Завоевание Центральной Азии длилось несколько десятилетий. Его даты зависят от того, каким событием этот процесс начинать и каким заканчивать. Нередко отправной точкой считается инициированный Петром Великим неудачный поход в Хиву 1717 года под началом Александра Бековича-Черкасского. Очередным эпизодом, если не считать военных предприятий против казахов, был также закончившийся неудачей Хивинский поход 1839–1840 годов, предпринятый оренбургским генерал-губернатором Василием Перовским в период правления Николая I, который также закончился неудачей. Пожалуй, настоящим началом можно считать захват в 1853 году кокандской крепости Ак-Мечеть (позже Перовск, нынешний город Кызылорда) и части Семиречья в 1854 году, где был основан город Верный (ныне Алматы). Впрочем, после такого удачного начала дальнейшее продвижение на юг приостановилось.

Самая интенсивная российская завоевательная политика в регионе происходила при Александре II. В 1860 году российские войска разбили кокандскую армию у селения Узун-Агач, захватив кокандскую крепость Пишпек (нынешний Бишкек) и все Семиречье. В 1864 и 1865 годах были взяты штурмом города Чимкент (ныне Шымкент) и Ташкент, в 1866 году — города Ура-Тюбе и Ходжент (ныне Истаравшан и Худжанд), в 1868 году — город Самарканд, в 1871 году — Кульджа (из которой позже российские войска были выведены, а город возвращен Китаю), в 1873 году — Хива, в 1875–1876 годах — Коканд и Ферганская долина, в 1881 году — туркменская крепость Геок-Тепе. В 1883–1885 годах, уже при Александре III, в состав Российской империи вошли Мерв (нынешний Мары) и долина реки Кушка на границе с Афганистаном, а в 1893–1895 годах, при Николае II, российские военные отряды выдвинулись на Памир и основали пограничный форпост в крепости Хорог. Вступив в непосредственное соприкосновение с Афганистаном и Персией, входившими в сферу влияния Британской империи, а на востоке — с Китаем, Российская империя завершила дальнейшие территориальные приобретения на Среднем Востоке.

Историки, и не только они, на протяжении уже минимум столетия задаются вопросом, что тянуло россиян в Центральную Азию в XIX веке, регион в то время весьма труднодоступный, отгороженный пустынями и горами и совершенно чужой по климату, религии и языкам. Самый быстрый и простой ответ на этот вопрос обычно выглядит так: Российская империя защищалась от постоянных центральноазиатских набегов на российские территории и торговые пути. Примерно так министр иностранных дел Александр Горчаков в 1864 году, перед захватом Ташкента, оправдывался перед европейскими политиками:

Однако самый простой ответ, как правило, является самым неубедительным. Трудно себе представить, чтобы жители Ферганской долины или Мургабского оазиса представляли военную угрозу для находящихся в 2–2,5 тысячах километров Оренбурга или Томска; скорее, наоборот, настойчивое приближение российских войск к границам центральноазиатских ханств стало явной угрозой для последних и вызвало отчаянные попытки сопротивления. То, что петербургские чиновники описывали как агрессию новых соседей, было в действительности защитой от имперской агрессии.

Другой ответ на вопрос о причинах завоевания Центральной Азии подразумевает проблему не столько в агрессивности маленьких и слабых мусульманских государств региона, сколько в соперничестве Российской империи с другими империями, прежде всего с Британской и отчасти Цинской (Китайской): Британская империя, постепенно с юга захватывая Средней Восток, несла потенциальную угрозу России, вынужденной принимать меры для обороны на дальних рубежах, продвигаясь навстречу своему глобальному сопернику с севера. То есть российский захват Центральной Азии был необходим для создания военного плацдарма против самой Британии, точнее против ее главной колонии — Британской Индии, чтобы этой угрозой блокировать английскую активность в других частях мира, в частности в Европе и на Балканах, чрезвычайно важных для Российской империи. Совсем неслучайно, как указывают историки, центральноазиатское направление экспансии стало приоритетным после поражения в Крымской (Восточной) войне. Причем результаты этих новых побед можно было конвертировать в поддержание за Россией статуса великой державы. Скобелев, один из главных героев центральноазиатских походов, в одной из записок писал незадолго до смерти: «Всю Среднюю Азию можно было бы отдать за серьезный и прибыльный союз с Англией, по достижении указанных результатов на Босфоре, так как вся Средняя Азия имеет для нас временное политическое значение». Тема этого соперничества, получившего название «Большой игры», была популярна в XIX столетии, остается популярной и сегодня.

Российские грезы об Индии и Индийском океане, без сомнения, влияли на политическое и военное воображение российских военных и чиновников, а Центральная Азия была необходимым этапом и символическим пунктом в этом плане. В 1717 году Петр Великий, отправляя в Хиву князя Бековича, напутствовал его приказом найти речной путь в Индию. В 1801 году в Индийский поход отправилось по решению Павла I многотысячное Донское войско, но убийство императора прервало это движение.

Впрочем, и такое объяснение движения империи в центральноазиатскую сторону выглядит слишком прямолинейным. В многочисленных дебатах по поводу состояния дел в том же Кокандском ханстве «индийская тема» практически не звучала и никак не определяла ход событий, быстрая смена планов от поддержки ханской власти до ее устранения, от установления протектората до ликвидации независимости диктовались множеством сиюминутных обстоятельств. Скорее уж главную опасность для планов движения на юг российские политики и военные видели в объединении местных мусульманских государств и создании самостоятельного единого «мусульманского» фронта против России. Здесь уж было не до Индии и Британии, но, впрочем, как только пушки замолкали, военные и политики опять возвращались к обсуждению любимой темы о том, как использовать новозавоеванные земли для индийского похода.

Наконец, отдельным объяснением мотивов российской завоевательной политики в Центральной Азии является экономический фактор: желание нарождающейся российской буржуазии захватить новые рынки сбыта и богатые ресурсы, а также контролировать торговые пути с Китаем и Средним Востоком. Один из имперских экспертов давал такую оптимистичную оценку в 1888 году:

В советское время взгляд на экономику и капитализм как движущие силы российского движения в Центральную Азию только окреп. Разделявший марксистский подход к истории Василий Карпыч в работе «К истории завоевания Туркестана российским капитализмом» (1929) убеждал своих читателей: «Нельзя „англо-русское соперничество“ превращать в какую-то самодовлеющую категорию, оторванную от насущных интересов русской буржуазии, и эту абстрактную причину ставить во главу угла причин завоевания Средней Азии»; «Завоевание Средней Азии не было экономически необдуманным военным походом».

Более конкретная версия экономического объяснения причин завоевания Центральной Азии заключается в том, что империю интересовал прежде всего хлопок, который выращивался в регионе. Как раз в начале 1860‑х годов в Соединенных Штатах Америки, главном поставщике хлопкового волокна на российские текстильные предприятия, началась гражданская война Севера и Юга, что привело к кризису хлопковой торговли. Чтобы не допустить остановки своей промышленности, Россия должна была искать новые источники поступления этого сырья и нашла их в Центральной Азии.

Хотя экономический фактор выглядит привлекательным объяснением, которое укладывается в представление об экономической природе империализма, взять его в качестве основного оказалось проблематичным. Советский историк Мария Рожкова писала: «Не отрицая определяющего влияния экономического фактора на внешнюю политику царского правительства в целом, можно полагать, что этот фактор в политике в Средней Азии играл хотя и важную, но более вспомогательную роль». С ее точки зрения, купцы и торговые товарищества «служили ширмой завоевательной политики». Обосновывает она это тем, что, хотя риторически российские чиновники часто говорили об экономических выгодах от центральноазиатских походов, на практике государство в 1860–1870‑е годы мало что делало для развития местной экономики, вкладывая средства больше в военную сферу, чем в торговые и промышленные инфраструктуры. Выгода для российского хозяйства от овладения Центральной Азией стала ощущаться через несколько десятков лет после завоевания, в конце XIX столетия, а существенной — превышающей затраты на освоение региона — она стала перед Первой мировой войной.

Такое множество причин и факторов военного движения и административного расширения в сторону Центральной Азии заставило многих современников и историков думать, что само это завоевание было случайным или «эрратическим», то есть спонтанным и неконтролируемым, как назвал его министр внутренних дел Петр Валуев в своем дневнике за 1865 год, получив известие о захвате генералом Черняевым города Ташкента.

Активный участник центральнозиатских походов Михаил Скобелев писал: «Мы до сих пор в Средней Азии действуем не только без определенного политического плана, но редко задаемся ближайшею стратегической целью при начале экспедиции»; «Приобретение Туркестанского края вышло для России делом совершенно случайным и, как неоднократно заявляли наши государственные люди, скорее бременем ложилось на Россию, чем приносило пользу». Имперский военный историк и стратег Андрей Снесарев, тоже прошедший службу в регионе, в начале XX века так описывал это движение:

В этой точке дискуссия о причинах завоевания обычно возвращается к началу. Хотя стихийные действия и решения российских военных часто опережали планы и решения чиновников Петербурга, назвать походы в Центральную Азию случайными и инициированными исключительно первыми было бы большим преувеличением. В большинстве случаев Петербург — или его представители, вроде военного министра Дмитрия Милютина — сознательно оставлял за своими подчиненными генералами и полковниками свободу действий, понимая невозможность контролировать и определять каждый их шаг на расстоянии тысяч километров в совершенно непонятной (в петербургских кабинетах) обстановке. В любом случае военные экспедиции финансировались, планировались и легитимировались из Центра, у которого в руках оставались все механизмы воздействовать на «атаманов» вплоть до отзыва их с должности. Это был своего рода управляемый и запланированный хаос, который позволял оперативно реагировать на каждую возникающую ситуацию и достигать наиболее эффективного результата в ее решении. И это не говоря о том, что некоторые военные экспедиции — например, в Хиву или в Геок-Тепе — подготавливались и осуществлялись вполне целенаправленно и согласованно совместными усилиями Петербурга и местной российской администрации. В обоих случаях существовала вполне осознанная стратегия, апеллирующая к геополитическим и экономическим — в разной их комбинации — потребностям Российской империи.

Отвечая на высказывания о том, что завоевание было «личной инициативой местных деятелей», один из участников походов Андрей Боголюбов называл его «естественным ходом событий»: «Таково естественное следствие соседства с нецивилизованными, варварскими народами, которые признают лишь грубую силу», при этом сам процесс расширения границ империи диктуется логикой поиска естественных границ и «роковой необходимостью». Какими бы ни были побудительные причины завоевания, их общий итог рассматривался в категориях необходимости. Как писал в 1880 году военный историк Лев Костенко, «водворение русской власти в Средней Азии оказало великую заслугу в развитии общечеловеческих идей. Произвол, анархия и деспотизм, царившие на землях, ныне нами занятых, не существуют больше… Можно смело сказать, что наши среднеазаитские войны влекли за собой торжество идей правды и справедливости, так как здесь цивилизация вела и ведет борьбу с варварством и невежеством».

В 1865 года в составе Оренбургского генерал-губернаторства была образована отдельная Туркестанская область. Само название области символизировало тот факт, что Российская империи окончательно пришла в Центральную Азию и стала одним из ее владельцев — наряду с Кокандом, Бухарой и Хивой. В том же 1865 году российскими войсками под руководством генерал-майора и начальника области Михаила Черняева был захвачен крупный торговый город Ташкент, который после дебатов в Петербурге о возможности создания в нем отдельного протектората был все же включен в состав империи и стал центром российского присутствия в регионе. Воодушевленный победами Черняев готов был продолжать поход в Бухару и Коканд, но вскоре был отозван в Петербург.

В 1867 году, после завоевания еще нескольких кокандских и бухарских городов, вместо области было создано Туркестанское генерал-губернаторство с собственными административными институтами. Согласно принятому тогда же временному положению, край был разделен на две области — Семиреченскую и Сырдарьинскую, с уездными подразделениями. Система управления в российском Туркестане была военно-народной. Это означало, что генерал-губернаторство подчинялось Военному министерству и основные административные позиции — включая уезды и города — занимали военные, исполнявшие гражданские функции. «Народные» черты этой системы заключались в том, что самые низшие административные единицы — сельские общества и волости — управлялись выборными представителями из числа местных жителей, которые имели отдельную судебную систему, устроенную по шариату или обычному праву, за исключением некоторых сфер, напрямую контролировавшихся российской судебной системой.

Генерал-губернатором нового административного образования и командующим Туркестанским военным округом был назначен 49-летний генерал-адъютант и генерал-лейтенант (с 1874 года — инженер-генерал) Константин фон Кауфман. Он принадлежал к немецкой династии, принявшей российское подданство и православие, более десятка лет служил на Кавказе и участвовал в военных сражениях с войсками имама Шамиля и армией Османской империи. Состоя в свите императора, он был близко знаком с Александром II, а будучи директором канцелярии Военного министерства, являлся доверенным лицом влиятельного военного министра Милютина. Доверительные личные отношениями с Петербургом давали Кауфману возможность во многом самостоятельно определять политику, в том числе внешнюю, относящуюся к Туркестанскому генерал-губернаторству, и лоббировать свои планы, часто минуя формальные согласования c петербургскими министрами. Его статус был известен и мусульманским правителям центральноазиатских государств, которые называли генерал-губернатора «ярым-падишахом», то есть «полуцарем».

Кроме Кауфмана политику в Туркестанском крае определяли еще несколько военных. 48-летний генерал-лейтенант Герасим Колпаковский стал военным губернатором Семиреченской области и заместителем Кауфмана на периоды его отъезда из края. И хотя у него отсутствовало высшее военное образование, за его плечами был огромный опыт жизни и деятельности в Центральной Азии, он служил еще с 1850‑х годов. 44-летний генерал-майор (с 1873 года — генерал-лейтенант) Николай Головачёв был назначен военным губернатором Сырдарьинской области. В 1873 году 32-летний генерал-майор Виталий Троцкий занял должность начальника штаба Туркестанского военного округа. Вышеперечисленные, а также некоторые другие военные чиновники и принимали основные решения в повседневной жизни и текущей ситуации в Туркестанском генерал-губернаторстве на рубеже 1860–1870‑х годов.

Высокая степень самостоятельности туркестанских чиновников была обусловлена рядом обстоятельств. Прежде всего это удаленность региона от Центра и даже относительная удаленность Ташкента от основных областных и уездных центров в самом Туркестане. Вся коммуникация происходила по почтовым трактам и требовала продолжительного времени, не говоря о безопасности перемещения по местностям с не всегда доброжелательным населением. В ситуациях, когда действовать и реагировать приходилось стремительно и обстоятельства менялись буквально с каждым часом, согласовывать каждый шаг с вышестоящим начальством, тем более с центральным правительством, не представлялось возможным, поэтому многие решения утверждались или отвергались задним числом, что вносило путаницу в распоряжения военных и чиновников разных уровней. Только в 1873 году в Ташкент была проведена телеграфно-проводная связь, и контроль за принятием решений из Петербурга стал более быстрым и интенсивным.

Но более важная причина заключалась в том, что далекая окраина, хотя и была включена в состав Российской империи, находилась фактически на чрезвычайном положении. Центральная Азия была с точки зрения россиян абсолютно чуждым в религиозном, культурном и языковом отношении миром. Не просто чуждым, но и враждебным, так как мусульмане считались отсталыми и жестокими фанатиками и потенциальными союзниками извечного врага России — Османской империи. Только что ставшие — не вполне по своей воле — российскими подданными жители региона рассматривались, таким образом, в качестве постоянной угрозы. Туркестанское генерал-губернаторство было со всех сторон окружено мусульманскими государствами, которые относились к россиянам как нелегитимным захватчикам и неверным (кафирам). Наконец, близкое соседство с Китаем, Британской Индией и находившимся под протекторатом Британии Афганистаном дополняло картину глобальных опасностей и одновременно предоставляло почву для самых фантастических и, как казалось, реальных проектов новых походов. При таком внутреннем и внешнем положении законы и правила, действовавшие во внутренних губерниях Российской империи, как и система международных договоров по аналогии с Европой, не могли распространяться на Центральную Азию. Необходимые правила и неформальные отношения с местными жителями и элитами, в том числе с китайскими и британскими партнерами-соперниками, нужно было вырабатывать на месте — путем внимательного изучения, наблюдения, контакта, проб и ошибок. Это предполагало самостоятельность и инициативу военных наместников в Туркестане, действовавших не дожидаясь инструкций чиновников из Петербурга, где слабо представляли себе здешнюю обстановку.

Туркестанский край на рубеже 1860–1870‑х годов не был ни доходным экономическим предприятием, ни территорией, привлекательной для колонистов-переселенцев; экономическое освоение региона россиянами только-только начиналось. В тот момент это была фактически военная база. Две трети государственных расходов, которые приходились в этот период на Туркестан, предназначались на содержание войск и военное управление: большинство россиян здесь были военными, военными чиновниками, составлявшими новую управленческую бюрократию, или бывшими военными, которые после увольнения оставались там в качестве своеобразного военнообязанного резерва. К гражданским лицам относились семьи военных и бывших военных, некоторые государственные или частные служащие, немногочисленные предприниматели и их работники, причем в особых случаях и их могли поставить под ружье. Шла постоянная ротация российского населения: одни приезжали — другие уезжали. Россияне жили в отдельных поселениях — «русских» городах или кварталах — рядом с «туземными» городами. Такие поселения или городские кварталы включали казармы, военно-хозяйственные постройки и жилые кварталы вокруг крепостей, которые должны были служить защитой от нападений внутреннего и внешнего врага. В небольших городах часто вовсе не было гражданских людей — только военные чиновники и военные, представлявшие здесь российскую власть.

Основной мотивацией россиян в Туркестане, помимо исполнения приказов, были желание отличиться в военных походах, заработать награды, чины и славу. Многие офицеры делали в Центральной Азии стремительную карьеру и потом переезжали в другие регионы Российской империи, а самые удачливые из них — в Петербург. Дополнительным плюсом для россиян, оказавшихся в постоянно воюющем регионе, была возможность легально или нелегально заработать, в том числе грабежом местного населения во время военных действий, на что начальство закрывало глаза, а то и вовсе поощряло. Военные чиновники, пользуясь бесконтрольностью, могли также заработать присвоением казенных денег или незаконными поборами с местного населения. Об этом знали в Петербурге и в канцелярии генерал-губернатора, время от времени проводились расследования и наказывались виновные, но это не предотвращало новые нарушения, покуда регион представлял собой серую зону с военным режимом вместо полноценной и умиротворенной территории империи. О дурной славе Туркестана того времени можно судить по роману Михаила Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы».

Кокандское государство сформировалось в XVIII веке. Оно зародилось в Фергане — долине длиной около 300 и шириной до 200 километров, окруженной горными хребтами и высокогорными плато, на юге-востоке Центральной Азии. Реки Нарын и Карадарья, стекающие с гор на востоке, образуют реку Сырдарью, которая проходит на запад долины, выходит из нее и дальше несет свои воды к Аральскому морю. Несколько других горных рек образуют на севере и юге Ферганы оазисы, благоприятные для ведения ирригационного земледелия и оседлой жизни. Центрами этих оазисов и крупнейшими ферганскими городами в XIX столетии были Ходжент (в западной части), далее на восток — Коканд, потом Маргелан (ныне Маргилан), Андижан и в самой восточной части — Ош, а на севере долины, на левом берегу Сырдарьи — город Наманган. Кроме крупных городов были небольшие, такие как Канибадам, Ассаке (ныне Асака), Касан, Чуст, Узген, а также огромное число крупных и крошечных селений-кишлаков. Население ханства к 1870‑м годам составляло около 1 миллиона человек, не менее трети были кочевники и полукочевники. Основное население долины — узбеки и таджики (которые в прошлом часто именовались сартами), кроме них здесь можно было встретить кашгарцев (родственных современным уйгурам), арабов, евреев и представителей других народов. Оазисы перемежались степными и пустынными землями, которые занимали полукочевники — тюрки и каракалпаки. В горах и горных ущельях основной хозяйственной деятельностью было скотоводство, связанное с вертикальным кочевничеством, в предгорьях им занимались кипчаки, в горах — кыргызы (которые в XIX веке в русских источниках именовались каракиргизами, или «черными киргизами»)[1]. Через долину проходили торговые пути с востока на запад и север: из Кашгара в Самарканд и Бухару, далее в Афганистан и Персию или в долину реки Ахангарон и далее в Кипчакскую степь и Россию. Интенсивные движения по этим путям связывали Фергану с соседними регионами и включали ее в большой мусульманский и евразийский мир.

Только в глубокой домусульманской древности в Фергане было отдельное государственное образование. На протяжении же многих столетий долина была окраиной государств, центры которых располагались в Бухаре или Самарканде, реже она находилась под влиянием государств, созданных в Кашгаре. Это подчинение, однако, никогда не являлось полным, Ферганская долина пользовалась некоторой автономией, иногда даже местные правители вели самостоятельную политику. Самый известный ферганский уроженец — Мухаммед-Захир, известный под псевдонимом Бабур — принадлежал к династии потомков завоевателя Тимура (Тамерлана) и получил долину в свою автономную вотчину. В своих воспоминаниях Бабур с ностальгией вспоминает свое детство в Фергане. При этом амбициозный юноша не остался в родных местах. Дважды потерпев поражение в борьбе за Самарканд, он бежал в Кабул, где и был похоронен, успев основать будущую Могольскую империю.

В первой половине XVIII века Аштарханидское ханство, столицей которого была Бухара, вступило в череду внутренних и внешних кризисов. Как только централизованный контроль ослаб, окраины, в том числе Ферганский удел, фактически зажили отдельной жизнью под началом собственных правителей, лишь формально признававших центральную власть. В долине в борьбе местных элит за ведущие позиции победили представители узбекского племени мингов, которые основали свою правящую династию. В противостоянии с Бухарой, в которой на смену Аштарханидам пришла узбекская династия мангытов, с одной стороны, и калмыкской Джунгарией, а затем китайской Цинской империей — с другой, кокандские правители на протяжении столетия накапливали легитимность, политическую, военную и экономическую силу. В 1806 году ферганский правитель Алим, сын Нарбутабия, почувствовав достаточную мощь, присвоил себе независимый титул хана, что было вскоре обосновано якобы его происхождением от Бабура и через того — от Чингисхана; с этого момента можно отсчитывать существование Кокандского ханства. Позже члены династии присвоили себе также титул сейидов, то есть потомков Пророка, подкрепив свою легитимность исламом.

Первая половина XIX столетия была взлетом Кокандского ханства. Его правители активно укрепляли свою власть, создали бюрократическую систему и унифицировали законы, чеканили свою монету, развивали сельское хозяйство и торговлю, поощряли культуру и образование. Профессионализация наемной армии позволила Коканду вести агрессивную внешнюю политику, итогом которой было подчинение новых территорий за пределами Ферганской долины: был захвачен прежде самостоятельный Ташкент и прилегавшие к нему районы по течению Сырдарьи вплоть до Аральского моря; кокандские отряды обосновались в Семиречье и построили там крепости; в зависимость были поставлены припамирские владения Каратегин и Дарваз, удачный поход в Кашгар позволил добиться от Китая преференций в торговле. Одновременно налаживались дипломатические связи Коканда с Османской и Российской империями.

В 1842 году Кокандское ханство потряс мощнейший политический кризис. Обострявшиеся в последние десятилетия и годы отношения Бухары и Коканда, а также военный спор за Ходжент, Ташкент и Ура-Тюбе закончились вторжением в Фергану войск бухарского эмира Насруллы и казнью кокандского правителя, племянника Алимхана — Мадалихана, его ближайших родственников и сподвижников. Вскоре, во многом усилиями ферганских кочевников — кипчаков и кыргызов, бухарцы были изгнаны и ханство восстановлено, но ханом был провозглашен Шерали, представитель одной из боковых ветвей династии мингов, восходившей к старшему брату Нарбутабия — Хаджибию. Потомки прежде правившей ветви бежали в горный Каратегин и время от времени угрожали вернуться на престол, что стало одной их причин постоянных новых конфликтов в Коканде.

Кокандское ханство вернуло себе большую часть прежней территории, в том числе Ташкент и Семиречье. Однако прежняя налаженная бюрократическая машина была разрушена бухарским вмешательством, централизованную власть сменила постоянная борьба и конкуренция различных кочевых и полукочевых группировок, каждая из которых выбирала и поддерживала одного из представителей старой и новой ветвей династии мингов. Многочисленные претенденты на престол — братья, отцы и сыновья, дядья и племянники — свергали друг друга, окружая себя новой элитой. Большинство претендентов на престол имели лишь номинальную власть, вместо них фактически правили влиятельные представители племен и военизированных группировок, из числа которых можно упомянуть кипчака Мусульманкула и кыргыз-кипчака Алимкула как наиболее влиятельных и фактически руководивших государством.

Как можно характеризовать состояние дел в Кокандском ханстве к моменту завоевания его Российской империей в 1870‑е годы? Существуют две точки зрения. Сторонники первой (их большинство) считают, что это было отсталое, нежизнеспособное государство, находившееся в постоянной внутренней и внешней войне и непрекращающемся кризисе. Причины этого кризиса объясняют по-разному: столкновением оседлой и кочевой элит, мусульманским фанатизмом, который препятствовал развитию технологий и наук, удаленностью от основных, прежде всего морских, коммуникаций, которые бы давали возможность накапливать капитал и заимствовать достижения модернизирующегося мира. Немногочисленные сторонники второй точки зрения полагают, что, пусть с опозданием, Кокандское ханство, как и вся Центральная Азия, развивалось, постепенно модернизировалось и входило в современный глобальный мир: стремилось централизовать управленческую систему, строило ирригационные системы, поощряло торговлю и поднимало экономику, изучало и постепенно вводило новшества в военную сферу, в повседневный быт. Согласно такой трактовке, кризисы, сотрясавшие Коканд во второй половине XIX века, были результатом не столько государственной недееспособности, сколько имперско-российского вмешательства, которое заставляло местные общества перенапрягать силы, отвлекаться от внутренних преобразований и усиливало среди них конкуренцию.

Одной из ключевых фигур в постоянной междоусобной войне во второй половине XIX века стал Худаярхан (полное имя Сейид-Мухаммед-Худаярхан), средний сын Шералихана из потомков Хаджибия. После убийства отца и кратковременного правления соперника из другой ветви династии мингов, в 1845 году, при содействии Мусульманкула и стоявших за ним кипчаков, в 16 лет он был провозглашен новым ханом. Кипчакский лидер, теряя власть и снова возвращая ее себе, был при нем фактическим правителем, именно он определял внутреннюю и внешнюю политику ханства. Спустя некоторое время возмужавший Худаяр, используя недовольство разных групп населения кипчакским господством, желая выйти из-под опеки Мусульманкула, обвинил его в измене и в 1853 году по требованию своих новых союзников, хотя и, предположительно, против своего желания, казнил Мусульманкула и многих других кипчакских лидеров, конфисковав их имущество. В том же году Коканд впервые вступил в прямой военный конфликт с Россией и потерял свой северный форпост, крепость Ак-Мечеть, а вскоре вынужден был отдать россиянам обширную территорию Семиречья.

В 1858 году Худаярхан потерпел поражение от старшего — от другой матери — брата Малла, который, возглавив заговор кыргызов и кипчаков, взошел на кокандский трон и стал проводить агрессивную политику в отношении Бухары. В 1862 году Маллахан был убит, и в Коканд, при поддержке бухарского эмира Музаффара, вернулся Худаярхан. Однако второй срок его правления был недолгим: очередное восстание кыргызов и кипчаков против бухарского влияния заставило Худаяра вскоре покинуть престол. Фактическим правителем стал кыргыз-кипчак Алимкул, действовавший от имени одного из сыновей Маллахана. Смена власти совпала с активизацией россиян, которые захватили города Авлиё-Ату (ныне Тараз), Чимкент и Туркестан, затем оккупировали Ташкент. Алимкул, который упорно сражался с иноземным противником, в 1865 году был убит в бою, и Худаярхан, вновь опираясь на военную поддержку бухарцев, в третий раз вернулся на кокандский трон и призвал ферганских кочевников к миру, дав им должности при своем дворе.

В 1866 году российские войска захватили Джизак, Ура-Тюбе и Ходжент, долгое время остававшиеся предметом спора между Бухарой и Кокандом. Худаяр, хотя и собрал у своей границы войско, на помощь бухарцам, недавним союзникам и патронам, не пришел, предпочитая не ссориться с Россией. Так между Бухарским эмиратом и Кокандским ханством возник своеобразный клин российской территории. Прямые контакты между двумя прежде соседними государствами прервались. Оренбургский генерал-губернатор Николай Крыжановский потребовал «принять относительно Коканда тон высокий, третировать Худаярхана как человека, который по положению своему должен быть вассалом России. Если обидится и будет действовать против нас, тем лучше, это даст предлог покончить с ним».

Положение дел в ханстве, по оценке современников, выглядело так: «Состояние военной администрации чрезвычайно дурно, войска мало и те вооружены и одеты дурно; продовольствие вовсе не заготовлено, и нет хлеба на рынках для продажи; денег обращается чрезвычайно мало, казна совершенно истощена, а источников для пополнения ей почти не существует <…> в народе существует чрезвычайная бедность, торговля в упадке». Кокандское ханство утратило почти все территории, завоеванные в первой половине XIX века, и вернулось к своим изначальным географическим границам Ферганы. Ключевые коммуникации и торговые пути с запада и севера теперь были заперты Россией. С востока Коканд граничил с новым государством Кашгар, созданным в результате мусульманского антикитайского восстания в 1864 году. И хотя выходцы из Коканда сыграли ключевую роль в создании этого нового государства, отношения между Кокандом и Кашгаром — точнее, между Худаярханом и кашгарским правителем Якуббеком — были не слишком дружелюбными, так как последний был соратником Алимкула и принадлежал в прошлом к враждебной Худаяру кокандской партии. С юга соседями Коканда были небольшие и слабые княжества (бекства) Каратегин и Дарваз, расположенные в малодоступных горных долинах.

В этой новой конфигурации сил в Центральной Азии Худаярхан, которому для внутренней стабильности и сохранения власти требовалась внешняя поддержка и который раньше получал ее от Бухары, решил опереться на россиян. Такое решение было нелегким. Многие группы кокандской элиты — особенно военной из кипчакских и кыргызских племен — возражали, но вес других групп, прежде всего торговой городской элиты, оказался более значим. Мирза-Хакимбай, который бывал в России и представлял интересы купцов, полагал, что война с громадной и могущественной империей будет гибельной для Коканда и только заключение мира спасет Коканд от вторжения россиян; Худаярхан прислушался к его мнению и сделал главным переговорщиком с Ташкентом, дав чин дадха, а в 1872 году — один из высших чинов, парваначи.

Узнав о назначении Кауфмана новым начальником Туркестанского края, Худаярхан предложил примирительный тон: «Мы рабы Бога и молимся чистым сердцем. Все люди происходят от Адама и потому да царствует кротость между царями! Бог указал нам, прежде всего, жить в мире друг с другом. Исполнив заповедь Бога, создавшего 18 тысяч народов, я начинаю: дружба и приязнь есть вино — кто попробует одну каплю, тот забует все горе, все неудовольствия и развеселится». Кауфман ответил жестко: «Я не трону тех, кто дорожит дружбой великой русской земли, но горе тем, которые не поймут благодетельных видов миролюбивого Белого царя: войска его Величества всегда готовы, по знаку моему, наказать беспокойного соседа, и никакие крепости, никакие вооружения не спасут тогда виновного».

Уже в декабре 1867 года Кауфман предложил Коканду заключить договор о торговле, заявив, что считает дело решенным, так как не допускает и мысли, чтобы хан мог не согласиться на такие справедливые требования. Договор носил сугубо экономический характер и включал пять пунктов:

Договор, таким образом, создавал для россиян приоритетные — по сравнению с другими странами, прежде всего с Британией, — условия торговой деятельности в Коканде. Как писал директор Азиатского департамента российского МИДа Петр Стремоухов, «главная цель всех наших действий в Средней Азии заключается в развитии нашей торговли и предоставлении ей возможно большего числа новых рынков. Чем успешнее будут наши старания, тем значительнее будет ущерб для английской торговли». В тот момент Петербург интересовала не столько возможность прямого влияния на ханства, сколько максимальное ограждение их от британского влияния. Торговля тогда рассматривалась не столько как экономическая цель, сколько как инструмент политического влияния.

Худаярхан поначалу возражал против пунктов о свободном передвижении по кокандской территории, видя в этом, возможно, элементы разведки и даже вмешательства во внутренние дела и опасаясь недовольства и сопротивления со стороны антироссийской партии. Он также предлагал оставить 15-процентную пошлину на хлопок и просил послать свое посольство в Петербург или получить грамоту с подписью российского императора, что повысило бы статус договора до межгосударственного и дало бы гарантию, что условия договора не будут меняться с каждым новым начальником края, как это происходило до сих пор. Но Кауфман опять ответил резко и угрожающе:

Кауфман выслал Худаяру на подпись два экземпляра договора, приложив к ним записку, в которой говорилось, что император дал начальнику Туркестанского края полномочия самому подписывать подобные документы. Худаяру ничего не оставалось, как отозвать свои сомнения и 24 февраля прислать ратифицированный текст вместе с большим изумрудом и лучшей лошадью — в подарок генерал-губернатору.

Подписанный договор выполнял сразу несколько задач, помимо регулирования торговых отношений. Во-первых, сам факт заключения договора означал согласие Худаярхана на территориальные изменения границ в пользу России. Во-вторых, он создавал инструмент для постоянного мониторинга ситуации в ханстве и предоставлял повод для вмешательства в дела ханства вплоть до военного вторжения. В-третьих, договор закреплял те неформальные и в то же время зависимые отношения, которые складывались в результате переговоров. Это был первый договор россиян с центральноазиатским ханством, который служил основой при переговорах с Бухарой, Кашгаром и Хивой. Строго юридически в нем не было прямых письменных указаний на статус протектората, а ферганское население и местная элита по-прежнему считали свое ханство независимой страной, но фактически договор придавал легитимность именно таким отношениям российского генерал-губернатора и кокандского хана, которые можно считать вассальными.

Итак, Худаярхан первым среди других правителей Центральной Азии стал активно осваивать свой новый пророссийский статус. Он занял нейтральную позицию в войне России и Бухары, которая случилась в том же 1868 году, и даже поздравил Кауфмана с победой, подтверждая, что не намерен был никаким образом помогать бухарцам. Худаяр направил также письмо на имя императора, в котором писал:

Эта фраза звучала как признание своего вассального статуса. Российские чиновники даже предполагали сместить Музаффара, который считался слабым правителем, и заменить его на бухарском престоле Худаярханом. Кокандский правитель получил от Александра II титул «светлость» и бриллиантовые знаки ордена Святого Станислава, что символизировало высокий и одновременно подчиненный статус хана и приравнивало хана к российским дворянам и младшим (не правящим) ветвям императорских династий. Следуя своим обязательствам, хан выдал россиянам шахрисябзских беков Джурабека и Бабабека, которые занимали антироссийскую позицию и бежали в Коканд после захвата россиянами Китаба и Шахрисябза и передачи этих городов Бухаре. По настоянию россиян Худаярхан отказался от прежних своих претезаний на горный регион Каратегин в пользу Бухары, правда удерживая прежнего правителя Музаффар-шаха на кокандской территории, а также снабжал российские войска провиантом. Как писал имперский военный историк Михаил Терентьев, «результатом трехлетних наших дипломатических сношений было то, что Сеид-Худаярхан отказался от всякой мысли враждовать с нами или прекословить нам».

В 1870 году была урегулирована граница между Россией и Кокандом. В 1872 году между Ташкентом и Кокандом было заключено дополнительное соглашение, по которому в столице ханства учреждалась должность российского торгового агента (который, впрочем, так и не был назначен), а помимо торговой деятельности российским предпринимателям разрешалось разрабатывать «естественные богатства», то есть развивать промышленность, определялся порядок урегулирования споров между российскими и кокандскими купцами. Худаярхан охотно принимал у себя российских посланников и путешественников, в числе которых были князь Долгорукий, ученые Северцов, Федченко и Струве.

Российский министр иностранных дел писал в 1869 году о «нравственной подчиненности Кокандского ханства по отношению к начальнику Туркестанского края». Ему вторил Кауфман, утверждая, что Худаяр «отказался от всякой мысли враждовать с нами или прекословить нам» и что

В том же 1872 году в Ташкент прибыл Насриддин, старший сын Худаярхана и наследник престола (ханзаде), его сопровождал влиятельный чиновник и родственник мулла Иса-авлиё. «Туркестанские ведомости» писали:

Насриддин почти три недели провел на российской территории, посетил чиновников, встретился с дамами, представлявшими ташкентское общество, посетил занятия по строевой подготовке солдат, видел различные физические опыты, побывал на конском заводе и в оружейном арсенале, изучал картографию и фотографию, общался с докторами, усердно учил русский язык. Кауфман фактически от имени императора одобрил Насриддина как будушего наследника. «Религиозный фанатизм здесь не в большом ходу», заключала главная туркестанская газета. «Не было никакой причины жаловаться на недобросовестность хана», — писала газета «Голос» в 1874 году.

Благодаря российскому покровительству третий срок Худаярхана стал относительно спокойным периодом в истории Кокандского ханства. Согласно описанию Михаила Алибекова, «среднего роста, коренастный с рыжего оттенка окладистой бородой, Худаярхан представлял тип сарта, но речь, манеры, привычки обличали в нем киргиза», он жил просто, почитал мать и после утренного намаза непременно заходил ее поприветствовать, любил зеленый чай, нарын и плов, любил гулять в дворцовом саду и подсказывать ходы игравшим там шахматистам из дворцовых служащих, часто посещал свой гарем с женами и многочисленными наложницами, в первой половине дня принимал просителей и отдавал распоряжения, а по вечерам обсуждал финансовые выопросы. Любимая жена Ша-Аим, дочь дарвазского правителя, умерла родами, и отец особенно любил рожденного ею младшего сына Урманбека. Хан часто путешествовал по долине, посещал святые месте и охотился, любил устраивать грандиозные пиршества.

В третье правление хану как будто удалось примирить враждующие кланы, раздав их представителям почетные должности при дворе. Худаяр вел активную деятельность по переустройству государства, копируя при этом бухарские порядки. Он упорядочил бюрократию, назначил ответственных за разные сферы деятельности, укреплял профессиональную армию сарбазов, особое внимание уделяя артиллерии, проводил боевые учения, приглашал на службу иностранных военных специалистов, налаживал собственное производство оружия, боеприпасов и снаряжения. Хан и его приближенные развернули широкое строительство мечетей и медресе в ферганских городах, в Коканде был построен знаменитый дворец, который сегодня является одним из главных исторических памятников Узбекистана. Доходы ханства из‑за потери значительных территорий уменьшились почти в три раза и составляли, по приблизительным оценкам, 2,3 миллиона рублей. Худаярхан стремился развивать экономику и увеличить государственный бюджет. Росла, в том числе благодаря договору с Россией, внутренняя и внешняя торговля, было начато строительство грандиозного канала Улугнахр, который должен был пройти почти через всю долину, и ряда других ирригационных систем, и, хотя задуманное удалось осуществить лишь отчасти, это позволило оросить значительные территории, поднять уровень жизни населения, привлечь в регион мигрантов, увеличить налоговые сборы. Коканд был крупнейшим торговым партнером России: торговый оборот между ними составил в 1873 году 4,5 миллиона рублей, превысив в почти четыре раза аналогичный оборот между Россией и Бухарой. Можно утверждать, что с 1865 по 1875 годами Кокандское ханство постепенно адаптировалось к новому времени и приближалось к модернизационным реформам.

Заключив договор с Кокандом и добившись лояльности Худаярхана, Кауфман тем самым значительно снизил вероятность солидарных антироссийских действий местных правителей, чего мог опасаться больше всего, так как воевать сразу на несколько фронтов было бы для россиян весьма затруднительно. Это позволило ему сосредоточить свои усилия на подчинение других ханств. В том же 1868 году Кауфман предложил бухарскому эмиру Музаффару заключить подобный кокандскому договор. Получив отказ, он начал военную экспедицию против Бухары, оправдывая ее необходимостью самозащиты. Бухара потерпела поражение, договор был заключен, к тому же были составлены «Дополнение к условиям мира» и «Секретное дополнение к условиям мира», согласно положениям которых Бухара за неповиновение должна была выплатить контрибуцию в 500 тысяч рублей и передать Российской империи города Самарканд и Каттакурган, из которых был образован Зеравшанский округ. В 1870 году российские войска взяли штурмом города Китаб и Шахрисябз, которые в результате бунта, поднятого сыном бухарского эмира, отложились от Бухары; после подавления бунта города были переданы под управление Музаффара. Россияне продемонстрировали, что их цель состоит не в ослаблении своего протектората и постоянном откусывании от него территорий, но в усилении бухарской власти при условии, что Россия полностью контролирует последнюю. Российская империя снимала с себя лишние заботы и издержки, связанные с самостоятельной борьбой с любым региональным сопротивлением, передавая эту функцию преданной ей Бухаре.

Не охваченными вассальными договорами теперь оставались лишь Кашгар и Хива. Мусульманское государство Кашгар, или Еттишаар (буквально «Семиградье», иногда — Алтышаар, или «Шестиградье»), было создано недавно, в результате восстания местного населения против китайской империи Цин, которая почти сто лет управляла этой территорией, носившей название «провинция Синьцзян». Во главе Кашгара оказался кокандец Якуббек, которого в 1864 году послал туда с войском для поддержки восстания кокандский военоначальник Алимкул. У Якуббека не было предков Чингисидов, поэтому он не имел ханского титула, а возглавляемое им государство не было ханством. Тем не менее, приняв почетный титул «бадаулет», означающий «счастливец», «благословенный», он сумел установить единоличный контроль над отделившейся от Китая территорией и получил признание у соседей и мировых держав, включая Османскую империю.

В 1871 году, опасаясь приближения Кашгара к российскому Семиречью, российские войска оккупировали Кульджинский султанат, маленькое владение, принадлежавшее Синьцзяну, и создали там Кульджинский округ. Россияне признавали китайскую юрисдикцию над этой землей и считали свою оккупацию временной мерой. В 1872 году Якуббек, не желая усугублять отношения с Российской империей, подписал с ней торговый договор с пятью пунктами, аналогичными кокандскому и бухарскому. Однако в этом случае принятая схема подчинения центральноазиатских государств Российской империи дала сбой. Якуббек не вошел в тесные неформальные отношения с Кауфманом и смотрел на подписанный документ исключительно как на коммерческое соглашение. В 1874 году он заключил похожий торговый договор с представителями Британской империи, уравняв статус России и Британии в Кашгаре, а также сблизился с Османской империей, продемонстрировав умение балансировать между конкурирующими империями, или, выражаясь современным языком, проводить «многовекторную политику».

Наконец, в 1873 году российские войска вошли в Хиву, с которой были заключены «Условия мира». Договор включал в себя ту же экономическую часть, что и в договорах с Кокандом и Бухарой, с добавлением пунктов о порядке разрешения споров, о передаче под российский контроль реки Амударьи и пристаней на ней, о выдаче друг другу преступников и отмене рабства. Отдельно в том же договоре оговаривалась выплата контрибуции размером 2,2 миллиона рублей с рассрочкой на 20 лет и передача Российской империи всего правого берега Амударьи — на этой территории был образован Амударьинский отдел. Договор также официально определял, что хивинский хан пользуется «покровительством» российского царя, признает себя «покорным слугою» императора, отказывается от ведения какой-либо внешней дипломатической, экономической и военной деятельности «без ведома и разрешения русской власти в Средней Азии».

Договор с Хивой первым юридически оформил статус протектората и не скрывал его под видом торговых соглашений. Теперь эта новая форма стала модельной, и в том же 1873 году по хивинскому образцу был перезаключен новый российско-бухарский договор. В последнем, правда, не упоминалось о «покорном слуге» и невозможности вести самостоятельную внешнюю политику, но говорилось о создании института уполномоченных — российского в Бухаре и бухарского в Ташкенте, что создавало официальный инструмент контроля со стороны России за внешней и отчасти внутренней политикой бухарского эмира.

В 1872–1873 годах переговоры Британии и России привели к соглашению, правда, не оформленному в виде договора, о том, что Центральнная Азия переходит под контроль Российской империи, Афганистан же остается независимым и нейтральным государством — буфером между Туркестаном и Британской Индией. Соглашение на время сняло вопрос о конкуренции мировых держав в регионе, за исключением Кашгара, и в то же время развязало руки России на территориях, расположенных севернее Афганистана. К 1873 году в Центральной Азии, помимо Туркестанского генерал-губернаторства, оформилось три российских протектората с ограниченным суверенитетом. Попытка создания четвертого протектората в Кашгаре оказалась неудачной. Своей целью россияне теперь видели усиление своих позиций в регионе и преобразование первоначальных торговых соглашений в политические, что и произошло в 1873 году с Хивой и Бухарой.

Теперь настала очередь похожей трансформации в Коканде. К 1874 году стало ясно, что торговый договор уже не может служить достаточной юридической гарантией подчинения Кокандского ханства Российской империи и необходима новая юридическая формула, которая более явно оговаривает условия такого вассального взаимодействия. Это означало, что российская сторона должна была вернуться к соглашениям с Кокандом и перезаключить их на новых основаниях.

Кауфмана стала сильно беспокоить возможность повторения Кокандом политической линии Кашгара, который сумел противопоставить России Британию и Османскую империю и показал пример лавирования между Россией и ее глобальными соперниками. Беспокоил российских чиновников и военных и возможный союз Коканда с Кашгаром. Якуббека уже называли «главой кипчакской партии» или даже «главой мусульман Средней Азии». Скобелев писал:

Сценарий, в котором Якуббек, пользуясь слабостью Худаяра, постепенно установит свою власть среди кыргызов и кипчаков, кочующих в горных районах к востоку от Ферганской долины, и все больше будет влиять на настроения среди кочевников и оседлое население долины, казался вполне реальным в тот момент и очень неприятным для россиян. Скобелев 1876 году писал: «Просуществуй еще несколько лет слабое правительство Худаяра, и все кочевое горное население нынешней Ферганской области, по обеим сторонам ферганского Тянь-Шаня, подчинилось бы Якубу».

Заключенный в 1868 году с Кокандом договор, хотя и ставил Кокандское ханство в зависимость от Российской империи, не гарантировал устойчивость созданной тогда конструкции неформальной зависимости. Россияне провозгласили своей ближайшей задачей учредить в Коканде должность постоянного представителя, взять под контроль назначение на важнейшие должности в ханстве, устранить автономию беков и централизовать управление, сократить кокандские войска и свести их к полицейским функциям. Один из российских экспертов по Центральной Азии Михаил Терентьев писал, что «выполнение нашей программы завлечет нас за пределы наших теперешних желаний», имея в виду введение войск в Ферганскую долину. «Рано или поздно это и случится», отмечал он в 1874 году, «включение Кокана в нашу территорию уничтожит черезполосность, спрямит границу и примкнет ее к снежному хребту, а это все весьма важные удобства». Тогда же Терентьев сформулировал, что Российской империи не стоит ждать повода для нового вмешательства в дела Коканда, «если бы мы захотели придираться, то из всякого ничтожного повода легко могли бы создать casus belli».

Примерно с этого же момента российская риторика в отношении Худаярхана меняется с плюса на минус: из одного из самых верных вассалов России он превращается в ее недоброжелателя и проблему. Кокандскому правителю были предъявлены претензии, что его корысть, желание собрать побольше денег в государственную казну и личный карман через увеличение числа налогов и повышение их ставки ведет к росту недовольства среди населения и вызывает, особенно среди кочевников, регулярные волнения и восстания, которые усиливаются из-за репрессий и жестокости наказаний. Следующий за этим вывод гласил, что Худаяр лишь притворно демонструрирует лояльность россиянам, а на самом деле не выполняет договоренностей, не желает следовать российским указаниям и советам, а следовательно, готовит почву к антироссийскому возмущению в Кокандском ханстве.

Вот как характеризовал Худаярхана летом 1873 году дипломатической чиновник при туркестанском генерал-губернаторе Николай Стремоухов:

Другой туркестанский чиновник Николай Петровский повторял те же аргументы: «буржуазный Худаярхан, Людовик-Филипп Кокана» «никогда не понимал и не любил» русских, «он терпел потому» их, «что они защищали его от Бухары и своею дружбой с ними поднимали его в глазах своего народа, и тем самым давали ему возможность обирать этот народ по своему усмотрению», на торговый договор «Худаярхан смотрел <…> как на некую любезность, сделанную в угоду нам, но которую он всегда может и взять обратно».

Донесениям чиновников вторила российская пресса. Газета «Биржа» в 1874 году писала:

Газета «Голос» утверждала, что Худаяр отстранил пророссийского советника Мирзу-Хакима и стал прислушиваться к антироссийской партии, произошла «перемена политического настроения в Кокане» и «дела идут весьма дурно»; он «ненавидит русских». Авторы комментария предлагали «помочь народу» Ферганы, чтобы тот увидел в россиянах не противника, а союзника, вместо Якуббека.

Поводом для критики стали волнения среди кочевников на востоке и юге Ферганской долины и появление новых претендентов на ханский престол, среди которых были племянник Худаяра Назарбек и внучатый племянник Абдулкеримбек, а также дальний родственник, внук Алимхана — Пулатхан. Причиной выступлений называли не соответствовавшие шариату и непосильные налоги, которыми обкладывал население Худаярхан, нуждавшийся в деньгах на содержание армии, бюрократии, на строительство и проведение празднеств. В частности, российские и местные кокандские источники упоминали повышение обязательного налога закят на скот кочевников и налога на горные садовые участки, составлявшие важных доход у кочевников. Скобелев в шутку утверждал, что ближайший советник Худаяра Иса-авлиё якобы даже предлагал разрешать мужьям всего дважды в неделю сочетаться с женами, а за нарушение закона установить особую подать. В 1873 и 1874 году волнения следовали одно за другим. Кокандскому хану удавалось успешно справляться с восставшими, но проявление недовольства снизу спровоцировало конфликты и противоречия в кокандской верхушке. Начались казни и репрессии, что больше вносило сумятицу в повседневную жизнь ханства.

Сведения о волнениях в Фергане, приумноженные слухами, что в Фергану якобы вторглись отряды из Кашгара и что восставшие захватили Андижан или Наманган, порождали у российской стороны нервозность. Некоторые группы повстанцев обращались за помощью к россиянам или переходили на российскую территорию, спасаясь от преследований. Российские власти обсуждали ряд сценариев вмешательства. Первый, самый предпочтительный, заключался в укреплении власти действующего хана Худаяра по аналогии с бухарским эмиром Музаффаром и хивинским ханом Сейид-Мухаммед-Рахимом. Для этого требовалось, чтобы кокандский правитель более последовательно придерживался пророссийской позиции, удалил из правительства антироссийски настроенных чиновников, установил более централизованное управление регионами и проводил более гибкую налоговую политику. В случае необходимости, опять же по аналогии с Бухарой и Хивой, россияне могли помочь Худаяру военной силой удержать власть. Второй сценарий — менее желательный из‑за усиления неопределенности в Коканде, но вполне вероятный — допускал, что, если элита восстанет против Худаяра или он откажется выполнять все российские требования, хан будет низложен, бежит или погибнет, чему не стоит препятствовать, а, напротив, следует наладить хорошие отношения со следующим правителем и пришедшей к власти партией. В таком случае желательно было способствовать приходу к власти сына Худаяра Насриддина, который, как отмечал один из чиновников, «вполне предан нашим интересам». При этом не исключалось, что престол захватит другой претендент, который откажется от исполнения договора с Россией, и в таком случае потребуются «понудительные меры и вооруженное вмешательство». Оба варианта предполагали сохранение и даже усиление вассальных отношений России с Кокандом при сохраниии «как будто тени независимости», а также возможность проведения военной операции для укрепления позиции вассала и демонстрации российской силы. Наконец, в крайнем случае допускалось завоевание Коканда и включение его в состав Российской империи.

Несмотря на понимание того, что скоро что-то придется предпринимать, в том числе военными средствами, ни Кауфман, ни Петербург не имели четкого плана, на какой из сценариев ориентироваться: поддерживать Худаярхана или найти другого претендента на роль правителя, в том числе Насриддина, вводить войска в Фергану или не вводить, обеспечить дальнейшее существование Кокандского ханства или ликвидировать его. К лету 1875 года Кауфман как будто определился: он намеревался усилить давление на Худаярхана, потребовать от него действовать более решительно, но проявлять гибкость и внимательнее относиться к российским требованиям.

13 июля (все даты далее даются по старому стилю) 1875 года в Коканд прибыла российская делегация. Ее возглавлял дипломатический чиновник от Министерства иностранных дел при туркестанском генерал-губернаторе коллежский советник Аркадий Вейнберг. Последний уже был в Коканде за год до этого, у него остались от поездки мрачные впечатления, и он был сторонником более активного российского вмешательства в дела ханства. Задачи нового посольства формулировались туманно: «Передача словесных внушений касательно образа действия его [Худаярхана] с подвластными ему кочевниками, народом и отношений его к России», «передача неудовольствия за нелюбезный прием и невнимание, оказанные им в зиму 1874 г. русским чиновникам, приезжавшим в Коканд». Речь, видимо, шла о желании присмотреться ближе к тому, что происходило в ханстве, одновременно продемонстрировать моральную и даже военную поддержку Хударяхану — для этого делегацию сопровождали два десятка вооруженных казаков, — а также обсудить дальнейшие возможные шаги россиян, необходимые для укрепления позиций хана. Кауфман выделил 20 тысяч рублей на подарки хану и его приближенным.

Вейнберга в поездке сопровождал кокандский посол в Ташкенте Мирза-Хаким-парваначи[3], представлявший в кокандской элите пророссийскую партию и считавшийся эффективным посредником в переговорах России и Коканда. В Ташкенте Мирзу-Хакима звали Карлом Карловичем Умидовым. Кауфман вспоминал, как тот сопровождаал его в Бухарскую и Хивинскую кампанию и отмечал, что Мирза-Хаким «всегда был очень полезен и своим знанием Азии, и своими необыкновенными свойствами духа, своею верою в нашу силу, которая от него передавалась своими путями всем азиатцам». Чуть позже имперский историк Терентьев дал ему такую характеристику: «не то предатель своего отечества, не то верный слуга русского царя, не то глубокий политик, провидевший, что всеспасение враждующих разноплеменностей ханства заключается в подчинении их твердой и могучей русской власти, не то простой сарт, радовавшийся избиению кочевников».

По мнению американского дипломата Юджина Скайлера, более десяти лет прожившего в России и хорошо информированного о положении дел в Туркестане, россияне готовили военный поход в Кашгар, и миссия в Коканд преследовала своей целью получить разрешение на передвижение части войск через Ферганскую долину. Поэтому в посольстве находился флигель-адъютант полковник Михаил Скобелев, целью которого было, по официальной версии, получение разрешения от Худаяра на путешествие по Ферганской долине с рекогносцировкой маршрутов в Кашгар и дальнейшей миссией к Якуббеку. Впрочем, похоже, что Скобелеву было предписано вместе с топографом подпоручиком Руднёвым изучить пути и расположение кокандской армии в долине для будущих возможных передвижений российских войск. Во всяком случае, за неделю пребывания в столице ханства полковник успел изучить ее топографию на предмет возможного штурма города. Современник-офицер, писавший под псевдонимом К. Трионов, считал, что Скобелеву была предназначена роль будущего российского агента при кокандском хане.

Российская делегация разместилась в доме Мирзы-Хакима, который первым в столице ханства обустроил свое жилище в европейском стиле: в доме были окна, мебель, европейская посуда и керосиновые лампы. В своих воспоминаниях Скобелев писал: «Въехали в Коканд мы вечером и остановились в доме Мирзы Хакима-парваначи, который встретил нас крайне радушно и гостеприимно. Правда, кормили сальным азиатским пловом и изюмом, но в шампанском недостатка не было. Город Коканд произвел на меня волшебное впечатление: дворцы, сады, мечети, богатейший базар, — все это ставит Коканд в ряду лучших азиатских городов. Коканд не уступает Самарканду». И добавлял: «Ничто не предвещало близость грозы».

Вместе с посольством в Коканд привезли 16-летнего внучатого племянника Худаяра Абдулкерима, которого незадолго до этого противники хана провозгласили своим вождем и кандиатом на престол. Его выдача демонстрировала готовность россиян помочь Худаяру справиться с внутренними врагами.

Сохранились воспоминания Скобелева о встрече с Худаяром, которая произошла 15 июля:

Появление в столице ханства большой группы высокопоставленных российских чиновников и — впервые — целого отряда солдат вызвали у части кокандской элиты подозрение о желании Худаярхана полностью подчиниться давлению России, опереться на ее военную поддержку. Терентьев писал:

Инициаторами недовольства стали мулла Иса-авлиё и Абдурахман-автобачи, которых, считая своими близкими соратниками, Худаярхан поставил во главе кокандского войска, направив их подавлять очередное восстание мятежников на востоке Ферганской долины. Впрочем, возможно, хан намеренно удалил их из столицы, чтобы они не мешали его переговорам с ташкентским посольством.

По выражению одного современника, мозгом этого оппозиционного альянса был Иса-авлиё, по происхождению кашгарец (его предки были выходцами из Синьцзяна), энергичный чиновник, бывший правитель города Шахрихана, занимавшийся реформами экономики и управления ханством; именно по его совету Худаяр вводил дополнительные налоги для пополнения государственной казны. Российские источники описывали его как «мнимо-близкого хану человека, хитрого старика, корыстолюбивого и честолюбивого интригана, который умел в продолжении нескольких лет скрытно поддерживать ненависть кипчаков к хану и подготовлять их к новому восстанию». Сердцем же мятежа был воинственный и харизматичный Абдурахман-автобачи[4], сын давно казненного Худаярханом кипчакского предводителя Мусульманкула. К тому времени он получил второй по значимости в ханстве ранг парваначи, но сохранил прежний чин в качестве имени собственного — Автобачи.

17 июля два бывших фаворита и присоединившийся к ним Халназар-парваначи (разные источники также называют его Хакназар или Халыкназар) объявили о том, что выходят из подчинения Худаярхану.

Вейнберг, попросивший частную аудиенцию с Худаяром, в своем отчете Кауфману указывал:

Между тем Ош, Наманган, Андижан и Ассаке оказались в руках восставших. Сначала к ним присоеднился старший сын и официальный наследник Худаярхана — Насриддин, который занимал должность бека — губернатора Андижана. 20 июля на сторону мятежников перешел младший брат хана — Султан-Мурад, который был очень близок к Худаяру (у них была одна мать — кыргызка из рода сару), состоял беком ключевого, после Коканда, города Маргелан и, возможно, рассчитывал на то, что сам сможет занять кокандский престол. Автобачи скоро выдал за него замуж одну из своих дочерей. Чуть позже к ним присоеднился с частью кокандского войска средний сын Худаяра — Мухаммед-Аминбек. Таким образом, к тройке высокопоставленных чиновников по своей воле или под давлением присоединились ближайшие родственники хана, что фактически решило его судьбу. Новым претендентом на роль хана был выбран Насриддин, возможно, как наиболее слабая фигура, которую Абдурахман-автобачи и Иса-авлиё намерены были контролировать. Восставшие двинулись на Коканд.

Россияне, почувствов перемену в настроениях кокандцев, забаррикадировались в своих жилищах. Скобелев вспоминал: «Большим утешением служила уверенность, что наши войска, мстя за нас, камня на камне не оставят в Коканде».

Среди верных Худаяру людей и солдат оставалась какая-то часть кокандских военных-сарбазов, которым он мог платить из казны довольствие, пожилой, влиятельный чиновник, аталык[5] Атабек-наиб, второй человек в ханстве, не имевший, правда, никакого войска, а также пришедший со своим отрядом на помощь мулла Мааруф, бек соседнего горного района Сох. Худаярхан, понимая, что с такими силами никаких шансов самому победить противников у него нет, 20 июля попросил Вейнберга передать Кауфману просьбу «оказать ему помощь войсками против восставших на него мятежников». Он пугал дипломата тем, что мятеж направлен не только против него, но и против россиян, что Автобачи собирается объявить им джихад. Вейнберг ответил, что генерал-губернатор находится в Семиречье и не успеет быстро отреагировать на просьбу и что российские войска не готовы к быстрому развертыванию на территории Кокандского ханства, но Худаяр настаивал, что помощь нужна немедленно, и просил ввести хотя бы 600–700 человек, две роты, ближе к Коканду в находящийся в 30 километрах от него кишлак Бешарык. В письме на имя Кауфмана он писал:

Однако события развивались так быстро, что Худаярхан уже не мог ждать ответа Кауфмана, ничего не предпринимая. 22 июля, когда мятежные войска под руководством его бывших соратников приблизились к Коканду, хан сделал вид, что собирается вступить с ними в бой и, собрав свою армию, насчитывавшую 4 тысячи пехоты, 2 тысячи конницы и 68 орудий, вышел из города. Армию сопровождал обоз в 80 арб — телег с казной, придворными, слугами, двумя женами и малолетним младшим сыном хана. Поскольку хан взял с собой все самое ценное, это означало, что он вступать в бой не планировал. Пока же он ожидал дополнительную помощь и поэтому избегал прямого столкновения с бывшими подчиненными и родственниками. Поскольку эту помощь он ждал прежде всего от России, то и войско с обозом он двинул к российской границе — в сторону Ходжента.

Россияне, оставшиеся в Коканде, оказались перед выбором. Они могли дожидаться Насриддина, с которым потом вести переговоры, или присоединиться к Худаяру, таким образом вступив в конфликт с восставшими. Вейнберг принял решение в пользу второго, о чем и известил Кауфмана:

Ему вторил Скобелев, полагавший, что такое решение должно «дать ему [Худаярхану] тот нравственный престиж, который сопряжен со всяким представительством могущественной России на наших отдаленных окраинах». К российскому отряду присоединились российские купцы и даже один австрийский подданный, которые в то время находились в городе.

Параллельное движение войска Худаярхана и российского отряда в сторону Ходжента сопровождалось небольшими стычками с преследователями, россияне старались избегать активных вооруженных действий, давая понять, что они занимают нейтральную позицию и не собираются конфликтовать с восставшими. Правда, несколько джигитов — мусульман, выдвинувшихся вместе с российским отрядом, — в этих стычках были убиты. Мирза-Хаким был посредником в общении с Худаяром и мятежниками, он уговаривал преследовавших не стрелять в россиян, грозя им, что в противном случае те пойдут войной на Коканд, что звучало убедительно. Мирза-Хаким также подтверждал, что «очевидное участие <…> [российского] посольства в судьбе дворца озлобляло народ и могло привести к газзавату» (священной войне против неверных). Мирза-Хаким, по свидетельству американца Скайлера, признавался, что сам поддерживал повстанцев, что он, как и многие другие, бросил бы хана, если бы увидел, что у восстания есть хоть какие-то шансы на успех. По мере приближения к Ходженту войска, сопровождавшие Худаяра, поняв, что их направляют к российской территории, стали разбегаться. 24 июля Худаярхан вступил в Ходжент с 350 вооруженными людьми и обозом, состоявшим из 300 человек прислуги и женщин. По свидетельству Скобелева, хан «во время всего отступления держал себя с большим достоинством и весьма благородно относился к нам».

Итак, за прошедшие 11 дней, пока российское посольство находилось в Кокандском ханстве, ситуация совершенно изменилась. Вот как ее оценивал Вейнберг в послании Кауфману от 28 июля:

Исходя из изложенного, Вейнберг предлагал:

Вейнберг не называл ничьих имен, не предлагая ни оставить ханом беглеца Худаяра, который теперь, находясь во власти россиян, готов был принять любые условия своего дальнейшего царствования, ни утвердить в этом качестве одного из его родственников, фактически уже свергнувших хана и контролировавших Фергану. Это должны были решить Кауфман и Петербург. Но обязательным условием и возвращения Худаяра на престол, и удаления Абдурахмана-автобачи, по мнению дипломата, было вторжение российских войск в Кокандское ханство. И уже в конце июля Кауфман отдал приказ о начале передислокации российских военных в Ходжент — ближе к кокандской границе.

26 июля 25-летний Насриддин был возведен мятежниками на кокандский престол. Новый хан тут же написал письмо Кауфману с объяснением причин произошедшего:

В Ташкенте у Насриддина была репутация пророссийского, а потому желанного наследника. 4 августа генерал-губернатор ответил, что условием его признания Россией должны быть продление договора 1868 года, компенсация россиянам за понесенные убытки и смерть джигитов, которые сопровождали посольство, и отказ преследовать Худаярхана и назначение ему пенсии. Это были вполне приемлемые условия: при их соблюдении фактически сохранялась мягкая форма российского протектората, как это было при Худаяре.

Однако, несмотря на взаимные миролюбивые жесты, обе стороны готовились к реализации более брутального сценария. Новая кокандская власть опасалась, что, поддавшись призывам Худаярхана, который обосновался в Ходженте и по-прежнему считал себя правителем Кокандского ханства, Россия вторгнется в Ферганскую долину, чтобы вернуть его на престол, тем более что такое уже случилось за десять лет до того — правда, при военной поддержке Бухары. Российские же чиновники, со своей стороны, опасались, что победившие мятежники, среди которых основной тон задавал энергичный и антироссийски настроенный Автобачи, сместив Насриддина или заручившись согласием молодого несамостоятельного хана, объявят газзават и развяжут военные действия против россиян.

Не особенно рассчитывая на мирный исход, обе стороны стали активно стягивать войска навстречу друг другу, оправдывая свои приготовления защитой от возможного нападения противоположной стороны. С российской стороны к Ходженту из разных регионов Туркестанского края отправились более 3 тысяч пехоты и кавалерии, с кокандской — 5 тысяч пехотинцев-сарбазов и несколько тысяч конников, которые переместились к крепости Махрам, расположенной по прямой в 50 километрах к востоку от города, принадлежавшего России. Скайлер писал:

В самом Ташкенте кокандские события вызвали шок. Живший там Михаил Михайлов вспоминал:

Чиновникам и ушедшим в отставку военным было роздано оружие. Ходили разговоры, что кокандцы двинутся на Ходжент, Самарканд, Джизак и далее на Ташкент, привлекая к себе всех противников россиян. В боевую готовность были приведены другие области вдоль российско-кокандской границы, вплоть до Семиречья, правда, боевых действий там не было, но население и военные пришли в возбуждение и выражали готовность сражаться. «Все это, конечно, похоже на оперетку», — писал позднее Терентьев. Так или иначе, вакуум легитимности в Коканде, созданный не без участия россиян, спровоцировал взаимные агрессивные риторику и действия, хотя еще совсем недавно никто не планировал боевые действия так скоро.

5 августа Худаярхан, по указанию Кауфмана, со своим обозом и свитой выдвинулся из Ходжента в Ташкент. Генерал-губернатор полагал, что это должно продемонстрировать местному населению готовность к переговорам и сбавит градус напряжения, однако такое решение привело к обратному результату — резкому обострению. Кокандцы решили перехватить по дороге Худаяра, которого — вместе с казной — считали своей законной добычей и инициатором побуждения россиян к вторжению в Ферганскую долину. 5 и 6 августа кокандские отряды, число которых российские источники оценивали в 10 тысяч всадников, пройдя Кураминские горы, представляющие естественную границу между Ферганской долиной и российской территорией, вышли в долины рек Ахангарон и Чирчик и небольшими группами рассредоточились по окрестным селениям, призывая местных жителей к захвату почтовых станций, через которые мог пройти обоз Худаярхана. 8 августа несколько станций по дороге из Ходжента в городок Нау — по направлению к Ташкенту — были сожжены, 18 россиян захвачены в плен, еще несколько убиты. Наиболее крупные кокандские отряды под командованием наманганского бека Зульфикара, родом из ферганских каракалпаков, подошли к крепости Теляу, где находились российские солдаты и служащие. Почти сутки кокандцы, как свидетельствовал Александр Брянов, «в ярких красных и синих халатах, в желтых чембарах и белых чалмах с развевающимися ярко-цветными значками» стояли напротив крепости, но не стали ее штурмовать. Военный губернатор Сырдарьинской области Николай Головачёв направил дополнительные войска в Кураминский уезд для защиты от нападающих и вытеснения их с российской территории. Кокандцы не вступали в бой, ограничиваясь мелкими стычками. 11 и 13 августа российские отряды, в том числе летучие группы под командованием полковника Скобелева и подполковника Семена Елгаштина, в поисках противника прошли по всей долине Ахангарона и доложили об успешных боях с кокандцами. Головачёв объявил о разгроме армии Зульфикара «без потерь с нашей стороны».

8 и 9 августа кокандцы, захватив приграничные селения Самгар, Исписар и Кыстакоз (нынешний Хистеварз), появились у стен Ходжента. Подполковник барон Иван Нольде, командовавший Ходжентским уездом, объявил осадное положение, российские гражданские лица, которые жили в городе и окрестностях, перебрались в городскую цитадель, где была российская военная база, мужчинам было роздано оружие, а сам город опустел — многие местные жители выехали за его пределы, ожидая погромов. Начались спорадические перестрелки. Нольде писал потом в рапорте, что нападавших было 10–15 тысяч. Попытки кокандцев небольшими неорганизованными партиями проникнуть в город продолжались три дня, но полторы тысячи российских войск, которые постоянно пополнялись новыми силами, пресекали их и перекрыли основные дороги, ведущие в Ходжент. Кокандцы успели только разграбить и поджечь стеклянный заводик, где работали российские мастера и местные жители. Более серьезные столкновения развернулись у моста через Сырдарью, куда подошли несколько тысяч кокандцев. Нападавшие пытались сжечь мост, но россияне своим огнем быстро рассеяли противника и заставили его отступить.

История с кокандским нападением на Кураминский и Ходжентский уезды, которые уже были российской территорией, стала впоследствии главным аргументом в оправдании вторжения российских войск в Коканд и последующей ликвидации Кокандского ханства. Многочисленные российские комментаторы повторяли и до сих пор повторяют, что россияне стали жертвой агрессии со стороны Коканда и что, следовательно, оккупация ханства была справедливой и неизбежной мерой самозащиты и наказания. Однако такой прямолинейной трактовке событий начала августа противоречит тот факт, что потери российской стороны в многочисленных стычках были небольшими и даже скорее случайными. Некоторые захваченные в плен российские солдаты были вскоре возвращены, причем «коканцы просили дать им письменное удостоверение» об их благополучном прибытии из плена.

Одним из наиболее трагических эпизодов была гибель казначея поручика Васильева и доктора Петрова. Терентьев пишет, что «эти несчастные были окружены на станции [Нау около Ура-Тюбе] шайкою кокандцев и долго отстреливались, пока хватало патронов. Затем они были связаны разбойниками и зарезаны». Трагической деталью этой истории был тот факт, что вместе с доктором были его малолетние дочери, которые видели, как отцу отрезают голову, и, когда их передали в руки россиян, старшая долго не могла опомниться.

Существует и более подробная версия произошедшего. По воспоминаниям некоего Трионова, Петров изучал природу Туркестана и лечил в том числе местных жителей, его жена умерла, и он остался вдовцом с двумя дочерьми. После объявления военной мобилизации Петров и Васильев были оставлены в расположении части в Ура-Тюбе, но так хотели участвовать в походе на Коканд, что в следующем обозе отправились в Ходжент. Далее Трионов писал:

Последняя версия с более ужасными подробностями выглядит, однако, менее героической и скорее неудачным стечением обстоятельств, закончившихся трагедией: не выстрели доктор первым — его бы с детьми отвезли в Коканд и потом вернули здоровым российской стороне.

Между числом погибших и тем количеством кокандских войск в десятки тысяч человек, которые будто бы вторглись на российскую территорию, нет соответствия. Трионов вспоминал, что ходжентский начальник Нольде в своих отчетах в Ташкент преувеличивал опасность. А историк Терентьев, комментируя называемые Нольде цифры напавших на Ходжент кокандцев, иронично заметил: «Чем больше насчитаешь, тем больше славы!» Терентьев справедливо утверждал, что на глаз было трудно подсчитать хаотично двигавшихся кокандских всадников, и численность определялась в соответствии с уровнем тщеславия российских командиров, которые стремились продемонстрировать начальству свои заслуги в ожидании наград и повышения. Кто потом проверит эти цифры? Такое манипулирование в военных отчетах Терентьев отмечал неоднократно, не считаясь с репутацией своих героев. К тому же они и сами нередко портили себе репутацию. Так, героически защитивший Ходжент Нольде через несколько лет за обман генерал-губернатора, мошенничество, растраты и жестокость по отношению к местным жителям был уволен с должности начальника уезда, лишен всех прав состояния, заключен в тюрьму и сослан на каторжные работы.

Утверждение о многотысячном вторжении кокандцев в российские земли с намерением захватить Ходжент и другие города не коррелирует с их военной тактикой, о которой говорится в отчетах и воспоминаниях. Плохо вооруженные всадники рассыпались по огромной территории, чаще всего без боя заходили в кишлаки, нападали на почтовые станции, проникали в те части городов, где не было российских солдат, обстреливали россиян и тут же скрывались; в некоторых случаях, как вспоминает тот же Трионов, солдаты и кокандцы мирно расходились при встрече. К грабежам присоединялись местные жители, которые пользовались хаосом, чтобы что-нибудь прибрать к рукам. Нападавшие, судя по всему, не ставили своей целью вступать в масштабные боевые столкновения с регулярными российскими войсками, избегали лобовых атак и старались держаться на расстоянии от дальнобойного российского оружия. В воспоминаниях некоторые эпизоды встречи с неприятелем приобретали анекдотический характер, как, например, у Михайлова: «Как-то раз солдатик 1‑го стрелкового батальона отбился случайно, в садах, от своей роты и неожиданно наткнулся на шайку кокандцев, человек в 50, уже ворвавшуюся в город. Недолго раздумывая, солдат выстрелил в кокандцев из винтовки и с криком ура бросился бежать… к своей роте, а шайка, так же торопливо, оставила сады». В небольших стычках, которые в отчетах порой превращались в целые сражения, не проглядывало ни стратегии, ни планомерного продвижения.

Более-менее очевидными были две задачи, которые кокандцы стремились решить. Во-первых, перекрыть транспортные пути, по которым двигался убегавший с родственниками, приближенными и ханской казной Худаяр. С точки зрения новой кокандской администрации увозимая казна представляла собой государственную собственность, которую следовало вернуть обратно. А сам Худаяр представлялся человеком, совершившим преступления в Коканде, и потому суд над ним должен был бы проходить там же, чтобы обеспечить легитимность нового правительства. Во-вторых, задачей кокандцев было максимально затруднить продвижение российской армии к кокандской границе. Автобачи и другие лидеры Коканда понимали, что собираемая в Ходженте российская группировка, скорее всего, вторгнется в Фергану, и принимали меры, чтобы сдержать или отсрочить нападение. Здесь показателен эпизод с мостом через Сырдарью: зачем было кокандцам его сжигать, если они собирались по нему вводить свою армию на штурм Ходжента? Тот же Терентьев поясняет: «Сохранение моста как единственного сообщения наступавших от Ташкента главных сил наших с Ходжентом и Кокандским ханством было делом особенной важности». То есть мост нужен был россиянам для вторжения в Коканд, а не наоборот, а потому его разрушение было для кокандцев актом обороны.

Разумеется, в попытке посмотреть на действия кокандцев с их точки зрения есть опасность преувеличить согласованность и последовательность их стратегии и преуменьшить хаотичность, агрессивную эмоциональность и иррациональность принимаемых ими решений, желание — пусть ничем не подкрепленное — добиться большего, а именно нанести россиянам поражение и, может быть, даже освободить свои захваченные земли. Скорее всего, многие на кокандской стороне переоценивали свои силы и возможности, а небольшие стычки считали свидетельством успешного наказания россиян. В рядах мятежников, судя по всему, действительно имелись сторонники более радикальных планов, не только упомянутый Абдурахман-автобачи, но и, например, потомок мусульманских святых и начальник ханской кавалерии Махмудхан-тура.

Сохранилось несколько кокандских писем и прокламаций, в которых видна эта двусмысленность поведения новой власти. В письме бухарскому эмиру Автобачи так объяснял свои действия:

Сам Насриддин в письме к тому же бухарскому эмиру почти дословно повторял письмо Автобачи:

Оба письма бухарский эмир в конце августа передал россиянам, дав тем самым понять, что не будет поддерживать кокандцев (хорошо помня, что и Худаярхан в свое время отказался поддерживать Бухару в противоборстве с Кауфманом).

Приведенные тексты выглядят противоречиво, из них невозможно понять, идет ли речь о защите от неверных или о нападении на них. Тем не менее попытка поимки Худаяра и меры к защите от вторжения привели по факту к столкновениям с российскими военными на российской территории и разрушению российской инфраструктуры. При этом самые горячие головы призывали к священной войне с неверными за освобождение занятых ими территорий. Скайлер приводит прокламацию, авторство которой приписывают Абдурахману-автобачи и которая явно демонстрирует намерение вести полноценную войну с Россией:

Действительно ли текст принадлежит Автобачи — неясно. Мирза-Хаким уверял россиян, что «о священной войне никто <…> и не помышляет» и «слухи о ней исходят единственно от виновника всех тревог Абдурахмана автобачи». Если Автобачи хотел войны, встает вопрос — зачем, если он и так получил в руки огромную власть при Насриддине и мог пользоваться ею, не доводя до конфликта с Россией. Один из участников похода на Коканд Брянов предлагает два варианта объяснения: первый — Автобачи, будучи в хадже, паломнистве в Мекку, «получил там внушение» выступить против неверных, и ему даже было вручено знамя Пророка, поэтому впоследствии он руководствовался исключительно религиозными и патриотическими мотивами. Второй — Автобачи опасался, как бы «высшая русская администрация в крае не восстановила в Фергане власть Худаяра, подобно тому, как в 1869 году русские войска разбили скопища, собранные против бухарского эмира Музафара его сыном Катта-Тюрею». Во второй версии была вполне прагматичная позиция устрашения и действие на опережение, желание вынудить россиян отказаться от вторжения в Коканд. И та, и другая версии имеют право на существование. В любом случае тексты с антироссийскими призывами, хотя их авторство неочевидно, нервировали российских чиновников, возбуждали в них опасения, связанные, в частности, с возможностью появления солдат Якуббека или антироссийских волнений в Бухаре, заставля срочно и агрессивно реагировать.

Между тем Худаярхан 8 августа благополучно прибыл в Ташкент, где сдал в российский Государственный банк кокандское серебро на 140 тысяч рублей, после чего был срочно отправлен из Ташкента в Оренбург, чтобы не провоцировать волнения среди мусульманского населения столицы края. Вопрос о том, собирается ли Кауфман использовать его возвращение в Коканд как легитимный повод для вторжения в Фергану, был снят. Кокандцы, отстреливаясь от наступавших российских войск, вернулись в свои владения и прекратили боевые действия, что дало повод туркестанским чиновникам объявить о «разгроме кокандских шаек». Хотя план возвращения Худаярхана на престол стал неактуальным, вопрос о вторжении в Коканд не был снят с повестки: для этого появился новый, еще более убедительный для российских властей повод — необходимость наказать кокандцев за нападение на российскую территорию, которое расценивалось как casus belli. Кауфман полагал, что оставить ситуацию в прежнем виде, признав, на условиях договора 1868 года, новым ханом Насриддина, уже недостаточно, и кокандскую власть следует принудить к новой, более жесткой версии протектората.

Мы подошли к эпизоду, который в надписи на фасаде храма Спаса на Крови называется «Взятие кокандской крепости Махрам». Но прежде стоит вернуться к вопросу о том, когда было принято решение о российском вторжении в Кокандское ханство.

Как говорилось выше, мысль о том, что поход на Коканд неизбежен, зародилась еще в 1873 году, если не раньше, и этот вопрос обсуждался военными, чиновниками и экспертами. В 1875 году такого рода планы обсуждались уже повсеместно. Ранней весной из Ташкента в столицу империи приехал «один генерал» с известием о том, что «в недалеком будущем можно ожидать похода на Кокан», что беспорядки в регионе усиливаются и это скоро приведет к военному вторжению. «Экспедиция необходима», «поход решен», говорил Скобелев своим знакомым в Петербурге. Однако, несмотря на подобные разговоры, свидетельств приготовлений к походу ни весной, ни в начале лета не было, хотя именно на это время обычно приходились все предыдущие экспедиции на Ташкент, Бухару, Кульджу и Хиву. В момент, когда Вейнберг и Скобелев вели беседы с Худаярханом в его дворце, сам Кауфман, не подозревая об обострении ситуации, находился в Семиреченской области, далеко от Ташкента, и не мог оперативно реагировать на известия из Коканда, что говорит о его неготовности к внезапно начавшимся событиям.

Первые распоряжения об усилении военной группировки в Ходженте были отданы 23 июля, едва российское посольство вернулось с Худаяром из Коканда и дало подробные объяснения произошедшего. Еще накануне, 22 июля, как вспоминал Михайлов, «в Ташкенте было получено сведение о волнениях в Коканде. Все встрепенулись. „Поход! Ура!“ — радостно сообщали друг другу в военных кружках». Из Ташкента первые группы войск выступили по тревоге в ночь с 6 на 7 августа — налегке, без обозов, в ускоренном режиме. О появлении кокандцев в Кураминском уезде уже было известно, но стычки и бои вокруг Ходжента еще не начались. Стычки с кокандцами в середине августа прекратились, но российские войска продолжали идти к кокандской границе. Вторжение, которое обсуждалось последние три года, стало реальностью.

В течение месяца у границы собралась армия численностью около 4,5 тысяч человек, включая линейные, стрелковые, кавалерийско-казачьи части, саперов, артиллерийские и ракетные батареи (20 орудий и 8 ракетных станков, предназначенных для запуска пороховых реактивных снарядов). Россиян также сопровождали около тысячи нанятых джигитов из местного мусульманского населения — они выполняли функции обслуги, охраны, разведки, а иногда участвовали в боевых действиях. Михайлов добавлял, что «за отрядом увязался и походный туземный базарчик, арб до двадцати, а с ним и десятка три оборванцев — волков <…> „Волки“, обыкновенно, всюду сопровождают отряды с единственною целью „шарить“ в брошенных сартами кишлаках, не гнушаются и ограбить, при случае, своих-же убитых собратов, оставшихся не похороненными своевременно». На этом базарчике продавалась захваченная в бою добыча. К российскому отряду присоединились со своими сторонниками бывшие правители Шахрисябза и Китаба Бабабек и Джурабек, а также бывший бек небольшого верхнезеравшанского княжества Кштут Сеидкул, бывшие бухарские подданные, в прошлом противники России, оказавшиеся в российском плену и перешедшие на российскую службу, а теперь не без злорадства, помня о предательстве Худаярхана, согласившиеся помочь россиянам.

Во главе этой военной машины стоял сам фон Кауфман, начальником штаба был генерал-майор Троцкий, в командном составе было еще несколько генералов и высших офицеров, полковник Скобелев же, которому обычно приписывают захват Коканда, был начальником кавалерии. Как вспоминает Михайлов, «У М. Д. Скобелева было около 15 сартов-джигитов, которых он содержал на собственный счет, хорошо вооруженных, на прекрасных лошадях. Он пользовался их услугами в качестве разведчиков и через них собирал всевозможные сведения ранее и полнее, чем те, которые получались начальником отряда от оффициальных лазутчиков. В свите же его они составляли подмогу к 12 конвойным казакам, бывшим неотлучно при нем еще со времени отступления его из Коканда с Худаярханом».

План состоял в том, чтобы как можно скорее, двигаясь налегке с небольшим обозом, не дав кокандцам возможности основательно подготовиться, совершить бросок в долину, в одном сражении разбить неприятеля, захватить столицу и вынудить местного правителя капитулировать и подписать кабальный договор. 20 августа россияне двинулись вглубь Ферганы.

Основные кокандские силы числом, по разным оценкам, от 30 до 60 тысяч человек к тому времени сосредоточились у пограничной крепости Махрам, находившейся на берегу Сырдарьи[6]. Крепость была хорошо укреплена, она имела план четырехугольника, ее окружала глиняная стена в 8–9 метров высотой и 4–6 метров толщиной, по углам были устроены башни, по стенам и в башнях располагались пушки и стрелки; крепость была окружена рвом до 6–7 метров глубиной и шириной. Перед крепостью было открытое поле, затопленное водой. Хотя численность кокандцев была значительной, ее боеспособность была ограничена: Худаярхан перед бегством отдал приказ о роспуске регулярной армии и увез казну, поэтому профессиональных военных-сарбазов, собранных защищать крепость, было всего 5 тысяч, остальные — всадники из числа ферганских кочевников, посланные в качестве добровольных ополченцев, плохо вооруженные и плохо организованные.

21 августа начались первые стычки, кокандская конница, состоявшая главным образом из кипчаков, кыргызов и тюрков, окружала двигавшуюся российскую колонну. Благодаря дальнобойной и прицельной стрельбе из винтовок и пушек россияне удерживали нападавших на безопасном расстоянии. По воспоминаниям Михайлова, военные действия <…> ограничивались только бешеною джигитовкою вокруг отряда, пальбою с дальних дистанций из ружей и фальконетов, не приносившею нам никакого вреда, да немолчным воем тысячи голосов, сливавшихся в нестерпимый гам, акомпанируемый отрывистыми, хриплыми звуками медних труб (карнай)… Один из кольчужников особенно надоедал своею джигитовкою, вертясь перед казачьею цепью. Пробовали наши казаки подстрелить храбреца, но не удавалось, а он после этих попыток становился еще более дерзким и храбро лавировал перед нами, как-бы вызывая охотников на поединок. И охотник нашелся. От цепи наших наездников отделился подпоручик Нуджевский, на гнедом карабаирчике, и направился к кольчужнику, с револьвером на-готове. Но поединок не состоялся: зачинщик, выкинув несколько замысловатых курбетов, отступил под прикрытие своих.

22 августа начался штурм крепости и приготовленных вокруг нее укреплений. Кауфман приказал российским войскам идти не в лоб, чтобы не нарваться на плотный огонь противника, а обходить кокандских стрелков-сарбазов, скрывавшихся за валом и крепостными стенами, справа по предгорьям. Кокандцы попыталась конницей окружить наступавших россиян, но рассеялись от встречной меткой стрельбы. Защитники крепости отстреливались из ружей и фальконетов, стреляли ядрами их многочисленных пушек. «Этот артиллерийский бой был в высшей степени картинен, — вспоминал участник боя, — но нисколько не опасен для нас: ядра то не долетали, то перелетали за отряд, а гранаты их не разрывались. Только одно шальное ядро, перелетев чрез дивизион 1[-й] батареи, свалило отрядного джигита. Другим ядром убило деньщика командира 4-го лин. батальона барона Аминова». Используя превосходство в дальности стрельбы, пехота, которой на поле боя руководил генерал-майор Головачёв, обрушилась на фланг защитников крепости, захватывая один за другим окопы и укрепления. Крепость под натиском пала, сарбазы бежали и, прижатые к берегу Сырдарьи, оказались легкой добычей умелых стрелков. Превосходство кокандцев в кавалерии ничем в этой ситуации не могло помочь. Конница делала попытки помешать атаке россиян, но руководимые Скобелевым казаки и ракетчики огнем отбили эти попытки, после чего, обойдя крепость справа, напали на отступавшие кокандские войска, рубя убегавших и расстреливая пытавшихся уплыть через реку сарбазов.

Михайлов так описывал эту погоню:

Скобелевский отряд увлекся преследованием и скоро сам едва не оказался в окружении конницы и был вынужден отойти к захваченному Махраму. Жертвой погони стал подполковник Александр Хорошхин, «трудно исправимый алкоголик», как вспоминали сослуживцы, известный многочисленными и по сей день представляющими ценность работами по этнографии региона. Михайлов так описывал произошедшее:

Скобелев, по воспоминаниям очевидцев, «самым постыдным, самым позорным образом ликовал, что убит <…> Хорошхин, который издевался над Скобелевым, за глаза называл его шарлатаном, а в глаза вполне ясно давал ему понять, что он, Хорошхин, об нем не иного, а именно этого мнения».

На этом стремительный бой закончился. Кауфман провозгласил захват крепости «победой» и написал Александру II, что «дело сделано чисто». Царь ответил: «С трудом верится таким легким победам». Газеты же издевательски писали: «Русския отряды могли закидать, если не шапками, то, наверное, халатами шестьдесят тысяч „любимых воинов“ пророка». Во время штурма и преследования противника россияне потеряли убитыми лишь 6 человек. Кокандцы же, по оценке Михайлова, недосчитались до 900 человек, хотя в более поздних источниках эта цифра увеличилась до 5 тысяч, что, похоже, является сильным преувеличением. Михайлов вспоминал: «Десятки трупов валялись по пути; иные, не совсем добитые, еще шевелились. Жутко было». Кроме того, кокандская сторона потеряла 40 орудий, полторы тысячи ружей и другое военное снаряжение, что сильно ослабило ее боевые возможности.

Неравенство в числе жертв с обеих сторон хотя и говорит о преимуществе российской армии, ее вооружения и боевой тактики, но вовсе не свидетельствует о критическом уроне, который понесли кокандцы. Скорее всего, кокандцы, несмотря на людские и материальные потери, сохранили основную массу войск, а прекратили оказывать сопротивление и организованно отступили потому, что большинство в новом кокандском правительстве не было изначально настроено конфликтовать с Российской империей и готово было принять судьбу Бухары и Хивы, которые уже учились извлекать из статуса протекторатов выгоды для себя. Высказывались даже подозрения, что Автобачи сознательно сдал Махрам и покинул армию, ожидая от россиян прощения, хотя это противоречит его дальнейшему поведению. Тем не менее именно махрамский скоротечный бой был признан одной из великих побед российского оружия.

Кауфман не собирался останавливаться, он принял решение занять Коканд, а также завершить разгром отошедших кокандских войск, которыми руководил Абдурахман-автобачи, и наказать последнего. Насриддинхан послал навстречу Кауфману посольство с подарками и посланием, в котором приписал ответственность за нападения на российскую территорию самоуправству Автобачи, принес извинения и выразил готовность подписать новый договор с Российской империей. Он писал:

Россиянам были возращены все захваченные пленные, которые подтвердили, что их содержали в Коканде хорошо. К этим извинениям позже присоединился другой важный участник свержения Худаярхана — брат последнего Султан-Мурадбек, которого Кауфман подозревал в желании занять кокандский престол и продолжить борьбу с русскими.

Однако Кауфман, хотя и признал Насриддина «человеком, с которым можно иметь дело», подарки не принял. Одной только готовности признать прежние условия Кауфману было мало, теперь он требовал полной капитуляции и новых переговоров. Ему необходимо было демонстративно войти в столицу и показать всем, что россияне отныне навсегда останутся в Ферганской долине и будут не через кокандских посредников, а напрямую руководить внутренней жизнью протектората.

Кауфман также должен был удостовериться, что антироссийская часть кокандской элиты утратила в ханстве свои позиции. Среди тех, что прибыл к Кауфману с извинениями, был один из лидеров мятежа, мулла Иса-авлиё. Терентьев писал: «Этот сарт, очевидно, был гораздо умнее кипчака афтобачи Абдурахмана: он сразу увидел, что дело их проиграно <…> Если махрамская позиция, укрепленная по русскому образцу <…> взята за четверть часа, несмотря на 60 000 защитников, то надеяться им было не на что». Зачинщик свержения Худаярхана вместе с Зульфикаром и Махмудхан-турой, состоявшими в антироссийской партии, были вскоре арестованы и сосланы в Россию[7]. И лишь непримиримый Абдурахман-автобачи бежал на восток и не захотел явиться к Кауфману с повинной, хотя и дал письменное обещание отказаться от дальнейшего сопротивления.

Через неделю, 29 августа, российские войска, встречая по дороге мирные делегации из близлежащих кишлаков «с фруктами и сладостями», подошли к Коканду и расположились неподалеку, при этом одни городские ворота на всякий случай были заняты российскими войсками. Кауфман обещал, что в случае сопротивления пощады городу не будет. Скобелев еще в момент недельного пребывания в городе в июле успел снять подробный план столицы на случай, видимо, уже тогда обсуждавшихся в российском руководстве военных действий. Впрочем, Насриддинхан и кокандская верхушка всячески демонстрировали миролюбие и готовность заключить новый договор. Насриддин сам вышел навстречу Кауфману и вместе с ним и охраной проехал по городским улицам. Все тот же Терентьев, правда, предупреждал: «В минуту отчаяния вероломные азиаты способны на самые неожиданные и гнусные злодейства».

Кауфман не торопил события. Насриддин и его посланцы каждый день приезжали к нему в военный лагерь и докладывали о ситуации. Российские разведчики исследовали ситуацию в ханстве, 3 сентября Кауфман с войском прошел весь город и посетил роскошный кокандский дворец и дом Мирзы-Хакима. В это время к российскому лагерю подтягивались из Ходжента различные припасы. Кауфман выжидал, видимо, пытаясь вникнуть в местный расклад сил. Однако Автобачи все еще не сдавался, и это его беспокоило. К тому же, как писал Михайлов, известия о прекращении сопротивления «не всех [офицеров и солдат] порадовали; слишком скоро поход кончался, а первый успех, относительно легкий, подогревал желание еще испытать тревогу сильных ощущений. Она так заманчива».

Простояв неделю у Коканда, 5 сентября российские войска выступили в погоню за Абдурахманом, который ушел в Маргелан, второй по значению город Ферганы, где стал собирать новую армию. При приближении россиян Автобачи не стал сопротивляться, отступив дальше на восток, ближе к местам расселения кочевников, своих соплеменников. 8 сентября Кауфман без боя принял сдачу Маргелана, а отдельный тысячный отряд под началом Скобелева продолжил преследование не сдавшегося противника, прошел несколько крупных селений и городков, где останавливался Автобачи, и утром 10 сентября без боя вошел в Ош, последний ферганский город на пути в Кашгар. Здесь в плен попали третий организатор восстания — Халназар-парваначи, а также влиятельный чиновник Атакул-батырбаши. 13 сентября Скобелев вернулся в Маргелан.

Передвижение российских солдат по Ферганской долине уже не встречало активного противодействия, жители селений и городов присылали делегации в Маргелан к Кауфману с выражением лояльности. На жителей Маргелана была наложена санкция в виде выплаты 500 тысяч рублей за помощь мятежнику, жители Оша были вынуждены предоставить снабжение российским войскам. Войско Абдурахмана-автобачи, по добытым сведениям, разбежалось, и тот остался в одиночестве. «Казалось, что мятеж потушен, — писал чуть позднее имперский историк Терентьев, — настало затишье».

Кокандское ханство было в руках россиян. Теперь надо было реализовать один из трех вышеупомянутых сценариев устройства его отношений с Российской империей. Вариант с возвращением Худаярхана на престол стал неактуален. Осталось два других варианта: утверждение Насриддинхана на условиях более жесткого протектората или ликвидация ханства и включение его территории в состав империи.

Мнения разделились. Еще в середине августа консервативная газета «Русский мир», которой руководил герой взятия Ташкента Михаил Черняев, писала: «В настоящее время еще не известно, какой системе успокоения Кокана придержится генерал Кауфман, но нам известно, что в среде ташкентских властей есть немало людей, стоящих за полное присоединение ханства к России, в видах примкнутия границы к снеговому хребту. Нужно ли говорить, что занятие ханства не может составить большого затруднения? Но вопрос не в этом, а в последствиях этого занятия». Далее автор заметки утверждал, что такое решение потребует новых средств и усиления военной мощи, что помешает России более эффективно вести политику на Балканах, отвечающую «историческим задачам русского народа». Между тем либерально-государственническая газета «Голос», внимательно следившая за событиями в Центральной Азии, настаивала:

Оставление же независимости Кокана могло бы послужить лишь поводом к возникновению новых беспорядков в ближайшем будущем, к подозрению в нашей слабости. Наши доблестные войска слишком для нас дороги, и не следует допускать, чтобы кровь их проливалась ради упрочения власти полудиких ханов, не умеющих поддержать порядок в подчиненных им странах, не знающих цены заключенных с ними договоров.

Мнения петербургских чиновников тоже разделились. Военный министр Милютин, кажется, был не против полного захвата Ферганы, министр же иностранных дел Горчаков был противником нового расширения империи на юг, ссылаясь на возможные внешнеполитические осложения. 18 августа Александр II получил письмо Кауфмана, в котором тот писал, что собирается окончательно занять Кокандское ханство, что, по словам Милютина, «Государь принял <…> совершенно равнодушно, как последствие, которого он ожидал, и, не колеблясь, разрешил готовить войска для отправления в Туркестанский край. Таким образом, в пять минут, без всяких рассуждений решился вопрос о присоединении к империи новой области — ханства Коканского». Впрочем, сам Милютин сразу же «не решился следовать такому мгновенному порыву» и телеграфировал Кауфману, чтобы он «не иначе, как, разве, в крайней необходимости занял коканское владение; притом предварил его, что подкрепления не могут подойти скоро <…> Кауфман должен <…> изворачиваться своими средствами до лета будущего года, а стало быть, он сам должен будет подумать, прежде чем решиться на новое завоевание».

В начале сентября, после взятия Махрама, Александр II «был почти готов разрешить снова занятие Кокана, однако же сами события дали возможность обойтись без этой крайней меры, противуречащей видам Министерсва иностранных дел; Кауфман телеграфировал, что нашел возможным возвести на Коканское ханство одного из сыновей прогнанного прежнего хана Худаяра». Туркестанский генерал-губернатор, который в конце августа думал об аннексии как наиболее предпочтительном плане, успокоенный успешным, как ему казалось, замирением Ферганской долины, не стал торопиться и решил отложить ликвидацию Кокандского ханства до лучших времен, ограничившись установлением весьма жесткой схемы протектората по типу Хивы.

В Коканде почти идеально реализовывался хивинский и бухарский сценарий приведения к полной покорности. В Маргелане начались переговоры о новых условиях в отношениях Российской империи и Кокандского ханства. 22 сентября, спустя всего месяц после Махрамского боя, договор был подписан. Вот его полный текст:

Договор, заключенный между Турк. Ген. Губерн. Ген. Адъют. Фон-Кауфманом I-м с Сеид-Мухамед-Наср-Эддин-Ханом Коканским 22 сентября 1875 г. (4 Рамазана 1292 г.) в лагере при Маргелане.

§ 1. Коканский хан признает себя покорным слугою Императора всероссийского. Он отказывается от всяких непосредственных и дружеских сношений с соседними владениями и ханами и от заключения с ними каких-либо торговых и других договоров и без ведома и разрешения высшей русской власти в Средней Азии не предпринимает никаких военных действий.

§ 2. Хан Коканский отныне уступает России все земли, лежащие по правому берегу Сырдарьи, начиная от теперешней границы против урочища Абхурека вверх по реке, до впадения в Сырдарью Нарына, далее по правому берегу Нарына до нынешней границы русских владений на Нарыне вблизи Кетмень-Тюбе; все пространство земли от рек до прежней границы русской с Коканским ханством принадлежит отныне России.

§ 3. Россия владеет также и всеми переправами чрез Сырдарью и Нарын по всей новой пограничной линии и имеет право устраивать впредь, где признает нужным, как переправы, так и мосты. Право это не предоставляется Коканскому ханству. В тех местах, где ныне существуют переправы, или где вновь таковые будут устроены, а также и мосты, Россия имеет право располагать на левом берегу такою полосою земли, какая нужна для полного обеспечения переправ и мостов от всяких случайностей, и следовательно и строить в тех местах укрепления, если то будет признано нужным, располагая и всей землей, нужной для эспланады перед укреплениями.

§ 4. Хан Коканский обязуется упразднить крепость Махрам и разрушить ее стены, так как крепость эта была построена с целью сопротивления России.

§ 5. В тех местах на коканских берегах Сырдарьи и Нарына, где окажется необходимым и удобным, русские имеют право устраивать свои пристани и склады для товаров. Наблюдение за безопасностью и сохранностью этих пристаней и складов на левом берегу Сыра и Нарына берет на себя коканское правительство. Утверждение выбранных мест для пристаней зависит от высшей русской власти в Средней Азии. Таким же правом будут пользоваться и коканские подданные на правом берегу Сырдарьи и Нарына, где наблюдение за сохранностью и безопасностью их пристаней и складов берет на себя русское правительство.

§ 6. Коканское правительство уплачивает все расходы русской казны на ведение последней войны, вызванной им самим, а также на пополнение всех убытков частных лиц и обществ, понесенных русскими подданными от внезапного вторжения коканских войск в русские пределы, всего шестьсот тысяч рублей. Но, принимая во внимание расстроенное положение ханства в настоящее время, расхищение ханской казны и недостаточность наличных денег в руках коканского правительства, ему предоставляется право уплаты сказанной суммы на следующие сроки без процентов: к 1-му декабря сего 1875 года должно быть внесено в русскую казну 250 000 руб.; к 1-му мая 1876 г. 150 000 руб. и 1-му декабря того же года остальные 200 000 руб.

§ 7. Кроме того Коканское правительство обязуется вносить в русскую казну, ежегодно к 1-му ноября, начиная с 1876 г. пятьсот тысяч рублей. Сумма эта будет уплачиваться с рассрочкою и с расчетом процентов по 5 в год по следующему порядку: к 1-му ноября 1876 года коканское правительство внесет в русскую казну 250 000 руб.; в 1877 году — 350 000 р. и процентов 12 500 рублей за неуплоченные в 1876 г. 250 000 руб., всего 362 500 руб.; в 1878 г. — 450 000 р. и процентов 20 000 р. за неуплоченные в 1877 г. 400 000 р., всего 470 000 рублей; в 1879 г. — 550 000 р. и процентов 22 500 р. за неуплоченные в 1878 г. 450 000 р., всего 572 500 руб.; в 1880 г. — 600 000 р. и процентов 20 000 за неуплоченные в 1879 г. 400 000 р., всего 620 000 рублей; в 1881 г. — 600 000 р. и процентов 15 000 руб. за неуплоченные в 1880 г. 300 000 руб., всего 615 000 руб.; в 1882 г. — 600 000 руб. и процентов 10 000 руб. за неуплоченные в 1881 г. 200 000 руб., всего 610 000 руб.; и в 1883 — 600 000 руб. и процентов 5000 р. за неуплоченные в 1882 г. 100 000 руб., всего 605 000 р. С 1884 года коканское правительство будут вносить ежегодно по 500 000 рублей. Ханскому правительству представляется право в первые 8-мь лет уплачивать по 500 000 руб., не пользуясь оказанной выше раскладкою и тогда, само собой разумеется, оно избавляется от оплаты процентов. Взносы сумм по сему пункту и § 6 могут производиться как русскими кредитными билетами, так и ходячею коканскою серебряною и золотою монетою. В случае неуплаты в определенный срок назначенной суммы русское правительство примет такие меры, какие признает необходимыми для обеспечения получения следующих ему денег.

§ 8. Все города и селения Коканского ханства, без исключения, будут открыты для русских купцов, подобно тому, как все русские рынки доступны коканским торговцам. Русские подданные будут иметь право открывать во всех городах ханства конторы для транспортирования кладей и товаров из владений Кокана в русские пределы и из русских пределов в коканские владения по особо-установленным с обоюдного согласия наших и коканских торговцев условиям; такое же право предоставляется и коканским подданным в пределах России; при этом коканское правительство и высшая русская власть в Средней Азии будет блюсти за выполнением подданными обеих сторон принятых ими условий, которые должны быть всегда изложены письменно и удостоверены печатями, или подписями тех лиц и учреждений в Кокане и Туркестанском крае, кои по законам своей страны ведают этим делом. Кроме того, русские и коканские купцы могут составлять торговые товарищества, сливая свои капиталы, но при этом необходимо, чтобы письменные условия о товариществе были удостоверяемы обоими правительствами, дабы в случае несостоятельности одного из компаньонов, оба должника равным образом отвечали имущество и капиталами; те же правила должны быть соблюдены коканским правительством, если оба товарища коканские подданные, и русским, если компаньоны русские подданные.

§ 9. Русским купцам будет дозволено нанимать, покупать и строить в коканских городах, где сами пожелают, караван-сараи, лавки и дома, а также приобретать в собственность и снимать за арендную плату фруктовые сады и участки пахотных земель, или хлопковых и шелковичных плантаций. Имущество это облагается поземельною платою наравне с имуществом коканских подданных; тем же правом должны пользоваться и коканские подданные в пределах Российской империи.

§ 10. Для наблюдения за правильным ходом торговли и за законным взиманием пошлины, предоставляется русским купцам право иметь, если пожелают, во всех городах Коканского ханства торговых агентов (караван-башей). Русское правительство также будет иметь право, если признает полезным, иметь своего консула в Коканском ханстве; такое же право будет иметь хан Коканский в пределах Туркестанского края.

§ 11. Со всех без исключения товаров, принадлежащих русским купцам, идущих из русских пределов в Коканское ханство, или из Коканского ханства в Россию, будет взиматься в Кокане по 2½ процента со стоимости товаров. Сверх этого зякета в Кокане не будут взиматься никакие посторонние добавочные пошлины с русских подданных. Если бы Коканское правительство решилось изменить торговые пошлины в ханстве, то перемена эта может быть допущена только с разрешения высшей русской власти в Средней Азии, дабы торговля русских подданных ни в каком случае не потерпела отягощения. В Туркестанском же крае с января месяца настоящего года все коканские купцы вместо зякета за право торговли уплачивают гильдейские пошлины 1-й, 2-й и 3-й гильдии, как было сообщено генерал-лейтенантом Колпаковским Худаярхану письмом в декабре месяце 1874 года.

§ 12. Русским купцам с их караванами предоставляется свободный, безопасный и беспошлинный (транзитный) проезд чрез коканские земли в соседние с Коканом владения; точно таким же правом будут пользоваться и коканские караваны, проходящие чрез русские земли.

§ 13. Торговые обязательства между русскими и коканскими купцами должны быть исполняемы свято и ненарушимо, как с той, так и с другой стороны; Коканское правительство обещается следить за честным исполнением всяких торговых сделок и добросовестным ведением торговых дел, а также своевременно принимать меры к немедленному удовлетворению справедливых требований русских подданных с коканских подданных.

§ 14. В случае несостоятельности должника — коканского подданного, товары, буде таковые найдутся, а также движимое и недвижимое имущество, описываются коканским правительством и продаются для удовлетворения кредитора; точно таким порядком будут поступать и в русских пределах в случае банкротства русского подданного, должного коканцу.

§ 15. Злостные банкроты будут преследоваться, как в Коканском ханстве, так и в русских пределах, как уголовные преступники и будут наказываться по всей строгости законов; с имуществом же их будет поступлено как сказано в § 14.

§ 16. Русским подданным наравне с коканскими предоставляется право заниматься в коканских владениях разными промыслами и ремеслами, допускаемыми шариатом, так точно, как это дозволено и коканским подданным в русских владениях, по отношению к промыслам и ремеслам, допускаемым русскими законами, причем те и другие будут уплачивать поставленные шариатом в Кокане и узаконенные в Российской империи пошлины.

§ 17. Русским подданным предоставляется право заниматься разработкою естественных богатств в Коканском ханстве, т. е. залежей металлов, каменного угля, нефтяных источников и проч.; это же право предоставляется и коканским подданным в пределах России.

§ 18. Разработка залежей предоставляется в Коканским ханстве русским подданным безвозмездно; в случае же удачных работ в рудниках и копях русские подданные будут уплачивать коканскому правительству известный процент с ценности добываемых ими металлов и других минералов, согласно особо заключаемым условиям, удостоверяемым обоими правительствами.

§ 19. Точно так же русские подданные будут иметь право устраивать в пределах ханства всякого рода фабрики и заводы, при чем могут приобретать необходимые под эти промышленные заведения места покупкою и наймом.

§ 20. Для предупреждения могущих произойти недоразумений, наем рабочих коканских подданных должен быть произведен с ведома коканского правительства по известной условной плате.

§ 21. Русские подданные будут иметь также право приобретать покупкою, где найдут удобным, необходимые строевые материалы: лес, камень и проч.

§ 22. Русские подданные приезжают в коканские владения с выданными им от русского начальства билетами на свободный проезд за границу; они имеют право свободно разъезжать по всему ханству и пользуются особенным покровительством коканских властей.

§ 23. Коканские подданные, занимающиеся в русских пределах торговлею и другими делами, будут пользоваться правами, изложенными в этом договоре, только в том случае, если будут снабжены коканским правительством видами, удостоверяющими их личность.

§ 24. Правительство коканское ни в коем случае не принимает к себе разных выходцев из России, являющихся без дозволительного на то вида от русской власти, к какой бы национальности они ни принадлежали. Если кто из преступников, русских подданных, будет скрываться от преследования законов в пределах коканских, то таковой изловится коканскими властями и доставится ближайшему русскому начальству.

§ 25. Всякий русский подданный, совершивший какое-либо преступление в пределах коканского ханства, доставляется ближайшему русскому начальнику с подробным изложением доказанного проступка, или преступления, но ни в каком случае не наказывается по законам ханства.

§ 26. Все спорные и тяжебные дела между русскими подданными и коканцами, если обе стороны окажутся мусульманами, решаются по обоюдному согласию, или шариатским судом, или коканскими властями; если же русский подданный принадлежит к православному, или другому христианскому вероисповеданию, то дело решается коканскими властями. В случае же, если русский подданный не доволен решением дела по шариату, или коканскими властями, то таковое поступает на рассмотрение по указанию высшей русской власти в Средней Азии.

§ 27. Товары русских подданных, торговавших в коканских владениях, остались в караван-сараях непроверенными за замками русских купцов и сарайдаров караван-сараев. В случае расхищения этих товаров, или части оных, коканское правительство обязано отвечать за всякую недостачу.

§ 28. Настоящий договор написан в двух экземплярах, каждый на трех языках: русском, тюркском и персидском. Один из этих экземпляров за общею нашею подписью и печатаями хранится в архивах Российской империи, а другой, такой же у ханского правительства. Договор этот с обеих сторон — с одной стороны туркестанским генерал-губернатором, генерал-адъютантом фон-Кауфманом I-ым, а с другой Сеид-Мухамед-Наср-Эддин-Ханом Коканским для себя и для преемников своих установлен и принят к точному исполнению и постоянному руководству.

Дополнительные обязательства к договору 1875 года России с Коканом, предложенные Туркестанским генерал-губернатором, генерал-адъютантом фон-Кауфманом I-ым и принятые Сеид-Мухамед-Наср-Эддин-Ханом Коканским.

§ 1. В круг обязанностей назначаемого ныне начальника Наманганской страны и русских войск, там расположенных, будет входить также и ближайшее наблюдение за ходом событий в ханстве и на границах оного; поэтому Хан будет поставлять в известность начальника наших войск в Намангане о всех более важных событиях в ханстве; кроме того Хан будет сноситься с Главным Начальником Туркестанского края, т. е. посылать письма и доверенных людей в Ташкент тоже через Наманган, дабы тамошнему русскому начальнику было известно все, что происходит в Кокане. На того же русского начальника возлагается обязанность получать все контрибуционные деньги, наложенные на Коканское ханство.

§ 2. Для решения более важных дел, касающихся обеих сторон, Хан Коканский и Туркестанский генерал-губернатор съезжаются по взаимному согласию на пограничной черте, в месте, обоюдно условленном.

§ 3. На Маргеланское бекство налагается пеня в размере ста двадцати пяти тысяч тиллей, за то, что нарушитель общественного спокойствия и главный вождь движения против России Абдурахман-Афтобачи, не смотря на объявления Хана и Генерал-Губернатора, находил приют и продовольствие для своих войск в Маргеланском бекстве в продолжение десяти дней. В настоящее время, снисходя к трудному положению народа, вследствие продолжительных беспорядков в ханстве, Генерал-Губернатор нашел возможным рассрочить уплату вышеуказанной суммы без процентов на следующие два срока: к 21-му октября настоящего 1875 г. Маргеланским бекством должно быть внесено в русскую казну 60 000 тиллей, остальные за тем 65 000 тиллей должны быть уплачены к 21 октября будущего 1876 г. Хан Коканский гарантирует Туркестанскому Генерал-Губернатору своевременную уплату сказанной пени и в случае уклонения маргеланцев от взноса помянутой суммы, Хан берет уплату таковой на счет ханской казны.

§ 4. Настоящие дополнительные обязательства написаны в двух экземплярах, каждый на двух языках: на русском и тюркском. Один из этих экземпляров хранится в архивах Российской империи, а другой у Ханского правительства. В знак принятия этих дополнительных обязательств к точному исполнению и постоянному руководству для себя и для преемников своих, Сеид-Мухамед-Наср-Эддин-хан Коканский подписал и приложил свою печать в лагере при Маргелане 22 сентября 1875 г. (4-го Рамазана 1292 г.).

Как писал один из современников, Насриддин «легко согласился на войну с русскими и так же легко принял все условия мира, предписанного ему генерал-адъютантом фон-Кауфманом 1-ым».

Первый же пункт договора, в котором хан объявлял себя «покорным слугою» российского императора и обязался не вести никакой внешней политики без согласия России, превращал ханство в полноценный российский протекторат с возможностью для последнего определять только свое внутреннее устройство. Точно такой же пункт содержался в договоре Российской империи с Хивой, но отсутствовал в договоре с Бухарой, подчеркивая особые отношения с этим самым большим и влиятельным центральноазиатским государством, вассальный статус которого был менее строгим.

Большое внимание в договоре было уделено экономической и правовой взаимной интеграции Российской империи и Кокандского ханства. Значительная часть соглашения была посвящена экономике и повторяла торговый договор с Худаярханом 1868 года и договоры с Бухарой и Хивой 1873 года. Эти пункты включали право вести не только торговые дела, но и заниматься ремеслами, добывать полезные ископаемые и организовывать промышленные предприятия, приобретать материалы, землю и недвижимое имущество, нанимать местных жителей на работу, создавать совместные с местными жителями экономические сообщества. Отдельно оговаривалось право использования Сырдарьи в качестве торгового пути, наподобие того, как в договорах с Бухарой и Хивой речь шла об Амударье. Сырдарья в Ферганской долине не использовалась для активного судоходства, но российские власти интересовали переправы и мосты через реку как возможные торговые и военные пункты. В договор с Кокандом, аналогично договорам с Бухарой и Хивой, были внесены пункты о правовом регулировании статусов российских граждан на территории Кокандского ханства, фактически выводя их из местной юрисдикции.

В договоре ничего не было сказано об отмене рабства, в отличие от недавних договоров с Бухарой и Хивой, что служило важным пропагандистским аргументом для оправдания завоевательных походов в Центральную Азию. Связано это, возможно, с тем, что в Коканде рабы не были многочисленной и заметной категорией населения, в отличие от упомянутых ханств.

Еще одним важным элементом договора был 2-й пункт, согласно которому вся территория Кокандского ханства по правому берегу Сырдарьи и Нарына переходила к Российской империи. Иными словами, не менее пятой части территории ханства, включая Наманганское, Чартакское, Касанское, Чустское и Бабадарханское бекства[8], аннексировалась в пользу России, а местные жители становились — разумеется, без их на то согласия — российскими подданными. На этих землях образовывался Наманганский отдел, начальник которого становился главным посредником в отношениях Ташкента и Коканда, фактически смотрящим за ханством. Петербург поначалу предлагал не аннексировать эти земли, оставить российские отряды в Коканде временно и постепенно выводить их, но Кауфману удалось убедить своих патронов, что занятие Намангана необходимо, так как позволяет держать под постоянным контролем ситуацию в оставшейся части Кокандского ханства, население которого уже отличилось готовностью к бунту. «Владея Наманганом… можно было бы следить за ходом дел в Кокандском ханстве и, в случае надобности, направлять свои удары или в сторону Коканда, столицы ханства, или в земли кипчаков и каракиргизов», — писал Кауфман военному министру.

Аннексия части земель одновременно с утверждением протектората в оставшейся «независимой» части не была новшеством в имперской завоевательной политике, это проделывалось уже не раз. После войны с Бухарой в 1868 году сначала был временно оккупирован, а потом и аннексирован Зеравшанский округ с городом Самаркандом, который позднее был преобразован в Самаркандскую область. Создание округа решало сразу несколько задач: приближение российских войск к Бухаре и создание постоянного военного давления на столицу; контроль за поступлением воды в Бухару по реке Зеравшан, которая протекала рядом с Самаркандом; прекращение прямых контактов между Бухарой и Кокандом и далее Кашгаром. В 1871 году российские войска временно оккупировали Кульджинский султанат, на территории которого был создан Илийский (Кульджинский) край — своеобразный плацдарм для возможного влияния на Кашгар (впрочем, в 1880-е годы бо́льшую часть этой территории пришлось вернуть Цинскому Китаю, который к тому времени разбил кашгарские войска и восстановил свой контроль над Синьцзяном). Наконец, в 1873 году после окончания Хивинского похода у Хивы был аннексирован весь правый берег Амударьи, на котором был создан Амударьинский отдел в составе Сырдарьинской области. В этом отделе, в непосредственной близости от столицы Хивы, были размещены российские войска, которые таким образом получили возможность в случае необходимости быстро занять столицу и любой другой регион Хивинского ханства, находящегося на левом берегу. Сама река Амударья превратилась в российскую транспортную артерию, а начальник отдела стал своеобразным смотрящим за Хивинским ханством и посредником во взаимоотношениях Хивы и Ташкента. Пример Хивы стал модельным, и Кауфман, настаивая на аннексии части территории Ферганы, напоминал, что создание Амударьинского отдела позволило во время волнений среди беспокойных туркмен «двинуться вглубь ханства для подавления волнений, поддержания хана и восстановления порядка». В случае Ферганской долины место туркмен как потенциальной угрозы заняли — в представлениях российских чиновников — кипчаки и кыргызы.

Договор не только определял параметры будущей зависимости Коканда, но и вводил более конкретные инструменты подчинения и получения немедленной выгоды от успешно проведенной военной операции. Кокандский правитель обязывался выплатить российской казне контрибуцию, которая должна была не просто покрыть все расходы и убытки, понесенные российской стороной в июле-сентябре, но принести прибыль. Не считая единовременной выплаты, Коканд был обязан ежегодно и бессрочно перечислять в имперскую казну 500 тысяч рублей, общая сумма только за первые 8 лет, до 1883 года включительно, должна была составить 4 миллиона рублей. Для сравнения, на Бухару после военных действий в 1868 году была наложена единовременная контрибуция лишь в 500 тысяч рублей, на Хиву — 2 миллиона 200 тысяч с рассрочкой на 20 лет, Коканд же становился вечным должником. В 1875 году все налоги и пошлины Туркестанского генерал-губернаторства составили около 3 миллионов рублей, и выплата ежегодней кокандской контрибуции увеличивала доходы всего края сразу на 17 процентов. Война была весьма экономически выгодным бизнесом для Российской империи. При этом «на случай неисправной уплаты» российское правительство получало право принимать «такие меры, какие оно признает необходимым для обеспечения получения следующих ему денег», что открывало путь для любого, ничем не ограниченного вмешательства империи в дела протектората. Таким образом, 28 пунктов договора с Кокандом делали ханство протекторатом в наиболее жесткой, если не сказать кабальной форме.

Упомянутая контрибуция должна была лечь огромным бременем на кокандское население. Согласно расчетам востоковеда и на тот момент главного знатока региона Александра Куна, годовой доход ханства до войны составлял 2,3 миллиона в пересчете на рубли, то есть выплаты в пользу России должны были сократить кокандскую казну в ближайшие годы, при прежних доходах, на четверть, что неизбежно означало увеличение размеров сборов и налогов. Вряд ли местные жители радовались таким перспективам.

На следующий день после подписания договора Насриддинхан письменно обратился к Кауфману, сообщив, что «сознает свою несостоятельность для исполнения некоторых пунктов, изложенных в договоре», и дав понять, что готов оставить престол. На это Кауфман спросил, «признает ли он предложенный договор потому невозможным к исполнению, что он действительно сам по себе неисполним». Насриддин ответил, что «договор исполнить было бы можно», если бы у него были люди, «на которых можно положиться». Кауфман счел такую позицию неубедительной и не стал пересматривать прописанные в договоре условия, а тем более менять хана. Следить за сбором контрибуции было поручено все тому же надежному Мирзе-Хакиму.

Кауфман весьма оптимистично описывал результаты скоротечной военной операции: «Ханство занято и исполняет беспрекословно мои требования», «главный вожак лишился всего своего войска и пал в глазах народа», Якуббек отказал в помощи Абдурахаману-автобачи. Правда, начальник Туркестанского края замечал при этом: «Азия не умеет драться, это правда, но поверьте, что сила есть и когда-нибудь она разыграется <…> Я не говорю поражение, но даже полупобеда с нашей стороны, и тогда мы узнаем, что такое Азия».

Российская общественность как должное приняла новость из далекого южного региона. Для нее аргумент усмирения азиатского диктатора был вполне достаточным. Российские газеты писали о «жестоком деспотизме» Худаярхана, «беззаконных тяжких поборах», «угнетении населения» и особенно кочевников, «жестоких казнях и преследованиях».

Со времени покорения русскими края Худаярхан не только не умерил своей жестокости в управлении, но, напротив, воспользовался с чисто-восточной хитростью своим новым положением, как дружественного соседа русских, для своих деспотических и, в конце концов, нам же враждебных целей <…> Эксплуатируя таким недостойным образом покровительство России, хан между тем, судя по многим его поступкам, был постоянно полон ненависти к русскому господству и имел враждебные нам виды.

Кауфманский оптимизм был приятен столичной публике: «Идея „газзавата“, видимо, потеряла свою обаятельную силу, заставлявшую собираться несметные полчища мусульманских народов. Среднеазиатцы начинают делаться индифферентными к исполнению требований, предъявляемых им муллами — этими паразитами мусульманского общества».

26 сентября, не дожидаясь утверждения Александром II договора с Кокандом, Кауфман во главе российского войска направился в Наманган. Местная элита встретила генерал-губернатора с покорностью и показной радостью, ему был приготовлен пышный прием прямо у берега главной ферганской реки, дорога от переправы к шатру была устлана шелковыми тканями, по пути следования к угощению Кауфмана осыпали серебряными монетами. Навстречу ему вышел наманганский верховный судья (кази-калян) Мулла-Турсун-Мухаммед, который «высказал, от имени всего народа, радость и благодарность генералу Кауфману за то, что он навсегда избавил их от разбойников», то есть кочевников и кокандских сарбазов. Почетные встречающие «очень обрадовались, прочитав <…> милостивую бумагу [о вхождении в состав Российской империи], подносили к глазам <…> и вознесли молитвы за великого Белого царя». Начальник Туркестанского края произнес: «Мы теперь уже на своей земле».

Между тем, едва российские войска покинули левый берег Сырдарьи, в Кокандском ханстве начались возмущения и беспорядки. Кауфман выступил с воззванием к населению, призвав помочь Насриддинхану разбить смутьянов и пригрозив в противном случае выслать карательные отряды. Самому хану он писал: «До меня дошли слухи, что некоторые люди и в г. Коканде также позволяют себе высказываться против состоявшегося между нами соглашения. Люди эти, вероятно, другого языка, кроме языка крови, не понимают. Примите немедленно меры, чтобы злоумышленники эти были найдены и строго наказаны. Для Вашего спокойствия и блага народа это необходимо».

Центром беспорядков стал третий по значению кокандский город, «кипчакская Мекка» — Андижан, который до сих пор был избавлен от присутствия завоевателей и ранее посылал своих представителей к Кауфману с выражением покорности. Недовольство было вызвано первыми шагами Насриддинхана. Новое правительство спешило нормализовать финансовую ситуацию, были отчеканены деньги с именем молодого хана. Огромный — половина обычных доходов государства — размер контрибуции, которую назначил Кауфман, кокандский правитель переложил, разумеется, на плечи своих подданных. Назначенные в Андижан и соседний Шахрихан беки, принеся такую неприятную новость, вызвали всеобщее негодование. Ситуация усугубилась тем, что в Андижан прибыли российские чиновники — востоковед Александр Кун и топограф Федор Петров[9], которые поселились в доме сборщика налогов. Их формально научная поездка — в Хиве, после ее подчинения, Кун выполнял похожие задачи — носила разведывательный характер, в их цели входило изучение местного налогообложения, которое теперь, через контрибуцию, должно было работать на российский бюджет. Кроме того, новый хан объявил набор в кокандское войско, которое отныне фактически призвано было выполнять роль спецназа, защищающего не от внешних, но от внутренних врагов и недовольных.

В Андижане начались беспорядки, российские исследователи вместе с беками и при содействии Арзикул-пансада — андижанского военачальника, который остался преданным молодому хану и россиянам, — бежали в Наманган под защиту Кауфмана. Недовольством населения тут же воспользовался Абдурахман-автобачи, который объявил о своем неподчинении Насриддину, подписавшему кабальный договор, и о продолжении борьбы с неверными-захватчиками. К нему присоединился со своими сторонниками Пулатхан, который до этого, при поддержке кыргызов, выступал против Худаярхана. В Андижан стали стягиваться со всей долины недовольные новой властью. Для Кауфмана, которого император уже наградил золотой шпагой с алмазами за победу при Махраме, такое развитие событий оказалось сюрпризом. Он писал в Петербург: «Авторитет Насриддинхана потерян, и партия войны торжествует. Насриддинхан не сумел или не смог собрать ни войск, ни денег для борьбы; беки, им назначенные в Андижане, Шаарихане и Балыкчи, без денег, без войска, без оружия изгнаны из городов, а народные силы, оружие — все в руках коноводов газзавата». Начальник российского войска принял решение наказать андижанцев «за лицемерие и вероломство».

28 сентября отряд численностью до 1,5 тысячи человек с 8 пушками и 4 ракетными станками, с обозом из 230 арб и 20 телег выступил из Намангана. Начальником карательной спецоперации был назначен генерал-майор Троцкий, военный, по мнению имперского историка Терентьева, не слишком талантливый в батальном деле, которому Кауфман, тем не менее, дал шанс проявить себя. Отряд сопровождали кокандские чиновники с джигитами, посланные Насриддином. Троцкий был настроен решительно: «Если вышлют дастархан — не приму. Предполагаю зажечь и выпустить несколько гранат. Дервиш-Али обещает схватить и представить Кур-Кара-Куз-амина, поднявшего восстание против Ахмет-бека и против Куна с Петровым. Думаю, полезным его вздернуть в Андижане».

Восставшие знали о намерениях россиян, кишлаки по пути их движения опустели, на подступах к городу мосты были разрушены, каналы превращены в оборонительные преграды, городские улицы перекрыты завалами и затоплены водой из арыков. Российские источники называют явно преувеличенное число защитников Андижана: 60–70 тысяч воинов под началом Автобачи и 15 тысяч всадников под началом Пулатхана. В действительности регулярной армии здесь фактически не было, в обороне участвовали местные ополченцы и собравшиеся кочевники, плохо вооруженные и организованные. Отдельно стоит сказать, что между Абдурахманом-автобачи и Пулатханом была давняя вражда, еще при Худаярхане они воевали друг с другом, и, хотя на этот раз их интересы совпали и даже, видимо, состоялся союз, действовали они в Андижане скорее параллельно, чем под единым началом.

Численное превосходство, решимость обороняющихся и их готовность сражаться были важными факторами в начавшихся столкновениях. Российским войскам, несмотря на богатый боевой опыт, отточенную тактическую подготовку и более совершенное вооружение, никак не удавалось взять ситуацию под контроль. Сыграли свою роль и неудачные решения Троцкого и его подчиненных, и «пренебрежение к противнику», которое, по словам участника похода и будущего военного министра Российской империи Алексея Куропаткина, «поселилось в наших войсках» после легкой победы в Махраме. Провальной была попытка отряда Скобелева, посланного на рекогносцировку, проникнуть в город накануне основного штурма. Скобелев выбрал путь по лощине канала Андижансай и попал в окружение, атака захлебнулась, отряд вынужден был отступать, и только подошедшие на помощь основные силы позволили избежать тяжелых потерь.

1 октября начался штурм Андижана тремя колоннами под началом полковников Скобелева, барона Александра Меллер-Закомельского и барона Густава Аминова; ими командовал флигель-адъютант полковник граф Юрий фон дер Борх, которого сопровождал сам Троцкий. Российские войска, преодолевая препятствия и оттесняя оборонявшихся огнем картечных гранат и ракет, прошли город и с криками «ура» вошли в центральную крепость-урду, начались поджоги и зачистки соседних домов и базарной площади.

Участник штурма Василий Зайцев вспоминал:

При штурме города был выдающийся случай храбрости сарта: после взятия одной из баррикад охотники увидели, что из сакли вышел пожилой мужчина с батиком [дубиной] в руках, полы халата были заткнуты за пояс, ермолка далеко сдвинута на затылок, грудь раскрыта. Солдаты сначала по нем не стреляли, думая, что он хочет перейти улицу; но, к удивлению всех, сарт повернулся навстречу колонне и с яростию, размахивая батиком, бросился на штурмующих. Пули на него тратить не захотели и, посмеявшись над фанатизмом, встретили одиночку храбреца штыками, на которых он и отдал душу аллаху.

Но захват урды не означал окончательной победы. Россиян, окопавшихся в городском центре, со всех сторон окружили тысячи восставших, которые укрывались за стенами домов, подбадривали себя криками «ур, ур» и стреляли в сторону неприятеля. Военный историк Терентьев охарактеризовал сложившуюся ситауцию так: «Было очевидно, что андижанцы отнюдь не считают себя ни наказанными, ни побежденными; пощады никто из них не просил и, вместо дастархана, угощал пулями». Спустя полчаса Троцкий, поняв, что ему не удается вынудить противника признать поражение, отдал приказ покинуть крепость и вернуться в лагерь на окраине Андижана, сжигая по пути все, что могло гореть. «Туча дыма поднялась над городом». Это отступление потом было расценено как слишком поспешное. Два дня россияне продолжали артиллерийский обстрел города, но новые попытки нащупать слабые места в обороне встречали плотный ответный огонь.

3 октября Троцкий объявил, что андижанцы наказаны и можно уходить обратно. Уходящую колонну восставшие продолжали преследовать еще два дня. В ответ на постоянные обстрелы россияне поджигали соседние кишлаки, чтобы те не превращались в засады. Ночью с 4 на 5 октября кавалерийский отряд под руководством Скобелева и Меллер-Закомельского внезапно напал на лагерь преследователей у селения Хакы-Хават (Хаккулабад) и, застав их врасплох, вынудил бежать; несколько десятков кокандцев были убиты. В этом лагере был сам Пулатхан, который, убегая, упал с лошади и сломал ногу. После этой стычки преследование прекратилось. 6 октября к колонне подошло посланное Кауфманом подкрепление, и российский отряд добрался наконец до Намангана. Общие потери россиян составили всего 9 убитых и 3 умерших от ран, а также несколько десятков раненых и контуженных. Потери кокандцев никто не считал. Троцкий в отчете писал о взятых трофеях: 2 орудия, 1 бунчук[10], 19 значков, 4 большие медные трубы, 198 ружей, 254 шашки, 168 пик, 25 батиков-булав, 2000 чалм и 1 вьючное орудие.

В официальных донесениях в Петербург спецоперация была представлена как победа. Отчеты преувеличивали трудности и приукрашивали достижения, число противника вырастало, завалы превращались в крепостные стены, короткие стычки — в ожесточенные бои, «неприятеля не жалели», как писал все тот же критик Терентьев. Любитель красочно описывать свое правление в Туркестане Кауфман назвал штурм Андижана «славными делами молодецкого отряда», Троцкий же получил Георгия 3-й степени и золотую саблю. Впрочем, в частных разговорах, как писал Терентьев, первый поход на Андижан оценивался скептически, награды считались незаслуженными, над отчетами смеялись. А главное, «чем же наказаны, собственно, андижанцы?» — восклицал военный историк, положение дел ведь нисколько не изменилось.

Хотя военные экспедиции ставили своей целью наказание и наведение страха на население, демонстрацию мощи и решительности, на практике они больше выглядели как погоня за наградами и добычей. 9 октября отряд численностью почти 1,5 тысячи человек под командованием полковника Александра Фриде вышел из Намангана в направлении селения Чартак, где, по полученной информации, скапливались войска бывшего наманганского бека Батыр-туры. Пройдя степь и оказавшись на заселенных и ухоженных землях селений, россияне никого не обнаружили — жители убежали или попрятались. Дойдя до Чартака, где навстречу вышли местные смельчаки, Фриде зачитал воззвание, в котором указывалось, что россияне (урус-сарбазы) воюют не с населением, а с разбойниками, после чего приказал сжечь дом и имущество местного судьи, обвиненного в сотрудничестве с повстанцами. Далее отряд двинулся в погоню за отрядом Батыр-туры, поджигая по дороге небольшие кипчакские селения, и скоро наткнулся на противника; стрельбой и выпущенными гранатами россияне не дали кокандцам приблизиться, на этом бой и закончился — кокандцы исчезли и «разбрелись по домам». Россияне победоносно отправились в обратный путь, принимая по дороге угощения от местных жителей и продолжая жечь селения, жители которых не выказывали им должного почтения. Участник этого похода так описывает свои впечатления: «Начиная от Касана, мы шли по живописной дороге, по такой местности, о которой лишь немногие европейские ландшафты в состоянии дать приблизительное понятие. Это изумрудные долины, с их быстрыми и светлыми потоками, огромные гранитные кряжи, широкие плоскогорья, с сверкающей зеленью рассыпанных по ним хуторов, и надо всем этим лазурное небо и пламенное солнце». И добавляет: «После нашего ухода шайки вскоре снова собрались, и еще в большем количестве».

Кокандцы воспринимали все эти походы как неудачи захватчиков. Оказалось, неверные могут и не добиться своих целей и даже отступают, их мощь, даже со смертоносным вооружением, вовсе не безгранична. По долине мгновенно разбежались слухи — тоже преувеличенные — о победе повстанцев. Началось общее возбуждение и окрепло желание реванша.

Поход российских войск в конце сентября — начале октября на восставший Андижан имел обратные задуманному Кауфманом последствия. Вместо наказания и умиротворения неубедительный штурм крупного города еще больше мобилизовал кокандцев; «население, получив ложное известие о гибели нашего отряда, поднялось», — писали российские источники. Восстание в одно мгновение охватило всю Ферганскую долину. В первую очередь, возмущение было направлено в сторону молодого правителя Насриддинхана, поставившего свою печать под кабальным договором с россиянами. Условия этого соглашения затрагивали интересы каждого жителя региона и спровоцировали всеобщее недовольство, а неудачный российский штурм Андижана лишь способствовал тому, чтобы оно приняло форму открытого вооруженного сопротивления. А после погромов, совершенных российской армией, Насриддинхан однозначно воспринимался как прямой ставленник захватчиков.

Особенностью восстания было отсутствие легитимного центра, который координировал бы действия военных отрядов, наладил бы поставку вооружения и военную подготовку, сглаживал бы противоречия между разными группами, связывался бы с другими государствами региона. У восстания имелись несколько автономных центров, которые, хотя и взаимодействовали друг с другом, вели каждый собственную политику.

Одним из лидеров сопротивления был упомянутый 31-летний Абдурахман-автобачи, сын Мусульманкула — лет двадцать пять назад влиятельного кипчакского предводителя, сановника и в какой-то момент даже фактического кокандского правителя. «Среднего роста, с умным и приятным, хотя чисто монгольским, лицом, великодушного характера и наследственно умный, он пользовался громадным влиянием в ханстве», — писал свидетель и участник Кокандского похода Андрей Боголюбов. Незадолго до событий Автобачи совершил паломничество в Мекку, посетив по дороге Россию и Константинополь, привез из хаджа фрагмент материи от плаща пророка Мухаммеда, сделав его своим личным знаком особой избранности. Худаярхан, по чьему приказу — вынужденному, по его словам, — был убит Мусульманкул, тем не менее оставил его сына при своем дворе и покровительствовал ему. Источники — российские и мусульманские — писали, что теперь Абдурахман мстил Худаяру за смерть отца, но это представляется недостаточным объяснением. Подозрительный Худаяр, похоже, всецело доверял своему придворному и неоднократно посылал его на усмирение восстаний кочевников, что тот, будучи сам из кочевой среды, делал весьма удачно. После успешных походов в северные горные районы Чаткала Абдурахман даже получил один из высших кокандских чинов — парваначи. Худаярхан, привечая сына Мусульманкула и награждая его почетными должностями, стремился таким образом приучить и сохранить лояльность беспокойного кипчакского населения.

В итоге Автобачи все же выступил заговорщиком, и во многом именно его стараниями и благодаря его харизме Худаярхан был свергнут с престола, и ханом стал сын последнего Насриддин. Скорее всего, триггером измены стала не месть за отца, но антироссийские убеждения, нежелание отдавать Коканд в руки иноземных, немусульманских завоевателей. По этой же причине кипчакский лидер отказал в законности Насриддину, после того как тот согласился на унизительные условия договора с Кауфманом. Несмотря на поражение при Махраме, отказ от боя под Маргеланом и бегство от конницы Скобелева, Автобачи сохранил влияние и смог собрать вокруг себя и возглавить остатки войск сарбазов, которыми когда-то командовал, будучи военачальником, а также армию кипчаков, которые шли за своим единоплеменником, и многочисленных ополченцев из разных слоев ферганского населения. Его опорой стал мятежный Андижан, недалеко от которого находилось его родовое селение.

Чего, однако, у Абдурахмана не было — так это родословной, которая бы позволяла ему претендовать на титул хана, и он не готов был нарушить легитимность правящей кокандской династии. Поэтому он вынужден был искать союзников, такой легитимностью обладающих. Насриддинхан и его дядя Султан-Мурадбек, который остался рядом с племянником, хотя и были в косвенном родстве с Автобачи, теперь не годились на роль таких подставных ханов из-за своей пророссийской позиции.

Единственным возможным союзником стал Пулатхан (его имя иногда пишут «Пулад» или «Фулад»), родословная которого восходила к Нарбутабию и его сыну Алиму — первому кокандскому правителю, взявшему титул хана; это была ветвь династии мингов, отстраненная от правления в 1842 году. Пулатхан считал себя более законным претендентом на роль правителя Коканда, чем Худаярхан, чей отец занял кокандский престол в момент смуты. Представители — по мужской и женской линиям — этой отодвинутой от трона ветви неоднократно и безуспешно пытались вернуться в Коканд, их имя стали активно использовать и появившиеся в ханстве самозванцы. Ходили упорные слухи, что и сам Пулат — на самом деле не Пулат, и специально проведенное российскими чиновниками расследование установило, что реальный потомок Алимхана к событиям в Коканде отношения не имел, тихо жил в Самарканде, а его имя принял кыргыз, живший в Андижане, мулла Исхак, которого поддержали многие группы кыргызов и кыргыз-кипчаков, когда-то служивших военачальнику Алимкулу, одному из самых последовательных противников россиян, погибшему за десять лет до описываемых событий при обороне Ташкента.

30-летний Исхак под именем Пулатбека еще в 1874 году поднял мятеж против Худаярхана, но был разбит войском во главе как раз с Абдурахманом-автобачи, тогда еще сподвижником Худаяра. На протяжении всего 1875 года имя Пулата как претендента на престол время от времени возникало, но особой роли он не играл. В августе его арестовали по распоряжению Насриддинхана, но он сумел бежать и в течение сентября скрывался от преследования. Бегство Худаярхана и особенно октябрьское восстание против Насриддинхана создали ситуацию, в которой легитимная — присвоенная, тем не менее признаваемая — родословная Пулата стала важным символическим капиталом и фактором мобилизации вокруг самозванца самых разных групп населения. За ним пошли многие кыргызы, на его сторону встали горные таджики, поскольку мать реального Пулата была дочерью правителя Каратегина. Сторонники провозгласили его ханом, и он обосновался в городке Ассаке. Автобачи, который знал или догадывался о самозванстве Пулата, вступил с бывшим врагом в переговоры о союзе и формально признал его заглавную роль. Альтернативный кокандский правитель стал создавать альтернативную бюрократическую администрацию, раздавал должности влиятельным людям и пытался наладить новую централизованную государственную машину. В середине октября именно «ферганский Пугачев» Пулатхан, а не Абдурахман-автобачи, стал если не сердцем и мотором, то, во всяком случае, знаменем сопротивления.

Союз этот был очень непрочным и скорее внешним. Как писал туркестанский исследователь Николай Маев, «два волка не могут ужиться в одной берлоге <…> Автобачи, знавший о самозванстве Пулатхана, относился к нему с дурно скрываемым презрением, а самозванец, с своей стороны, платил ему за то искреннею ненавистью».

Восстание, возглавляемое двумя этим лидерами, стало набирать обороты. Волнения, начатые в Андижане, перекинулись на другие города Ферганской долины. Во втором по значению кокандском городе Маргелане тоже начались протесты против Насриддина и назначенного им беком-губернатором Атакул-бахадурбаши, который возглавлял кокандскую пехоту в сражении при Махраме. Выполняя условия договора с россиянами, он взялся собирать с маргеланцев контрибуцию, чем вызвал их возмущение. Волнения поддержал влиятельный в городе потомок мусульманских святых Валихан-тура. Непопулярный бек был убит. Насриддинхан отправил в Маргелан собственное войско, во главе которого встал его дядя и бывший маргеланский бек Султан-Мурад. Но попытка подавить восставших или уговорить их сдаться оказалась неудачной, горожане не подчинились, Султан-Мурад отошел от города к селению Файзабад. На помощь маргеланцам пришли войска Пулатхана, и армия, посланная усмирить бунтовщиков, вышла из подчинения Насриддину, Султан-Мурад бежал, жители Маргелана присягнули на верность мнимому потомку Алимхана.

Почти одновременно с этими событиями, 9 октября, всего через неделю после штурма Андижана, волнения перекинулись на сам Коканд. Возбужденные призывами Автобачи и Пулатхана мятежники и подошедшие маргеланцы разграбили дома чиновников, сотрудничавших с россиянами, в частности Мирзы-Хакима-парваначи, и окружили ханскую урду; некоторые влиятельные при Худаяре и Насриддине чиновники, в частности Атабек-наиб, были убиты. После перестрелки Насриддинхан, не дожидаясь расправы, с небольшой свитой покинул столицу и перебрался, как и его отец за два месяца до этого, на российскую территорию — в Ходжент, восприняв «свое несчатье равнодушно», как сообщалось в российском отчете.

Столица ханства оказалась в руках восставших. И хотя формально жители города признали своим ханом Пулата, тот не стал переезжать ни в Коканд, ни в Маргелан, а сделал своей резиденцией Ассаке, поблизости от территории проживания неизменно поддерживавших его кыргызов. В Коканде править стал его ставленник Абдугаффар — бывший правитель города Ура-Тюбе и верхнезеравшанских владений Фальгар, Фан и Ягноб. Ура-Тюбе в XVIII веке превратился фактически в самостоятельное государство, как и Коканд, его правители из племени юз были генеалогически близки династии мингов. Однако, в отличие от Коканда, ему не удалось стать отдельным ханством, и в первой половине XIX века город и относившиеся к нему земли стали предметом дипломатических и военных притязаний Коканда и Бухары, которые сменяли друг друга в роли сюзеренов и назначали на должность местного правителя своих вассалов, часто из той же династии юзов. В свою очередь, последние всячески старались, используя конфликт двух больших государств, сохранять и наращивать свою автономию. В 1848–1849 годах при поддержке юного Худаярхана и его покровителя Мусульманкула правителем Ура-Тюбе стал Абдугаффарбек, который, заключая договоры то с кокандцами, то с бухарцами, то находясь в изгнании, то возвращаясь в Ура-Тюбе, пытался сохранить власть в своем наследственном владении. В 1866 году Ура-Тюбе был взят штурмом и перешел в руки россиян. Абдугаффар оказался на службе Бухары, после поражения которой от россиян и оккупации Самарканда в 1868 году он попытался создать автономное владение в верховьях Зеравшана, однако, потерпев поражение от конкурентов, перешел к россиянам и поселился в Ташкенте, получив российскую пенсию. Его сыновья продолжили активную деятельность отца и вместе с Абдулкеримбеком пытались возглавить восстание кыргызов против Худаярхана. После бегства Насриддина Абдугаффар, который сбежал из Ташкента, стал фактическим правителем Коканда, действуя там от имени Пулатхана и, по словам Кауфмана, отметился «всякого рода бесчинствами и сатурналиями».

Таким образом, Пулатхан привлек на свою сторону целую группу влиятельных сторонников, среди которых, кроме Абдурахмана-автобачи, были Валихан-тура, Абдугаффарбек, он сблизился с бывшим каратегинским правителем Музаффар-шахом, женился на его дочери и сделал его своим везирем, а его сыновей — пансадом[11] и казначеем. К восстанию присоединились российские подданные — мусульмане, жители Кураминского и Ходжентского уездов, одним из них был житель Пскента Абдумумин, по российским источникам — «высокий, еще совершенно бодрый на вид старик, 60-ти лет», который одним из первых поддержал муллу Исхака на роль Пулатхана и стал при нем главным советником с чином аталык. Одновременно самозванец безжалостно расправлялся с потенциальными претендентами на кокандский престол. Он казнил пойманного его людьми Султан-Мурада с сыновьями, а также некоторых других близких родственников Худаярхана.

Каждый из этих лиц, хотя и признавал власть Пулатхана и ключевую роль Автобачи в сопротивлении, действовал автономно и преследовал собственные цели в создавшейся ситуации. Появилось множество и вовсе далеких от политических споров полевых командиров, которые пользовались обстановкой хаоса для грабежа. Российские источники упоминают, например, разбойников Судан-уру из кыргызов российского Токмакского уезда и Исенбая из кыргызов кокандского города Узген, которые занимались «постоянным грабежом» и не признавали «ничьей власти»; подобных им наверняка было немало.

Скобелев позже так описывал сложившийся расклад сил:

Враждебная нам власть, управлявшая ханством, сосредоточилась в двух лицах: в Пулат-беке, опиравшемся на кара-киргизов и провозглашенного ими ханом, и Абдурахмане Афтобачи — главе кипчаков. Этой власти удалось утвердиться в Маргелане и безусловно господствовать в восточной от него, большей полосе ханства. Город Кокан, изгнав слабого Наср-Эддин-хана, в то же время и не подчинился еще Маргеланскому правительству, которое, занятое непрерывной борьбой с нами на Нарыне, не успело взять в свои руки этот город. Пулат-бек имел за собой преимущество, происхождением из фамилии, недавно бывшей на коканском престоле. Афтобачи, превосходящего [его] умом и характером, имел помимо владычества сильным племенем большое влияние на оседлое население. Эти два лица, естественно, не могли быть солидарны в личных интересах: но, соединившись во имя газа[ва]та и собрав около себя военную партию оседлаго населения, единодушно вели дело войны с нами.

К середине октября стихия бунта накрыла все Кокандское ханство. Навязанный Кауфманом договор от 22 сентября вместо того, чтобы поставить точку в истории подчинения Коканда, спровоцировал новую, еще более мощную волну хаоса и насилия, которая привела к краху всей кокандской конструкции централизованной власти.

16 октября Кауфман с почти половиной войск выбыл из Намангана и направился в Ходжент, 26 октября прибыл в Ташкент, а оттуда в начале декабря отправился в Петербург. Военный историк Терентьев писал об этом так: «Как-то неловко было главному начальнику края покидать край, в самый разгар событий». Справедливости ради, у Кауфмана, видимо, имелись проблемы со здоровьем, он настойчиво просился у Милютина в отставку с должности генерал-губернатора Туркестанского края. В Наманганском отделе остался только что произведенный в генерал-майоры Скобелев с войском около 2,5 тысяч человек, включая более 600 казаков, из этого общего числа около двух тысяч расположились в самом Намангане, чуть более полутысячи — во втором по величине городе Наманганского отдела Чусте. Позже Кауфман решил усилить ферганскую армию, отправив дополнительно около 500 человек для размещения в Акджаре в предгорьях Кураминского хребта, чтобы охранять пути снабжения между Ходжентом и Наманганом. Вся эта боевая группировка имела 18 орудий и 4 ракетных станка.

32-летний Михаил Скобелев (местные источники называли его «Сакал-урус» — «бородатый русский») принадлежал к близкой к императорскому двору семье, располагал связями в высших кругах. По окончании престижной Николаевской академии в 1868 году он оказался в Центральной Азии, участвовал в небольших экспедициях на границе с Бухарой, в 1873 году — в Хивинском походе, где основными его задачами были военная разведка и командование кавалерией. По словам Куропаткина, в глазах своих недоброжелателей Скобелев «был честолюбец, неразборчивый в средствах для продвижения вперед. В частной жизни Скобелев давал повод к нареканиям, делал долги, не платил их, любил кутить, пил много шампанского, ходил в довольно грязном белье, был циник на словах»; при этом его почитатели «не оставались равнодушными к его обаятельной личности», «с необычайною убедительностью он мог доказывать то, во что сам не верил». В боях он отличался самостоятельностью действий, быстрым принятием решений и приписыванием себе особых заслуг. Кауфман, говоря об исполнительности и энергичности Скобелева, все же заметил в одном из своих писем Милютину его «честолюбие, желание выскочить, отличиться от других» и его способность смотреть «снисходительно на средства и на некоторые свои поступки». Тем не менее в 1875 году Кауфман назначил Скобелева начальником Наманганского отдела, оставив его в Фергане для завершения Кокандского похода. Новоиспеченный генерал-майор впервые получил возможность самостоятельно командовать отдельной армией, управлять большим регионом и вырабатывать политическую стратегию. Для него это был решающий шаг в военной и имперской карьере.

Заместителем Скобелева в Наманганском отделе стал его ровесник и верный товарищ 31-летний полковник барон Александр Меллер-Закомельский. Он чуть позже Скобелева закончил ту же Николаевскую академию и одновременно с ним был отправлен на службу в Центральную Азию, участвовал в различных военных экспедициях и в Хивинском походе, перед Кокандской войной служил военным начальником в Ура-Тюбе. По словам того же Куропаткина, «изящный, женственный, с лицом херувима», но в то же время «находчивый, циничный, распорядительный, настойчивый» Меллер-Закомельский отличался решительностью и даже вспыльчивостью; накануне Кокандского дела он находился под судом за убийство уездного судьи Каргопольцева, что, впрочем, сошло ему с рук благодаря связам его влиятельного отца.

С августа по октябрь оба были лишь одними из командиров в подчинении Кауфмана и занимали не вторую и даже не третью должность после него. На роль начальника отдела было несколько кандидатур, и Кауфман попросил всех их высказать свои соображения о дальнейших планах; Скобелев в этом соревновании победил. Выбор именно Скобелева и Меллер-Закомельского на должности новых начальников наманганской военной группировки диктовался, скорее всего, тем, что во главе отдела генерал-губернатор видел не опытного администратора — у Скобелева и его заместителя не было такого рода заслуг, — но боевых инициативных военачальников, которые могли действовать без оглядки на формальности и в желании сделать быструю карьеру не ограничивали бы себя моральными соображениями.

Изначально российская власть на новой территории, которую считала своей, собиралась вести себя осторожно и мирно завоевывать лояльность жителей. Скобелев вслед за Каумфаном был уверен, что «жители все более убеждаются в нашей силе и своей безопасности». Кауфман увещевал наманганцев: «Русский закон требует, чтобы каждый жил мирно, по совести, молился, работал и богател. Пусть каждый из вас живет так, как того требует закон, и молится Богу так, как его научили отцы. Бог един; и русские, и мусульмане все молятся одному Богу; и русский закон не насилует ничьей совести, не требует, чтобы молились Богу так, а не иначе. Он требует только доброй, справедливой жизни». Скобелев писал, что «здесь, в наших пределах, необходимо крайне осмотрительно решаться на крутые меры», и провозглашал принцип, что «строгость будет идти рука об руку со справедливостью, этим краеугольным камнем всякой осмысленной администрации». «Здесь в Азии, как везде, нужда, голод порождают беспорядок, — писал начальник Наманганского отдела, — и обратно, чем скорее удается правительству, тем или другим способом связаться с покоренным краем экономическими узами, тем скорее пройдет царство штыка, что, конечно, всегда и везде наиболее желательно для блага народа». Кауфман приказал для умиротворения освободить население от выплаты подати за 1875 год. Власть активно покупала у местных жителей различные товары, нанимала их на работу, стараясь экономически заинтересовать отношениями с россиянами. Высылку отрядов по разным направлениям Скобелев полагал считать скорее научными и полицейскими мерами, но не военными акциями, чтобы самим знакомиться с новой территорией и чтобы новые подданные знакомились с российскими порядками. Скобелев убедительно писал о гуманности высшей власти к местному населению.

К ноябрю канцелярией генерал-губернатора был подготовлен проект Временного положения об управлении Наманганским отделом, который во многом повторял управление Амударьинским отделом. Вся военная и гражданская власть, а также ведение пограничных дел сосредотачивались в руках начальника, который напрямую подчинялся генерал-губернатору. При начальнике была должность его помощника, или заместителя, в ведение которого переходили все дела местного населения. Отдел делился на два участка со статусом уездов — Наманганский и Чустский, у которых были свои начальники с военными и гражданскими, в том числе судебными, полномочиями, со своими помощниками и канцелярией, переводчиками, письмоводителями и врачами. Для управления всем отделом создавались должности чиновника для поручений, казначея, бухгалтера, делопроизводителя и управляющего («владетеля») канцелярии. Предлагалось временно сохранить местную систему низшего управления в виде аксакальств и аминств, народный суд (из ведения которого, правда, изымалось право приговаривать к телесным наказаниям и казням) и местную систему податей; начальник отдела утверждал, с правом отзыва, избранных аксакалов и аминов, а также определял порядок избрания судей по шариату и адату.

Однако планам мирными средствами привлечь население на свою сторону не суждено было сбыться. Волнения, которые в октябре охватили всю Ферганскую долину, перекинулись и на правый берег Сырдарьи, который с 17 октября формально числился в составе Российской империи. Восстание из антихудаяровского и антинасриддиновского превратилось в антироссийское. Пошли слухи, что кокандские войска, подчинявшиеся Автобачи и Пулатхану, вот-вот нападут на Наманган. В предгорьях отдела, в селении Чартак, стало собираться войско (российские источники называли его численность в 10–12 тысяч человек, мусульманские — в 3–4 тысячи), состоящее в основном из кипчаков, его возглавил выходец из знатной мусульманской семьи Батыр-тура, который подчинялся Абдурахману-автобачи. Скобелев стал готовиться к обороне города. Крепость была дополнительно укреплена, ее достройкой занимались как солдаты, так и нанятые местные жители. Понимая, что бой в городской черте снизит преимущества россиян, он приказал устроить военный лагерь за городом и расположить там часть войска и артиллерии, в открытом поле технические и организационные преимущества россиян были намного более ощутимы. Новая позиция позволяла обстреливать Наманган и прикрывала подходы к Намангану из Чартака и Туракургана, откуда могли наступать войска Батыр-туры.

В эти дни шел священный для мусульман месяц рамадан, по случаю праздника Скобелев встретился с наманганской элитой, по-прежнему призывая ее к сотрудничеству. Знать обещала быть верной россиянам и даже предложила содействие в отражении возможного набега мятежников. На это Скобелев ответил отказом, опасаясь, что вооруженные союзники могут легко перейти на сторону врага. Тем не менее он активно использовал помощь местных жителей в разведке, устройстве пикетов и подготовке оборонительных сооружений.

20 октября кокандцы выдвинулись из Чартака к Намангану, но предупредительное встречное движение российской войск заставило наступавших отказаться от планов штурма. 23 октября войско Батыр-туры расположилось у крупного населенного пункта чуть западнее Намангана — Туракургана, который раньше служил рециденцией наманганских беков. Скобелев, понимая, что к повстанцам могут присоединиться кокандцы с левого берега и это угрожает перерезать единственный путь снабжения наманганской группировки из Ходжента, выступил навстречу с отрядом в 1 тысячу человек. После обстрела Туракургана из артиллерии зажигательными снарядами и возникших в городе пожаров и паники, российская пехота вместе с кавалерией двинулись по широким улицам на штурм и почти без боя, с криками «ура», захватили городскую крепость-урду. Кокандские войска, как и в Андижане, отходили, но не считали себя побежденными, окружали россиян и открывали по ним огонь, который, правда, наносил незначительный урон. Используя перевернутые арбы для защиты от российского дальнобойного обстрела, кокандцы стали стягивать окружение и приближаться к россиянам на расстояние, которое бы позволяло достать их огнем своих устаревших ружей. Понимая, что малыми силами удержать Туракурган не получится, Скобелев применил тактику выжженной земли, поджигая все, что горело, и стал выходить из городской черты. Хотя потерь убитыми в отряде не было, закрепиться в городе Скобелеву не удалось, и он направился далее на запад, в Чуст, на соединение с отрядом, который там располагался.

Батыр-тура, похоже, рассматривал сражение у Туракургана как отвлекающий маневр, ему удалось выманить часть российских войск из основного лагеря и ослабить его оборону. Теперь он мог ударить по наманганской российской группировке.

На следующий день, 24 октября, по призыву бывшего бека и религиозного лидера Мевлеви-ишана поднялось восстание в самом Намангане. Часть наманганской элиты во главе с главным судьей — кази-каляном — пыталась отговорить восставших от смуты. По утверждению более поздних источников, верховный судья обратился к ним с такими словами: «Эй мусульмане, что же случилось с вами? Посмотрите на айаты [Корана] и хадисы. В книгах эти ваши действия не считаются богоугодными (саваб). У нас нет ни падишаха, ни оружия. Поэтому это не газ[зав]ат». Однако вышедшая на улицы толпа обвинила его в предательстве, верховный судья города и другие знатные люди, радушно встречавшие Кауфмана и всячески выражавшие свою благодарность Скобелеву, были казнены. Войска под предводительством Батыр-туры вошли в Наманган.

Кипчакская армия и «поголовно всегородское население», как выразился один свидетель восстания — «сброд с палками, батиками и пиками», еще недавно покорно встречавшие россиян, обступили «с трубными звуками» крепость, которую россияне уже успели частично укрепить; в ней были размещены около пяти сотен солдат. Несколько тысяч кокандских стрелков окружили цитадель и с незначительного расстояния открыли огонь по ее защитникам. Видя уязвимость своей позиции, россияне продолжили укреплять стены, используя ранее нанятых и оставшихся внутри крепости местных жителей, включая местных индийцев и евреев. Начавшийся после обстрела штурм крепости не принес успеха восставшим; встреченные картечью и плотным огнем, они отступили. Чтобы отодвинуть нападавших от стен крепости и лишить их возможности вести прицельную стрельбу, россияне сделали несколько вылазок и подожгли ближайшие дома и постройки. Во второй половине дня на помощь к россиянам, укрывшимся в урде, подошел отряд, который располагался лагерем под Наманганом, во главе с Меллер-Закомельским, которого Скобелев, уходя, назначил командовать обороной города.

25 октября обе стороны готовились к новому штурму: россияне продолжали зачищать пространство вокруг крепости, открывая себе возможность для ведения прицельного дальнобойного огня, и перебрасывали войска между крепостью и лагерем, тогда как кокандцы собирали новые силы, строили новые завалы и перекрывали каналы-арыки, по котором к россиянам поступала вода. Утром 26 октября раздались громкие звуки труб, призывавшие кокандские войска и наманганских жителей к новому штурму, однако на этот раз атака даже не успела начаться, россияне сорвали ее новыми вылазками и поджогами, а вскоре в российский лагерь под Наманганом и затем к цитадели подошел вернувшийся из Чуста отряд Скобелева, который, узнав о восстании, отправился на помощь Меллер-Закомельскому. Кокандцы поняли, что воспользоваться удачной ситуацией, возникшей из-за ухода Скобелева, у них не получилось, и остановили штурм.

27 октября российские войска начали зачистку Намангана, основную часть которого восставшие к тому времени успели взять под свой контроль. Тремя штурмовыми и одной резервной колоннами они вошли в те городские кварталы, где располагались кокандцы, предварив наступление интенсивным полуторачасовым артиллерийским обстрелом и сопровождая его расстрелами и поджогом всего вокруг, что было излюбленной тактикой Скобелева. «Город запылал по всем направлениям», 9-тысячное войско Батыр-туры и неорганизованные ополченцы вынуждены были, не принимая бой, покинуть его. «Половина Намангана сгорела», — писал свидетель сражения Боголюбов. 28 октября жители города и близлежащих кишлаков явились к Скобелеву «с изъявлением покорности». Как писал историк Андриан Серебренников, «они принесли безусловную повинную и раскаяние и на предложенные им тяжелые условия покорно выразили полнейшее согласие». Потери кокандцев составили около 4 тысяч человек, как доложил Скобелев в Ташкент (на что Терентьев ехидно отреагировал: «что жалеть бумагу и басурман»), потери же россиян вновь были небольшими — 6 человек убитыми, несмотря на перестрелку и постоянные стычки в течение нескольких дней. В наказание наманганцам Скобелев распорядился о конфискации части городской территории между крепостью и лагерем: мечети, караван-сараи и прочие здания, расположенные на ней, были заняты российскими войсками, что давало возможность отряду легко перезимовать и создать задел для строительства собственного «русского города».

Сразу же после разгрома восставших в Намангане и вытеснения кокандской армии из города начались военные экспедиции в соседние и затем отдаленные селения Наманганского отдела. Их целью было демонстративное наказание участников мятежа и разграбление их имущества. Запланированная мирная фаза жизни в Наманганском отделе закончилась, даже не начавшись.

Одна из таких экспедиций, состоявшая из почти тысячи солдат и казаков, 2 ноября была направлена в восточную часть отдела, на границе которого, у реки Нарын, притока Сырдарьи, стали, по данным разведки, скапливаться кокандские отряды Абдурахмана-автобачи. Россияне вступили в бой с передовыми группами противника, кавалерия под командованием Скобелева, опередив пехоту, перешла реку и захватила кокандский лагерь у небольшого селения Ташбала. Продолжая движение, генерал отдал приказ казакам атаковать массы вышедших навстречу кокандских всадников, что было опрометчивым решением. Казаки были окружены, спешились и заняли позиции для обороны. Кокандцы постепенно сжимали кольцо, и только некоторое замешательство в начале сражения не позволило им воспользоваться выгодной ситуацией, когда даже Скобелев, по его признанию, «почувствовал себя слабее противника». В это время подоспела отставшая артиллерия, появление которой кардинально изменило ситуацию, теперь уже кокандцам пришлось срочно отступать, чтобы не попасть под смертоносный удар. Рассеяв неприятеля, россияне вернулись в Наманган. Окончание экспедиции сопровождалось демонстративными акциями устрашения. Один из кокадских пленных был повешен с табличкой, на которой было написано «Так будет поступлено со всяким вооруженным, который, служа наприятелю, попадется на русской земле».

Бой в Туракургане, Наманаганское восстание и бой у Ташбала, хотя и закончились вполне удачно для россиян, проявили слабость тактики дальних экспедиций, когда войска, отрываясь от основных сил и дробясь на отдельные отряды, оказывались в сложном положении перед лицом численно превосходивших и более мобильных кокандцев. Только преимущество в вооружении и организованности спасало их от тяжелых потерь.

Неудачи россиян в установлении контроля над ситуацией — которые, впрочем, в отчетах выглядели очередными победами — заставляли искать новые решения. Скобелев счел, что необходимо громить главные кокандские базы на кокандской территории, чтобы подорвать саму возможность к сопротивлению. Это означало пересмотр схемы действий, принятой после заключения договора с Насриддинханом от 22 сентября, согласно которому Ферганская долина делилась на две части — российскую и кокандскую, когда предполагалось, что на кокандской территории задачу сдерживания должны были решать собственно кокандские войска под руководством лояльного к России правительства. Поскольку такое правительство так и не сформировалось, схему следовало скорректировать, а россияне должны были вновь вернуться на левый берег Сырдарьи.

Первой попыткой прямого российского вторжения в Кокандское ханство стало сражение у селения Балыкчи, у переправы через реку Карадарья, притока Сырдарьи, который разделял кокандскую сторону и «русскую землю».

10 ноября здесь стали скапливаться совместные силы восставших, сюда со своими отрядами подошли Батыр-тура, Абдурахман-автобачи и Валихан-тура, союзник Пулатхана. Всего собрались не менее 30 тысяч кипчаков, кыргызов, сарбазов и ополченцев. Балыкчи, подступ к которому был затруднен водами Нарына и Карадарьи, а также затопленными из каналов полями, превратился в важный военно-логистический центр с большими припасами оружия и продовольствия. О планах собранной здесь армии судить сложно. Вполне возможно, она должна была предотвратить вторжение россиян, о приготовлениях к которому кокандцы были осведомлены. Ситуация повторяла взаимное скопление войск в конце августа на границе между Ходжентом и Махрамом. Скобелев писал в отчетах, что, по его данным, целью армии противника был переход на российскую территорию и новое нападение на Наманган, которое могло вновь спровоцировать восстание местного населения. Оправдываясь опасениями прорыва этой группировки на «русскую землю», он решил нанести упреждающий удар. В поход была направлена половина российской армии, 1,5 тысячи пехотинцев и конных казаков. В ночь на 12 ноября начался штурм Балыкчи, россияне перешли реки и затопленные поля, в темноте арьергардные группы бросились штурмовать завалы, однако эта атака захлебнулась, россияне под сильным встречным огнем отступили и дождались, пока подойдут их основные силы. Артиллерия начала обстрел селения, но, как пишет Серебренников, «крики, бой барабанов и трубные звуки свидетельствовали, что он (неприятель) решил отстаивать кишлак». В какой-то момент, как вспоминал еще один участник похода Владимир Наливкин, Скобелев потерял самообладание, и одному из офицеров пришлось взять его за полу мундира со словами: «Михаил Дмитриевич, перестаньте, стыдно, на вас смотрят нижние чины». Россияне начали второй штурм, преодолели завалы и захватили урду, после чего стали зачищать близлежащие улицы. Организованные штыковые атаки, сопровождавшиеся плотным огнем, привели к тому, что кокандцы, которые действовали разрозненно отдельными группами, образовали давку, понесли потери и покинули Балыкчи. Кокандская база была разгромлена, часть кишлака стерта с лица земли, продовольствие и вооружение частично вывезено, частично сожжено. Кокандцы потеряли в сражении несколько сотен человек, россияне — одного убитого.

Кауфман, впрочем, нашел повод критиковать Скобелева, упрекнув, что тот слишком быстро покинул Балыкчи, тогда как нужно было забрать там все имущество и припасы или истребить их. И все же генерал-губернатор послал Скобелеву коня, которого получил в подарок от бухарского эмира. На его критику начальник Наманганского отдела ответил:

Я сознавал необходимость остаться в Балыкчах и забрать всё <…> но соблазн для войск был слишком велик; я видел, как страсти все более и более разгорались <…> Во избежание столь ненавистного Вашему высокопревосходительству беспорядка, а может быть, и случайных потерь, ночью, я решился отойти в Наманган <…> Подарок Вашего превосходительства получил; конь прелесть — и рост, и кровь, и масть, и главное, дорогая от вас память.

«Нравственные последствия одержанной победы были громадны», — подытожил летописец Кокандского похода Серебренников. Наманганское восстание, которое можно назвать кульминацией антироссийского сопротивления, завершилось для кокандцев поражением. Тот факт, что целые массы населения — в отличие от Махрама — пришли в движение и присоединились к восстанию, давало большой шанс на успех, победа казалась реальной и близкой. Однако этому помешала раскоординированность сопротивления. Батыр-тура поспешил — в этом его упрекали и мусульманские источники — поднять необученных и невооруженных наманганцев в бой, пока более подготовленные войска Автобачи и Пулатхана еще только раскачивались и не могли прийти на помощь. В Балыкчи основную роль играли «плохо вооруженные толпы», которыми командовал Валихан-тура, и кыргызы Пулатхана, тогда как Батыр-тура и Абдурахман-автобачи медлили объединиться с ними под общим командованием.

С октября 1875 года российская военная группировка в Ферганской долине находилась фактически в окружении. Кокандские отряды, состоявшие из профессиональных военных и ополченцев, полностью контролировали не только территорию, которая формально оставалась за Кокандским ханством, но и основную часть территории Наманганского отдела, которую россияне уже считали своей. За пределами крепостей и лагерей контроль за положением дел на этой территории практически отсутствовал, в жилых кварталах городов и кишлаках по-прежнему заправляли кокандские чиновники, население прислушивалось к призывам традиционных мусульманских лидеров, а не захватчиков. Внешние проявления лояльности, которые выказывали местные жители российским военным, были по большей части обманчивы и служили средством избежать немедленного наказания или ввести россиян в заблуждение. Скобелев и его подчиненные это понимали и без всяких сомнений использовали свой главный аргумент — превосходство в боевой организации. Военные экспедиции в отдаленные от крепостей и лагерей земли позволяли пусть на время удерживать видимость своего присутствия и своей власти. Завоевательная кампания, таким образом, состояла из множества локальных сражений и стычек.

Проблемой было и сохранение стабильности за пределами Ферганской долины, поскольку пример восстания мог возбудить мусульманское население на территории, находившейся в юрисдикции Российской империи. Самым беспокойным стал высокогорный район верховьев реки Зеравшан, который вошел в состав России в 1870 году. В ноябре, под влиянием сыновей бывшего ура-тюбинского бека Абдугаффара, здесь поднялся, теперь от имени Пулатхана, антироссийский мятеж. Самозванец и его соратники пытались распространить свое влияние на российские земли, ссылаясь на имевшиеся там проблемы с земельным устройством и налогами, которые вызывали недовольство населения, и оттянуть российские войска от Кокандского ханства. Восставшие выбрали своим правителем Календербека, который признал себя вассалом Пулатхана и получил от него почетный чин токсаба. Военный начальник Зеравшанского округа генерал-майор Александр Абрамов тут же выслал в горы отряд численностью около 200 человек, не считая сопровождающей группы джигитов, под командованием управляющего «горными тюменями» штабс-капитана Георгия Арендаренко. Отряд, преодолев горный подъем, столкнулся с мятежниками. Бой поначалу складывался не в пользу россиян, среди них было много убитых и раненых, в том числе и его командир, поэтому россияне отступили и заняли оборону в одном из кишлаков. На помощь первому отряду был отправлен второй отряд, но, не дождавшись его, полковник Александр Яфимович, заменивший Арендаренко, 28 ноября начал новый штурм позиций восставших в кишлаке Оббурдан — его защищали до 2 тысяч человек. В сражении повстанцы понесли большие потери, после чего делегация от местных жителей объявила о сдаче, а бывшие среди них кокандцы ушли в Фергану. Разрушив несколько селений, российские войска вернулись домой. За удачное завершение дела Яфимовичу был присвоен чин генерал-майора.

Кауфман не мог бросить в Ферганскую долину все имевшиеся в наличии войска — они должны были удерживать ситуацию по всему генерал-губернаторству и на его границах. Тем не менее, помимо отряда Скобелева, в долине действовали войска, которые дислоцировались в Ходженте и Теляу. 23–24 октября российским отрядом во главе с майором Родзянко был без боя снова занят Махрам. Сюда же 1 ноября переехал из Ходжента Насриддинхан с верными людьми, который предполагал возвратиться в Коканд. Россияне совершили несколько экспедиций в соседние городки Канибадам и Исфара, где разгромили кокандские войска и оттеснили их дальше в долину и в горы.

Стратегическим и одним из наиболее беспокойных районов новообразованного Наманганского отдела были горы и предгорья Курамы в западной Фергане, где проходил важный путь из Ходжента в Наманган, через который шли поставки боеприпасов, различного снаряжения и подкреплений, а также осуществлялась коммуникация Скобелева с Ташкентом и Петербургом. В этой горно-степной части долины не было постоянных мест дислокации российских военных, кокандские отряды и ополченцы действовали свободно и угрожали затруднить сообщение между основными военными базами. Кокандцы нападали внезапно, маленькими группами и быстро рассыпались, укрываясь в малодоступных горных кишлаках или на левом — кокандском — берегу Сырдарьи.

В середине октября, двигаясь по этому пути из Намангана в Ходжент, Кауфман сначала принял решение опереться на местных коллаборационистов. Он сохранил полномочия бывшего бабадарханского правителя этой местности Абдуллабека и дал ему указание собрать отряд джигитов для охраны дорог, назначив всем денежный оклад. Однако чуть позже, видя, что чиновнику не удается овладеть ситуацией, генерал-губернатор приказал оставить в этом районе почти полутысячный российский отряд, начальником которого назначил полковника Петра Пичугина, «лично мужественного», «доброго, честного и доброжелательного человека», как его характеризовал Куропаткин, добавляя при этом, что «при малом росте он был толст, неуклюж». В задачу отряда, который расположился в Акджаре, входил контроль за переправами на Сырдарье и защита путей сообщения вдоль предгорий.

Кокандцы стали готовиться к решительному столкновению. В архивах сохранился документ, характеризующий их планы:

Прокламация Ак-Бута-Бека сына Абдугаффара и Муллы-Нур-Мухамеда из Гудаса. Аксакалам и аминам кишлаков: Пунука, Ашта, Гудаса, Пыскаката, Шайдана, Ашаба, Пангаса. Проклятые русские в воскресенье рано утром ушли из Ак-Джара в Камыш-Курган. Все Вы, старшие и младшие, соберитесь во имя газ[зав]ата и во имя мусульманской веры, и встретьте их на Бардын-Куле. Этой службою вы сделаете угодное Богу дело. Для этого посылаем Мама-Захид-Юз-Баши; отправьтесь с ним и служите вместе.

В середине ноября Пичугин перешел от оборонительной тактики к наступательной, назначив экспедицию в горные селения для разгрома баз повстанцев. В поход отправились стрелки и казаки, всего около 300 человек. Отряд сопровождала группа местных джигитов во главе с бывшим беком. Россияне двигались от одного кишлака к другому, Пичугин вызывал к себе местных старост — кого-то наказывал, чьи-то полномочия подтверждал, везде производилась реквизиция продуктов и различных припасов для нужд россиян. Получив информацию, что вооруженные кокандцы направились в сторону кишлака Ошоба, Пичугин двинулся в погоню.

Вот как описывал Пичугин дальнейшие события:

Дорога была тяжелая, горная, с беспрестанными обрывистыми спусками и подъемами; затруднительность пути увеличивалась темною ночью. Колонна, пройдя с лишком 20 верст, к семи часам утра приблизилась к аулу, лежавшему в глубокой рытвине. Мы шли нижнею боковою дорогою и не видали еще строений. Вдруг были замечены бежавшие конные пикеты с высоты. Я немедленно направил вслед за спасавшимися 5 Сибирскую сотню. Сотня вскакала на высоты; пикеты без оглядки бежали в кишлак. Сотня подошла ближе. Вдруг со всех крыш, из-за стенок, заборов был открыт огонь. На высоте также высыпала конная шайка. Сотня несколько отшла, люди спешились, и началась перестрелка.

По силе неприятельского огня, по меткости его видно было, что кишлак имеет много ружей и ждал нас давно. Пехота, несмотря на сильно утомительный переход, бегом взбежала на высоту; густая стрелковая цепь залегла по всему гребню, охватывая линию неприятельских стрелков. Перестрелка была чрезвычайно упорна. Для усиления огня я употребил казаков как пехоту. Огонь из кишлака начал слабеть; видно было, как правый фланг неприятельских стрелков побежал назад. Дальнейшая перестрелка вела бы только к потерям людей <…> потому что горцы жители Ашабы били замечательно метко. Пехота была двинута на штурм: 3 полувзвода 2-й роты под командою штабс-капитана Бартенева бросились на правую сторону кишлака; взвод первой роты капитана Русанова кинулся на левую. Обе колонны встретили сильнейшее сопротивление, жители били из-за баррикад, из бойниц в саклях, заборах, стенках.

Весь кишлак был в баррикадах; люди наши подвигались неудержимо вперед. Офицеры были впереди. Началась резня, или вернее, ряд отдельных боен; ни один ашабинец не сдавался, все гибли с оружием в руках. Женщины кидались с ножами на солдат или пускали в них с крыш камнями. Наконец, кишлак был взят, все легло под штыками. Взвод 2-й роты с поручиком Журавлевым взобрался на противоположные высоты против конной шайки и открыл по ней убийственный огонь; та кинулась спасаться, взбираясь под нашим огнем на перевал и исчезла из вида, оставив на месте несколько десятков трупов.

Полное утомление сотни и горная дорога не давали никаких шансов к тому, что преследование будет успешно.

В 9½ часов утра дело было кончено. Изредка гремели выстрелы, потому что отдельные фанатики выскакивали из разных закрытий, стреляли в наших и были тут же избиваемы.

Ударив сбор и собрав отряд, я отправил часть отряда для разрушения кишлака. Через некоторое время он представлял сплошную массу огня, в котором горели трупы, завалившие все улицы, сады и дворы; скот, забившийся в разных закутях и все ненужное отряду имущество.

В деле отбито с боя один бунчук, 1 значек, 120 ружей, 60 шашек, 80 пик и слишком 200 батиков.

В одном кишлаке было сочтено более 150 трупов погибших с оружием в руках; кроме того, в садах, рытвинах, скатах высот, везде валялись трупы — думаю, что и там их было не менее сотни.

С уверенностью позволяю себе сказать Вашему высокопревосходительству, что цифру погибших неприятелей я привожу скорее minimum в виду раз уже высказанного Вашим Высокопревосходительством сомнения по поводу кипчакской потери в деле в Бардунгульском ущелье.

Все орудие по полной невозможности его поднять с собою было изломано.

Потери наши довольно значительные и состояли из двух убитых стрелков и одного казака и 11-ти человек раненных, из которых четыре легко. Семеро раненых получили весьма тяжелые огнестрельные раны, преимущественно в начале перестрелки, когда защитники кишлака стреляли в наш отряд с близкого расстояния, предварительно пристрелявшись, и совершенно неожиданно для нашего отряда.

В половине второго кишлак был уничтожен; раненые перевязаны; 9 носилок для них приготовлено.

Кокандский отряд, который взглавлял кураминец Танаберды (Тенгри-берды), понеся потери, отступил. Кауфман выразил Пичугину «искреннюю благодарность за лихое движение».

Здесь стоит сделать небольшое отступление от рассказа об истории завоевания Кокандского ханства и обратить внимание на одну проблему, которая лежит в основании рассказа об этом событии: он воссоздается главным образом с помощью отчетов и воспоминаний с одной стороны — российской. Описание, сделанное завоевателями, обладающими навыками объективистского и фактологического взгляда, содержит, как считается, наиболее достоверные сведения, от которых можно отталкиваться в исторической реконструкции. Однако такое отношение к источникам нельзя считать корректным. Они содержат многочисленные пробелы, умолчания, а нередко искажения, о чем не единожды сообщал имперский историк Терентьев. При всем своем фактологическом формате отчеты и воспоминания россиян нельзя назвать объективными. Российские победы и успехи в них преувеличиваются, добродетели россиян приукрашиваются, тогда как противник, наоборот, недооценивается, принижается и демонизируется.

Главной проблемой такого рода рассказов о завоевании Центральной Азии является недостаточное или искаженное представление позиции противоположной стороны — мусульманской, кокандской. Как те, кто был завоеван, видели эту историю? Как оценивали завоевателей? Как планировали борьбу с врагом? Как вели переговоры друг с другом? Какие конкретные события выделяли и почему? С этой точки зрения история все еще ждет своего внимательного исследователя. Я лишь попытаюсь отдельными штрихами наметить контуры такого подхода.

Несколько лет назад мне удалось записать в Ошобе местную устную легенду об истории сопротивления местных жителей российским завоевателям. Вот как выглядел этот рассказ:

Русские воевали с ашобинцами несколько раз. Первый раз они пришли со стороны Шайдана — ашобинцы победили, убито было 247 русских, благодаря тому что с тыла к русским зашла Онор-холя (Онор-понсод) с отрядом девушек-воинов. Второй раз и третий раз обороной Ошобы руководил Курбоши-бобо, были убиты 400 и 150 русских. Курбоши-бобо служил в армии Худоёр-хана и занимал там высокую должность. В подчинении Курбоши-бобо были Ходжамурот, Мулло Пинёз, Сафар-мерган, Эшмат-понсод, всего около 400 ашобинцев служили в армии Худоёр-хана. Только в 1877 году ашобинцы по совету мулл и ишанов решили заключить мир с русскими: из Коканда приехал русский генерал с татарином-переводчиком и какой-то кокандский мулла. Договор был заключен с условием, что жители Ошобы освобождаются от выплаты налогов.

На первый взгляд, перед нами, если вспомнить донесение Пичугина и весь ход событий, — выдуманная история, не имеющая никакого отношения к реальности. Одно количество убитых российских солдат в два раза больше численности Акджарского отряда, руководимого Пичугиным, который писал о 3 убитых во время штурма Ошобы 18 ноября 1875 года. Однако российские офицеры и генералы тоже любили преувеличить цифры потерь неприятеля, в чем их упрекал Терентьев. Историю, которую рассказал местный житель, разумеется, нельзя назвать изложением «действительных фактов», но она является переработкой и переосмыслением реальных событий с использованием доступных местному мусульманскому сообществу выразительных средств.

Эта версия завоевания Ошобы сложилась, вполне вероятно, в ходе военных действий 1875–1876 годов. Еще 28 октября, т. е. за месяц до погрома в Ошобе, устроенного отрядом Пичугина, начальник Чустского участка в своем донесении сообщал о слухах в Коканде, будто «русские, находившиеся в Ашабе, все уничтожены», что вызвало «новое возбуждение кокандцев». В данном случае не совсем ясно, как такие слухи могли возникнуть и на каких основаниях, ибо другие источники это не поясняют. Возможно, было несколько боевых столкновений между ошобинцами и россиянами, которые не нашли отражения в отчетах, зато в памяти местных жителей они остались как три «войны».

Некоторые детали легенды свидетельствуют о том, что она не является полной выдумкой. В ней приводятся подробности: имена, звания, обстоятельства, с которыми нынешнее поколение жителей региона уже не знакомо. В рассказе говорится о женщинах, участвовавших в сражении с россиянами, что напоминает слова Пичугина о женщинах, кидающихся с ножами и камнями на солдат. Но только если у Пичугина это анонимные и неорганизованные местные жительницы, «фанатички», отчаянно нападающие на русских, то в локальной истории — женский военный отряд во главе с предводительницей, имеющей воинское звание пансад. Для Пичугина это любопытный и даже странный эпизод, тогда как в местном нарративе это героическая история борьбы.

В локальной истории ошобинцы не являются проигравшей стороной, они, наоборот, побеждают, а после сражений ведут переговоры с противником и приходят к согласию, заключив взаимовыгодное соглашение. В локальной памяти нет «завоевания» Ошобы, называются огромные, с точностью до человека, цифры потерь среди российских солдат и ничего не говорится о потерях среди местного населения. В нарративе отсутствует тема жертвенности, а также гордости за перенесенные страдания. Акцент делается скорее на том, что среди ошобинцев было много тех, кто служил в регулярных кокандских войсках, и их участие в боевых действиях было вполне закономерным. Подразумевается, что они выполняли свой долг, подчинялись приказу вышестоящих начальников. Этот неожиданный взгляд на российское завоевание заставляет нас отделить сегодняшнее восприятие прошлых событий, укорененных в имперском языке, где субъектом является только завоевывающая сторона, от восприятия мусульман XIX столетия, которые видели в приходе Российской империи какие-то свои знамения и смыслы.

Военные победы российской армии в кампаниях 1860–1870-х годов выглядели впечатляющими и вместе с тем вызывали удивление современников. Писатель и художник Николай Каразин, который сам нередко сопровождал туркестанские походы, писал в «Ниве» в 1874 году: «Мы читаем известие о каком-нибудь сражении, где русский отряд численностью в 10–12 рот, т. е. около полуторы тысячи человек, наносит окончательное поражение тридцатитысячным массам неприятеля. Недоумение наше растет еще более, когда мы узнаем, что потеря наша ограничивается каким-нибудь десятком жертв — неприятель же „усеивает степь своими телами“. Что же это такое?»

Самое первое объяснение такому соотношению потерь и, соответственно, возможности небольшим числом наносить оглушительное поражение столь численно превосходящему противнику состоит в том, что последние на порядки отставали в военной организации и вооружении.

Кокандская армия, которая противостояла россиянам, состояла из регулярной и иррегулярной частей. Регулярное, или профессиональное, войско насчитывало накануне российского вторжения в общей сложности до 30 тысяч человек, но в боях одновременно принимали участие обычно 5–6 тысяч. Войско состояло из конницы (сипаи), пехоты и отдельных подразделений (тупчи), которые обслуживали артиллерию. Костяк пехоты составляли сарбазы, которые имели характерную униформу красного цвета и набирались из наемников, бывших рабов и искателей приключений и легкой добычи, желавших сделать быструю военную карьеру. Кандидаты в профессиональную армию отбирались не по признаку родства или землячества, поэтому их лояльность основывалась на строгой армейской дисциплине, подчиненности и зависимости. Число сарбазов в последнее правление Худаярхана достигало 12 тысяч человек, они были вооружены огнестрельным оружием и получали зарплату из государственной казны или в виде части налогов с определенных обрабатываемых земельных участков. Регулярные войска проходили боевую подготовку, их обучением занимались специально нанятые индийские, османские и российские военные, знакомые с европейскими военными стандартами. Конников старались набирать из зажиточных семей (байбача), которые могли сами обеспечить снаряжение и лошадей, они несли при хане и при беках постоянную службу либо — наподобие российских казаков — временную. Командный состав включал в себя тысячников (мингбаши), пятисотников (пансад), сотников (юзбаши), во главе армии назначался командующий (амири-лашкар).

Во время масштабных военных действий кокандские войска дополнительно комплектовались за счет мобилизации обычных жителей (кара-калтак, буквально «черная палка»). Численность таких иррегулярных войск могла составлять несколько десятков тысяч человек, но ее организованность и боевая мощь была намного ниже, чем у профессиональных военных. Основную массу ополченцев составляла кавалерия, набранная из числа кипчаков, кыргызов, других кочевых и полукочевых групп. Подразделения ополченцев формировались по родовому и земляческому принципу, во главе стояла родовая или местная знать. Ополченцы прежде всего подчинялись своим командирам и, следуя их решениям, выполняли или не выполняли приказы командующего всей армией. Худаярхан попытался ввести всеобщую воинскую повинность, но обязательная служба вызвала недовольство у местных жителей и не стала работающим механизмом, к тому же у государства не было достаточных средств для содержания такой массовой армии.

Один участник Кокандского похода так характеризовал ополченцев:

В поле приходится иметь дело обыкновенно с неприятелем, по численности в десятки, иногда в сотни раз превосходящим численность наших отрядов; но дело в том, что эти массы не имеют не только правильной, а в большинстве случаев и никакой организации, — это просто скопища, где чуть ли ни каждый действует по собственному усмотрению или точнее произволу <…> единственное, что связывает эти массы и что въелось в плоть и кровь, если не каждого, то во всяком случае большинства, это слепой фанатизм и родовая наследственная ненависть к русским, пружина в своем роде очень сильная и достаточная, чтобы привести в движение целые тысячи, десятки тысяч, но далее этого ее значение не распространяется; она не может заменить отсутствие знаний, активной храбрости, сознания необходимости единства действий.

Вооружение кокандских войск было сильно устаревшим по европейским меркам: тяжелые длинноствольные ружья на подпорке (фальконет), легкие ружья с подставкой (мултук), легкие короткие карабины без подставки — были фитильными, заряжались медленно, имели очень короткую, чуть больше 100 метров, прицельность стрельбы. Небольшое количество более современных кремневых и ударных ружей, которые были в распоряжении отдельных сарбазов, находились, по свидетельству военных специалистов, в непригодном состоянии и не исполняли всех своих функций. Как писал российский свидетель после боя под Махрамом, «я перебрал до 12-ти ружей и ни одного не нашел порядочного». В распоряжении кокандцев находилось сравнительно большее (называют цифру 150) количество пушек, но и их возможности были ограниченными: эти устаревшие гладкоствольные образцы стреляли неприцельно, недалеко и не разрывными снарядами, а целыми ядрами, которые приносили незначительный урон, да и подготовка самих артиллеристов была невысокого уровня. Как писал российский военный специалист, оценивая кокандскую артиллерию, «в Средней Азии у туземцев до сих пор еще не было да и нет полевой артиллерии в прямом значении этого слова <…> у них существуют пушки, есть артиллерия, но такая, которая, если и имеет значение, то только на месте, в укреплении, городе, крепости, но никак не в поле, где она ныне равняется нулю».

Юджин Скайлер, посетивший Кокандское ханство в 1873 году, описывал кокандскую армию, какой он ее увидел:

В Коканде около 12 000 солдат, все они находятся под очень слабой дисциплиной. В ротах, которые я видел, едва ли находилось два человека, одетых одинаково или вооруженных одинаково. У некоторых были палки, некоторые винтовки или кремневые мушкеты, или, чаще всего, фитиль, в то время как у других не было ничего, кроме местной дубинки, круглая латунная головка которой крепилась на шарнире. Офицеры, помимо поясов и мечей, имели жезлы командования. Некоторые солдаты были в национальной одежде, некоторые носили смесь национальной и европейской, но обычная форма, похоже, состояла из свободного пиджака и брюк, цвет которых, по-видимому, выбирался на усмотрение владельца, а количество и расположение пуговиц также оставались на его вкус. Все пуговицы были европейскими, и для хана было мало более приемлемых подарков, чем набор пуговиц. Многие были простыми, но большинство из них представляли собой старые российские военные пуговицы, немало из которых [в действительности]были французскими, немецкими и даже английскими, которые, вероятно, пришли из Индии. Слова командования показали, что некоторые из инструкторов прошли обучение в Индии, а другие — в России.

В Кокандское ханство в 1875 году вторглась армия, составлявшая примерно девятую часть всех российских войск, дислоцированных в Туркестанском крае, остальные располагались на других территориях для предотвращения возможных вторжений соседних государств или возможных волнений внутри генерал-губернаторства. В начале похода 4,5-тысячная армия состояла из линейных и стрелковых батальонов, саперов, кавалерии, дивизионов пешей, конной и ракетной батарей с 20 орудиями и 8 ракетными станками. В течение полугода эта армия то уменьшалась в численности, то опять увеличивалась. В полном своем составе она принимала участие лишь в сражении при Махраме, в остальных боях участвовали отдельные группировки различной численности — от полутысячи до двух тысяч человек, наиболее крупные сражения были в октябре в Намангане и в январе в Андижане, где были задействованы до 3–3,5 тысяч личного состава.

Регулярную российскую армию сопровождали иррегулярные наемники — джигиты, набранные среди местного населения. Их численность могла доходить до тысячи человек. Боголюбов писал об их предназначении:

Так называемые туземцы разных национальностей — сарты, киргизы, каракиргизы, даже казанские татары, служащие нам добровольно за известную плату (20 рублей в месяц с лошадью), но еще более в надежде добычи. Служба джигитов, большею частию весьма плохо вооруженных, была очень полезна для отряда. Они были отличными проводниками: проехав раз по какому-либо месту, они уже не ошибались в дороге, каковое качество нам, русским, не было присуще. Джигитов посылали поодиночке с донесениями и приказами там, где не рисковали отделять даже сильные казачьи команды. Этот прием исходил из того принципа, что ни в каком случае не следует давать неприятелю возможноости одержать над русскими хотя бы малейшего успеха, который мог бы поднять его дух, а также потеря джигита была для нас не столь чувствительна, как потеря казака и не компрометировала наших регулярных войск. В полевых делах джигиты посылались кучею вперед для розыскания неприятеля; в горах им нередко приходилось выдерживать первый залп. Часто на партию джигитов возлагали отдельные поручения, где они действовали совсем без нашей поддержки. Так, например, джигитской партией позже был разбит окончательно и потом захвачен Пулатхан. В коканскую войну джигитам сильно доставалось; кроме большой потери отдельных джигитов, во время военных действий почти целиком уничтожены были в горах две партии, человек по 30. На наших джигитах, между прочим, мы отлично убедились, что у туземцев разных наименований нет недостатка в храбрости, а кара-киргизы и киргизы совсем молодцы, способные к высокому военному развитию. Не раз были мы свидетелями большого мужества, которое выказываи в наших рядах туземцы, незадолго до того пришедшие к нам из разбитых перед тем ополчений. Служба джигитов к тому же нам выгодна тем, что очень дешево обходится.

Впрочем, джигиты и сами часто становились жертвами экзекуций и даже расстрелов при любых подозрениях в измене.

Основными боевыми подразделениями российских войск были роты, формально около 200 человек, но на практике в среднем 170–180 рядовых и унтер-офицеров, две роты объединялись в батальон. Казаки делились на сотни, которые тоже были на практике меньше — 70–80 конников. Для отдельных операций выделялись небольшие дивизионы. Армия имела строгую иерархию: генералы от инфантерии и генерал-лейтенанты командовали целым направлением, генерал-майоры обычно командовали большими группировками, полковники — несколькими ротами, майоры (или войсковые старшины) — отдельными ротами, капитаны (или есаулы) и штабс-капитаны (сотники) — дивизионами. Все военные — от рядового до генерала — изучали и использовали разнообразные тактические приемы в боевых действиях. Строгая система подчинения была важным условием успеха. Как писал военный статистик Лев Костенко, «в войнах с среднеазиатцами всякое оружие в руках европейски-дисциплинированного солдата будет хорошо. Туземные же войска, если бы даже были вооружены самыми совершеннейшими ружьями в мире, то и тогда ничего не могли бы поделать с своими европейскими противниками, так как у них не достает главного — дисциплины». Российские войска, помимо собственно боевых частей, имели вспомогательные отряды, которые могли производить инженерные работы, заниматься ранеными, готовить еду, были обеспечены вспомогательными инструментами, одеждой, продуктами, что позволяло им решать разнообразные задачи и действовать автономно в любых условиях.

Соотношение сил россиян и кокандцев могло в среднем составлять 1 : 1–2 (по числу солдатов) или 1 : 10 (по общему числу войск, включая ополченцев), хотя, конечно, эти цифры могли сильно варьироваться от сражения к сражению. Таким образом, если брать только более-менее обученных и достаточно вооруженных кокандских солдат, разница в силах была не такой уж значительной в их пользу. Причем если погибшего подготовленного сарбаза уже нельзя было никем заменить, то туркестанские войска имели резервы и выбытие одних солдат в случае их гибели, ранения или усталости могло компенсироваться постоянной ротацией. Ранения хотя и наносили урон войскам, рассматривались нередко как знак доблести и средство получить награды: Куропаткин писал в походных дневниках, что офицерам «не нравилось», если в бою не оказалось раненых.

Если разница в общей численности была в пользу кокандцев, то разница в вооружении — в пользу россиян. Стрелковые части имели нарезные дальнобойные и скорострельные винтовки Бердана (берданки), Крнка (Карля) и 6-линейные виновки с дальностью прицельной стрельбы около 1000 м. Как писал Каразин, «поставьте теперь против этого <…> [кокандского] оружия, как бы оно ни было многочисленно, несколько десятков „берданок“, стреляющих чуть ли не на версту и посылающих пули одна за другою — по тридцати штук в минуту — и вам ясны будут результаты [потерь], кажущиеся с первого взгляда невероятными». Четырех- и девятифунтовые пушки, хотя их вначале было почти на порядок меньше кокандской артиллерии, также превосходили ее по дальности (от 2 до 5 тысяч метров), точности и поражающему эффекту стрельбы — гранатами, картечью-шрапнелью и зажигательными снарядами. Ракеты не наносили большой урон противнику, но своими шипящими звуками и разрывами производили сильное замешательство среди кокандцев, поэтому россияне часто их использовали для эмоционального давления. Если потери вооружения и боеприпасов кокандцы не могли быстро восполнить новыми поступлениями, то российская армия имела налаженное производство и могла регулярно поставлять вооюющей группировке необходимые припасы.

«Дальность и меткость нашего пехотного оружия, — писал Костенко, — держит, в полевых делах, нашего туркестанского солдата постоянно вне сферы поражаемости фитильного ружья туземца, вследствие чего потери наши в полевых делах с среднеазиатцами всегда крайне ничтожны». Другими словами, россияне имели возможность держаться на безопасном недосягаемом расстоянии от кокандцев и при этом наносить им колоссальный и невосполнимый урон, заставляя их отступать и рассеиваться и внося хаос в их ряды.

Вот как описывал в своих воспоминаниях участник похода, взявший псевдоним Трионов, типичные действия натренированных в конных играх[12] кочевников-ополченцев, не имевших огнестрельного оружия:

Окруживших нас всадников было человек сорок. Они разделились на группы по четыре человека в каждой и ездили по кругу взад и вперед, держась от нас на расстоянии револьверного выстрела. Одна из групп неслась на нас в атаку с визгом, гиком и потрясая копьями. Мы поворачивались лицом к атакующим, взводили курки своих револьверов и ожидали момента, когда атакующие подскачут к нам на расстоянии верного выстрела; но они, не доезжая до нас шагов на 200, круто поворачивали в стороны и рассыпавшись ускакивали в одиночку назад; мы же посылали им вдогонку пару безвредных для них выстрелов, а в это время сзади на нас, но уже молча, другая группа и тоже от нас не далее 200 шагов. Пока мы стреляли по этой второй группе, новые две неслись на нас и справа и слева, а первая рассыпавшаяся группа уже собралась и готовится возобновить атаку. Это обыкновенная тактика кочевников против людей, вооруженных огнестрельным оружием. Постоянно меняясь, они продолжают свои попытки атаковать в продолжении целого дня, утомляя атакуемых при 45˚ жаре и заставляя израсходовать весь имеемый запас патронов… Позже такой же тактикой был обессилен и захвачен посланный из Ферганы в Ташкент с 12 казаками поручик Святополк-Мирский, привезен в Маргелан и там, по приказанию Булатхана, посажен на кол.

Анонимный участник событий добавляет:

Первыми предвестниками неприятеля в полевом деле обыкновенно являются отдельные всадники, гарцующие где-то вдали, на горизонте; по мере движения отряда вперед численность их быстро увеличивается; появляются уже целые массы, которые стремятся охватить кругом наш маленький отряд, массы эти с каждой минутой все возрастают и становятся более наглыми, повсюду раздаются выстрелы, крик, визг и гиканье; но вот и наши начинают действовать, — артиллерия вынеслась на позицию, пехота рассыпала цепи и открылся огонь; несколько снарядов, удачно брошенных, производят громадный переполох и сразу заметно охлаждают воинственный пыл сынов ислама, опять огонь и после перемены двух-трех позиций приходится уже предоставить кавалерии преследовать и добивать бегущие массы.

Еще одну картину рисует Боголюбов:

Среднеазиатские всадники превосходят наших казаков численностью и нередко качеством лошадей, при одинаковой способности к одиночному бою. Следовательно, им нельзя противопоставлять рассыпного строя; джигитовкою возьмешь немного. Наибольшие выгоды представляет сомкнутый боевой порядок в две линии сотен с резервом, с конной артиллерией <…> При большом неравенстве сил, весьма опасно доводить дело до шашек. Наше тактическое преимущество при этом теряется; шансы неприятеля увеличиваются <…> Поэтому, когда неприятель обнаруживает стремление сойтись в рукопашную, то ему надо импонировать стройною сомкнутостью боевого порядка; большею частию это и удается; но если, несмотря на наше маневрирование, неприятель угрожает нам рукопашною свалкой, то остается воспользоваться выгодами главного нашего преимущества — силою огня — и для этого спешиться.

Сказанное не означает, что у россиян не было своих слабостей. Хорошо вооруженная пехота легко справлялась с любой массой кокандцев, но при этом сама не могла быть достаточно мобильной, чтобы преследовать противника и совершать обходные маневры. Эту роль успешно выполняли казаки, но их относительная малочисленность и слабая огневая мощь могли приводить к опасным ситуациям, как это было при Махраме или в бою у кишлака Ташбала, когда казаки, увлеченные конной атакой, попадали в окружение превосходящих сил кокандцев. Скобелев решил эту проблему, посадив на лошадей стрелков, вооруженных берданками. Эти конно-стрелковые дивизионы могли теперь быстро передвигаться вместе с кавалерией, в случае боевой необходимости спешиваться и выполнять роль пехоты, поддерживая казаков своим мощным огнем. В декабре-январе эти дивизионы сыграли значительную роль при разгроме кокандцев в Ульджибае, Ассаке и Учкургане.

Сложной задачей было взятие городов, которые оборонялись стенами и завалами, в результате чего стрелково-огневое превосходство россиян снижалось и повышался риск увеличения собственных потерь при штурме. Но и здесь Скобелев нашел действенный метод, как сломать сопротивление противника: продолжительный артиллерийский обстрел городской территории, разрушение строений и поджог всего, что может гореть, чтобы лишить защитников укрытий от ружейного обстрела. Такой огневой натиск усиливал панику и хаос, заставлял солдат и гражданских лиц неорганизованно отступать и бежать, оказываясь в ловушке узких улиц и стенных ворот.

Костенко, который написал подробный очерк о российской армии в Центральной Азии, отдельным фактором, помимо вооружения и военной организации, выделил моральный дух, «нравственность», или, говоря иначе, мотивацию российских солдат. Пьянство, мелкое воровство, самовольные отлучки и драки офицерам и нижнему командному составу удавалось ограничивать. Этому способствовало воспитываемое у солдат чувство ответственности и цивилизационного превосходства. «Непрерывный ряд славных и блестящих побед, — писал Костенко, — укрепил в туркестанском пехотинце сознание его непобедимости и полное презрение к врагу. Туземец, в понятиях туркестанских солдат, не человек, а какое-то животное, у которого нет души». Российский солдат отличался также преданностью присяге и долгу, безропотностью, стойкостью и выносливостью. Мотивацией были разнообразные поощрения и награды, публичное прославление, а также «возможность нажить копейку», выполняя различные вспомогательные услуги, не входящие в воинские обязанности, или же получая законную или не всегда законную добычу при боевых действиях и погромах мест проживания реального или предполагаемого противника.

Подводя итог, можно словами экспертов-современников сказать, что «Превосходство дисциплины, организации вооружения [российских] войск перед неприятельскими столь велико, что достижение успеха в полевом бою над врагом, как бы он ни был многочислен, при благоразумном распоряжении войсками, дело нетрудное <…> Огонь стрелков, вид наклоненных штыков, барабанный бой и мощные крики „ура“ производят потрясающее действие на среднеазиатцев и заставляют их искать спасение в бегстве».

Было ли кокандское сопротивление обречено при таком преимуществе россиян в вооружении и подготовке войск? У кокандцев был большой шанс нанести россиянам намного более серьезный ущерб и, возможно, отстоять свою автономию, пусть даже в виде мягкого протектората. Главным их плюсом была массовая поддержка населения, значительная мобилизация последнего под мусульманскими лозунгами борьбы с неверными и просто под патриотическими лозунгами неприятия захватчиков. Большое число людей готовы были сражаться, это позволяло кокандцам постоянно пополнять свои ряды ополченцами, пусть неподготовленными и плохо вооруженными, иметь повсюду помощь и укрытия. Численное превосходство, знание местности и совершенствование собственной боевой тактики могли послужить в пользу кокандцев. Для того чтобы воспользоваться этими факторами, необходимо было, однако, максимальное единство элиты и общества, согласованное планирование всех военных, административных и дипломатических действий. Именно с этим у кокандцев и была основная проблема.

Жертв с российской стороны за всю, начиная с августа и закачивая февралем, Кокандскую кампанию, несмотря на ее длительность и ожесточенность, было совсем немного. По подсчетам газеты «Голос», погибших и раненых солдат и офицеров было 242 человека, считая потери в Верхнем Зеравшане, против многих тысяч — которых никто точно не подсчитывал — кокандцев, что говорит об огромном превосходстве военной тактики и вооружения россиян. Гражданских погибших жертв среди россиян были, судя по всему, вовсе единицы, так как боевые действия шли на нероссийской территории или с очень незначительным неместным населением. Эти цифры, правда, не учитывают погибших мусульман — джигитов, набранных в российские войска, которые тоже участвовали в боевых действиях.

Создать на примере этих жертв убедительный образ кровожадных «фанатиков», алчущих убить всех русских, было затруднительно. Кроме того, небольшое количество жертв создавало иллюзию легкости доставшейся победы и принижало, соответственно, ее значение в глазах российской элиты. Все это заставляло участников и свидетелей похода на Коканд, прежде всего Скобелева, руководившего военными действиями на последних этапах завоевания, искать примеры и риторические приемы, чтобы поднять престиж военной кампании, а значит, собственную роль как победителя. Таких примеров, повторявшихся из одной российской публикации в другую, было несколько.

Наиболее часто упоминаемыми являются две попытки героизации российских жертв Кокандской кампании. Первая связана с событиями августа 1875 года, когда кокандцы, преследуя убегавшего Худаярхана, вторглись на территорию Туркестанского генерал-губернаторства и устроили там погромы на трех почтовых станциях и одном стекольном заводе. Одним из таких мест была, в частности, почтовая станция Мурза-Рабат на дороге из Ходжента в Ташкент. На ней служил смотрителем-старостой отставной солдат Степан Яковлев. Казахи, которые работали ямщиками, узнав о приближении кокандцев, покинули станцию, Яковлев же остался и решил в одиночку ее защищать. Он забаррикадировал ворота небольшой старинной крепости, влез на башню и встретил нападавших огнем нескольких ружей, которые были в его распоряжении. Переговоры и попытки штурма закончились для кокандцев неудачей, солдат, имея хорошую оборону и дальнобойное оружие, успешно отбивался и не сдавался. Кокандцы в итоге подожгли крепость, Яковлев в отчаянии бросился на них и был зарублен, а его голову в качестве трофея нападавшие забрали с собой. На месте, где было захоронено тело, позже была установлена плита, на которой значилось: «Убит шайкою кокандцев, защищая Мурза-Рабатскую почтовую станцию 6 августа 1875 года. Доблестному туркестанскому воину на память».

В первых описаниях боевых действий с Кокандом, предназначенных для широкой российской публики, лишь мимоходом, без имен, упоминалось о сожженной станции и зарезанном старосте. О подробностях боя мало что известно. Россияне обнаружили тело обезглавленного погибшего и следы перестрелки — дальше оставалось только домысливать, что произошло. «Тайной остались подробности страшной драмы, происходившей в этом месте», писал корреспондент газеты «Биржевые ведомости» в августе 1875 года. Но спустя несколько десятилетий этот эпизод, украшенный художественными, явно выдуманными — свидетелей же этой стычки не было — подробностями, был описан историком Терентьевым в его книге «Завоевание Средней Азии» и популярным путешественником и писателем Евгением Марковым в очерках «Россия в Средней Азии». Марков писал, в частности: «Эта гомерическая битва одного русского воина с целым отрядом азиатов, эта непоколебимая верность своему долгу и присяге — заслуживает увековечивания на страницах истории рядом с самыми славными подвигами русского патриотизма».

Еще один писатель-путешественник генерал Дмитрий Логофет, который служил в пограничных войсках в Туркестанском крае и писал много популярных текстов о Центральной Азии, упомянул о Яковлеве в двух своих работах. В одной — статье с очерком о Фергане от 1912 года — он рассказал о встрече и беседе со стариком-кыргызом, который будто бы сам участвовал в нападении на Мурза-Рабат. В этом рассказе Яковлев два дня и две ночи отстреливался от нападавших, а в конце, когда здание было подожжено, «как шайтан, весь черный от дыма, выскочил <…> из огня и, размахивая своею винтовкою, как дубиной, кинулся на нас, убивая каждого <…> а когда потом отрубленную голову уруса выставили на копье, то все от нее отворачивались — очень уж страшно смотрели мертвые глаза». «Имя Степана Яковлева — почетное имя, — подытожил писатель. — Сумел исполнить свой долг до конца и умер такою прекрасною смертью». «Да, тюря (господин), это верно — хорошо умер, — подтвердил старик, — Так всегда батыри умирают и у нас. А урусы храбрые люди — умеют умирать». Старик, скорее всего, был выдуманным художественным приемом, чтобы вложить в уста побежденных хвалу российскому солдату и таким образом ответить на немой вопрос, за что Яковлев умер в далекой Центральной Азии.

Спустя два года, в начале Первой мировой войны, Логофет издал в серии «Солдатская библиотека» отдельную брошюру «Защита Мурза-Рабата». В ней событие на станции было вставлено в небольшой рассказ о необходимости завоевания Центральной Азии, откуда шайки нападали на россиян, грабили их и уводили в плен. Нападение кокандцев на российскую территорию в августе 1875 года автор описывал как грозное мусульманское нашествие с многочисленными убийствами, грабежами, поджогами и «опустошением», «мирные хлобопашцы бросали свои поля и уходили искать защиты у русских». На этот раз Логофет обошелся без ссылок на псевдосвидетелей. Разукрашенный описанием природы и выдуманными диалогами текст рисовал с вымышленными подробностями смерть Яковлева как подвиг, когда, «как матерый волк, огрызывающийся на собак, старик окружил себя трупами убитых им врагов». Брошюра заканчивалась словословием: «„Вечная память храброму“. Как будто выстукивают крупные капли дождя, падая на землю. „Вечная слава“ <…> шепчет ласково вечерний ветерок <…> „Вечная слава и вечная память“ <…> щебечут птицы».

Вторая героическая история стала еще более известной. В столичной газете «Русский инвалид» 27 апреля 1876 года появилась заметка «О геройской смерти унтер-офицера Данилова». В ней речь шла о событии, которое случилось пятью месяцами раньше, в ноябре предыдущего года. Часть обоза, который вез военное снаряжение в Наманган, была захвачена людьми Пулатхана, а сопровождавший его каптенармус (завхоз) Фома Данилов взят в плен и отвезен в Маргелан, где в тот момент находилась резиденция самозванного правителя, там и был убит. После завершения боевых действий в начале 1876 года Скобелев дал указание произвести расследование обстоятельств гибели российского воина. Выяснилось, что на площади перед крепостью Абдумумин, ближайший сподвижник Пулатхана, несколько раз «предлагал Данилову <…> перейти в мусульманство, обещая за это богатства и хорошие должности и угрожая, в противном случае, расстрелянием». Унтер-офицер отверг эти призывы: «В какой вере родился, в такой и умру; я своему Царю дал клятву не изменять, и буду Ему верен <…> напрасно вы, собаки, надрываетесь, ничего с меня не возьмете, а хотите убить, так убейте». Данилова раздели и привязали к арбе, он перекрестился, «насколько позволяли ему нетуго связанные руки», и поднял глаза к небу, расстрельная команда сделал залп, но только смертельно ранила пленника, он был живой еще около часа. «Смерть Данилова, — утверждал автор заметки, — произвела глубокое впечатление на присутствовавших: народ, расходясь, говорил, что „русский солдат умер, как батыр“». И в этом случае понадобилась оценка местных жителей. О результатах расследования и геройской смерти Данилова было объявлено в приказе по туркестанским войскам и передано губернатору Самары, откуда был родом солдат, «для объявления обществу и родным покойного, после которого осталась вдова».

Маленькая заметка изобиловала явно выдуманными деталями, которые должны были подчеркнуть героизм захваченного в плен солдата. Были ли эти детали добавлены анонимным автором или жители Маргелана сами их придумали, чтобы угодить российским дознавателям, — теперь уже не установить. Очевидно, тем не менее, что публикация добавляла к информации об успешных боевых подвигах российской армии эмоциональную и даже религиозную ноту. Ссылка на стойкость в вере и верность клятве вплоть до готовности принять смерть представляла завоевание Коканда как исполнение религиозного долга и клятвы царю.

Эта нота дальше получила развитие. В том же 1876 году бывший военный, а до этого революционер, сосланный в Туркестан в ссылку, будущий геолог, исследовавший Центральную Азию и другие регионы империи, известный также как автор целого ряда полудокументальных сочинений о завоевании региона Дмитрий Иванов написал и издал в Санкт-Петербурге небольшую брошюру о гибели Данилова. В ней он, используя простонародный язык, рассказал кратко историю покорения Кокандского ханства. Он начал с того, что местное восстание имело антироссийский характер, его зачинщики еще в августе якобы провозгласили: «Тот, кто убьет русского — будет в раю Магомета! Кто отрежет три русских головы — будет сидеть рядом с пророком! Кто посадит пять русских голов на кол — тот будет есть и пить из одной чаши с великим посланником Аллаха! Вставайте, правоверные, точите ваши сабли, заряжайте ваши ружья, седлайте ваших коней! Смерть всем русским! Смерть всем неверным! Так учит великий пророк!» Рассказ должен был убедить простого читателя, что кокандцы из религиозной ненависти первыми напали на россиян, стали захватывать их в плен и убивать, поэтому российские войска вынуждены были сначала отразить атаки нападавших, а потом наказать бунтовщиков, «чтобы они надолго запомнили, что значит врываться на чужую землю и подымать войну ни с того, ни с чего». Так автор рассказа объяснял, почему пришлось вторгнуться в Ферганскую долину — вовсе не для того, чтобы захватить новые земли и получить контрибуцию, а исключительно для собственной защиты.

Эпизод с Даниловым поддерживал эту интерпретацию. Иванов превратил крошечную газетную заметку в полноценное художественное повествование, с описанием местности, погоды, городов и быта местных жителей, а также с подробными диалогами и размышлениями участников событий. Вся эта насыщенная эпитетами картина еще больше оживляла сцену противостояния на площади Маргелана и усиливала ее эмоциональное восприятие. В рассказе появились и кокандцы, или «волки», как их назвал автор, — Курдайка и Мурадка, которые думали исключительно о грабежах и «белых девках» и подчинялись «атаману всей этой сволочи». Они захватили Данилова и привезли его в Маргелан, где русского пленного с улюлюканьем встретила толпа зевак. Курдайку и Мурадку сменил «самый заклятый магометанин, свирепый грабитель и разрушитель» Абдумумин, реальное лицо, но столь же неприглядное, мечтающий о том, чтобы грабить и резать «непокорных и мирных жителей».

И вот опять на площади стояли друг перед другом два человека, на которых смотрели все глаза. Один — седой старик, одетый в золото и бархат, со сложенными руками на сабле, надутый и свирепый. Другой — несчастный пленный, в старой солдатской сермяге, со скрученными назад руками, спокойный и серьезный. Один — кровожадный монгол и магометанин, другой — простой российский человек и христианин.

Стойкость и героическая гибель Данилова, которая произвела впечатление даже на зрителей казни, символизировала победу русского и православного духа. Рассказ бывшего революционера Иванова завершался теперь уже заслуженной казнью Пулатхана и Абдумумина и присоединением Ферганской долины к Российской империи.

Но сделал эту историю общероссийской Федор Достоевский. В его «Дневнике писателя» в январе 1877 года появились несколько страничек рассказа, озаглавленного «Фома Данилов, замученный русский герой». Автор «Преступления и наказания» сослался на заметку в «Русском инвалиде» и посетовал, что из-за событий в Сербии, где в 1876 году стала разгораться новая балканская война, об этом подвиге успели позабыть. Между тем, продолжал писатель, «в народе, конечно, эта великая смерть не забудется; этот герой принял муки за Христа и есть великий русский». Для Достоевского не столь интересной была малоизвестная и почти забытая к тому времени история завоевания Кокандского ханства, для него было важно показать, как «этот темный безвестный Туркестанского батальона солдат», «один из самых обыкновенных и неприметных экземпляров народа русского» стал эмблемой России и «ее подлинным образом». В мученической смерти Данилова, его готовности принять «жесточайшие азиатские муки» он увидел великую идею христианского подвижничества, вспомнив при этом первых христиан и первых крестоносцев, идею, которая разрушала «интеллигенто-европействующее» критическое отношение к народу как источнику косности, цинизма, разврата и безобразия и демонстрировала народную нравственную силу, стоящую выше идей его оппонентов-западников. Эту свою мысль Достоевский позже вложил в дискуссию об отречении от христианства, не называя, правда, имени Данилова, между Смердяковым и Федором Павловичем в новом великом романе «Братья Карамазовы».

История казни Фомы Данилова, хоть и основывается на некоем реальном событии, остается в плену многочисленных художественных и философских, как в случае с Достоевским, переработок. В версии военного историка Терентьева, опубликованной спустя четверть века, на маргеланской площади перед резиденцией Пулатхана Данилов был не один, там находилась целая группа пленных, в том числе захваченные еще в октябре (хотя, по другим сведениям, они тогда же и погибли) на пути из Ходжента в Наманган штабс-капитан Святополк-Мирский и сотник Кузьмин, их «просто зарезали», Фому же, который «резко возражал», подвергли пыткам: «отрубали по суставу каждого пальца, вырезали из спины ремни, поджаривали на угольях». Такую версию событий затем в художественном виде отобразил писатель Логофет в отдельной брошюре «Верные до смерти». Это сообщение, с одной стороны, добавляет трагизма в произошедшее, но с другой — намекает, что героем следует считать не одного Данилова. Более поздние исторические исследования установили, что Фоме было 29 лет и настоящая его фамилия Лотарев, а Данилов — отчество, то есть он Данилов сын. Есть разногласия и в дате казни — 21 или 23 ноября.

Обе истории имеют схожие черты: в них действующими лицами являются простые солдаты, Яковлев был отставником, Данилов — унтер-офицером; и тот, и другой не нападали, а защищались от нападавших, и даже формально находились на «русской земле»; наконец, оба отказались сдаться и перейти на сторону противника, приняв мученическую смерть во имя военного долга, присяги и своей веры; оба рассказа сопровождались вполне ориенталистским противопоставлением «азиатской кровожадности» и русского самопожертвования. Эти черты, художественно дописанные и приукрашенные разными литераторами, призваны были вызвать сочувствие у массового неискушенного читателя и тем самым служить оправданием и даже рекламой завоевания Коканда как справедливого и необходимого возмездия.

Повествование о трагической гибели Степана Яковлева и Фомы Данилова отчасти привело к задуманному результату, эти истории стали известны в столице и какое-то время занимали умы российской публики. Однако, несмотря на участие в них Скобелева, Достоевского, Маркова, других писателей и историков, недостаток информации о произошедшем, а главное — плохое понимание необходимости завоевания далекой и чужой Центральной Азии не довели эти два примера до такой степени популярности, которая позволила бы причислить Степана Яковлева и Фому Данилова к общеизвестному пантеону российских героев.

В середине ноября генерал-губернатор Кауфман писал:

Узбекское и таджикское население Коканда и прочих городов и поселений ханства, со времени перехода действующего отряда с левого на правый берег Дарьи и, в особенности, после оставления ханом его столицы и бегства в Ходжент, находясь в возбужденном, взволнованном состоянии и напуганное угрозами господствующего в ханстве многочисленного кочевого его населения, по-видимому, подчинилось временно существующему в ханстве положению вещей; в ожидании дальнейшего разрешения его судьбы, как кажется, оно признает ныне, волею не волею, ханом своим киргиза Пулат-бека, силою навязанного ему кипчаками и киргизами.

Начальник края писал, что такое состояние не может продлиться долго, но каким образом разрешится вопрос — пока неясно, «слишком возбуждены еще умы и взволнованы народные страсти». Возможно, продолжал начальник края, «лучшая, благоразумная часть населения» пригласит обратно законного хана Насриддина, возможно, что последний откажется от власти и предложит россиянам самим выбрать нового хана. Пока же «на нас <…> ложится обязанность для восстановления порядка <…> надломить эту грубую, дикую силу и обуздать ее», имея в виду ферганских кочевников, которые составляли, по его мнению, костяк и движущую силу восставших.

Кауфману вторил Петровский:

C июля месяца сего года по настоящее время, т. е. около пяти месяцев, означенное ханство находится в открытом восстании и несмотря на присутствие в ханстве русских войск и на нанесенные мятежникам неоднократные поражения, восстание нисколько не уменьшается, а напротив того более увеличивается. Кроме того, с самого начала восстания в Кокандском ханстве обнаруживаются по отношению к русским такие смелые враждебные действия, какие едва ли были мыслимы при первоначальном завоевании русскими местностей нынешнего Туркестанского края, когда Кокандское ханство занимало почти в девять раз больше, чем ныне, пространство, и не испытывало на себе тех ударов русского оружия, которые низвели это ханство до его настоящих размеров.

Российская власть окончательно пришла к заключению, что схема протектората больше не работает и необходимо перейти к силовому подавлению всех очагов сопротивления как в самом Наманганском отделе, так и на территории Кокандского ханства. Российские войска в Туркестанском крае в начале декабря получили подкрепление, и Кауфман отдал приказ передислоцировать несколько отрядов в Ферганскую долину для увеличения мощи непрерывно воюющей там армии.

В начале декабря россияне повторили зачистку западных районов Наманганского отдела. На этот раз Чустский и Акджарский отряды были объединены в отдельную группировку, которую возглавил ближайший соратник Скобелева — Меллер-Закомельский. Последний, по словам Серебренникова, «быстро выполнил возложенные на него поручения, причем все, что касается наказания виновных жителей и кишлаков, было исполнено им с суровостью и энергией, напоминавшими ханские времена и заставившими мятежников серьезно призадуматься над своим положением и отказаться от мысли, что безобразия их будут безнаказанными». Российские войска численностью почти 700 стрелков и казаков, в сопровождении артиллерии, переправились на левый берег Сырдарьи, двинулись вдоль реки, по пути громя небольшие отряды кокандцев и поджигая кишлаки и зимовки ферганских кочевников-каракалпаков, которые располагались вблизи переправ и служили базами для кокандских набегов на правый берег.

Карательные экспедиции продолжались в конце ноября и начале декабря в восточных и южных частях Наманганского отдела, включая близлежащие кокандские территории. Здесь Скобелев сам возглавил отряд в тысячу солдат и двинулся в сторону большого кокандского селения Гур-Тюбе[13], где собралась двухтысячная армия Пулатхана то ли для вторжения в Наманган, то ли для обороны от российского вторжения. Переправившись вброд через Сырдарью, отряд двинулся к кишлаку. После артиллерийского огня российская конница — казаки и конные стрелки — атаковала кокандцев и быстро смяла их ряды, вынудив отступить. Действия российских войск были безжалостны. Сохранились воспоминания одного из участников экспедиции, будущего известного востоковеда и туркестанского чиновника Владимира Наливкина. Он писал, критически осмысляя эту историю:

Когда мы обходили кишлак с восточной стороны, перед нами открылась такая картина: под острым углом к нашему магистралу, направляясь к видневшимся вдали песчаным барханам, врассыпную бежали безоружные мужчины, женщины и дети. Дальше, между барханами, виднелось несколько арб, чем-то нагруженных и уходивших по дороге в Токайли и Маргелан.

Скобелев, ехавший в 20–30 шагах перед нашим дивизионом, скомандовал: «Шашки — бой! Марш-марш!» Сотенные командиры приняли команду, и казаки ринулись карьером; а Нил [штабс-капитан артиллерии Нил Николаевич Куропаткин], которого Скобелев не мог не слышать, обернувшись к дивизиону, крикнул: «Не сметь вынимать шашек! Рысью!»

Я так и обомлел. Помню: первое, что шевельнулось внутри меня, это — страх за Нила, которого я любил от всей души. Мы сейчас отстали от Скобелева и от сотенных казаков.

Но так как раньше сотни шли на флангах дивизиона, то на первое время между нами образовался довольно большой интервал, в котором бежал безоружный сарт с ребенком на руках.

Нил первый увидел, что на него несутся два казака, и крикнул мне: «Володька! Скачи! Убьют!»

С криком: «Не смейте трогать! Не смейте трогать!» — я понесся к сарту; но было уже поздно: один из казаков махнул шашкой, и из рук оторопевшего, обезумевшего сарта выпал на землю несчастный 2–3-летний малютка с глубоко рассеченной головой. У сарта, кажется, была рассечена рука. Окровавленный ребенок судорожно вздрогнул и кончился. Сарт дико-блуждающими, расширенными глазами бессмысленно смотрел то на меня, то на ребенка.

Не дай Бог никому пережить такого ужаса, который я пережил в эту минуту. Я чувствовал, что какие-то мурашки ползут у меня по спине и по щекам, и что-то сжимает мне горло, от чего я не могу ни говорить, ни дышать. Я много раз видел убитых и раненых; я видал раньше смерть, но такого ужаса, такой мерзости, такого позора воочию я еще не видал. Для меня это было ново.

Подошел дивизион, и мы пошли дальше. Везде трупы зарубленных или застреленных безоружных мужчин, женщин и детей. Пройдя с полверсты, мы увидели такую картину: под крутым отвесным берегом широкого сухого арыка лежит целый ворох женских и детских трупов; немного в стороне, лицом кверху и с раскинутыми руками, лежал труп, по-видимому, застреленной в грудь молодой красивой сартянки.

Какой ужас! Какой позор! Мы, русские воины, не найдя сколько-нибудь достойного противника, занимаемся зверским избиением женщин и детей!..

Через несколько времени подъехал Мих. Дмитриевич с конвоем. Как ни в чем не бывало, он начал в шутливом тоне сетовать на то, что сегодняшнее «дело» не выгорело, и утешать меня возможностью попасть в «настоящее». Я молчал. Нил, со сдвинутой на затылок шапкой, по обыкновению благодушно улыбался.

Скобелев уехал. Приехал Боголюбов и указал нам место бивуака. Я не выдержал и, обратившись к нему, по-французски, чтобы не поняли нижние чины, сказал: «Какой позор! Зачем вы делаете это!»

Боголюбов ответил мне приблизительно так: «Чего же мне делать? Генерал горячится, зарывается, никого и ничего не слушает».

Кто-то из подвернувшихся офицеров, не помню, кто именно, пояснил дальше: «Теперь у нас это дело самое обыкновенное; „сражение“ устроить не удалось; пышной реляции составить нельзя, ну и вымещаем, на ком не следует».

Скобелев, приказав сжечь Гур-Тюбе и угнать скот, сразу после этого направился с отрядом в сторону Нарына, где у зимовки Ульджибай собралась четырехтысячная, включая сарбазов-пехотинцев, армия Батыр-туры. «Здесь коканцы были подобранный народ, красиво обмундированный в красные куртки, вели себя очень стойко». В этот раз артиллерия не успевала добраться до места боя, поэтому Скобелев отдал приказ наступать, не дожидаясь ее. Российская казачья конница и в этот раз действовала решительно, быстро догнала противника и изрубила. «Неприятель был так расстроен, — писал Серебренников, — что даже не собирал своих убитых, телами которых была усеяна дорога от Ульджибая до Тода». Все встреченные по пути движения кишлаки предавались огню.

Две экспедиции Скобелева и Меллер-Закомельского завершили умиротворение населения Наманганского отдела и прекратили попытки кокандцев поднять местных жителей на новое восстание. Донесения, воспоминания и описания имперских историков не скрывают — даже подчеркивают — жесткость и жестокость, с которой действовали россияне. Вейнберг, который вместе со Скобелевым в июле 1875 года сопровождал Худаярхана из Коканда в Ходжент, писал спустя полтора года в письме петербургскому чиновнику: «По отъезде в прошедшем году, после первой половины похода генерал-губернатора, война была ведена с нашей стороны с крайней жестокостью, сотни и тысячи мирных жителей погибали в пламени своих жилищ; М. Д. Скобелев и барон Меллер-Закомельский, бессердечные эгоисты, не знали границ бесчеловечному обращению с народом». Ему вторил в своих воспоминаниях Наливкин: «Разнузданность нижних чинов никогда не доходила до такой степени, в которой она проявилась в Фергане после Кокандского похода, и большинство приписывало это Скобелеву, бесспорно проявившему в этом походе самое тлетворное влияние на воинскую доблесть и на нравственность не только нижних чинов, но даже и некоторых офицеров его отряда».

Наливкин имел в виду не только неоправданные убийства и разрушения, но и узаконенный грабеж, который генералы и высшие офицеры поощряли для укрепления духа российского солдата. Во время такого рода экспедиций повсеместной стала практика разграбления, что в официальных отчетах называлось «фуражировкой», т. е. изъятием продовольствия для армии, а неофициально — барантой[14]. Наливкин, участник Кокандского похода, так характеризовал ее:

Одной из главнейших отрицательных сторон войны несомненно является то обстоятельство, что война, выворачивая наизнанку весь кодекс этики культурной части человечества, не только допускает, но даже и санкционирует такие деяния, которые в обычное, так называемое «мирное» время, всеми считаются незаконными, позорными, преступными. К числу таких деяний принадлежит, между прочим, грабеж, насильственно, с оружием в руках, присвоение чужой собственности, деяние, получившее в нашем военном обиходе якобы облагороженные названия «реквизиций», «фуражировок» и пр., а у нас в Туркестане долгое время именовавшееся «барантой». На основании того, что мне пришлось лично видеть и пережить, а равно и того, что явствует даже из нашей официальной, казенной военной истории, во многом далекой от истины, я позволю себе утверждать, что все эти реквизиции и фуражировки, бесспорно развращающие войска, лишь в очень редких, исключительных случаях представляются действительно неизбежными и необходимыми. В громадном же большинстве случаев они являются <…> результатом той деморализации, той разнузданности в указанном отношении, которая всегда замечалась в конце каждой кампании.

Скобелеву нужны были быстрые и громкие победы для удовлетворения своих растущих амбиций, поэтому он не жалел себя и не считался с жертвами противника. Современники вспоминают его слова: «Мой принцип таков, что спокойствие в Азии находится в прямом отношении к массе вырезанных там людей». Однако было бы неправильно все сваливать на черты характера и интересы начальника Наманганского отдела и его заместителя. Жестокость была результатом тяжелой ситуации, в которой оказались россияне в Фергане осенью 1875 года. Если в августе и сентябре война напрямую мало затрагивала основную массу населения Ферганской долины и в основном проходила в виде сражений и стычек противостоящих вооруженных сил, то в октябре-ноябре характер боевых действий претерпел изменения. Сопротивление приобрело всеобщий, народный характер. Будучи небольшой группой, постоянно окруженной со всех сторон враждебным — открыто или скрыто — населением, российские военные, имея превосходство в вооружении и организации, выбрали тактику тотального запугивания, репрессий и зачисток не только тех, кто брал в руки оружие и открыто противостоял захватчикам, но и гражданского населения, в котором они видели моральную и социальную поддержку сопротивлению. Как позже писала газета «Голос», «конечно, воевать с ханами или эмирами легче, чем с народными страстями и фанатизированным мусульманским населением <…> Страсти населения всегда возбуждались, народ всегда фанатазировался, и это всегда продолжается до тех пор, пока народ не увидит, что он бит при всех встречах с русскими».

Эту новую тактику емко сформулировал полковник Пичугин в письме Скобелеву:

Как человек военный, т. е. человек, показывающий уже зачатки настоящего военного дарования, которому дай Бог впоследствии развиться, Вы должны понять, что <…> нужна не полиция, не посылка мелких отрядов по указаниям участковых начальников, потому что эти отряды могут погибнуть, а штык, военная диктатура и распоряжение начальника, который бы на известном пространстве имел бы безграничную власть.

Не все в России, даже среди тех, кто воевал в Центральной Азии, поняли и приняли такую тактику. Я привел воспоминания Вейнберга и участника похода Наливкина с негативными характеристиками действий Скобелева. То же самое в своих воспоминаниях писал другой туркестанец, принявший псевдоним Трионов: «В ужасе просыпаюсь мокрый от холодного пота и до рассвета думаю о преимуществах христианства, цивилизации и гуманности, во имя которых мы проделывали все эти зверства в Средней Азии». Отрицательно относился к Скобелеву писатель Салтыков-Щедрин, который однажды произнес целую отповедь молодому писателю, восхвалявшему подвиги «белого генерала»: «Скобелев? Да разве это герой? Да ведь вся его слава дутая и пустая <…> Эка важность какая: лезть драться! Сорви голова, может быть, но не герой. <…> Разве такие герои бывают? Разве в драке геройство? Что пользы для России принес он?» Скобелеву досталось от знаменитого писателя по совокупности его деяний, и Кокандский поход был далеко не последним в этом списке.

Некоторая печальная ирония заключается в том, что за год до описываемых событий Российская империя на международной конференци по кодификации законов и обычаев войны в Брюсселе иницировала принятие декларации, в которой провозглашалась цель ограничить бедствия, приносимые войной гражданскому населению. Реальность брала верх над гуманизмом. Газета «Русский инвалид» писала о приказе «предавать пламени имущество коноводов и главных участников смуты»:

Такая мера, как ни кажется она крутою с европейской точки зрения, в известных случаях необходима. Чтобы этому поверить, надо знать и видеть Среднюю Азию и ту бездонную глубь нравственного запустения, в которую ее засосал исламизм, этот двенадцативековый враг человечества <…>. Вот почему, в случае проявления наружу враждебного настроения нам и в населении, недостаточно рассеять одни только вооруженные скопища жителей, а необходимо нанести им чувствительное наказание уничтожением или разорением имущества наиболее упорствующих в неприязненных действиях против нас.

Добавлю, что война ложилась двойным бременем на местных жителей, поскольку, помимо грабежей, контрибуций и погромов со стороны россиян они несли потери и от действий кокандских войск. Кокандцы без колебаний применяли репрессии к тем, кто сотрудничал с россиянами или колебался между враждебными лагерями. Пулатхан особенно усердствовал в насаждении насилия и страха как способа управления и контроля. Кроме того, кокандские войска тоже нуждались в продуктах и припасах, поэтому собирали с местного населения своеобразную дань для борьбы с завоевателями. Среди кокандцев тоже были желающие, воспользовавшись хаосом, пограбить и понасильничать. Продолжавшиеся и ужесточавшиеся военные действия приводили к повсеместному разорению и отчаянию, усиливали не только противоречия между завоевателями и местным населением, но и между разными — внутри последнего — группами, которые пытались либо поживиться за счет соотечественников, либо защититься от них.

Надпись на фасаде петербургского Спаса на Крови, кроме «взятия кокандской крепости Махрам», гласит о «вторичном взятии штурмом города Андижан» — как втором по значимости сражении Кокандского похода. Важным оно является потому, что привело к окончанию войны.

К началу зимы Кауфман характеризовал сложившуюся ситуацию таким образом:

Настоящее ненормальное хаотическое состояние в Кокандском ханстве, несомненно, отражается на всем экономическом быте и строе русского Туркестана. Помимо этого условия, продление в нашем ближайшем соседстве подобной анархии и беспорядка, каковые ныне господствуют в Кокандском ханстве, нетерпимо в смысле политическом. Непрекращение с нашей стороны такого состояния в Кокандском ханстве, подрывая наш престиж в Средней Азии, дискредитирует веру всего здешнего населения в нашу силу. Подобный порядок вещей, если бы он почему-либо мог заняться на долгое время, весьма для нас невыгоден.

Хотя российские войска под руководством Скобелева, усиливая репрессии, одерживали одну победу за другой, силы кокандцев и их готовность оказывать сопротивление не иссякали, тем более что некоторые победы значились лишь в отчетах российского командования, но не воспринимались таковыми местными жителями. Кокандцы контролировали ситуацию в своей части Ферганской долины и постепенно налаживали там собственную систему управления, а также совершали набеги на российскую — наманганскую — часть, мешая россиянам установить там полный контроль. Россиянам нужно было что-то делать, чтобы быстрее завершить затянувшуюся войну, не дав возможности кокандцам к лету накопить новые силы и ресурсы. Выходом было новое вторжение в Кокандское ханство и разгром сопротивления в его доме, разгром самого этого дома — чтобы отбить всякую охоту к возмущению.

Российское командование еще в октябре 1875 года замыслило и в ноябре приняло окончательное решение о новом военном походе в Ике-су-арасы (Икки-сув-ораси) — междуречье Нарына и Карадарьи, истоков Сырдарьи, територия которого считалась едва ли не главным центром антироссийского недовольства. В этом восточном районе Ферганской долины сосредотачивались основные поселения и зимовки кочевников-кипчаков, которые составляли костяк армии Абдурахмана-автобачи. Россияне не без оснований полагали, что только полный и демонстративный разгром этого ядра позволит умиротворить остальное — оседлое — ферганское население. Выбор зимнего сезона диктовался тем, что кочевники с семьями не могли убежать в горы и стать недосягаемыми, а значит, зимой им можно было нанести наибольший урон. Кроме того, мороз позволял минимизировать оборонную тактику противника, использующего многочисленные каналы для затопления местности и создания затруднений для передвижения кавалерии и артиллерии. И наконец, россияне подозревали, что с наступлением тепла кокандцы соберут еще больше сил, сумеют накопить оружие и активизируются еще сильнее, чем в октябре-ноябре.

Скобелев представил Кауфману план операции, который включал движение российских войск до городка Узген (расположенный недалеко от Оша), разгром вооруженных сил противника, наложение контрибуции, взятие заложников, разоружение и выдачу главарей восстания, уничтожение селений в случае невыполнения всех условий. Операция должна была продлиться месяц. Кауфман в ответ отметил, что целью не является завоевание всего ханства, и решил сократить сроки и ограничиться территорией Междуречья, чтобы надолго не оставлять Наманганский отдел без основных военных сил; он также отсоветовал брать заложников, мотивируя тем, что содержать их дорого, а само наличие заложников, как показал пример туркмен Хивы в 1873 году, мало влияет на поведение противника. Впрочем, начальник Туркестанского края оставил Скобелеву возможность действовать по обстановке.

Собранная для решающей экспедиции военная группировка, усиленная новым подкреплением, насчитывала 2,8 тысяч человек, включая 1,7 тысячи пехоты и 0,8 тысячи конных казаков, 16 орудий и 8 ракетных станков и при них почти 0,3 тысячи солдат. Это не считая вспомогательной сопровождающей команды джигитов из числа местного населения — Куропаткин упоминает, в частности, две сотни кыргызов под началом манапа Шабдана, а также, как указывал Серебренников, «почетных жителей с прислугой», которые «имели через плечо красные шарфы»; их задачей, видимо, было моральное давление на противника. Скобелев тщательно готовился к операции. Отряд сопровождали «хор музыкантов», подвижной лазарет и обоз в 528 арб с боеприпасами, продовольствием, инженерными инструментами, а также 270 юртами. Особое внимание было уделено артиллерийским припасам, количество которых, по словам Серебренникова, «было рассчитано на упорные военные действия и на возможность обстреливания нескольких городов». Обоз сопровождали 36 арб с торговцами, которые, по установленным расценкам, могли скупать захваченные в походе ценности. Во главе отряда стоял Скобелев, его замом был Меллер-Закомельский, начальником штаба Пичугин. Российская группировка была вдвое больше и основательнее подготовленной, чем войска Троцкого при первом штурме Андижана в начале октября.

В Намангане и Чусте остались между тем небольшие гарнизоны общей численностью около тысячи человек, а в Кураминские предгорья были введены из Ходжента дополнительно пять сотен солдат. Эти силы должны были на время экспедиции Скобелева удерживать тылы и коммуникации Наманганского отдела. Общая войсковая группировка достигла в Ферганской долине, таким образом, почти 4,5 тысячи человек.

Кокандская сторона, по оценкам российской разведки, имела в своем распоряжении около 80 тысяч человек, которые располагались в Маргелане, Андижане, Коканде и других городках и кишлаках. Среди них было 5–6 тысяч профессионалов сарбазов и около 30 тысяч вооруженных ружьями ополченцев. Скобелев опасался, что кокандцы, воспользовавшись движением россиян на восток долины, смогут нанести удар на западе — на Наманган и Кураму, где остались ослабленные отряды россиян. Однако Пулатхан и его советники не решились на такую операцию и главной своей задачей сочли оборону Андижана, который к тому времени превратился в сильно укрепленный город, жители которого были настроены против россиян и готовы к более ожесточенному сопротивлению, чем жители Коканда и Маргелана.

25 декабря экспедиционный корпус выдвинулся из Намангана, на следующий день переправился через Нарын, вступил в междуречье Нарына и Карадарьи и занял главный центр этого района Байток (современный Пайтуг). В Фергане в ту зиму стояли сильные морозы, люди мерзли и не высыпались, постоянно находились в готовности к бою. Скобелев послал Меллер-Закомельского с несколькими сотнями по кишлакам Ики-су-арасы. Противник не решился на сражение в открытом поле, где российское преимущество в вооружении не оставляло ему никаких шансов, и ограничился отдельными нападениями и стычками. В 18-градусный мороз местные жители предпочитали бежать подальше от маршрута движения россиян, многие прятались в ущельях, некоторые направлялись в Андижан, надеясь там за защиту кокандской армии и городских стен. Между тем сами россияне избрали устрашающую стратегию тотальной зачистки, все встречавшиеся им по дороге кишлаки разграблялись — таким образом пополнялся провиант отряда и мотивировались солдаты. После ограбления кишлаки сжигались, чтобы не оставлять в тылу возможные базы для нападений. В частности, пострадали крупные кишлаки Тода, Ходжаабад, Испаскан (ныне Избаскан), Кокан-Кишлак (ныне город Пахтаабад) и многие другие, в том числе родной кишлак Автобачи. Некоторые отдаленные кишлаки не разрушались, но на население накладывалась контрибуция по 1 тилле (золотой монете, чья стоимость была эквивалентна 1,8 рубля) со двора.

Реализовался план тотальной войны, который был принят Скобелевым еще в ноябре. Алексей Куропаткин, участник экспедиции, вспоминал, что «жилища грабились, сжигались, скот отбирался, а иногда, к стыду русского имени, рубили безоружных. Особенно свирепствовал Меллер». Впрочем, кокандцы часто сами сжигали имущество, чтобы оно не досталось завоевателям; тактика выжженной земли теперь работала с обеих сторон. В дневнике будущего военного министра обычный день похода выглядел так:

Первое, что мы увидели, выйдя из бивуака [временный лагерь], был повешенный кипчак, как говорили, пойманный с пикета, вернее же житель одного из соседних кишлаков. Прежде чем повесить, его страшно секли и разбили ему голову. Он висел голый, со спущенными штанами. Мороз был сильный, и снег лежал довольно глубокий. На половине перехода из деревни Каракуль, лежащей справа, вышли все жители с достарханом. Они еще вчера прислали делегацию, и было решено их пощадить. Все же остальные проходимые деревни было приказано арьергарду сжечь. Сзади темной лентой растянувшейся колонны виднелись столбы дыма. Генерал [Скобелев], обратив внимание на общий вид войска и оставляемого им разрушения, нашел, что картина эффектна <…> В этом походе фуражировки имели странное значение: вместе с фуражом и топливом брали все, что попадало под руку — одеяла, ковры, скот, лошади, книги, инструменты. Большей частью жители благоразумно убирались, но кое-где, доверившись силе выносимого достархана, они поплатились. Были пойманы унтер-офицер и много солдат, которые употребляли женщин и рубили иногда безоружных жителей. В Байтоке туземцы были так доверчивы, что первая фуражировка еще застала продавцов пельменей, но затем все разбежались, оставили несколько детей, которые беззащитно бегали с плачем по снегу.

Сам Скобелев позже писал:

Опыт многих моментов <…> меня убедил, что держать войска в порядке, после временно разрешенной баранта, особенно трудно <…> интерес государственный требует возможно поспешного замирения края, возвращения жителей к очередным мирным занятиям <…>. Всю мою служебную практику, я в 3-й раз переживаю периоды огромных народных бедствий зимою, после кровавых поражений: зимою 1876 в Ике-су, январь 1878 между Марицей и Босфором, наконец, теперь[15]; тут помочь нельзя — часть погибнет; утешение, что память об ужасном годе, залог мирного процветания края на очень долго — лучший холодильник для религиозного фанатизма и поэтизирования войны.

Главной своей задачей Скобелев видел военное поражение кипчаков и нанесение им материального и морального ущерба, но, поскольку они уклонились от прямых столкновений, начальник Наманганского отдела решил идти на Андижан, хотя такого пункта не было в первоначальном плане экспедиции.

2 января 1876 года российские войска двинулись дальше, перешли Карадарью и направились к Андижану, здесь построили крепкий мост через широкий и глубокий арык Мусульманкул, позже к ним, после экспедиции по Междуречью, присоединился отряд Меллер-Закомельского и еще позже — подошедшее подкрепление из Намангана. 3-тысячное войско подошло к городу.

В Андижане тем временем скопились от 20 до 30 тысяч вооруженных ополченцев и 5 тысяч сарбазов, 4 тысячи сипаев (профессиональной кавалерии), вооружение готовилось под руководством кашгарцев и одного англичанина (который, правда, был казнен Пулатханом из-за каких-то подозрений), еще около 12 тысяч кокандских всадников расположились возле города. Стены были укреплены, их высота доходила до 3–4 метров, толщина в основании — до 2 метров, сильнее всего был укреплен северный вход в город, откуда россияне наступали осенью, по всему городу были сооружены баррикады, проделаны бойницы в стенах и переходы между домами.

Несколько дней Скобелев, который не хотел повторить свою неудачную октябрьскую атаку, изучал подступы к городу и его внутреннюю планировку. В этом ему помог оренбургский переводчик казах Байтоков, который «собирал и сводил сведения, получаемые от разных туземцев, желавших зарекомендовать себя в глазах начальства, опрашивал пленных, посылал в неприятельский лагерь лазутчиков и своих джигитов и представлял обстоятельные донесения начальнку отряда почти ежедневно». Большую роль сыграл также бывший андижанский пансад Арзикулбек, который указал на господствующие высоты в местности и напомнил об удачной тактике десятилетней давности коканского полководца Алимкула, который штурмовал мятежников в городе с восточной его стороны. Собрав всадников и сделав военный обход с рекогнисцировкой, изучив другие возможные подходы, Скобелев принял решение последовать этому примеру и начать штурм не с севера, где его ждали, а с востока, что давало возможность максимально использовать артиллерию.

Бой в городе с выстроенной обороной улучшал шансы кокандцев по сравнению со сражением в открытом поле. Преимущество в дальнобойности винтовок в скученной застройке минимизируется, кроме того, штурмующие солдаты в поисках противника расходятся маленькими кучками по маленьким улицам, теряется их координация, защитники же могут, используя городскую застройку, окружать нападающих и рассыпаться, не давая возможности штурмующей колонне одержать решительную победу. Первый поход на Андижан в октябре поэтому завершился неудачей, несмотря на то что войска тогда прошли до центра города. Скобелев, однако, выработал другую тактику: сначала интенсивно обстрелять из артиллерии главные пункты города и места скопления противника, овладев стеной, несколькими колоннами продвинуться в центр и занять его, поджигать все постройки, которые находятся в поле зрения движущейся и остановившейся колонны, создать в захваченном центре укрепленный пункт и оттуда продолжать обстрелы города, поджоги и вылазки из крепости, расширяя свою сферу контроля.

Скобелев позже так описывал свое решение:

Под Махрамом создалась формула, можно сказать, безошибочных действий против главного оплота неприятеля — городов. Я это испытал во всех последующих военных действиях и считаю долгом заявить, что наши войска овладели впоследствии Наманганом и Андижаном со столь малыми потерями и так решительно только благодаря впечатлению, вынесенному мною из дела 22-го августа 1875 года. <…> Я пришел к твердому убеждению, что мы дозрели до того, чтобы при целесообразных систематических действиях, при обеспечении отряда орудиями и снарядами в пропорции, далеко превосходящей требования европейской войны, бить неприятеля в Средней Азии наверняка, как в поле, так и в городах, и почти без потерь. Как под Махрамом, в Намангане, под Андижаном и Тюра-Курганом, происходит одно и то же: мы занимаем окружающие высоты артиллериею, громим город и затем занимаем его без всякой потери.

7 января российские войска прошли мимо города и заняли позицию на Ак-Чакмакских высотах (Ат-Чикмас) на восточной окраине Андижана. Горожане тоже готовились к сражению: «Стена была унизана белыми чалмами. Действующий на нервы глухой рев труб, бой барабанов, взвизгивание флейт, выстрелы и крики „ур-ур“, которыми узбеки возбуждаются к битве, сливались в один невообразимый концерт». Скобелев, не давая защитникам города времени лучше оборудовать восточные укрепления, назначил начало штурма на следующий день.

Ранним утром 8 января перед строем был отслужен молебен и началось выдвижение, в городе в это же время возобновился «дикий концерт» громких криков и рева труб. Сначала быстрой атакой были захвачены пригородный кишлак Эскильлик и примыкающий к нему участок двухметровой городской стены, после чего россияне заняли соседнюю территорию, где находилось кладбище Шигаушин (ныне Шиховсин-ата), откуда пушки могли обстреливать прицельно центр города. Начался массированный артиллерийский обстрел города, за все это время было выпущено 500 снарядов. Пока гремела канонада, россияне засыпали рвы, разобрали завалы и разрушили часть городских стен, которые мешали проходу в город. После окончания обстрела три штурмовых колонны, возглавляемых полковниками Меллер-Закомельским, Пичугиным и 29-летним капитаном Михаилом Ионовым (будущий начальник Памирского отряда и военный губернатор Семиреченской области в этом бою заработал орден Святого Георгия 4-й степени), — каждый численностью в несколько сот человек — двинулись по разным городским улицам в сторону небольшой возвышенности Гуль-Тюбе в центре Андижана[16]. Каждая колонна имела проводников, хорошо знавших город, им было обещано по 1000 рублей вознаграждения. На улицах путь преграждали рвы и каналы, баррикады и засеки, стены домов вдоль улиц, мечети и медресе использовались как укрепления. Штурмующих встретили град пуль и постоянные контратаки противника. Колонны плотным огнем подавляли оборону, разбирали завалы, строили проходы, соседние с улицей дома полностью разрушались, «стрелки заходили в сакли и кололи скрывавшегося в них неприятеля», по мере прохождения дома, которые оказывались позади идущих колонн, поджигались, чтобы предотвратить окружение, в скученных местах солдаты шли в штыковые атаки. «Здесь дело разыгрывалось по нотам и всем предоставлена своя доля участия», — писал Терентьев, имея в виду, что каждый офицер имел возможность приписать себе особые заслуги.

К обеду все три колонны вышли на Гуль-Тюбе и заняли ее, туда же, «с распущенными знаменами и с музыкой», подошла резервная четвертая колонна, которой командовал Скобелев. Россияне тут же стали переоборудовать эту высоту в некое подобие укрепления и артиллерийской площадки. Одновременно войска двинулись к урде и базару, где собрались многочисленные толпы кокандцев, и плотным огнем вытеснили их оттуда. Поджигая и грабя дома и магазинчики, россияне вернулись в Гуль-Тюбе, после чего с новой позиции открыли артиллерийский огонь, который продолжался всю вторую половину дня до утра 9 января. Артиллерия сыграла ключевую роль в победе, нанесла большие потери, «произвела сильное нравственное потрясение» и вызвала «почти поголовную панику»; защитники, по словам очевидцев, «потеряли сознательность действий» и неорганизованно отступали под натиском россиян.

Тем временем конница Абдурахмана-автобачи попыталась контратаковать российскую базу на Ак-Чакмакских высотах, но была отбита. Андижан фактически был захвачен, оставалось только зачистить его от единичных сопротивлявшихся людей и групп.

9 января войска двинулись из Гуль-Тюбе в разные части города «для фуражировки». Войсковой старшина барон Штакельберг был «послан собирать мародеров, — писал в дневнике Куропаткин. — Вместо этого Штакельберг изрубил около сотни возвращающихся жителей». Сопротивления уже не было, но так как «жители еще не явились к генералу Скобелеву с изъявлением покорности», вечером артиллерийский огонь по городу был возобновлен и продолжался до утра. 10-го числа россияне полностью переместились из пригорода в сам город, штаб разместился в главной крепости, где был отслужен молебен о победе. 11 января часть войск во главе с Меллер-Закомельским вернулась в Наманган. В этот же день начался сбор с горожан денежной контрибуции в сумме 160 тысяч рублей и фуража для содержания войск. «Тяжелый урок надолго подействовал на Андижан» и послужил «предостережением и другим городам».

Российские войска при штурме, где их встречала, если верить официальным документам, стена пуль, потеряли всего 2 человека убитыми и 7 ранеными. Тогда как, по уверению Скобелева, противник потерял 20 тысяч человек — самое большое число потерь за всю Кокандскую войну. Историк Серебренников объяснял такие огромные жертвы тем, что, кроме военных потерь, бежавших из города жителей застигла морозная зимняя ночь, а «множество семейств погибло под развалинами сакель и от пожара в ямах, в которые они забились». Историк Терентьев, однако, скептически воспринимал сами отчеты с описанием трудностей штурма и количества потерь, он не без оснований подозревал Скобелева, что тот сильно приукрашивал героизм подчиненных ему войск, в том числе потери врага, в расчете на награды и славу, которые затем получал.

Кроме отчетов Скобелева, других источников о событиях в Андиажне сохранилось немного. В немногочисленных воспоминаниях штурм города выглядел не столько как ожесточенный бой, сколько как бойня — стрельба во все стороны, где хоть что-то шевелилось, поджоги, погромы и грабеж. Трионов описывал это так:

Пока мы возились с воротами — раздались выстрелы в крепости. Все встрепенулись, стали строиться и приготовляться к отражению неприятеля, но чрез пробитую щель в воротах увидели, что в городе уже ходят несколько солдат из нашей же колонны и стреляют по убегающим жителям, уносящим свои пожитки. Эти солдаты, наскучив стоять у ворот, спустились в ров и скоро наткнулись на довольно широкое отверстие в нижней части стены <…> и чрез него проникли в крепость, чтобы первая добыча при барантовке (узаконенный обычаем грабеж взятых городов) досталась бы им <…> в это время ворота рухнули и мы спешим въехать в неприятельский город, где нас ждет закуска у Скобелева и назначения, кто к какой награде будет представлен за оказанные нами чудеса храбрости <…> вообще ничто не напоминало, что мы штурмуем неприятельский город. Вскоре вдали кривых улиц и переулков стали мелькать фигуры перебегающих из дома в дом жителей. По ним солдаты на ходу открывали частый и почти всегда безуспешный огонь. На одном из перекрестков мы наткнулись на дряхлую, хромую старуху. Она подошла к нам, что-то крича и махая своим костылем. Ближайший солдат стал в нее прицеливаться, но был остановлен Боголюбовым, сказавшим, что надо убивать жителей только мужеского пола, но его перебил начальник колонны, заявив, что нам некогда разбирать, кто мужчина и кто женщина, и такой разбор лишь поведет к тому, что все сарты оденутся в юбки. Была ли после этого убита старуха, я не помню <…> и запомнил этот случай, то лишь потому, что он произвел глубокое впечатление на одного только что выпущенного из училища офицера подпоручика Энгельгардта, который часто вспоминал о старухе, уверяя, что она была заколота.

По словам Боголюбова, кокандцы объясняли быстрое бегство следующим образом: «Мы хотели драться. Да что же, когда вы, как трусы, вместо того чтобы идти на нас, остановились и стали стрелять издали; мы и ушли». Это было больше похоже не на военную операцию, а на набег. Трионов в своих воспоминаниях называл штурм «резней и грабежом жителей, как месть за неудавшийся первый штурм». Защитники города были деморализованы продолжительной бомбежкой, плотным огнем более скорострельного и дальнобойного российского оружия, тактикой ковровых разрушений и поджогов, поэтому они оказывали лишь очень локальное сопротивление, совсем не в тех масштабах и не с той ожесточенностью, как писал в отчетах Скобелев. В попытках дать хоть какой-то отпор захватчикам и тут же скрыться от снарядов и пуль защитники хаотично передвигались по улицам и затем в спешке покинули город вместе с невооруженными жителями, к которым добавились беженцы из близлежащих сел. Все эти толпы в панике бежали, создавая давки, к южному выходу из города в сторону соседнего городка Ассаке, бывшей резиденции Пулатхана. Боголюбов вспоминал:

Первыми обратились в бегство сарбазы и сипаи; озлобленные жители во многих местах стали их бить. Столпление у заложенных выходов из города было невообразимое. Паника усиливалась беспрестанными известиями о наступлении русских то с той, то с другой стороны. С трудом выбрались наиболее счастливые частью на асскаинскую, южную, дорогу, частью на северную — к Дарье. Множество попряталось в ямах, вырытых во дворах, для имущества. Их ждал ужасный конец, лишь храбрейшие остались ждать русских и дали нам отпор <…>. Всю ночь пылал в разных направлениях несчастный город, озаряя горизонт зловещим заревом. Весь базар и около половины города погибла в пламени. <…> Увлечение боя прошло, и сердце сжималось, слушая рассказы о страшном бедствии жителей г. Андижан в день 8-го января. Кроме потери от артиллерийского огня и от мороза в восемь градусов, внезапно застигнувшего ночью, в поле, семьи беглецов, спасавшихся налегке, множество народу погибло под развалинами домов, в ямах, в которые они забились.

После разгрома в Андижане кокандцы все еще сохраняли значительные силы для сопротивления. Пулатхан находился в Маргелане, Абдугаффарбек — в Коканде, Абдурахман-автобачи — сначала стал лагерем около городка Кува, а потом передвинулся в Ассаке. Кокандские войска могли по-прежнему выставить несколько десятков тысяч воинов. Передвижения Автобачи, который не убегал, но расположился недалеко от Андижана, Скобелев расценивал как угрозу атаки на город и желание поднять его жителей на восстание. Генерал решил не ждать такого развития событий и с тысячным отрядом кавалерии и пехоты, усиленным пушками и ракетными станками, 19 января двинулся вглубь долины. Достигнув Ассаке, Скобелев с прежней своей решительностью бросился на штурм. Войско обошло городок с фланга, заняло более высокую площадку, на которой были установлены дальнобойные пушки. Кокандцы, видя этот маневр и опасаясь вновь попасть под обстрел в скученной городской застройке, отошли из Ассаке по маргеланской дороге. Какое-то время противники стояли друг против друга в поле и готовились к сражению, здесь к отрядам Автобачи присоединились кыргызы, состоявшие в войске Пулатхана, но в бой кокандцы пойти не решились и стали уходить. Российская кавалерия, несмотря на глубокий снег, бросилась вдогонку за неприятельской пехотой. «Началась рубка, — писал очевидец. — Пешие коканцы были частью сарбазы, частью жители, почти все с ружьями <…> Коканцы сделали лишь по одному выстрелу, а затем защищались, как могли, прикладами; многие же с места побежали; но мало кто из них успел добежать до садов и скрыться <…> Люди побойчее положили каждый по несколько человек коканцев. Киргизенок Нарумбай (сопровождавший потом генерала Скобелева на войну 1877–1878 годов и умерший от раны, полученной 30-го августа под Плевной) зарубил человек шесть». Опустевший Ассаке был после этого занят без боя.

В середине января кокандцы активизировались в западной части Ферганской долины — в Кураминских предгорьях, где проходил основной маршрут из Намангана в Ходжент и Ташкент. Ноябрьские экспедиции Пичугина и Меллер-Закомельского в этих районах, в частности погром в Ошобе, не остановили попыток кокандцев прервать или затрудить подвоз припасов в Наманган. Участие здешних российских отрядов в походе в Междуречье и Андижан только подзадорили сопротивление. Несколько отрядов в сотни всадников — кыргызов, кураминцев и местных ополченцев — во главе с Танаберды и Ахмедом-удайчи стали, пользуясь замерзшими переправами, переправляться через Сырдарью и нападать на проходящие обозы. В горных районах также актвизировались силы сопротивления и нападали на большие селения Пап и Гурумсарай. Оставшиеся в регионе российские военные вынуждены были защищаться, устраивать засады у переправ и иногда совершать вылазки на левый берег реки, чтобы разгромить там кокандские базы. В это время Меллер-Закомельский, вернувшийся из Андижана с частью войск в Наманганский отдел, сделал несколько экспедиций на восток и запад, разгоняя отряды противника, которые попытались проникнуть на российскую территорию.

Обострилась обстановка в Верхнем Зеравшане, или Когистане, после того как россияне, в ноябре закончившие зачистку региона, покинули снежные горы, он опять перешел под контроль Календербека и его сторонников. Для того чтобы предупредить вторжения кокандцев, генерал Александр Абрамов в январе направил туда новую военную экспедицию во главе с Георгием Арендаренко. Горные ущелья были зачищены от восставших, 20 января Календербек был схвачен и позднее повешен в Самарканде. Собрав оружие у местных жителей и разрушив дома активистов сопротивления, россияне усилили военное присутствие в горах и восстановили свою власть в регионе.

Война, пусть и не очень успешно для кокандцев, продолжалась. Но в этот момент произошло то, что окончательно переломило ситуцию. 20 января Абдурахман-автобачи, который потерял Андижан, свою главную базу и опору, и перемещался из кишлака в кишлак, меняя убежище, написал письмо андижанскому пансаду Арзикулбеку, близкому к российскому руководству, о своем желании заключить мирное соглашение с российской стороной в обмен на безопасность свою и своей семьи. Скобелев от имени Арзикула посоветовал сложить оружие, предлагая вместо наказания амнистию и российское содержание. Автобачи послал к Скобелеву для переговоров своего племянника, а потом трех генералов, «кипчакского, каракиргизского и сартовского», причем одного из них — кыргызского, который был противником мирного соглашения, — он через доверенного человека фактически сдал россиянам. Стороны, возможно, по-разному оценивали характер переговоров: российская сторона требовала полной сдачи на милость Кауфмана, сам же Автобачи считал, что речь идет не о сдаче, а о мирном договоре с возможностью для него занять в восстановленном Кокандском ханстве заметное политическое положение. Скобелев и Абдурахман согласовали личную встречу, чтобы обсудить подробности будущего мира.

24 января российские войска остановились у Инду-Кишлака (ныне селение Хинди-Мазар) недалеко от Андижана, Скобелев с Меллер-Закомельским и в сопровождении еще нескольких человек выехали вперед. Российские отряды между тем приготовились к тому, чтобы быстро прийти на помощь своим переговорщикам или окружить Автобачи для захвата. Автобачи с приближенными, включая Батыр-туру, Исфандияра и других кокандских военачальников, выехали из кишлака навстречу Скобелеву. Противники слезли с коней, пожали друг другу руки и после короткого разговора вместе двинулись в Андижан, к российской армии присоединились четыре сотни кокандских воинов, сопровождавших своего полководца. По приезде в Андижан кокандцы добровольно сдали оружие, а Абдурахман-автобачи, при полном вооружении, отправился во дворец для заключения мирного договора, по дороге «жители встречали его на своем пепелище с выражением величайшей преданности и повиновения».

В письме на имя императора предводитель восстания писал:

Чувствуя свое бессилие против храбрых и непобедимых воинов Белого царя, равно желая прекратить действие войны, разоряющей мое отечество, я сдался генералу Скобелеву, надеясь на милосердие могущественного во всем мире Белого царя. При этом с полною надеждою обращаюсь к Вам, как доброму покровителю края, что Вы меня не пустите на несчастный путь. Обещанию, данному генералом Скобелевым, я верю и надеюсь, что Вы не оставите обратить на это милостивое Ваше внимание.

Получивший это известие, Александр II «изволил остаться очень доволен». Правда, предложение Скобелева дать Абдурахману чин полковника и привлечь на российскую службу было отвергнуто. Автобачи с семьей были сосланы в Екатеринослав с пенсией 3 тысячи рублей в год — это было не то, на что он рассчитывал, но ему пришлось смириться. Сопровождавшие его кокандские командиры, несколько месяцев создававшие россиянам множество проблем, тоже были отправлены в почетную ссылку.

Сдача Автобачи переломила ситуацию. Кипчаки, сарбазы и сипаи, составлявшие основное ядро сопротивления, по его приказу вернулись в свои дома. Для них война закончилась. Некоторые кокандские отряды, по решению Автобачи, перешли на службу россиян и теперь должны были не бороться с ними, но помогать устанавливать мир и порядок. Скобелев вернулся в Наманган, передав командование экспедиционным корпусом своему заместителю барону Меллер-Закомельскому, расположившемуся в Андижане.

Позже Скобелев так характеризовал своего пленника:

Личность Абдурахмана Автобачи весьма замечательная, по своим качествам донельзя симпатичная и даже заслуживающая, в известном смысле, доверия <…> он, после изъявления покорности, послужил нам значительно своим влиянием в деле быстрого, бескровного умиротворения ханства Кокандского <…> он держал себя относительно нас во время войны с крайним достоинством и без обычной азиатской жестокости.

Что подвигло на этот шаг Абдурахмана, главного зачинщика антироссийского сопротивления, последовательно и яростно воевавшего с россиянами почти полгода и все еще, несмотря на сдачу Андижана, сохранявшего силу для продолжения борьбы? Достоверно это неизвестно. Возможно, сказалась усталость от затянувшейся войны, постоянных физических и эмоциональных перегрузок, гибели товарищей и близких, понимание, что имеющихся сил недостаточно для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, истощение военных — материальных и людских — ресурсов. Возможно, тактика тотальных зачисток, которую стал постоянно использовать Скобелев, подорвала дух сарбазов, ополченцев и кочевников, чьи семьи, родители и дети подверглись жесточайшим испытаниям и страданиям. Возможно, Автобачи надеялся на какую-то помощь извне — из Бухары и Кашгара, вел параллельно тайные переговоры с различными политическими кокандскими группировками, которые пока еще сохраняли нейтралитет, и эти переговоры оказались в итоге неудачными. Возможно, его тяготил союз с Пулатханом, который стремился установить полный контроль над ним и его сторонниками, из-за чего Абдурахман все больше опасался измены в своем окружении и среди своих союзников, а потом и неизбежной гибели от рук безжалостного самозванца, предпочтя этому сдачу россиянам в обмен на гарантии жизни.

Возможно, Автобачи был осведомлен о том, что сам Пулатхан отправил к россиянам послов с просьбой о мирных переговорах. 19 января они прибыли в Ходжент. И хотя Колпаковский с подачи Кауфмана отказался обсуждать с ними этот вопрос и предложил дождаться возвращения генерал-губернатора из Петербурга, ситуация выглядела для кипчакского предводителя тревожно. Ведь если бы Пулатхану первому удалось договориться с россиянами, Автобачи оказался бы в двойном проигрыше — сопротивление в любом случае стало бы невозможным, но при этом он сам уже не смог бы претендовать на роль почетного партнера россиян — им стал бы Пулатхан. Абдурахману необходимо было опередить самозванца.

После поражения в Балыкчи в ноябре 1875 года Пулатхан весь декабрь и январь 1876 года находился в стороне от эпицентра сражений с россиянами. В конце ноября он перенес свою резиденцию в Маргелан, подальше от границы с россиянами. Пытаясь утвердить свою единоличную власть, самозванец поставил на поток казни неугодных и потенциальных соперников, многие из которых были его союзниками. Эти казни часто не столько укрепляли власть Пулатхана, сколько подрывали ее, превращая бывших соратников во врагов. По словам Николая Корытова, «12 палачей из киргиз, одетых в особый красный костюм, с арсеналом ножей всяких размеров за поясом, имели постоянную работу». 15 декабря Пулатхан въехал торжественно в Коканд, чтобы продемонстрировать свою власть над столицей; его путь был устлан коврами и шелковыми тканями, но, подтвердив власть Абдугаффара и кыргызского командира Абдуллабека, он вскоре вернулся в более лояльный ему Маргелан.

В конце декабря Пулатхан послал доверенных людей, Шамирза-датху и Ярмат-датху, в Андижан для усиления там своих позиций. Однако, получив донос об измене посланников, вспыльчивый правитель тут же принял решение о назначении новых беков в город, заодно казнив несколько бывших подчиненных в самом Маргелане. Новые беки Ишмат и Амаль-ишикагаси уведомили своих предшественников в Андижане о решении хана, вызвали их на встречу, схватили и убили. Эти хаотические и поражавшие своей жестокостью решения усиливали взаимное недоверие в среде антироссийского сопротивления и мешали скоординированным действиям. Отчасти из-за этого защитники Андижана в январе не смогли выстроить устойчивую оборону города и потерпели сокрушительное поражение.

Сдача Автобачи привела в отчаяние Пулатхана: кипчакский лидер переиграл его, и теперь у него не было шансов своими силами продолжить борьбу. В ярости он приказал казнить трех братьев и сноху Абдурахмана, которые оставались у него в заложниках, а также российских пленных и многих соратников, подозревавшихся в сотрудничестве с Автобачи. Предвидя приближение российских войск, Пулатхан созвал совет из своих приближенных, на котором мнения разделились. Одни предлагали уйти в сторону города Ош, закрепиться в неприступных горах и собрать новую армию. Другие, включая его каратегинского тестя Музаффар-шаха, предлагали выйти к предгорному кишлаку Учкурган (где Музаффар, добродушно-грубоватый «здоровенный детина огромного роста, смуглый, с окладистой черной бородой», как его увидел Федченко в 1871 году, жил после своего смещения с каратегинского престола). Оттуда дорога шла в горный Каратегин, традиционное пристанище беглых потомков Алимхана, к которым причислял себя Пулат. Музаффар допускал захват Пулатханом Каратегина, свержение его племянника Рахим-шаха, восстановление власти самого Музаффара и создание там нового форпоста для борьбы с россиянами. Наконец, третьи выдвигали план движения на Коканд и создание там нового центра сопротивления. Пулатхан выбрал каратегинское направление и отступил с верными ему людьми — пятью тысячами всадников и пятьюстами пехотинцами — в Учкурган[17]. При этом он казнил тех советников, которые предлагали идти в Коканд, сочтя это ловушкой.

27 января Меллер-Закомельский послал вдогонку за самозванцем тысячный отряд под командованием своего младшего брата — флигель-адъютанта ротмистра барона Сергея Меллер-Закомельского. Впереди шел отряд конных казаков в 600 человек, за ним четыре сотни пехоты вместе с обозом, не считая джигитов, которых Автобачи выделил для поимки своего теперь уже кровного врага. Сделав из Ассаке маневр в сторону Маргелана и получив оттуда сообщение, что Пулатхан покинул город, российская армия повернула в сторону Учкургана, стараясь не дать Пулатхану уйти в недоступные горы. В Маргелан отправились воины Автобачи, которые должны были освободить город от остатков солдат и чиновников самозванца.

Кавалерия и конные стрелки, загнав лошадей, сделали за день 100 километров пути по снежной дороге, к вечеру достигли лагеря Пулатхана и застали его врасплох. Две группы российских солдат перекрыли пути отступления из Учкургана, в то время как на штурм самого селения пошла отдельная колонна спешившихся стрелков и казаков под предводительством Куропаткина, в сопровождении Исфандияр-датхи, соратника Автобачи и его джигитов. Без криков «ура», в темноте, колонна быстрым шагом двигалась к крепости, кокандцы-пулатхановцы, вдруг увидев противника, рассеивались и не вступали в бой, пытались закрепиться в стороне и отстреливались. Вслед за отступающими россияне ворвались в урду, захватили, заколов защитников, завалы и батарею, после чего бросились с атакой на дворец, где расположился сам Пулатхан. В это время в кишлак вошла подоспевшая вторая колонна российских войск, и он был полностью захвачен. Пытавшиеся убежать по каратегинской и маргеланской дорогам кокандцы были встречены стрелковым и артиллерийским огнем. Весь обоз Пулатхана, который перевозился на 120 верблюдах, был захвачен, армия частью уничтожена, частью рассеяна, но сам хан вместе с группой приближенных, включая главного советника Абдумумина, сумели бежать и скрыться в горных ущельях. В спешке самозванец даже потерял костыль, с которым ходил после случившегося в октябре падения с лошади. В этом скоротечном штурме у россиян было лишь несколько раненых и ни одного убитого. Захваченные личные ценности Пулата частью были отправлены в Петербург и Ташкент, частью разделены между, по выражению Куропаткина, «участниками набега».

Добравшись до Алайской долины, Пулатхан встал с остатками своих войск у границы с Каратегином, ожидая помощи от горных таджиков. Здешний правитель Рахим-шах, хотя и подчинялся формально Бухаре, был самостоятельным правителем, укреплял и вооружал свою отдельную армию и был противником Худаяра, поддерживал Назарбека и кыргызов в восстаниях, поначалу присоединился к антироссийскому восстанию в Фергане и даже якобы планировал захватить Ура-Тюбе и Матчу. Однако, верно оценив ситуацию, Рахим-шах, который пользовался поддержкой бухарского эмира, задержал своего дядю Музаффара и направил каратегинские отряды против самозванца, оттеснив его обратно в горы. Раненный Пулатхан бродил по горам в сопровождении 30 верных сторонников, прятался в пещерах, но 19 февраля его обнаружили и пленили местные кыргызы, затем передали россиянам. Пулатхан был доставлен в Маргелан, где на площади перед дворцом, в котором он жил во время своего короткого правления, была воздвигнута высокая виселица. Под конвоем российских солдат при четырех пушках Пулат был привезен на место казни. По словам Боголюбова, «накануне он спокойно выслушал приговор, сказал „хоп“ (хорошо), по обыкновению плотно поел и лег спать. Умер с большим достоинством; когда перед эшафотом исполнители эксзекуции заторопились было и потащили его, Пулат спокойно их остановил: „Чего вы торопитесь? Разве вы не видите, у меня нога болит? Успеете еще“». Пулатхан был повешен 1 марта, в присутствии огромной толпы местных жителей.

Если российские источники объясняли причины своих побед военным и моральным превосходством, а также превосходством «цивилизации» над «варварством», то мусульманские авторы говорили о причинах своих поражений в религиозных терминах. Объяснения неудач сводились к двум тезисам: первый — что газзават, то есть борьбу против неверных, не следует объявлять, не будучи хорошо подготовленными, в противном случае будет много неоправданных жертв и случится поражение, что нанесет ущерб мусульманам; второй — война за веру предполагает единение мусульман под началом легитимного правителя, споры же внутри сопротивления, соперничество за власть, самозванство и личные амбиции приведут к печальному исходу, вредному для мусульман.

Большинство кокандских историков, писавших о событиях 1875–1876 годов, осуждали действия оппозиционеров, свергнувших Худаярхана. Мирза-Алим-Ташканди характеризовал Автобачи как безумца (мажнун) и неведающего (маджхул), чьи амбиции — месть Худаяру и желание занять кокандский престол — определяли поступки как его самого, так и его соратников, вступая таким образом в противоречие с нормами ислама, действовавшими в интересах всех мусульман. Автобачи также обвиняли в том, что он бежал с поля боя в Махраме, бросив войско на произвол судьбы, а Пулатхана — в том, что солдаты-кочевники приходили в кокандские города как грабители и насильники, разоряя местных жителей и казня уважаемых людей. Этим Мирза-Алим объяснял, почему местные жители в итоге отвернулись от Пулатхана и не помогли ему скрыться от россиян. Не жалел Мирза-Алим и российских завоевателей, обвиняя их в массовых убийствах мирных жителей, правда, признавая, что после совершения насилия россияне старались умиротворить даже своих противников не расправой, но договором с признанием их прежних прав.

Другой автор — Азизи — писал, что «вся война с русскими началась из-за Афтобачи» и что россияне не стали бы завоевывать ханство, если бы лидер кипчаков не поднял смуту против законного хана. Впрочем, он обвинял и тех кокандцев, которые перешли на сторону россиян, в частности командующего махрамскими сарбазами Атакул-бахадурбаши, который был назначен захватчиками сборщиком контрибуции и в своем желании угодить новым покровителям стал «мучить и избивать единоверцев». Более уважительно Азизи писал о Валихан-туре, который возглавил восстание жителей Маргелана против Атакула, однако же и потомка мусульманского святого он упрекал в том, что тот повел в Балыкчи в бой с россиянами неподготовленных и плохо вооруженных ополченцев. Критике подвергся и Пулатхан за свою жестокость, Азизи напоминал об убийстве им детей ханской династии:

Наконец, мусульманский историк Мухаммед-Салих-ходжа-Ташканди подчеркивал, что ведение священной войны с неверными является обязательным для мусульман, признавал борцов антироссийского сопротивления газиями, то есть людьми, воюющими против неверных. В своих работах он критически описывал убийства и насилие, которые совершали российские войска в Ферганской долине, обвинял мусульман, которые стали сотрудничать с ними, в измене. О защитниках Андижана он писал: «Мусульмане [религии] Мухаммедовой — да благословит и приветствует его Аллах! — стали воевать за крепкую религию, повязав на пояса кушаки самоотверженности». Но его рассказ также наполнен осуждением смуты и мятежа против законной власти; достается прежде всего кипчакам и кыргызам и их лидерам, которых Мухаммед-Салих-ходжа называл лицемерами и «нарушителями религии Мухаммедовой». По его мнению, взаимные распри и свержение легитимного хана, поспешность и неподготовленность действий мятежников не соответствовали тому, как должны себя вести кокандцы в священной войне, что в итоге и стало главной причиной их поражения:

Многие из перечисленных авторов были свидетелями событий 1875–1876 годов, но писали они свои исторические заметки уже позднее, глядя на эти события ретроспективно. Такая временная дистанция и знание того, как война закончилась, конечно, усиливали критику и поиск ошибок в действиях кокандских повстанцев.

Местное общество было неоднородным по своему составу, оно делилось на множество социальных, сословных, региональных, культурно-хозяйственных и племенных групп, которые имели не только опыт сотрудничества и коалиций в общем политическом и географическом пространстве, но и опыт взаимного недоверия и даже конфликтов. Российские эксперты и сами мусульманские историки отмечали чаще всего противостояние таких групп, как сарты, то есть оседлое население, и кочевников и полукочевников — кипчаков и кыргызов. Каждую группу представляла своя политическая сила: сартов — Насриддинхан или Валихан-тура, кипчаков — Абдурахман-автобачи, каракиргизов (кыргызов) — Пулатхан и Абдуллабек. Большинство российских военных описывали, в том числе используя оценки местных жителей, отношения этих групп и их лидеров как конкуренцию и вражду и, опираясь на эти представления, выстраивали свою военную тактику. Сартов они рассматривали как нейтральную и готовую к сотрудничеству группу, кипчаков — как самую непримиримую и антироссийски настроенную, кыргызов — как воинственную и оппозиционную, но готовую, из-за противостояния с кипчаками, к взаимодействию с россиянами. В числе социальных групп российские эксперты выделяли купцов, которые быстрее всего находили общий язык с новой властью, и чиновников, которых можно было купить и привлечь на свою сторону, к религиозным деятелям россияне относились с подозрением, видя в них главную силу, возбуждающую народ против империи.

Реальность, конечно, была далека от таких схем. Местные жители разных групп в большинстве восстаний и сражений с россиянами — в Махраме, Намангане, Ошобе, Балыкчи и Андижане — воевали бок о бок и объединялись для борьбы с захватчиками. У всех слоев ферганского населения были общее религиозное чувство, местный патриотизм, общее неприятие внешнего врага, вторгшегося на их землю, требующего подчинения и контрибуций, производящего массовые убийства и разрушения. Тем не менее представители всех этих групп могли идти на сотрудничество с завоевателями, помогать им и даже воевать на их стороне, видя в них — вслед за Мирзой-Хакимом и Арзикулбеком — позитивную силу, несущую выгоды региону, и будучи верными клятве лояльности, рассчитывая — как Атакул-бахадурбаши или Курманжан-датка — на денежное вознаграждение и административные должности, боясь наказания или надеясь с помощью россиян расквитаться со своими конкурентами. Были и те, кто колебался: воевал на одной стороне и потом переходил на другую, выполнял роль посредника или «двойного агента», присматривался, кто в противостоянии выглядит сильнее и к кому вовремя следует прислониться. В течение почти года войны менялись настроения: от недоумения к возбуждению, от ненависти к признанию своего поражения, от недовольства и отстранения к вынужденной готовности сотрудничать.

Еще в ноябре 1875 года в ближайшие планы российских политиков и военных повторное завоевание Кокандского ханства и тем более его аннексия не входили. Речь шла лишь о необходимости зимней спецоперации на территории ханства с целью разбить войска Автобачи. Однако развитие ситуации заставляло их менять свои планы.

5 декабря Кауфман писал военному министру Милютину:

Прибыв в Петербург, Кауфман продолжал обсуждение этого вопроса с Милютиным и получил от него добро на операцию. Стали обсуждаться планы усиления туркестанских войск. 15 января пришла телеграмма от Скобелева об успешном захвате Андижана, и Милютин решил воспользоваться этой новостью, чтобы доложить Александру II планы в отношении Коканда. Вместе с Кауфманом они прибыли к императору, «Государь изъявил согласие на занятие Кокана предстоящею весною», с этим согласием они тут же отправились к Горчакову, который был главным противником новых территорильных расширений, но в этот раз канцлер спокойно принял решение государя, невнимательно выслушал генералов и переключился на разговор о Балканах. Официальное объявление об окончательном решении откладывалось до того момента, когда в Туркестанский край прибудут дополнительные военные части. Однако последовавшая в конце января сдача Абдурахмана-автобачи ускорила процесс. Горчаков писал в начале февраля: «Я предвижу в недалеком будущем аннексию Коканда. Это противно всем нам, начиная с императора, но этот исход мне кажется неизбежным». 3 февраля Милютин написал, что «смуты и раздоры дошли до такого предела, что обе соперничающие партии нашлись вынужденными положить оружие пред русскою силою», после чего у царя было испрошено разрешение срочно объявить о ликвидации Кокандского ханства.

В период с 15 января до 3 февраля в самом Кокандском ханстве начался процесс его восстановления. В начале января бежавший в октябре из Коканда Насриддин попытался с тысячным войском вернуться в Коканд, но был разбит отрядом кыргызов, которые сохраняли верность Пулатхану. Скобелев писал:

И далее: «Ханству угрожает анархия, в наших интересах невыгодная. Настоящий момент наиболее удобный для подчинения ханства видам высшего Правительства без борьбы. Осмеливаюсь настоятельно просить разрешения двинуться [к] Кокану, утвердить Наср-Эддина. Подобное решение, гарантируя ханство от анархии, даст нам время».

30 января, когда кыргызские отряды, узнав о бегстве Пулатхана, отступили, Насриддинхан вернулся в столицу, занял престол, который он считал своим законным, в том числе по соглашению от 22 сентября, и стал спешно восстанавливать свою власть. Им было собрано войско в 3 тысячи сарбазов, приведена в порядок артиллерия и укреплена кокандская урда на случай новых возмущений. Хан произвел первые назначения на разные должности и разослал эмиссаров в другие города для воссоздания там подчиненной ему администрации. Он амнистировал бывших своих недоброжелателей, включая Абдугаффара и Абдумумина, даже включил их в состав своего правительства. Российские военные, которые находились в Ферганской долине, поспешили отправить правителю свои поздравления.

Наконец, 3 февраля в Ташкенте была получена телеграмма о принятом в Петербурге плане в отношении Кокандского ханства:

Сниходя к общему желанию всего коканского народа принять подданство России, а также не видя возможности успокоить население другим способом, государь император повелеть соизволил ныне же принять ханство в подданство его величества <…> Бывшее Коканское ханство переименовать в Ферганскую область. Начальником области — Скобелев. Насрэддина пока в Ташкент.

Объявление о скорых переменах создало щекотливую ситуацию во взаимоотношениях Скобелева и Герасима Колпаковского, оставленного после отъезда в Петербург Кауфмана исполняющим обязанности генерал-губернатора. Между ними, видимо, уже были натянутные отношения; во всяком случае, в отличие от Кауфмана, Колпаковский сдержанно относился к осенним отчетам начальника Наманганского отдела о постоянных победах. Чтобы объявить о ликвидации Кокандского ханства, в Коканд должен был приехать сам и. о. начальника Туркестанского края, эта миссия считалась символической и почетной; именно Колпаковский, таким образом, становился главным завоевателем региона и обладателем славы победителя. Между тем Скобелев, получив информацию о решении императора — по слухам, с припиской Троцкого «Миша, не зевай», — не дожидаясь приказаний, возвратился из Андижана в Наманган, а оттуда с тысячным отрядом выдвинулся к Коканду. Историк Терентьев, не жалея негативных эпитетов в адрес Скобелева, описывает февральский конфликт двух генералов. «Ненасытная жажда Скобелева к отличиям и славе, а также его увертливость перед начальством, которому он кадит», заставляла его действовать самоуправно. Скобелев, по словам историка, «одурачил» и «околпачил» Колпаковского, «выхватил у него Коканд из-под носа».

Не поставив своего начальника в известность, Скобелев «гнал свой отряд во весь дух» и уже 7 февраля вошел в Коканд, объявил Насриддину волю Александра II и занял ханский дворец. По версии Терентьева, Скобелев не сразу вошел в столицу, а явился к Насриддину поначалу как гость на прием и, лишь узнав о приближении основных войск, объявил новость, после чего «хан неутешно зарыдал на своем престоле». Скобелев потребовал выдать все пушки, российские войска заняли все ворота Коканда и ханскую урду, превратив ее в свою крепость и командный пункт. Затем только будущий начальник Ферганской области написал Колпаковскому телеграмму с объяснением, что слишком поздно получил сведения о его приезде, добавив, что «народ повсеместно ликует». В рассказе Алексея Маслова эта история выглядит иначе:

Скобелев <…> не решаясь до прибытия главных сил занимать открыто столицу, прибегнул к хитрости. При нем находился некто Евграф Греченко, беглый нижегородский драгун [Куропаткин называл другую фамилию Евграфа — Марченко, и описывал его «по своему прошлому и нравственности каторжником»], двадцать лет проживший в ханстве и последнее время занимавший какую-то придворную должность. По вступлении наших войск в Фергану, он добровольно явился к Скобелеву, сопровождал его в делах и заслужил два георгиевских креста. Напоследок Скобелев сделал из него дипломата, поручив ему выманить хана Наср-Эддина из урды. Евграф исполнил удачно поручение, Наср-Эддин явился и был немедленно отправлен в Ходжент. После этого Скобелев занял урду и арестовал несколько влиятельных чиновников. Так было покорено богатейшее и плодороднейшее Коканское ханство.

Скобелев арестовал кокандских мусульманских лидеров — шейх-уль-ислама и верховного судью, — а сами эти должности ликвидировал. Позже Скобелев арестовал высших религиозных деятелей в Маргелане. Бывший советник Пулатхана Абдумумин попытался скрыться, но был пойман и позже казнен, Абдугаффарбек же бежал и исчез из Центральной Азии. Для временного управления Скобелев назначил новых чиновников из числа местных лояльных жителей.

«Можно представить, — писал Терентьев, — как был зол на Скобелева Колпаковский!» 16 февраля Колпаковский добрался до Коканда, где был встречен с почетом, хлебом-солью, «несколько триумфальных арок, — вспоминал Куропаткин, — должны были смягчить сердце опоздавшего вождя войск», «Скобелев, нарядный, надушенный, на прекрасном коне, картинно подскакал к Колпаковскому <…> и представил почетный рапорт. Герасим Алексеевич наружно оставался спокоен, но в душе негодовал на Скобелева, поставившего его в глупое положение». «Вечером город был иллюминирован, играла музыка <…> Войска и туземцы пели». Колпаковскому был вручен «адрес» от жителей Ферганской долины:

Мудрое управление русское бывшими нашими областями радовало нас за население этих областей. Мы видели, что наши единоплеменники по воле Великого Аллаха ограждены от самоуправства, имущество сделалось неприкосновенным, даны законы, ограждающие от всякого своеволия; мы видели все это и сами думали о принятии подданства великому Белому Царю, только злые люди удерживали нас от этого. Беспорядки последнего времени, когда мы не были спокойны не только за целость своего имущества, но опасались за свою жизнь и за жизнь своих жен и детей, побуждали просить Русское Правительство принять нас в свое подданство. Обстоятельства предупредили наше намерение. Благодаря силе храброго генерала Скобелева шайки вредных людей уничтожены, спокойствие восстановлено, и мы теперь счастливы так же, как и наши соотечественники в Туркестане, потому что мы теперь верные дети Великого отца России. Да продлит Бог его жизнь! Позвольте благодарить Вас, генерал, за присоединение нас к Великой России и донести Белому Царю, что мы будем всегда верными ему подданными.

19 февраля был подписан теперь уже официальный указ Александра II:

О порядке управления в Ферганской области.

В видах упрочения спокойствия и безопасности на Юго-Восточной границе Туркестанского края, признав за благо присоединить к Империи вновь занятую Нашими войсками территорию, составлявшую до прошлого 1875 года Ханство Коканское, повелеваем: образовать из нее область Ферганскую, с включением в состав Туркестанского Генерал-Губернаторства и Туркестанского военного округа. Сообразно сему, главное управление новой области возложить на Туркестанского Генерал-Губернатора, а местное областное управление на Военного Губернатора, с подчинением сему последнему и расположенных в области войск, с званием Командующего войсками области. Частное управление в Ферганской области предоставляется Туркестанскому Генерал-Губернатору ввести, применяясь к настоящим обстоятельствам и местным условиям, в виде временного положения, впредь до утверждения оного в установленном порядке.

Если в указе речь шла о спокойствии и безопасности, то российскому обществу это решение было представлено как добровольное волеизъявление ферганского населения. Как сообщали российские газеты, «представители разных народностей Коканского ханства просили генерала Колпаковского повергнуть к стопам Его Императорского Величества их верноподданническую благодарность за принятие их в подданство России и за дарование им законов, ограждающих их религиозные, семейные и имущественные права». Колпаковский обратился к жителям бывшего Кокандского ханства с воззванием:

Оседлые и кочевые народы долины Фергана!

По воле Великого русского Императора, Белого царя, переданной мне Туркестанским генерал-губернатором, генерал-адъютантом Фон-Кауфманом, обращаюсь к Вам со следующей речью:

Много столетий прошло с тех пор, как вы, соединившись в одно независимое и самостоятельное ханство, управлялись ханами из династии Минг.

Неисповедимою и неизменною волею всемогущего Бога, русские утвердились в странах, соседних с землями, вами обитаемыми, и, таким образом, Россия сделалась ближайшим соседом Кокандского ханства.

Великий Российский Император, Белый Царь, уклоняясь от всяких завоеваний, желал одного — утвердить искренние и дружеские отношения между Россиею и соседними независимыми ханствами и, покровительствуя торговле и промышленности, — даровать мир и благосостояние как своим подданным, так и жителям соседних стран.

Постоянно стремясь к этой благой цели, Государь Император в 1868 году Высочайше соизволил утвердить мирный договор, заключенный между туркестанским генерал-губернатором, генерал-адъютантом Фон-Кауфманом 1-м и вашим ханом Сеид-Мухамед-Худаяром. По договору этому устанавливались навсегда дружественные и искренние отношения между Россиею и Кокандским ханством.

Со времени заключения этого договора прошло более семи лет, и дружба между Россией и Кокандским ханством ни разу не нарушалась, но в июле месяце прошлого года (джумади-эль-сани 1292 года) вы восстали против своего законного хана Худаяра и, свергнув его с престола, вторглись в наши пределы и открыли враждебные против нас действия.

Я не буду говорить о подробностях вашей неравной борьбы с русскими победоносными войсками, — они известны всем; скажу только, что после махрамского погрома судьба ханства зависела вполне от воли Государя Императора, Белого Царя, который, милосердно простив ваше заблуждение и дурные дела, и полагая, что махрамский урок вас образумит, сохранил независимость ханства, утвердив на престоле избранного вами хана Наср-Эддина.

Едва успели уйти русские войска из Кокана, на правый берег Сырдарьи, как вы восстали и изгнав из столицы Наср-Эддин-хана, увлеклись льстивыми обещаниями ваших вожаков и несбыточными надеждами и вновь открыли враждебные действия против войск Русского Государя.

Вам хорошо известны печальные последствия этого безрассудства; ведя неравную борьбу, Вы потеряли много тысяч людей и имущество, а города ваши — Наманган, Андижан, Ассаке и другие взяты русскими. Но, по благости господа Бога, такой урок не остался без добрых для вас последствий: после уничтожения ваших скопищ под Ассаке, Богу угодно было образумить вожака вашего, Абдурахмана-автобачи и, приведя его к полному сознанию невозможности вести дальнейшую борьбу с русскими, вложил в него счастливую для ферганского народа мысль: прекратив борьбу, добровольно явиться к начальнику действовавших в Кокандском ханстве войск, свиты Его Императорского Величества генерал-майору Скобелеву и, повергая свою повинную голову на милосердие русского Монарха, просить о даровании мира его отечеству. Вслед за этим и весь ферганский народ, как оседлый, так и кочевой, следуя совету лучших людей, отправил к генералу Скобелеву депутацию с просьбою, забыв ваши дурные дела и недавнюю вражду с русскими, принять весь ферганский народ, как кочевой, так и оседлый, с принадлежащею ему землею в подданство могущественного Русского Государя, Белого Царя, единственно который и может даровать вам счастие, безопасность и спокойствие.

Эта просьба, заявленная посланными вами депутациями от лица всего ферганского народа, была повергнута Туркестанским генерал-губернатором, генерал-адъютантом Фон-Кауфманом 1-м на милостивое воззрение Государя Императора. Его Императорское Величество, в своем бесконечном милосердии, предав забвению все прежние дурные дела ферганского народа и желая даровать ему счастие и спокойствие, и твердо сознавая, что при существовании в ханстве различных народностей и партий с различными стремлениями ханская власть, как показала и история, не в состоянии сдерживать народные страсти и водворить порядок и мир, снизошел к просьбе ферганского народа и Высочайше повелеть соизволил:

Ныне же весь кокандский народ, как оседлый, так и кочевой, принять в российское подданство, а земли, им занимаемые, составлявшие прежде Кокандское ханство, присоединить к Российской империи под наименованием Ферганской области. Военным губернатором вновь образуемой Ферганской области Всемилостивейше назначен свиты Его Величества генерал-майор Скобелев; принятие же в подданство бывшего Кокандского ханства поручено мне.

Во исполнение приказания Туркестанского генерал-губернатора генерал-адъютанта Фон-Кауфмана, объявляя всему ферганскому народу, как кочевому, так и оседлому, означенную выше волю Великого Русского Монарха, Белого Царя, о принятии его отныне в российское подданство, с радостью в сердце, поздравляю вас с этою монаршею милостию, которая дарует вам отныне счастие, спокойствие и благосостояние.

Милосердное и искренное желание Русского Государя умиротворить край и доставить вам счастие, благосостояние и спокойствие — сбудется; но чем скорее последует полное умиротворение края, тем выгоднее для вас, и потому, для вашей же пользы, я приглашаю весь ферганский народ, не слушая злых людей, отказаться от всяких дурных помыслов и теперь же приступить к обычным своим занятиям; особенно приглашаю купцов открыть, возможно скорее, торговлю, в коей, благодаря несчастным событиям последнего времени, последовал полный застой.

Я верю в добрый смысл ферганского народа и, уповая на всемогущего Бога, убежден, что ферганский народ поймет мои слова, истекающие от искреннего сердца и, приняв подданство Русского Государя, Белого Царя, найдет под кровом его счастие и благополучие и залечит раны, нанесенные ему злонамеренностью дурных людей и собственным легкомыслием. Религия и имущество ваши останутся неприкосновенными, а народные обычаи и суд будут сохранены в той мере, насколько они не противоречат общим законам империи.

Да поможет Бог вам начать мирно новую, счастливую жизнь под скипетром милосердного и искренно желающего вам добра Русского Государя, Белого Царя.

Итак, если в Бухаре и Хиве Российская империя ограничилась установлением протектората — в чуть более жесткой форме в Хиве и чуть более мягкой в Бухаре, то такой же план в Коканде дал сбой и был выбран путь его аннексии. Причиной такого развития событий стали не экономические выгоды обладания плодородной Ферганской долиной и не соперничество за обладание регионом с Британией. Причиной было серьезное сопротивление кокандского населения российскому нашествию, какого не было ни в Бухарскую экспедицию, ни в Хивинскую. Российские военные и чиновники, поняв, что даже в форме протектората Коканд останется постоянным источником недовольства, наподобие Северного Кавказа, который пришлось усмирять многие десятилетия, приняли решение отказаться от проекта протектората в пользу аннексии с постоянным контролем за ситуацией.

При этом российские источники старались убедить себя и всех остальных, что подавляющее большинство ферганского населения, сильно пострадав от боевых действий и видя бесперспективность усилий победить россиян, не сочувствовала меньшинству, которое возбуждало население к сопротивлению, даже, как писал Серебренников, «в глубине души всегда симпатизировала русским». Именно это будто бы стало основанием, по которому Александр II согласился ликвидировать Кокандское ханство — вместо попыток в том или ином виде сохранить его в вассальном состоянии. Еще одной, уже привычной оправдательной формулой были подозрения, будто Насриддин пообещал своим соратникам продолжить газзават, священную войну с русскими. Все такого рода аргументы не подтверждались фактами и скорее имели пропагандистский характер. Впрочем, усталость от войны и отсутствия какой-либо власти, способной поддерживать понятный порядок вещей, действительно утомляли все стороны. Выгодой же от вхождения в состав Российской империи была, несомненно, отмена военной службы, поскольку имперские чиновники пообещали не брать (и даже опасались этого) местных жителей на военную службу против их желания. И конечно, отмена сентябрьского договора означала отмену оговоренной в нем контрибуции, то есть отмену повышения налогов; теперь обычные налоги должны были идти в российскую казну. Такой исход выглядел для многих вынужденным, но вполне приемлемым компромиссом.

Несмотря на формальное завершение войны, россияне и сотрудничавшие с ними местные вооруженные отряды продолжали военные экспедиции, особенно в южных предгорных и горных районах Ферганской долины, где оставалось много сторонников Пулатхана среди кыргызов и таджиков. Их целью были разгром оставшихся повстанческих групп, поиск и наказание активистов сопротивления, а также утверждение новой лояльной аминистрации. Хотя кыргызы принимали участие в сражениях с россиянами осенью 1875 года, потери среди них были не очень большие, основные тяготы войны пришлись на кипчаков и оседлых жителей долины. «Собственно же бедствия войны, разразившиеся над кипчакским, частью сартовским населением, и столь вразумительно склонившие их к миролюбию, совсем миновали население кара-киргизское, и этот факт со свойственным среднеазиатским легковерием мог быть истолкован им в благоприятном для борьбы с русскими смысле», — писал в своих записках начальству Скобелев. Даже после казни Пулатхана многие кыргызские племена сохранили и свою боевую организацию, и волю к продолжению борьбы. Этому способствовал также тот факт, что они контролировали труднодоступные горные массивы, которые окружали Ферганскую долину, могли уходить и прятаться там, используя естественную защиту.

Наиболее отдаленные районы кочевания кыргызов находились в Алайской долине, южнее Ферганы. Алай длиной 150 километров и шириной от 8 до 25 километров находится на высоте 2–4 тысячи метров и со всех сторон окружен горами, с юга самой высокой вершиной является семитысячный пик Жел-Айдар, или «Повелитель Ветра»[18], в центре долины протекает река Кызылсу, которая впадает в реку Сурхоб (Вахш), далее — в Амударью через Каратегин и Восточную Бухару (нынешний Таджикистан). Бывший предводитель алайских кыргызов Алымбек-датка[19], благодаря поддержке воинственных сородичей, занимал важные должности при кокандском дворе и находился в конфликте с кипчаком Мусульманкулом, отцом Абдурахмана-автобачи, отстаивал антироссийскую позицию, активно участвовал в восстаниях в китайском Туркестане — Кашгаре, где тоже имел своих сторонников. В междоусобной борьбе разных группировок Алымбек был убит, но пришедший к власти Худаярхан приблизил к себе его детей, а вдова Алымбека — Курманжан (русские источники иногда называли ее Мамажан) — приняла титул датка, который был у ее убитого мужа, сохранив некоторую автономию и влияние своей семьи. В российской литературе ее называли «алайской царицей».

Сыновья Курманжан и Алымбека присоединились к Пулатхану, а старший из них, влиятельный и богатый ошский кыргыз Абдуллабек-датка, стал одним из его близких соратников. Зимой 1875/1876 года Абдуллабек находился со своим отрядом в Коканде, где представлял интересы самозванца. Его войска даже вступили в бой с отрядом вернувшегося Насриддина, но позже ушли из города. После пленения Абдурахмана-автобачи и казни Пулатхана Абдуллабек фактически возглавил антироссийские силы, вместе с Валихан-турой и другими предводителями он пытался консолидировать разгромленные группы, даже был найден новый претендент на роль хана — некий Худайкул, или Дивана (юродивый), якобы родственник правившей династии мингов. На эту же роль выдвигался и Абдулкеримбек, который, вернувшись со Скобелевым в Ходжент в августе, остался там, но позже сбежал оттуда в горы; российские источники называли его «опасною для Ферганы личностью, так как Абдул-Керим-бек издавна был постоянным предметом [внимания] киргиз, желавших при помощи вооруженного восстания поставить его во главе бывшего ханства».

Россияне, опасаясь повторения общего возбуждения и нового восстания в долине, устроили погоню за оставшимися лидерами и их сторонниками. На помощь себе они рекрутировали отряды джигитов из числа ферганских жителей и мусульман из разных регионов Туркестанского генерал-губернаторства. Впрочем, военные действия в горах весной 1876 года начались для новой власти неудачно, Абдуллабек разбил преследователей и скрылся. Тогда Скобелев решил предпринять полноценный военный поход с полутысячным, не считая проводников и джигитов, войском на восток Ферганы к границе с государством Якуббека — в селение Гульча, которое было основной базой восставших[20].

25 апреля в горном ущелье, чуть дальше от Гульчи, российский отряд вступил в бой с объединенными, в полторы тысячи человек, силами противника. Колонны под командованием есаула барона Георгия Штакельберга и Боголюбова направились на фланговые высоты, оставшихся солдат Скобелев послал во фронтальную атаку. Из-за завалов кокандцы обстреливали и закидывали камнями нападавших со всех сторон. Россияне в трехчасовом сражении преодолели укрепления и овладели лагерем неприятеля. Кокандцы, большинство которых составляли кыргызы, ушли в Алайскую долину, их потери составили полторы сотни человек, у россиян были убиты один рядовой и два джигита. Россияне сожгли несколько кыргызских аулов и угнали из них скот. По результатам апрельской экспедиции Скобелеву удалось решить две стратегических задачи: вытеснить восставших из Ферганской долины и перекрыть им доступ к городам, а также перекрыть возможность для прямого общения восставших с Кашгаром и воспрепятствовать получению оттуда помощи. Гульча — главный перевалочный путь на пути из Ферганы в Кашгар и район многих кыргызских зимовок — был превращен в российскую военную базу, здесь было построено укрепление с бастионами для полутысячи солдат.

В середине июля Абдулкеримбек был провозглашен — как утверждал он в своем обращении, «сартами, таджиками, кыргызами и кипчаками» — новым ханом и объявил газзават против россиян. Скобелев, который когда-то сопровождал Абдулкерима в Коканд, назначил поход теперь уже в отдаленную Алайскую долину, где новоиспеченный хан скрывался у людей Абдуллабека. Туда двинулась почти тысячная военная группировка. Экспедиция носила одновременно военный и научный характер, к ней были приписаны географы и топографы, которые изучали местность, геодезист Аксель Бонсдорф, ботаник Василий Ошанин и географ Лев Костенко. Свои цели Скобелев обосновывал, во-первых, тем, что кыргызы издавна были самостоятельной силой и номинально подчинялись Коканду, а следовательно, не считали себя подданными Российской империи; во-вторых, тем, что они всегда были беспокойной силой, поддерживали Пулатхана и приняли у себя его бывших чиновников; в-третьих, необходимостью изучения будущих российских границ с Каратегином и Кашгаром.

Российский отряд был разделен на три колонны: учкурганскую, ошскую и гульчинскую — в последней были Скобелев и ученые; колонны разными путями двигались на Алай. Продвижение сопровождалось небольшими стычками с восставшими, главными же проблемами были крутые перевалы, карнизы, по которым приходилось преодолевать дорогу, и беспрестанные переправы через реку, которая текла через живописное ущелье. Местные кыргызы не оказывали серьезного сопротивления, одни вместе с Абдуллабеком отступили вглубь Алайской долины, другие разошлись по домам. Начались переговоры, в российский лагерь прибыл Хасанбек, брат Абдуллабека, которого Скобелев одарил халатом и золотыми часами; к Абдуллабеку же был послан Шабдан, который принадлежал к северным кыргызам и находился со своим отрядом на российской службе. Шабдан с соплеменниками участвовал в различных боевых эпизодах Кокандского похода, за что получил солидное денежное вознаграждение; летом он был вызван в Фергану и присоединился к Алайской экспедиции; ему было поручено уговорить сына «алайской царицы» сдаться.

Абдуллабек отверг переговоры о мире. На призывы сдаться на почетных условиях он писал Скобелеву:

В погоню за Абдуллабеком была выслана полуторасотенная конная команда под началом флигель-адъютанта полковника князя Фердинанда Витгенштейна. Ему удалось захватить в плен супругу Абдуллабека и его мать — саму «алайскую царицу», которая до этого предприняла попытку уйти в Кашгар, но была там встречена недружелюбно и вернулась в Алай. 31 июля в лагерь к Скобелеву явились представители алайских кыргызов, изъявившие покорность россиянам; в ответ генерал заявил о прощении пленных и виновных в прошлом, но наложил контрибуцию в полуторном размере закята (обычно 1/40) со скота, полутора сотен лошадей и работников для строительства дороги от Гульчи к Суфи-Кургану (ныне Сопу-Коргон) и далее в Алай. Вслед за старшинами на встречу со Скобелевым привели «алайскую царицу», женщину, по свидетельству участника экспедиции Костенко, «весьма умную, энергическую и пользующуюся большим влиянием на народ». Начальник Ферганской области «обласкал ее, одарил богатыми подарками».

Писатель и бывший военный Борис Тагеев, который тоже участвовал в Алайском походе, так описывал эту встречу:

65-летняя Курманжан приняла поражение и объявила о том, что подчиненные ей кыргызы отныне прекращают сопротивление. Она написала сыну:

Абдуллабек не подчинился призыву матери и осенью ушел через Памир в Афганистан, где и умер, а два его брата, ушедшие с ним, вернулись и приняли российское подданство. Оставшиеся с матерью сыновья, которые еще недавно участвовали в боях с россиянами, получили теперь из их рук должности волостных управителей и фактически сохранили свою власть и автономию, которые имели в Кокандском ханстве.

Алайская экспедиция продолжалась весь август, россияне преследовади собственно военные цели: искали группы кыргызов, которые не выказали повиновения, наказывали виновных, угоняли их скот. Но одновременно решали далеко идущие политические задачи. Ученые исследовали долину, расположение хребтов, которые ее окружают, озера, реки и перевалы. Эти исследования предназначены были для того, чтобы определить будущие южные границы Ферганской области, выяснить возможные опасные места вторжения извне или, наоборот, перспективы российского вторжения в соседние страны, а также продемонстрировать силу ближайшим соседям — Кашгару и Каратегину.

Скобелев настаивал на том, что столкновения с Якуббеком неизбежны в будущем, так как Кашгар «по своему существу воинственное мусульманское государство, которое <…> нуждается, для своего существования, в самых фанатичных проявлениях мусульманского духа», а значит, Россия должна овладеть всей горной полосой, отделяющей долину от Кашгара, сохранив стратегическое преимущество «как в оборонительном, так и в наступательном смысле» на случай таких столкновений, в том числе для предотвращения нападений кыргызов на долину. Одновременно с началом Алайской экспедиции к Якуббеку было отправлено российское посольство, но поездка сорвалась: будущий военный министр Алексей Куропаткин, который должен был вести переговоры, попал в засаду и, получив ранение, вынужден был вернуться.

В 20-х числах августа россияне достигли крайней западной оконечности долины, бывшей кокандской крепости Дараут-Курган (ныне Дароот-Коргон), где состоялись переговоры с послами Каратегинского бекства о границе. Скобелева беспокоил тот факт, что в Каратегин ушли некоторые кыргызские вожди и провозглашенный ими хан Абдулкерим. Воинственный губернатор, начальник Ферганской области даже попросил согласия Кауфмана на каратегинский поход, захват этого полуавтономного региона и его столицы Гарма, а затем его передачу в управление Бухаре. Кауфман, впрочем, решил ограничиться посланием к эмиру, который находился в подчиненном положении по отношению к России, самому добиться у каратегинского бека выполнения российских условий, прежде всего недопущения к себе противников россиян и отказа в помощи кыргызам, которые ушли в Каратегин. На всякий случай Скобелев сосредоточил отряды на границе, чтобы обеспечить принятие этих условий. Шабдан и в этом случае выполнял роль российского посланника и посредника, получив от Кауфмана в награду за участие в Алайском походе две тысячи рублей и халат. «Шах принял меня, — вспоминал Шабдан, — и отпустил со мною к Скобелеву своего младшего брата, с которым Скобелев и провел границу между владениями русских и каратегинцев». Рахим-шах, понимая, что вызывающее поведение будет стоить ему дорого, подтвердил, что будет выполнять на своей территории все правила, согласованные в российско-бухарском договоре 1873 года, и признает прежние границы между Каратегином и Кокандом как границы с Россией. (Правда, Рахим-шах скоро был вызван в Бухару и там отстранен от власти, а позже казнен — эмир ликвидировал автономию Каратегина.)

В начале сентября российские войска вернулись в Ферганскую долину. Скобелев писал:

Кауфман назвал эти результаты в письме российскому военному министру «славнейшим подвигом». Покритиковав, как обычно, Скобелева за преувеличенные реляции о победах, историк Терентьев все же признал, что «с окончанием алайской экспедиции фактическое присоединение Кокандского ханства считалось поконченным».

Восстань Автобачи против Худаярхана годом или двумя позже, возможно, Петербург и Кауфман не решились бы присоединить земли и население Кокандского ханства к Российской империи. Начавшаяся в 1876 году война на Балканах отвлекла бы внимание, военные и финансовые ресурсы и самых энергичных офицеров и генералов на более важный для России политический театр, сделала бы чиновников и военных намного более осторожными в принятии радикальных решений на противоположной стороне света. Вполне возможно, что Кокандское ханство стало бы третьим протекторатом вместе с Бухарой и Хивой, не только находившимся в подчинении Российской империи, но и обладавшим собственными государственными институтами и определявшим относительно автономно свою внутреннюю политику. Такой расклад сил мог совершенно по-другому определять развитие в регионе в XX столетии. Таким образом, случайные, казалось бы, события, такие как посольство Вейнберга — Скобелева и спешно организованный заговор Абдурахмана-автобачи и муллы Иса-авлиё, повлекли за собой грандиозные изменения с далеко идущими последствиями. Впрочем, история, как известно, не знает сослагательного наклонения, и реконструировать альтерантивный ход событий невозможно. Случилось то, что случилось.

Обсуждавшееся ранее и тем не менее все равно неожиданное вхождение в состав Российской империи территории, равной по площади двум Крымам, с почти миллионом новых подданных-мусульман застал разного рода государственных и общественных деятелей врасплох. Что теперь с этим делать?

Весной 1876 года, сразу после получения известия о присоединении Ферганы, газеты и эксперты стали спорить, что дает Российской империи это приобретение. Газета «Новое время» в период, когда ею руководил монархист Алексей Суворин, писала:

Говорили, что Средняя Азия, при чрезмерных издержках на содержание войск и управление, не в состоянии обещать России выгод даже в далеком будущем. Те немноге оазисы плодородной земли, которые при помощи искусственного орошения способны для культуры, уже заняты туземным населением и едва ли допускают возможность дальнейшей русской колонизации в значительных размерах. Как торговый край, по малочисленности, бедности и неразвитости потребителей, тоже, говорят, не дает надежд на такой сбыт наших мануфактурных произведений, который, хотя косвенно, мог бы вознаграждать административные затраты. Естественные произведения этого края, несмотря на их ценность и пригодность в России, не могут конкурировать с такими же произведениями Западной Европы и наших южных провинций. Если даже допустить, что в Туркестане разовьются большие промышленные силы, что мы могли бы оттуда в изобилии получать вино, шелк, хлопок, фрукты и массу других колониальных товаров, то какими средствами достичь того, чтобы эти произведения доставлялись, напр., в Москву или Петербург, на протяжении четырех тысяч верст, так же удобно, скоро и дешево, как из Италии, Франции, Крыма и Кавказа?.. Для чего же, после этого, послужат наши все приобретения в Средней Азии?

Автор заметки прямо называл регион «отдаленной колонией» европейской России, наподобие Британской Индии, даже гораздо менее связанной с метрополией, чем Британия с Индией.

Вся логика действий российских чиновников и военных, прежде всего начальника области Скобелева, который должен был вырабатывать стратегию перевода бывшего Кокандского ханства в мирный режим, по-прежнему оставалась скорее военной, чем гражданской. Алайская экспедиция, которая длилась полтора месяца и решала военные и дипломатические задачи, была отдушиной для генерала. Тяготы похода в горную местность, преследование реального или воображаемого противника, переговоры с посланниками соседних мусульманских государств и даже планы возможных новых завоеваний соответствовали и характеру Скобелева, которому нужна был громкая и быстрая слава победителя, и сложившемуся в только что образованной области неопределенному положению.

В сентябре в Ферганскую долину после годичного отсутствия прибыл вернувшийся из Петербурга генерал-губернатор Кауфман, ему была устроена торжественная встреча с роскошными угощениями, цветной иллюминацией в Коканде, торжественной стрельбой пушек, у дворца бывших кокандских ханов вывешен транспарант, изображавший Махрамскую битву, на полях прошлогодних сражений были поставлены памятники, которые Кауфман поехал осматривать. Растроганный Кауфман писал по итогам путешествия:

Между тем реальность была более противоречивой, чем обрисованная «ярым-падишахом» благостная картина, у многих вызывавшая ассоциации с «потемкинскими деревнями». Осенью под Андижаном объявился Джатымхан, якобы внук одного из прежних кокандских правителей, который организовал повстанческий отряд, ограбил сборщиков подати и напал на индийцев и евреев, которые по российскому закону получили равные права с мусульманами. Скобелев отправил войска, поймал несколько заговорщиков и казнил, а старшину и несколько жителей, которые помогали новоявленному хану, повелел высечь. 4 октября отряд Джатымхана был настигнут, разгромлен, в плен было взято 20 человек, 16 из которых были расстреляны в Узгене. Сопротивление, таким образом, продолжалось, хотя и приняло более эпизодические, мелкие и скрытые формы.

Критическую картину дополняют воспоминания Владимира Наливкина, который остался служить в Ферганской области заместителем начальника Наманганского уезда:

Напуганное войной население, в особенности сельское, не успев еще вполне успокоиться и прийти в себя, пряталось по домам, завидя русских или русского. Приезжаю в Гур-Тюбе вечером. Осень. Холодно становится. Старшина устраивает меня в грязной, сырой и совершенно темной сакле, с крохотным отверстием в крыше. На следующий день утром отправляюсь бродить по кишлаку с целью осмотреться немного и попутно собрать какие-либо «статистические данные».

Решаю на первый раз произвести счет немногочисленным домам небольшого кишлака и записать имена домохозяев. Сарты бегут от меня и запирают калитки и ворота на запоры. Стучу — не отворяют; зову — не откликаются.

Выхожу за кишлак, в поле. День серенький. «Унылые печальные места!»..

Нет, думаю, так нельзя. Это значит раскисать и нервничать. Этого совсем не требуется. Надо взять себя в руки и как-никак приниматься за работу.

Возвращаюсь в кишлак; приглашаю к себе старшину; пою его чаем, ублажаю, как могу, и исподволь приступаю к расспросам, опять-таки на предмет получения «сведений» и «данных», он начинает нести очевиднейший, ни с чем несообразный вздор.

И все-таки ситуация в Ферганской долине входила в спокойное русло, россияне и бывшие кокандцы привыкали жить рядом друг с другом. В Коканде, по словам Куропаткина, «открылось несколько ресторанов с бильярдными, где подавали довольно сносные обеды, явились русские дамы легкого поведения, и был открыт на краю города публичный дом местных девиц <…> Туземный базар был <…> весьма оживлен. Белые рубахи солдат в одиночку мелькали в самых отдаленных кварталах. Всюду царствовал покой и мир».

Призванный решать все рутинные административные проблемы Скобелев тем не менее чувствовал себя не в своей тарелке. Писатель и военный Маслов, близко знавший генерала, в своих воспоминаниях писал, что Скобелев уклонялся от докладов, якобы за неимением времени, и предпочитал тратить время на соколиную охоту, доклады подчиненных «иногда внезапно прерывал, садился на коня и, проскакав около дома с четверть часа, возвращался и опять садился за работу». Вместо бюрократической повседневности Скобелева больше всего в то время — этому он посвящал свои ночные бдения — увлекали «грандиозные и крайне фантастические картины будущих войн, возможных, по его мнению, в Средней Азии».

Скобелев писал: «До сих пор Туркестан даже не колония и по характеру своего завоевания, и по характеру своего занятия нами, он не может быть назван ничем иным, как операционною базою». В своих записках и письмах он предлагал организовать военное вторжение в Индию и поднять там население против ненавистных британцев. Опыт недавней войны с кокандцами был еще свежим и не оставлял ему сомнений, что с несколькими тысячами хорошо обученных и вооруженных солдат он сможет переправиться через высокогорные преграды Гиндукуша и разгромить местные мусульманские неорганизованные полчища. Даже если российские войска не захватят Индию, мечтал Скобелев, то создадут англичанам большие проблемы, заставят их перебрасывать свои армии из Европы и с Южного Кавказа, оголяя тамошние силы для успешных российских действий. В крайнем случае, писал он, Британия согласится на захват русскими Константинополя в обмен на «очищение нами Туркестанского края <…> или ограничение там нашего положения», «России предстоит, быть может, откупиться ценою Туркестана, поднявшегося в цене».

Скобелев весь год после окончания войны продолжал жить той же войной, уже думая о новых завоеваниях и победах. В его планах сама Ферганская область играла второстепенную роль, а значит, вникать в дела территории и принимать их близко к сердцу ему не было нужды. Очень скоро, наблюдая за сражениями на Балканах, куда уже устремился герой завоевания Ташкента Черняев, Скобелев стал настойчиво проситься в отставку с должности начальника области. Отставка была ему дана, и в феврале 1877 года он покинул Фергану. В Петербурге его встретили поначалу очень сухо, за год административной деятельности аура лихого победителя успела развеяться. Однако на новом фронте войны с Османской империей слава Скобелева вспыхнула еще сильнее и приобрела теперь по-настоящему общероссийское и даже международное звучание. Кокандский поход стал для него во многом трамплином в военной и политической карьере, но был оттеснен на второй план его успехами в Российско-турецкой войне, где он быстро дослужился до генерал-адъютанта, и взятием туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 году, после которой он стал генералом от инфантерии, встав вровень с Кауфманом. Огромная слава окончательно снесла ему голову и вовлекла в серию политических скандалов, которые были прерваны неожиданной смертью в 1882 году.

Вслед за Скобелевым в отставку ушел его заместитель Меллер-Закомельский, который некоторое время его замещал, а потом тоже оказался на Балканах. После его карьера развивалась более спокойно и благополучно, разве что в революцию 1905–1907 годов он отличился жестокостью, не колеблясь расстреливая всех бунтующих и недовольных, благо опыт тотальной войны в Центральной Азии сформировал у него необходимые для этого командные и моральные навыки. Впрочем, за махинации с собственностью в 1912 году он был отстранен от должности.

Следующим начальником Ферганской области стал 40-летний генерал-майор Александр Абрамов, который служил в Центральной Азии и участвовал во всех походах с 1862 по 1871 год, но, назначенный начальником Зеравшанского округа, променял стремительную карьеру лихого и безжалостного вояки на малоподвижную и малозаметную должность администратора. Его опыт строительства российского управления в Центральной Азии, и «русской части» Самарканда в том числе, теперь был востребован Кауфманом в Ферганской области. Это назначение означало смену военной логики восприятия региона на гражданскую.

Такой перемене способствовали еще два международных события. В мае 1877 года внезапно, скорее всего от отравления, умер кашгарский правитель Якуббек, вслед за этим последовали междоусобная война, китайское завоевание и ликвидация независимости Кашгара. Исчезло государство, которое рассматривалось в России как главный источник возможных возбуждений антироссийских настроений в Центральной Азии. В 1878 году на фоне обострения российско-британских отношений наметилось сближение России и Афганистана: в Кабул прибыло посольство Николая Столетова, который докладывал о готовности афганского эмира Ширали принять у себя российскую помощь, и одновременно в Туркестанском крае была сформирована военная группировка, которая стала готовиться к индийскому походу. Казалось, военный план Скобелева был близок к реализации. Однако в мае Россия и Британия подписали соглашение, после чего военные приготовления в Туркестане были остановлены, результаты переговоров в Кабуле дезавуированы, а вскоре вторжение в Афганистан британских войск поставило на длительную паузу планы российского военного похода в Индию.

Российские военные захваты продолжались дальше: в 1881 году произошел — вновь при участии Скобелева — захват туркменской крепости Геок-Тепе, в 1884–1885 годах был присоединен Мерв, и даже случился бой с афганцами на реке Кушке. Но эти военные действия вели уже кавказские, а не туркестанские войска. Война в Ферганской долине была, не считая нескольких походов в 1890-е годы малыми силами на Памир, последней для Туркестанского края, который стал перестраиваться на мирную жизнь и экономическое освоение занятой территории. Впрочем, военные и чиновники хорошо понимали, что спокойствие в регионе здесь мнимое и что, по словам Скобелева, «местные элементы» всегда готовы «под давлением, как опыт показал, часто мифических внешних причин, поднять знамя бунта». Туркестанский край по-прежнему подчинялся Военному министерству, туркестанские чиновники были военными, в той же Ферганской долине были на постоянной основе расквартированы почти 4 тысячи российских солдат. Однако теперь военные чаще решали хозяйственные и общественные проблемы, чем собственно армейские.

О новой стратегии писал, в частности, академик Александр Миддендорф, который по приглашению Кауфмана совершил в 1878 году путешествие в Ферганскую долину для изучения ее экономического потенциала:

Грубым насилием можно поработить более слабый народ, можно заставить его молчать, но нельзя удержать в своей власти, тем менее достигнуть слияния. Он хочет быть удовлетворенным, он не желает, чтобы его насильно лишали обычаев и привычек, сделавшихся его второю натурою, ибо в таком консервативном отношении заключается источник его свободы. Честь той национальности, которая держится присущих ей особенностей, ибо из безцветных национальностей надежное и положительное может развиться столь же мало, как и из личностей безхарактерных.

Миддендорф утверждал, что «требуется лишь правильно культивировать и ростить зерно хорошего» и «всего этого еще предстоит достигнуть в нашей Ферганской колонии».

Кауфман, инициатор военных походов в Бухару, Хиву, Кульджу и Коканд, сам был не прочь продолжить военные действия в Афганистане, и он же первым отстаивал идею существенных преобразований на завоеванной территории. Он писал Александру II, что долгое время российская политика делала акцент на военной стороне присутствия в регионе, российские законы были «полевыми», а российские учреждения имели «одно внешнее наблюдательное значение», не вмешиваясь в центральноазиатскую жизнь. Местная власть, подати, полиция оставались теми же, что и при ханах и эмирах, россияне их не признавали юридически, но и не отменяли, местные жители жили так же, как и раньше, порой даже редко сталкиваясь в повседневной жизни с российскими чиновниками и институтами. Все это делало российское правление довольно хрупким и зависящим только от военной конъюнктуры. Кауфман считал, что нужно активнее интегрировать Туркестан в тело Российской империи, укрепить его связи с метрополией и в том числе повысить доходы, получаемые от региона в государственную казну. Что, по его мнению, сделало бы российскую власть здесь более прочной и постоянной.

Формально Ферганская область не подходила под действие временного Положения об управлении Туркестанского края 1867 года, которое распространялось только на Сырдарьинскую и Семиреченскую области. Это открывало здесь для Кауфмана более широкий простор для экспериментов.

Реформы проводили по ряду направлений. Прежде всего вводилась новая система управления. 6 марта вышли приказы об административном устройстве Ферганской области. Вместо прежних 12 бекств были созданы 7 уездов: Кокандский, Маргеланский, Андижанский, Ошский, Чимионский (скоро ликвидированный), Наманганский и Чустский (тоже вскоре расформированный). Центром стал с нуля построенный город Новый Маргелан (позже Скобелев, ныне Фергана), недалеко от старого Маргелана. Первоначально на службу брали местных чиновников, но постепенно их заменили российскими. Весь административный штат создавался из военных. Жители волостных и сельских обществ выбирали на несколько лет старшин, а также народных судей — их утверждали российские власти. Эта система получила название «военно-народное управление», она соединяла в себе элементы чрезвычайного военного режима, который ориентировался на общеимперское законодательство, и местного самоуправления с включением в последнее элементов шариатского и обычного права. Такая схема оставляла за Россией все основные рычаги контроля и администрирования, но в то же время не переиначивала полностью местный уклад жизни, чтобы не вызвать взрыв недовольства мусульманского населения.

Другой важной реформой было упорядочение землевладения и налоговой системы, которые должны были стать прозрачными и контролируемыми российской администрацией и менее зависимыми от местных посредников. Кауфман настаивал на уничтожении привилегий крупных землевладельцев и передаче земли в фактическое пользование крестьянам, правда, признавая в то же время, что вакуфная форма землевладения имела право на существование в ограниченном виде для поддержки религиозных, благотворительных и образовательных учреждений. Вместо прежних местных налогов с фактического урожая (херадж и танап) и с количества скота кочевников (закят), которые сохранялись какое-то время после вхождения Ферганы в состав Российской империи, Кауфман и его советники предложили ввести единый поземельный налог с сельских обществ и налог со скота кочевников с внутренней раскладкой по домохозяйствам. Налог должен был составить 1/10 предполагаемой стоимости урожая и обновляться раз в несколько лет. Эту реформу Кауфман задумал еще в 1873 году в проекте нового положения об управлении Туркестанским краем и явочным образом стал вводить именно в Ферганской области. Такой поземельный налог был ниже почти в два раза прежних кокандских и меньше подвержен произволу сборщиков подати. Доходы и экономическая окупаемость расходов стали постепенно перемещаться в центр споров и интересов российских чиновников.

Одной из мер предотвращения новых волнений были казни и высылки всех потенциальных руководителей. Первым в ссылке в Оренбург оказался Худаяр, который и оттуда продолжал общаться с соотечественниками, а в 1877 году бежал в Хиву, оттуда в афганский Герат, потом, через Бадахшан, перебрался в Индию и далее в Мекку, где пользовался помощью кокандских торговцев и паломников, но в 1884 году, возвращаясь оттуда, умер и был похоронен недалеко от Герата. В ссылке во Владимире оказался также Насриддин с семьей, который только в 1880 году получил разрешение вернуться в Ташкент, где вскоре и умер. Абдурахман-автобачи жил в Екатеринославе, но в 1881 году был освобожден из-под надзора и даже получил чин подполковника милицейского ополчения, но не успел вернуться на родину и в том же году умер на чужбине. Печальная судьба ханства и кокандской элиты стала для Бухары и Хивы неприятным примером того, что могло бы произойти с ними в случае обострения отношений с Российской империей, и это, безусловно, повлияло на последующее поведение правителей двух оставшихся государств-протекторатов.

В 1881 году был убит Александр II, через год умер Кауфман. В 1886 году было издано новое Положение об управлении Туркестанским краем, которое в несколько исправленном виде закрепило реформы первого генерал-губернатора и главного инициатора ликвидации Кокандского ханства. Впрочем, Ферганская долина приподнесла после этого новые сюрпризы Российской империи…

Завоевание Центральной Азии во второй половине XIX столетия было последним крупным расширением Российской империи; площадь ее территории увеличилась, считая протектораты, почти на 2 миллиона квадратных километров, а имперская граница продвинулась далеко на юг. Однако, помимо восторга и гордости, в обществе это вызывало сомнения и непонимание. Несмотря на разнообразные доводы, связанные с экономической выгодой, конкуренцией с Британией и престижем империи, вопрос о том, зачем тратить силы и финансы на приобретение и удержание далекой и культурно чуждой окраины, постоянно витал в воздухе. Далеко не все российские чиновники и общественные деятели приветствовали такие военные походы. Критики, помимо прочего, обращали внимание на бесконтрольность и коррупцию, которые расцвели в новом регионе, беззаконие и жестокость нравов, которые продолжали там царить. Сомнения и непонимание выразились и в том, что в российской культуре XIX века так и не возникло заметных, оставшихся в современной памяти шедевров искусства и литературы, посвященных Центральной Азии. Пожалуй, исключением были лишь художественная серия картин Василия Верещагина и роман Салтыкова-Щедрина «Господа ташкентцы», которые, впрочем, тоже прочитывались нередко скорее как критика новых территориальных приобретений.

Если завоевание Центральной Азии в целом не слишком удерживало внимание российского общества, то о Кокандском походе 1875–1876 годов и вовсе почти сразу же забыли. В отличие от походов на Хиву 1873 года и Геок-Тепе в 1881 году, о которых осталось множество подробных описаний и воспоминаний, завоевание Кокандского ханства было скромно представлено в публичной памяти. Можно предположить три причины такого странного, на первый взгляд, отношения. Первая: поход был во многом спонтанным и неподготовленным с точки зрения пропаганды, к участию в нем не пригласили репортеров и художников, чтобы зафиксировать очередной военный триумф России. Вторая причина: поход почти совпал с политическим обострением на Балканах и Российско-турецкой войной, которая вызвала огромный интерес и энтузиазм российского общества и на фоне которой стычки в Ферганской долине выглядели не такими судьбоносными, а Коканд по своей символической значимости не шел ни в какое сравнение с Константинополем. И третья причина: откровенная жестокость, погромы, грабежи и побоища, которые сопровождали полугодовую военную кампанию на южных рубежах, не давали аргументов для демонстрации морального превосходства Российской империи перед другими европейскими империями.

Если не считать официального отчета о завоевании Коканда, который был опубликован сразу по его завершении, основные исторические труды, ему посвященные, появились спустя четверть века. Написаны они были в годы, когда военным министром Российской империи был Алексей Куропаткин, в биографии которого история покорения Центральной Азии сыграла заметную роль.

Одной из основных публикаций на тему Кокандского похода была появившаяся в 1897–1901 годах в журнале «Военный сборник» серия статей «К истории Кокандского похода» военного историка, служившего в Туркестане, подполковника Андриана Серебренникова. Очерки представляли собой подробный, художественно оформленный пересказ документов и донесений. История завоевания была написана в героическом духе, автор настаивал на его необходимости и значимости. Как писал Серебренников во вступительном слове, Кокандский поход «является одним из важнейших событий в наступательном движении русских в Средней Азии, так как с присоединением и умиротворением Кокана Россия покончила с одним из самых сильных и беспокойных своих азиатских соседей и достигла во многих местах естественных границ, каковыми можно считать первоклассные хребты, отделяющие русские владения от Китая на юго-востоке и Индии на юге». Историк не скрывал ни имперских целей похода, ни его жестокости, прославлял российские победы и героев, всячески принижая противника.

Несколько иначе был построен исторический нарратив в опубликованной чуть позже, в 1906 году, трехтомной монографии «История завоевания Средней Азии» военного историка генерала Михаила Терентьева, тоже прошедшего военную службу в регионе. Кокандскому походу в ней были посвящены всего 4 главы во 2-м томе (для сравнения: походу в Хиву в том же томе — 9 глав). Рассказ был более емким и менее подробным, чем у Серебренникова, но с явно выраженной авторской позицией.

Значительную часть повествования Терентьев посвятил взаимоотношениям между Каумфаном, Колпаковским и Скобелевым. Порой кажется, что интрига отношений между российскими генералами была для него важнее, чем сами боевые действия. Особенно неравнодушен он был к Скобелеву, придирчиво и явно недружелюбно отображая все его действия. Терентьев постоянно иронизировал над имперским героем, ставил под сомнение его победы и успехи, уличал в желании приписать себе несуществующие или чужие заслуги. Терентьев иногда приоткрывал некоторые маленькие секреты и подтасовки официальной версии завоевания региона. Так, описывая историю октябрьского возмущения в Андижане, он упоминает, что востоковед Кун, отправленный в город для сбора сведений о городе и Кокандском ханстве, называл причиной волнений неправомерные действия вновь назначенных Насриддином беков. В докладе же генерала Троцкого говорилось, со ссылкой на того же Куна, что восставшие будто бы объявили «газзават» против русских — по словам Терентьева, «это нужно было для оправдания нашего нового вмешательства». Историк подчеркивал, что многие генералы и офицеры жаждали наград, которые Кауфман щедро раздавал за любые, даже мнимые заслуги.

Свою критику Терентьев объяснял своей принципиальностью и стремлением говорить только правду: «Не желая быть рабом реляций, я относился к ним критически: панегириков я писать и не собирался, а правду высказать не боялся, мало заботясь о том, понравится ли это тому или другому из деятелей, прославленных уже и превознесенных на полях Средней Азии».

Его критика, однако, не ставила под сомнение превосходство и правоту империи. Отмеченные недостатки и даже преступления упоминались Терентьевым для того, чтобы показать, насколько поведение отдельных людей противоречило высоким имперским идеалам и целям. Через такую критику мораль империи как бы заново реабилитировалась, имперский нарратив в ней представал не лживым и бесчувствененным — он мог быть, доказывал Терентьев, вполне ироничным, умным, наблюдательным и критичным. Подлинный же героизм, как в случае казненного кокандцами в Маргелане Фомы Данилова, не подвергался автором сомнению, тем более осмеянию.

Терентьев не предлагал читателю аргументацию, оправдывающую завоевание Кокандского ханства особой миссией Российской империи, которая несет на Восток просвещение и прогресс. Напротив, в 1-м томе он ясно изложил более прагматичные цели покорения региона:

Одолев одного врага, Россия тотчас же должна была справляться с другим <…>; в этом как будто и состоит ее дальнейшее призвание: орда за ордою является к ее пределам, стучится, так сказать, в дверь Европы, но суровый страж бесцеремонно выпроваживает непрошенного гостя <…>. История дальнейшего движения нашего на восток характеризуется, в общих чертах, таким образом: соседство с дикими, не признающими ни международных и никаких прав, кроме права силы, вынуждало нас укреплять границы линиею крепостей; под защиту этих крепостей являлись, по временам, с просьбою о правах гражданства, т. е. о защите, дикие племена, теснимые более сильными; эти новые подданные через несколько времени оказывались хуже врагов; нам приходилось или задавить их окончательно, или прогнать, но и в том, и в другом случае необходимо было оцепить занятую ими территорию рядом новых укреплений, — являлась, значит, новая линия <…>. Так перекатными линиями и продвигается Русь на восток в тщетной погоне за спокойствием. И не найдет она этого спокойствия, пока не дойдет до народа, уважающего договоры, народа настолько цивилизованного, чтобы не жить грабежами и разбоем, и настолько сильного, чтобы не допускать нарушения наших границ разбойничьими набегами своих шаек.

В этом отрывке мы видим отождествление Российской империи с Европой, но оправданием для завоеваний выставляется не благородная миссия помощи соседним народам в их развитии, как это станет популярным в других версиях имперского нарратива, но вынужденная защита от «дикарей». В описании Терентьева Россия парадоксальным образом защищается, продвигаясь в глубь местных территорий и подчиняя их себе.

Редкие серьезные монографические описания, как у Серебренникова и Терентьева, и более многочисленные популярные рассказы о Кокандском походе, написанные в имперский период, не нуждались в том, чтобы скрывать цели российской политики и ее жертвы. Слово «завоевание» не цензурировалось, а завоевателей прославляли, даже несмотря на некоторую критику, и превращали в героев. Жертвы среди местного населения, хотя и вызывали сочувствие, оправдывались борьбой с варварством, дикостью, фанатизмом, желанием империи навести в Центральной Азии порядок, умиротворить, подарить плоды просвещения и прогресса. Более того, потери у противника порой нарочито выпячивались и преувеличивались, чтобы показать мощь и непобедимость Российской империи, ее способность отвоевывать целые регионы и континенты и на равных соперничать с другими империями.

Со временем история Кокандского похода постепенно уходила из общественной памяти и связывалась скорее с деятельностью Скобелева, но не Колпаковского и Кауфмана. Именем начальника Наманганского отдела в 1907 году был назван центр Ферганской области (бывший Новый Маргелан), в 1912 году ему был открыт памятник в центре Москвы с барельефами, изображавшими его победы, в том числе январский штурм Андижана.

Крах Российской империи в 1917 году привел к радикальным политическим и идеологически-дискурсивным изменениям в российском обществе, что сказалось и на отношении к истории завоевания Центральной Азии. В 1918 году был демонтирован московский памятник Скобелеву, спустя шесть лет город, носивший имя генерала, получил новое название — Фергана. В 1918 году Туркестанская автономная республика стала частью Российской советской федерации, в 1920 году при участии советских войск были свергнуты монархии в Бухаре и Хиве и учреждены советские республики, которые фактически сохранили статус российских сателлитов. В 1920-е годы территория региона была поделена на национальные республики, вошедшие в состав СССР. Основная, равнинная часть Феганской долины оказалась в составе Узбекской Советской Социалистической Республики, окружающие ее горные территории с городом Ош — в составе Киргизской (вначале автономной, а затем и союзного значения) Советской Социалистической Республики, а западная часть долины с городом Ходжент — со временем в Таджикской Советской Социалистической Республике.

В раннесоветский период историю Российской империи было принято описывать марксистскими терминами, в числе которых были «колониальное господство» и «колониальная политика». Сторонников этой трактовки имперской истории принято относить к «школе Покровского», по имени академика Михаила Покровского, который в 1920-е годы занимал ведущие позиции в советской науке и оказывал огромное влияние на взгляды и научную терминологию. Покровский переписал российскую историю как историю колонизации, военных завоеваний и экономического подчинения новых регионов. В книге «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии», изданной в 1923 году, говоря о завоевании Центральной Азии, советский академик писал, что это завоевание не было заменой «дикой тирании туземных ханов и беков гуманным и цивилизованным управлением русских губернаторов». Сокурсник Покровского историк Николай Рожков соглашался с его оценкой:

Колониальная политика передовых капиталистических западно-европейских стран представляла собою одно из наиболее ранних проявлений капиталистического империализма, хотя и там первые ее моменты относятся еще к эпохе торгового капитализма и носят на себе печать хищничества конквистадоров. Несомненно, что и русская политика на Дальнем Востоке и в Средней Азии впоследствии осложнилась буржуазно-капиалистическими мотивами и результатами, стоявшими в очень тесной связи с хищнической финансовой политикой самодержавия, которая лишила массу населения сколько-нибудь значительных покупательных средств, сузила тем самым внутренний рынок и вызвала уродливый русский колониальный империализм с целью приобрести рынки внешние. Но в те десятилетия, которые сейчас привлекают наше внимание, даже этот элементарный буржуазный мотив не проявлял себя сколько-нибудь заметно. Завоевания были просто конквистадорским захватом и хищничеством, из которого лишь впоследствии русская капиталическая буржуазия извлекла выгоду, обратив колонии и в рынки сбыта своих товаров и отчасти также в необходимые для русского капитализма производственные районы.

Рожков при этом добавлял, что по сравнению с колониальной политикой «культурно-капиталистических стран» то, что совершалось в Средней Азии, «было несравненно грубее, элементарнее и распущеннее, чем где бы то ни было».

Новая история завоевания была не просто критикой отдельных ошибок и преступлений, как у Терентьева, но полной деконструкцией имперского нарратива необходимости и героизма.

Антиколониальная идеология поменяла нарратив о Кокандском походе 1875–1876 годов. Одним из самых плодовитых и последовательных авторов этого направления был партийный чиновник и историк Петр Галузо. Он писал, что восстание 1875 года в Коканде изначально было «национально-освободительным движением», так как кокандский правитель был проводником российских интересов, сопротивление завоевателям было ни больше ни меньше «революционной борьбой против русских», которую возглавил вождь восставших Пулатхан, это была «подлинно война» «обороняющегося народа» от «русских хищников». Еще одним примером новой интерпретации стала опубликованная в 1936 году в журнале «Борьба классов» статья Павлова и Рабиновича «Кокандское восстание (1875–1876 гг.)». В их описании российское самодержавие сделало Худаярхана «своим верным вассалом» и позволяло ему безнаказанно грабить страну, что привело к восстанию 1875 года, во главе которого встали выходец из народа Пулатхан и представитель феодальной знати Абдурахман-автобачи. «В борьбе против русских колонизаторов и их ставленника Худаярхана поднялась вся народная масса Кокандского ханства вместе с теми феодалами, которые были недовольны правлением Худаяра и его дружбой с „белым царем“». В ответ на восстание и изгнание Худаярхана Кауфман сформировал «карательный отряд» и, оттесняя повстанцев с российских земель, двинулся к Махраму; повстанческий отряд, «не принимая сражения, отступил к Коканду», но тут Абдурахман увел из столицы «все революционно настроенные части войск», после чего Насриддин сдался и подписал договор с Кауфманом. С октября начинается второй этап восстания, во главе которого встает Пулатхан, он «при Андижане <…> наголову разбил отряд генерал-майора Троцкого». Однако вторая экспедиция в декабре, возглавляемая Скобелевым, «обычными спутниками» походов которого были «жестокость и бесчеловечное истребление туземцев», привела к падению Андижана, после чего Абдурахман «предал своих товарищей» и сдался, а Пулатхан, «оставшийся верным делу восстания», был пойман и казнен. «Кокандское восстание 1875–1876 гг. было наиболее мощным национально-освободительным движением против русского владычества в Средней Азии в XIX веке», подводят итог авторы, основной его движущей силой было крестьянство и беднейшее городское население, но стратегические и тактические ошибки, оборона вместо решительного наступления, отсутствие вооружения и настоящего революционного руководства привели к его поражению. «Свобода, за которую бессознательно и неумело сражались кокандские крестьяне в 1875 г., была завоевана под руководством русского пролетариата в 1917 году», — завершали свою версию истории советские марксисты.

Не все разделяли такую критическую точку зрения. Другой партийный историк Василий Карпыч в работе «К истории завоевания Туркестана российским капитализмом» в 1929 году утверждал, что «завоевание Средней Азии русским капитализмом следует рассматривать не только как нашествие извне, но и как созревший внутренний социально-экономический переворот в Средней Азии». Он рисовал картину упадка региона и нарождения местной торговой буржуазии, «мечтающей о более близком соприкосновении с российским капиталом». «Можно придти к выводу, что навстречу надвигающемуся российскому капитализму наростала в Средней Азии низовая волна, содействовавшая приходу русских в край», — писал автор, в доказательство приводя примеры «добровольной сдачи» и «содействия русскому движению». Карпыч писал, что не следует идеализировать Восток, «самостоятельное замкнутое положение Средней Азии <…> — это как раз и есть наиболее длительный и наиболее мучительный путь развития капитализма в Средней Азии».

«Но ужасы войн?» — задает вопрос историк и сам же, возражая против «азиатофильства», отвечает, что Россия была более прогрессивной, чем Центральная Азия, и уничтожение ею феодальной деспотии принесло пользу, несмотря на все ужасы завоевания. Ссылаясь на Маркса и его рассуждения о прогрессивной роли британского колониализма в Индии, Карпыч настаивал: «Наша задача уяснить те социально-экономические результаты, которые получила Средняя Азия после переворота, а не описание тех мучительных путей, которыми достигнуты они»; «завоевание Средней Азии российским капитализмом оказалось исторически прогрессивным фактором для трудящихся Средней Азии <…> оно явилось могущественным помощником народившемуся местному торговому капитализму». Автор был против того, чтобы «как можно раньше начать родословную революционного движения в Средней Азии» и включать в него «отъявленно-реакционные движения». Вспоминая свержение Худаярхана, Карпыч писал: «И этот дворцовый переворот, совершенный реакционнейшими силами ханства, — духовенством, „учеными“, эмирами — называется революцией?!»

Галузо вступил в дискуссию, обвинил Карпыча в троцкизме, невежестве и колонизаторстве. Он напоминал, что Средняя Азия была завоевана не российским капитализмом, а российским самодержавием, которое отстаивало интересы крепостников-помещиков и торгового капитала, защищало «остатки средневековья», это был военный и феодальный империализм, который не развивал местные народы, а, наоборот, сдерживал их развитие и эксплоатировал ее ресурсы в свою пользу. «Именно тогда, когда, по мнению нашего оппонента, русские совершали революцию в Средней Азии, были законсервированы на многие десятилетия и бухарское, и хивинское ханства», — парировал Галузо рассуждения Карпыча, сравнивая его аргументы с оправданиями царских завоевателей.

Однако начиная с середины 1930-х годов советский режим постепенно отказывался от колониальной интерпретации российской истории. «Школа Покровского» (сам Покровский к тому времени умер) была объявлена антиленинской и вредительской. Одной из главных претензий к ней было очернительство истории России и недооценка прогрессивной роли российского капитализма:

Не видя в России ничего, кроме царя с его одряхлевшими дипломатами, упуская из виду поднимающийся новый класс, ведущий за собой крестьянство и порабощенные народы, — Покровский <…> приходил тем самым к утверждению тезиса об исторической прогрессивности империалистической австро-итало-германской коалиции <…> Ненаучная, антимарксистская историческая концепция Покровского, построенная частью на повторении архаических положений идеологов русского мелкобуржуазного радикализма, частью на некритическом воспроизведении старых русофобских положений западноевропейской буржуазной историографии, является не только ошибочной и вредной теоретически, но и ошибочной и вредной политически.

В середине 1930-х годов была инициирована работа по стандартизации истории СССР. Новой идеологической установкой стал тезис о том, что вхождение разных народов в состав Российской империи было прогрессивным процессом относительно других сценариев их развития под управлением местных феодалов или британских капиталистов. Официальная позиция теперь звучала так: «Факт перехода, скажем, Грузии в конце XVIII столетия под протекторат России <…> рассматривается авторами [Покровским и его учениками], как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени. Авторы не видят, что перед Грузией стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной шахской Персией и султанской Турцией, либо перейти под протекторат России. Они не видят, что вторая перспектива была все же наименьшим злом». Российское завоевание было в такой интерпретации злом, но наименьшим по сравнению с любым другим злом. Эта формула — «наименьшее зло» — стала очень популярной, ее активно использовали отныне в академических текстах, которые были призваны показывать не только минусы завоевания, но и его плюсы.

Данный идеологический сдвиг был внутренне противоречивым, так как не отрицал колониальный характер завоевания, но требовал так или иначе смягчать такого рода характеристики.

Следующий шаг в ревизии истории завоеваний Российской империи был сделан в самом начале 1950-х годов. Историк Милица Нечкина, ученица Покровского, в 1951 году в журнале «Вопросы истории» опубликовала письмо «К вопросу о формуле „наименьшее зло“». В этом письме она критиковала уже и выражение «наименьшее зло». «Любое наименьшее зло есть все же зло», — писала Нечкина. Но, продолжала она, это понятие «не покрывает жизни народа», «Русское революционное движение влекло за собой вперед и движение [остальных] народов, воспитывало лучших борцов-просветителей и революционеров из среды порабощенных народов».

Новая трактовка предполагала более основательный пересмотр всей прежней антиколониальной концепции расширения Российской империи в сторону Центральной Азии. Слово «завоевание», хотя и не было запрещено, было отодвинуто на задний план и заменено более обтекаемым «присоединение» и даже «добровольное присоединение». То есть теперь следовало делать акцент на том, что центральноазиатские народы сами просились в состав империи, а сопротивление оказывали либо правящая антироссийская верхушка, либо обманутые ею некоторые слои населения. Обязательной стала формула «прогрессивные последствия присоединения», что означало перенесение внимания с самого завоевания на последующие события, связанные с позитивными экономическими, социальными и культурными изменениями в центральноазиатском обществе. Проведенная в Ташкенте в 1959 году Объединенная научная сессия, посвященная прогрессивному значению присоединения Средней Азии к России, в которой приняли участие чиновники и ученые из центра и республик Центральной Азии, утвердили эти положения в качестве официальных.

Внедрение в политический и научный язык формулы «добровольное присоединение» привело к тому, что факты, которые в нее не вписывались, фактически исключались. Таджикский академик Зариф Раджабов, выступая на упомянутой сессии с главным докладом, о завоевании Коканда сказал лишь два предложения: «После подавления восстания 1873–1874 гг. и 1875–1876 гг. Кокандское ханство было упразднено» и «От узбекского населения Ферганской области во время существования Кокандского ханства также поступали просьбы о вводе на их землях русского управления». Вся многомесячная история боев, погромов, зачисток была им проигнорирована. Вдобавок к тому кокандское восстание 1875–1876 годов вместо национально-освободительного в докладе было названо «крупным феодально-реакционным движением».

Новую интерпретацию событий в Коканде предложил историк Нафтула Халфин, который в середине 1950-х годов переехал из Ташкента в Москву. В книге «Присоединение Средней Азии к России», изданной в 1965 году, он писал об антифеодальном восстании против Худаярхана и подчеркивал, что Российская империя не имела намерения вмешиваться во внутренние дела ханства. В середине 1875 года феодальная верхушка перешла на сторону восставших, «резко ослабив в нем прогрессивную, народную его сторону», Абдурахман-автобачи и Пулат, который был «руководителем киргизских феодальных элементов», попытались «перевести крестьянское восстание с классовых, антифеодальных путей на религиозно-националистические», провозгласив газзават против России. С этого момента в восстании все большую роль играли «реакционные феодально-религиозные элементы», а «английские агенты» раздували «пламя восстания». Кокандцы объявили войну России, но «кокандские народные массы» отказались «проливать свою кровь за чуждые им цели восстания». Впрочем, и в новой версии осталось место для упоминания о жестокости российских войск; в частности, Халфин писал: «Особенно свирепо и жестоко действовал при этом Меллер-Закомельский — в будущем активный участник кровавой расправы с русскими революционными рабочими и крестьянами в 1905 г.».

Кажется, после этой книги российские историки и вовсе потеряли интерес к завоеванию Центральной Азии. В книге «Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России», изданной в 1984 году в Москве, Нина Киняпина, говоря о завоевании и нахождении региона в составе империи, ни разу не употребила слова «колониализм» и «колониальный», вся работа была выдержана в прогрессистской риторике о том, что Росийская империя принесла в регион умиротворение и прогресс; история военного вторжения, сражений, сопротивления была сведена к нескольким общим фразам.

Впрочем, несмотря на смену идеологии в сторону оправдания действий Российской империи, прежняя антиколониальная составляющая не была полностью дезавуирована и стигматизирована. И в центре не все были согласны с отказом от критики российского колониализма. Заведующий международным отделом и секретарь ЦК КПСС Борис Пономарев в журнале «Коммунист» в 1963 году упомянул «карательные экспедиции Скобелева», а исполнявший обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Александр Яковлев в статье «Против антиисторизма» в 1972 году в «Литературной газете» писал о «реакционных умонастроениях» Скобелева и подавлении им «народных выступлений в Средней Азии». Влиятельный московский историк и в прошлом партийный чиновник Анатолий Пясковский в ведущем историческом журнале призывал не приукрашивать деятельность царизма в Центральной Азии и не отрицать «упорную борьбу народов Средней Азии против царской агрессии», не смешивать «захватническую, колонизаторскую политику самодержавия и ту объективно-прогрессивную роль, которую сыграло для народов Средней Азии присоединение их к России». Историки и писатели в самих республиках продолжали воспроизводить риторику «школы Покровского» в своих научных и художественных исследованиях, стараясь при этом сгладить антиколониальные тезисы многочисленными оговорками, намеками и эзоповым языком, пространными рассуждения о дружбе с русским народом и прогрессивном развитии региона в составе империи. При чтении многих таких текстов создается впечатление противоречивости и непоследовательности, которая стала фирменным стилем позднесоветской интеллектуальной жизни.

В текстах 1920–1930-х годов о завоевании Кокандского ханства акцент делался на народном характере антиколониального движения, массовом участии в нем бедного и угнетаемого населения. Собственно национальный характер этого сопротивления не конкретизировался с точки зрения тех национальных классификаций, которые возникли в ходе образования советских республик в Центральной Азии в 1920–1930-е годы. «Национальное» скорее понималось в прежнем имперском духе как местное, «туземное», мусульманское.

Ситуация стала меняться в 1950-х годах. Это было связано отчасти с тем, что после смерти Сталина Москва расширила автономию союзных республик, стала более внимательно относиться к запросам местных элит и дала возможность им самим формировать собственные идеологические интересы и запросы. Отчасти же это было связано с появлением в республиках собственных академических институтов и кадров, которые могли самостоятельно исследовать свою национальную историю. Идеологический диктат из центра стал дополняться усиливающимися центробежными тенденциями, попытками выйти за диктуемые рамки или каким-то образом обойти их. При этом у каждой республики вырабатывалась собственная тактика, какая история имеет значение и как о ней писать, чтобы не вступить в конфликт с Москвой. Так появились три национальных историографии кокандских событий.

Таджикские историки устранились от подробного обсуждения событий в Кокандском ханстве. Хотя многие нынешние территории Таджикистана были в составе Кокандского ханства, включая, например, крепость Махрам, и таджики активно участвовали в сопротивлении, таджикские историки не обращали особого внимания на события 1875–1876 годов, за исключением восстания в Верхнем Зеравшане, которое было названо в одной монографии «реакционным», поскольку произошло под знаменами Пулатхана, выражавшего «интересы реакционной части феодальной верхушки», и к нему «большинство населения не примкнуло». В характеристике событий таджикская историография придерживалась официальной идеологической линии. Историк и первый секретарь коммунистической партии республики (в скором будущем директор Института востоковедения в Москве) Бободжан Гафуров в книге «История таджикского народа», опубликованной в 1949 году, проигнорировал гибель Кокандского ханства, лишь заметив, что «после народного восстания Кокандское ханство было упразднено». В переизданной в 1952 году версии, как и позднее в 1964 году, в коллективной монографии по истории таджиков, слово «завоевание» в заглавии соответствующих разделов было заменено на «присоединение». Следуя официальной концепции «наименьшего зла», в 1949 году Гафуров подчеркивал и негативные, и позитивные стороны российского завоевания: к первым он, упоминая «тюрьму народов», относил сохранение феодальных отношений и консервацию феодальной отсталости, ко вторым — приобщение к «передовой культуре русского народа» и отсутствие колониальной зависимости от Англии. В 1952 году остались только позитивные последствия.

В узбекскской науке в 1940-х годах все еще господствовала точка зрения о национально-освободительном характере кокандского сопротивления. В книге «История народов Узбекистана», изданной в 1947 году, завоеванию Центральной Азии было посвящено несколько параграфов, сама «захватническая политика» трактовалась как борьба за «среднеазиатские рынки» и «способ не допустить туда англичан». Параграфы о захвате Кокандского ханства назывались «Восстание Пулатхана» и «Присоединение Кокандского ханства». Ее авторами были московские историки Юрий Готье и Владимир Пичета, которые не были специалистами по Центральной Азии, но волею обстоятельств оказались в эвакуации в Ташкенте в 1940-х годах, после начала войны. При создании монографии они, в частности, использовали неизданную диссертацию будущего ведущего узбекского историка Хамида Иноятова, посвященную Пулатхану. Авторы писали: «Более гибкая политика кокандского хана Худаяра отсрочила на некоторое время полное уничтожение независимости» Коканда. Однако увеличение налогов и «феодальный произвол» привели к восстанию местных жителей, которое возглавил самозванец под именем Пулат; этим воспользовался Абдурхаман-автобачи и организовал заговор. Худаяр бежал к россиянам, после чего восстание приобрело характер антироссийского газзавата, «началось наступление кокандцев на русские владения»; авторы тут же отметили, что «народные массы шли на борьбу за независимость своей родины». Однако «кокандские феодалы ценою независимости страны сохраняли личное свое благосостояние», заключив договор с Кауфманом и приняв «позорную капитуляцию». Это вызвало новую волну восстания, повстанцы под руководством Пулатхана захватили ферганские города, но Скобелев, «беспощадно сжигая и разоряя кишлаки и избивая жителей», разгромил восставших, феодалы ему сдались, Пулатхан был казнен. «Восстание Пулатхана явилось, таким образом, последним этапом борьбы народных масс Коканда за независимость своей страны». «История Узбекистана» утверждает, что это было изначально восстание масс трудящихся, но, когда оно «превратилось в национально-освободительную борьбу против иноземных завоевателей, феодалы, испуганные размахом движения, отошли от него <…> и предали народные массы». Формулировки монографии о национально-освободительной борьбе выглядят вполне в духе «школы Покровского», но акцент ставится на том, что в этой борьбе участвовали феодалы — имеется в виду прежде всего Абдурахман-автобачи, — что придает ей элемент реакционности. Следующая глава монографии, «Колониальная политика царизма», начиналась с констатации «положительных сторон» и «прогрессивного значения» «присоединения к России», таким образом, текст вполне вписывался и в формулу «наименьшего зла».

Новые идеологические установки из Москвы, настойчивое требование сгладить антиколониальную критику политики Российской империи и даже примеры демонстративных репрессий — арест казахского историка Ермухана Бекмаханова за сочувственное описание антироссийского восстания казахов под руководством Кенесерыхана в середине XIX века — заставили узбекских ученых от греха подальше свернуть исследования и ограничиваться небольшими общими рассуждениями на эту тему.

В «Истории Узбекской ССР», опубликованной в 1956 году, в разделе «Присоединение Средней Азии к России», в параграфе, написанном специалистом по советскому строительству Владимиром Непомниным («Подчинение среднеазиатских ханств царской Россией»), говорилось о прогрессивном восстании южных кыргызов и части местного узбекского населения против Худаярхана и «доброжелательном» отношении восставших к России. Восстанию же 1875 года против Худаяра, возглавляемому Абдурахманом-автобачи и Пулатханом, приписывался «явно реакционный характер <…> феодально-монархического выступления, направленного на сохранение в Коканде феодально-патриархальных отношений», что заставило «представителей трудящихся» отказываться от участия в восстании. Абдурахман-автобачи в этом кратком рассказе воевал с кокандским ханом, а не с россиянами, хотя и был разгромлен Скобелевым. В том же году историк Хамид Иноятов на узбекском языке издал небольшую брошюру «Кокандское ханство накануне присоединения к России и кокандское восстание 1875–1876 гг.», в которой раскритиковал взгляд на восстание как национально-освободительное и прогрессивное и назвал его феодально-реакционным.

Очередная «История Узбекской ССР» 1968 года, впрочем, фактически вернулась к антиколониальной оценке. Редакторы предварили свой текст напоминанием, что не по всем «существенно важным вопросам» существует единая точка зрения и что при подготовке монографии историки сумели определить «принципиальное отношение к оценке таких проявлений национально-освободительного движения, как восстание 1873–1876 гг. в Кокандском ханстве». Автором раздела о присоединении региона к России по-прежнему числился Непомнин, но в текст был включен отдельный параграф, посвященный «завоеванию Кокандского ханства», его автором был все тот же Иноятов, фактический соавтор «Истории народов Узбекистана» 1947 года.

Небольшой текст в этой монографии воспроизводит в мягкой форме все основные тезисы «школы Покровского»: «Кокандское восстание, несмотря на то, что в нем участвовали представители феодальной и духовной знати, носило в общем народный характер», «основной движущей силой восстания до конца оставались народные массы, выступавшие как против ханского гнета, так и утверждавшегося владычества царской России, усиливавшего и без того бедственное положение народа». В тексте события называются «крупным народным восстанием», которое длилось с 1873 года до февраля 1876 года и прошло три периода. Первым периодом было возмущение крестьян, ремесленников и мелких торговцев против политики Худаярхана. Второй период начался с заговора «крупного узбекского феодала» Абдурахмана-автобачи против Худаяра, после свержения которого заговорщики хотели остановить восстание, но это не получилось, так как «борьба приняла широкий размах», начались возмущения теперь уже на российской территории; российские «карательные отряды» стали «расправляться с повстанцами» и «грабить местное население»; «восставшие храбро сражались с царскими войсками». После «двухдневного упорного сражения» повстанцы потерпели поражение под Махрамом, и новый хан вынужден был подписать договор с Кауфманом. Присоединение феодалов к народному восстанию было «поворотным пунктом», изменившим «общий характер» восстания. Договор с Кауфманом «увеличил ненависть народных масс к хану» и стал отправной точкой для третьего этапа восстания, во главе которого встал Пулатхан. Повстанцы разбили войска российского генерала Троцкого, «захватили Коканд, Маргелан и Наманган», «карательному отряду Скобелева пришлось бороться за Наманган <…> около месяца». Приверженность повстанцев Пулатхану Иноятов описывал как «наивный монархизм, присущий крестьянству феодальной эпохи». «Каратели», несмотря на упорное сопротивление, разгромили повстанцев, «погибло также много мирного населения», «но и каратели в сражении под Андижаном понесли большие потери». В критический момент Абдурахман изменил восстанию и встал «на путь предательства», открыто перейдя в лагерь царских генералов, после чего «царские колонизаторы» разгромили и поймали Пулатхана, а Кокандское ханство было ликвидировано.

Этот эпизод возвращения к языку «школы Покровского» в узбекской историографии не привел, однако, к серьезным последствиям в развитии исторической науки в Узбекистане. Короткая идеологическая оттепель, когда антиколониальная риторика вновь была разрешена и востребована, сменилась похолоданием и новыми цензурными оганичениями. В узбекской исторической науке так и не появилось ни одного нового исследования на тему российского завоевания Центральной Азии и Коканда. Никто не осмелился бросить вызов официальной точке зрения и центру, рискуя получить ярлык «националиста».

Зато подобные исследования появились в Киргизской ССР. Причиной такой неожиданной историографической аномалии была идеологическая установка, согласно которой Кокандское ханство само было угнетателем и завоевателем кыргызов. Если в узбекской науке ханство рассматривалось как узбекское и отсюда возникала проблема оценки его завоевания внешним вторжением, то кыргызские историки объявляли, что кыргызы боролись и с Кокандом, и с теми, кто Коканд поддерживал, т. е. с Россией. Такая позиция отстранения от истории Кокандского ханства как «своего» неожиданно открывала возможность более откровенно описывать историю его подчинения, это была уже не вполне «своя» история, она не формулировалась или формулировалась витиевато, с оговорками, как «собственная» травма, а потому пропадала необходимость согласовывать с центром точность формулировок.

В 1950-х годах местная история тоже определялась официальными установками. В книге «Очерки по истории Киргизской ССР», которая была опубликована в 1952 году, говорилось, что в борьбе Российской империи с Кокандом «основная масса киргизского народа встала на сторону России. В подавляющей своей массе киргизские племена не оказывали сопротивления русским войскам», «следует говорить не о завоевании, а о присоединении киргизов к России», поскольку они предпочли гнету отсталого восточного государства подданство другого государства, которое «также несло киргизскому народу страдания, но открывало возможность выхода из застоя». История Северного Кыргызстана более-менее укладывалась в эту схему, однако проблемой было то, что именно кокандские кыргызы активно участвовали в борьбе с российскими войсками в 1875–1876 годах. Авторы «Очерков» не смогли найти выход из этого противоречия, написали только о сопротивлении «карательным отрядам» и «гнету царизма», без употребления определений «антиколониальный» или «национально-освободительный».

Перипетии приспособления к идеологическим требованиям видны на примере трудов одного из самых статусных и титулованных историков Киргизской ССР — Бегималы Джамгерчинова, вице-президента Академии наук Киргизской ССР и председателя Верховного Совета Киргизской ССР. Он был автором серии трудов по истории кыргызов в имперский период. В каждом новом тексте историк последовательно усиливал, в соответствии с идеологическими требованиями, тему «добровольности», «неизбежности» и «прогрессивности» вхождения Киргизии в состав Российской империи. При этом исследовательская часть, которая показывала сложный процесс взаимодействия, конфликтов и союзов, переносилась из одной книги в другую и практически оставалась неизменной. Тема «колониального гнета» уходила на второй план, но не исчезала полностью, а шла фоном к «прогрессивным последствиям».

Монография Джамгерчинова, изданная в 1966 году, включала в себя историю Южного Кыргызстана, в ней автор попытался решить проблему характеристики событий 1875–1876 годов. Исследователю пришлось признать, что события на севере и юге существенно отличались друг от друга. Кокандское ханство, превратившееся в российского вассала и колонию, по-прежнему рассматривалось в качестве угнетателя, с которым южные кыргызы боролись; целую главу автор посвятил описанию «феодально-ханского гнета» и постоянных восстаний кыргызов против «хищного и жестокого» Худаярхана. К восстанию, пишет Джамгерчинов, «мелких и средних скотоводов и дехкан» примкнули «представители феодальной знати», что «придало впоследствии сложные и противоречивые формы в своей основе народному движению и в известной мере затемняло антифеодальный, антиколониальный, прогрессивный характер восстания». Хотя кыргызы обращались к российским властям с просьбой о принятии российского подданства, чиновники отвергали их, и «все это делало очевидным, что царское правительство <…> защищает интересы кокандского хана».

На последнем этапе, после свержения Худаярхана, восстание, как утверждает Джамгерчинов, переросло в национально-освободительную, антиколониальную борьбу с царизмом. К восстанию кочевников присоединились «оседлое кишлачное и городское узбекское население». Автор использует для обоснования и легитимации своей точки зрения ссылки на классиков марксизма, которые нередко писали о сочетании реакционных и демократических тенденций в национальных движениях. Исследователь выделяет в восстании 1875 года «прогрессивно-демократическое антицаристское направление», которое выражал Пулатхан (Джамгерчинов сравнивает его с Емельяном Пугачевым), и «реакционную струю», которую олицетворял Абдурахман-автобачи; при этом автор настаивал на том, что «национально-освободительная, прогрессивная основа движения, носившего характер крестьянской войны, до конца оставалась главной, определяющей», и критиковал царизм, который подавлял «национальную свободу и самостоятельность отдельных народов», «находящихся в составе Российской империи или могущих оказаться в ее составе в будущем».

Сама монография представляет собой подробное изложение хода сражений, военных операций и штурмов, это описание не оставляет сомнений в том, что речь идет о настоящем жестоком завоевании: «Военные силы туркестанского генерал-губернатора совместно с силами Наср-Эддина были двинуты против восставшего населения. Сея страх и ужас, совершая бесчисленные насилия и жестокости, устилая свой путь дымом и пеплом сожженных и разрушенных деревень и городов, царские и ханские войска преследовали повстанцев». Однако, добавлял историк, «восставшие вступили в конфликт и военное столкновение не с русским народом, а с военными силами туркестанского генерал-губернатора, выступившими в защиту власти кокандских ханов».

В похожем ключе были написаны книги историков Кушбека Усенбаева «Присоединение Южной Киргизии к России» и Анварбека Хасанова «Народные движения в Киргизии в период Кокандского ханства», которые были изданы, соответственно, во Фрунзе (ныне Бишкек) в 1960 году и в Москве в 1977 году. Оба автора, сопровождая текст ритуальными фразами о «прогрессивном значении» завоевания, писали об антифеодальном и анотиколониальном характере событий 1873–1876 годов, подробно описывали сопротивление местного населения и карательные экспедиции россиян, давали позитивные оценки деятельности Пулатхана. Их исследования противоречили формуле «добровольного присоединения» и продолжали традицию антиколониальной интерпретации событий в Центральной Азии во второй половине XIX века. Диктат центра перестал быть тотальным, и на местах находили риторические способы обойти его требования.

В Кыргызстане появился единственный в советское время роман, посвященный завоеванию Кокандского ханства, — «Сломанный меч» Толегена Касымбекова. В первом — кыргызоязычном — издании роман изображал положительного героя Пулатхана и отрицательного — Скобелева. Однако после вмешательства партийных критиков автору пришлось переписать текст, жестокости россиян были смягчены, а гибель ханства представлена скорее как результат внутренних конфликтов в кокандском обществе, нежели внешнего завоевания. Эта версия потом была переведена на русский язык. Впрочем, даже в русскоязычной версии сохранился критический взгляд кыргызского писателя на события 1875–1876 годов:

Первым заговорил ориенталист:

— Михаил Дмитриевич, разве допустимо, чтобы образованные, цивилизованные люди уничтожали и преследовали безоружное население, стреляли по малым детям?

Скобелев чуть заметно покачал головой.

— Вы добросердечный человек, Иван Васильевич, я понимаю ваши мысли, — отвечал он спокойно. — Доброта прекрасное качество. Но что поделать, Иван Васильевич, война есть война. Вы сами видите, здесь надо держаться жестко.

— Мы позорим себя в глазах всего цивилизованного человечества. Загонять, как дичь, малых детей, это же настоящее злодейство! Казак Кривоносов должен быть привлечен к ответственности, Михаил Дмитриевич… в противном случае… — он задохнулся от волнения.

— Что это вы говорите, почтенный Иван Васильевич? — В голосе Скобелева звучало ледяное изумление. — К ответственности? За то, что он хотел покарать дикого азиата, не желающего подчиниться России? Да казак этот достоин Георгиевского креста! Согласны вы с этим, Иван Васильевич?

— Нет, не согласен. — Ориенталист произнес это тихо и горько сморщился.

Разумеется, несмотря на попытки отдельных ученых, даже статусных, сохранить антиколониальные мотивы в авторском историческом нарративе, официально провозглашалась идеологически выверенная точка зрения, которая должна была понравиться условному центру. В последней советской «Истории Киргизской ССР» процесс завоевания был назван «добровольным вхождением», «закономерным итогом развития исторически сложившихся <…> взаимоотношений киргизского народа с Россией»; кыргызский же народ, согласно этому труду, видел «во вхождении в состав России путь к избавлению от ненавистного кокандского ига и прекращению разорительных междоусобных войн». «История» отказывалась видеть различия в том, как входили в Российскую империю северные и южные кыргызы, последние «тепло встречали царские войска», упоминаются без подробностей лишь «незначительные антирусские выступления» на Алае, которые «народные массы не поддержали», никакого российского колониализма и национально-освободительного движения против царизма в этой части монографии нет. Одним из авторов текста значился уже покойный к моменту публикации историк Джамгерчинов.

Оценивая эволюцию взглядов на историю описанных выше сюжетов в советский период в целом, можно сказать, что официозный идеологический ревизионизм позднесоветского времени не привел к полному разрыву с прежней раннесоветской идеологией. Понятия «колониальная политика» и «колонии» остались в идеологическом и академическом словаре. Более того, в 1960-е годы можно было наблюдать некоторый ренессанс интереса к колониализму. В советских академических текстах можно обнаружить как стремление сгладить критику Российской империи в духе формулы «меньшее зло» или «добро», так и явный антиколониальный анализ, который входил в корпус классических советских текстов 1920–1930-х годов и сохранил свою легитимность в позднесоветское время.

Крах СССР и отказ от марксизма в качестве официального ориентира привел не к пересборке исторического нарратива вокруг новых идей, а к дальнейшей фрагментации на множество разных интерпретаций истории. Хотя завершение советской эпохи рассматривается часто как распад империи, антиколониальная риторика, став объяснительной моделью, вовсе не превратилась в господствующую аналитическую рамку. Для многих российских политиков и историков отказ от обязательной марксистской лексики, напротив, стал толчком к возвращению нарративов о славе, могуществе и цивилизационной миссии Российской империи, ее особом пути, что означало окончательное расставание с антиколониальными посылами. Не стала антиколониальная тема преобладающей и в политике памяти новых национальных государств, которые выкристаллизовались из бывших центральноазиатских республик. Включение в глобальный мир с новыми возможностями и зависимостями, сложная внутренняя структура местых обществ и многовекторная внешняя политика создали неопределенность и незавершенность и даже хаотичность в идеологических взглядах на имперское и советское прошлое.

В российской исторической науке наблюдается несколько концептуальных траекторий. Одна из них — продолжение позднесоветской формулы: завоевание было не завоеванием, но присоединением Центральной Азии, жертвы и насилие если и были, это не стоит смаковать, так как последующее экономическое и социальное развитие с лихвой компенсировало потери и принесло в регион современность, капитализм, просвещение и национальную идею. Вторая вернулась к имперскому языку и попыталась его реконструировать: не надо стесняться прежних завоеваний, они были, были громкие и славные победы, были герои; все империи в это же самое время расширяли свои территории захватами и походами, и Российская не была исключением: завоевания в Центральной Азии были ее законным правом как мировой державы, которая не могла терпеть «отсталые» и «дикие» народы у своих границ и не должна была допустить близко к своим рубежам конкурентов. Заново, хотя и непублично, установленный памятник Скобелеву в Москве символизировал эту имперскую преемственность. Третья траектория воссоздает язык «школы Покровского» с антиколониальной критикой: Россия всегда была империей, несла соседям насилие и подчинение, а завоевание Центральной Азии было, при всех последующих позитивных изменениях, прежде всего злом. Из этих трех трактовок последняя, хоть и сохранила легитимность в 1990-е годы, не стала доминирующей и скорее находится в тени первых двух. Первая же, советскообразная концепция, очищенная от остатков марксизма, входит в официальные тексты учебников и государственных изданий, вторая, имперскообразная — распространилась больше в популярной литературе и российском интернет-пространстве.

Примером второй траектории можно назвать изданную в 2010 году книгу востоковеда Евгения Глущенко «Россия в Средней Азии», где целая глава посвящена «ликвидации Кокандского ханства». Две трети главы посвящены поездке Скобелева в Коканд в июле и интриге его отношений с Колпаковским, само же завоевание описано без подробностей, а, например, Пулатхан в ней и вовсе отсутствует. Историк рисует портрет «недалекого», «алчного» и жестокого Худаяра, политика которого, несмотря на предостережения российских политиков, привела к мощному «антиханскому движению». «Как это всегда бывает на мусульманском Востоке, социальный протест приобрел религиозную окраску <…> Во всех трудностях кокандского населения были объявлены виновными русские». Худаяр бежал, а кокандские «участники газзавата» вторглись в пределы Туркестанского края, желая отбить у русских Ташкент и другие бывшие кокандские земли, «расчленить и отрезать Туркестанский край <…> от России»; повстанцы убили россиян и напали на Ходжент, так началась «Кокандская война». Малочисленные русские отряды в ответ разбили кокандцев под Махрамом.

Глущенко спорит с Халфиным, который утверждал, что народные массы не хотели воевать с русскими: «Во-первых, крови эти массы пролили изрядно, а во-вторых, если бы цели были им чужды, они не собрались бы в таком количестве и не двинулись бы в русские пределы <…> Были массовый фанатизм и эксзальтированность, стремление к наживе». После заключения договора с Кауфманом «мятеж вспыхнул вновь». «В последние месяцы 1875 г. Скобелеву пришлось метаться из конца в конец Кокандского ханства, где один за другим вспыхивали мятежи»; автор даже называет экспедиции «карательными», упоминая «наказание» Андижана и Намангана: «Скобелев и его казаки жалости не ведали, кипчаки, со своей стороны, своим изуверством по отношению к русским пленным возбуждали ответную ненависть и жестокость казаков». Россияне в такой интерпретации действовали только в ответ.

Отличием этого постимперского нарратива стало отсутствие малейшей критики, которая была в имперское время у того же Терентьева, отсутствие упоминания о жертвах с кокандской стороны и описания жестокостей, которыми в имперское время гордились. Постимперская интерпретация, хотя и стремится оправдать завоевание Центральной Азии в XIX веке, не копирует полностью моральные аргументы той эпохи и пытается их частично переписать или цензурировать.

Распад СССР привел к тому, что прежний плотный, жесткий и мелочный контроль центра за историческими нарративами в подчиненных республиках сменился на более мягкое влияние Москвы на независимые государства Центральной Азии. Последние стали в большей мере ориентироваться на свою внутреннюю аудиторию и мнение третьих стран. Однако каждая страна по-прежнему преследует свои интересы и отображает свой взгляд на прошлое.

В Таджикистане тема завоевания Кокандского ханства не является приоритетной и не становится специальной темой для изучения в музеях, учебниках и научных трудах. Например, в «Истории таджикского народа», изданной в 2010 году, завоевание Центральной Азии названо именно «завоеванием» со всеми сопутствующими ему разрушениями, убийствами, грабежом, но все эти подробности опущены при описании событий 1875–1876 годов в Коканде, а война объяснена тем, что «молодой бесхарактерный извращенный хан потерял всякое доверие у населения и русских», впрочем, между строк читается и мотив «народного восстания против колониальных притязаний России». В Кыргызстане по-прежнему господствующей является точка зрения, что кыргызы противостояли Кокандскому ханству, поэтому официально доминируют истории, как северные и южные кыргызы, борясь с кокандцами, добровольно вошли в состав Российской империи. При этом второстепенная в событиях 1875–1876 годов фигура Курманжан-датки, связанная с историей заключения договора с россиянами, стала одной из ключевых в героическом пантеоне современного Кыргызстана: ей поставлено множество памятников, ее именем названы улицы, ей посвящаются фильмы и различные мероприятия. Одновременно вполне легально продолжают существовать антиколониальные нарративы, созданные в духе исследований советского периода, и попытки привлечь внимание к фигуре Пулатхана как защитника интересов кыргызов. Но последние пока остаются если не в оппозиции, то в подчиненном положении к очень осторожному в обращении с антиколониальной тематикой преобладающему историческому нарративу.

Такой относительно мягкий и примирительный тон в отношении российского завоевания объясняется рядом причин. Во-первых, советской инерцией, сложившейся в советское время дискурсивной традицией, которая овеяна авторитетом многих ученых и общественных деятелей. Во-вторых, нежеланием вступать в идеологическую конфронтацию с Россией, которая, хотя и не имеет прямых рычагов давления на исторические нарративы в странах Центральной Азии, по-прежнему ревниво следит за ними, пытаясь косвенно влиять на них и выражая обиду из-за нелояльного описания истории Российской империи. Побочным эффектом этих отношений с Россией является нежелание вносить смуту в собственное общество, поскольку в нем сохраняются русскоязычные сообщества, которые болезненно относятся к критике российской роли в регионе, воспринимаемой нередко как ограничение собственных прав. В-третьих, Кыргызстан и Таджикистан на протяжении нескольких десятилетий политически и идеологически дистанцировались от Узбекистана, рассматривая его как регионального соперника и гегемона и, соответственно, не хотели принимать на себя ответственность за Кокандское ханство, которое считается узбекским, и травматизировать его печальный конец. Все эти причины не носят неизменного характера. Отношения стран Центральной Азии между собой и с Россией меняются: то улучшаются, то ухудшаются, — на что историческая политика тоже реагирует достаточно чутко.

Наиболее противоречивая ситуация с исторической памятью о российском завоевании сложилась в Узбекистане. На рубеже 1980–1990-х годов там произошел разворот от прежней политики замалчивания темы завоевания Центральной Азии к политике ее публичного обсуждения. В 1990 году историк Хамид Зияев раскритиковал увлечение иследованиями прогрессивных последствий вхождения Центральной Азии в состав Российской империи, призвал «называть вещи своими именами» и вернуть термин «завоевание», а также отказаться от оценки событий 1873–1876 годов в Кокандском ханстве как реакционных.

В том же году появилась монография Хайдарбека Бабабекова «Народные движения в Кокандском ханстве и их социально-экономические и политические предпосылки (XVIII–XIX вв.)», в которой целая глава была посвящена «восстанию Пулатхана». Узбекский историк, подробно описывая события 1873–1876 годов, предложил собственную периодизацию. Сначала это было, по его мнению, антифеодальное возмущение кыргызов против кокандской верхушки и Худаярхана, к этому восстанию присоединилось оседлое население. В июле 1875 года началось «всеобщее народное восстание», у которого было два лагеря — сторонники Абдурхамана-автобачи и Пулатхана, назревала «гражданская война», и, чтобы предотвратить ее, был провозглашен «газзават против русских колонизаторов». В августе восставшие вторгаются на российскую территорию, местные жители поддерживают их, что Бабабеков считает «началом народно-освободительного движения». Он пишет, что «основной движущей силой были все слои населения. Идеологией было освобождение всей бывшей территории ханства и восстановление независимости». Царские войска нанесли поражение восставшим под Махрамом, и Кауфман вынудил подписать «на кабальных условиях» договор с Россией. «Если прежде определенная часть населения смотрела на К. П. Кауфмана как освободителя, дарящего мир и спокойствие, то после этого договора они поняли, чего стоил этот мир. Весь народ возмутился. Начинался новый этап восстания — общенародное освободительное движение», главной фигурой которого стал Пулатхан. Второй штурм Андижана в январе приводит к разгрому повстанцев и сдаче Автобачи, «историческая закономерность о предательстве феодалов в критические моменты народных восстаний еще раз подтвердилась». «Завершающим этапом народно-освободительного движения» были военные действия весной и летом против кыргызов. Бабабеков подытоживает: «Последний этап народного движения наглядно показал роль царизма как международного жандарма, который беспощадно подавлял восстание в бывшем Кокандском ханстве». Выводы этой работы были в 1990–2000-х годах повторены в целом ряде публикаций на узбекском и русском языках.

В постсоветский период в Узбекистане появилась целая серия работ, посвященных Кокандскому ханству и с разной степенью подробности упоминающих его завоевание. В этих исследованиях ставятся разные акценты. В одних обсуждаются причины поражения кокандцев; кто-то винит в этом Худаярхана, кто-то — Абдурахмана-автобачи и Пулатхана. В других публикациях, как в работе Бахтияра Бабаджанова «Кокандское ханство», изданной в 2010 году, больше внимания уделяется расколу местного общества на разные группы, борющиеся между собой за власть и по-разному оценивающие необходимость сопротивления завоевателям, и реже употребляются характеристики «антиколониальный» и «национально-освободительный». В третьих публикациях говорится о столкновении местных мусульман и российских завоевателей, часто в эмоциальной публицистической форме подчеркиваются последствия военного вторжения. Как писал историк Зияев в своей книге «Борьба в Туркестане против агрессии и господства России», опубликованной на узбекском языке в 1998 году, «[в] 60–70-е годы XIX века произошло последнее решающее захватническое вторжение России. Защитники родины смело сражались в эту эпоху бесчисленного кровопролития, тысяч трупов, разграбления, разорения и беспримерных страданий».

Таким образом, перед самым распадом СССР новая оттепель позволила узбекским ученым в очередной раз вернуться к антиколониальной интерпретации завоевания Центральной Азии в духе «школы Покровского». Впрочем, марксизм в этой очередной версии антиколониального нарратива уже играл больше символическую роль и постепенно изымался из академической лексики. Тем не менее, несмотря на все дискуссии по конкретным фактам и разницу в акцентах, в Республике Узбекистан, ставшей в конце 1991 года независимым государством, интерпретация событий 1875–1876 годов как насильственного вторжения и подчинения Центральной Азии стала официальной точкой зрения, была внедрена в государственные учебники и музеи. Одним из символических мест, где такая политика находит свое наиболее полное воплощение, является Музей памяти жертв репрессий, экспозиция которого начинается с российского завоевания Центральной Азии, а заканчивается так называемым «хлопковым делом» 1980-х годов. Впрочем, этот нарратив предназначен в основном для внутренней аудитории и в гораздо меньшей степени, в более мягких выражениях — дабы избежать ухудшения межгосударственных отношений — предъявляется внешнему миру и современной России.