец говорит, что «не хотелось Изяславу идти из Киева, потому что ему в Киеве полюбилось»; но нельзя было не уступить старшему и сильному князю. И вот он посылает сказать Юрию, как бы в извинение себе: «Да разве я сам сел в Киеве? Ведь меня киевляне посадили». И потом уступил Юрию, сказав: «Не делай мне зла; вот тебе твой Киев».

Из вышеприведенных фактов становится ясно, в какой степени князь оказывался необходим городу как главная опора порядка и благоустройства внутреннего, как надежная оборона против врагов внешних. Город Киев не может обойтись без власти князя, как и другой, меньший город Киевской области без посаженного князем мужа – посадника или детского. И, едва только умирает князь или по другой причине покидает стол свой, порядок городской рушится, страсти разыгрываются, и в городском населении, несмотря на существование веча и таких представителей власти, как тысяцкий и сотский, сказывается необходимость во власти центральной, выражающей собою начало государственное.

При таком важном значении князя его вокняжение должно было сопровождаться известною торжественностью. Князь, призванный на стол киевский киевлянами или вступавший на стол по праву старшинства, прежде всего ехал поклониться местным святыням – Св. Софии, Богородице Десятинной и Богородице Печерской – и потом уже садился на Ярославле дворе и при помощи своей дружины и своей челяди принимался за управление княжеством, сажая посадников по городам и тиунов по селам. При этом граждане целовали крест князю, а князь – гражданам, и то же обоюдное скрепление отношений крестоцелованием повторялось всюду по городам киевского княжения через доверенных лиц, посланных князем.

Крестоцелованию иногда предшествовал ряд, или поряд, т. е. известного рода уговор между князем и горожанами киевскими. Иногда этот ряд исходил от князя, который не соглашался иначе сесть на стол киевский, как заключив с киевлянами уговор, обеспечивавший за ним известные преимущества власти[22]; иногда, напротив того, ряд шел от горожан, которые только под известными условиями, ограничивающими власть князя, соглашались признать за князем право на киевский престол. Но мы с полною уверенностью можем сказать, что подобный уговор или ряд не был явлением необходимым; он мог существовать и не существовать вовсе, и отношения граждан к князю одинаково удобно складывались и при ряде, и без ряда. Отличие заключалось, по-видимому, только в том, что князь, садившийся на стол на основании старшинства или права, мог не вступать в ряд с гражданами и принимался править по всей своей воле, а князь, призванный на стол горожанами, должен был вступать с ними в известный ряд. Но многое, очевидно, зависело от личности князя, его способностей, достоинств и любви к нему народа: мы видим, что киевляне грудью стоят за князей, правивших ими без всякого ряда, и никак не могут ужиться с Игорем Ольговичем, который тотчас же вслед за вокняжением заключает с киевлянами очень выгодный для них ряд.

Утвердившись на столе киевском, князь признавался старшим между князьями русскими; но это положение незначительно изменяло его отношения к остальным князьям. Все они считали себя друг другу равными и равноправными по отношению к владению известною частью земли Русской. За великим князем киевским удерживалось только право созывать князей для участия в общих предприятиях всей земли русской против поганых. Но его старшинство над другими князьями являлось, в большей части случаев не более как идеалом, на основании которого могли иногда слагаться междукняжеские отношения. Идеал этот осуществлялся вполне только тогда, когда старший князь обладал, кроме материальной силы, достаточным влиянием нравственным, чтобы вынудить младших князей к повиновению. Но нередко и при подобных условиях малейший намек на какое-либо насилование воли младшего со стороны старшего вызывал младшего к отпору и борьбе[23].

Для обсуждения общих вопросов, касавшихся большинства князей или вообще земли Русской, князья собирались на съезды, или снемы. На этих съездах князь киевский, очевидно, имел некоторое особое значение, и едва ли не по его почину собирались подобные собрания. Но даже и единогласному решению такого общего собрания всей братии один из князей мог не покориться и предоставить решение своего спора с остальными князьями суду Божию, т. е. открытой борьбе с оружием в руках[24].

Для характеристики междукняжеских отношений чрезвычайно любопытны те обычаи, которыми обставлялись съезды княжеские и все договоры, приводившие к установлению правильных отношений между князьями. На этих съездах князья являлись в сопровождении важнейших представителей дружины; они собирались в одном шатре и садились на одном ковре[25]. Совещание начинал старший князь. В обсуждении спорных вопросов снема наравне с князьями участвовала и дружина; но окончательное решение зависело, по-видимому, от старшего князя, который заявлял об этом решении, вставая со своего места.

Решения съездов, как и вообще всякие договоры князей между собою, скреплялись обоюдным крестным целованием, причем соблюдались некоторые, строго определенные формы. Крест целовал сначала младший, а потом старший. При этом иногда приговаривали: «Кто отступит от крестного целования, тому пусть этот крест отмстит». Иногда такое крестное целование совершалось всеми от одного креста, из рук духовенства; иногда для совершения того же обряда довольствовались целованием крестов, которые князья и дружина на цепях носили на шее, как обычную принадлежность костюма. Для целования креста князья сходили с лошадей. Иногда присяга усиливалась тем, что приносивший ее клялся именем Пресвятой Богородицы или двенадцатью праздниками[26].

Если одна из сторон уже поцеловала крест, а другая еще не успела исполнить этого обряда, то первая была связана своею клятвою, а вторая могла отступиться от своего слова. Мы это видим из следующего случая. Когда (в 1140 г.) Всеволод Ольгович, вокняжившись в Киеве, задумал изгнать князя Андрея из Переяславля, и после ожесточенной борьбы дело дошло до примирения, то Андрей целовал крест Всеволоду, а Всеволоду предстояло целовать крест на другой день. И вдруг, в ту же ночь, загорелось в Переяславле. Летописец замечает, что Всеволод, «исполнившись страха Божия», не послал к городу никого, а наутро Всеволод стал говорить Андрею: «Видишь ли, я к тебе креста еще не целовал, а у вас между тем загорелось, и если бы я тебе хотел зла, то сделал бы с тобою все, что бы мне было угодно».

Нельзя не отметить как черту времени то, что преступление крестного целования было явлением весьма обычным. Преступали крестное целование и князья по отношению к городам, и города по отношению к князьям, и чаще всего – князья по отношению к князьям. Хотя мы и видим примеры стойкости и верного соблюдения присяги со стороны немногих князей, которые не решались «играть душою», но зато рядом с этими немногими исключениями видим беспрестанные нарушения присяги по самому ничтожному поводу, и даже случаи глумления над святостью присяги. Когда посланный Изяславом к Владимиру Галицкому Петр Бориславич (в 1152 г.) стал укорять князя в несоблюдении договора, по которому он целовал крест, Владимир спросил его с насмешкой: «Вот не этот ли маленький крестик?» – «Князь, – отвечал Владимиру Петр, – хотя и мал крест, но велика сила его на небеси и на земли».

Когда договоры заключались князьями заочно, то они пересылались между собою мужами, и эти мужи «водили их ко кресту» (приводили к присяге) и закрепляли факт крестоцелования особыми крестными грамотами, в которых подробно были прописаны все условия договора. С такими крестными грамотами шел сначала муж от старшего к младшему князю и потом от младшего к старшему. Если двое или несколько князей заключали общий договор с одним князем, то от каждого из них шел особый муж, и все эти мужи должны были идти вместе и присутствовать при крестном целовании. Если же договор, скрепленный крестным целованием, не соблюдался которой-нибудь из сторон, то другая сторона посылала того же самого мужа, который присутствовал при заключении договора, и поручала ему, укоривши вероломного князя, «повергнуть ему крестные грамоты». И посланный муж буквально исполнял этот обычай, либо «полагая» крестные грамоты перед князем, преступившим крестное целование, либо бросая эти грамоты на землю у ног князя. После этого акта договор считался уже не существующим более.

Когда князьям приходилось сноситься между собою по поводу каких-нибудь частных вопросов или вступать в такие сделки, которые необходимо было хранить в тайне, то они пересылались послами или посольниками, избираемыми большею частью из числа младшей дружины, иногда из духовенства. Такой посол вез с собою письмо или словесный запрос, сопровождаемый приветствиями и поклонами. Если посольство имело благоприятный исход, то его награждали и отпускали обратно с ответом, и также с приветствиями и поклонами. Если же князь, к которому посол был отправлен, хотел явно выразить свою неприязнь к тому, от кого посольство шло, то отпускал посла, не давши ему «ни повоза, ни корма».

Случалось, что в последнем случае посла даже просто задерживали и не отпускали в обратный путь, пока все «нелюбье» между князьями не улаживалось каким-нибудь иным образом. Так, в 1149 г. Изяслав Мстиславич и Владимир Давыдович отправили своих послов к Святославу Ольговичу; Святослав, выслушав речи присланных к нему мужей, ничего не отвечал на них и только сказал: «Пойдите в свой обоз, я вас опять позову», – и так держал послов целую неделю и «сторожей поставил к их обозу, чтобы никто не мог к ним прийти». Нельзя, впрочем, не заметить здесь, что подобное отношение к послам иногда вызывалось необходимостью, так как случалось, что послы являлись нередко во вражий стан или город, только для того чтобы «розирати наряд», т. е. высмотреть положение противника, ознакомиться с численностью его рати и с существующими порядками[27].

Волости, розданные старшим князем в удел младшему, налагали на последнего различные обязанности, в исполнении которых он также целовал крест старшему князю. Обязанности эти заключались в том, что младший князь должен был «ездить подле старшего князя» или «y стремени его», «приходит на зов его» и «ходит в его руке», т. е. другими словами, являясь по первому призыву князя, предоставляя в его полное распоряжение и дружину свою, и полк свой, воевать с его недругами, дружить с его друзьями и беспрекословно исполнять его волю. К числу обязанностей каждого князя, получившего часть в киевском княжении, принадлежала и обязанность «стеречь Русскую землю», т. е. нести сторожевую службу в пограничных со степью местах, для охранения интересов русской торговли. В воздаяние за все это старший или великий князь обязывался соблюдать интересы младших князей, не давать их никому в обиду «и быть им в отца место».

В вознаграждение за все то, что князь принимал на себя и считал своею обязанностью по отношению к своим поданным, он пользовался правом собирать с них дань определенного размера. Первоначально собирание дани производилось князьями лично. Отправляясь в объезд по своим владениям, в определенное время года, князь одновременно и собирал дань с народа, и входил в его насущные нужды, «творя суд и правду» и получая за это особые дары от местного населения. Такие издревле установившиеся объезды получили название «полюдье», которое переносилось и на самые дары, получаемые при этом князем. Впоследствии князья не всегда пускались лично в подобные объезды, а поручали за себя собирание дани избранным, доверенным лицам. Выбор таких лиц вполне зависел от князя; он сажал посадников и детских по городам и рассылал тиунов по селам. Как посадники, так и детские избирались из младших членов дружины, а тиуны – из челяди, т. е. из числа рабов княжеских.

«Творя суд и правду» и являясь таким образом представителем власти исполнительной, князь в то же время являлся и законодателем: он не только исполнял закон и наблюдал за его исполнением другими лицами, но и сам участвовал в издании новых законов и дополнял старые применением к известному данному случаю. Вследствие этого значения князя в его пользу поступали, кроме дани, и другие доходы с волости: пошлины с суда, с торговли, с путей и с промыслов. Хотя эти доходы, получаемые с волости, и самая дань имели значение сумм, назначаемых на потребности общественные, однако же это не мешало князю смотреть на них как на частную собственность, которою он мог распоряжаться, как ему было угодно. И действительно, мы видим, что князья иногда добровольно отказывались от собирания дани и прочих доходов с волости своей, предоставляя их то в пользу жен своих, то в пользу детей, даже бояр, и, еще чаще, принося их в дар церквам и монастырям.

Вследствие такого взгляда на доходы с волости, князья смотрели на волость как на известную, определенную ценность. Так, под 1195 г. читаем в летописи, что Роман Юрьевич, на предложение тестя своего Рюрика Ростиславича о передаче его волости Всеволоду Юрьевичу, говорит: «Дай мне, вместо этой волости, либо иную, либо кунами (т. е. деньгами) вознагради меня по стоимости ее».

Но и кроме этих источников богатства, были у князей еще другого рода доходы с земель, которыми князь владел на правах полной собственности. Заселяя пустопорожние местности своими холопами или рабами (челядью), или изгоями[28], князья рубили на них новые городки, ставили села и дворы (усадьбы) свои. К этим новозаселенным пунктам примыкали и тянули рыбные ловли, пчелиные борти, леса, полные дичи и всякого зверя, и роскошные пойменные луга.

В какой степени велики были богатства в дворах и селах княжеских, можно видеть из того места летописи, в котором под 1147 годом повествуется о разграблении Изяславом Мстиславичем и Владимиром Давидовичем Игорева сельца, в котором «Игорь хорошо устроил себе двор; много тут было готовизны (запасов) в бретьяницах (кладовых), а в погребах вина и меды, и столько всякого тяжелого товара, такого, как железо и медь, что (князья) от множества даже и не смогли вывезти всего». Сверх этого оказывалось, что на гумне в том сельце было 900 стогов хлеба, а в другом 4000 коней, принадлежавших Игорю и Святославу, – все в одном стаде. А у Святослава в селе нашли в погребах 500 берковцев меду и 80 корчаг вина, да сверх того много всяких богатств и «тяжкого товара» (металлов) в «скотницах и бретьяницах», и одних рабов семьсот!

При таком разнообразном и постоянном притоке богатств из разных источников казна княжеская являлась неистощимо полною чашею, из которой князь мог почерпать средства для жизни роскошной, по тогдашнему времени, совместно с дружиною и для поддержания огромной свиты, постоянно его окружавшей и от него получавшей содержание. Большие богатства, скоплявшиеся в казне княжеской, редко развивали в наших южнорусских князьях скопидомство или страсть к стяжанию: таких примеров южнорусская летопись до начала XIII века представляет нам очень немного. Но зато у многих из числа князей развивалось желание жить шумно, разгульно, весело, привлекая и всех окружающих к своему веселью, втягивая в очарованный круг своей пестрой жизни и духовенство, и толпу народа. Являлось нередко даже и тщеславное желание похвалиться своим богатством перед заезжим гостем – показать ему, какова казна княжеская. Так, в 1075 г., когда пришли к Святославу киевскому послы «из немец», то Святослав, по выражению летописца, «стал перед ними величаться и показал им богатство свое; они же, увидев бесчисленное множество злата, серебра и паволок, сказали: “Все это никакого значения не имеет – это лежит мертво; кметье (т. е. воины, удальцы) лучше всего этого – с мужами доищешься и большей казны”.

Суровые немцы, давая князю Святославу этот резкий отзыв, были не совсем справедливы, когда называли княжескую казну мертвым скоплением богатств. Казна княжеская была постоянно открыта дружине и много способствовала поддержанию достоинства и значения князя киевского между остальными князьями. Эта казна состояла из денег (кун), из серебра и золота (в изделиях и украшениях), из дорогих материй (паволок), из одежд, шитых золотом и жемчугом, из дорогих мехов и шкур редких зверей, из златокованых седел, сбруи и драгоценного оружия. Отсюда-то и почерпал князь все дары, которые были столь обычны и необходимы в то время при пирах и съездах княжеских. В той же казне накоплялись мало-помалу богатства книжные, составлявшие в XI и XII вв. такую редкую и дорогую диковинку. Но даже и при таком значении казны многие князья относились к мертвым сокровищам своим с великим пренебрежением и употребляли значительную долю своих богатств на помощь сирым и убогим, на щедрые вклады в монастыри и церкви, на содержание духовенства и монашества, этим путем стремясь «уготовать себе сокровища на небеси».

Любопытный пример равнодушия к богатству видим в известном разделении Вячеславова имущества князем киевским Ростиславом Мстиславичем. Узнав о смерти дяди своего Вячеслава, Ростислав, вышедший из Киева с войском против Юрия (в 1154 г.), вернулся в Киев, похоронил Вячеслава с великою честью и после того, «приехав на Ярославль двор и созвав мужей отца своего (Вячеслава)[29], и тиунов, и ключников, приказал принести и сложить пред собою имение покойного – и порты, и золото, и серебро; и когда снесли все, то Ростислав стал раздавать имение по монастырям, и по церквам, и по затворам, и нищим, и так все роздал, а себе не взял ничего, кроме одного честного креста на благословение, да еще небольшой остаток имения назначил на то, чтобы было чем помянуть его в последние дни его жизни».

Богатство казны княжеской и большое количество движимого имущества, как в городских, так и в загородных княжеских дворах, и селах, вынуждало князя иметь большое количество прислуги и различных должностных лиц, составлявших постоянную свиту князя. Из летописи знаем, например, что в личном распоряжении великого князя Святополка Изяславича (в 1093 г.) находились 800 слуг, составлявших его свиту. Но, кроме личных слуг князя, входивших в состав его дворни, ему необходимы были лица, которые бы могли управлять в его отсутствие недвижимыми имениями, заведовать угодьями, хранить запасы. Летопись и другие источники упоминают о таких лицах, давая им наименования: тиунов, ключников и рядовичей. Не подлежит сомнению, что эти лица избирались из сословия несвободного – из холопей или из челяди. Есть основание предполагать, что собственно казною княжескою заведовало особое должностное лицо, так называемое милостник (нечто вроде казначея), который хотя и мог быть иногда весьма близок к князю, однако же к дружине не принадлежал[30]. В его же распоряжении находились и оружие княжеское, и кони, которыми, как известно, князь снабжал воев в случае войны.

Понятно, что при таком большом количестве прислуги, при той постоянной свите, которая всюду сопровождала князя, – князь не мог обойтись без большого обоза (так называемого товара), который следовал за ним постоянно во всех его передвижениях с места на место. Выезжал ли князь на ловы, собирался ли на полюдье, спешил ли на войну, шел ли на богомолье – за ним постоянно тянулись повозки с запасами, с шатрами, с коврами и одеждами, с дарами, оружием и, может быть, даже с казною; за повозками и около них шла многочисленная прислуга, ведя поводных и вьючных коней. Где бы ни вздумали князь, его семейство или дружина расположиться станом, всюду можно было тотчас же разбить шатры или полстинцы, разостлать ковры, вскрыть дорожные запасы и не только иметь все необходимое для себя, но даже еще и гостя угостить, и нищую братию наделить, чем Бог послал. Отсюда понятно, почему при враждебных столкновениях обоз княжеский всегда составлял один из главнейших пунктов нападения, почему его так тщательно старались оберечь, поставить куда-нибудь подальше от места битвы, почему, наконец, нередко забывали и о битве, набрасываясь грабить «товары»…

Многочисленная свита князя и обоз, всюду следовавший за ним, порождали, в свою очередь, некоторые любопытные черты быта. Так, например, мы видим, что заезжие князья, приезжавшие в Киев на богомолье или в гости, не входили в Киев, а раскидывали табор в окрестностях города, и в этом временном помещении, среди своего обоза и дружины, оставались все время своего гощенья. Самое место становища заранее определялось князем киевским: заезжий гость, приближаясь к Киеву, останавливался в некотором от него расстоянии, и посылал к князю киевскому с запросом: «Брат! Где велишь мне стать?» И только тогда, когда получался ответ, приезжий гость решался раскинуть свой табор на указанном ему урочище.

Письменные памятники киевского периода настолько богаты отдельными чертами быта княжеского, что при сопоставлении этих отдельных черт оказывается возможность набросать довольно полную картину частной жизни киевских князей до половины XIII века.

Каждый из князей получал при рождении мирское или княжое имя, а при крещении – другое, христианское. Большею частью в миру был он известен под первым именем, а второе упоминается редко, в немногих особенных случаях. Так, именами мирскими являлись княжие имена: Брячислав, Володарь, Володимер, Всеволод, Всеслав, Вячеслав, Игорь, Изяслав, Мстислав, Олег, Ростислав, Рюрик, Святополк, Святослав, Ярополк, Ярослав. И рядом с этими именами, Владимир (Равноапостольный) носил имя Василия; сын его Ярослав Мудрый – имя Георгия; Владимир Мономах – также Василия; Святополк Изяславич звался Михаилом, а первомученики Борис и Глеб – Романом и Давыдом. Обычай таких двойных имен, очевидно, ввелся со времени введения христианства.

То же самое видим и по отношению к княжнам и княгиням: у каждой из них, в том же самом смысле, бывало по два имени. Мирские или княжие их имена даже замечательно сближались с именами мужскими; так между женскими именами встречаем Болеславу, Сбыславу, Ярославу, Всеславу, Ольгу, Рогнеду, Звениславу, Передславу, Верхуславу; так и Св. Ольга при крещении получила имя Елены.

Так как был обычай давать имена в честь деда и отца, то, конечно, в известном княжеском роде должны были являться имена любимые, часто повторявшиеся. Любопытною чертою времени представляется то, что княжие имена составляли как бы исключительную принадлежность княжеского достоинства: они не только не являются в народе, но не упоминаются и среди дружины княжеской. Весьма обыкновенно было, вероятно, употребление отчеств, быть может, еще в их полной форме – «сын Володимерь, сын Ярославль, сын Всеволожь», тем более что форма современного нам отчества на – ич, – вич в первоначальном периоде нашей истории является более в значении нарицательного имени целого рода: напр., Олеговичи, Святославичи, Ярославичи. По отношению к княжнам отчества (в современной их форме на – вна, – овна, напр. Юрьевна, Всеволожна, Михайловна) являлись весьма обыкновенною заменою их имен, точно так же, как для княгинь являлись подобною же заменою имена их мужей; говорилось: княгиня Мстиславляя, Ярославляя и т. д.

Важною чертою времени, отчасти указывающею на значение женщины в современном русском обществе XI–XII вв., является и любопытный обычай называть иногда князей одного рода именами материнскими для отличия от других князей той же семьи, но от другой матери, напр. Олег Настасьин (1187 г.), Василько Маринин (1136 г.).

Родины в княжеском быту праздновались как великое семейное торжество, и так как княгини нередко сопровождали своих мужей в их частых путях и походах, то случалось, что князь, на радостях, давал обет построить церковь на том месте, на котором родился у него сын, или даже отдавал ему во владение тот город, в котором он родился.

Восприемниками при крещении бывали родственники, и тотчас после крещения было в обычае отдавать княжого сына на попечение особым дядькам или кормильцам из близких князю-отцу бояр, которые и заботились о своих питомцах до вступления их в отрочество, и находились при них безотлучно.

Такому обычаю способствовало в значительной степени не только то, что князь вел жизнь беспокойную и подвижную, но и то, что браки совершались между князьями в очень раннем возрасте, и родители, вероятно, не всегда могли надеяться на свою опытность в деле воспитания. На том же основании княжны воспитывались иногда в доме деда и бабки; такое сведение сохранилось нам от конца XII века об Евфросинии, дочери Ростислава Рюриковича и Всеславы Всеволодовны, которую взяли к себе на воспитание ее «дед и баба» (с материной стороны). «И так была она воспитана в Киеве на горах», – замечает летописец (1198 г.)

На третьем или четвертом году от роду над малолетним князем совершался особый обряд пострига, или всаждения на конь, – как бы посвящение младенца в его будущий княжеский сан. Постриги заключались в том, что ребенка приносили в собор, где местный епископ обрезывал княжичу волосы, а потом его сажали в первый раз на коня. Всаждение на конь, по-видимому, не всегда происходило в один и тот же день с постригами, тем более что это семейное празднество длилось не один день; легко может быть, впрочем, что церковная часть этого торжества отделялась от светской только тогда, когда к тому представлялась возможность. Как родины, так и постриги, судя по свидетельствам летописным, принадлежали к числу семейных праздников, которые сопровождались весельем, съездами родни и пирами.

Вслед за этим формальным, обрядовым вступлением в жизнь княжича, вероятно, вскоре начинали учить грамоте и упражнениям воинским, так как настоящее вступление в жизнь и в круг действительных обязанностей княжеских, как властительских, так и воинских, происходило уже в отроческом возрасте. Четырнадцати, много пятнадцати лет князья уже садились на столы княжеские, а в 17–20 принимали уже деятельное участие в исторических событиях.

Заметим, что в походах и даже в битвах князья принимали участие еще в младенчестве, 8–10 лет, оберегаемые дядьками своими и ближайшею дружиною.

Сообразно такому раннему вступлению в жизнь политическую, военную и общественную князья и в семейную жизнь вступали также рано. Весьма многие из них женились между 14–17 годами, а известны отдельные случаи браков и в десятилетнем возрасте: так, Святослав Игоревич десяти лет женился на дочери Рюрика Ростиславича (1181 г.). Княжны выходили замуж еще ранее, и замужество в 8-летнем возрасте не представляло собою исключительного или даже редкого случая.

Само собою разумеется, что так как браки совершались в таком юном возрасте, то зависели вполне от родителей, которые по взаимному соглашению озабочивались о подыскании невесты сыну и жениха дочери. В выборе женихов и невест не замечаем еще никакой исключительности, ни племенной, ни религиозной. Князья женились на княжнах русских и дочерях половецких ханов, избирали себе жен и на далеком Кавказе, из обез и яссов; точно так же княжны выходили замуж и за русских князей, и за царей греческих, за королей венгерских и польских, и за ханов половецких. Свадьбы справлялись роскошно, сопровождались пышными пиршествами, к которым готовились заблаговременно, варили меды и издалека созывали родственников и союзных князей, с женами, и ближайших мужей дружины их, также с женами. За невестами отправлялись нередко многочисленные поезда, и в числе поезжан видим важнейших представителей дружины со стороны отца женихова.

Едва доходила до отца невесты весть о приближении сватов жениха, как он спешил выслать для приветствия их почетную встречу из мужей своей дружины. Отец невесты дарил сватов и поезжан жениха, а отец жениха отдаривал сватов и поезжан невесты. За невестами, смотря по состоянию князя, давалось приданое.

Положение княгини, судя по сохранившимся свидетельствам, было почетным и самостоятельным. Княгини имели независимые от мужей средства, уделы с городами и села, которыми распоряжались на полной своей воле. Княгини иногда являлись примирительницами в распрях; им поручали князья в отсутствие свое исполнение важных распоряжений; им, как верным и преданным советницам, доверяли мужья свои затаенные помыслы, иногда скрываемые даже от ближайшей и старейшей дружины; к ним обращались на смертном одре с последнею ласкою и заветом. Сохранились свидетельства, указывающие на то, что и к сестрам, и к невесткам своим князья относились чрезвычайно нежно и почтительно, заботились о них и не стесняли их свободы действий. И женщины, со своей стороны, пользовались этой свободой вполне, то принимая участие в делах политических, то посвящая себя заботам о своем образовании, то вступаясь в дела церковные. Путешествия княжон и княгинь в Царьград и Иерусалим не были в эту эпоху явлением необычайным, и благодетельное их влияние на современные нравы, влияние просвещенное и проникнутое глубокою, живою религиозностью, едва ли может подлежать сомнению.

Кроме родин, крестин, свадеб и постриг, из празднеств семейных справлялись еще именины. Все эти семейные празднества сопровождались весьма обычными съездами родни и гостей, на прием которых радушный хозяин не жалел ничего. Отметим кстати некоторые черты быта, относящиеся к гостеприимству.

Князья, при встречах, обнимались и целовались. Если встреча эта происходила на пути и князья съезжались верхами, то для взаимного приветствования они сходили с коней. Когда гость приезжал на княжий двор, навстречу ему сходили с сеней слуги княжие и вели его перед князя. Там ставили они ему стул и сажали его. Если приезжий гость был княжеского рода, то нередко и сам князь сходил к нему с сеней навстречу и сам вел его в гридницу. Но молодые князья иногда и не допускали до этого князей старших: они всходили на сени, не ожидая встречи, и, входя в горницу, кланялись хозяину. Хозяин вставал им навстречу с своего места, целовался с ними и сажал их рядом с собою.

Общие княжеские съезды и частные свидания князей между собою сопровождались весельем и пирами. При этих пирах было в обычае хозяину дарить гостя и гостю отдаривать хозяина дарами очень ценными. Случалось даже, что щедрость хозяев-князей, позвавших к себе гостей на пир, принимала очень широкие размеры, и дары распространялись не только на дружину княжескую, и на всех принимавших участие в пиршестве. Любопытно, в этом отношении, свидетельство летописи под 1160 г., о снеме Ростислава с Святославом Ольговичем в Моравийске, «месяца мая в 4-й день». «Съезд их, – замечает летописец, – был на великую любовь. Тогда Ростислав позвал к себе Святослава на обед. Святослав поехал к нему, и была великая между ними радость в тот день и (обменялись они) дарами многими: Ростислав подарил Святослава соболями и горностаями и черными кунами, и песцами, и белыми волками, и рыбьими зубами. На другой день позвал Святослав Ростислава к себе на обед… и подарил Святослав Ростиславу (шкуру) пардуса и двух коней борзых с коваными седлами»[31].

Судя по тому, что слово «пити» является, в современных памятниках XI–XII вв., равносильным со словом «пировать», судя и по многим другим фактам, отмеченным летописью, бражничанье было одним из наиболее выдающихся пороков времени в княжеской и дружинной среде XI–XII в., тем более что, при общеславянской склонности наших князей к гостеприимству и удалому разгулью, было много и поводов к развитию этого порока. К тому же, кроме охоты и пиров, кроме удалых упражнений в наездничестве и уменье владеть оружием, потех для досуга было немного.

Рис 7. Княжеские забавы (фреска Киево-Софийского собора)

В житии Феодосия сохранилось любопытное свидетельство об увеселениях, которые названы там даже обычными увеселениями княжескими. Преподобный Феодосий рассказывает, что однажды, придя к Святославу (Ярославичу), он застал его потешающимся в хоромах, где перед ним музыканты играли на гуслях, а иные пели, и все веселились, забавляя князя разными играми.

Наиболее древние из наших былин, в которых, несомненно, отразились отголоски киевского периода, описывая «почестные пиры и столованья княжеские», также упоминают о пении и гуселках яворчатых как о весьма обычной забаве; но былины большею частью приписывают эти песни скоморохам, скоморошинам и, даже влагая песню в уста и гусли в руки богатырю, заставляют его недаром окручиваться в платье скоморошеское». Современные памятники упоминают о каких-то гудцах и шпилерах, потешавших своею игрою на пирах, о «немцах, венедицах, греках и мораве, поющих славу Святославу, князю киевскому». Есть даже основание думать, что существовали особые певцы княжеские, но они не составляли особого привилегированного класса придворных поэтов, а принадлежали к числу вдохновенных народных певцов и сказателей, слагавших песнь свою во славу князю и «певших про старые времена и про нынешние, и про все времена досюлешние».

Поучение Мономаха дает нам довольно ясное понятие о том, как проходил день князя и в чем состояли его ежедневные занятия. Вставали князья до восхода солнечного и тотчас после того, если не шли на службу в церковь, то садились завтракать и после того принимались думу думать с дружиною или людей оправливать (т. е. судить, разбирать). По окончании думы и суда езжали на охоту или занимались наездничеством и воинскими упражнениями. Около полудня обедали и в полдень ложились спать. Существовало даже поверье, что «спанье самим Богом присуждено полудню: от начала почивает в полдень и зверь, и птица, и человек». День заканчивали ввечеру ужином. Таков был порядок дня княжеского, если ничто не нарушало его течения и князю не приходилось быть ни в пути, во время своих обычных и обязательных объездов, ни на дальней охоте.

Охота принадлежала не только к числу любимых удовольствий, но, вызываемая настоятельною необходимостью – необычайным обилием зверей в дремучих лесах и в степях приднепровских, она являлась отчасти и подвигом. Охотились князья с собаками, соколами и ястребами; окидывали часть леса тенетами и загоняли в них зверей загоном; езжали на охоту и в ладьях по Днепру. Судя по рассказу Мономаха, охота сопряжена была с немалыми опасностями и нередко принимала вид ожесточенной борьбы человека с дикими зверями – борьбы, при которой требовалось много мужества и уверенности в своих силах. «Два тура метали меня на рогах и с конем, – рассказывает Мономах, – один олень меня бодал, и два лося – один ногами топтал, а другой рогами бодал; вепрь у меня меч с бедра сорвал, медведь укусил у меня подклад под коленом, лютый зверь (волк?) вскочил ко мне на бедры и коня со мною поверг». Ввиду подобных эпизодов охоты мы не удивляемся, когда в числе других похвал умершему князю читаем, в летописи, что «он был храбр на ловах».

Но ни пиры, ни дела, ни охоты не заставляли князей забывать об их обязанностях по отношению к церкви. Мономах говорит в своем Поучении к детям: «С любовью принимайте благословение от епископов, попов и игумнов, любите их и по силе снабжайте; пусть молятся о вас Богу». И мы видим, что многие князья посещают богослужения ежедневно, охотно строят монастыри и церкви и значительную долю своего состояния употребляют на поддержание храмов и обителей, выстроенных отцами и дедами их (так называемых отчих, или вотчих, монастырей). О некоторых князьях имеем сведения, что они не пропускали ни одной службы церковной и любили беседы с духовными лицами. Многие князья искали спасения и избавления от мирских соблазнов в стенах монастырей; многие принимали схиму, чувствуя приближение смерти. Жены, конечно, были еще гораздо более мужей усердны, более преданы церкви: вдовы князей постригались вскоре по смерти мужей своих и завещали хоронить себя рядом с мужьями.

Рис. 8. Погребение князя (по сказанию о Борисе и Глебе)

Погребали князей очень немного времени спустя после кончины, обыкновенно на другой день; хоронили их при церквах и внутри церквей; над могилами их ставили голбцы или воздвигали боженки (часовенки). Если князь умирал где-нибудь далеко, тело его все же привозилось в стольный Киев и всегда хоронилось вблизи или рядом с могилами его родных (отца, брата, сестры). Тотчас по смерти князя все родные, близкие и домашние люди надевали скорбное (черное) платье; за гробом князя несли стяг княжеский и вели его коня. У гроба ставили копье. По поводу кончины князя раздавалась щедрая милостыня нищим и убогим и делались вклады в церковь на поминовение души усопшего. Иногда раздача милостыни, по воле князя, начиналась еще при жизни. Над гробом князя, кроме обычных песен, произносились еще и причитания, отрывки которых сохранены нам летописью. Так, напр., при описании похорон Изяслава, под 1078 годом, летописец подробно описывает нам, как весь город Киев вышел на встречу тела Изяславова к Городцу. Тело положили на сани и сначала повезли, а потом понесли на руках к городу, и «нельзя было слышать пенья в великом плаче и вопле: плакал по князе весь город Киев. Ярополк же шел за ним и оплакивал его вместе с дружиною (говоря): “Отче, отче мой! много ли без печали пожил ты на сем свете, и сколько напасти принял ты от людей и от братьи своей? И вот теперь не от брата погиб ты, но за брата своего положил главу свою!”»

* * *

В памятниках находим упоминания о том, что в церквах сохранились одежды умерших князей, вероятно, на память о них положенные вкладом в церковную казну. Одежды эти представляли собою некоторую довольно значительную ценность, потому что они упоминаются в числе церковных сокровищ – окладов, икон, крестов и сосудов: они нигде не уцелели до нашего времени. Однако же об одежде князей киевских мы можем составить себе довольно верное понятие на основании уцелевших древних изображений и рукописных миниатюр.

Важнейшим указанием в этом отношении должно конечно служить изображение семейства князя Святослава Ярославича, находящееся в знаменитом «Изборнике» 1073 г., написанном для этого князя. На одном из листов этого «Изборника» изображен князь Святослав с супругою и пятью сыновьями. Над изображением, составляющим величайшую драгоценность в смысле произведения искусства XI века, надписаны золотом имена изображенных лиц в том порядке (т. е. от левой руки к правой), в каком они поставлены были художником – Глеб, Ольг, Двд (Давыд), Роман, Ярослав, княгини, Отослав (Святослав). Повыше, над этими именами, другая надпись: «Желания сердца моего, Господи, не презри, но прими нас всех и помилуй нас». Фигуры на рисунке поставлены так, что четыре сына (Глеб, Олег, Давид, Роман) стоят в ряд сзади, а княгиня, князь и маленький сын их Ярослав занимают передний план картины; маленький Ярослав поставлен перед матерью и, по неясности изображения, почти сливается с ее фигурою, а изображение княгини, в свою очередь, в такой степени закрывает собою фигуру князя Давида, что видна только одна оконечность его шапки, которая с первого взгляда кажется принадлежностью головного убора княгини. Князь Святослав стоит несколько правее от всей группы, отдельно[32].

Одежда князя Святослава такая: на голове шапка с меховым околышем, с наушниками, с широким (плоским?) круглым верхом; на плечах надет плащ синего цвета с золотою оторочкою и с красным подбоем; он застегнут у правого плеча красною запоною и прикрывает правую руку почти до локтя, а через левую перекинут так, что прикрывает большую часть переда; из-под плаща видна исподь зеленого цвета с красною каймою по подолу и с золотыми нарукавниками; из-под исподи видны зеленые сапоги. Борода подстрижена; усы большие. На князьях Ярославе и Глебе шапка такая же, но с верхом синего цвета, значительно выше, чем у Святослава; плаща на плечах нет; место исподи заменяет что-то вроде кафтана, как будто коричневого цвета с золотым отложным воротником, которого кругловатые концы сходятся немного ниже шеи, с золотою выложкою до пояса и с тремя петлями, переложенными со стороны на сторону на груди; пояс золотой; двойные концы его свисают с двух сторон в длину кисти руки; на ногах красные сапоги. Одежды других князей, судя по верхним частям, которые одни только и видны, таковы же. На голове княгини покрывало, обвивающее все лицо, покрывающее шею и плечи и спущенное одним концом по правую сторону головы; верхнее платье красновато-желтоватого цвета опускается подолом с каймою очень низко, так что видны только концы красноватой обуви; оно подпоясано золотым поясом; из-под широких рукавов видны золотые нарукавники, принадлежащие, вероятно, к другому, нижнему платью».

Другим важным материалом для истории древних княжеских одежд служит украшенное множеством замечательных миниатюр «Сказание о Борисе и Глебе», дошедшее до нас в рукописи XIV века, но, очевидно, представляющее собою список с более древнего подлинника. Сопоставляя живописные данные этого сказания с тем, что дает нам картина семейства Святославова, и некоторые другие, равные этим по древности, изображения, о которых подробнее будем говорить далее, археологи пришли к следующим выводам о подробностях княжеской одежды.

Рис. 9. Князь Святослав и его семейство (по рисунку Святославова «Изборника» 1073 г.)

Одежда князей и дружины состояла из двух главных частей – одной с рукавами и полами, плотно облегавшей тело, носившей название свиты или кожуха, и другой – верхней, широкой, безрукавой, в виде круглого накидного плаща, носившей название корзна или мятля. Исподнее платье, или исподь, названное нами свитой или кожухом, шилось из богатой цветной ткани, зеленой, голубой, коричневой, иногда и пурпурной или тканной золотом. Оно обшивалось по подолу и по рукавам, выше локтей, каймою или кружевом цветным или золотым, иногда тем и другим вместе, и притом очень широко. На груди оно застегивалось петлями из золотых шнурков, переложенными из стороны на сторону, иногда редко, иногда часто. Принадлежностью этого платья был воротник – то пришитый, отложной, сходившийся округлыми концами под шеей, то накладной, сплошной, покрывавший верхнюю часть груди и спины, в виде оплечья. Оплечье это бывало из шелковой и золотой ткани, иногда из такой же, как и обшивка на подоле. Поверх исподи, состоявшей из сорочицы или из свиты, надевалось корзно или плащ, который иногда получал название луды, иногда название мятля. Этот плащ у князей, судя по рисункам, бывал разных тканей – то одноцветный, то красный, синий, то с разводами и узорами, вышитыми и затканными золотом. Плащ подшивался подбоем другого цвета и весь вокруг обшивался широкой тесьмою, большей частью золотою. Застегивался плащ запоною, ближе к правому плечу, так что правая рука оказывалась свободною, а левая пола могла набрасываться на левую руку. Можно было застегивать плащ и посредине груди, под бородою, опуская обе полы его, и кутать в него тело. Так и нарисован плащ на князе Борисе, стоящем перед Владимиром в минуту отправления своего в поход на Половцев.

Относительно верхней одежды, плаща или корзна, – мы должны заметить, что она составляла как бы признак известного достоинства, может быть, даже принадлежность только известного одного сословия. Так, например, мы знаем, что князья раздавали дружине корзна в виде награды. С другой стороны, мы видим, что на миниатюрах «Сказания о Борисе и Глебе» все бояре изображены в плащах, а не бояре – без плащей. Отсюда, вероятно, и получалось понятие о корзне как о необходимой принадлежности полного княжеского убора. Быть без корзна значило быть не в полном убранстве – по-домашнему[33]. Дети при отце, как младшие, могли быть без плаща[34].

На голове князья носили клобук, т. е. шапку, то с плоским, округлым верхом, как у Святослава на рисунке «Изборника», то с высоким, как у детей его. Верх клобука делался из цветной ткани, а края его, прилегавшие к голове, опушались мехом. Иногда прибавлялись к клобуку и меховые наушники. Клобука не снимали князья и в церкви; в клобуках их и во гроб полагали.

В дополнение сказанного уже нами о княжеской одежде заметим, что бороду и усы было в обычае не брить. Вот почему на рисунках только молодые князья изображены без бороды, а старые – даже и с очень длинными бородами. Некоторые князья, однако же, подстригали бороду и носили ее короче усов. Так изображен на рисунке «Изборника» князь Святослав.

Ближайшим к князю сословием, главною опорою его власти, являлась дружина. Дружина всюду за князем следовала, постоянно при нем находилась, думала с ним думу крепкую, разделяла труды управления, пока он сидел дома, и опасности воинские, когда он выступал в поход. Деля с князем труды и опасности, дружина делила с ним и досуг, посвященный шумным пирам и охотам.

Опираясь на князя, находясь с ним в самых близких отношениях, дружина сознавала себя вполне свободною и, неся усердно службу при князе, не подчинялась, однако же, ему как владыке, а скорее – как главному представителю своих интересов.

Киевская дружина в XI–XII вв. является разделенною на два отдела: на старейшую, первую, лучшую (лепшую) или бояр и мужей, и на младшую (молодшую, меньшую) или отроков и детских.

Младшая часть дружины, отроки, по-видимому, делилась также на несколько разрядов; по крайней мере, о детских мы достоверно знаем, что они подразделялись на старших и меньших. Сверх того среди младшей дружины упоминаются (с совершенно неопределенным значением) гридьба или гридь и пасынки[35]. Есть основание думать, что к той же младшей дружине принадлежали и мечники, которые, как видно из Русской Правды, несли на себе довольно определенные юридические обязанности[36].

Около бояр и мужей, в тесном общении с ними, видим особую свиту или чадь, нечто вроде дворни.

Боярам и мужам поручались главные должности военные и гражданские: посадника, тысяцкого, воеводы. Должность тысяцкого, как можно предполагать, преимущественно принадлежала лицам известных родов[37].

С дружиною старейшею, с мужами и боярами, князь постоянно совещается, придавая особое значение мнению, которое высказывают эти старые, опытные думцы, эти «мужи отец наших» (как их называет Мономах), весь свой век проводившие на службе князя, пока могли «усидеть на коне». Даже и затаенные помыслы князя известны были старейшей дружине, так как ни один из них не мог быть приведен в исполнение без помощи дружины. «Ты прав пред Богом и пред человеками, – говорит Мстиславу Изяславичу его дружина (под 1170 г.), – и мы все ведаем твою истинную любовь ко всей братии; без нас ты не можешь ни сделать ей зла, ни даже замыслить». Летопись тщательно отмечает все те случаи, когда князь поступал, не посоветовавшись с дружиною, или же отдавал предпочтение младшей дружине пред старейшею. По отношению к Киеву нельзя не отметить одного важного факта: в Киеве старейшею была местная дружина, всякая пришлая в Киев дружина являлась младшей дружиной.

Князю киевскому Святополку (под 1093 г.) летописец ставит в большой укор то, что он решился посадить половецких послов в поруб и начал войну с половцами, не посоветовавшись «с большею дружиною отца и стрыя своего» (т. е. местною киевскою), а только с тою, «которая вместе с ним пришла в Киев» и которая, следовательно, составляла меньшую (молодшую) дружину.

Очевидно, ту же местную, старейшую дружину старался закупить, переманить на свою сторону Святополк Окаянный, когда, вокняжившись в Киеве (в 1015 г.), стал раздаривать одним из мужей – корзна, другим – куны.

Понятно, что при таком положении старейшей дружины и при том влиянии, которое она могла оказывать на князя, в мужах и боярах княжеских нередко должны были заискивать сами князья; и мы действительно видим, что менее сильные и значительные между ними нередко заискивают покровительства или союза князя киевского, задаривая его мужей и бояр и прося их о ходатайстве за себя (1128 г.).

Мирные, дружеские отношения между князьями в значительной степени зависели от того, в каких отношениях находились старейшие представители их старейшей дружины, которые даже и на съездах княжеских принимали участие в совещаниях князей и могли, наравне с ними, высказывать свое мнение. Отсюда понятно, почему было в обычае между князьями, чтобы, при заключении договоров и скреплении этих договоров крестным целованием – дружина также целовала крест в том, «что они будут обоюдно князьям своим добра хотеть, и честь их стеречь, и князей своих между собою не ссорить» (1150).

Рис. 10. Князь и дружина (по «Сказанию о Борисе и Глебе»)

Высокое положение старшей дружины по отношению к князю выражалось в том, что и в его домашнем, семейном быту бояре и мужи пользовались великим почетом. Из них избирались дядьки или кормильцы для руководствования молодыми князьями, при которых они находились безотлучно до зрелого возраста, а при свадьбах княжеских бояре и жены боярские имели важное значение в качестве сватов и поезжан молодого князя и молодой княгини. Старейшая дружина присутствует и при кончине князя, а при похоронах его те же мужи и бояре ведут за гробом коня княжеского и несут его стяг. После смерти князя на дружине старейшей лежала обязанность озаботиться о княгине, о малолетних детях князя и его имуществе (1171)

Членам старейшей дружины принадлежали и две единственные известные нам, по-видимому, весьма почетные должности при дворе князя киевского: покладника[38] и меченоши[39].

Почетное положение старшей дружины сопряжено было и с весьма хорошим положением материальным. Бояре и мужи являются владельцами богатых сел, обширных земель и многочисленных стад. У них не только в Киеве, но и под Киевом, точно так же, как и у князей, свои дворы (усадьбы), на которых есть что пограбить. Они даже не правят сами своими имениями и угодьями: у них для этого есть свои тиуны[40]. И сам князь, постоянно нуждаясь в поддержке со стороны дружины, заботится о том, чтобы ей жилось хорошо и богато. Изяслав Мстиславич недаром говорит дружине своей: «Вы из-за меня лишились своих сел и своих жизней (т. е. движимого имущества и преимущественно стад)… и я либо голову свою сложу, либо верну свою отчину и всю вашу жизнь»[41]. Недаром и дружина в похвалу и в особенное достоинство любимым князьям своим ставит именно то, что «они имения своего не щадили, не сбирали ни злата, ни сребра, а все отдавали дружине своей».

Из этих известий мы можем вывести то заключение, что дружина действительно получала имение от щедрот князя, который ничего для нее не жалел и любил делиться с нею своим избытком; но щедроты княжеские, конечно, составляли не все достояние дружины. Дружина, вероятно, была богата сама по себе и, сверх того, имела право на определенную часть в доходах княжеских. Эта сторона отношений князя к дружине, как надобно предполагать, и составляла главную суть того ряда (уговора, условия), который, при вступлении на киевский стол, заключил с дружиною князь Мстислав (в 1169). Если бы не существовало такого ряда, определяющего материальное положение старшей дружины, если бы, кроме того, члены дружины и сами по себе не владели значительными богатствами, то едва ли бояре и мужи могли бы занимать при князе то положение, в каком мы их видим при князе киевском в период XI–XII вв.[42]

Важным свидетельством в пользу значительных богатств, которыми обладали старшие члены дружины, служат, с одной стороны, большие пожертвования, наравне с князьями приносимые дружиною церквам и монастырям и за которые духовенство отплачивает им равным с князьями почетом, давая место их праху и праху их жен внутри церквей, рядом с гробами князей и княгинь; с другой стороны немаловажным свидетельством в пользу весьма завидного материального положения, каким пользовались бояре и мужи, служит то, что когда они попадались в плен, то победитель отпускал их, взяв с них выкуп (1146).

Гораздо менее сведений имеем мы о дружине младшей – отроках, детских и пасынках. Не подлежит сомнению только то, что их положение не имело ничего общего с положением старших дружинников, как со стороны материальной, так и со стороны их отношения к князю, которое являлось преимущественно подчиненным и во всяком случаю совершенно второстепенным. Члены младшей дружины, отроки и детские, никогда не принимают участия в думе княжеской и только в военном совете имеют они право голоса; но не следует забывать, что в военный совет допускались даже и черные клобуки, и берендеи. Князь, который, оттолкнув от себя старшую дружину, окружал себя одними детскими, возбуждал недоверие к себе даже и между погаными[43].

В противоположность старшей дружине, младшая постоянно несет на себе только весьма незначительные и малопочетные должности. Члены младшей дружины посылаются князьями в посольства, с поручениями и грамотами; отроки, детские и мечники сопровождают князя в мирное время во всех путях его по волости, в качестве постоянной свиты, а в битве составляют охранную стражу князя. Главное значение младшей дружины, кажется, было исключительно военное, вследствие чего мы и видим, что, по окончании войны, наибольшая часть ее распускается на житье и кормленье по городам и селам княжеским, и только незначительная часть младшей дружины остается в стольном городе, при особе самого князя. Едва ли может быть сомнение в том, что младшая дружина жила на счет князя и кормилась его доходами с волостей; есть основание думать, что члены младшей дружины даже участвовали в собирании некоторых доходов.

При частых междоусобиях, при постоянной опасности, угрожавшей Киеву со стороны Степи, военное ремесло являлось одним из существенно необходимых, и служба военная требовала лучших сил, как для защиты частных интересов княжеских, так и для охранения общей безопасности. Чем многочисленнее была у князя дружина, чем искуснее она была в деле ратном, чем более привязана к своему князю, тем сильнее был князь, тем прочнее его могущество.

Следует, однако же, отличать дружину от воев, или простых воинов, которые, принимая участие в войнах княжеских, в сущности, не принадлежали к военному сословию. Существенное отличие дружины от воев заключалось, прежде всего, в том, что дружина постоянно носила оружие, а воям оно раздавалось из казны княжеской перед началом похода и, вероятно, вновь отбиралось от них по окончании войны. Другим отличием дружины от воев было то, что дружина княжеская являлась на войне постоянно на конях, между тем как вои были большею частью пешие, и каждый из них мог идти на войну или пешим, или конным, смотря по тому, была ли у него лошадь, или нет. Все вои, собранные с определенной волости, составляли полк князя, владевшего тою волостью.

Князь киевский заявлял о начале войны на вече, и горожане могли совершенно свободно идти или не идти с ним воевать. Если не выказывалось общей решимости воевать, князь вызывал охотников и собирал их, приказывая трубить в трубы. Затем посылал он нарочных к братии и к ротникам[44] своим, и к союзникам, призывая их в поход с собою. Особенностью Киева является в военном отношении и то, что рати киевские отправлялись иногда в поход двумя путями: дружина конная и часть пеших воинов шли берегом, а другая часть пешего войска поднималась или спускалась по реке в насадах[45].

Князь являлся главным начальником своей дружины и своего полка. В том случае, если он не мог лично принять начальство над войском, он поручал его особому воеводе, который, чаще всего, избирался из тысяцких. Дружина распределялась поровну между отдельными полками, составлявшими рать. Но князь должен был сам за всем следить и всюду поспевать, потому что, по многократным замечаниям летописца, «боярина не все слушаются», да и дружина неохотно бьется без князя.

Вооружение воев оборонительное состояло из брони – кольчатой и чешуйчатой, шлема с прилбицею и наносником, и большого щита, который привязывался или прикреплялся к доспехам. В «Слове о полку Игореве» упоминают червленые щиты русских воинов.

К оружию наступательному относились мечи, сабли, ножи, копья, рогатины и сулицы (нечто вроде дротиков), луки, стрелы, топоры и оскепы.

По установившемуся обычаю, а может быть, и просто ради легкости и быстроты в передвижении воев, они в походе не носили при себе оружия: оно возилось за войском на возах, и даже при стоянии войска на месте в виду неприятеля отлагалось на ночь.

Мономах советует сыновьям своим на войне не снимать с себя оружия, напоминая им, что из этого «послабления своей лености человеку нетрудно бывает погибнуть во время внезапного ночного нападения». В тех же видах безопасности Мономах напоминает детям и о том, что они сторожей (т. е. часовых) около стана воинского должны расставлять сами, ни на кого не полагаясь. Не следует сторожей в этом смысле смешивать с теми сторожами или передовыми отрядами, которые обыкновенно шли впереди войска и ловили языка, т. е. старались собрать сведения о положении неприятеля, захватывая в плен людей. За войском шел обоз, большею частью весьма значительный, состоявший из многих возов и вьючных коней: в памятниках упоминаются кони товарные (т. е. обозные) и кони сумные. В стороны от главного пути, по которому следовало войско, рассылались зажитники, на обязанности которых лежал сбор запасов для прокормления войска.

Битва происходила на основании известного, установленного порядка, на основании известных, выработанных опытом правил, которые как бы составили некоторый ратный чин (порядок). К битве войско устраивалось правильно, строем, разделяясь, уже и в ту пору, на большой полк (центр) и два крыла. Князь должен был находиться при большом полку. У каждого князя и вообще воеводы был свой стяг – знамя, по которому дружины издали узнавали друг друга. Есть, следовательно, основание думать, что на знаменах находились или изображения святыни, особенно чтимой князем, или какой-нибудь, особый для каждого князя, знак. Знаком к началу сражения было именно то, что древко стяга утверждалось в землю и самый стяг на древке поднимался, взволакивался. Стяг, по-видимому, составлял один из признаков княжеского достоинства; по крайней мере, в летописи есть намеки на то, что со стягом была связана честь князя. Большим бесчестьем почиталось для войска, когда неприятель подсекал у него стяги или захватывал в плен его стяговников. В связи с этим значением стяга нам становится понятен и тот факт, что киевляне, изменяя Игорю Ольговичу во время битвы с Изяславом Мстиславичем и, переходя на сторону последнего, бросают стяги Игоревы. Есть основание думать, что у каждого отдельного полка (предполагая в полках исключительно воев известного города или волости) был свой стяг, около которого полк собирался; отсюда, по числу стягов, можно отчасти судить и о числе отдельных полков, участвовавших в битве; но, конечно, из этого еще нельзя вывести заключения о численности рати.

Нападение ратей друг на друга производилось различно: иногда они долго стояли одна против другой, выжидая удобного случая и благоприятной минуты для нападения; иногда, ввиду неравенства сил, даже преднамеренно уклонялись от сражения. Иногда же, напротив того, нападение производилось стремительно и быстро, и сам князь первый начинал битву во главе своей дружины. Перед началом битвы в обеих ратях трубили в трубы и били в бубны, поднимая этим тревогу в станах. Между тем как обе рати доспевали, т. е. надевали доспех воинский и становились в боевой порядок, между ними, как и в наше время, завязывалась перестрелка: выступали от полков стрельцы и взаимно осыпали друг друга стрелами. Допускались и военные хитрости; нападение изгоном или изъездом, т. е. нечаянное, внезапное; захождение в тыл или во фланг для пересечения дороги. С этою целью и во время самого сражения и перед сражением делались различные передвижения полков. Но всему этому предпочиталась более легкая и более свойственная русской удали рукопашная битва в открытом поле.

Участь всякой битвы в значительной степени зависела от личного мужества князя, многочисленности и преданности его дружины и единодушия действия; редко удача выпадала на долю того войска, во главе которого являлось несколько князей и, следовательно, несколько дружин, хотя бы то войско и было многочисленно. И нельзя не отдать справедливости князьям: большая часть их отличалась замечательным мужеством и в молодости с увлечением предавалась подвигам воинским. Некоторые князья пользовались даже особою славою удальства и храбрости, не щадили себя в битвах и, устремляясь в самую середину сечи, подвергали себя страшным опасностям. Так, например, в битве при Луцке (1149 г.) Андрей Юрьевич, увлеченный преследованием бежавшего к городу неприятеля, подъехал под самые стены Луцка и был отовсюду окружен врагами; конь под ним подхвачен был на копья, камни сыпались на него как дождь с городской стены, а один немчич, узнав его, хотел уже проколоть его рогатиной… Но князь отбивался мечом, пока на выручку его не подоспели двое меньших детских из его дружины. Опасность была велика настолько, что сам князь уже не надеялся остаться в живых и подумал: «Видно, и меня постигнет такая же смерть, какая постигла Ярослава Изяславича». Но летописец замечает при этом, что, обнажая меч, князь призвал к себе на помощь св. Феодора, так как в тот день была память св. Феодору, и по вере его был он избавлен Богом и св. Феодором, между тем как один из детских его был убит». К описанию этого подвига князя Андрея летописец добавляет ту любопытную черту, что когда конь Андреев, жестоко израненный, вынес князя из битвы и потом пал, то господин, «жалуя его за комоньство», велел погрести его над р. Стырем.

Еще более живую и любопытную картину удальства княжеского в начале боя видим мы в битве на Руте (1151). В то время как полки киевские еще только сходились с полками суздальскими, Андрей Юрьевич взял копье и, устремившись впереди всех на ряды неприятельские, изломал копье о вражий строй. Киевляне приняли его также в копья; коня его ранили в ноздри, и он начал метаться во все стороны, так что с князя Андрея и шелом упал, и щит с него сорвали. С другой стороны, точно так же и князь Изяслав Мстиславич въехал в полки суздальские, так же изломал копье свое и стал первый рубиться с врагами: тут получил он рану мечом в руку и копьем в стегно и был сброшен с коня врагами. Только уже тогда, когда поле битвы осталось за киевлянами, тяжелораненого князя, истекавшего кровью, отыскали его же воины на поле битвы и, видя, что он приподнимается, хотели его прикончить. «Я – князь!» – закричал им Изяслав. «Тебя-то нам и надобно», – закричал в ответ ему один из киевских пешцов и, выхватив меч, стал рубить его по шелому (а на том шеломе золотом был написан св. мученик Пантелеймон), так что рассек ему шелом до самого лба. Но Изяслав успел снять с себя шлем и сказать: «Я Изяслав, князь ваш!» «И тогда многие, услышав это, возрадовались, подняли его на руки, как царя и князя своего, и все полки возгласили кириелейсон[46], радуясь победе и тому, что видят князя своего в живых» (1151).

Нельзя не отметить и того факта, что некоторые из князей киевских отличались замечательными воинскими способностями, уменьем пользоваться своим положением, употреблять во время разные военные хитрости, устраивать засады, нападать на неприятеля врасплох и применяться к различным условиям, в которых им приходилось воевать. Так, например, защищая в 1151 г. переправу через Днепр против Юрия и суздальцев, Изяслав Мстиславич, по выражению летописца, «дивно исхитрил лодьи: гребцов в них было не видно, и наружу выступали только одни весла, так как лодьи были прикрыты досками, а наверху их стояли воины в бронях и стреляли; а кормников (рулевых) было на каждой ладье по два – один на носу, а другой на корме – так что лодьи могли двигаться куда угодно, не поворачиваясь».

Внося разорение в волость, уничтожая запасы и достаток мирного сельского населения, война, однако же, немало служила к обогащению князя и дружины и всего войска победителей. Прежде всего, в руки победителей доставались кони, доспехи и оружие побежденных, которые и считались вместе с обозом неприятельским главною военною добычею. Затем, вступив в неприятельскую волость, князь прежде всего захватывал все, что могло принадлежать воюющему с ним князю: его села, его стада, его запасы, его челядь. То, чего нельзя было увезти с собою и поделить тотчас же, сжигалось и уничтожалось на месте. При этом не оказывалось пощады и церковному имуществу, которое также поступало в общий состав военной добычи и подлежало дележу. Так мы видим, что, ограбив богатый двор Святослава Ольговича в Путивле, Изяслав Мстиславич не щадит ничего княжого: воины его «обдирают и церковь Св. Вознесения (бывшую на Святославовом дворе), захватывают из нее серебряные церковные сосуды и индитьи[47], и платы служебные, шитые золотом, и кадильницы две, и кацеи[48], и Евангелие кованое (т. е. окованное серебром и золотом), и книги, и колокола» – и все это разделяют между собою победители. При этом чрезвычайно любопытным оказывается то условие, на основании которого производится самый дележ военной добычи. Изяслав Мстиславич делит ее так: волости Ольговичей он передает Давыдовичам, и при этом выговаривает: что окажется в той волости принадлежащим Игорю – челядь ли, товар ли (в смысле движимости вообще), то следует получить ему, Изяславу, а что в той волости окажется принадлежащим Святославу, челядь или товары, то разделим на части». И мы действительно видим, что Святославово имущество делится поровну между князьями: в походе против Ольговичей их участвовало четверо – два Давыдовича и Изяслав с сыном – и все Святославово имущество разделяется на четыре доли. Из этого можно вывести то заключение, что великий князь киевский мог иметь некоторые преимущества при дележе военной добычи, если только тут не преобладало право сильного.

Несомненно, что в той доле, которая доставалась каждому князю в военной добыче, дружине его принадлежала весьма видная часть. Есть указания на то, что в дележе добычи участвовали даже и простые воины. Так мы видим, что Давыдовичи, расхищая богатства Игоря Ольговича в его сельце, приказали грузить найденную ими движимость и на свои возы, и на возы, принадлежавшие их воинам, – и все-таки не успели всего вывезти. В 1152 г. город Перемышль только потому и не захвачен был киевлянами, что под самым городом на лугу, над р. Саном, был двор князя галицкого, а в нем много было всякого товара, и на этот двор набросились все воины». На участие воинов в дележе добычи указывает и самое выражение «взять город на щит»[49].

Кроме «товара», оружия и коней важную долю добычи составляли и пленники, которым предстояло поступить в число челяди победителей. Когда победители брали город приступом, то все жители города считались военнопленными и с ними поступали, как с военной добычей, разделяя их поровну между собою. От этой горькой участи, впрочем, можно было откупиться, заплатив неприятелю известного рода окуп. Так мы видим, что в 1150 году мьчане (жители города Мичьсна) и многие другие города откупаются от галицкого полона тем, что дают серебро Володимеру Галицкому, сливая в один общий слиток свои серебряные гривны и серьги.

Такой откуп, полученный с города, с области или с князя, также подлежал дележу, если в походе участвовали многие князья. В 1144 г., когда Всеволод Ольгович с братиею выступил в поход против Володимирка Галицкого и Володимирко откупился от беды, заплатив 1400 гривен серебра, Всеволод, по замечанию летописца, «не взял себе серебра один, но роздал братье на части, – Вячеславу, Ростиславу, Изяславу и всей своей братье – кто только с ним был». К сожалению, летописец не указывает нам, какое количество долей оставил Всеволод за собою.

По окончании войны, когда мир между сторонами был уже скреплен договором и крестоцелованием, стороны пересылались мужами и тиунами, отправлявшимися искать княжого и дружинного имущества в массе добычи, награбленной неприятелем. И в товаре, и в стадах[50] каждый старался распознать то, что ему принадлежало, и заявлял, на основании договора, свои права на ту или другую часть захваченной неприятелем добычи[51]. Должно, однако же, предполагать, что возврату подлежала не вся добыча, а только часть ее, и что некоторая определенная доля ее составляла неотъемлемую собственность победителя. Так, например, мы видим, что Изяслав Мстиславич не допускает даже и речи о возвращении Ольговичам захваченного им Игорева имущества. Вообще, есть основание думать, что подобные розыски пограбленного неприятелем могли скорее приводить к новым раздорам, нежели к действительному восстановлению утраченного права собственности.

Если междоусобные войны князей, представляя собою значительные выгоды для дружины княжеской и полка княжеского, поощряли в них развитие дурных инстинктов и побуждали беспощадно грабить все, даже и самую святыню, то можно себе представить, как страшно опустошали Русь дикие полчища кочевников. Летопись полна описаниями этих опустошений и рассказами о том, как отчаянно защищались некоторые городки, терпя всякие лишения в осаде, лишь бы только не достаться «в полон иноплеменным».

Но не все войны велись ради княжеских междоусобий; не все рати обрушались огнем и мечом на мирные русские волости. Не следует забывать и того важного значения, которое киевский князь и его дружина имели для Руси, в качестве оберегателей земли Русской от поганых, в качестве защитников мирного селянина и богатого гостя от хищничества степных орд. Много «поту утерли» князья киевские и дружина их, неся тяжкую сторожевую службу на границе Степи и то направляя вглубь ее смелые свои наезды, то отбивая набеги поганых, отнимая захваченный ими полон и награбленное имущество. По этому поводу сложился даже в Киевской Руси целый ряд былин, воспевавших подвиги дружинников; песни эти, несмотря на самые разнообразные наслоения, изменения и всякого рода искажения, сохранились и до нашего времени. Главными героями этих киевских былин являются богатыри-витязи, окружающие Владимира Красное Солнышко, в котором олицетворяется тип древнерусского князя. Витязи эти в былинах представляются либо шумно пирующими в княжих палатах, либо несущими тягостную сторожевую службу против иноплеменных.

Дружина в былинах не представляется нам важным элементом общественной жизни, каким она была в Киевской Руси. Значение дружины, как советников и думцев княжеских, исчезло из памяти народной; значение их, как воинов и борцов за Русь православную против всяких степных орд и посельников еще более усилилось в народном сознании последующей, тяжкой эпохой татарщины.

Сохранилось предание, что древнейшим из монастырей киевских был монастырь Михайловский, основанный будто бы первым нашим митрополитом из греков, Михаилом.

То же предание упоминает еще, что прибывшие с митрополитом иноки основали другой монастырь Спасский, близ Вышгорода. Другое предание указывает на то, что и при первопостроенных церквах киевских – Десятинной и Софийской – строителями их основаны были монастыри. В княжение Ярослава Мудрого были несомненно основаны два монастыря: мужской (Св. Георгия) и женский (Св. Ирины), и это, по замечанию архиепископа Макария, были первые собственно княжеские монастыри, которые у нас впоследствии так умножились.

И действительно, князья, непрерывно друг перед другом усердствуя в построении церквей и монастырей, настроили их в Киеве и в окрестностях очень много, так что почти у каждого из важнейших княжеских родов были свой родовой монастырь или своя родовая церковь, на поддержание и украшение которых князья так много и охотно жертвовали при жизни, а по смерти находили в них последнее пристанище, как в родовых своих усыпальницах.

В первой четверти XI века монастырей в Киеве было уже несколько, как мы можем видеть из древнего жития Феодосия, в котором упоминается между прочим о том, что по прибытии в Киев Феодосий пытался поступить в один из монастырей киевских, но ни в один из них не был принят.

Но все эти монастыри были еще очевидно чуждыми явлениями на почве новопросвещенной Руси; нужны были иные обители, иные иноки. И они явились вскоре, как живое свидетельство того, что христианство пустило глубокие корни на русской почве. Идеалом такого русского монастыря явился монастырь Киево-Печерский: его знаменитые основатели и та братия, которая собралась около них, осуществили собою идеал русского монашества. Для того чтобы ближе вникнуть в сущность этих идеалов, необходимо, прежде всего, обозреть вкратце историю монастыря Печерского от самого его основания и до татарского погрома.

Резким отличием монастыря Печерского от всех современных монастырей русских было уже то, что он не был монастырем княжеским, не создался ни от чьей прихоти, не обогатился ни от чьих избытков: он явился сам собою, поднялся из-под земли, вырос из тесных пещер, в которых укрывалась первоначальная братия, и мало-помалу, возрастая и украшаясь, достиг такой высоты, такого значения и влияния на современную русскую жизнь, каких не достигал до конца XII в. ни один из монастырей русских, да и впоследствии достигали немногие. Нестор очень тонко и справедливо отметил эту отличительную черту истории Киево-Печерского монастыря, сказав: «Много есть монастырей, поставленных и от царей, и от бояр, и от богатства, но они не таковы, как поставленные слезами, пощеньем, молитвою, бдением».

И действительно, ни в чем не подобен был другим монастырям при своем основании монастырь Печерский. Основателем его явился св. Антоний, мирянин, родом из Любеча. Возвратясь из странствования по обителям горы Афонской и страстно любя уединение, Антоний удалился на одну из гор около Киева и поселился в «пещере двусаженной». Пещеру эту, еще до Антониева прихода, ископал себе среди дремучих лесов Иларион, до избрания в митрополиты бывший священником на Берестове и любивший уединяться в эту глушь для молитвы. Слух о благочестивом отшельнике вскоре разнесся не только в Киеве, но и далее, до пределов Киевской области, и к Антонию стала мало-помалу стекаться братия. Когда он собрал 12 человек, они выкопали великую пещеру и устроили в ней и церковь, и кельи. Все это было в той части нынешней лавры, которая известна под названием «Дальних пещер».

Положив основание обители, Антоний поспешил сложить с себя обязанности настоятеля, передав управление братией в руки инока Варлаама, а сам ископал себе пещеру, близ нынешнего лаврского собора, и туда удалился в уединение.

Между тем число братии в великой пещере все продолжало возрастать; вскоре и великая пещера уже не могла вместить их в себе, и они, по совету Антония, выстроили себе над пещерою «церквицу малую» во имя Святой Богородицы Успения, хотя келии все еще оставались в пещере. Спустя немного времени, когда число иноков все продолжало увеличиваться, они вместе с игумном положили на совете построить открыто целый монастырь и обратились за благословением к преподобному Антонию. Антоний дал им свое благословение, а сам послал сказать великому князю Изяславу: «Князь мой! Бог умножает братию, а места у нее мало: отдай нам всю гору, находящуюся над пещерами». Великий князь с радостью согласился. И тогда братия с игумном заложили великую церковь, обнесли монастырь тыном, поставили много келий и потом окончили церковь и украсили ее иконами. «И от того времени собственно начался монастырь Печерский», – так замечает современный историк обители, преподобный Нестор: «Печерским же прозвался оттого, что прежде чернецы жили в пещере». Это случилось, по свидетельству преподобного Нестора, в 1062 г., когда игуменом Печерской обители был уже не Варлаам, а знаменитый Феодосий.

Рис. 11. Перенесение мощей (по «Сказанию о Борисе и Глебе»)

Но расширение обители, вызванное необходимостью, еще не свидетельствовало о том, чтобы монастырь Антония и Феодосия пользовался благосостоянием. Напротив того, по свидетельству того же Нестора, подробно описавшего полное житие Феодосия, иноки выносили в то время столько скорби и печали, что человеческими устами даже и высказать невозможно. Пищей для братии служили только хлеб да вода. В субботу и воскресенье вкушали сочиво[52]; но часто и в эти дни сочива не обреталось, и они ели одно свареное зелие». Следовательно, бедность братии была велика, и существование обители являлось далеко не обеспеченным. Но на страже обители стоял Феодосий, неутомимый в трудах и в подвигах благочестия. Он всем подавал пример трудолюбия, работая более всех, и в то же время для всех служил образцом смирения, успевая каждому оказать услугу вовремя, к каждому приходя на помощь в его труде. Под его-то руководством иноки работали непрестанно и тяжелым трудом добывали себе пропитание: они плели из волны клобуки и занимались другими рукоделиями; все изделия рук своих носили они в город, на торжище, и продавали, а на вырученные деньги покупали жита, которое и разделяли между собою, чтобы каждый во время ночного бдения мог измолоть свою часть на ручных жерновах и приготовить достаточное количество муки для печения хлебов на всю братию. Едва окончены были эти ночные труды, братия шла к утреннему богослужению. После утрени опять принимались за рукоделие, рылись в огороде монастырском и занимались разведением сада, пока не наступал час Божественной литургии. По окончании службы вкушали немного хлеба и снова принимались за труды».

Строгое распределение труда между возрастающими членами маленькой общины, при тесной сплоченности и единстве усилий, при постоянном побуждении со стороны разумного руководителя должны были, наконец, привести к тому, что жизнь в Печерской обители стала принимать все более и более ровное, спокойное, определенное течение, все становилась более и более привлекательною для братии. С другой стороны, неутомимое трудолюбие и суровое воздержание иноков, не совсем обычное в более обеспеченных монастырях княжеских, наконец обратили на себя общее внимание современников, и слава Печерской обители стала распространяться всюду, до крайних пределов земли Русской. Князья и бояре шли в обитель Феодосия за благословением и напутствием при начале своих походов и дел и в ней же приносили Богу благодарение за избавление от опасностей и за победы, одержанные над врагом; простые люди – за советом, за утешением в горе, за исцелением недугов телесных и душевных.

Рис. 12. Угощение митрополита и причта его князем (по «Сказанию о Борисе и Глебе»)

Мало-помалу, по мере возрастания славы Киево-Печерской обители, стало возрастать и ее благосостояние. Многие «от князей и бояр», духовных детей Феодосия, приносили к нему часть от имений своих на утешение братии, на устроение монастыря и церкви; а другие жертвовали села на «церковную потребу». Возрастание внутреннего благосостояния обители тотчас выразилось и во внешнем ее благолепии. Неутомимый Феодосий, видя постоянное умножении братии, озаботился о постройке новых для нее помещений и для этого расширил самую площадь, занимаемую монастырскими постройками, и обнес двор монастырский новою оградою: «сам городил городьбу двора монастырского, работая за одно с братией». Но и тут еще средства монастыря, значительно улучшившиеся, не всегда оказывались вполне достаточными; из жития Феодосия видим, что в церкви монастырской не хватало то масла для лампад, то церковного вина; иногда келарь докладывал игумену, что у братии нечего подать за трапезою, иногда не было и муки для хлебов. И только неутомимое трудолюбие и неистощимая находчивость Феодосия спасали обитель от гнета тяжкой нужды. Только уже под конец жития Феодосия благосостояние обители, очевидно, упрочилось окончательно, судя по тому, что он решился исполнить давно лелеянную мысль – построить каменную церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы на месте великой деревянной, которая уже оказывалась тесною. Преподобный Антоний, у которого Феодосий просил разрешения на это построение, дал свое согласие, и дело закипело.

Явились и средства для выполнения благого намерения. Великий князь Святослав подарил монастырю место для новой церкви (неподалеку от монастыря, на Берестовом поле), пожертвовал Феодосию на сооружение храма сто гривен золота и даже лично принимал в нем участие, сам первый начав копать ров для основания его. Значительные пожертвования для этой же цели сделал варяг Шимон, принявший православие по убеждениям Феодосия. И наконец церковь, при разных чудесных знамениях, торжественно была заложена в 1073 году юрьевским епископом Михаилом, так как митрополит киевский Георгий в то время находился в Константинополе. Но великим основателям обители Печерской не суждено было видеть завершение главной красы ее, знаменитого каменного храма, их усердием и усилиями созданного. Антоний скончался вскоре после заложения этого храма, а Феодосий, принимавший самое живое и непосредственное участие в работах по новой постройке, едва успев вывести основание церкви Успения, скончался 3 мая 1074 г., ровно через год после смерти Антония.

Смертью Феодосия заканчивается первый период истории Киево-Печерской обители, период тяжкой борьбы за существование, за новые начала, внесенные в современную жизнь русскую, за самостоятельность и значение обители, которой предстояла великая будущность. Но, излагая факты внешней деятельности Феодосия, на пользу, на процветание и украшение обители Печерской, мы не должны забывать его деятельности внутренней как устроителя и главы новой монастырской общины, так самостоятельно возникнувшей под стенами стольного города Киева.

Когда число братии достигло ста, Феодосий озаботился о введении в обители своей общего для всех чернецкого правила. С этою целью даже отправлен им был в Царьград инок для списания подлинного устава Студийского монастыря, а другой список того же устава получен от чернеца Студийского монастыря, прибывшего с митрополитом Георгием из Константинополя. Феодосий повелел прочитать его перед братией и ввел в своей обители. В чем собственно состояли подробности Студийского устава, введенного в Печерской обители Феодосием, – это остается до настоящего времени совершенно неизвестным, тем более что, судя по одному современному свидетельству, в XI в. обращалось много списков монастырского устава, составленного преподобным Феодором Студитом, и все эти списки, как составленные уже после него и больше «по памяти», были весьма несходны между собою. Достоверно только то, что устав, введенный Феодосием в обитель Печерскую, был общежительный.

Из написанного Нестором жития Феодосиева узнаем некоторые бытовые подробности, касающиеся внутреннего устройства Печерского монастыря во время игуменства Феодосия.

Из числа братии, вероятно по назначению игумена, в ту пору уже избирались в помощь ему некоторые должностные лица: доместик, церковный строитель, эконом, келарь, ключник, начальник хлебопеков, вратарь. Доместик распоряжался чтением и пением в церкви и, вероятно, обучал братию стройному пению. Церковные строители заведовали церковным вином, маслом для освещения церкви и церковным звоном, эконом – монастырскою казною и монастырским имуществом, келарь – братскою трапезою, просфорною и съестными припасами. Помощником келаря являлся ключник. В его же ведении состоял и начальник хлебопеков, распоряжавшийся в кухне. От него же, вероятно, зависели и те «тивуны, приставники и слуги», которые жили в монастырских селах, заботясь о содержании монастырского скота и заготовлении для обители разных припасов. Важное место в числе этих монастырских должностных лиц должен был занимать вратарь, неотлучно находившийся при вратах обители и отлучавшийся от них только на время богослужения.

Феодосий радушно принимал каждого приходившего в монастырь, никому не отказывая в убежище, но постригал не сразу, а по некотором испытании. Вот почему братия Печерского монастыря подразделялась на четыре разряда: одни, находившиеся на испытании и непостриженные, ходили в мирской одежде; другие, также еще не постриженные, уже получали право носить монашескую одежду; третьи, постриженные, носили мантию, четвертые, наконец, были облечены в великую схиму.

Строгое подчинение всей братии игумену было одною из главных основ всего монастырского порядка: все в обители могло совершаться не иначе как по благословению игумена, и каждый, совершивший что-либо без его благословения, подвергался епитимии. Эта строгость не исключала, однако же, той мягкости и братолюбия, о котором так много заботился Феодосий, всем подавая к тому пример. Покорности и смирения требовал Феодосий от иноков и во взаимных отношениях. Внешним выражением смирения должно было, между прочим, служить то, что иноки при встрече должны были кланяться друг другу, слагая руки на персях. Так как большая часть ночи и все утро проходило для братии в молитвах и службах церковных, то для отдохновения назначалось полуденное время, которое, как мы уже видели выше, в XI и XII вв., было постоянным временем послеобеденного спанья. Так и вратарю Печерской обители приказано было запирать врата монастыря тотчас после обеда и не впускать в обитель никого до самой вечерни. Отслушав все службы, исполнив все необходимое, обязательные по обители работы, иноки удалялись в кельи и там читали или пели псалмы и занимались рукоделиями. О самом Феодосии сохранилось предание, что и он тоже редкие досуги свои посвящал рукоделиям, трудясь то в сообществе «великого Никона», то в сообществе инока Лариона, который «был хитр книгам». Никон сшивал книги для переплета, а Феодосий приготовлял для него нити, либо в то время, как Ларион переписывал книги, Феодосий, следя за работой, тихо воспевал псалмы, между тем как его неутомимые руки пряли волну.

Второй период в истории Печерской обители, от вступления в игуменство Стефана, преемника Феодосиева, и до нашествия татар, обнимающий собою с лишком 150 лет, был периодом торжеств и славы, периодом процветания, в течение которого обитель Печерская достигла первенствующего положения не только в Киевской области, не только в Южной Руси, но и во всех концах современного русского мира.

Первою заботою и гумна Стефана явилось окончание начатого Феодосием здания новой церкви, и через три года он успел ее окончить вчерне. Так как новая великая каменная церковь, украшение и гордость обители, была довольно удалена от старого монастыря, то Стефан и построил вокруг новой церкви новые кельи и перевел сюда братию из прежнего монастыря, а на старом месте оставил лишь несколько иноков, дабы они занимались погребением умирающей братии и ежедневно совершали литургии по усопшим.

Оба монастыря, новый и старый, разделены были двором, который устроил Феодосий для принятия нищих. Стефан обнес оба монастыря и этот двор одною общею стеною, так что они составляли один обширный монастырь. Но Стефану не удалось довести своих построек до конца; в 1078 г., не поладив с братией, он должен был удалиться из Печерской обители. Церковь Успения Богородицы еще шесть лет оставалась неотделанною. Внутренняя отделка началась при Стефановом преемнике, игумене Никоне, и продолжалась до самой его смерти (1088 г.).

Освящение же этого великолепного храма совершено было торжественно при игумене Иоанне 1089 г. (авг. 14) митрополитом киевским Иоанном и четырьмя епископами: черниговским, ростовским, юрьевским и белгородским. Несмотря на восторженные отзывы современников об этой церкви, которая строилась целых пятнадцать лет, на построение которой иноки печерские и все почитатели Феодосиевой обители ничего не жалели, призывая и строителей, и мастеров из Византии, – мы все же ничего не знаем ни о внешности, ни о внутреннем устройстве знаменитого храма, прославленного столькими чудесами и столькими поэтическими сказаниями. Не имеем никаких археологических данных, которые при нынешнем состоянии обители могли бы служить подтверждением предания, рассказывающего о дивном великолепии Успенского храма; но, тем не менее, считаем поэтические сказания о построении Печерской церкви настолько важными по отношению к истории обители и характеристике современных воззрений на ее значение, что признаем необходимым привести их здесь, хотя в кратком извлечении.

По мере того как слава обители Печерской распространялась и возрастала, легенда «о создании великой церкви Печерской» развивалась все более и более и приняла, наконец, грандиозные размеры: не прошло и века со времени построения храма Успения, как о нем уже сложилось предание, что он вовсе не был делом рук человеческих, а Божиим созданием. Задолго до заложения основания храма сам Господь и Пресвятая Дева уже заботились о дивном храме, побуждали верующих на него жертвовать и даже сами указали размеры будущего «дома Богородицы».

«Варяг Шимон, – так гласит предание, – отправляясь искать счастья на Руси, взял с собою золотой венец и пояс, в 50 гривен золота, которые снял с Распятия. И вдруг нежданно раздался голос от образа: “Неси в уготованное место, где созидается церковь от преподобного. Тому отдай, чтобы повесил перед жертвенником…” И пугается Шимон, и недоумевает он, куда нести ему золото, и какому отдать преподобному?

Идет Шимон по морю, и вздымается на море жестокая буря; вдруг видит он на воздухе церковь, и слышит голос, указующий ему на то, что именно эту церковь предстоит построить преподобному. Тот же голос велит ему измерить здание златым поясом, снятым с Распятия, и в здании том оказывается 20 локтей в ширину, 30 в длину и 50 в вышину. И едва успел он удержать в своей памяти эти измерения, как буря утихает и Шимон благополучно прибывает в Киев; но, и прибыв туда, и живя там, он все еще не знает, о какой церкви было ему видение и на какой храм должен он отдать свое золото?

Только уже после свидания с Антонием Шимон понял указания своих видений и, чудом избавленный от смерти и плена в битве при Альте, он принес св. Антонию свой дивный золотой пояс и драгоценный венец, рассказал о своих видениях и прибавил, указывая на пояс: “Вот мера и основа вашей будущей церкви! А венец повесьте над святою трапезою”. И восхвалил старец Бога и передал Феодосию богатое приношение Шимоново».

Но этого мало. Пресвятая Богородица не только сама дала размеры своего будущего храма – Она озаботилась и о присылке из Византии мастеров для построения его.

«Однажды, – так гласит предание, – являются к Антонию и Феодосию четыре мужа знатных и спрашивают: “Где хотите вы строить церковь?” – Те отвечают: “Господь сам укажет место”. Незнакомцы и говорят им: “Нас к вам послали, дали нам столько золота, а вы и места не знаете, где строить церковь?!” Изумились их речам преподобные, созвали братию и спросили греков: “Скажите нам истину, кем вы посланы?” И отвечали им незнакомцы: “Мы спали по домам (в Византии). Рано, чуть стало всходить солнце, пришли к нам благообразные мужи, и сказали: “Царица зовет вас в Влахерну”. Прийдя в Влахерну, мы увидели царицу с множеством воев и поклонились ей. И сказала она: “Хочу воздвигнуть себе церковь в Русской земле, в Киеве; ступайте туда и вот возьмите себе злата на четыре года”. Мы поклонились Царице и сказали: “О госпожа Царица! Отсылаешь нас в чужую страну, велишь строить церковь; но к кому же нам там прийти?” Отвечала царица: “Я посылаю перед вами Антония и Феодосия”. И показала она нам на воздухе церковь великую и прекрасную, какую нам надлежало строить. И опять мы Царицу спросили: “В чье имя будет церковь?” – “В свое имя хочу нарещи церковь”, – отвечала царица; а мы и спросить ее не посмели об имени… Но она сама сказала нам: “Богородицына будет церковь”, – и дала нам икону наместную и мощи святых мучеников, чтобы положить в основание».

Древняя икона Божией Матери, ныне хранимая над Царскими вратами в главном храме Печерской обители, по преданию и есть именно та, которая была принесена строителями великой Печерской церкви из Византии.

Но легенда о создании церкви Печерской, слагавшаяся постепенно в связи с развитием местных печерских преданий, местного житийника, не останавливается на построении дома Богородицы византийскими мастерами, присланными самою Пресвятою Девою. Желание возвеличить, прославить знаменитых основателей обители, удостоенных нетления и уже причтенных к лику святых, побудило составителей Патерика Печерского и их имена неразрывно связать с легендой о построении Печерского храма Богородицы.

Вот поэтические подробности, которыми с течением времени дополнилось любопытное сказание:

«Когда выведены были стены храма, к игумену Никону явились писцы из греков и сказали, что они наняты были в Греции расписывать Печерскую церковь, что нанимали их Антоний и Феодосий и вперед заплатили им за работу. Греки хотели видеть тех, с кем они рядились. “О, дети мои, – сказал им игумен Никон, – не можем вам их показать – уже десять лет минуло, с тех пор как они скончались и молятся о нас на небесах”. Тогда греки просили показать им изображения Антония и Феодосия, и, когда их желание было исполнено, они узнали в этих изображениях тех самых старцев, которые с ними рядились. И рассказали они игумену Никону, как, приехав в Канев из Олешья, они было собирались бежать назад в Грецию. Но на Днепре поднялась страшная буря и вогнала их судно вверх по реке. На следующую ночь явилась им во сне икона Божией Матери и сказала: “Зачем мятетесь вы всуе, не покоряясь воле Моей и Моего Сына?” Поутру опять понесло их вверх по Днепру. Они предались воле Божией, и ладья их сама собою пристала к подошве горы монастырской».

Мастера, строившие церковь Печерскую, и те, что расписывали ее стены, покончив свою долгую и трудную работу, не захотели более возвращаться в отечество, приняли иноческий образ и остались до самой смерти в обители Печерской; они и погребены были в особом притворе. Современный историк обители замечает, что «свиты их и книги греческие и доселе еще хранятся у нас на полатях»[53].

Вскоре после освящения храма Богородицы, в 1096 г., обитель Печерская, впервые со времени своего основания, подверглась нападению иноплеменных врагов. «20 июня, в пятницу, в 1 час дня, – так рассказывает нам монастырский летописец, – пришли половцы на монастырь Печерский, в то время как мы спали по кельям, после заутрени, и подняли крик около монастыря, и поставили два стяга перед воротами монастырскими; между тем как мы побежали от них и попрятались, – одни за домом монастыря, другие на полатях (церковных), – безбожные сыны Измаиловы вырубили ворота монастырские и бросились (грабить) по кельям, выламывая двери и вынося все то, что они в них находили; и после того зажгли они дом Св. Владычицы Богородицы, и пришли к церкви, и зажгли двери, устроенные к югу, и другие, что на севере, и влезли в притвор у гроба Феодосиева, и взяли иконы, и укоряли Бога и закон наш». Но в эту пору монастырь Печерский был уже настолько богат и велик, пользовался таким почетом, любовью и значением среди современников, что постигнувшее его бедствие прошло почти незамеченным. «В то же лето, – замечает летописец монастырский, – молитвами блаженного отца нашего Феодосия умножилось всех благих в монастыре том…» Следы половецкого набега вскоре изгладились; не только воздвигнуты были все прежние здания, погоревшие или разрушенные, но явились еще и новые. Так в 1108 г., при игумене Феоктисте, окончена была каменная трапеза вместе с церковью, построенною по повелению и на иждивении кн. Глеба Всеславича Минского. Около того же времени построена больница и при ней церковь во имя Св. Троицы, на средства черниговского князя Николая Святоши, постригшегося в 1106 г. в Печерской обители. Есть основание предполагать, что даже и при известных нашествиях и ограблениях, постигнувших Киев в 1171 г., и в 1203 гг. Печерский монастырь пострадал менее всех других обителей киевских. Под 1171 г. летописец говорит даже прямо, что «зажжен был и монастырь Печерский Святой Богородицы от поганых (берендеев и половцев), но Бог сохранил его от бедствия».

Под 1203 г., описывая ограбление Киева Борисом и Ольговичами, летописец, перечисляя киевские церкви, в общей картине разорения упоминает о том, что разграблены были и все монастыри, но ни единым словом не упоминает о монастыре Печерском.

Из остальных летописных свидетельств можем заключить, что преобладающее, первостепенное значение Печерской обители до самого татарского нашествия и даже после него нимало не ослабевало и не уменьшалось. В нее по-прежнему стекались пожертвования со всей земли Русской, к ней по-прежнему с величайшим уважением относились представители княжеских родов, не только правивших Киевом, но и совершенно враждебных ему. Киево-Печерский игумен занимал всегда первое место в ряду прочих игуменов, когда они присутствовали на общих церковных торжествах в Софийском соборе. При поставлении епископа ростовского Кирилла (в 1231 г.) летописец, описывая это торжество, происходившее в Софийском соборе, прибавляет в конце своего описания, что весь сонм съехавшихся в Киев окрестных епископов, игуменов и прочего духовенства «в тот день угощаем был в монастыре Св. Богородицы Печерской».

Упоминание это важно как свидетельство летописца об одной из весьма любопытных черт современного быта: о монастырских пирах, которые иногда устраивались монастырями по поводу церковных торжеств и местных праздников, но еще чаще учреждались князьями или даже просто частными лицами, которые, «думая сотворить добро нищелюбия и любви к инокам, безвозмездно учреждали пиршества в обителях», собирая на них чернецов и черниц, угощая при этом и нищую братию. Заметим кстати, что пиршества эти уже очень рано приобрели совершенно мирской характер, почему уже в конце XI века вызвали энергичные протесты со стороны высшего духовенства. Митрополит Иоанн II, в послании своем к Иакову Черноризцу, говорит прямо: «Что касается тех людей, которые учреждают в монастырях трапезы, созывая на них мужей и жен вместе и стараются превзойти такими пирами друг друга, то это ревность не по Бозе, а от лукавого».

* * *

Что сталось с монастырем Печерским во время нашествия татар, остается до сих пор совершенно неизвестным. Вероятно, разоренный и ограбленный вместе с Киевом, он, по-видимому, не был, однако же, разрушен до основания и продолжал существовать, потому что (как нам известно из летописи) в 1274 г. митрополит Кирилл пришел из Киева во Владимир и, приведя с собою «архимандрита печерского Серапиона», поставил его епископом Владимиру; а под 1288 г., при известии о кончине Владимира Васильевича Волынского, упоминается и о том, что на погребении его присутствовал Агапит, игумен печерский.

Историк Русской церкви замечает, но отношению к изложенному нами второму периоду существования Киево-Печерской лавры, что преемникам Феодосия предстояло два дела: первое – «докончить и благоустроить церковь, им начатую, и второе – сохранить монастырь Печерский на той степени внутреннего благоустройства и процветания, на какой он оставлен преподобным Феодосием»[54]. Нам кажется, что эта вторая половина задачи была в значительной степени облегчена преемникам Феодосия именно тем, что, благодаря неутомимой энергии Феодосия, в обители Печерской установился такой дух, укоренились такие предания, которые поколебать оказывалось не по силам не только отдельному лицу из братии, но даже и могущественному представителю современной светской или духовной власти. Этот дух и эти предания олицетворялись в строгом, но прекрасном образе св. Антония и Феодосия, великих основателей великой обители, и, по мере того как память о них, как живых и энергических деятелях, вымирала и забывалась, на место ее выступала, облеченная ореолом святости, поэтическая легенда, переданная потомству восторженными учениками и почитателями этих подвижников. Не прошло и десяти лет после кончины Антония и Феодосия, как эта легенда сложилась уже настолько, что их имена стали неразлучны со всяким упоминанием обители Печерской. Антоний и Феодосий представлялись вечно молящимися перед престолом Всевышнего «за здесущую братию, и за мирскую братию, и за приносящие в монастырь», и не только представителями и пособниками на все доброе, не только избавителями от всякого зла, но и постоянно озабоченными, добрыми хозяевами своей обители, какими они были при жизни. К ним посылает Царица Небесная иконописцев из Влахерны; они нанимают в Византии каменоздателей для довершения Печерской церкви; они стоят постоянно на страже у врат своей обители. Без их воли, без их благословения никто не может ни войти в обитель, ни выйти из нее, «оставив святой честный монастырь и святых отцов Антония и Феодосия и святых черноризцев, иже с ними». И эти живые, всем дорогие предания связывали всех неразрывною связью и обращали Печерский монастырь (по выражению одного из печерских иноков, писателя XIII в.) в такое «море, которое не держит в себе ничего гнилого, но выбрасывает вон»[55].

И действительно, в стенах обители Печерской собирались те деятели, которые не удовлетворялись современной действительностью и проникнувшись высшими идеалами христианства, стремились к иной, высшей, духовной деятельности, к иной высшей цели. На это прямо указывают нам красноречивые страницы живой монастырской хроники, из которой мы позволим себе привести здесь некоторые отрывки.

В светлой и славной одежде боярской, на борзом коне, окруженный толпою отроков, подъезжает к вратам Печерской обители молодой и статный витязь; за ним ведут множество коней, навьюченных его богатством. Из-за плохой деревянной ограды вышли к нему навстречу иноки, и во главе их Антоний. В страхе и смирении поклонились иноки боярину до земли. А он слезает с коня, скидает с себя богатое убранство, полагает его к ногам Антониевым и сам падает перед ним ниц: «Вот прелести мира сего, – говорит он, – делай с ними, что тебе угодно! Дозволь мне только жить с тобою в уединении и в бедности!» И Антоний принимает его в число «воинов Христовых».

А вот рядом с ним и другой воин той же рати. В тяжкой неволе, окованный железом, сидит молодой красавец-юноша. Приглянулся он знатной ляхине, молодой и прекрасной; выкупает его ляхиня, окружает богатством и почестями, ласкает его и прочит себе в супруги. Но недавний пленник отвергает ее ласки и вздыхает о тягостях прежней неволи. Возмущенная красавица предает его злым мукам! Ее слуги проникаются жалостью к юноше и дивятся его упорству: «Как это ты, простой пленник, и не хочешь быть нашей госпожи господином? Из чего же ты мучишься? И Авраам был женат, и Исаак, и Иаков. Сам Иосиф, отказавшись от жены Пентефрия, также женился и получил царство». – «Не надо мне чести в Ляшской земле: я ищу Небесного царства и хочу удалиться в обитель». Пораженная его твердостью ляхиня, в припадке страсти к юноше, опять переходит к лести и соблазнам. По ее повелению облекают его в многоцветные ризы, сажают на коня и возят по всем ее владениям. «Это все твое, – шепчет она, готовая сама служить ему, – все твое!» – «Кланяйтесь ему все! – восклицает она, обращаясь к встречным. – Это ваш господин, а мне муж!» Но юноша глух и нем к ее исканиям. «Исполни мое желание! – твердит ему женщина, попеременно волнуемая то любовью, то ненавистью. – Исполни мое желание, или я велю терзать, казнить тебя». – «Не боюсь ничего, – отвечает юноша, – и ничего мне не нужно: я ищу Небесного царства…» И через тысячи мучений, опасностей и препятствий он достигает «тихого пристанища» – обители Печерской.

Но и этого мало: вот, наконец, приходит и князь, сын князя черниговского, слагает с себя венец княжеский и (в 1106 г.) добровольно постригается в обители Печерской[56]. Три года сряду работает он на поварне, сам рубит дрова, сам носит воду на плечах своих, потом три года стоит он неотлучно, как простой страж, на стуже и зное у врат монастырских; потом служит братии при трапезе и, наконец, по совету игумена и всей братии, поселяется в келье. Здесь насаждает он своими руками сад, и если не стоит на молитве, то занят каким-нибудь рукоделием, между тем как уста его непрестанно шепчут молитву Иисусову. Он отрекся от «мира и от всего, что в мире»: у него нет ничего своего. Все, что имел он, то принес в дар обители. Живя в мире, прилежал он книгам, любил собирать и читать их; но и эти «многие книги свои» тоже принес в дар обители. Те, которых оставил он в мире, о нем вспоминают, о нем жалеют, ему присылают дары щедрые… А он оделяет ими нищую братию, он отдает их на устроение церкви: ему тоже ничего не нужно, ин твердо идет по пути к «иному, лучшему царству».

И рядом с подобными избранниками видим ряды других, одинаково страстно стремившихся в обитель. Тут и любимые тиуны княжеские, бежавшие соблазнов мира, и простые селяне, и священники, и богатые купцы, и бедняки, привыкшие питаться одною лебедой… Тут и киевляне, и новгородцы, и полочане, и торопчане, и смоляне, и варяги, и угры. Тут и цветущие юноши, и маститые старцы, живые свидетели первых времен распространения христианства на Руси, и высокопросвещенные представители лучших сил современной образованности, и вдохновенные творцы духовных песнопений, и талантливые живописцы – и люди, совершенно неграмотные, не вкусившие никакой науки… И все они дети одной матери – обители Печерской; все они одинаково «воины рати Христовой», готовые во все концы земли Русской идти на муку и на проповедь, готовые страдать и трудиться во славу Божию, в честь и прославление своей обители и ее святых основателей, Антония и Феодосия.

Отсюда-то идут миссионеры – и в дремучие леса вятичей, и в половецкие степи, и в далекую Тмутаракань. Отсюда же выходит потом целый ряд епископов, которых наперерыв ищут и желают все области русские.

И в то время, когда по всей земле Русской распространялась слава обители Печерской, когда другие обители заимствовали от нее свой устав и целые области являлись поприщем деятельности для смиренных иноков печерских, в монастыре Печерском более и более возрастала и укреплялась горячая любовь, нежная сыновняя привязанность к родной обители, гордая уверенность в том, что рядом с ней не может быть поставлена никакая обитель не только в России, но даже и где бы то ни было.

Епископ Владимирский Симон в своем послании к иноку Поликарпу, прославляя обитель Печерскую, прямо называет в ней церковь Св. Богородицы «архимандритией всей земли Русской», а сообщив все сказания о чудесах, сопровождавших ее построение, восклицает в заключение рассказа: «Какая церковь в Ветхом и Новом Завете ознаменовалась такими чудесами! Пройди все книги и нигде не найдешь подобных чудес!» Мудрено ли после всего этого слышать из уст того же епископа Симона в заключение его послания к Поликарпу: «Перед Богом скажу тебе: всю мою славу и власть (епископскую) вменил бы я за ничто, если бы мог хотя хворостиною торчать за воротами или сором валяться в Печерском монастыре и быть попираему людьми. Один день в дому Божией Матери лучше тысячи лет временной чести!» Не удивят нас после этого и заботы, прилагаемые иноками печерскими о том, чтобы тело их по смерти непременно было возвращено в стены их родной обители и покоилось “в блаженной той персти”».

Переходя от далекого прошлого к настоящему Киево-Печерской лавры, мы должны признать за несомненный факт то, что эта древняя обитель в своем нынешнем виде представляет нам очень немного остатков своей старины. Стены, башни, колокольни, собор, церкви, часовни, кельи, ризница – все ново, ново от основания и до крестов; нигде никаких следов древнего здания и древнего великолепия.

Нынешняя Киево-Печерская лавра состоит из четырех частей: в первой, возвышенной и ближайшей к городу, находится сама лавра, во второй, внутренней же, при Святых воротах – Больничный монастырь; в третьей, несколько восточнее лаврской Великой церкви, на долу, монастырь Ближних пещер, в четвертой, еще далее к юго-востоку, на холме, монастырь Дальних пещер, отделяющийся от Ближних пещер глубоким оврагом. В нынешнем фасаде и всей архитектуре главного лаврского собора нет и следов его древней византийской постройки. На старинном барельефе, вделанном в наружную стену лаврской колокольни, сохранилась, под иссеченными на нем иконами Божией Матери и преподобных Антония и Феодосия, следующая надпись: «Основана была церковь Пресвятые Богородицы Печерския на старом основании при великом короле Казимире благоверным игуменом Семеоном Александровичем, отчичем Киевским при архимандрите Иоанне».

Рис. 13. Пещера преподобного Нестора летописца в Киево-Печерской лавре

Симеон Александрович, отчич (последний удельный князь киевский), правил Киевом с 1455–1471 гг. Возведение церкви из развалин, на старом основании, о котором упоминает надпись на барельефе, как предполагают, произведена около 1470 года. Но и эта возобновленная древняя церковь не дошла до нас. Пожар, опустошивший в 1718 году всю Печерскую обитель, обратил в развалины и Великую ее церковь. Нынешний фасад церкви и главы на куполах ее никак не могут восходить позже времен Петра Великого и сильно отзываются тем немецко-польским стилем архитектуры, который был так сильно распространен при Августе II.

Главную святыню богатого храма составляет икона Успения Божией Матери, по преданию, принесенная из Византии храмоздателями. Живопись иконы – древняя византийская; писана она на кипарисной доске, длиною в 9, а шириною в 6½ вершков. Митрополит Евгений описывает ее так: «На иконе изображена почившая на одре Божия Матерь; перед одром стоящее Евангелие; при главе и ногах по пяти апостолов, из коих Петр, при главе, с кадилом, а Павел, особо, с левой стороны. При средине одра, с левой же стороны, Спаситель, держащий в пеленах душу Пресвятой Девы и около главы его приникающие крылатые два ангела, держащие в руках убрусы». Святая икона эта, покрытая ризою из чистого золота, вставлена в серебряный круг, помещенный над Царскими вратами храма, в центре сияния из серебряных и позлащенных лучей. Перед нею горит неугасимая лампада.

Другая замечательная древность того же храма – икона Божией Матери, пред которою молился несчастный князь Игорь Ольгович незадолго до прихода убийц. Рисунок ее выше был приложен к нашему сочинению.

В ризнице лаврской сохраняется еще один замечательный обломок старины: медный крест, приписываемый преподобному Марку Печернику, или Гробокопателю (жившему около 1090 г.). Крест этот четырехконечный, сделанный из довольно тонкого медного листа, длиною в 5¼ верш., а в поперечнике 3¹/₃ верш. Работа креста признается нашими археологами византийскою. Особенность креста заключается в том, что к нему с одной стороны приделан, огибающий все края креста, вертикальный ободок, в ²/₃ вершка шириною. Вследствие этого крест с внутренней своей стороны представляет пустоту, род плоского сосуда, что и подало, вероятно, повод к преданию, будто этот крест служил преподобному Марку вместо сосуда для пития. На продольной перекладине креста, вверху, к ободку (с внешней стороны) приделана выпуклость, в виде украшения; а внизу, также на внешней стороне, находится часть металла в виде толстого крючка.

На внутренней стороне креста, между огибающими его ободками, не заметно никаких изображений. На другой, внешней стороне креста, в средине, углубленно представлен Спаситель, по сторонам коего, на поперечной перекладине, по шести апостолов; вверху св. Феодор, а под ногами Спасителя, как можно догадываться, было изображение св. Георгия. Надписи сделаны отвесно по-гречески, как и на киево-софийских мозаиках.

Кроме вышеуказанного, в лавре находятся еще два древних барельефа, иссеченных из красного шифера и ныне вставленных в наружную стену лаврской типографии. Один из этих барельефов представляет ветхозаветного Самсона, раздирающего пасть льва; другой – какого-то царя, спящего в колеснице, везомой двумя львами. К этой же стене типографии прикреплено несколько круглых кафельных, муравленых украшений в виде розеток, около 8 вершков в поперечнике каждое; они напоминают собою подобные же украшения, находимые в развалинах древних киевских церквей. Есть основание думать, что эти розетки составляют остатки от прилеп или внешних украшений древнего храма. Что касается до барельефов, то по характеру своему и по стилю работы их можно считать очень древними, быть может, даже восходящими до эпохи первоначального построения лаврской Великой церкви.

В заключение этого отдела нам остается сказать еще два слова о лаврских пещерах, Ближних и Дальних. «Пещер Киево-Печерской лавры, – пишет митрополит Евгений, – известных доныне, две: Дальняя и Ближняя. Но в разные времена открывались еще многие вниз по горе, вырытая, вероятно, в несчастные времена отшельниками монастырскими для уединения, а ныне завалившиеся и неизвестные. Дальняя пещера была началом Печерского монастыря; по перенесении оного на нынешнее место в прежнем оставлено только несколько братии для погребения и поминовения усопших, коих полагали в пещерах, вырывая для них по бокам улиц внутрь могилы; а для мирян было особое кладбище. Но оставались в сей пещере по боковым кельям и затворники. Другая пещера, Ближняя, Антониева, ископана им уже после первой и после обращена также в кладбище и в жительство некоторых затворников. Нам неизвестен первоначальный план обеих этих пещер, кроме главных улиц, доводящих до келий преподобного Антония и Феодосия и до их братской трапезы, а также до Варяжской пещеры. По плану Кальнофойского 1638 г. они значатся и меньше и простее нынешних[57]. По временам и нужно было распространять их для удобнейшего размещения св. мощей. Неизвестно также, какие св. мощи в них открыты были до Батыева нашествия и опустошения, ибо при оном все они были сокрыты братией и кельи закладены, а по прошествии уже опасностей вынуты по оставшимся известиям и памятованию. Но Кальнофойский утверждает, что много еще осталось сокрытых. Действительно, по сторонам пещерных улиц заметны многие закладенные кельи и склепы»[58].

Заметим кстати, что киево-печерский архимандрит Иннокентий Гизель в письме своем от 2 марта 1674 г. сообщает, что даже и неизвестно, «до каких мест простираются киевские пещеры; ибо лет около 60 тому назад (следовательно, около 1614 г.) они от бывшего в то время землетрясения в некоторых местах завалились».

Сведения, сообщаемые о пещерах митрополитом Евгением и архимандритом Гизелем, тем более важны для определения древности киевских пещер, что обвалы Печерских гор, по особому свойству почвы, неминуемо должны были происходить много раз в течение времени от XI и по XVII столетие, а вместе с ними должны были обрушиться ископанные в них пещеры отшельников.

В этом убеждает нас та упорная борьба с природою, которую вот уже около 150 лет непрерывно ведут иноки печерские. Несмотря на огромные затраты, в разное время произведенные за этот период как из монастырской казны, так и из сумм, отпущенных правительством на укрепление печерских гор, опасность дальнейшего обрушения их еще нельзя считать устраненною. «Гора, в которой выкопаны Ближние пещеры, кажется, укреплена довольно надежно. Но Днепр постоянно продолжает подмывать берега у пещерных гор: его подземные источники разрушают горную почву, тающий снег и летние дожди, стекающие ручьями, производят рытвины, углубления и обвалы – и все это периодически угрожает опасностью всей горе, особливо под Дальними пещерами лавры»[59].

Киев, как главное средоточие княжеской светской власти в Южной России, должен был рано сделаться и средоточием власти духовной. Здесь жили и отсюда управляли русскою паствою киевские митрополиты, сначала греки, присылаемые из Константинополя, потом попеременно то греки, то русские.

Помощниками митрополита киевского были епископы, которые в течение всего дотатарского периода были рукополагаемы в Киеве. Митрополиту принадлежало право суда и расправы над епископами, причем он руководствовался изначала греческою кормчею или сборником церковных законов (номоканон) в русском переводе, а также и уставами Владимира и Ярослава, ближе определявшими положение церкви в обществе и отношение духовной власти к светской. Несмотря на эту обширную власть, по которой митрополиту подчинены были все епископы, а через них и все остальное духовенство, не видим, в течение всего киевского периода, преобладания власти духовной над светской. Отношения той и другой, вообще говоря, оказываются почти равными и притом чрезвычайно благодушными. Князья и княгини, сильно преданные церкви, горячо интересуются делами церковными, принимают участие в назначении игуменов и даже епископов, и, несмотря на то что право утверждения их принадлежит митрополиту, он большею частью утверждает избранных князьями епископов. Мало того: князья нередко даже злоупотребляют своею материальною силою, лишая епископов кафедры и даже изгоняя их прежде суда церковного.

В князьях киевских, стоявших постоянно во главе интересов Русской земли, заметно даже очень рано стремление избавить митрополию русскую от зависимого положения по отношению к Византии. Но греки пользовались очень ловко своим положением на Руси и не упускали возможности поддержать свое значение, тем более что митрополитам киевским в затруднительных случаях приходилось нередко прибегать за разрешением своих сомнений к патриарху константинопольскому, так как местные соборы из епископов, собираемые в Киеве, не всегда могли прийти к соглашению по некоторым вопросам церковным.

Съезды духовенства в Киеве, судя по летописям, были довольно часты, хотя собственно упоминается только о четырех соборах. Особенно обычны и многочисленны были съезды по поводу рукоположения епископов. Некоторые из них бывали замечательно торжественны и справлялись великолепно. Так, например, летопись (1231 г.) особенно подробно упоминает о посвящении в епископы суздальские Кирилла II, при князе Владимире Рюриковиче и при сыне его Ростиславе. «Были в то время, – замечает летописец, – многие и другие князья в Киеве на сонме: Михаил, князь черниговский, и сын его Ростислав, Мстислав, Ярослав, Изяслав и Ростислав Борисович. С митрополитом Кириллом священнодействовали: Порфирий черниговский, Олекса полоцкий, епископы белгородский и юрьевский, архимандрит печерский Анкудим, игумены спасений, Андреевский, Федоровский, Васильевский, Воскресенский, Кирилловский и Иоанн из Чернигова». После посвящения был великий праздник в монастыре: «Ело там и пило такое множество людей, какое и сосчитать было невозможно».

После рукоположения совершаем был над епископами обряд настолования, т. е. возведения на епископский стол. Обряд этот, по образцу церкви греческой, совершался над каждым новопоставленным епископом или новоприбывшим из Греции митрополитом, через несколько дней после прибытия его в Киев или после рукоположения епископа. Обряд состоял в том, что во время литургии, по прочтении Евангелия, митрополит или епископ возводим был другими священниками на стол или кафедру, стоявшую среди церкви, и торжественно приветствован возглашением со стороны всей его епархии и целованием. Митрополит Иларион сам говорит о себе, что он был настолован, а митрополит Никифор даже сообщает определенно, что он «прибыл на Русь 6 декабря, а 18-го того же месяца на стол посажен».

Доходы митрополита и епископов уже с самого начала киевского периода оказываются весьма определенными. В основе этих доходов видим устав Владимиров, которым подтверждалось право Десятинной церкви на десятину, то есть десятую долю всех доходов, получаемых князем. Эта десятина состояла из десятой доли «вир и продаж» (судебных пошлин), десятой доли пошлин торговых (из торгу «десятая векша»), десятой доли княжеских «даней, ловов, стад и жита». Устав Владимиров определяет высокое значение Церкви в современном обществе русском, поручая суду церковному, как высшему суду нравственному, все преступления против веры, против святости храмов и мест погребения, против браков, семьи, чистоты нравов, а также и дела по наследству, и дела по бесчестью, нанесенному укором «в разврате, в составлении зелий или в еретичестве». Насколько этими обязанностями судейскими оправдывалось получение доли от пошлин судных, настолько же получение доли от пошлин торговых налагало на церковь другую обязанность: наблюдение за верностью мер и весов. Так разнообразны были обязанности, которые в тот отдаленный период могли быть поручаемы церкви. Устав Владимиров определяет и тот круг лиц, который исключительно подсуден церкви. В бытовом отношении для нас важно то, что в числе лиц, подлежащих ведению церкви, встречаем, кроме лиц, служащих в церкви, упоминание о таких лицах, как проскурница (просвирня), баба (вероятно, повивальная), лечец (врач) и «все живущие в монастырях, гостиницах и странноприимницах», содержимых на средства церкви.

Церковный устав Ярославов служит как бы продолжением и развитием устава Владимирова. Не внося ничего нового, он только ближе определяет различие между делами, подсудными исключительно церкви, и делами, в которых должна вместе с церковью принимать участие и светская власть. В последнем случае и пошлины судебные делились «наполы» (пополам) между князем и епископом. Из других памятников видим, что в доход епископов и митрополитов поступала и плата с новопоставленных лиц и церквей.

Кроме всех вышеуказанных доходов, важным источником церковных доходов были добровольные пожертвования со стороны прихожан[60]. Благодаря щедрости князей церковь, сверх того, очень рано получает во владение недвижимые имущества: города и погосты, села, земли, воды и борти. В какой степени могли быть значительными пожертвования князей и частных лиц на нужды церковные, при общем усердии к церкви, это мы можем видеть из сохранившихся нам современных известий о пожертвованиях, в краткое время обогативших знаменитую Феодосиеву обитель.

В 1083 г. пожертвована была купцами греческими мозаика для отделки храма Пресв. Богородицы в Печерской обители. Вскоре после торжественного освящения церкви, в 1089 г., в ней уже устроен был каменный придел во имя Св. Иоанна Предтечи, в память Иоанна боярина и сына его Захария, которые пожертвовали для этой цели две тысячи гривен серебра и двести – золота при пострижении своем в обители.

Около 1086 г. Ярополк Изяславич, князь Владимира-Волынского, подражая отцу своему Изяславу в любви к Киево-Печерской обители, отдал ей все свое достояние – волости Небольскую, Деревьскую и Лучьскую (ум. 1086). Около 1096 г. один из пострижеников киево-печерских, епископ Ефрем пожертвовал Печерскому монастырю двор в Суздале с церковью Св. Дмитрия и с селами. В 1108 году, при игумене Феоктисте, окончена была каменная трапеза, вместе с церковью, построенная по повелению и на иждивение кн. Глеба Изяславича. Около того же времени построена больница и при ней церковь во имя Св. Троицы иждивением черниговского кн. Николая Святоши, постриженного в 1106 г. в Печерской обители. Минский князь Глеб Всеславич, зять Ярополка Волынского, принес обители Печерской в дар 600 гривен серебра и 50 гривен золота, а по смерти его (в 1119 г.), супруга его Анастасия Ярополковна дала еще вклад в 100 гривен серебра и 50 гривен золота. Она же при кончине своей завещала похоронить себя в монастыре Печерском и отказала монастырю пять сел с челядью (рабами). В 1130 г. суздальский тысяцкий князь Георгий, сын Шимона Варяга, прислал в обитель 500 гривен серебра и 50 золота, на покование раки преподобного Феодосия, и потом пожертвовал обители и ту гривну, которую носил на себе и в которой заключалось 100 гривен золота.

Доходы церкви и все эти весьма значительные пожертвования употреблялись митрополитами и епископами по их усмотрению. Многие епископии от них быстро и богатели; но значительная доля доходов епископских, как свидетельствует о том митрополит Кирилл, имела свое определенное назначение, ибо шла, во 1-х, на содержание клира, кафедрального храма и дома епископского, во 2-х, на содержание нищих, больных, странников, сирот и вдов, в пособие потерпевшим от пожара или несправедливого суда: в 3-х, на возобновление церквей и монастырей.

Рис. 14. Божия Матерь Нерушимая Стена (мозаика Киево-Софийского собора)

Обилие пожертвований, постоянно приносимых князьями и дружиною церкви, служило доказательством не только их усердия к церкви, но и тесной связи, установившейся изначала между сословием княжеским и представителями сословия духовного. Мы не видим распрей между князем и церковью, хотя и видим неопределенность отношений, в некоторых случаях вызывающую к недоумениям и спорам. Церковь, смягчая современные нравы, являясь покровительницей вдов и сирот, защитницей прав женщины и святости семейного союза, должна была оказывать сильное и благодетельное влияние на современное общество. Значительною долею этого влияния церковь была обязана тому, что никогда не отрешалась вполне от мира, не замыкалась в особый, эгоистический круг собственных, исключительно церковных интересов, а, напротив того, участвовала, по мере сил, во всех печалях и радостях современного общества. Быт киевский дает нам к тому многочисленные доказательства.

Попы, епископы, игумены, даже митрополиты являлись послами в междукняжеских сношениях, посредниками и примирителями в междоусобиях, ходатаями за слабых перед сильными, советниками на все доброе. С другой стороны и князья ничего не жалели для церкви, ласкали и кормили духовенство, являясь усерднейшими, можно сказать, образцовыми исполнителями всех церковных обрядов.

Выше мы уже видели, что присутствование князя при богослужении входило в распределение княжеского дня. Само собою разумеется, что князья принимали живейшее участие во всех церковных торжествах: закладках церквей, посвящениях в сан епископа, настолованиях, крестных ходах и т. д. Чрезвычайно любопытны и важны в бытовом отношении те подробности, которые летопись и другие современные памятники сохранили нам еще об одном виде церковных празднеств – о перенесениях мощей, справлявшихся с большой торжественностью.

Древнейшими образцами празднеств такого рода следует считать два перенесения мощей св. страстотерпцев Бориса и Глеба, происходившие в Вышгороде: первое – в 1075 г., при перенесении мощей из старой деревянной церкви в новую, деревянную же, второе – в 1115 г., при перемещении тех же мощей из деревянной церкви в новую каменную.

Первое перенесение мощей сопряжено было с освящением новой церкви, на которое Изяслав, князь киевский, пригласил всех соседних князей, а митрополит – соседних епископов, все местное духовенство белое и черное, в числе которого присутствовал на этом торжестве и знаменитый игумен печерский Феодосий. 1 мая митрополит освятил церковь и отслужил литургию. На другой день приступили к перенесению мощей. Сначала подняли мощи св. Бориса, которые почивали в деревянной раке. Впереди шествия пошли черноризцы с зажженными свечами, потом следовали диаконы с кадилами и священники в облачении, далее – епископы с митрополитом, а за ним уж сами князья, несшие раку. Мощи св. Глеба, покоившиеся в каменной раке, князья уже не понесли на руках, а поставили на колесницу и на себе повезли к новой церкви. Обе раки были поставлены в церкви на правой стороне. Затем стали прикладываться к главе св. Бориса и к руке св. Глеба, причем митрополит, взяв эту руку и облобызав, прилагал к своим очам и сердцу, потом благословлял ею поочередно князей и, наконец, весь народ. После того князь Святослав еще раз приблизился к митрополиту и просил приложить св. руку к ране его, которая была у него на шее, также к его очам и темени: на главе князя остался, при этом прикосновении, один ноготь св. Глеба, который князь и принял как благословение. По окончательном установлении мощей совершена была торжественная литургия, а затем князья устроили большой обед, на котором присутствовали вместе с боярами своими, роздали много милостыни нищим и, мирно простившись, разъехались по домам.

Еще торжественнее было отпраздновано вторичное перенесение мощей св. страстотерпцев в новую каменную церковь, заложенную еще Святославом Черниговским в 1076 г., но достроенную и расписанную уже Олегом Святославичем в 1115 г. Опять к 1 мая собрался в Вышгороде большой съезд; и стечение народа было громадное. Тут из числа князей находились сам Владимир Мономах с сыновьями, Давид и Олег Святославичи также с сыновьями, митрополит киевский с епископами, клир и бояре. 1 мая пришлось во вторую субботу по Пасхе, и в этот день торжественно освящена была церковь митрополитом и епископами, после чего строитель храма Олег угощал князей и духовенство богатым пиром.

На другой день, в неделю жен-мироносиц, отпев одновременно заутреню в церквах, новой и старой, приступили к перенесению мощей. Раку св. Бориса поставили на «возила» и повезли сами князья с боярами; им предшествовали митрополит и епископы в полном облачении, а впереди епископов шли игумены, священники, черноризцы – все с зажженными свечами. Любопытно, что вокруг князей и бояр, окружавших святыню, несли вор (огорожу из жердей), чтобы защитить их от давки. «Но толпа была так велика, что невозможно было двигаться шествию с мощами: даже и вор поломали». Тогда Владимир Мономах приказал бросать в толпу деньги и куски поволок, чтобы очистить дорогу. На протяжении всего пути народ взывал: «Кирие елейсон» (Господи, помилуй!) и все плакали от радости. Когда и рака св. Глеба была тем же самым порядком перевезена в церковь, между князьями произошло разногласие: Мономах хотел поставить обе раки посреди церкви и над ними устроить серебряный терем, а Давид и Олег желали, чтобы раки поставлены были на правой стороне церкви, в нарочно уже приготовленные для них своды (коморы). Митрополит и епископы предложили князьям бросить жребий. Князья согласились; положили два жребия на престол, и вынулся жребий Олега и Давида, после чего раки и были поставлены на правой стороне церкви. Затем совершена была литургия и последовал в Вышгороде трехдневный праздник, после которого все разъехались[61]. Заметим кстати, что уже со времени первого перенесения мощей св. Бориса и Глеба церковью Русскою установлено праздновать день этого перенесения (2 мая) на вечные времена, и этот праздник является одним из древнейших на Руси, куда вместе с христианством перешли первоначально все праздники церкви Восточной. Первыми же в числе русских празднеств церковных являются именно дни открытий и перенесений св. мощей местночтимых святых (св. Ольги, Владимира, Бориса и Глеба и Феодосия Печерского) и дни освящения некоторых важнейших церквей киевских, напр. Киево-Софийского собора и церкви Георгиевской.

О плане древнейших киевских церквей мы уже говорили выше, при обзоре топографии древнего Киева и остатков важнейших киевских памятников. Насколько можно судить по исследованию фундаментов Десятинной и Ирининской церкви, по собору Св. Софии и еще двум-трем другим уцелевшим до нашего времени храмам (отделяя в них позднейшие пристройки от первоначального остова здания), план киевских храмов почти всегда представлял прямоугольник, у которого северная и южная стороны незначительно длиннее восточной и западной. Размеры храмов, судя по их основаниям, как в длину, так и в ширину, были весьма невелики, и самые храмы едва ли могли быть высоки. В больших церквах к западной стороне примыкали полати (или хоры), утвержденные на каменных или кирпичных столбах. Впрочем, алтарная часть храма иногда выступала полукружием, которое и заключало в себе собственно алтарь, а по бокам его в особых отделениях помещались жертвенник (в северном) и дьяконник или ризница (в южном). Окна были узкие, кверху округлые, и, при значительной толщине стен, мало могли пропускать света внутрь храма.

Гораздо более положительных данных имеем мы о внутреннем устройстве древних киевских храмов. Драгоценным и дивно сохранившимся памятником церковной древности, вполне знакомящим нас со всеми подробностями мозаичных и живописных украшений православного храма XI–XII века, является Св. София Киевская.

Рис. 15. Левая, северная часть изображения Тайной Вечери (мозаика Киево-Софийского собора)

Рис. 16. Правая, южная часть изображения Тайной Вечери (мозаика Киево-Софийского собора)

Переступив порог этого собора, мы, без малейшего усилия, можем восстановить перед собою все внутреннее благолепие древней святыни киевской в том самом виде, в каком она создана была византийскими строителями и художниками, вызванными в Киевскую Русь Владимиром и Ярославом.

Весь храм в важнейших своих частях, на всех стенах и сводах алтаря, под главным куполом, на стенах и арках, служащих ему подпорою и образующих средину храма, а также и в выступах, составляющих алтарные части приделов, украшен был сверху донизу богатейшею мозаикою, остатки которой доныне еще представляют один из драгоценнейших памятников древнего мозаичного искусства в Европе. Все остальное пространство храма, не исключая столбов, простенков, карнизов и лестниц, покрыто было фресковой живописью. До какой степени много труда, издержек и времени было потрачено на подобное украшение Св. Софии, можно судить уже по тому, что уцелело и до настоящего времени на стенах этого храма после восьмивекового существования его, после всех невзгод, перенесенных им в различные эпохи. Когда в 1842 году из-под толстого слоя штукатурки протоиереем Сухобрусовым и академиком Сонцевым были открыты первые фрески и вслед за тем по желанию императора Николая I приступлено к возобновлению древней фресковой живописи, то оказалось, что на стенах Св. Софии уцелело до нашего времени 25 фресок многоличных, на которых насчитывают 154 фигуры несколько менее обыкновенного человеческого роста; фресок одноличных, с фигурами, писанными во весь рост, – 220, поясных – 118, а всего 338 фигур; фресок аллегорических, не вполне разгаданного мирского содержания, всего 33 отдельные картины, в которых насчитывают до 133 фигур. На возобновление этих фресок и написание новых в тех местах собора, где фресковой живописи не было открыто, потребовалось около десяти лет работы и около 100 000 рублей затраты.

Не вдаваясь в чрезвычайно подробную историю возобновления Св. Софии, поучительную и важную в смысле археологическом, мы постараемся изобразить читателю, на основании точнейших археологических данных, внутренность Св. Софии в том именно виде, в каком она должна была являться современникам Ярослава и его ближайших преемников.

Прямо против западных входных дверей храма, из-за низкого иконостаса взорам каждого и прежде, как теперь, должно было представляться колоссальное мозаичное изображение Божией Матери, получившей в настоящее время между богомольцами, за дивную долговечность свою, название Нерушимой Стены. Изображение это находится над горним местом, почти на своде алтаря, представляющем громадную нишу с округлым сводом. По своему высокому положению и по своим громадным размерам (7 арш. высоты) икона эта господствует не только над алтарем, но и над всем храмом, и видна почти со всех главных пунктов его.

Карниз и две узорные мозаичные каймы отделяют икону Божией Матери от изображения Тайной Вечери, занимающего все пространство алтарного выступа, от одного угла до другого (в вышину 5 аршин, в ширину 33 аршина). Ниже Тайной Вечери, в алтарном полукружии, находится третий, нижний ряд мозаичных изображений. В этом ряду картин (вышина 4 арш., длина также 33 арш.) отдельными лицами представлены два св. архидиакона и восемь святителей.

Громадная алтарная ниша, составляющая восточную половину алтаря, в Св. Софии отделена уступом от западной части алтаря. На верхней, отвесной части уступа, под передним (западным) алтарным сводом изображен Деисус (т. е. лик Спасителя, а по сторонам его – лики Божией Матери и Иоанна Предтечи).

Ниже Деисуса, по краю всего свода, на уступе, в виде бордюра или рамки, изображена по-гречески большими черными буквами следующая надпись, заимствованная из псалмов Давидовых (XLV с. 6. 7): «Бог посреде Его и не подвяжется, поможет ей Бог день и день».

В передней половине алтарной ниши остались теперь только следы осыпавшейся мозаики и нет никаких изображений; но есть основание предполагать, что здесь находились мозаичные изображения апостолов от числа 70, по четыре лика в ряд.

Там же, где полукруглые стены алтаря составляют его оконечности и приближаются к иконостасу, представляя собою юго-восточную и северо-западную подпоры для главного купола, с лицевой стороны, обращенной к левому клиросу, находится изображение Благовещения Пресвятой Богородицы. Оно разделено на две части: на юго-восточной подпоре изображена Божия Матерь, на северо-западной – Архангел Гавриил. Над ликом Богоматери, с правой стороны, обычное ΜΡ—ΘѴ; а с левой, по-гречески же: «Се раба Господня, буди ми по глаголу твоему». Над изображением благовествующего Архангела, с левой стороны, греческая надпись: «Архангел Гавриил», а с правой, также по-гречески: «Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою!»

На четырех арках под главным куполом, и именно на нижней стороне их, были мозаичные изображения сорока мучеников (в кругах), по 10 на каждой арке. Над каждым ликом горизонтально греческая надпись. В настоящее время из числа сорока изображений сохранилось только пятнадцать: десять на южной арке и пять на северной, со стороны иконостаса.

В сферических треугольниках (парусах или люнетах), под главным куполом, изображены были четыре евангелиста, из которых на юго-западном треугольнике образ евангелиста Марка сохранился почти в целости.

Весь купол собора был также украшен мозаичными изображениями; по сохранившимся следам их очертаний, как уверяют, можно видеть, что первоначально вверху купола изображен был Иисус Христос, а по сторонам его – четыре ангела. Все эти изображения представлены были в колоссальных размерах, судя по тому, что каждое крыло ангела было в сажень длиною.

Из числа всех этих мозаичных изображений остановимся только на трех важнейших, которые и опишем здесь подробно, предложив вниманию читателя самые точные снимки их в тексте нашей книги. Первое место по важности и значению в ряду киево-софийских мозаик занимает, конечно, икона Божией Матери Нерушимой Стены. Божия Матерь изображена на этой иконе стоящей на золотом ромбоидальном подножии, коего две стороны, нижняя и правая, украшены каймою.

Рис. 17. Пресвятая Дева (часть мозаичного изображения Благовещения в Киево-Софийском соборе)

Пресвятая Дева стоит в молитвенном положении, с воздетыми горе руками, в хитоне голубого цвета, препоясанная узким червленым поясом, за коим заткнут белый платок, украшенный посредине золотым крестиком и по краям золотым бордюром с простой бахромой. На руках ее поручи тоже голубого цвета, с полосами и крестами. На главе и раменах широкий, золотистый покров или складочная фелонь[62], которой один конец перевешен через левое плечо и ниспадает до пояса; затем та же фелонь, украшенная каймою и бахромой, опускается с обеих сторон, до колен. На плечах и главе по серебристой небольшой звезде. Обувь простая. Круг около главы Пресвятой Девы, означающий венец или сияние, состоит из двух узких полос, вернее – двух концентрических кругов, внутреннего красного, а внешнего белого.

Не менее иконы Божией Матери важно находящееся под нею изображение Тайной Вечери. На средине полукружия алтарной стены представлена Св. Трапеза; она покрыта багряною материей с золотыми цветами, кругами и отвесными полосами. На средине Трапезы золотой четырехконечный крест; на левой (северной) стороне ее стоит золотой дискос с раздробленным на нем хлебом. На правой (южной) стороне Трапезы развернута стоящая звезда (астериск) серебристого цвета, лежит копье в виде узкого, остроконечного треугольника и какой-то ромбоидальный предмет золотого цвета. Позади Трапезы поставлена белая сень (киворион), утвержденная на трех столпах. Два ангела по сторонам трапезы осеняют ее золотыми рипидами. Оба ангела представлены в белых хитонах и с крыльями такого же цвета. Возле ангелов, при обеих сторонах трапезы, стоят два изображения Спасителя; из них одно обращено в правую, другое – в левую от Трапезы сторону. Оба изображения в золотых хитонах, поверх которых наброшены голубые хламиды. Между обоими изображениями Спасителя существует небольшое различие только в расположении складок одежды. Левое изображение Спасителя подает одною правою рукою св. хлеб, плоский, в виде кружала, а левую руку протягивает, как бы для поддержания подаваемого. К этому левому изображению подходят шесть апостолов, один за другим, «с преклоненным благоговейным видом и с распростертыми дланями к принятию предлагаемого хлеба». Первый ближайший к Спасителю апостол держит обе руки вместе, одну над другой, крестообразно, в таком виде, в каком каждый православный и доселе принимает благословение от духовного отца. Все апостолы одеты в светлые, почти белые хитоны, поверх которых накинуты хламиды. Как у Спасителя, так и у апостолов на обнаженные ноги надеты сандалии с черными обвязями. Над этою половиною изображения Тайной Вечери находится черный четырехконечный крест и непосредственно за ним надпись на греческом языке большими черными буквами: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов». На правом от трапезы (южном) изображении Спаситель подает другим шести апостолам чашу, золотую, короткую и с неясными очертаниями. Апостолы представлены в таком же виде, как и с левой стороны, но мозаичные изображения последних четырех в этом ряду апостолов отпали. Над изображением другая, соответствующая первой, греческая надпись: «Пийте от нее вси, сия есть Кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многия изливаемая, во оставление грехов».

Рис. 18. Древний вид Софии Киевской (по рисунку XVII века)

Третье замечательное мозаичное изображение – Благовещение Пресвятой Богородицы, разделенное, как мы уже выше упоминали, на две части. В одной из этих частей Пресвятая Дева представлена на золотом, узорчатом, четырехугольном подножии. Одежда ее состоит из синего хитона; на главе и раменах покров, тоже синего цвета, с большими складками, спускающимися до колен. Ниспадающие с левой руки складки покрова украшены богатою золотою бахромою. Поручи золотые, с крестами; обувь красная, с золотыми полосками; на главе и персях три звезды. Вокруг главы венец означен синею полосою. В левой, несколько приподнятой, руке она держит продолговатый клубок красной пряжи. От этого клубка висит на нитке другой такой же точно клубок, служащий вместо веретена и поддерживаемый правою рукою. В другой, соответствующей части той же иконы благовествующий архангел представлен как бы идущим навстречу Божией Матери: лик его обращен к лику Пресвятой Девы. Одежда его состоит из белого хитона; поверх хитона наброшена узкая и короткая хламида; один конец ее переброшен через левую руку и в круглых складках волнообразно заканчивается выше колена. Поручи у него золотые, с полосками; на челе род ленты, концы которой, выходя из-за ушей, свободно вьются в воздухе. На ногах сандалии; простертая правая рука несколько приподнята, а в левой держит он красную лилию.

Все эти три изображения, несомненно, принадлежащие греческому искусству XI века, хранят на себе следы древнейших христианских воззрений. Относительно иконы Божией Матери Нерушимой Стены, должно заметить, что подобное мозаичное изображение находится в Цареградской Софии, на Царском своде, над бывшим иконостасом. Кроме того, оказывается, что уже в римских катакомбах встречались весьма близкие к этому изображения Божией Матери с воздетыми руками. То же самое должно быть замечено и относительно изображения Тайной Вечери, в котором двойственное изображение Спасителя поражает наивностью художнического замысла и переносит в эпоху младенчества искусства[63].

Важным материалом для изучения киево-софийских мозаик являются остатки подобных же мозаичных украшений на алтарной стене церкви Св. Михаила в Златоверхо-Михайловском монастыре. Выше мы уже упоминали о том, что, по справедливому предположению археологов, мозаики михайловские были довольно близкою копией с софийских, тем более что и самый храм, «в особенности алтарь, если не тожественны с Софийским храмом по размерам, то весьма сходны по плану и внешним формам».

К сожалению, однако же, в храме Михайловском мозаичные украшения сохранились нам только в виде жалких остатков прежнего, великолепного внутреннего устройства храма. Разрушительному влиянию времени помогла намеренным истреблением древних мозаичных украшений и рука человека[64]. Из многих алтарных мозаичных изображений уцелело только изображение Тайной Вечери, да и то не вполне: южная сторона его вся осыпалась. Чрезвычайно любопытны те незначительные различия, которые существуют между совершенно подобными изображениями Тайной Вечери в Св. Софии и в Михайловском храме. Отметим их здесь. Во-первых, над Св. Трапезою нет сени; во-первых, ангелы держат рипиды таким образом, что над Св. Трапезою образуется Андреевский крест; в-третьих, северное изображение Спасителя правой рукою подает апостолам хлеб, а в левой держит дискос без поддонка; в-четвертых, южное изображение держит чашу, обвитую голубою пеленою; в-пятых, ученики Спасителя представлены в разноцветных одеждах, иные даже в золотых; в-шестых, что особенно любопытно и верно, – впереди престола изображен иконостас, представленный в малом виде, очевидно затем, чтобы не заграждать Св. Трапезы и Таинства Причащения. Посредине врата разделяют этот иконостас на две половины. Каждая половина иконостаса состоит из небольших столбиков темно-серого цвета; столбики эти украшены золотыми полосками и наверху заканчиваются шариками. Между столбами – стены белого цвета с мраморными полосами, утвержденные на цоколе также темно-серого цвета.

Вслед за мозаиками при описании Софии Киевской необходимо упомянуть и о многочисленных фресках собора. Объем нашего описания не дозволяет нам говорить об этом предмете подробно, и мы удовольствуемся только тем, что отметим важнейшие черты фресковой живописи, уцелевшей в Св. Софии. О числе фресок, об их подразделении на одноличные и многоличные, о числе изображенных на них фигур мы уже говорили выше. По сравнению с изображениями мозаичными, важною стороною фресковых изображений является то, что их стиль совершенно подобен общему, строго византийскому стилю мозаик: тот же характер в представлении ликов, та же сухость рисунка, те же постановка фигур и расположение складок одежды и т. д. Ту же близость, почти тождественность фресок с мозаиками указывают археологи и в подробностях облачения, форме крестов, в атрибутах священных лиц и в постановке отдельных фигур. Все это дает возможность предположить, что если большая часть древних фресок и не одновременны с мозаичными изображениями собора, то все же очень близки к ним по времени написания и едва ли не были произведением тех самых мастеров греческих, которые работали над мозаиками. Из числа древних фресок лучше всех сохранились те, которые находятся в алтаре придела Трех Святителей (древнего Георгиевского) и, по воле покойного императора Николая, оставлены в первоначальном виде. При обозрении Киево-Софийского собора государь сказал митрополиту Филарету: «Фрески эти надобно оставить без поновления; потомки наши, увидев их, поверят нам, что все прочие мы поновили, а не вновь написали»[65].

Внимательное изучение киево-софийских мозаик и фресок в связи с немногими другими фресками, уцелевшими в остальных храмах киевских, дало возможность воссоздать и остальные подробности церковного быта в древнейшем киевском периоде Руси.

Внутри церквей, на стенах или в отдельных киотах выставлялись иконы, которые уже очень рано введено было в обычай украшать серебром и золотом, наравне с теми коморами и раками, в которых почивали мощи святых[66]. Немногие из икон того времени уцелели в Киеве и дошли до нас в виде, не искаженном рукою позднейших подновителей. Таких икон в Киеве известно три: 1) икона Божией Матери Киево-Печерской, принесенная из Царьграда каменоздателями, прибывшими в Киев около 1073 г. для сооружения Великой печерской церкви, и в этой церкви доныне сохраняемая в подлинном виде; 2) икона Святителя Николая, именуемого Мокрым, впервые прославленная чудом, случившимся в дни великого князя Всеволода I (1073–1093 гг.); ныне находится в приделе Киево-Софийского собора, устроенном на хорах, во имя Святителя Николая; 3) икона Божией Матери, перед которою молился незадолго до своей мученической кончины св. князь Игорь Ольгович, в киевском Феодоровском монастыре; она находится в Киево-Печерской лавре, в приделе Св. Стефана, в алтаре над жертвенником.

Священные сосуды употреблялись у нас в церквах с самого начала те же самые, какие употребляются и доныне, быть может, лишь с весьма незначительным отличием в форме некоторых отдельных вещей. На мозаиках Киево-Софийского собора видим в руках Спасителя потир или чашу, из которой он приобщает апостолов и на самой трапезе, с правой стороны – дискос, с раздробленным Телом Господним; с левой – развернутую и стоящую звездицу, в руках ангелов видим рипиды, простертые над трапезою; в правых руках архидиаконов Стефана и Лаврентия – кадильницы, и в левой руке у последнего – ладанницу[67].

Кресты, уцелевшие на мозаиках и фресках киевских и на миниатюрах святых в Святославовом Изборнике 1073 г. – все четырехконечные. Крест преподобного Марка Гробокопателя (конца XI века), доселе хранящийся в его пещере и особенно чтимый богомольцами, также четырехконечный. Четыре креста, найденные в развалинах киевской Феодоровской церкви (оси. в 1128 г.), все четырехконечные. Насколько можно судить по всем этим указаниям, должно предполагать, что четырехконечная форма креста была преобладающею в начальном периоде нашей церкви и как шестиконечная, так и восьмиконечная форма его введены были в употребление несколько позже.

Кроме икон и крестов, из церковных вещей того времени упоминаются еще сосуды серебряные, индитьбе, индитье, от греческого эндюти – верхняя престольная одежда) и служебные платы (вероятно, воздухи), шитые золотом, кацеи (сосуды с ручками для каждения) и била, употреблявшиеся преимущественно в монастырях вместо колоколов[68].

Киевские мозаики и фрески дают нам возможность составить себе довольно ясное понятие и о священнослужительских облачениях того времени. Диаконы на мозаиках изображены в стихарях с орарем через левое плечо, а святители – и на мозаике, и на фресках Софийского собора – представлены с непокрытыми головами, в подрясниках, епитрахилях, набедренниках, фелонях и омофорах поверх фелоней; из этого можно прийти к тому заключению, что и в нашей церкви, как в современной этим памятникам церкви греческой, епископы не носили еще ни саккосов, ни митр и от священников отличались в облачении только омофором. «Есть, однако же, основание думать, – замечает архиепископ Макарий, – что собственно митрополит русский, по примеру константинопольского патриарха и по праву, от него и ото всего константинопольского собора данному еще в самом начале, облачался в саккос при богослужении, в отличие от подвластных ему епископов, и то не всегда, а только в некоторые самые великие праздники»[69].

Рис. 19. Гробницы, отрытые из развалин Десятинной церкви

Рис. 20. Ярославова гробница в Киево-Софийском соборе

Для дополнения картины современного русского храма XI и XII столетия припомним весьма распространенный в то время обычай хоронить умерших в церквах и около церквей. Чести этой удостаивались не одни только князья, но и многие из частных лиц, в особенности же те, которые усердно жертвовали на поддержание и поновление храмов. Так, например, мы знаем, что в Великой печерской церкви, против самого гроба Феодосиева, похоронена была известная своим благочестием супруга Яна, тысяцкого киевского, по имени Мария, при жизни Феодосия бывшая его духовною дочерью. В летописях упоминается о тех голбцах, которые воздвигались над прахом князей, погребенных во храмах, а также и о тех каменных гробницах, в которые полагались многие из князей. Присутствие этих гробниц в храмах должно было придавать им несколько особый характер, тем более что некоторые из них, уцелевшие до нашего времени, представляют собою памятники весьма значительные и тщательно украшенные рукою современных мастеров.

Важнейшим в числе подобных памятников является гробница, находящаяся ныне в одном из северных приделов Софийского собора (посвященном св. кн. Владимиру). Гробница эта, именуемая Ярославовой, помещается в алтаре придела, при южной стене его, и прислонена к углу стены и выступу заднею и боковою стороною. Вся гробница сделана из беловатого мрамора с голубоватым оттенком. Она состоит из двух частей: нижняя представляет четырехстороннюю призму, а верхняя – трехстороннюю. По четырем углам верхней части гробницы находятся такие же точно внутри округленные наугольники, какими древние греки и римляне украшали саркофаги и оконечности фронтонов. В архитектуре они известны под названием акротеров. Теперь эти акротеры у гробницы Ярославовой наполовину отбиты. Длина нижней части гробницы 3 аршина 6 верш., вышина 14½ вершков, ширина 1 арш. 4 верш., длина верхней трехсторонней призмы – 3 аршина 7 вершков, вышина – 17¼ вершков. На лицевой стороне гробницы, в выпуклых рамчатых отделениях, находятся выпукло-иссеченные изображения крестов, листьев, деревьев, венцов, птиц и букв. На том скате верхней части гробницы, который обращен к северной стороне храма, видим пять рамчатых отделений – по бокам два узких продолговатых, а посередине три квадратных; в узких иссечены в каждом по два дерева и по шести птиц; в квадратных отделениях – в каждом по кресту с деревьями, виноградными листьями и рыбами.

По углам крестов иссечены известные греческие буквы I. ХС. HI. КА. (Иисус Христос побеждает); на южном скате верхней части гробницы едва приметны четыре греческие буквы: Ф. X. Ф. П., истолковываемые так: «Фос Христос фани паси – Свет Христос просвещает всех». При последнем возобновлении собора из стены, к которой Ярославова гробница была прислонена, вынуто несколько кирпичей, вследствие чего образовалась около нее ниша, и при этом можно было ощупью убедиться в том, что и на той стороне гробницы находились также иссеченные в мраморе выпуклые фигуры.

Ярославова гробница есть не единственный древний надгробный памятник в Софийском соборе: в первом от входа (южном) приделе Успения Пресвятой Богородицы стоит другая подобная же гробница. Она иссечена из цельного куска мрамора, подобного мрамору Ярославовой гробницы; длина обеих гробниц одинакова; только ширина последней несколько менее; по бокам ее, точно так же, как и на Ярославовой, находятся иссеченные выпуклые изображения. Верхней части на этой гробнице нет, и до последнего возобновления собора она служила подставкою для раки св. мученика Макария[70].

Подобные же белые мраморные гробницы с иссеченными на них выпуклыми крестами и фигурами были отрыты из основания Десятинной церкви, около которой, судя по множеству отрытых костей и при них различных крестиков, некогда было погребено очень много народа. При откапывании основания Ирининской церкви вокруг церкви и внутри ее, а также и в двух палатках, пристроенных с обеих сторон к алтарю, найдены были многие гробницы из красного мрамора, может быть, также княжеские[71]. Кроме того, в самой церкви, близ того места, где надлежало быть правому клиросу, открыта под полом особая усыпальница для погребения умерших.

Летописи и другие памятники киевского периода сохранили нам довольно много сведений о жизни киевского городского населения. Предварительное знакомство с топографией древнего Киева дает нам до некоторой степени возможность составить себе довольно ясное представление о распределении населения киевского в трех главных частях древнего стольного города: в детинце, на Горе и Подолье.

Детинец, весьма не обширный по объему занимаемой им площади, был почти сплошь застроен монастырями, церквами и обширным княжеским двором, а потому и не мог заключать большого числа частных домов. Кроме князя, его семьи, родни и дворни, там из частных лиц жили, сколько известно, только причты церквей и монастырей, иноки, да, может быть, немногие из приближеннейших к князю дружинников.

Вследствие того значения, какое имел князь, как главный представитель административной власти в Киеве, и самый двор княжеский приобретал значение высшей инстанции, высшего административного центра, в котором находили себе удовлетворение все нужды, высказывались все потребности городского населения, стекались все жалобы на неправду и насилия, заявлялось все, требовавшее немедленного разрешения или подтверждения со стороны власти. Сюда являлись и послы князей с письмами и приветами своих господ, и богатые гости-иностранцы с дарами и гостинцами, смиренные игумены и приходские попы с ходатайством о нуждах своих обителей и церквей, вирники и мытники с отчетами о своих сборах, смерды и холопы с жалобами на насилие княжеских тиунов и рядовичей, вдовы и нищие за посильной помощью; сюда же шла и пестрая, безличная толпа людей с соседнего базара – просить суда княжеского для разбора своих мелких дрязг, ссор или недавней драки[72]. И добр был тот князь, который успевал всех удовлетворить, во все войти с участием и умением, все разрешить по закону, не предавая людей в руки своих подручников.

Большая же и лучшая часть дружины княжеской помещалась в более просторной и более новой части древнего Киева, носившей общее название Горы. Тут, около Св. Софии, «митрополии русской», жил митрополит на своем дворе; тут же, судя по упоминаниям летописца, находился и двор тысяцкого, и в разные эпохи дворы наиболее известных, наиболее выдающихся дружинников. Из других летописных свидетельств знаем, что эта часть города была лучше другой обстроена, более всех других частей богата каменными церквами и кругом обнесена городом великим, т. е. или стеною, или земляным валом, в котором было трое ворот, с трех различных сторон, а с четвертой, восточной, открытый проезд по мосту, через овраг, в Детинец. Не доезжая моста, направо, мимо «Глебова двора», дорога шла под гору, объездом в тот же Детинец, через южные ворота, обращенные к Михайловскому монастырю, и мимо Детинца, на берег Днепра. Налево, не доезжая того же моста, шла с Горы дорога оврагом на Подолье.

На Горе, занятой лучшею и наиболее богатой частью населения, кроме улиц, была и площадь, настолько обширная, что на нее могло быть собираемо на вече все население Киева. Площадь эта, вероятно, примыкала к Св. Софии (около которой был также свой двор) и служила, вместе с тем, для целей торговых, после того как в 1069 году Изяслав «взогнал торг на Гору», по свидетельству летописца. Окраины Горы, около стен и за стенами города на запад и северо-запад были заняты садами и огородами, и только южною и юго-западною стороною Гора примыкала к пескам и дебрям. Среди садов и огородов, на северо-западной окраине Горы, около Жидовских ворот, приютилась и небольшая, но богатая и значительная киевская еврейская колония. Сюда-то, на эту отдаленную окраину города, и ходил иногда по ночам Феодосий Печерский спорить с жидами о преимуществах православной веры.

Из всего, изложенного выше, ясно, что важнейшим ядром Киева была Гора с Св. Софией, с обширным торгом, с дворами тысяцкого, митрополита и важнейших представителей княжеской дружины.

Около тысяцкого, на Горе, скоплялось все лучшее, избраннейшее население Киева, все богатое, влиятельное и значительное. Ему же, очевидно, подчинены были сотские и десятские, которые стояли в связи с каким-то древним, не вполне ясным разделением города на сотни, под которым, конечно, не следует разуметь сотню в ее действительном значении, а только в значении названия определенной единицы населения или известного подразделения его[73].

Как в Детинце центром административным являлся двор княжий, так и на Горе важнейшими центрами общественной жизни и деятельности города являлись, с одной стороны, Св. София и двор ее, а с другой – торг. Двор Св. Софии до некоторой степени мог равняться с двором княжеским: сюда тоже постоянно приходили на суд по всем делам, подлежавшим суду митрополита, тут разрешались вопросы и сомнения в области религиозных верований и церковного устава, возникавшие в дальнейших концах обширной Руси; тут вечно толпились вдовы и сироты, нищие и убогие, греки с дальнего Афона, слепцы и хромцы, чернецы и черницы, и удалые калики перехожие в своей круте каличьей.

Торг, в противоположность княжому двору и двору Св. Софии, был центром проявления народной жизни города Киева во всем ее разнообразии и пестроте. Так как торговля была главным источником богатства киевского и главным занятием местного населения, а самый Киев – главным передаточным пунктом на древнем пути «из варяг в греки», то киевский торг и должен был представлять вечную ярмарку, на которую круглый год стекались отовсюду товары, покупались, продавались и променивались, привлекая к себе все живые силы местного населения, ватаги иногородних купцов и иноземных гостей. Тут Восток сходился с Западом и Север с Югом. Булгарский купец, приехавший из-за дремучих мордовских лесов, выставлял напоказ свои бесценные меха, а немец – янтарь, яркие сукна и светлые шеломы латинские; угр выводил своих неутомимых скакунов и лихих иноходцев, а дикий кочевник, печенег или половец продавал скот и кожи; гость-сурожанин из Крыма – соль, дешевые бумажные ткани, пряности, вина и травы душистые; богатый грек византийский – бесценные паволоки, дорогие одежды, ковры и сафьяны, сосуды из серебра и золота, ладан и краски, мрамор и мозаику. Тут толпились и русские люди: новгородцы, полочане, псковичи, смоляне, рязанцы и суздальцы. Тут же, среди гостей и купцов, среди торга и дела, среди груд товара и праздной, шумливой толпы городских зевак, сновали и евреи с предложением денег, которые они готовы были дать каждому торговому человеку за 20–30 %. Тут же, о бок с торговлей, совершались и другие отправления городской жизни: в одном углу торга купец или иной горожанин выкликал на всю торговую площадь о пропаже у него коня, оружия или порт дорогих; в другом конце тиун боярский объявлял громогласно, всем на услышание, о пропаже холопа, бежавшего со двора его господина; в третьем – отроки княжеские продавали за долги в холопство несостоятельного должника[74].

Нельзя не обратить внимания на то, что в двух важнейших частях древнего Киева – в Детинце и на Горе – летопись, кроме поджогов при нашествиях неприятельских, упоминает только об одном пожаре «на Горе в граде» (в 1124 г.) во время сильной засухи. При несомненном преобладании деревянных построек (или мазанок, крытых соломой и камышом) такое явление может быть объяснено только тем, что зажиточное население Горы и Детинца не было скучено и жило в своих дворах широко и просторно.

В этом смысле очень характерным является самое название «двор» вместо «дом», ясно указывающее на то, что русский город XI и XII века вовсе не имел физиономии города в нынешнем смысле слова. Улицы тянулись, вероятно, между рядами заборов, окружавших дворы, в которые можно было проникнуть только через одни ворота. Внутри такого двора, будь то двор княжой или боярский, помещались главные хоромы или терем, большею частью деревянные, а около них избы, служившие для челяди, и клети, в которых хранилось имущество и запасы. Об устройстве таких теремов и вообще жилых помещений в Киеве в ту отдаленную пору мы не имеем ясного представления; однако же можем предполагать, что дома князей и зажиточных людей строились, вероятно, не в один, а в два этажа, потому что при них нередко упоминаются сени или, вернее, высокое, крытое наружное крыльцо, примыкавшее иногда к довольно обширной галерее, или сеннице. В таких сенях князь нередко сиживал с дружиною и пируя, и думу думая, а из оконца сеней переговаривался с народом, стоявшим внизу на дворе. Из сеней был прямо ход в главную, общую комнату дома или гридницу. Внизу, у входа на крыльцо, встречали слуги пришедшего к князю или боярину гостя. Крыльцо строилось на высоких деревянных столпах, служивших сеням подпорами; летопись упоминает о том, что «люди» иногда во время мятежей подрубали эти столпы, и стоявшие наверху крыльца становились таким образом жертвою разъяренной толпы[75].

Избы рубились, вероятно, самым первобытным способом и крылись соломою. Внутри них иногда не бывало даже наката, заменяющего потолок, судя по упоминанию о том, что воины при избиении Итларевой чади в 1095 году, забравшись наверх избяной крыши и прокопав ее, могли прямо побивать стрелами людей, затворившихся в избе и решившихся на отчаянную защиту.

Особого рода постройкой является на киевской Горе тот поруб или погреб, который заменял собою городской острог и помещался, вероятно, близ торга. Судя по тому, что поруб этот нужно было разметать, для того чтобы выпустить из него колодника, мы предполагаем, что он представлял собою нечто вроде сруба, вкопанного в землю и накрытого невысокою кровлею или накатом из бревен; свет и воздух скудно проникали в него сквозь прорубленные в нем оконца. Дверей в порубе не полагалось. Это видно из того, что дружина Изяславова, советуя ему в 1068 г. убить Вячеслава, заключенного в порубе, не предлагает ему послать в поруб убийц, а только подозвать Вячеслава к оконцу и через него пронзить его мечом. Из некоторых свидетельств можно предположить, что проникать в поруб можно было только при помощи лестницы, спущенной вниз через разобранный бревенчатый потолок. Лестница эта выволакивалась по миновании нужды из поруба и лежала вне его. Порубы устраивались и при монастырях[76] и оберегались особыми сторожами.

Третьей, многолюднейшей частью Киева, было Подолье, густо застроенное, населенное преимущественно беднейшими классами народа, рабочим, отчасти ремесленным, отчасти торговым населением. По самому положению своему низменное и топкое, заливаемое весенними разливами то Днепра, то Глубочицы, Подолье (и теперь не особенно чистое и благоустроенное) должно было представлять в эту отдаленную эпоху одну из грязнейших, но вместе с тем и весьма важную часть древнего Киева. Здесь, в спокойной пристани, защищаемой тогда еще существовавшею косою от напора днепровского течения, скоплялись тысячи судов, приходивших в Киев сверху и снизу для целей местной торговли или хотя бы проходивших мимо Киева древним путем «из варяг в греки». Первые выгружались, пользуясь удобствами низменного берега; вторые останавливались, отдыхая от трудного плавания по рекам и волокам и готовясь к еще более трудному переходу через днепровские пороги. Здесь запасались они припасами, принимали местные грузы, справлялись о безопасности предстоящего пути или выжидали каравана «гречников» (т. е. купцов, торговавших с Грецией), который и в XII веке, точно так же, как и в X, не смел двинуться в низовье Днепра иначе как под охраною значительной военной силы, занимавшей важнейшие пункты течения реки и зорко наблюдавшей за хищными прибрежными кочевниками[77].

Летопись не упоминает на Подолье ни одной каменной церкви, а названия некоторых урочищ Подолья, сохранившиеся и до настоящего времени, такие как Плоское, Сырец, Рыбалка, Куреневка, Преварка, Гончары и Кожемяки, в значительной степени знакомят нас с характером населения Киево-Подолья в XI–XII веках и отчасти даже с образом жизни его. Заметим, между прочим, что в части Подолья, называемой Рыбалками и наименее защищенной от разливов Днепра, дома и теперь еще строятся на высоких сваях; а так как все Подолье 6–7 веков тому назад было еще более чем теперь подвержено наводнениям, то можно с некоторою достоверностью предположить, что в большей части древнего Киево-Подолья дома были также построены на сваях. Но это нимало не мешало заселению Подолья, вызываемому потребностями местной киевской торговли; заселение это происходило быстро, и уже в половине XI века мы видим население Подолья очень ярко заявляющим о себе известным мятежом 1068 года. На Подолье, в самом центре торгового движения, видим мы и новгородскую божницу, около которой, может быть, держалась колония предприимчивых новгородцев. Но едва ли может быть сомнение в том, что богатейшие представители торгового сословия не жили на Подолье и не держали там своих богатств[78]. Подолье было, конечно, заселено низшими слоями киевского населения, которые теснились среди грязи и мазанок, вероятно, получая свое пропитание от выгрузки и нагрузки товаров, от занятия кое-какими промыслами, мелкой торговлей и немногими ремеслами, вроде кожевенного и гончарного.

На Подолье было и свое торговище у Туровой Божницы, вероятно, однако же, не в значении того торга, обширной торговой площади с рядами лавок или отдельными балаганами, который был на Горе, а, скорее, в значении мелкого народного базара, который необходимо является в каждой отдельной части большого города: такой базар видим мы даже и в киевском Детинце, около Десятинной церкви, под названием Бабина Торжка.

Рис. 21. Урочища киевские: Щековица

Подолье, не защищенное ни положением своим, ни какими бы то ни было сооружениями от напора враждебной стихии, и от нападения неприятеля было защищено весьма слабо – остолпием, то есть простым частоколом, который тянулся на севере от Подолья, через грязи и топи, до ближайших к берегу возвышенностей. Очевидно, что защищать и оберегать Подолье было нечего, да оно и само по себе не представляло большой приманки для наступающего врага, который большею частью направлял все свои усилия на Гору, как важнейшую и богатейшую часть города. Поэтому неудивительно, что Подолье составляло всегда самое слабое и больное место Киева, что жители его охотно принимали участие во всех городских смутах и во всякой попытке пограбить Гору или поживиться на чужой счет. Так, напр., в 1068 году жители Подолья, недовольные медленностью кн. Изяслава в действиях против половцев, собрали вече «на торговище» и пошли на Гору требовать от князя оружия и коней, чтобы биться с врагом. Не получив желаемого, чернь бросилась к «порубу», высадила из него Всеслава, опасного соперника киевскому князю, и после бегства Изяслава и дружины его разграбила княжий двор. То же Подолье видим и в 1147 г. участвующим в мятеже, жертвою которого погиб несчастный Игорь Ольгович. Что важнейшую роль в этом мятеже играло именно Подолье, это ясно уже из того, что обезображенный, обнаженный труп Игоря был увлечен разъяренною толпою на Подолье и брошен там на поругание на торговище. Ясно, что он был трофеем дня, который толпа, не сытая кровью, потащила за собою, по пути домой. Точно так же и в 1150 году, во время борьбы Изяслава против Юрия, мы видим, что население Подолья помогает войскам Юрия в переправе через Днепр, отправляет к нему насады на ту сторону Днепра и перевозит дружину его «по сю сторону в Подолье». А под 1202 годом читаем в летописи известие, еще лучше характеризующее отношения Подолья к остальному Киеву: «Роман (Мстиславич), – говорит летопись, – поехал поспешно со своими полками к Киеву, и отворили киевляне ворота подольские в Копыреве конце, и въехал он в Подолье», – и отсюда уже послал на Гору к Рюрику и Ольговичам.

Главным представителем городского населения, как мы уже заметили выше, был тысяцкий, с сотскими и десятскими в качестве низших представителей его власти. Но эти лица, очевидно, имели значение только второстепенное, и отчасти, может быть, военное, в те моменты, когда мирные граждане киевские обращались в «сильный полк киевский», а тысяцкий принимал на себя звание воеводы и поднимал стяг княжеский. Но как тысяцкий, так и сам князь должны были вполне подчиняться решению веча. Вече в чрезвычайных случаях ведало интересы города: рядилось с князем, если князь вступал на стол киевский на ряде, выражало ему желания или требования населения, решало войну или мир и произносило суровые приговоры над теми, кто, по общему мнению, признавался врагом спокойствия или притеснителем граждан. Вече было всюду полнейшим выражением воли народной, и его решения, произносимые единогласно, не допускали никакой возможности возражения или апелляции.

По отношению к Киеву следует заметить, что в XII веке вече киевское уже представляется нам принявшим довольно определенные, установившиеся формы. В этом смысле драгоценны подробности, сообщаемые летописью о некоторых вечевых собраниях киевских, знакомящие как с характером совещаний, происходивших на вече, так и с некоторыми вечевыми обычаями. Так, напр., мы знаем, что когда по желанию Изяслава брат его Владимир Мстиславич должен был в его отсутствие собрать вече, то он сначала «поехал к митрополиту и позвал киевлян; и пришли киевляне – многое множество народа, и сели слушать[79] у Св. Софии. И сказал Володимир митрополиту: “Вот прислал брат мой двух мужей-киевлян, чтобы они молвили слово его к братье своей”. И выступили Добрынка и Радило и сказали, обращаясь сначала к князю Владимиру, потом к митрополиту, потом к тысяцкому и, наконец, ко всем киевлянам: “Целовал тебя брат (т. е. Изяслав Володимира), а митрополиту прислал поклон, и Лазаря (тысяцкого) целовал и всех киевлян”. Сказали им киевляне: “Говорите, с чем вас князь прислал”. Они же сказали: “Так молвил князь” – и затем изложили то, что поручено им было Изяславом.

Киевляне выслушали все, сообщенное послами, и пришли к такому единогласному решению: “Пойдем, будем биться за нашего князя и с детьми”. И вдруг “один человек” сказал: “Прежде чем идти к Чернигову, расправимся с Игорем, с врагом нашим и (врагом) князя нашего; он у нас здесь дома, в монастыре Св. Феодора… Убьем его, тогда и пойдем к Чернигову”. И этот один голос перевернул все вече; единодушно принятое решение было на время забыто; собрание расстроилось, и значительная доля толпы народной, несмотря на возражения многих, хлынула в Детинец, чтобы там отыскать и умертвить Игоря Ольговича.

Чрезвычайно важное известие об этом вече может характеризовать подобные народные собрания в Киеве. Собранное по воле князя и для решения общего, для всех важного вопроса – это вече привело граждан к единогласному решению. Но, прежде чем это общее решение приведено было в исполнение, «один человек» подал голос в пользу предложения, которое (при ненависти к Ольговичам) всем пришлось по сердцу, – и всех увлек за собою. Ясно, что при всех вечевых собраниях один голос все же не терял своего значения, так как каждый свободный человек имел полное право подавать голос в пользу любого мнения, хоть и должен был покоряться общему решению собрания.

Рис. 22. Урочища киевские: Кожемяки

Право собирать вече одинаково принадлежало и князю, и простым гражданам, хотя, вероятно, этим правом каждый пользовался с большою осторожностью. Определенных сроков для вечевых собраний не было. Вот почему и могло случиться, что вече не собиралось бы по нескольку месяцев сряду, и потом могла вдруг явиться потребность в двух-трех вечевых собраниях на одной и той же неделе. Но по отношению к месту вечевых собраний мы имеем несколько более определенные указания. Веча собирались преимущественно на дворе Св. Софии или на дворе Ярославовом, как в двух важнейших центрах киевской городской жизни. Но это не исключало возможности вечевых собраний и в других местах Киева – на торговище или у Туровой Божницы на Подолье. Мы даже думаем, что между вечами киевскими следует различать веча общие, в которых принимал непосредственное участие весь город «от мала до велика», и веча частные, в которых участвовала только одна какая-нибудь часть городского населения, преобладало одно какое-нибудь сословие, решался вопрос, не для всех имевший одинаковое значение. Первые веча приводят к важным проявлениям народной воли, оказывают влияние на исторический ход событий; вторые иногда проявляются крайностями и насилием, но ненадолго изменяют течение городской жизни. Так, например, на вече 1151 года киевляне, решаясь стоять все до единого за любимого князя Изяслава против Юрия Долгорукого, в один голос кричат на вече: «Все пойдем на войну, кто только может взять в руки дубину (хлуд); а если кто не пойдет, дайте его нам, мы сами побьем его». Это, очевидно, решение общего веча – настоящий глас народа. С другой стороны, когда в 1113 году, по смерти Святополка-Михаила, разграблены были двор тысяцкого Путяты и Жидовская улица – этот мятеж не мог быть явлением общим, в котором бы принимали участие все слои городского населения, но легко мог быть результатом решения, принятого на одном из тех частных веч, которые собирались на торговище: кто больше страдал от жидов и от покровительства их резоиманию, тот и пошел грабить их.

Случалось, что веча созывались в Киеве по воле князя или уполномоченных им лиц; но есть свидетельства о созывании веча народом и против воли князя (1154 г.), несмотря на его присутствие в городе.

Не менее важны для характеристики киевского веча и его отношения к князю и некоторые другие известия летописные. Князь Изяслав сзывает на вече бояр, дружину и киевлян и заявляет им о намерении пойти на дядю Юрия и на Святослава Ольговича к Суздалю, вместе с Давидовичами и Святославом Всеволодовичем. «И брат Ростислав прийдет также к нам на помощь со смолянами и новгородцами», – сказал Изяслав. Киевляне отвечали на это: «Князь! Не ходи с Ростиславом на дядю своего, лучше уладься с ним; Ольговичам (так называли они союзных Изяславу Давидовичей) не верь и в путь с ними вместе не ходи». Изяслав отвечает: «Нельзя: они мне крест целовали, я с ними вместе думу думал; не могу никак отложить похода; собирайтесь». Тогда киевляне сказали: «Ну, князь, ты на нас не сердись, а мы не можем на Владимирово племя руку подымать[80]; вот если бы на Ольговичей, то пошли бы и с детьми». Изяслав отвечал на это: «Тот будет добрый человек, кто за мною пойдет». И охотников набралось много; с ними и выступил он из Киева в поход против Юрия. Точно так же и два года спустя, в 1149 г., во время приближения Юрия к Киеву, где сидел Изяслав, киевляне говорят на вече князю: «Мирись с дядей, княже, мы не идем».

Из вышеприведенных фактов вечевой жизни города Киева выясняется довольно определенно то, что городское население киевское далеко не ко всем князьям своим относилось одинаково. Многие из князей оставляли в памяти народной неизгладимые следы и постоянно возбуждали в потомстве благодарные воспоминания. Такие воспоминания были особенно тесно связаны с княжениями Владимира Мономаха и его сына Мстислава, представляющими и действительно самую блестящую эпоху киевской истории. Воспоминания эти были настолько сильны, что киевляне даже и любимого ими Изяслава Мстиславича встречали кликами: «Ты наш Владимир, ты наш Мстислав!»

С глубокою признательностью относились киевляне к любимым князьям своим и по кончине их. В летописи находим известие о том, что киевляне «по Мономахе плакали так, как плачут дети по отце и по матери». Точно так же и до княжения Мономахова, в 1078 году, когда князь Изяслав Ярославич был убит на Нежатине и тело его в ладье было привезено к Городцу, то «весь Киев вышел ему навстречу; тело князя положили на сани, повезли их на себе, а потом по городу понесли их, и положили его у Св. Богородицы Десятинной, в раке каменной и мраморяной».

Насколько сочувствие населения городского выказывалось по смерти князя уважением к его праху и затем почтительным отношением к его памяти, настолько же проявлялось оно при жизни в том особом обычае общих угощений князя всеми горожанами и всех горожан князем, который составляет любопытную особенность южнорусской городской жизни в киевский период. Преимущественно богат известиями о таких общих угощениях период княжения Изяслава Мстиславича, который, как кажется, отличался особенною щедростью и пристрастием к широкому русскому гостеприимству. Под 1150 г. находим известие, и притом довольно подробное, о таком пиршестве: «Изяслав, – по словам летописи, – поехал от Св. Софьи с братией на Ярославов двор, и угров позвал с собою на обед, и киевлян, и тут на Ярославовом дворе все с ним обедали и пребывали в великом веселье»; тогда же, после обеда, на том же Ярославовом дворе, угры устроили для потехи князя скачку и военные игры на конях. «И дивились киевляне удальству угров (в наездничестве) и выездке коней их».

Гораздо позже, в период сильного упадка в значении Киева, в 1195 г., когда мужи Всеволода Суздальского могли уже посадить на стол киевский Рюрика Ростиславича, встречаем еще одно любопытное упоминание о том же обычае всенародных угощений. Рюрик Ростиславич, приглашая в Киев брата своего Давида, угощал и дарил его. Давид отплачивал ему такими же дарами и угощениями. Потом позвал он к себе на обед монахов из всех монастырей, роздал им и нищим щедрую милостыню; затем особо пригласил черных клобуков, напоил их у себя допьяна и одарил богато. Затем киевляне позвали Давида на обед, «подаваючи ему честь велику и дары многие». Давид не остался у них в долгу и сам угостил город Киев обедом, на котором «были все в веселии и в любви великой».

Ознакомившись из предыдущего с фактами, характеризующими обоюдные отношения между князем и городским населением в Киеве, мы должны добавить еще несколько слов для общей характеристики киевского городского населения в рассматриваемый нами период (от начала XI до начала XIII века).

Впечатлительное, подвижное, беспокойное население Киева по самой натуре, свойственной южнорусам, всегда принимало живейшее участие в событиях своей исторической жизни. Поставленные счастливыми историческими и географическими условиями в такое выгодное положение, при котором почти одновременно возрастало и политическое могущество, и материальное богатство Киева, киевляне успели воспользоваться и довольно долгим периодом мира и внутреннего спокойствия под державою сильных и высокоталантливых князей, благодаря которым княжество Киевское возросло до высшей степени и заняло первенствующее положение между всеми княжествами русскими. Сношения с Византией и с Западом, обогащая киевлян материально, в то же время обогащали их умственно и нравственно. Более других образованные, более других богатые киевляне в конце XI в. и начале XII в. имели полное право гордиться древностью и значением своего родного города. Недаром Мономах, призывая в 1096 г. Олега Черниговского на снем к Киеву, говорит ему: «Киев старше всех в земле нашей и там-то следует нам съехаться и поряд (ряд) между собою положить».

Но первенствующее положение Киева по многим причинам не могло считаться ни вполне верным, ни прочно обеспеченным. Являясь на краю земли Русской, на границе Степи, Киев, своим блеском и богатствами, одинаково привлекает к себе и орды диких кочевников, и дружины русских князей, домогающихся завидного киевского стола. С одной стороны, вынужденный вести постоянную борьбу со Степью, с другой – вовлеченный в нескончаемую борьбу старшей линии Мономаховичей с младшей, Киев быстро истощает свои силы. Самое положение «между двух огней» становится наконец невыносимым и мало-помалу начинает оказывать весьма дурное влияние на характер киевского населения. Поразительным примером такого дурного влияния служит, конечно, весь ряд отношений киевского населения к Игорю Ольговичу (1146 г.), начиная от самого его вокняжения и до мученической смерти. Мы видим, что после смерти Всеволода Ольговича киевляне заключают с Игорем и с братом его Святославом очень выгодный для себя ряд (условие), и на этом ряде целуют крест Игорю с братом. И, несмотря на это крестоцелование, киевляне тотчас же вступают в сношения с Изяславом и зовут его на стол киевский; а когда Изяслав приближается к Киеву с войском, киевляне, сохраняя внешние отношения к Игорю, подробно условливаются с Изяславом о том, как именно изменят они Ольговичам в предстоящей битве и как предадут их в руки Изяслава.

Изменчивость исторических обстоятельств и частые переходы власти из одних рук в другие мало-помалу производят в киевлянах шаткость, чрезвычайно пагубно отзывающуюся на истории Киева. Общие интересы, общие движения во главе земли Русской теряют всякое значение в глазах киевлян; связь и единство действий постепенно исчезают и сменяются мелкою борьбой партий, не способных соединиться для дружного отпора внешнего врага. Вместе с этим Киев, конечно, начинает более и более утрачивать свое первенствующее значение в Руси и после погрома, нанесенного ему в 1169 г. войсками Андрея Боголюбского, нисходит до второстепенного значения. С этой поры Киев не поднимается более, и летопись южнорусская передает нам только отрывочные факты внешней жизни города, почти не касаясь фактов его внутренней жизни, не упоминая о киевлянах. «Слышим о сменах и усобицах князей киевских, но не слышим об участии в них киевлян, о сильном полку киевском, который некогда решал судьбу Руси, судьбу князей во время борьбы Юрия Долгорукого с племянником! Молча и страдательно подчиняются киевляне всем переменам, ничем не обнаруживая признаков жизни».

Охладевшие к политическому значению своего города и княжества, равнодушные к княжеским усобицам, они в 1202 году без борьбы впускают к себе Романа Мстиславича, который заставляет киевского князя Рюрика и Ольговичей, сидевших в Киеве, целовать себе крест; а в следующем 1203 году Рюрик и Ольговичи берут Киев и, не имея возможности заплатить за услугу наемным половецким полчищам, отдают им Киев на трехдневное разграбление. «И сотворилось великое зло в Русской земле! – восклицает летописец. – Такое зло, какого зла от Крещения не бывало над Киевом!» Взяли половцы не только Подолье, но и Гору, и митрополью Св. Софью разграбили, и Десятинную Св. Богородицу, и монастыри все, и св. иконы ободрали, а другие унесли, и кресты честные, и сосуды священные, и книги, и одежды блаженных первых князей, которые были повешены ими в церквах на память о себе!» Сверх того половцы забрали много полону и пощадили только иностранных купцов, которые заперлись по церквам, вероятно, намереваясь мужественно отбиваться; половцы вступили с ними в переговоры и выпустили их на свободу, взяв с них в виде выкупа половину их имущества.

Это страшное опустошение нанесло последний удар материальному благосостоянию и политическому значению Киева. Но при нашествии татарском в 1240 г. еще раз ярким лучом вспыхнул древний дух героизма, некогда оживлявший киевлян. Живыми чертами описывает летопись последние минуты гибели Киева, раздавленного тяжкой силою наступивших на него монголов.

«Пришел Батый к Киеву, – говорит летописец, – и остолпила его сила татарская, и не могли расслышать друг друга в городе киевляне от скрыпа телег татарских, ревения верблюдов их и ржания их конских табунов… И поставил Батый к городской стене пороки (стенобитные орудия), со стороны дебрей, около Лядских ворот. Били пороки день и ночь и пробили стены; и взошли тогда гражане на остатки стен, и тут-то надо было видеть, как ломались копья и как трещали щиты, а стрелы омрачали свет! Когда Дмитрий (боярин, которому Даниил поручил защиту Киева) был ранен, татары влезли на стены и от утомления сели отдыхать на них. Наступила ночь, и в течение ее граждане успели воздвигнуть новые стены около Святой Богородицы Десятинной. Поутру и сюда подступили татары, и поднялась великая битва. А между тем церковь переполнилась людьми, искавшими в ней спасения; они взобрались на полати церковные вместе с имуществом своим – и рухнули под ними от тягости церковные стены, и так взят был город врагами месяца декабря в 6-й день, на память св. чудотворца Николая».

Так среди славной борьбы пал древний стольный Киев, чтобы много веков спустя возникнуть вновь из своих красноречивых развалин и выдержать новую, тяжкую, кровавую борьбу, но уже не с Востоком, а с Западом, – борьбу за воссоединение с Русским Северо-Востоком, за право жить одною жизнью и веровать одною верою со всею остальною Русью.

В половине XII века, когда усобицы княжеские были в самом разгаре, а борьба со Степью становилась для Киева более и более опасною и тяжкою, значение Киева стало заметно падать, а русская историческая жизнь – принимать иное направление, искать себе другого центра, более обеспеченного от внешних врагов, менее заманчивого для врагов внутренних и ближе лежащего к остальным окраинам обширной Руси, успевшей уже широко раскинуть свои области на север и северо-восток нынешней Европейской России.

Таким новым центром для Руси явилось Владимиро-Суздальское княжество со стольным городом Владимиром – последним из детищ «матери городов русской». Княжество это лежало за дремучими лесами, за глухими дебрями, в углу, образуемом Окой при впадении в Волгу, на месте древних поселений богатой и промышленной мери. На первый взгляд должно, конечно, показаться странным, что эта отдаленная область, суровая по климату, уже так рано успела возвыситься до возможности тягаться и в богатстве, и в значении с роскошно одаренными природою областями нашего Юга и Юго-Запада. Но при более внимательном изучении географических и топографических условий Владимиро-Суздальской области мы приходим к тому убеждению, что, несмотря на всю внешнюю, видимую непривлекательность, эти условия заключали в себе много такого, что должно было явиться неоспоримым задатком прочного благосостояния для княжества и основанием для развития его политического могущества в будущем. Рассмотрим эти условия.

На северо-западе княжества видим Ростов и Суздаль, а на юго-востоке Муром – древние насиженные центры обширных и богатых поселений двух финских племен – мери и муромы. Племена эти благодаря водным системам Оки и Волги уже очень рано вошли в торговые сношения с Востоком и Севером через посредство волжских булгар, и с норманнским Западом – через Новгород. Рано вступили эти финские племена в тесную связь с племенами славянскими, так что уже и в IX веке заодно с ними принимали участие в общих движениях Русского Севера, подобных, например, призванию князей или походам киевских князей против греков. Пользуясь удобствами водных путей, Ростово-Суздальская область вскоре явилась важным связующим звеном торгового движения, шедшего с юга на северо-восток и с востока на запад. Киев мог сноситься с Поволжьем только через посредство Ростово-Суздальской области, и самый Новгород стоял в зависимости от Ростова и Суздаля, зорко стороживших пути к хлебородному Поволжью. Такое выгодное географическое положение, делавшее Ростово-Суздальскую область складочным центром сильного торгового движения, должно было со временем обусловить и политическое значение этого далекого уголка Древней Руси.

Сын Мономаха, Юрий, которому далекая и неприветная область досталась в удел, сумел оценить по достоинству ее значение и богатство. Продолжая, по примеру отца, укреплять связь Суздальской области с остальною Русью, он передвинул Переславль от озера Клещина на новое место, построил среди плодоносной равнины между Суздалем и Переславлем новый город Юрьев-Польской на р. Колокше и как этот город, так и Владимир украсил новыми зданиями. Но беспокойный и тщеславный князь Юрий, выросший на юге, бывал только временным гостем в Суздале: его манил блеск великокняжеского престола, ему не жилось на суровом севере, и все его помыслы были связаны с страстным, упорным желанием упрочить за собою и своим родом престол киевский. Но не так думал сын его Андрей, выросший на севере и рано успевший привязаться к своей родине. Прискучив долгою борьбой отца с племянниками и братьями за великое княжение – борьбой, в которой на долю Андрея выпала такая видная роль, Андрей Юрьевич, по вокняжении отца в Киеве, решился удалиться на родной суздальский Север и остаться там навсегда. Ему-то и обязано Владимирское княжество основанием своего могущества.

Для ближайшего ознакомления с топографическими условиями Владимиро-Суздальского княжества необходимо припомнить, что оно занимало значительную часть обширной низменной долины, которая, начинаясь от середины Алаунской (Валдайской. – Ред.) возвышенности, идет на юг, по склону ее, постепенно и равномерно понижаясь, до Клязьмы, и за нею далее, до г. Нижнего. «По ту сторону Оки край этой долины, постепенно подымаясь, образует ряд возвышенностей, восходящих, параллельно Оке, до самого ее истока; там, наконец, эти возвышенности входят в состав цепи довольно высоких холмов, которые отделяют исток Оки от Десны и Сейма и влияют в значительной степени на резкое различие между климатом Украйны и сопредельных с нею местностей внутренней России»[81].

Долина, по склону которой простиралось Владимиро-Суздальское княжество, с юга, запада и севера наклоняется на восток. Возвышенности, окаймляющие долину, дают направление главным рекам княжества: юго-восточная – Оке, западная – Клязьме, северо-восточная – левым притокам Клязьмы – Уводи, Тёзе и Луху.

Наиболее возвышенными, как уже ясно из предшествующего описания, оказываются северо-западный и юго-восточный углы княжества, в особенности последний, в котором цепь возвышенностей (так называемые Перемиловские горы) подходит к самой Оке и составляет крутой нагорный берег ее до самого устья. Остальная часть территории княжества представляет собою довольно ровную, а местами даже и низменную поверхность, пересеченную посредине лишь весьма незначительною грядою высот, разделяющих бассейн Клязьмы от бассейна Оки. Западная часть княжества, как справедливо предполагают, никогда не была покрыта лесами и уже издревле представляла годные для обработки черноземные пространства. Этим свойством почвы и объясняется доселе удержавшееся (и, вероятно, весьма древнее) название этой части княжества Опольщиной в смысле окраины, занятой полем, в противоположность остальному пространству княжества, поросшему дремучими лесами. В этом же смысле город Юрьев, построенный в этой части княжества, получил название Польского, т. е. лежащего не среди лесов, а среди поля.

Часть княжества от Владимира к Юрьеву, с глинистою почвою, местами прикрытой черноземом, с очень редкими и небольшими лесами, пересеченная реками, текущими в высоких и обрывистых берегах, представляет несколько плодоносных оазисов. Но зато остальная, большая часть княжества, в особенности юг и восток его, состоящие из обширных песчаных пространств, поросших дремучими лесами, вперемежку с полосами скудной хрящеватой почвы, изобилующей топями и болотами, оказывались совершенно не годными к земледелию и, вероятно, уже очень рано стали обращать население к занятиям промыслами и торговлею. Доселе еще уцелевшие леса Владимирской губернии, такие, как Рожнов бор, как Общий или Красный бор, непрерывно захватывающие пространства в полтораста и более верст, свидетельствуют о том чрезвычайном обилии лесов, которое некогда составляло отличительную черту всего Северо-Востока Руси, а в особенности Московского, Рязанского и Суздальского княжеств. Громкая слава дремучих лесов муромских, еще в прошлом веке служивших убежищем для всякого рода бродяг и разбойников, дожила и до нашего времени; судя по тому, что представляли собою эти леса еще в конце прошлого и в начале нынешнего века, можно вообразить, каковы они были шесть-семь веков тому назад. Любопытным напоминанием о необычайной лесистости далекой Суздальской области в XI–XII веках являются те прозвища, которые придавались современниками возникавшим в этой местности новым городам, одноименным с городами Южной Руси: так, Переславлю и Владимиру придано было название залесских городов, т. е. лежавших за лесами, в отличие от Владимира «Волынского» и Переяславля «Русского».

Сохранились и другие важные современные свидетельства о том, каковы были леса, покрывавшие Владимирское княжество и ограждавшие его от хищности внешних врагов. Судя по летописи Суздальской, можно видеть, что в конце XII века не только неприятельские, но даже и свои, местные войска способны были в этих лесах заблудиться. Так, читаем в летописи Суздальской: «…между тем как Михалко с братом Всеволодом и с Володимиром Святославичем шли к Москве 1176 г.[82], володимирцы выехали им навстречу…», «услыхали об этом Мстислав (Ростовский) и Ярополк (Владимирский), посовещались с дружиною своею и повелели Ярополку с полком его идти против Михалка… и Божиим промыслом разминулись (обе рати) в лесах, и Михалко с Москвы поехал ко Володимиру, а Ярополк иным путем вышел к Москве». Если подобные случайности были возможны для местных ратей, то еще более препятствий должны были встречать в суздальских и муромских дебрях заходившие в них неприятели, которые на каждом шагу могли ожидать или засад, «изнезапа» выступавших «из загорья», или нападения в тыл. Дремучие леса и бездорожье Суздальской области представляли собою такие непреодолимые препятствия для нападающего, что даже и храбрейшие противники пугались их и не дерзали вступать в суздальские пределы, не обеспечив себя помощью со стороны местных князей и дружин. Сам Мстислав Удалый, бесстрашный герой Липицкой битвы, живым словом укрепляя перед началом боя храбрых новгородцев и смолян, напоминает им, что они «пришли в землю сильную».

И действительно, самая природа делала из этой «сильной земли» нечто вроде неприступной крепости, в которую стоило только заманить неприятеля и потом можно было спокойно, даже не вступая с ним в битву, ожидать, как выберется он из этой страшной западни лесных чащ. На таком выжидании в большей части случаев строилась вся тактика суздальских и владимирских князей, которые, кроме того, отлично умели пользоваться местностью своего княжества, при первом объявлении войны «засекая пути и реки» и выбирая позиции для укрепленных станов своих на высотах, поросших лесом.

Заграждение рек засеками было особенно важно в том краю, где реки в ту отдаленную эпоху (XII–XIII в.) представляли собою единственные безопасные и удобные пути сообщения. Лучшим доказательством того, что водяной путь искони предпочитался всем остальным в лесистых местностях Владимиро-Суздальской и Ростовской области, служит, конечно, то, что уцелевшие до нашего времени остатки древних поселений – городища и курганы – рассеяны по берегам рек и озер[83]. И, несмотря на то что великое обилие лесов в значительной степени способствовало питанию целой системы рек и речек, которые в настоящее время существуют только в памяти народной, главными путями сообщения и движения торговли были, конечно, три и доселе еще судоходные реки Владимирского края: Ока, Клязьма и Теза.

Особенно важна была Ока, пересекавшая юго-восточный угол княжества и протекавшая в нем на пространстве около 200 верст. При значительной ширине (в 250–300 сажен), она течет извилисто, то образуя большие полуострова, то разветвляясь на многие рукава, огибающие ряд островов, заграждающих середину русла. Обширные весенние разливы Оки, захватывая пространство в 7–10, даже 15 верст, поддерживают на берегах ее роскошные луга, а когда спадет вода – образуют по прибрежьям обильные рыбою заводи и озера. До впадения в Оку реки Ушны левый берег Оки является нагорным, а правый покрыт песками, болотами и лесом. Здесь-то, на самом высоком месте левого берега, стоит, красуясь, древний город Муром. Тотчас за Муромом левый берег начинает понижаться и за рекой Ушной становится совершенно ровным; но зато здесь подходят к самому правому берегу Перемиловские горы и делают его нагорным до самого устья.

Еще более важной и в экономическом, и в стратегическом отношении для древнего Владимиро-Суздальского княжества являлась Клязьма, протекавшая с юго-запада на восток через все княжество и посредством системы своих притоков устанавливавшая теснейшую связь между отдаленнейшими его окраинами. На левом, нагорном берегу Клязьмы основался и стольный город княжества; на ней и теперь еще лежат важнейшие промышленные центры губернии (Ковров, Вязники и Гороховец).

Важнейшим из притоков Клязьмы является Тёза, теперь незначительная, хотя и судоходная, речка, несколько веков тому назад протекавшая дремучими лесами, покрывавшими оба ее берега. В одном из актов конца XVII в. шуяне, ходатайствуя перед властями об уничтожении на Тёзе мельничных плотин, преграждавших путь судоходству, упоминают, между прочим, о том, что «струговой-де ход был по Тёзе из Шуи до р. Клязьмы исстари, во все понизовые города до Астрахани…»[84].

По этим-то главным водным путям шло все торговое движение княжества с Волги и на Волгу; по ним спускались вниз «в стругах, учанах и насадах» грозные рати владимирских князей – воевать булгарскую землю и заносить на Волгу первые русские поселки. По этим же самым путям, вероятно, двигалась в древности первоначальная славянская колонизация, не одновременно и не вдруг, а медленно и постепенно заселявшая Ростово-Суздальскую, Владимирскую и Муромскую области. Письменные памятники не сохранили нам никаких свидетельств ни о направлении, которое избирала эта колонизация, ни о первых шагах ее. Древний летописец наш относительно далекого Ростово-Суздальского края довольствуется только тем, что очень кратко упоминает о живших в этом крае инородческих (финских) племенах: «…на Ростовском озере (живет) меря, – замечает летописец, – и на Клещине озере меря же, а по Оке реке, где она потечет в Волгу (т. е. в ее низовьях), живет мурома, особый (от мери) народ».

Археологические исследования, производившиеся в указанных летописцем местностях (1851–1854), подтвердили существование в них в эпоху, предшествовавшую XI веку, большого финского племени, оставившего в курганах массу вещественных памятников своего быта, а в названиях местных урочищ и поселений – память о своем народном имени и отдаленные отголоски своего языка. Названия поселений вроде Унимерь, Ючмерь, Тимерево, Чамерево, Мермерины и просто Меря, очевидно, ведут свое начало от некогда обитавшей здесь финской мери, о ней же напоминает и древнее наименование восточной стороны Переславского уезда Мереным станом, удержавшееся до XVI века в наших старинных актах. Кроме того, в ряду названий населенных мест, на пространстве от озера Переславского к Суздалю, нельзя не отметить многих имен, очевидно заимствованных у финского племени: Брембола, Киучер, Пинагор, Юкша, Шухра, Тума, Кистыш. Кибал звучат не по-славянски, точно так же, как названия большей части рек того же края, вроде Векса, Пекша, Колокша, Иргизь, Кукса, Урда, Шума, Пестра, Уршма.

Таким же точно образом в юго-западном углу княжества, на Оке и в приокской местности, названия рек, урочищ и селений, вместе с названием самого города Мурома, подтверждая слова летописца, указывают на то, что здесь также жило финское племя мурома. К сожалению, до настоящего времени курганы Муромского, Малиновского и Гороховского уездов еще не исследованы археологами, и мы не имеем таких данных о быте муромы, какие добыты раскопками по отношению к быту мери. Однако же факты другого рода служат доказательством того, что нынешнее, чисто русское население края живет на территории, некогда принадлежавшей финскому племени. Прямым подтверждением этого предположения служат названия селений вроде Матмас, Пурока, Чиур, Дудор, Карман, Цыкул, Нитур – или вроде Кутра, Марца, Юнда, Чуца и т. д., попадающиеся в недальнем от Мурома расстоянии[85].

Рис. 23. Серьги, гривны и ожерелья, добытые из мерянских могил

В противоположность вышеуказанным фактам – вся средняя и северная часть нынешней Владимирской губернии, а равно и ближайшие к Ростову и к Мурому местности, полны чисто славянских названий. Не указывает ли это прямо на то, что эти местности издавна были заселены славянскими поселенцами, которые, вероятно, уже ранее X века овладели некоторыми важнейшими и выгоднейшими пунктами финских поселений в Ростово-Суздальском крае. Когда именно заселилась славянами местность около Владимира, это было бы очень трудно определить в настоящее время; но, принимая в соображение уже известные нам географические условия Владимирского края, в связи с некоторыми историческими указаниями, можно прийти к тому заключению, что колонизация края славянами могла происходить одновременно по нескольким направлениям. Исходя из того, что главный центр мери, озеро Клещино и город Ростов, уже исстари назывались именами славянскими, придем к возможности предположить, что отсюда прежде всего стала проникать славянская колонизация внутрь края. С другой стороны, превосходное положение гор. Мурома на высоком, привольном месте, с которого по реке открывался путь во все стороны, также должно было очень рано привлечь славян к этому центру области, некогда заселенной муромою. Славянские названия урочищ и поселений в ближайших к Мурому окрестностях, заставившие забыть о прежних финских названиях, ясно свидетельствуют о том, что славянский элемент утвердился здесь рано, оттеснив от этого важного пункта финскую мурому в леса и болота правого берега Оки. Недаром из муромского с. Карачарова выводит русская народная поэзия главного своего героя – богатыря Илью Муромца.

Позднее всех других местностей Владимирского края славянская колонизация, вероятно, должна была овладеть течением Клязьмы, на котором и основала Владимир – сначала младший из городов Владимирского края, а впоследствии славный стольный его город. Проникнуть на Клязьму через ее верховье славяне не могли, потому что сторона там была совсем глухая. Из старинных актов узнаем, что даже и гораздо позже, почти до начала XVIII в., путь из Москвы ко Владимиру пролегал через Юрьев на Суздаль, а оттуда направлялся по правому нагорному берегу Нерли[86]. Точно так же не могли проникнуть славяне на Клязьму и через пределы Рязанской земли: здесь и теперь еще залегают пески, леса и болота. Остается, следовательно, предположить только одно, а именно: что славянская колонизация могла прочно основаться на Клязьме только тогда, когда, с одной стороны, утвердилась на прибрежьях Оки, а с другой – заняла уже пространство от Ростова к Суздалю[87]. Позже всех остальных заселился, вероятно, северо-восточный угол Владимирского края. Относительно его не мешает заметить, что местные предания выводят население этого угла с далекого Севера, а сличение народных обычаев, поверий и говора в значительной степени подтверждает эти предания[88].

Все, высказанное нами выше о путях, которыми шла во Владимиро-Суздальском княжестве славянская колонизация, представляет собою только ряд предположений. Древнейшая история края все еще остается очень темною и, вероятно, долго еще не будет написана, потому что разрешение многих представляемых ею трудных вопросов принадлежит будущему русской археологической науки, для которой Владимирская губерния и смежные с нею местности Ярославской, Костромской, Рязанской и Нижегородской представляют обширное поприще. Древние городища и курганы, начинаясь выше Владимира, идут по направлению к Ярославской губернии и, чередуясь между собою, являются в изобилии рассеянными по уездам Владимирскому, Суздальскому, Шуйскому, Ковровскому, Юрьевскому и Переславскому. Другая цепь курганов начинается в Муромском уезде и через Гороховский уезд идет в Нижегородскую губернию. Все эти курганы, известные во Владимирской и Ярославской губернии под названием могил, могилиц, панов, панков и даже просто бугров, принадлежат разным эпохам и разным народностям. Между тем как одни из них при ближайшем исследовании оказываются относящимися к отдаленнейшей эпохе, предшествовавшей IX веку, и заключают в себе драгоценные остатки быта древней мери, другие, по самым прозваниям своим, таким, как Болот или Турдан, намекают на давно забытые предания о каких-то темных народных богатырях; третьи, напротив того, ясно указывают на эпоху татарщины (как напр., Батыев курган) или на еще более близкую к нам эпоху Смутного времени, как напр., «Ляховские могилицы» (в Ковровском уезде) или «Пановы могилы» (в Юрьевском уезде). Наконец, многие из насыпных холмов представляют собою просто остатки старинных, еще недавно покинутых селищ; таков, напр., большой холм близ с. Красного, в окрестностях Владимира, на месте прежде бывшего монастыря Федоровского. В нем и до сих пор, даже и при самой поверхностной раскопке, добываются из земли узорчатые кафли, слюда, разные глиняные сосуды, белые надгробные камни с надписями и т. д.

Некоторые из подобных насыпных холмов при внимательном и толковом исследовании их могут, в значительной степени, служить к разъяснению местной истории края в разных ее периодах, начиная от древнейших и до позднейших времен. Такою именно живою археологическою летописью Суздальскаго края явилась раскопанная П. С. Савельевым Александрова гора на восточном берегу Переславского озера. Почтенный археолог трудился над расследованием этой замечательной насыпи в течение двух лет (1853–1854). Гора Александрова была для этой цели срезана на пять сажен глубины до песчаного ее грунта; разрез показал ясно, что вся гора была насыпная, и обнаружил несколько слоев древностей различных эпох. «На самом материке, на песке найдены куфические монеты Аббасидов и Саманидов (859–900) вместе с слоем жженых углей, в котором сохранились черепки от разбитых горшков, небольшие ножи, ключ и железные пряжки, точно такой же формы, как находимые в окрестных курганах. Следующий слой был из углей, потом шел слой из кирпичей и углей, а еще выше другой слой из щебня, в котором также найдены ножи». Савельев предполагал, что христианство, проникнув сюда, усердно истребляло огнем следы язычества. «На месте сожженного капища возникла православная церковь, следы которой обозначились полосою щебня и найденными около нее могилами христианского периода. Рядом с ними, в том же слое, сохранились указания на истребление христианского храма басурманами – татарские монеты Джанибека-хана (около 1350 г.), стрелы и кинжал. Тут же найден был серебряный слиток, или гривна, весом в 42 золотника». Дальнейшие слои горы указывали на то, что «грозные татары удалились, опустошив край, а православие воздвигло на той же горе новый храм, и следы новой постройки обозначились новым слоем остовов, с тельными крестами, с могильными плитами и денежками Иоанна III. Храм этот, в свою очередь, разрушился от времени или несчастных событий, и над ним воздвигся монастырь, обнесенный деревянною оградою с шестью круглыми башнями, от которых сохранились основания[89]. Вещи, найденные в этом слое, большею частью относились к монастырскому быту и оказались довольно важными для русской археологии, в смысле ознакомления с формами и стилем русских изделий XV и XVI века. Особенно многочисленны были среди находок изделия костяные (кресты, гребни, стрелы, иглы), которыми, по-видимому, занимались иноки древней обители. На самое время существования обители довольно положительно указывают отрытые в ее развалинах монеты царя Иоанна IV и плита с надписью 1512 года. Деньги Иоанна IV, числом более 1000 штук, лежали грудою, но, вероятно, выпали из глиняного сосудика, на котором можно было прочесть надпись «кубышка». Усердный разыскатель не нашел никаких письменных актов, в которых бы определенно говорилось об этой древней обители, кроме одного известия, из которого видно, что место «бывшего Александрова монастыря» пожаловано было во владение монастырю Никитскому. А между тем, несмотря на молчание истории, предание народное, свободно переживающее века, сохранило горе, на которой некогда стояла древняя обитель, название Александровой[90].

Рис. 24. Привески и украшения, добытые из мерянских могил

Не менее важны и любопытны были расследования, произведенные около того же времени гр. Уваровым невдалеке от Александровой горы. Занимаясь раскопкой мерянских курганов на восточном берегу Переяславского озера, он исследовал, между прочим, у с. Городище довольно обширный городок, расположенный рядом с древним кладбищем, заключавшим в себе около 1340 курганов. Кладбище это ясно указывало на древность населения[91], а раскопки, произведенные в городке, привели к тому, что в нем отрыты были следы построек, основание церкви и христианское кладбище. При дальнейшей раскопке курганов языческого кладбища найдено было много серебряных монет, между которыми преобладали западные монеты X–XI века и восточные VIII–X вв. Про городок местное предание гласит, что на месте его заложен был в старину город, впоследствии перенесенный оттуда на место нынешнего Переславля, на берег Трубежа. Предание это подтверждается и летописью, которая отмечает, что в 1152 году Юрий Долгорукий «город Переславль от Клещина (озера) перенес и построил больше старого».

Несмотря, однако же, на важность результатов, добытых подобным исследованием некоторых городищ Владимирского края, большая часть их, в особенности в средней, восточной и юго-восточной части Владимирской губернии, остается до сих пор еще не исследованною. Множество городищ, известных здесь под местным названием городцов, городков, городин и даже просто городов, постепенно разрушаются или распахиваются, иногда оставляя по себе следы только в названии селений, выстроенных на месте древнего поселения.

Более городищ посчастливилось курганам, которые в течение четырех лет (1851–1854) были систематически раскапываемы гр. Уваровым и П. С. Савельевым. Археологические исследования начаты были в Суздальском и Владимирском уездах, а оттуда направлены к Переславлю-Залесскому и к Ростову «с целью определить отличительный характер мерянских могил на самом месте первоначального жительства мери», насколько оно было указано нашим древним летописцем. Раскопки и другие разыскания для вышеуказанной цели были произведены в уездах Суздальском, Владимирском, Юрьевском, Переславском и Ростовском (Ярославской губернии), в 163 различных местностях, причем разрыто всего 7720 курганов. В результате этих раскопок оказалась возможность получить некоторое представление о домашнем быте древнейших обитателей Владимирского края, об их обычаях, промыслах и торговле[92].

Из курганных раскопок оказывается, что у мерян одновременно существовали два обряда погребения: зарывание в землю и сожжение. Как в том, так и в другом случае покойника клали в могилу или на костер в его лучшей одежде, со всеми обычными украшениями, и около него полагали все предметы, в которых он нуждался при жизни. В могилах мужских находимы были, главным образом, конская сбруя, удила, стремена, топоры, лопаты. Могилы женские отличались от мужских чрезвычайным обилием украшений, хотя заметим кстати, многие украшения в равной степени составляют принадлежность и мужского, и женского костюма: мужчины и женщины одинаково носили серьги, височная кольца, браслеты и шейные обручи. Разница заключалась большею частью только в количестве украшений, и с этой стороны пристрастие мерянских женщин к украшениям достигало крайних пределов; так, например, во многих могилах найдены были женские остовы, у которых не только на всех пальцах обеих рук было надето по несколько колец, но ими украшены были пальцы даже на ногах! Другою, не менее любопытною чертою мерянского костюма оказывается то, что некоторые принадлежности мужского наряда носились и женщинами; так, например, все меряне, без различия возраста и пола, носили на поясе нож и точильный брусок, а многие из них, кроме того, привешивали к поясу и другие предметы домашнего обихода, как то: ключи, огнива, иглы, шилья, костяные гребни, и даже кожаные мешочки для денег и для складных весов с гирями.

Меряне, как мужчины, так и женщины, носили одежду из толстой шерстяной материи, которая иногда около ворота и прорехи на груди оторачивалась позументом. Таким же точно позументом обшивались и высокие шапки знатных мерян, в которых, между прочим, их и хоронили. Кроме этой обшивки, вся передняя часть, как мужской, так и женской мерянской одежды сплошь покрывалась, по всей груди, до самого пояса, нашивными металлическими бляшками и привесками, а потом украшалась еще металлическими треугольниками с привешенными к ним бубенчиками и бряцальцами. Одежда стягивалась около пояса наборным ремнем, также с различными привесками, а главное – с разнообразными металлическими изображениями то двуглавых, то одноглавых коньков, плетенных из проволоки. «Ко всему этому сложному убранству мерянские женщины прибавляли еще большие бронзовые пряжки (fibula), в виде овальных чашек, с прорезными узорами по золоченому полю». Такие пряжки прикреплялись к одежде около бедер и носились то по одной на каждой стороне, то по две. Особенным богатством отличались ожерелья, которые находимы были на женских остовах, и состояли иногда из нескольких рядов металлических и стеклянных бус и из подбора серебряных монет и серебряных привесок. В головах и ногах остовов находили в могилах глиняные горшки, в которые, вероятно, бывали собираемы остатки жертвоприношений или яства похоронного пиршества.

Рис. 25. Пряжки или фибулы, добытые из мерянских могил

Многие из мерянских могил, независимо от важных бытовых подробностей, обращали на себя внимание особенностями самого способа погребения; иные – преимущественно богатством доставленной ими нумизматической добычи, которая указывала достаточно ясно на рано развившиеся и обширные торговые сношения. Некоторые могилы были особенно любопытны и важны по тому, что из них было добыто. Так, например, у с. Большая Брембала в одной из могил на глубине 1½ аршина найдены были жженые кости, а между ними серебряная монета короля Оттона (X века), служившая вместо привески к ожерелью из бус, серьги, железный молоток и обломки глиняного изображения руки и круга. На одну четверть аршина ниже откопаны разбросанные кости лошади. Еще на поларшина ниже – три черепа. Подле одного – бусы и бронзовая привеска в виде небольшого четвероногого зверя; подле другого – позолоченные бусы и плоское бронзовое кольцо.

В другой могиле, той же местности, на глубине полтора аршина – жженые кости, уголье, и в нем небольшая бронзовая пряжка в виде подковы. На пол-аршина глубже – остов, у которого во рту серебряная византийская монета императора Константина Багрянородного, а около головы – серебряные серьги с дутыми шариками; на шее – монисто с серебряными саманидскими монетами начала X века; около пояса – серебряная пряжка в виде подковы, нож с черенком, обтянутым серебряной проволокой; у левого бока – ключ; в ногах – серп[93].

В одном из курганов у с. Городищи отрыты два остова: около одного не оказалось никаких вещей; у другого, кроме четырех серебряных серег с шариками, на шее найдено было богатейшее монисто, состоящее из трех серебряных медальонов, пяти англосаксонских монет короля Этельреда (битых в Лондоне, Честере, Винчестере и Сванфорте), одной аббасидской, калифа Харуна ар-Рашида, битой в Багдаде, и из различных бус.

В числе множества монет, отрытых в мерянских могилах, наибольшая часть принадлежит к монетам восточным, которые указывают начало торговых сношений Владимиро-Суздальского края с Востоком через посредство булгар еще в VII–VIII веке. Меньшая часть принадлежит к монетам западным (датским, англосаксонским); из них древнейшие восходят к началу X века. Менее всего находимо было в мерянских могилах монет византийских, и это вполне поясняется тем, что с Византией сношения края производились через Киев, между тем как с Востоком и Западом меряне могли сноситься непосредственно, высылая своих торговых людей в Булгарию по Волге и в Новгород или на Балтийское прибрежье. Годы монет даже довольно ясно указывают на начало этих торговых сношений: с Востоком завязались они ранее – с конца VII века; с Западом – по крайней мере, на два века позже, когда смелые ватаги варяжские новгородским путем проникли в верховье Волги, а оттуда – в дебри дремучих ростовских и владимирских лесов.

Граф Уваров, подробно исследуя находки [из] мерянских могил, пришел к тому совершенно правильному выводу, что ввозилось во Владимиро-Суздальский край лишь очень немногое, и притом далеко не составлявшее насущной потребности для местного населения. Главными статьями ввозной торговли с Востоком (через Булгарию) были стеклянные (золоченые и серебряные) бусы, бронзовые и серебряные изделия (привески, перстни, бляшки, пуговицы) и маленькие булатные клинки. Главными предметами ввоза с Запада были бусы из горного хрусталя, янтаря, аметиста и сердолика, некоторые стеклянные украшения, бронзовые, прорезные пряжки (фибулы) в виде черепахи и некоторая часть оружия: железные секиры (датские) и наконечники копий (британские). Все это, вероятно, выменивалось на драгоценные меха пушных зверей, в изобилии доставляемых дремучими лесами Владимирского края, в которых и в гораздо более позднюю пору водились даже бобры. Преимущество при обмене товаров, очевидно, оставалось на стороне местных жителей, что и вынуждало восточных и западных соседей доплачивать им разницу деньгами – только таким образом и возможно уяснить себе обилие монеты в мерянских могилах[94].

Рис. 26. Оружие: копья и боевые топоры, добытые из мерянскнх могил

Кроме вышеозначенных статей ввоза, древние обитатели Владимиро-Суздальского края, по-видимому, во всем остальном сами умели удовлетворять своим немногосложным потребностям. Быт их был вполне оседлый, земледельческий; они занимались разведением домашнего скота и были не только знакомы со всеми важнейшими промыслами, но даже и с приемами правильной торговли. Между степенью развития и нравами славян и мерян, очевидно, существовало небольшое различие, чем объясняется ранняя и тесная связь мерян с племенами славянскими, а также быстрое слияние их со славянскою колонизацией, которая нашла себе здесь готовую и богатую почву для дальнейшего гражданского роста и развития. Слияние это было в такой степени тесным и полным, что уже в половине XII в. летописец суздальский не упоминает более о мери, живущей одними общими интересами со всею остальною Русью.

Как ни важны факты, добытые раскопкой и изучением мерянских курганов, однако же древнейшая история Владимиро-Суздальской области только тогда уяснится нам вполне, когда и вся территория, некогда заселенная древнею муромою, будет подвергнута такому же долгому и тщательному археологическому изучению, какое выпало на долю области древней мери. И, может быть, только тогда окажется возможным хотя до некоторой степени определить долю участия финских инородцев в сложении области, среди которой на Северо-Востоке Руси XII в. возникло сильное и богатое Владимиро-Суздальское княжество.

Город Владимир, исстари прозванный Залесским, в отличие от Владимира-Волынского, лежит при р. Клязьме, впадающей в Оку, и расположен на левом, нагорном берегу ее. Положение города, раскинутого на холмах, очень живописно, хотя площадь, занимаемая им, весьма необширна. По плану города, снятому в конце прошлого века, вскоре после того как Владимир сделан был губернским, окружность города значится равною 10 верстам и 300 саженям; наибольшая длина его – три версты 300 сажен; поперечник – 1 верста и 400 сажен. Фигурою и расположением частей своих в плане Владимир представляет несколько растянутый, продолговатый пятиугольник и разделялся на три главные части: Кремль, Белый город и Китай-город. Каждая из этих частей отделялась от другой земляными «регулярными» валами. Сверх этих трех главных составных частей города, видим при нем на том же самом плане семь предместий, из которых иные, вероятно, входили в состав и старого Владимира; напр., предместье за Лыбедью, огибающей городские валы с севера, предместье Николы Мокрого и Гончары. Но в названиях трех главных частей слышится уже московское влияние, заставившее забыть об исконной владимирской старине[95].

Оказывается, что еще в начале XVIII века память о старине владимирской была гораздо свежее, остатков ее было больше и даже самый план города более напоминал собою древний план города Владимира, насколько мы можем заключать о нем по намекам и указаниям летописи и в особенности по сказанию «О взятии Владимира татарами», которое дает довольно ясное понятие об отдельных частях древнего Владимира и их взаимном соотношении. Так, например, только уже в половине прошлого столетия разобраны были за крайнею ветхостью остатки каменных стен и башен владимирских, которых основания старожилы и теперь еще указывают в некоторых местах земляного вала. На сохранение этих стен и башен еще в конце XVII столетия, при царе Алексее Михайловиче и потом при Петре I, обращаемо было даже довольно строгое внимание. Мы знаем, что по приказу царя Алексея Михайловича стены и башни чинились и поддерживались, а в Петровской инструкции к воеводе владимирскому даже прямо указывалось: «Надлежит смотреть, чтобы… осыпи и рву не обивали, и навоз, и всякий сор в городе и в остроге у стен и у ворот и во рве в тайниках никто не метал…» Все эти распоряжения делались, конечно, не ради сохранения древних памятников, а ради того, что Владимир конца XVII в. еще не мог вполне утратить значения крепости, которое искони придавалось каждому большому областному городу в Древней Руси. Однако же благодаря этим заботам город Владимир в XVII в. все еще не утрачивал оригинальной внешности древнего русского города, так что Олеарий, проезжавший через Владимир в декабре 1647 г., был видимо поражен общим видом города и мог сказать в дневнике своем: «…развалины стен, башен и домов, видимые в разных местах, представляют собою несомненные и достоверные признаки древности и величия этого города». Не прошло и ста лет после этой записи, как все «признаки древности и величия» исчезли бесследно, и в нынешнем столетии их пришлось уже отыскивать и восстановлять путем строжайших археологических разысканий[96].

Рис. 27. Владимир-на-Клязьме (с восточной стороны)

По переписным книгам 1711 года город Владимир состоял из трех главных частей: Кремля, обнесенного стенами и башнями, Земляного города, простиравшегося на запад от Кремля, и Посада – на восток от него. Как Посад, так и Земляной город были обнесены валами, по которым тянулись деревянные заборы и частоколы. К городу приписано было семь слобод. В Кремле, по тем же переписным книгам, значились два собора и один мужской монастырь; в Земляном городе – один женский монастырь и шесть приходских церквей; на Посаде – два женских монастыря и две приходских церкви. За чертою городских валов, в слободах, было в каждой по одной церкви, а всего семь церквей. Это разделение города несколько более сближает нас с планом древнего Владимира, как он представляется нам по указаниям летописи и других древних актов. Из соображения всех данных, какие можно собрать для топографии и истории города Владимира, мы видим, что город, впервые упоминаемый в половине XII в., был при Юрии весьма незначителен и по населению, и по укреплениям своим. Только уже после окончательного переселения на Север Андрея Боголюбского, когда он, избегая старых центров Ростово-Суздальской области, обратил особенное внимание на новый Владимир, город стал постепенно разрастаться и приобретать значение важного пункта. В 1158 году Андрей Юрьевич расширил пределы города и обнес его стенами, в которых построены были при нем Золотые ворота, на крайней западной оконечности города, и Серебряные (впоследствии Ивановские ворота) на крайней восточной его оконечности. В то же самое время князь Андрей положил основание и главной местной святыне Владимирской: 8 апреля 1158 г. он заложил «во Владимире каменную церковь Святой Богородицы и дал ей много имения, и слободы купленные и с данями, и села лучшие и десятины в стадах своих и в торговых пошлинах». Два года спустя соборный храм был уже отстроен и «князь Андрей мог уже дивно украсить его многоразличными иконами, и дорогим каменьем без числа, и церковными сосудами», а верх собора позолотить. При этом летописец замечает, что «по вере князя Андрея и по тщанию его к Святой Богородице, Бог привел ему мастеров изо всех земель» и дал ему возможность украсить храм Богородицы «паче всех иных церквей». В этом-то соборном храме поставил князь Андрей и принесенную им из Вышгорода святыню – икону Божией Матери, писанную по преданию св. евангелистом Лукою и впоследствии получившую название Владимирской. В 1164 г. освящена была кн. Андреем церковь на Золотых воротах и вновь заложена церковь Святого Спаса во Владимире. Кроме этой церкви, впоследствии обратившейся в Спасо-Златовратский монастырь, Андрей, вероятно, около того же времени, построил еще монастырь Космодамьянский и, не переставая заботиться о постройке новых и благолепном украшении и подновлении старых церквей Ростово-Суздальской области, в последние годы своей жизни особенное тщание приложил к украшению церкви Рождества, в своем городке Боголюбове, и нового Покровского-на-Нерли монастыря, близ Боголюбова. Заметим, что все воздвигнутые им храмы представляли собою прочные, богато украшенные и, насколько мы можем судить по остаткам, красиво построенные здания, внешнею стороною своею ясно указывающие на влияние западных мастеров, при помощи которых эти здания были возведены. Есть основание думать, что и укрепления г. Владимира, устроенные князем Андреем, были весьма существенны, потому что, когда, по смерти Андрея, Михаил Юрьевич в 1175 году заперся во Владимире во время нашествия Ростиславичей с рязанцами и муромцами, владимирцы могли уже выдержать семинедельную осаду, храбро «бились с города», и только голод вынудил их к сдаче.

Около 1185 года город Владимир достиг крайних пределов своего распространения: вероятно, и население в нем было весьма значительно, судя по тому, что в нем было уже более 30 церквей, деревянных и каменных; по крайней мере в «великий пожар» Владимирский (18 апреля 1185 г., когда погорел почти весь город и самый собор Успенский, построенный Андреем Боголюбским) летописец насчитывает в числе погоревших 32 церкви. Есть основание предположить, что после 1185 года город не возрастал уже более и не расширялся в пределах своих укреплений, судя по тому, что число церквей в нем оставалось неизменно одно и то же до самого начала XIII века.

В княжение князя Всеволода Юрьевича (по прозванию Великое (Большое) Гнездо) Владимир окончательно возвысился до значения стольного города. Всеволод избрал его своим постоянным местожительством и на самом возвышенном, видном месте города, вблизи Успенского собора, построил свой княжеский двор; а в 1194 году на том же дворе воздвиг во имя Св. Дмитрия Солунского собор, которого полати (хоры) соединены были переходами с княжим дворцом. В том же году и весь холм, на котором находились соборы и двор княжой, был обнесен каменным детинцем и приобрел значение не только главного, отдельного от прочих частей, центра города, но еще и нового, внутреннего, замкнутого укрепления, которое получило название Печернего города (впоследствии Кремля). Немного ранее этого времени (1191) великий князь Всеволод в черте того же детинца или Печернего города, а именно в восточном углу его («в осыпи подле Ивановских ворот») избрал место для основания мужского Рождественского монастыря, в котором и воздвиг прекрасный храм во имя Рождества Богородицы, не уступавший в красоте остальным храмам, которые были построены усердием Всеволода.

Рис. 28. Владимир-на-Клязьме (с западной стороны)

В конце XII в., продолжая украшать Владимир новыми храмами, Всеволод Юрьевич воздвиг еще одну церковь во имя Св. Иоакима и Анны во владимирском детинце, на воротах Успенского собора, который был им значительно расширен и обновлен после страшного пожара 1193 г. Вскоре после того освящена была князем церковь Рождества в Рождественском монастыре (1197 г.), а в самом начале XIII века новая церковь Успения заложена супругою князя Всеволода в женском Успенском (так называемом Княгинине) монастыре. После этого в XIII в. встречаем упоминание о постройке еще только одной новой церкви во Владимире, а именно церкви Воздвижения на торговище, заложенной великим князем Константином в 1218 году.

Таким образом, в начале XIII века мы видим Владимир людным, хорошо обстроенным и сильно укрепленным при помощи двойного ряда укреплений, из которых одни опоясывали внутренний, или Печерний город, образуя на возвышенном месте его крепкий детинец, а другие охватывали новый город (впоследствии получивший название Земляного), почти огибавший с запада город Печерний. Из рассказа летописи о взятии Владимира татарами мы видим, что укрепления владимирские даже для такого грозного и многочисленного врага, как татары, представляли собою весьма серьезное препятствие. Татары должны были вести правильную осаду и, окружив город со всех сторон, очевидно, могли одолеть защитников только множеством. Они одновременно ворвались в город и от Золотых ворот, где у Св. Спаса сделали «примет» к городской стене, и от Лыбеди, где вошли Ориниными, или Медяными воротами, и от Клязьмы, где они приступом взяли Волжские ворота[97]. Только захватив три наиболее крепкие пункта города на западной, северной и южной стороне, татары могли взять Новый город или первый ряд владимирских укреплений. Тогда, по свидетельству летописца, «князья Всеволод и Мстислав Юрьевич и все люди бежали в Печерний град и затворились в нем», и татарам еще раз пришлось биться у второго ряда владимирских укреплений, прежде чем пал детинец, в котором каменные соборы, монастырские и церковные ограды представляли собой твердый, хотя и последний, оплот обрекшим себя на смерть защитникам Владимира. Судя по этому рассказу, близко знакомящему нас с планом древнего Владимира, мы видим в нем только две главные части – Печерний город, или детинец (впоследствии Кремль) и Новый город, раскинувшийся на запад от детинца и облегавший его с трех сторон. Летопись не упоминает при этом о Посаде – третьей части Владимира, вероятно, впоследствии включенной в черту города и примкнувшей к нему с востока. Судя по тому, однако ж, что уже в древних актах эта часть города носит название Ветшаного города и Старого острога, можно предполагать, что эта часть Владимира, в виде предместья, могла существовать и в XIII–XIV веках, но не была еще укреплена, а по своему положению на крайней восточной стороне города не могла иметь важного значения в его внутренней жизни, которая сосредоточивалась в центре и в западной части.

Некоторое понятие о значении владимирских укреплений могут дать нам уцелевшие до настоящего времени знаменитые Золотые ворота.

Первое упоминание о них встречаем в летописи под 1164 годом, по поводу освящения церкви, воздвигнутой на Золотых воротах Андреем Боголюбским. В летописи не сказано, в честь какого именно святого была построена эта церковь, но есть основание думать, что освящением этой церкви завершалась постройка монументального здания. После этого первого упоминания Золотые ворота не раз еще упоминаются летописью по поводу различных важных событий исторической жизни Владимира. Так, напр., в 1177 году владимирцы, «вышедши пред Золотые Ворота, целовали крест ко Всеволоду князю, и на детях его»; а под 1218 г. встречаем упоминание о Золотых воротах по поводу торжественного внесения мощей, вывезенных из Царьграда епископом Полоцким для князя Константина. Далее Золотые ворота упоминаются под 1237 г. при описании взятия города татарами. Здесь, на Золотых воротах, стояли молодые князья Всеволод и Мстислав Юрьевичи с дружиною и горько оплакивали участь своего брата Владимира Юрьевича, попавшегося в плен к татарам. Татары подводили своего юного пленника к Золотым воротам и, указывая на него княжичам, старались, очевидно, разжалобить их горькою участью брата, требуя в то же время сдачи Владимира. Вообще в истории Владимира Золотые ворота играют очень видную роль.

Рис. 29. Золотые ворота во Владимире-на-Клязьме

К Золотым воротам выходили обыкновенно граждане, предшествуемые с духовенством и крестами встречать новых князей и епископов, впервые прибывавших или возвращавшихся во Владимир после долгого отсутствия. За Золотые ворота провожали граждане князей своих или членов семьи княжеской, отправлявшихся надолго из Владимира. Князь или княжич владимирский въезжал в город, гость ли дорогой приезжал ко владимирскому князю откуда-нибудь издалека – владимирцы встречали его непременно у Золотых ворот или за Золотыми воротами, так как все важнейшие пути из Руси во Владимир шли с запада, от Суздаля, а Золотые ворота и составляли как раз самую западную окраину города.

После взятия города татарами Золотые ворота, на которые направлены были главные силы врага, сильно пострадали от пороков и потом от пожара. Вероятно, в то время была разграблена и разрушена находившаяся на воротах церковь… Неизвестно, была ли она возобновлена впоследствии? Достоверно только то, что в 1695 г. церковь эта возобновлена и освящена по благословению патриарха Адриана и в переписных книгах города Владимира за 1711 г. значится в числе прочих церквей «церковь Положения Риз Пресвятой Богородицы, что на Золотых воротах». В большой пожар 1778 года церковь эта сгорела дотла и возобновлена еще раз уже в самом конце прошлого века. Тогда же, при императрице Екатерине II, возобновлены и самые Золотые ворота и придан им тот вид, в каком они сохранились и до настоящего времени.

При этом последнем возобновлении земляные валы, еще в начале прошлого (XVIII) века примыкавшие к самым Золотым воротам, были отодвинуты от Золотых ворот настолько, что по обе стороны их образовались свободные проезды. Но вместо валов, поддерживавших ветхое здание, нашли необходимым укрепить его угловыми, округлыми пристройками, которые совершенно изменили его древний вид. Вследствие этого по четырем углам ворот, вместо контрфорсов, явились низенькие круглые башни с зубцами, вроде угловых башенок на крепостных бастионах, а около северной и южной стороны Золотых ворот – пристройки, в которых помещаются новая лестница, ведущая наверх к церкви, и жилые помещения. Если припомним ко всему этому, что вся верхняя надстройка над крышею Золотых ворот, вмещающая в себе церковь и окружающий ее коридор, возведены в конце XVII века, то нетрудно будет понять, что древнее здание, воздвигнутое Андреем Боголюбским, со всех сторон оказывается охваченным новыми частями, сложенными из кирпича, и что эти новые части не сразу можно отделить от старых. Это выделение старого из нового в значительной степени затруднено и тем, что в некоторых частях древних ворот, где облицовка из белого камня отпала, белый камень был впоследствии замещен кирпичом, скрывшим под собою древнюю внутреннюю кладку здания.

Однако же некоторые благоприятные для изучения памятника обстоятельства дали возможность местным археологам проникнуть внутрь древнего здания и ближе ознакомиться с ним во всех его подробностях[98].

Огромный полукруглый свод арки ворот, весь выложенный внутри из белого камня, поддерживается шестью белокаменными дугами. Между этими шестью дугами в белых стенах образуются шесть ниш, заканчивающихся тоже полукруглыми арками. Пониже главной арки, в половине ее высоты, видим другую арку, также из белого камня, которая простирается в длину не более как аршин на пять (длина арки без малого 8 сажен). «С обеих сторон этой арки, изнутри древнего укрепления, находятся утвержденные в стенах железные петли, на которые навешивались створы существовавших здесь некогда ворот. В стенах сохранились даже впадины, в которые вставлялись концы запора, замыкавшего ворота». В уровень с поверхностью нижней арки во всех дугах главной арки ворот остались углубления, служившие гнездами бревен накатника, с которого граждане владимирские могли поражать врага, подступающего к городским воротам.

В средине южной стены, под сводами ворот, между белокаменными дугами существует дверь, от которой лестница из белых камней вела внутри здания вверх, вероятно к церкви. Часть этой лестницы, с изображениями четырехконечных округлых крестов на стенах, сохранилась и доныне. Благодаря этой лестнице защитники, бившиеся с неприятелем с накатника, могли иметь сообщение и с верхом здания и оттуда также поражать неприятеля или наблюдать за его движениями. С другой стороны, боковой проход, находившийся под аркой при основании здания, выводил на поверхность земляных валов, некогда примыкавших к самым Золотым воротам, и давал возможность защитникам ворот поддерживать связь с укреплениями.

Таким образом, ближайшее знакомство с этим любопытным и важным памятником XII века привело к тому, что оказалось возможно определить и значение его, как одного из передовых укреплений Владимира и как памятника древности, сохранившегося нам в гораздо большей целости, нежели бы можно было того ожидать. И действительно, тщательное исследование стен Золотых ворот, как изнутри, так и снаружи, заставило местных археологов прийти к тому заключению, что «подвергся разрушению и перестройке только один верх здания, т. е. то, что ныне сложено из кирпича (церковь, стены и коридор около нее), – вся же остальная часть здания сохранилась во всем своем составе со времени основания Золотых ворот»[99].

Надо полагать, однако же, что большей сохранности владимирских Золотых ворот, сравнительно с киевскими, при худших условиях климатических, много способствовал самый способ постройки (общий всем памятникам Владимиро-Суздальского края в XII–XIII вв.), при котором двойная облицовка стен (внутренняя и внешняя) из мягкого тесаного камня прикрывала крепко скипевшуюся кладку из бута и булыжника на цементе и защищала эту кладку от влияния морозов и непогод.

Любопытно, что эта же облицовка способствовала внесению в нашу народную речь особого украшающего эпитета, который, вероятно, применялся в давние времена (совершенно правильно) к Владимиру, но окончательно удержался за Москвой: она и до сих пор слывет белокаменной.

На Северо-Востоке Руси власть княжеская принимает несколько иной характер, нежели на Юге, отчасти потому, что там не видим таких сложных отношений великого князя к остальным удельным князьям, отчасти же и потому, что самая отдаленность области ставила ее в более независимое и в более безопасное положение по отношению ко всяким междоусобиям, войнам и вторжениям вражеским.

Князь Владимиро-Суздальской области являлся полновластным владыкой страны, на которую никто не заявлял никаких притязаний. Ближайшими соседями его были на юге – слабое, сравнительно с Владимирским, княжество Рязанское; на западе и северо-западе – княжества Смоленское и Новгородское, стоявшие в тесной зависимости от Владимиро-Суздальской области по торговым связям; а на востоке Владимиро-Суздальская область примыкала к землям финских племен, которые не способны были оказать князьям Владимирским значительного сопротивления, и к богатой Булгарии, с которой торговля доставляла большие выгоды Владимирской земле.

Одним словом, Владимиро-Суздальское княжество являлось вполне независимым от своих соседей, а между тем, благодаря выгодным географическим условиям, держа в руках своих важнейшие торговые пути и волоки, должно было оказывать весьма значительное влияние и на Смоленск, и на Новгород, и даже на Киев, потому что становилось единственным посредником в их торговле с Востоком, а по отношению к Новгороду и Смоленску могло еще действовать самым роковым образом, задерживая движение хлебных запасов с низовьев Волги. Если при этом мы припомним, что и со стороны Степи и ее кочевников Владимир тоже являлся в значительной степени обеспеченным, то мы должны будем прийти к тому заключению, что для развития власти княжеской на Северо-Востоке представлялось много благоприятных условий.

Первый из князей Владимиро-Суздальской области, окончательно поселившийся на Северо-Востоке Руси, Андрей Боголюбский, сумел превосходно воспользоваться этими условиями. Призванный на княжение ростовцами и суздальцами, Андрей Юрьевич стал на стороне одного из младших пригородов и, окружив себя небольшою, избранною дружиною, создал себе независимое положение в своем небольшом городке Боголюбове. Но стремление князя к полной самостоятельности и его крутой нрав возбудили ненависть в ближайших к князю лицах, которые и решились на убийство. Владимирцы, значительно возвысившиеся при Андрее, не захотели утратить своего выгодного положения, и в начавшейся борьбе за право на владимирский стол приняли сторону брата Андреева, Всеволода Юрьевича. В 1177 году они даже присягнули князю Всеволоду «и на детях его», и в этой присяге сказалась особенность истории Владимиро-Суздальского княжества – стремление к упрочению княжеской власти.

Нельзя не заметить того, что значение дружины на Северо-Востоке Руси является гораздо менее важным, чем в Киеве. Всеволод Юрьевич думает со своею дружиною и совещается с нею, но не дает ей владеть собою. Только в самом начале его княжения видим мы два случая неповиновения, оказанного дружиною князю, но и то один из них представляется нам не столько ослушанием воли князя, сколько общим взрывом негодования против врагов князя. Не мешает припомнить, что в этом движении принимает участие не одна дружина, но и купцы. Но после 1178 г. мы, в течение долгого княжения Всеволода, не встречаем уже ни одного случая разногласий с дружиною.

Сурово относясь к каждому ослушанию своей воли и грозно карая князей рязанских за то, что они не ходят «под рукою его», Всеволод Юрьевич является нам наравне с Андреем прообразом будущих северных князей русских. Озабоченный поддержкою своего значения в Южной Руси и связей со Смоленском и Новгородом, а также распространением своих владений на восток, князь Всеволод в то же время успевает заниматься и украшением стольного города новыми постройками, и делами церковными, и устройством своих семейных дел, и «нарядом» в стране своей, который он никому не поручает, отправляясь лично даже в полюдье. Недаром в похвале Всеволоду Юрьевичу летописец отмечает с особенным ударением, что он «судил суд истинен и не лицемерен, не обинуясь лиц сильных своих бояр, обижающих меньшую братию, порабощающих сирот и творящих насилье». Вообще говоря, в лице Всеволода мы именно видим первого князя «всея Ростовския земли», хотя этот титул летописец придает уже и брату его Михаилу Юрьевичу.

Всеволод – замечательный политик – не был, однако же, воином; он воевал неохотно, всеми силами избегал кровопролития и вступал в открытую борьбу только в случае крайней необходимости, когда дело шло о поддержке его достоинства и власти. Но, обладая значительными силами, он превосходно умел ими пользоваться и даже придумал совершенно особую тактику для военных действий в пределах Суздальской области. Тактика эта заключалась в том, что он ставил войско свое в твердую, а иногда даже и неприступную позицию и выжидал нападения, не нападая сам. Так было в 1177 году на Колокше, когда войска суздальские стояли против войск рязанских целый месяц, пока не вынудили кн. Глеба перейти к наступлению; так было и в 1181 году на реке Влене, когда войска суздальские сошлись с черниговскими, и суздальцы, по выражению летописца, «стояли на горах, в пропастях и ломах, так что нельзя было к ним и подойти войскам Святослава (Всеволодовича)». Две недели стояли рати друг против друга. Напрасно посылал Святослав ко Всеволоду попов своих, вызывая его на битву. Всеволод не отвечал и не двигался. И только тогда, когда, опасаясь весенней теплыни, Святослав после тщетного ожидания поспешно стал отступать, «Всеволод послал в станы неприятельские, много взял там добра, а за неприятелем не велел гнаться». Любопытно, что эта тактика выжидания и впоследствии была любимою тактикою суздальских князей, которые предпочитали битву из-за окопов, из-за тверди – битве в открытом поле.

Вместе с тем Всеволод отличался замечательным терпением и настойчивостью при осаде городов и умел их брать без особых пожертвований, вынуждая осажденных к сдаче либо голодом (как Торжок в 1182 году), либо жаждою (Пронск в 1207).

Предпочитая оборонительную войну наступательной, Всеволод много заботился об укреплении важнейших городов Владимиро-Суздальского края. Так, в 1192 году он укрепил Суздаль, а в 1195-м – Переславль. Самый Владимир, вероятно, был при нем доведен до значения весьма крепкого пункта, если судить по тому, что в 1216 году, когда, после Липицкой битвы, Мстислав Удалый, с союзниками своими, подошел ко Владимиру, в котором не было вовсе войска, – князья стали совещаться между собою, с которой стороны брать город, не решаясь нападать на него прямо.

О составе суздальского войска мы можем получить из летописи довольно ясное представление. Главною составною частью являлась и здесь местная дружина, в полном своем составе, т. е. бояре, или гридь (гридьба), и пасынки, или детские, и мечники. Дружина тесно была связана с городом, составляла значительную долю его населения, и потому очень часто под названием жителей того или другого города следует разуметь только местную дружину. Это ясно из многих мест летописи. Так, например, под 1175 годом летописец говорит, что, узнав о смерти князя Андрея, «ростовцы и суздальцы, и переяславцы, и вся дружина, от мала до велика (т. е. и старшая, и младшая) съехались ко Владимиру»… И немного далее рассказывается о том, как Михалко Юрьевич затворился во Владимире в то время, когда там «не было володимерцев, так как они, по повелению ростовцев, поехали в количестве 1500 человек» против Юрьевичей. Ясно, что тут под названием владимирцев следует разуметь дружину владимирскую. Но, кроме дружины собственно, в состав войска входили иногда и остальные граждане города, когда того требовала необходимость. Так в 1216 г. все граждане владимирские принимали участие в борьбе Юрия и Ярослава против Константина и Ростиславичей. В этом случае, кажется, все горожане одного города составляли один полк. Так, например, видим, что в 1184 году, во время похода в Булгарию, Всеволод отряжает Белозерский полк стеречь ладьи.

Надо, однако же, полагать, что к такому усиленному набору ратников князья прибегали неохотно, потому что горожане не любили далеко отлучаться от домов своих и старались возвратиться к ним при первой возможности. Так, в 1176 году москвичи, бывшие в войске Михалковом, едва выступив из Москвы, услыхали, что на них идет Ярополк; «тогда, – говорит летописец, – они тотчас же вернулись назад, оберегая свои домы». Точно так же и в 1216 году Константин Всеволодович предупреждает Ростиславичей на военном совете перед Липицкой битвой, что на его ростовцев не очень можно положиться: «Они, того и гляди, разойдутся по городам своим».

Для того, чтобы воодушевить войско и удержать его в рядах, князья собирали перед битвою начальников и говорили им речи, ободряя их к битве и напоминая о той добыче, которая должна им достаться после победы. «Вам достанутся и кони, и брони, и одежды», – говорят князья. И действительно видим, что в 1177 году владимирцы, победив ростовцев в первой битве у Липицы, повели с собою колодников (пленных) и погнали скот и коней; а во второй битве у Липицы, едва только победа стала склоняться на сторону Ростиславичей, смоляне бросились грабить обоз и обдирать мертвых. Любопытно, что в числе военной добычи, отбитой Ростиславичами у Юрия и Ярослава Всеволодовичей, упоминается «30 стягов, а труб и бубнов сто».

Рис. 30. Боголюбов монастырь близ Владимира-на-Клязьме

Когда Юрий, после Липицкой битвы, прискакал во Владимир, то он нашел там только совершенно не способный к обороне народ – попов, чернецов, жен и детей. На другой день кн. Юрий, собравши граждан, стал их уговаривать затвориться с ним во Владимире и отсидеться от Ростиславичей; люди отвечали ему: «С кем мы затворимся? Братья наша избита, а другие взяты в плен, а остальные из наших прибежали без оружия… С чем же мы станем?» Вопрос этот служил прямым указанием на то, что граждане получали оружие от князя, и так как это оружие было у них отбито неприятелем, то им действительно «не с чем было стать». У князя постоянно хранился запас оружия, который он мог, в случае надобности, выдать на руки дружине или горожанам; точно так же и на конюшне его стояли запасные кони. Так, мы видим, что после убиения Андрея Боголюбского злодеи бросаются грабить казну княжескую – берут «золото, каменья драгоценные, жемчуг и всякое узорочье», и все это кладут на милостных (т. е. запасных) коней, а потом завладевают милостным оружием и затем уже начинают собирать около себя местную дружину. Лицо, заведовавшее этими запасами княжой казны, носило название милостника. Под 1298 годом читаем также, что во время пожара, случившегося на княжьем дворе, «сгорело много имения – злата и сребра, оружия и одежд». Но так как княжеские запасы оружия не могли быть рассчитаны на слишком большое войско, то их и не хватало в том случае, когда в войско, кроме горожан, призываемы были и сельские жители. Так в том же 1216 году, когда в состав войска Юрьева «согнаны были из поселий все до единого пешца», мы видим, что эти поселяне были просто вооружены дубьем и топорами.

Но, вообще говоря, вооружение войска на Северо-Востоке ничем, конечно, не отличалось от вооружения русской рати южных областей. Вооружение оборонительное состояло, вероятно, из брони (или кольчуги), щита и шелома, а оружие наступательное – из копий, мечей, топоров, лука и стрел. Брони были, как кажется, двух родов: состоявшие из сплошных нагрудников, вроде лат, и другие – составленные из нашитых на одежду металлических блях. Последнее особенно ясно из того, что под 1184 г. летописец рассказывает о смерти Изяслава Глебовича под стенами булгарского Великого города. Во время приступа к городским воротам Изяслав с копьем в руках бросился на толпу неприятельских пешцов, вышедших из ворот, изломал копье и вдруг был поражен «стрелою сквозь броню под сердце».

Нам сохранились от XIII века три шлема княжеских: Юрия Всеволодовича, Ярослава Всеволодовича и сына его, св. Александра Невского. Один из них, найденный в 1808 году близ Юрьева-Польского, представлен на рисунке, приложенном к концу главы.

Важным считаем мы упоминание о том, что у Андрея Боголюбского висел на стене его ложницы меч св. Бориса. Из этого видно, что оружие бывало родовое, передававшееся из рода в род, переходившее от одного поколения к другому, как дорогое наследие. Из одного места летописи можно даже вывести то замечание, что княжич получал от отца крест и меч как признаки своего княжеского достоинства. Отправляя сына своего Константина на княжение в Новгород в 1206 г., Всеволод «дал ему крест честный и меч, и сказал: да будет тебе крест хранителем и помощником, а меч поддержкою власти твоей и защитою. Их даю тебе ныне, чтобы ты мог оберегать людей своих от противных…»

Рис. 31. Сени и переходы палат князя Андрея в Боголюбовом монастыре

И в других местах летописи встречаем положительные подтверждения того, что меч княжеский имел действительно такое значение[100]. На важное значение этого атрибута княжеской власти намекает и то, что князь не носил меча, а за ним носил его один из старейших представителей дружины, называемый вследствие этого меченошей[101].

Внимательно всматриваясь в картину княжеского быта, насколько она рисуется нам летописцами, мы замечаем, что на Северо-Востоке Руси уже в конце XII и начале XIII века существовал довольно определенный круг обычаев и обрядов, нечто вроде выработанного чина (этикета), который, очевидно, соблюдался с большою строгостью. Князь должен был и в общественной, и в частной жизни своей постоянно держаться определенного способа действий, установившегося издавна. В своих отношениях к церкви, к соседним князьям, к дружине, к семье своей, к народу князь постоянно должен был проявляться и действовать так, как это предписывалось ему обычным течением княжеского быта.

Проникнутые глубочайшим уважением к церкви, князья и на северо-востоке, как на юге, отличались деятельным религиозным настроением и принимали горячее участие во всех церковных торжествах, во всех празднествах, перенесениях мощей, освящениях церквей, встречах и настолованиях новопоставленных епископов, какие происходили в их области. Зато и духовенство, с другой стороны, принимало такое же деятельное участие во всех торжествах семейной и общественной жизни князя. Свадьбы, крестины, постриги, встречи и проводы князя, «посажение его на стол» – все это совершалось при непосредственном участии духовенства, по его благословению и при его содействии. Князь, ежедневно присутствовавший на богослужении в своей домашней, придворной церкви, от колыбели и до могилы шел рука об руку с владыкою, который чаще всего был и отцом его духовным. С благословением владыки начинал он княжение свое, когда садился на стол княжеский в местной соборной церкви, благословением и напутствием владыки оканчивал он и свое земное поприще. Кажется, что даже и при частых поездках своих по княжеству князья имели обыкновение обращаться к епископам за благословением и при отправлении в путь, и при возвращении из него. Так, под 1259 г. читаем, что Александр Ярославич, приехав в Ростов, по пути из Новгорода во Владимир, тотчас отправился в собор Св. Богородицы, «дабы поклониться ей»… «И, целуя крест честный и кланяясь епископу Кириллу, он сказал ему: “Отче святый! Твоею молитвою я туда, в Новгород, доехал благополучно, и сюда приехал так же благополучно”». Некоторые из владимирских князей отличались особенным пристрастием к постройке церквей и не только украшали и подновляли уже существующие церкви, но и в каждом из многих дворов своих непременно воздвигали по особому храму. При освящении подобных церквей обыкновенно учреждались пиры, на которые приглашалось духовенство, и раздавалась милостыня нищей братии. Тесная связь князей с духовенством высказывалась в том, что не только священники, но и епископы и митрополиты принимали на себя исполнение трудных дипломатических поручений, для которых совершали нередко дальние странствования; с другой стороны, случалось иногда, что епископы, из одной привязанности к своему князю, расставались с своею паствою, когда князь терял свой стол, и, покидая богатую епископию, шли за князем в его новый бедный удел. Так, в 1216 году последовал за князем Юрием Всеволодовичем епископ Симон, когда после липицкого поражения Юрий должен бы уступить великокняжеский престол Константину. И не только при жизни князя была постоянно жива и тесна его связь с духовенством: самая смерть не порывала иногда этих отношений. И после смерти любимого князя духовенство прилагало старание к прославлению его: выставляя на вид его добродетели, вносило в летопись похвалу ему, на память отдаленному потомству. Эти похвалы князьям, занесенные в летопись, при всем своем однообразии, заключают нередко и весьма живые черты, очевидно почерпнутые из современной действительности. Так, в похвале князю Андрею Боголюбскому летописец отмечает любопытную черту его щедрости к неимущим, сообщая нам, что «на милостыню он был всегда готов, и не только кушанье свое, но и мед рассылал по улицам на возах, к больным и к затворникам». В похвале князю Константину летописец упоминает о том, что он «часто и прилежно читал книги», а в похвале Васильку Константиновичу, очевидно, передает, отзыв о нем дружины. «Василько, – говорит летописец, – был красив лицом, очами светел и грозен, чрезвычайно храбр на охоте, а сердцем добр и до бояр ласков; и кто из бояр ему служил, и хлеб его ел и чашу пил, и дары от него получал, тот уж по любви к нему никак не мог быть у другого князя; до излишества любил он служивших ему».

Нельзя не отметить по отношению к Владимиро-Суздальской области, что, благодаря особым условиям, усилившим значение в ней власти княжеской, в среде духовенства окончательно сложился тот взгляд на княжескую власть, который был не вполне чужд и Русскому Югу. Суздальский летописец постоянно представляет нам князя как избранника Божия, и облекает власть его особым ореолом. «Князь не напрасно меч носит, – восклицает он в одном месте летописи, – он носит его потому, что он Божий слуга; он носит его, чтобы карать злодеев и поощрять добротворящих». В другом месте встречаем даже и следующее рассуждение: «Бог дает власть тому, кому хочет; Он поставляет и царя, и князя. И если какая-нибудь земля угодит Богу, то Он поставляет в ней на княжение князя праведного, любящего суд и правду; а если князья в какой-нибудь земле бывают правдивы, то их земле прощается много прегрешений, так как князь есть глава земли». На высокое значение власти княжеской в Северо-Восточной Руси указывает и то, что уже и в XII веке, как кажется, вошло в обычай поминать великого князя во время богослужения[102].

Строго установившеюся обычностью отзывается быт княжеский в Владимире и в других своих проявлениях, как семейных, так и общественных. Отношения отца к детям и старших братьев к младшим отличаются глубокою почтительностью и подчиняются определенным формальностям. Отец, отпуская сына на княжение, дает ему благословение и напутствие, а братья его провожают. Подробное и любопытное описание таких проводов встречаем мы под 1206 г. в летописи Суздальской. «Всеволод, великий князь, послал сына своего Константина на княжение в Великий Новгород; и была велика радость в тот день во Владимире. И дал ему отец крест честный и меч, и сказал: “Да будет крест тебе охраной и помогой, а меч – защитой и обороной; их даю я тебе, чтобы ты мог оберегать людей своих от врагов”. Потом сказал еще: “Сын мой Константин! Не только Бог положил на тебя старшинство в братье твоей, но и во всей Русской земле, потому что Новгород Великий старше всех княжений в Русской земле. И я тебе даю это старшинство; поезжай в свой город”. И, поцеловавши, он отпустил его. И все братья его, Георгий, Владимир, Иоанн, с великою честью проводили его до реки Шедакши. С ними были и все бояре Всеволода, и все купцы, и все посланные братьев его. И говор восходил до небес от множества сопровождавших Константина людей… Когда же наступил вечер, все братья Константиновы и все люди, и все мужи отца его, и все посланные братьями его поклонились Константину и воздали ему великую хвалу, и каждый из них возвратился восвояси, проливая слезы радости и сожаления по поводу того, что все они лишились такого утешения».

Как при отъезде старшего брата или вообще одного из братьев-княжичей остальные братья должны были провожать его, так и при получении известия о возвращении его домой они выезжали ему навстречу. Так, в сентябре 1206 г. братья Всеволодовичи встретили у Сеянья брата своего Ярослава, возвращавшегося после неудачного княжения из Переяславля-Русского, а в феврале того же года выехали навстречу старшему брату Константину, приезжавшему на время к отцу из Новгорода. Некоторые подробности этой встречи любопытны и потому, что указывают на некоторую разницу в обычаях при встрече брата с братьями и отца с сыном. Летописец рассказывает: «Встретили Константина на р. Шедакше все братья его – Георгий, Ярослав, Владимир, Святослав, Иоанн, и все мужи отца его, и горожане все от мала до велика; и братья его увидали его с радостью, и поклонились ему, и целовали его любезно все люди, и въехали вместе с ним во Владимир. И поклонился отцу своему Константин, отец же его, встав, обнял его, и целовал его любезно и с радостью великою».

Вообще говоря, старшинство уважалось высоко и служило одною из важнейших основ в междукняжеских отношениях. Отступление от общепринятых понятий о законности прав старшего члена семьи приводило, с одной стороны, к постороннему вмешательству в семейные отношения, с другой – к строгому суду старшего над младшими. Так, в 1207 г. великий князь Всеволод Юрьевич судил рязанских князей за то, что они дерзают сноситься с Ольговичами помимо его воли; так в 1216 году Мстислав Удалый вступается в распрю Всеволодичей и берет в ней сторону старшего брата против младших. Любопытны подробности Всеволодова суда над рязанскими князьями, также указывающие нам на значительно выработанные, установившиеся формы юридических отношений.

Рис. 32. Всход с надворья на сени палат князя Андрея

Всеволод, по рассказу летописца, задумав воевать с Ольговичами, направился к Чернигову, и 19 августа пришел на Москву, где войска его соединились с войсками старшего сына Константина. И, после того как он пробыл тут несколько дней, пришла к нему весть, «что рязанские князья, которым он приказал идти на соединение с его ратью к Оке, сговорились с Ольговичами и идут к нему с злым умыслом». И пошел он с Москвы с сыновьями до Оки и стал возле реки в шатрах, на береге пологом. В тот же день пришли к нему и рязанские князья – Роман и Святослав, брат его с двумя сыновьями, Игоревичи два брата, Ингварь и Юрий, и Володимерича два, Глеб и Олег, и Давыд князь из Мурома. Всеволод, поцеловав их, повелел им сесть в шатре, а сам сел (отдельно) в полстнице. И стал он к ним посылать князя Давида Муромского и Михаила Борисовича, мужа своего, на обличенье их. И долго ходили они между палаткой и полстницею (принося вопросы одним и ответы другим) и долго клялись и божились князья, отрицая взводимое на них обвинение; но Глеб и Олег Володимеричи, их двоюродные братья, пришли к ним и обличили их. Князь же великий, услышав, что истина доказана, повелел их взять со всеми их думцами и вести их в Володимир».

Для улаживания отношений между князьями равными на Северо-Востоке Руси также существовали снемы, или съезды, князей, на которые князья собирались «исправлять все нелюбье между собою» (1229) и разъезжались, укрепив между собою мир крестным целованием. Случалось, что на этих съездах одни дела, между одними князьями заканчивались миром, а между другими не приходили к желаемому концу (1301). Тогда оставалось только одно: обратиться к посредству другого, старшего князя, решению которого могли бы подчиниться обе стороны. Если же посредничество не удавалось и дело доходило до открытой борьбы, то решение его предоставлялось Божьему суду – на поле битвы. «Пусть нас Бог рассудит», – говорили в подобном случае князья, и победа всегда приписывалась современниками тому, что за победителем была «Божья правда». Побежденному оставалось только одно: безусловно покориться воле победителя, выразив ему свою покорность в особой, строго установленной, неизменно повторяющейся форме: «Брат! – говорил побежденный князь, кланяясь победителю. – Тебе бью челом! Тебе надлежит жизнь мне дать и хлебом меня накормить». И победитель, принимая покорность побежденного, действительно озабочивался о том, чтобы ему было чем прокормиться с дружиною: он или оставлял ему его удел, или, отнимая удел, давал ему другой для кормления. Так, напр., после Липицкой битвы (1216 г.), Константин Всеволодович отнял у Юрия Владимир, но дал ему в удел Радилов Городец на Волге, а брату своему Ярославу оставил его удел, Переславль. Но, как в том, так и в другом случае, побежденный обязан был дарить победителя, а так как около каждого князя стояла его дружина, оказывавшая на него более или менее сильное влияние, то побежденный закупал дарами и дружину победителя. Что же касается победителя, то он смотрел на эти дары, как на нечто обязательное, вроде откупа или военной контрибуции, и принимал их даже в том случае, когда относился к побежденному с полным презрением и не щадил оскорблений, направленных к унижению его достоинства. Так, Мстислав Удалый после примирения Константина Всеволодовича с Ярославом Переславским отнимает от него жену (свою дочь), отказывается переступить порог его дома или даже вступить в его город и в то же время принимает от него дары. Не мешает заметить, что эти дары следует строго отличать от даров благодарственных, которые раздавались князьями союзникам и дружине в благодарность за помощь, оказанную в том или другом случае, и от даров обычных, которыми обыкновенно сопровождались празднества семейные или общественные и угощения князей духовенством или духовенства и дружины князьями; при этих угощениях хозяин обыкновенно также считал долгом дарить гостей. Особый вид даров представляет разделение избытка богатой военной добычи, или сайгата, между родственниками и близкими князю людьми. Так мы видим, что Ростислав Юрьевич, одержав блистательную победу над половцами (1193) и захватив богатую добычу, прежде всего едет с нею (с сайгаты) к отцу во Вручай; оттуда отпрашивается он у отца к стрыю своему Давиду, в Смоленск, и едет туда с сайгатами. Прослышав об его пребывании в Смоленске, Всеволод Юрьевич позвал его к себе в Суздаль. Ростислав Рюрикович и в Суздаль к тестю своему поехал с сайгатами. Тесть держал его у себя всю зиму, одарил великими дарами и его, и дорогую дочь свою, Верхуславу, и затем отпустил их восвояси.

Женщина в княжеском быту и в суздальском периоде не теряет еще того высокого значения, каким она пользовалась в Киеве. Княгини занимают наряду с мужьями своими высокое и независимое положение в обществе. В распоряжении княгинь находятся особые, лично им принадлежащие средства, которые они нередко употребляют на дела благочестия, преимущественно на постройку монастырей. Если судить об этих средствах по таким зданиям, как Успенский (Княгинин) монастырь во Владимире, воздвигнутый супругою Всеволода Юрьевича, то можно предположить, что княгини обладали весьма значительными материальными средствами. Источником этих средств было не только приданое, которое, как нам положительно известно, княжны при выдавании замуж получали от родителей, но и уделы, получаемые ими, как кажется, в виде свадебного дара от родителей жениха. В Ипатьевской летописи под 1187 г. находим мы драгоценное известие о свадьбе Верхуславы Всеволодовны. Описание события довольно подробно, может быть, потому, что в нем принимали участие важнейшие из современных исторических деятелей, а может быть, и потому, что свадьба Верхуславы Всеволодовны с Ростиславом Рюриковичем выделилась из числа других свадеб княжеских по своему блеску и великолепию.

Приводим это описание вполне: «Послал (великий князь киевский) Рюрик (Ростиславич) Глеба князя, шурина своего, с женою, Славна тысяцкого с женою, Чурыню с женою, и многих бояр с женами, к Юрьевичу к великому (князю) Всеволоду в Суздаль, по Верхуславу (дочь Всеволодову), за (сына своего) Ростислава. А на Борисов день отдал Верхуславу, дочь свою, великий князь Всеволод, и дал по ней многое множество, без числа, злата и серебра, а сватов подарил великими дарами, и отпустил с великою честью. И ехал (князь) за милой дочерью своей до трех станов, и плакали по ней отец и мать: мила она была им, да притом и молода очень – (всего) осьми лет. И так, дав многие дары, князь отпустил ее в Русь, с великою любовью, за князя Ростислава. Послал же он с нею сестричича своего Якова с женою, и иных бояр с женами; и привезли ее в Белгород накануне Офросиньина дня, а поутру (дня) Иоанна Богослова обвенчана она у Св. апостол (Петра и Павла), в деревянной церкви, блаженным епископом Михаилом. Сотворил же Рюрик (сыну) Ростиславу очень пышную («вельми сильну») свадьбу, какой еще не бывало в Руси, и было на той свадьбе князей много, слишком 20; снохе же своей дал (Рюрик князь) многие дары и город Брягин; Якова же свата и с боярами отпустил ко Всеволоду в Суздаль, с великою честью, и одарив их всех многими дарами».

Хотя Суздальская летопись и не сообщает нам сведений о значении, какое княгини могли иметь в делах общественных, но зато упоминает очень часто об участии не только княгинь, но и княжон в различных церковных празднествах, таких как перенесения мощей, освящения церквей, встречи новопоставленных епископов. Под 1230 годом, при описании перенесения мощей мученика Аврамия из Болгарской земли во Владимир, упоминается о том, что при встрече мощей присутствовали не только супруга князя Юрия Всеволодовича, но и малолетние дети ее. Всюду, где упоминается об участии княгини в торжестве или празднестве, рядом с нею упоминаются и боярыни.

Пострижение в инокини было настолько же обычно между княгинями во Владимире, насколько и в Киеве; некоторые из таких пострижений совершались с большою торжественностью, и летопись говорит о них подробно. Так, напр., под 1206 годом читаем, что «месяца марта во 2 день постриглась княгиня Всеволожая (супруга Всеволода Юрьевича) в монахини, в монастыре Св. Богородицы (т. е. Успенском), который ею самой был и создан; имя ей (во иночестве) нарекли Мария… и проводил ее до монастыря Св. Богородицы сам великий князь Всеволод, со многими слезами, и сын его Георгий, и дочь его Всеслава, жена Ростислава[103], которая приехала (в гости) к отцу и матери своей; и не было мочи видеть печаль их. И были при этих проводах епископ Иоанн и Симон-игумен, духовный отец княгини, и иные игумны, и все чернецы, и все бояре и боярыни, и черницы изо всех монастырей, и горожане все, и провожали (княгиню) до монастыря со слезами многими, так как она была ко всем до излишества добра».

Описанное здесь пострижение Всеволодовой супруги, происходившее при жизни мужа, вызвано было тем, что княгиня Мария, долго страдавшая от тяжкого недуга, чувствовала приближение смерти и действительно вскоре после пострижения скончалась в монастыре. Но мы знаем и такой случай, когда, при жизни мужа, жена, по добровольному с ним соглашению, удалилась в монастырь, вероятно, по влечению к уединению и религиозному созерцанию[104]. Совершенно новою чертою, неизвестною в киевском периоде, является пострижение над гробом мужа. Летописец суздальский, рассказывая нам (под 1218 г.) о смерти князя Константина Всеволодовича и о том, как граждане владимирские оплакивали доброго князя, прибавляет при описании его похорон: «…княгиня же Константинова тут и постриглась, над гробом мужа своего».

О домашнем быте князей и об устройстве княжеского дома получаем из суздальских источников несколько новых сведений. Что палаты строились преимущественно деревянные, в этом не может быть никакого сомнения, судя по известиям о пожарах и о том, что палаты княжеские иногда избегали огня. Палаты эти строились среди двора княжеского и в ближайшем соседстве с церковью, которую в Владимиро-Суздальском крае видим на всех княжих дворах. С церковью палаты княжеские соединялись переходами. У палат княжеских видим, как и в Киеве, сени; узнаем, что в числе покоев княжеских были ложницы, или спальни, что покои эти устланы были коврами, а на стенах развешивалось оружие, иногда унаследованное от предков, дорогое по воспоминаниям. Казна княжеская также хранилась в палатах князя и состояла, как и у князей киевских, из дорогих одежд, дорогих материй, жемчуга, золота и серебра, драгоценных камней. Около дома княжеского расположены были клети и погреба с запасами (упоминается и о медуше, особом погребе, в котором хранились меды), дома тиунов и ключников, и слуг княжеских. Ночью кругом палат княжеских ходили особые сторожа, и в самых сенях, у входа в палаты, спали люди, вероятно, княжеские слуги[105].

Но палаты княжеские не всегда были деревянные. Сохранилась до нашего времени каким-то чудом уцелевшая часть дворца Андрея Юрьевича Боголюбского, изящно и прочно выстроенная из камня. Этот драгоценный и – увы! – единственный остаток гражданского зодчества XII века заслуживает, конечно, подробного описания.

Древнее здание, примыкающее с северной стороны к Рождественской церкви нынешнего Боголюбова монастыря и ныне известное под названием моленной палаты св. кн. Андрея Боголюбского, состоит собственно из двух отдельных частей: из более высокой, квадратной двуярусной постройки (служащей в настоящее время основанием колокольни при церкви Рождества) и из менее высокой, также двуярусной постройки, соединяющей эту постройку с церковью. На нашем рисунке обе части представлены без позднейших надстроек, и отношение высоты между ними ясно заметно. В квадратной части пристройки помещается лестница, с надворья ведущая во второй ярус здания, который собственно служил входными сенями. Из этих сеней ход был и налево, в часть здания, примыкающую к церкви, и направо, в палаты князя: это доказывается тем, что в северной стене верхнего яруса этой части здания и до настоящего времени существует заложенная дверь, которая могла вести только в верхний же ярус смежного, не существующего уже здания. Что же касается части здания, непосредственно примыкающей к церкви, то она, судя по уцелевшим доселе архитектурным подробностям ее внешних, восточных и западных фасадов, представляет собою не более как галерею или весьма обычный в XII веке переход из палат князя на хоры церковные, на которых князья и семейства их присутствовали при богослужении.

Во внешнем украшении обеих частей описываемого нами здания мы не видим никакого отличия от других одновременно с ним воздвигнутых Андреем Юрьевичем зданий; те же полукруглые своды, опирающиеся на пилястры, украшенные приставленными к ним полуколоннами; те же колонны с резными веточными капителями по углам здания; тот же пояс из небольших колонн, соединенных полукружиями вверху и опирающихся на небольшие фигурные выступы. В восточной и западной стене переходов есть в настоящее время окна – на восточной одно, на западной два, но они, очевидно, переделаны и не могут дать нам понятия об освещении этой части здания в XII веке. В нижнем ярусе переходов, где ныне помещается алтарь Андреевской придельной церкви, в XII в. не было никакого жилья. Большая часть этого нижнего яруса занята была обширной аркой (7 арш. 10 вершков вышины), заделанной впоследствии кирпичом. Здесь, между лестницей и стеной церкви, был свободный проход, «вероятно, для крестных ходов» кругом всего храма.

В отделе здания, заключающем лестницу, видим окна только с одной восточной стороны. В нижнем ярусе одно, щелеобразное окно между колоннами пояса; в верхнем три окна пошире, отделенные друг от друга толстыми колонками. В нижней части здания, с восточной стороны, ближе к левой полуколонне, отделяющей лестницу и сени от переходов, находится входная дверь с полукруглым сводом, шириною в 1 аршин 5½ вершков; вышину ее в настоящее время определить было бы трудно, «так как внизу от давнего времени образовался насыпной и, вероятно, толстый слой земли, из-под которого не видно даже и цоколя здания.

Всход на сени устроен вокруг каменного столба, толщиною 1 аршин 4½ вершка в диаметре; вверх ведет лестница, в 33 кирпичных ступени. Ширина ее не более 1½ аршина. Прежде она освещалась 4 узкими щелеобразными окнами, из которых в настоящее время незаложенным осталось только одно. Наверху, в сенях, окна с западной стороны также заложены кирпичами. Сплошной свод, покрывавший некогда сени, пробит для устройства лестницы в верхний этаж, на колокольню, устроенную, вероятно, в XVII веке. Кирпичные ступени лестницы, заложенные кирпичами окна и разрушенный для надстройки свод здания указывают нам, как оно много потерпело в течение времени.

Рис. 33. Шлем князя Ярослава Всеволодовича

Местные предания Боголюбова монастыря, основываясь на сказании об убиении благоверного князя Андрея, указывают на этой всходной лестнице два исторически-памятных места: 1) на темный закоулок внизу лестницы, позади входного столпа, как на место кончины князя Андрея, искавшего убежища от убийц и здесь приконченного ими; 2) на тройное окно в верхнем ярусе сеней, из которого ключник Анбал будто бы выбросил ковер и корзно по просьбе верного слуги Андреева, чтобы прикрыть тело князя, выволоченное убийцами в огород. Эти указания местного предания не заключают в себе ничего неправдоподобного. Но, с другой стороны, можно положительно опровергать другое укоренившееся местное предание, по которому та часть уцелевшей древней постройки, которую мы назвали переходом, будто бы заключала в себе опочивальню Андрея или даже моленную палату его, в которую к нему, по сказанию, вломились убийцы. Эта опочивальня помещалась, вероятно, в самом здании княжих палат, далее на север. «Основания палат», как говорят, «были видимы при копании рвов для фундамента здания новых монастырских келий, построенного, как можно предполагать, частью на месте княжого дома».

Устройство церкви во Владимиро-Суздальском княжестве ничем не отличалось от устройства церкви в княжестве Киевском. Различие могло первоначально заключаться только в степени значения, которое Киев, как постоянное местопребывание митрополита, стоявшего в тесной связи с Византией, мог иметь по отношению ко всей остальной Руси.

Епископ владимирский и суздальский, наравне со всеми остальными епископами русскими, являлся, конечно, лицом подчиненным митрополиту киевскому, не только по духовному сану своему, но и по отношению ко всем вопросам церковным, разрешение которых не могло зависеть от воли епископской. Однако же, по мере того как значение княжества Владимиро-Суздальского возрастало и крепло, самое положение епископа Владимирского приобретало более и более важности. Мы знаем, что уже около 1162 года князь Андрей Юрьевич, желая возвысить значение Владимира в смысле церковном, а также и сделаться вполне не зависимым от Киева, ходатайствовал у патриарха константинопольского об учреждении особой митрополии в любимом стольном городе Андрея. Ходатайство Андрея Юрьевича не было уважено патриархом и не привело ни к чему; однако же во второй четверти XIII века, когда историческая жизнь русская стала, видимо, тяготеть к новому центру на Северо-Востоке Руси, митрополиты киевские, под влиянием тягостных исторических обстоятельств, стали чаще и чаще обращать взоры ко Владимиру… Сначала они только временно пребывали в нем как дорогие гости, но потом, ласкаемые князьями, заживались в нем подолгу, а в 1299 г. и окончательно основали свое местопребывание во Владимире.

Выше, в главе о князе и дружине, мы уже видели, что отношения духовной власти к светской во Владимиро-Суздальском княжестве были настолько же искренни и близки, как и в Киеве. Летопись Суздальская упоминает только об одном (впрочем, довольно темном) случае несогласий между князем и епископом, когда Феодор или Феодорец, поставленный на епископство патриархом константинопольским, помимо митрополита киевского, вступил в борьбу и с властью духовною, и с властью светскою. Последствием этих несогласий и многих других самовольных действий Федорца, вообще изображаемого в летописи каким-то чудовищным злодеем, было, как известно, предание Федорца митрополичьему суду, который и присудил его к мучительной смертной казни (в 1169 г.). Кроме этого единственного случая, летопись указывает еще только на один повод к несогласиям между князем и епископом: на поставление в Киеве епископов на мзде, т. е. на получение епископских кафедр при помощи известной платы или окупа, внесенного за право на посвящение в епископский сан. Так, под 1185 годом находим в летописи Суздальской рассказ о препирательстве между Всеволодом Юрьевичем и митрополитом Никифором из-за Луки, игумна Св. Спаса на Берестове, которого Всеволод желал видеть епископом во Владимире. Митрополит же, не уважив желания Всеволодова, на мзде поставил во епископы владимирские Николу Гречина. Князь Всеволод не принял его, говоря: «Этого не избрали люди земли нашей; посылай его куда хочешь»[106]. По поводу этого события летописец делает со своей стороны весьма важное замечание, в котором слышится, по-видимому, отголосок современного общественного мнения. «Не достойно наскакивать («наскакати») на святительский чин на мзде, – говорит летописец, – но тому (следует получать его), кого Бог позовет и Св. Богородица, кого князь захочет и люди». Эти слова летописца служат прямым указанием на то, что епископы могли быть в то время избираемы паствою.

Есть, однако же, основание думать, что обычай поставления епископов на мзде (то же, что и западная симония) был довольно распространен в современном духовенстве, потому что о нем упоминает в своем послании к черноризцу Поликарпу епископ Симон, отговаривая самолюбивого инока принимать в Смоленске, Новегороде или Юрьеве епископство, для доставления которого, по его словам, «Верхуслава Всеволодовна готова была расточить даже и тысячу серебра»[107].

Источники доходов духовенства в Владимиро-Суздальском княжестве, вероятно, были те же, что и в Киевском. Достоверно знаем о «десятине, собираемой со всей земли» церковью, о городах и селах, составлявших частную собственность отдельных церквей и потому подлежавших ведению епископа[108]; знаем о праве церкви на получение части торговых пошлин и непрерывно слышим в летописи о неистощимой щедрости князей по отношению к церкви. О сокровищах, скоплявшихся не только в храмах, но и в казне церковной, летопись упоминает часто и говорит подробно.

Важною особенностью быта духовенства в Ростово-Суздальской области, по сравнению с бытом духовенства киевского, является то обстоятельство, что епископы владимирские и ростовские (судя по летописи Суздальской) были вообще чрезвычайно богаты и, сверх того, богатели очень скоро. В частной собственности епископов видим и села, и движимость (товар), и значительные суммы денежные. Странною противоположностью этим известиям и даже как бы некоторым назиданием звучит похвала летописца ростовскому епископу Пахомию, о котором летописец, заметив, что «Пахомий был исполнен книжного учения», добавляет далее: «то был агнец, а не волк, ибо не расхищал от чужих домов богатства, не собирал его, не хвалился им, но более (занимался тем, что) обличал грабителей и мздоимцев».

Прекрасным дополнением к тому, что изложено нами выше, может, конечно, служить упоминание летописи (под 1229 г.) о несчастиях, постигших епископа ростовского Кирилла. Летописец замечает, что беды пришли на него разом, «как на Иова» он и заболел какою-то странною болезнью (вроде рожистого воспаления), вынудившего его покинуть епископство, и в то же самое время потерял все свое состояние. «В один день, месяца сентября в 7-е число, – говорит летописец, – все богатство отнято было у него по причине некоторой тяжбы: так судил Ярослав (Всеволодович), тут (т. е. в Ростове) бывший на снеме. А был Кирилл очень богат нузнами (деньгами) и селами, и всем товаром, и книгами, и, просто сказать, так был богат всем, как ни один из епископов, бывших в Суздальской области. Но Кирилл за все это воздал Богу хвалу и постригся в схиму того же месяца в 16-й день, и наречено было ему (в схиме) имя Кирьяк; а что у него осталось (из его богатства), то он роздал своим любимцам и нищим».

По поводу этой тяжбы и несчастий Кирилла летописец сообщает нам и еще одну весьма любопытную черту из быта современного духовенства. Епископ Кирилл, избранный во епископы из черноризцев суздальского монастыря Св. Дмитрия, по оставлении епископской кафедры, возвращается в тот же монастырь Св. Дмитрия, в свою келью. Из этого можно заключить, что если не у всех, то у многих епископов Ростово-Суздальской области было в обычае сохранять за собою келью в том монастыре, из которого они вышли, отчасти, может быть, на случай временного пребывания своего в том городе[109], где находился их монастырь, отчасти же и в ввиду того, что они рано или поздно могут вновь возвратиться в среду родной братии как скромные иноки и затворники.

По отношению к церковным праздникам и святыням следует заметить, что число их во Владимиро-Суздальской области возросло значительно. В круг церковных праздников внесены были церковью дни обретения мощей местных угодников – Исайи и Леонтия Ростовских (15 и 23 мая 1164), установленный около 1158 г. по воле Андрея Боголюбского в память явления ему Богоматери, и праздник Всемилостивого Спаса, установленный также Андреем Юрьевичем в память славной победы, одержанной им над булгарами (1 августа 1164 г.) и совпавшей с днем победы, одержанной греческим императором Мануилом над сарацинами. Такое чудесное совпадение событий, одинаково приписываемое обоими победителями тому обстоятельству, что при их войсках находились чудотворные иконы Всемилостивого Спаса и Пречистой Его Матери, побудило императора Мануила и князя Андрея Юрьевича, по обоюдному соглашению и по уговору церкви греческой с русскою, установить праздник Спаса, который сделался общим во всей православной церкви и празднуется доныне 1 августа.

По поводу этого события не мешает заметить, что упоминание об иконах и крестах, сопутствовавших войску Боголюбского в походе, является совершенно новою чертою быта, по сравнению с киевским периодом, в котором не знаем ни одного подобного упоминания. Если были при войске иконы и кресты, то должно предполагать, что их сопровождало и духовенство с клиром.

В связи с этим важным упоминанием стоит и другой любопытный акт, упоминаемый Ипатьевской летописью в конце сказания об убиении Андрея Боголюбского. Когда, по убиении князя, мятеж поднялся в Боголюбове, а потом и во Владимире, и многие, даже приходя из сел, устремлялись на грабеж, то беспорядки продолжались до тех пор, пока поп Микулица не догадался и, облекшись в ризы, не стал ходить по городу с иконою Пресвятой Богородицы. «Только тогда и прекратился грабеж», по замечанию автора сказания.

Рис. 34. Церковь Покрова-на-Нерли, близ Боголюбова

Летопись сохранила нам много описаний различных церковных торжеств, к числу которых, кроме посвящения и настолования епископов, кроме перенесения мощей и других празднеств, известных нам уже из киевского периода, относятся еще торжественные встречи новопоставленных епископов, когда они, после посвящения в сан епископский, возвращались из Киева, через Ростов и Суздаль, во Владимир. При этом навстречу их обыкновенно выходил за Золотые ворота весь город, все духовенство с крестами и иконами и сам князь с княгиней и детьми. Торжественность этой встречи равнялась только въезду в город нового князя, вступавшего по праву старшинства на стол «дедний и отний».

Не излишним считаем привести здесь одно из описаний летописи, сообщающее нам любопытные подробности о церковном торжестве, устроенном в княжение великого князя Константина Всеволодовича по поводу принесения епископом полоцким некоторых частей св. мощей из Царьграда, в 1218 году. «Христолюбивый» князь Константин с радостью принял епископа и его драгоценный дар и учредил «светлое торжество по поводу их прихода». Мощи, принесенные епископом и заключавшиеся в ковчежце, были не прямо ввезены в город, а предварительно поставлены в Вознесенском монастыре, перед Золотыми воротами (следовательно, вне города), где обыкновенно останавливались все лица духовного звания (епископы и игумены), приезжавшие во Владимир. «На другой день, в воскресенье, в память св. мученика Лонгина[110], князь Константин повелел, после того как отпета была заутреня, идти всему народу со крестами от собора Св. Богородицы (Успенского) и от Дмитровского, и епископу со всем клиросом – к монастырю Св. Вознесенья; туда пошел и сам князь со своими благородными сынами и со всеми боярами. «И взял епископ (у Св. Вознесенья) на главу свою ту святую раку, в которой положено было святое то сокровище, и так возвратился в город; и все пошли к Св. Дмитрию, и тут стали прикладываться (к святыне) епископ и христолюбивый князь Константин, и все православные».

По отношению к церковному зодчеству мы решительно не можем согласиться с историком Русской церкви, который говорит, что «архитектура наших храмов во второй половине XII и в первой XIII века оставалась та же самая, как была и в XI»[111]. Этот вывод положительно не может быть допущен по отношению к памятникам церковного зодчества, уцелевшим до нашего времени в Владимиро-Суздальской области от XII и XIII вв. При первом взгляде на памятники владимирские, наиболее цельно сохранившиеся, бросается в глаза их резкое различие с памятниками киевскими как в общем характере, так и в частностях. Одноглавые церкви, представляющие собою в основании почти квадратный прямоугольник, нарушаемый только полукруглыми алтарными тремя выступами с восточной стороны; колонны и пилястры, переделяющие стены то на три, то на четыре отдела, закругляющиеся вверху, под крышею, в виде правильных полукруглых дуг; пояса из колонок и арочек, пересекающие колонны и пилястры на самой середине, под прямым углом; щелеобразные длинные окна, едва пропускающие свет внутрь церкви, входы с колоннами и полукруглыми сводами в виде нескольких выпуклых дуг, украшенных резьбой; и, наконец, стены, покрытые вычурными фигурами людей и животных и фантастическими узорами, – все это, очевидно, не имеет ничего общего с тем типом храма, под который подходят уцелевшие до нашего времени церкви киевские.

Рис. 35. Успенский собор во Владимире-на-Клязьме

Сравнивая владимирские церкви с киевскими, мы приходим к тому убеждению, что при созидании последних настолько же сильно действовало западное, романское[112] влияние, насколько при постройке первых преобладало влияние южное, византийское. Отчасти это первое веяние Запада сказывается и в самом свидетельстве летописи, которая говорит, что «по тщанию князя Андрея к Св. Богородице, Бог привел ему мастеров из всех земель». Ясно, что в распоряжении суздальского князя находились не одни только греческие, но и «других земель мастера»; а более близкое знакомство с памятниками владимирскими указывает даже довольно ясно на то, что мастера византийские могли участвовать только во внутренней отделке этих храмов, между тем как вся внешняя сторона их, очевидно, была поставлена в тесную зависимость от искусства строителей, пришедших с Запада и принесших с собою новые архитектурные образцы, которые почему-то особенно привились в Ростово-Суздальской области, доведены были там до замечательного совершенства и даже оказали значительное влияние на нашу церковную архитектуру в последующем, московском периоде ее развития.

Но летописное свидетельство, приведенное нами выше, может до некоторой степени ввести нас в заблуждение в том смысле, что, пожалуй, заставит видеть в Андрее Боголюбском первого из князей наших, допустившего влияние западных образцов в нашей церковной архитектуре. Однако же простое сравнение древних памятников Ростово-Суздальской области, в связи с некоторыми хронологическими данными их истории, заставило прийти к тому убеждению, что западное влияние уже и ранее Андрея Боголюбского, может быть, под влиянием Смоленска, Новгорода и Пскова, нашло себе доступ на северо-восточную окраину Руси XV века. Уже Юрий Долгорукий, постоянно стремившийся на Юг и силою обстоятельств вынуждаемый удаляться в свой далекий удел, стал еще в половине XII века заботиться об увеличении старых городов Ростово-Суздальской области, о постройке новых и об украшении как тех, так и других созданием целого ряда новых храмов. Таким образом, между 1152–1155 годом им воздвигнуто было пять храмов: церкви Св. Георгия в Юрьеве-Польском и во Владимире, церковь Всемилостивого Спаса в Суздале, церковь Св. Бориса и Глеба в с. Кидекше-на-Нерли и церковь Преображения в Переславле-Залесском. Все постройки, оставшиеся нам от времен Андрея Боголюбского, относятся к периоду времени между 1156–1157 годами; а так как влияние романского стиля можно проследить уже и в храмах, созданных Юрием, то, конечно, было бы ошибочно считать время княжения Андрея Юрьевича эпохою возникновения на северо-востоке Руси первых памятников, носящих на себе явные следы западного, романского влияния. Княжение Андрея Боголюбского можно также считать эпохою, в течение которой проникнувшее к нам романское влияние успело у нас утвердиться, выразиться в целом ряде замечательных памятников и даже найти себе ту благодарную почву, на которой в последующую эпоху, в княжение Всеволода Юрьевича, могли явиться такие памятники церковного зодчества, как церковь Рождества в Рождественском монастыре (1192) и как Дмитровский собор (1194) во Владимире.

Рис. 36. Резной пояс, уцелевший на стенах Суздальского собора

Изо всех храмов, построенных Юрием, к сожалению, только один Преображенский собор в Переславле-Залесском сохранился до нашего времени в своем древнем виде, между тем как остальные четыре храма претерпели более или менее значительные изменения, под которыми скрылся первоначальный романский тип их. Переславльский собор представляет собою очень чистый образчик первоначальных, более простых построек, возведенных западными зодчими в Ростово-Суздальском княжестве во время княжения Юрия Долгорукого. Если откинуть от западной стены безобразящую собор крытую паперть новейшей постройки, то мы увидим перед собою двухъярусное здание, воздвигнутое на квадратном основании; на середине кровли – круглый барабан, поддерживающий главу храма; на северном, южном и западном фасадах – пилястры, разделяющие каждый из фасадов на три неравные части и закругляющиеся под кровлею тремя полукруглыми арками. Немного ниже середины здания, пилястры эти пересекаются откосом, срезанным кверху и заменяющим пояс. Нигде, кроме барабана – никаких внешних украшений.

Ближайшими по времени построения к переславльскому собору – были палаты Андрея Юрьевича и церковь Рождества Богородицы в Боголюбове, построенные около 1156 года, а также собор Успенский во Владимире (1158–1161) и церковь Покрова-на-Нерли в бывшем Покровском монастыре.

Прекрасно сохранившаяся церковь Покровского монастыря (близ Боголюбова), построенная Андреем Юрьевичем около 1165 года, может дать нам вполне ясное понятие о характере церковного зодчества в эпоху Андрея Боголюбского. Если мы сравним эту церковь с переславльским собором, то увидим, что Покровская церковь представляет собою дальнейшее развитие того же типа и отличается лишь большим количеством внешних украшений, на которые не поскупился строитель. На Покровской церкви видим по углам храма и поверх плоских, довольно широких пилястров приставленные к пилястрам узкие полуколонны, которые идут от основания и до кровли здания; пояс состоит из ряда колонок, опирающихся на подставы (кронштейны) и соединенных между собою округлыми перемычками. Входы, с откосами вглубь здания, украшены по бокам тремя колоннами, которые вверху соединяются между собою посредством трех полукруглых перемычек, украшенных богатою резьбой. Но более всего обращает на себя внимание то, что на трех фасадах храма верхняя часть пустого пространства между арками, опирающимися на пилястры, и вершинами окон на Покровской церкви уже занята обронно высеченными из камня изображениями человеческих фигур, зверей и фантастических животных. Это характерное украшение церковных стен в последующую эпоху (в княжение Всеволода Юрьевича) разрастается еще больше, является и на простенках окон трибуна и на всем пространстве от кровли до пояса включительно. В XIII в. обронные украшения церковных стен опускаются и ниже пояса, до самого основания здания, как мы это видим на стенах Юрьевского собора, перестроенного Святославом Всеволодовичем около 1230 года.

Описанная нами выше, с внешней стороны, Покровская церковь настолько же типична и по отношению к своему внутреннему устройству. «Стены внутри церкви делятся на три части пилястрами, находящимися против средних столбов; деление это соответствует пилястрам на фасаде. Четыре внутренние столба, соединенные арками между собою и с пилястрами, приставленными к стенам, образуют равноконечный крест, вписанный внутри четырехугольника: над срединой этого креста возвышается поддерживаемый столбами круглый трибун, покрытый полусферическим сводом. Четыре оконечности креста покрыты полуциркульными сводами, опирающимися на арки, перекинутые от столбов на пилястры у стен. Такими же сводами покрыты и четырехугольные части церкви, не входящие в состав внутреннего креста. Три части алтаря покрыты полусферическими сводами и крышами, подходящими к очерку арок, составляющих верх восточной стены.

Рис. 37. Суздальский собор

Хоры в Покровской церкви не существуют более, хотя и в ней, как во всех церквах Ростово-Суздальского края, они, несомненно, существовали прежде. Доказательством этому служит «заложенная дверь, сохранившаяся в южной стене церкви; через эту дверь на хоры можно было проходить не иначе как из верхнего этажа какого-нибудь находившегося около церкви здания, по перекинутой арке. Место, где примыкала к церкви переходная арка, еще заметно, пониже двери; оно легко обозначается перерывом среднего церковного пояса. Не мешает заметить при этом, что почти во всех церквах XII и XIII века во Владимирской губернии доселе еще видны следы заложенных наружных входов на хоры»[113].

Из всего вышеизложенного нетрудно сделать тот вывод, что, несмотря на изменившуюся под влияем Запада внешность церквей во Владимиро-Суздальской области, внутренний план их остался неизменно «подчиненным условиям древнерусского церковного расположения в виде равноконечного греческого креста, соответственно плану всех византийских церквей первой эпохи, принятому в России вместе с греческим вероисповеданием»[114].

Покровская церковь по отношению к материалу и способу постройки ничем не отличается от всех древних храмов Владимиро-Суздальского края. Стены, построенные из крупных глыб белого мягкого камня, представляют собою не более как «облицовки»; середина между облицовками, составляющими внутренние и наружные стены церкви, наполнена бутом из булыжника, залитого цементом; связи положены были всюду деревянные дубовые (железных связей нигде не употребляли). Внутри, по стенам, церковь, вероятно, была расписана, хотя следы фресок сохранились только в простенках трибуна.

Мы нарочно подолее остановили внимания читателя на описании Покровской церкви как памятника чрезвычайно типичного и близко знакомящего нас со всеми подобными ему произведениями романского стиля в Владимиро-Суздальской области.

Это дает нам возможность при дальнейшем обзоре владимирских храмов, воздвигнутых Всеволодом Юрьевичем, остановиться только на тех новых чертах, которые внесены были в местное церковное зодчество последующею, блестящею эпохою его дальнейшего развития. В настоящее же время нам остается сказать лишь несколько слов об остальных зданиях, воздвигнутых Андреем Боголюбским. Следы этих зданий – увы! – нелегко отыскать под различными нагромождениями позднейшего времени.

Прославленный летописцами за красоту и богатство собор Св. Богородицы (Успенский), воздвигнутый Андреем Боголюбским во Владимире, сгорел в пожаре 1185 года. От него остались одни стены. Судя по некоторым подробностям плана его и по летописному известию, указывающему на то, что собор Андреев был одноглавый, мы имеем право заключить, что он также не отступал по внешности от общего романского типа церквей, построенных в Владимиро-Суздальском крае Юрием и Андреем. Доныне на западном его фасаде сохранились следы архитектурных украшений, свойственных всем зданиям романского стиля. На стенах, внутри и снаружи храма, сохранилось еще несколько лепных изображений (человеческие лица и фигуры львов), вероятно, некогда составлявших существенную часть украшений здания.

Но Всеволод, воздвигая новый Успенский собор на месте старого, нашел себя вынужденным значительно его расширить пристройками с трех фасадов, причем нетронутою осталась только восточная часть собора с его алтарными выступами (см. рис. 35). При расширении здания, его трибун, соответствовавший размерам прежнего Успенского собора, потерял всякое значение и оказался подавленным размерами крыши. Желание скрасить это несоответствие в размерах вызвало потребность в постановке новых четырех, меньших «глав по углам обширной кровли – и храм воздвигнут был пятиглавый. Эта перестройка, в связи с позднейшими изменениями в форме кровли, а также приставленные к зданию с четырех углов толстейшие контрфорсы до такой степени изменили с течением времени характер первоначальной постройки, что в настоящее время ее можно только угадывать среди массы загромоздивших ее новых частей.

Рис. 38. План церкви Покрова-на-Нерли

Еще более печальная участь постигла Рождественский храм, воздвигнутый Андреем Юрьевичем в городе Боголюбове и поражавший современников своим великолепием. Уже в конце XII столетия дважды пограбленный, а в XIII в., вероятно, порушенный монголами, он много раз подвергался всякого рода переделкам, перестройкам и видоизменениям внешности. Карнизы, крыша, трибун и глава были перестроены. Можно почти сказать, что от древней андреевской постройки уцелели только размеры и фундамент с частью стен, которые, однако же, как можно предполагать, не раз подвергались перестройкам[115].

Вероятно, вкус к постройкам успел в значительной степени развиться во Владимиро-Суздальском крае во время княжения Юрия и Андрея и самые средства к возведению построек в значительной степени улучшиться, потому что все храмы, воздвигнутые в княжение Всеволода Юрьевича, как по размерам своим, так и по красоте, и по богатству внешних украшений представляют собою значительный шаг вперед в области церковного зодчества. Отчасти на улучшение строительных способов указывает и летопись, в которой, под 1194 годом, говорится, по поводу обновления церкви Св. Богородицы в Суздале, что епископу Иоанну не пришлось искать для этого мастеров между иноземцами, так как он нашел их среди клевретов (?) Св. Богородицы и других: одни из них умели лить олово, другие – крыть кровли, третьи – белить известью». Из этого можно заключить, что ряд последовательных построек, возведенных в Владимиро-Суздальской области между 1152–1194 гг., не прошел бесследно: мастера-иноземцы, призванные Андреем «от всех земель», успели научить русских рабочих важнейшим приемам строительного искусства, и даже есть основание думать, что уменье возводить каменные постройки особенно привилось во Владимире. Недаром ростовцы, гневаясь на владимирцев, называли их в насмешку «своими каменщиками». Но из этого, конечно, не следует еще, чтобы Всеволод Юрьевич, приступая к своим постройкам, не нуждался более в призыве иностранных зодчих для возведения таких храмов, как Успенский собор, как церковь Рождества в Рождественском монастыре и в особенности как Дмитровский собор, который носил на себе несомненные следы не только влияния иноземного искусства, но даже влияния чуждых русской и византийской почве западных преданий.

Рис. 39. Резной пояс на южной стороне Дмитровского собора

Все постройки, выполненные Всеволодом, воздвигнуты были между 1190–1197 гг. Первою из них по времени была церковь Рождества в Рождественском владимирском монастыре. Церковь небольшая и построенная совершенно по тому же плану, как и Покровская-на-Нерли: вся из белого камня. В конце XVII в. эта церковь подверглась большим перестройкам; с целью расширения храма, к западной стене, в 1678 г., пристроена была паперть; к северной и южной – каменные палатки. Все эти пристройки возведены из кирпича. При перестройках «западная дверь великокняжеской постройки вынута из капительной стены храма, с одним рядом белых камней и с резными орнаментами над дверью, и вставлена в паперть даже с тою надписью, какая существовала на камне по правую сторону двери. Надпись эта врезана вглубь и заключает в себе следующее: «начало Рожествена монастыря лета 6699 (1191 г.)»[116].

Второю и самою замечательною постройкой следует считать Дмитровский собор, заложенный Всеволодом на «княжем дворе» в 1194 г. 11 января 1197 года доска с гроба Св. Дмитрия, привезенная из города Солуня, уже могла быть поставлена в новой церкви, по указанию летописи. Граф Строганов совершенно справедливо замечает, что «строители, пришедшие с запада при Андрее, уже не существовали более»; вот почему великий князь обратился к Фридриху I, императору германскому с просьбою о присылке ему мастера, для того чтобы выстроить подле дворца его церковь, которая не уступала бы по красоте своей другим памятникам того же рода[117].

Собор был выстроен по тому же самому плану, по которому выстроена церковь Покрова-на-Нерли (сравни рис. 38), но только значительно обширнее ее по размерам и великолепнее украшенная. Есть основание думать, что Дмитровский собор был именно построен итальянским архитектором из Ломбардии, и некоторые частности его отделки подтверждают это предположение весьма вескими данными.

Рис. 40. Дмитровский собор во Владимире-на-Клязьме (с западной стороны)

Внешние украшения или прилепы, покрывающие три фасада Дмитровского собора от надкровельных арок до пояса, все обронно иссечены из камня, составляющего облицовку стен собора, как и на Покровской церкви. Но здесь обилие украшений, разнообразие и пестрая смесь сюжетов производят на зрителя чрезвычайно своеобразное впечатление. На всех трех фасадах главное место занято фигурою Спасителя молодого вида, безбородого, с сиянием вокруг головы; он представлен восседающим на престоле; правая рука поднята для благословения, в левой скрижаль, опертая о колено. Повыше Спасителя фигуры стоящих и летящих над ним ангелов; рядом со Спасителем фантастические звери (нечто вроде львов); ниже, тесными рядами, громоздясь друг над другом, пестро перемешанные, видны и звери, и люди, и птицы, машущие крыльями, и цветы, и всадники, скачущие на конях, и группы людей, борющихся со зверями, и образа святых, выглядывающие из круглых медальонов, и опять цветы, и листья растений, перепутанные с птицами и зверями…

Стройные линии собора, строгое соответствие частей с целым, богатство и оригинальность разнообразных украшений, покрывающих большую часть его стен, – все это производит чрезвычайно сильное впечатление на каждого, кто впервые подходит к прекрасному Дмитровскому храму. Чем более всматриваемся в орнаментацию каждого из трех фасадов храма, тем более сглаживаются в нашем сознании все отдельные частности ее – все эти львы, кентавры, растения, грифоны и люди, тем более сливаются они в одну общую, сплошную массу, над которою в высоте, явственно от всего остального отделяясь, возносится благословляющий Спаситель и предстоящие ему ангелы. Это соотношение составных частей орнаментации, повторяющееся и на каждом из трех фасадов, и внутри каждой из трех округлых арок, составляющих эти фасады, невольно наводит на мысль о том, что художник, занимавшийся постройкой Дмитровского храма, проникнут был глубоким религиозным чувством и, по-видимому, старался наглядно изобразить на его стенах отношение мира чувственного к миру духовному, Вселенной – к Божеству. Более подробное изучение отдельных изображений, покрывающих стены Дмитровского собора, и сличение их с подобными же изображениями на романских храмах Запада привело к чрезвычайно любопытным выводам.

Рис. 41. План Дмитровского собора во Владимире-на-Клязьме

Сличение прежде всего показало, что многие из наружных украшений Дмитровского собора совершенно тождественны с подобными же украшениями, сохранившимися на боковых фасадах собора Св. Марка в Венеции. К числу подобных украшений относятся (кроме вышеописанного типа Спасителя) следующие:

1) седалище, покрытое свесившейся драпировкой, и над ним крест; 2) два льва, лежащие друг против друга; туловища у них отдельные, а голова одна, общая; 3) лев, раздирающий кабана; 4) два кентавра, держащие ветку; 5) лань, щиплющая листья дерева; 6) два борца, охватившие друг друга; 7) человек, раздирающий пасть льва; 8) птица, сидящая на животном, и, наконец, 9) восхождение Александра Македонского на небеса.

«Присутствие этих рельефных изображений на стенах Дмитровскаго собора, очевидно, не могло быть случайным, – замечает граф Строганов, – оно доказывает, что художнику, бывшему во Владимире, хорошо была знакома декоративная часть церкви Св. Марка в Венеции». На этом основании он перенес на стены Дмитровского собора все те сюжеты украшений, какие были обычны у художников на Западе, и разместил их здесь, на стенах православного храма, не стесняясь тем, что многие из этих сюжетов стояли в тесной связи с такими сказаниями и преданиями Запада, которые не могли иметь ничего общего с русско-византийскою почвою нашего Северо-Востока[118].

Подробно рассмотрев в своем исследовании все отдельные сюжеты украшений Дмитровского собора, граф Строганов приходит к тому заключению, что некоторая часть их должна иметь прямое отношение к событиям жизни св. великомученика Солунского Дмитрия, в честь коего и воздвигнут был храм.

Но этим обилием разнообразных украшений, покрывающих три фасада храма, еще не завершается его богатая орнаментовка. Стройные простенки между окнами соборного трибуна сплошь покрыты изображениями святых, симметрично размещенными в хитросплетенные круглые рамки; и рядом с ними, в таких же рамках – изображения птиц и зверей, грифонов и гарпий. Выше простенков и окон – зубчатый пояс из уголков с размещенными на каждом из них звериными рожами. Над этим поясом еще три других; наконец, наверху трибуны полушарообразная глава, которая заканчивается фигурным резным четырехконечным крестом, с голубем на верхнем конце и полумесяцем у основания, укрепленного в яблоке.

Рис. 42. Древние фрески Дмитровского собора во Владимире-на-Клязьме

Пояс Дмитровского собора также чрезвычайно богат. Каждая колонна, составляющая его, представляет отдельное целое, над которым художник трудился с любовью и знанием дела: у каждой из них свой рисунок, своя особая подстава. Все промежутки между колоннами заняты изображениями стоящих святых и украшениями, составленными из птиц и зверей, переплетенных цветами и ветвями растений. Точно так же богато и разнообразно украшены арки входных дверей на всех трех фасадах.

Вообще говоря, Дмитровский собор представляет нам такой цельный и так превосходно сохранившийся образец церковного зодчества нашего в конце XII в., подобный которому едва ли можно указать между всеми нашими памятниками, восходящими к эпохе XI–XII века.

Любопытным оказывается то явление, что все церкви Суздальского края, построенные позже XII века, стали мало-помалу отступать от первоначального простого образца романских построек, какой видим мы в церкви Покровской-на-Нерли и в самом Дмитровском соборе. Воздвигнутый в 1222 году Юрием Всеволодовичем на месте старого суздальский собор Св. Богородицы был уже выстроен по образцу нового Успенского Владимирского пятиглавого собора, построенного Всеволодом. Замечательный Юрьевский собор, построенный Святославом Всеволодовичем на месте прежнего храма в Юрьеве-Польском в 1230 году, также значительно уклонился от романского образца в том, что к нему с трех сторон (кроме восточной) пристроены были обширные притворы, покрытые, по образцу наружных стен Дмитровского собора, богатейшими резными украшениями, в виде изображений святых, птиц, растений и зверей; украшения эти идут от самой крыши и до основания здания. Над этими украшениями четыре года сряду трудились строители. После постройки Юрьевского собора боковые притворы, к возведению которых вероятно вынуждали суровые климатические условия севера, стали более и более входить в употребление при постройке церквей. Такие притворы были впоследствии пристроены и к владимирским церквам первоначального романского типа, а впоследствии, когда, в московский период развития нашего церковного зодчества, образцом больших церковных зданий явился пятиглавый Успенский Владимирский собор, притворы обратились в одну из существеннейших частей православного храма на Севере Руси.

Рис. 43. Древние фрески Дмитровского собора во Владимире-на-Клязьме

Ознакомив читателей с подробностями внешнего устройства церквей во Владимиро-Суздальской области, мы должны добавить еще несколько слов об их внутреннем устройстве и убранстве. Несомненными по отношению к внутреннему устройству храма оказываются три главные черты:

1) иконостасы были не так высоки, как нынешние, и состояли из перегородок, помещавшихся не впереди и не сзади церковных столпов, поддерживающих трибун, а между столпами, и далее, по бокам, между столпами и стеной;

2) алтарь, состоявший из трех полукруглых выступов, чаще всего переделен был на три части двумя каменными сплошными стенками, отделявшими жертвенник и дьяконник от средней части: в стенках были проделаны низенькие дверцы;

3) у западной стены были во всех церквах пристроены хоры или полати, на которые ход устраивался преимущественно с южной стороны, извне церкви. В большей части церквей Владимиро-Суздальского края эти входы на полати сохранились в стенах храмов даже и там, где уже давно не существуют более самые хоры. В Успенском Владимирском соборе эти полати были, вероятно, устроены или закрытые (так что присутствовавшие на них при богослужении не могли быть видимы снизу остальными молящимися), или должно предположить, что на полатях устраивались особые скрытые помещения, иначе называемые теремом[119]. По отношению к внутреннему устройству церквей Владимиро-Суздальского края, мы, по летописи, знаем, что князья и епископы с одинаковым усердием и как бы даже с некоторым соревнованием стремились к украшению храмов. Описания многих храмов сохранены нам летописью довольно подробно и полно; о сокровищах иных церквей мы узнаем по известиям о страшных пожарах, опустошавших наши древние города. Так, в сказании об убиении Андрея Боголюбского Ипатьевская летопись приводит подробности о великолепном внутреннем устройстве церквей в Боголюбове и во Владимире при Андрее Боголюбском. «Успенский собор весь блистал золотом, серебром, драгоценными камнями и жемчугом. Амвон и трое (входных) дверей обиты были золотом и серебром. Иконы обложены золотом, жемчугом и другими драгоценными камнями. Многочисленные паникадила и подсвечники были хрустальные и золотые. Служебные сосуды, рипиды, три ковчега для хранения святых даров – были вылиты из чистого золота». В боголюбовской Рождественской церкви не только сосуды, иконы и вся церковная утварь были сделаны из серебра и золота и украшены финифтью, драгоценными камнями и крупным жемчугом, но даже и снаружи вся церковь была раззолочена, по столбам и по поясу, до кровли и до купола, и украшена вставными аспидными цатами (досками).

Из Лаврентьевской летописи узнаем, что суздальский собор в 1232 г. «был измощен мрамором красным разноличным» и что церкви Владимиро-Суздальского края, вскоре после построения, расписывались по стенам фресковой живописью. Чем богаче и благолепнее было внутреннее убранство соборного храма, тем более приносило это чести и славы местному владыке. Недаром пишет епископ Симон в известном послании своем к Поликарпу: «Кто не знает, что у меня, грешного епископа Симона, соборная церковь во Владимире – красота всему городу!..» Похваляя ревность Кирилла II, епископа ростовского, к устроению благолепных храмов, летописец сообщает между прочим, что «все из окружных городов приходили в св. соборную церковь Св. Богородицы (в Ростове), одни – чтобы послушать, как Кирилл поучал от св. книг, другие же – потому, что желали видеть украшения Св. церкви Пречистой Владычицы нашей Богородицы. И была она чудно украшена, как и не бывало у прежних епископов, да Бог весть будет ли еще когда-нибудь после Кирилла»[120].

В числе драгоценностей, хранившихся в церквах, находим упоминание и об одеждах княжеских, шитых золотом и жемчугом, которые «они вешали в церквах на память о себе»[121], и о сосудах, которые хранились при храмах в память о прежде бывших в Ростовско-Суздальской земле епископах[122], и, наконец, о книгах, которые, и в это время, и гораздо позже, должны были иметь по ценности своей значение настоящих сокровищ. И действительно, мы видим, что, когда (в 1176 г.) Ростиславичи, «наущаемые боярами на многое имание», овладели сокровищами Св. Богородицы Владимирской, они, в числе их, захватили и книги. И затем, когда Глеб Рязанский, примирясь с Михалком (Юрьевичем), возвратил Успенскому собору владимирскому все им захваченное, «и до золотника», то вместе с иконою Святой Богородицы он возвратил собору и книги. Ценность книг, и без того уже высокая, вероятно еще значительно увеличивалась тем, что для церковного употребления они уже и тогда переплетались в переплеты, покрытые богатыми окладами и украшенные финифтью, жемчугом и каменьями. По крайней мере, в сказании мы имеем сведение о том, что татары, ворвавшись в Успенский собор и перебив всех укрывшихся в нем, «ободрали иконы, сосуды, кресты и книги».

Но из всех этих церковных богатств, о которых дошли до нас такие красноречивые рассказы в летописях, ничто не могло сохраниться до нашего времени. Немногие остатки владимирской старины уцелели на месте. В числе их должно, прежде всего, упомянуть следующие: 1) икону Божией Матери Боголюбской или Боголюбимой, написанную по повелению великого князя Андрея Юрьевича в память явления ему Богоматери и поставленную им в Рождественском Боголюбове монастыре, где она пребывает доселе; 2) икону Покрова Пресвятой Богородицы, по преданию, написанную также в дни Боголюбского для основанной им близ Боголюбова обители Покровской-на-Нерли; с 1764 г., по упразднении обители, икона эта находится в Рождественском Боголюбове монастыре; 3) икону Знамения Богородицы весьма древнего греческого письма, принадлежавшую св. Александру Невскому, бывшую при нем в битвах со шведами и ливонскими рыцарями, а ныне хранимую в церкви владимирского Рождественского монастыря[123].

Но важнейших местных святынь уже давно нет во Владимире. Икона Владимирской Божией Матери, писанная, по преданию, св. евангелистом Лукою (см. рис. 1 в начале книги) и перенесенная из Вышгорода во Владимир Андреем Боголюбским, икона Всемилостивого Спаса, сопровождавшая Андрея в походе против болгар (1164 г.), и икона св. великомученика Дмитрия Солунского, написанная на его же гробовой доске и принесенная во Владимир из Солуни при Всеволоде Юрьевиче, уже с конца XIV века находятся в Москве, куда они были перенесены по желанию князей московских и где ныне составляют одну из важнейших святынь московского Успенского собора. На память о перенесении иконы Владимирской Божией Матери из Владимира в Москву на месте ее в иконостасе Успенского Владимирского собора поставлен точный с нее список, написанный св. митрополитом Петром еще в ту пору, когда он был игуменом Ратским на Волыни. Что же касается до церквей владимирских, суздальских и ростовских, столько раз выгоравших дотла, подвергавшихся стольким переделкам и подновлениям, столь много пострадавшим от врагов внутренних и внешних, то в них уцелело до нашего времени еще меньше следов древнего внутреннего убранства.

В немногих церквах владимирских сохранились местами, под слоем позднейшей штукатурки, остатки древних фресок и расписных цветных украшений. Такие остатки находимы были и под куполом, и около карнизов в церкви Покровской-на-Нерли, и в некоторых местах Успенского владимирского собора, и в соборе переславском. Всего полнее сохранились древние фрески во владимирском Дмитровском соборе, где они настолько оказываются замечательными, что заслуживают внимания археолога.

«Когда при возобновлении Дмитровского собора в 1834–1847 году отбили штукатурку, оказалась под нею в некоторых местах стенная живопись, лучше сохранившаяся на парусах сводов, под хорами, у западной стены. На ней, под южною аркою, изображена Матерь Божия, сидящая на троне с двумя (один только уцелел) по сторонам ее Архангелами. Над Пресвятою Девою обычные греческие буквы ЛР и ’Ф’Ѵ; рядом – праотцы Авраам, Исаак и Иаков, с надписями их имен по сторонам сияния; на самом краю виден след стоящего Доброго Разбойника с высоким восьмиконечным крестом в правой руке. У Авраама на коленях Иисус Младенец, а по обеим сторонам, вероятно, праведники в уменьшенном размере и в разных положениях. Все эти фигуры изображены сидящими в вертограде, между деревьями, на которых видны (сидящие и около них летающие) птицы; на другой стороне арки представлены две горы; при одной на первом плане изображен в разных одеяниях Собор Святых, предводимый Петром, с надписью в двух строках: “Агиос” и “Петр ведет вся святыя во рай”. При другой – два трубящих ангела с надписью: “Ангел трубит в землю”; “Ангел трубит в море”. Далее видим изображения двенадцати апостолов, сидящих в ряд; они держат в руках разогнутые книги; за апостолами видны сонмы ангелов, держащих в одной руке нечто вроде шаров (держав?) с начертанием имени IC. Хр., а в правой – жезлы.

Эти любопытные фрески, вероятно, современны построению собора; но подписи на них, по мнению знатоков дела, сделаны позднее и едва ли не в XV веке, когда знаменитый иконописец-подвижник, «блаженный Андрей Рублев с дружиною», расписывал во Владимире соборы и подновлял в них старую стенопись. Чрезвычайно любопытно то, что Андрей Рублев повторил те же фресковые сюжеты под аркой Святых ворот (ныне заложенных) во владимирском Рожествене монастыре, только дополнив их по сторонам некоторыми новыми группами и фигурами: там около древних сюжетов видим владимирских чудотворцев и Дмитрия Солунского, вероятно написанного в воспоминание о строителе храма Всеволоде-Дмитрии.