Добрый вечер!.. Мне кажется, вы что-то предпринимаете сегодня, — в коридоре как-то особенно пахнет одеколоном и утюгами... На бал собираетесь? Так хорошо!.. До свиданья!

Вы хотите, чтобы я остался и помог бы вам разогнать скуку в ожидании прихода парикмахерши? Если вы пообещали мне такое приятное tête-à-tête даже до самой полуночи, я все-таки сбегу, — вот там на заднем плане мелькают фигуры камеристки и парикмахерши. Где же мне конкурировать с такими двумя влиятельными дамами! Не думаете-ли вы, что я добровольно откажусь от нескольких скромных шансов, на которые я могу надеяться?

Нет, нет, я предпочитаю удалиться. Впрочем, я останусь с целью доказать вам, почему было бы лучше, если бы я не оставался.

Я мог бы начать с Адама и Евы и сказать вам следующее: приди Ева во-время к тому заключению, что для женщины, которая желает быть избранной мужчиной, гораздо выгоднее предстать пред ним в возможно более нарядном костюме, то никогда не было бы события, имевшего такие тяжелые последствия и известного в Библии под именем грехопадения. Все ее интересы были бы настолько поглощены мельчайшими тонкостями туалета, что главную-то цель свою она бы наверное упустила из вида и Адаму никогда бы не представилось случая вкусить от запрещенного плода.

Говоря о последнем, я мог бы упомянуть и о темнокудром пастухе Иды, но вся эта историческая философия заведет нас слишком далеко.

Итак будем лучше придерживаться настоящего.

Когда мужчина, завитой, раздушенный и украшенный всеми принадлежностями модной бессмыслицы, отправляется на бал, в его воображении возникают рыцарские, романтические времена, и он мнит себя героем, мысли и чувства которого он понимает и переживает. Женщина подвергается другому изменению: — она превращается в статую.

Да, повторяю, превращается в статую.

Разве вы никогда не наблюдали, с какой безжизненной неподвижностью в лице и во всех движениях входит большинство женщин в бальную залу? Как мало выражает самый сверкающий взгляд! Как автоматична самая обворожительная улыбка! Не знаю, чем вызывается подобное явление! Белой-ли праздничной одеждой, строгими складками, ниспадающими вниз, мраморным-ли блеском обнаженной груди, с античной откровенностью выставленной на показ перед нескромным мужским взглядом — я не берусь решить этот вопрос. Не скрывается-ли под этой холодной наружностью чувство стыдливости при виде своей наготы, или же тот таинственный инстинкт, который побуждает куколок насекомых и бабочек принимать форму и цвет безжизненных листочков, дабы укрыться от подстерегающих их взоров, быть может — и я держусь того мнения — это не более как излишек тщеславия, которое главным образом и действует таким подавляющим образом.

Что вы сказали? Чтобы я не болтал глупостей?.. Кроме шуток, я говорю серьезно... О, я знаю, что́ вы мне возразите; вы скажете: неужели же эта бальная суматоха, перекрестный огонь сверкающих взглядов, дико-грациозные, плавные движения танцующих, волнующая атмосфера, пропитанная лихорадочным дыханием, неужели все это напоминает собою залу, полную мертвых статуй?

Слушайте дальше! Посмотрите, как внезапно меняется нарисованная мною картина! Едва пронеслись по зале первые звуки музыки, едва первые пары соединились легким рукопожатием, как начинается медленный, непреодолимый процесс оживления, то восхитительное возрождение плоти, которое возможно лишь в день Страшного Суда.

Женщина, превратившаяся в безжизненный мрамор, под влиянием полумрака туалетной комнаты, шороха и шуршания праздничной одежды и льстивого отражения тускло-освещенного зеркала, снова делается женщиной. И вот вальсирующий Пигмалион видит по горячему, прерывистому дыханию Галатеи, принятой им за статую, что она пробуждается к жизни, и то, что началось тщеславием, кончается любовью.

Горе человеку, который не сумеет выждать счастливой минуты пробуждения, и, не дождавшись окончания гипноза тщеславия, вздумает не кстати подвернуться с излиянием своих чувств. Его ждут опасности... опасности.

Вы смеетесь надо мной? Как это некрасиво с вашей стороны! Это требует мщения! Я всегда ношу кинжал при себе, а потому немедленно... расскажу вам кое-что. Для женщины, собирающейся на бал, это будет самым жестоким наказанием. Итак, начинаю...

В Берлине живет один из стариннейших моих знакомых, по имени Роберт Ф... Это весьма талантливый живописец исторических сюжетов, картина которого „Группа из Тартара“ так незаслуженно была лишена медали два года тому назад.

Я знавал его еще в студенческие годы. Так и вижу, как он бывало спешит в актовую залу, в ужасной байковой куртке, с длинными, развевающимися локонами и мечтательным взглядом. Сколько раз сиживали мы с ним в „Café latin“ за кружкой пива и с пылающими лицами во всеуслышание высказывали гигантские идеи, бродившие в нашем еще не созревшем мозгу.

Позже мы потеряли друг друга из вида и когда я через несколько лет снова повстречался С ним, то длинных волос уже не было, и прежний, мечтательный взгляд строго и сознательно смотрел из-за радужной оболочки на окружающий его мир. Он носил фрак, покрой которого был безукоризненный. Скажу больше, он умел его носить.

Мы сели с ним в отдалении, с горьким смехом предали забвению погребенные нами идеалы и возобновили нашу старую дружбу.

Скоро после этого слухи о нем начали все чаще и чаще доходить до меня. Много говорили об его картинах, но еще больше о том внимании, которое он так открыто оказывал красавице Юдифи X., — будем называть ее прямо Юдифью. То и дело рассказывались маленькие, пикантные историйки о том, как он тайком пробрался в карету, ожидавшую Юдифь у подъезда Оперы; там его видели вдвоем с нею на берегу Нового Озера, где они прогуливались в светлую лунную ночь. Подобные слухи отнюдь не вредили его репутации.

При первом же свидании с ним я почел долгом сообщить ему об этих сплетнях.

— Она сама во всем виновата! — процедил он сквозь зубы, — зачем же она медлит!

— Любите-ли вы эту женщину?

— Я боготворю ее!

Глаза его вспыхнули прежним юношеским огнем.

Несколько дней спустя у Юдифи был jour-fixe; мы вместе направились к ней и я собственными глазами мог убедиться, в каком положении были вещи.

Юдифь была одна из тех богато-одаренных жизнью вдов, которых сам Господь Бог как бы предназначил к этому званию и — прибавлю от себя — каждая молодая девушка, являясь на свет Божий, должна бы родиться молодой вдовой.

Юдифь была красавица; однако, молва мало говорила о ней. Ее стройная фигура, как живая, рисуется перед моим воображением. Ясно вижу я ее, небрежно развалившуюся в кресле перед камином, под балдахином из павлиньих перьев; вижу, как она медленно и грациозно приподнимается, чтобы приветствовать незнакомца, как ее бледное с черными глазами лицо, по которому вдруг скользнуло розовое мерцание покрытой матовым колпаком лампы, сразу осветилось многозначительной улыбкой приветствия и снова приняло прежнее серьезное выражение. Она бесспорно затмевала собою всех посещавших ее салон женщин. Роль хозяйки исполняла она просто и без претензий, но, прислушиваясь к неясному шепоту павлинного опахала и матового абажура лампы, я сразу увидел, какую несомненную пользу принесли Юдифи ее посещения школы художников.

С тех пор я часто и охотно посещал ее, и ни разу не пожалел о напрасно потерянном вечере. Дверь ее салона всегда была открыта для тех, за которыми признавалось право посещать его или по уму, или по художественным дарованиям. Тон, царивший здесь, не был слишком строг; в тоже время он не был настолько слаб, чтобы допустить вольности. Если хозяйка, сидя на своем троне, подмечала, что кто-нибудь слишком часто целует ручки или слишком близко склоняется к розовому ушку, она с неподражаемой любезностью подзывала провинившегося к себе и говорила ему: „послушайте, милый друг, все мужчины страшно скучны, поухаживайте-ка за мной, вы в этом так искусны“, что означало приблизительно следующее: „сын мой, ты вел себя неприлично, ступай-ка в угол!“

Однако, возвратимся к другу моему Ф... Он слыл за хозяина в этом салоне с павлинными опахалами и когда дело касалось буфета, то всякий, желающий закусить, имел обыкновение обращаться к нему. Всем было ясно, что обручение скоро станет известным публике, в чем и я не сомневался.

Вообразите же себе мое удивление, когда я на художническом вечере, данном в Центральном отеле, вдруг заметил, что он как-то странно избегает ее и подходит лишь для того, чтобы представить ей кого-либо из посетителей. Это тем более поразило меня, что он исключительно для этого праздника приехал из Тюрингена, где он должен был изображением римских и греческих оргий хотя несколько оживить мрачный вид столовой какого-то княжеского замка.

На другой день я посетил его, но не застал дома, — он снова уехал в Тюринген.

Прошло несколько недель, Ф... возвратился; однако, стул против кресла с павлинным опахалом, который мы все с намерением оставляли для него, был по прежнему не занят...

Спустя три месяца я был поражен следующей карточкой:

Это случилось весной, а летом была отпразднована свадьба, на которой один из наших банкиров, большой весельчак, выпив изрядное количество вина, провозгласил тост за скорейшее вдовство новобрачной, что вызвало справедливое негодование. Когда новобрачные возвратились осенью из Капри, где Н. добился поразительных результатов от уженья рыбы, Юдифь снова открыла свой салон, но в этот раз на более широкую ногу.

Старые друзья возвратились в полном комплекте; некоторое время они терпеливо выносили назойливое и напыщенное гостеприимство Н., но мало по малу удалялись один вслед за другим. Ф... один ни разу не появлялся на этих вечерах.

Снова назначен был праздник художников. Вечер только что начинался, а большая зала Зимнего сада быстро-наполнялась публикой. При бледно-голубом электрическом освещении сад принял чудный, экзотический вид.

Первый, кого я повстречал, был мой друг Ф... Я очень обрадовался, увидя знакомое лицо, взял его под руку, и мы отправились с ним гулять по обширным, украшенным колоннами мавританским залам, которым неутомимые академики придали еще более волшебный вид, украсив их золотом и палитурой, мы подходили к фонтанам и я с наслаждением склонялся под сверкающей пылью водяных брызг; наконец, мы остановились на террасе большой лестницы, по которой, как вам известно, длинной вереницей тянутся посетители.

Мимо нас подымалось целое море кружев, тюля, бархата; там и сям сверкали бриллианты, подобно тому как солнечный свет, играя, скользит по морским волнам, и из среды этого волнующегося моря подымались сверкающие белизной руки и плечи. Казалось, что вы сейчас будете зрителем вторичного рождения Анадиомены, но на этот раз во многих разнообразных видах. Ф... как истый художник следил за извивающейся толпой, но и я, не посвященный в тайны искусства, не менее его наслаждался всем происходившим.

Вдруг я почувствовал, как дрогнула его рука, которую он живо выдернул из под моей. Не успел я предложить ему вопрос, как он оставил меня и смешался с задними рядами толпы. В ту же минуту я почувствовал легкий удар веера.

Передо мной стояла Юдифь, опираясь на руку своего тучного супруга.

Она была прекраснее прежнего. Черные глаза ее так и сверкали победоносным огнем! Гордо покачивался чудный солитер в ее свободно заплетенных волосах, а темно-красные центифолии, которые в виде французской буквы S спускались от левого плеча к поясу, казалось, с жадным поцелуем льнули к ослепительному плечу.

Я с страстным восторгом поднял глаза к небу.

Она ответила мне улыбкой, а супруг ее пригласил меня к ужину. Я поблагодарил, отказываясь, по обыкновению, от его приглашения.

В то время, как наши с ним переговоры быстро приходили к концу, я заметил, что рассеянный и как будто чего-то ожидавший взгляд Юдифи скользнул мимо меня, и она вдруг, слегка наклонив головку, послала кому-то один из своих самых обворожительных и многозначительных поклонов.

Я невольно обернулся по тому же направлению и увидел Ф..., которому не удалось скрыться в рядах публики. Он улыбался, но был бледен от волнения и, казалось, так и замер в набожном восторге, с которым приветствовал избранницу своего сердца.

Спустя секунду всех нас поглотила толпа. Через полчаса я нашел Ф... в углу одной из зал, сидящего одиноко за бутылкой красного вина.

Я взял другой стакан и сел против него.

— Будьте откровенны со мной, старый дружище! — сказал я ему, — вы этим облегчите себя.

— Я и сам желал поговорить с вами, — отвечал он с резким смехом.

— Любите-ли вы ее по прежнему?

— Кто продает свою любовь, тот не имеет никакого права на нее!

— Отчего же вы так задумчивы?

— Я хочу решить одну загадку.

— Какую загадку?

— Почему мы с ней разошлись?

— Да разве вы не знаете почему?

— Не имею ни малейшего понятия.

Я взглянул на него с удивлением. Что за сказки рассказывает он!

— Послушайте, — продолжал Ф... — Быть может, вам удастся пролить некоторый свет на все случившееся. Вы знаете, как я любил эту женщину! Два года любил я ее тайно, и когда я, наконец, собрался с духом и нерешительно высказал свои чувства, она дружеской улыбкой и тихим рукопожатием подала мне надежду на величайшее земное счастье. Наши отношения ни чуть не изменились, и хотя она открыла мне свою душу и изредка наедине позволяла мне скромную ласку, на которую отвечала тем же, я все же был для нее верным, непритязательным другом. Она постоянно отклоняла мои планы о женитьбе, поступая так, вероятно, потому, что положение мое было не так блестяще, чтобы обеспечить вполне удобное существование. Так прошло полтора года.

Прошлою осенью, как вам известно, я был отозван в замок Экартсбург. В темной, высокой зале, в неуклюжих каминах с утра до вечера горели громадные связки дров, так как у меня и моих помощников коченели пальцы и кисть валилась из рук. По целым дням стоял я на высоких подмостках и как бы во сне создавал и в тоже время изливал свои страстные желания в смелых, дышащих огнем картинах и все это на холодных бесчувственных стенах. Повсюду возрождались увенчанные розами женщины и полуобнаженные вакханки с жезлом в руке и разбрасывающие хмель. Все это собрание дышало жаждой чувственных наслаждений. И чем дольше я рисовал, тем больше воспламенялась моя фантазия! Как в лихорадочном сне двигался я повсюду! Тем же лихорадочным чувством дышали и письма, которые я писал своей возлюбленной, сидя длинными, зимними вечерами под высокими сводами пустой, громадной спальни. В этих письмах нежданно вылилась та страстная любовь, которую я более года с таким трудом сдерживал в себе.

И как страшно испугался я, когда, несколько успокоившись, подумал, что мои страстные послания возбудят в ней лишь отвращение ко мне. Я собирался послать другое письмо, в котором хотел просить извинения, просить, чтобы она не слишком строго судила меня, что все это написано было не известным ей спокойным, скромным другом, а безумцем, которому вскружили голову целые ряды изображенных им вакханалий. Однако письмо это так и осталось не написанным.

Как школьник дрожал я, когда получен был ее первый ответ. Нет, благодарение Богу, она не сердилась. Между строчками просвечивала лукавая улыбка, а в заключение стояло, — я не верил своим опьяненным от счастья глазам, — так давно желанное и так долго отвергаемое „ты“!

На этом месте Ф... прервал свой рассказ и, строго смерив меня глазами, сказал: — Вы улыбаетесь? тогда я больше ничего не скажу.

Я обещал ему, что этого больше не будет, и он продолжал:

— За первым письмом последовало второе, третье. Она стала писать ежедневно. Читая эти письма, я с возрастающим восторгом видел, как с трудом сдерживаемая потребность любви все чаще и чаще проглядывала между строчками.

Наступало время праздника художников, но на этот раз я не мог отпраздновать его с нею. А с какою гордостью, с каким восторгом ввел бы я ее на этот праздник, сознавая себя ее счастливейшим обладателем! Но этому не суждено было сбыться!

В письме своем ко мне она писала:

„Милый, приезжай! Я страстно жду тебя! Приезжай в день праздника, я хочу войти в залу, опираясь на твою руку! Опираясь же на твою руку, хочу я и удалиться из залы. Как счастлива буду я, когда вместе с тобою скроюсь от всего этого бального шума! Приезжай! не играй своим счастьем... приезжай!“

Я хлопнул себя по лбу... На яву это или во сне».. не галлюцинация-ли это?

Но долг! Что скажут, когда узнают, что я ради бала оставил на произвол судьбы начатую фреску. На карту ставилась моя честь художника.

После короткой, но трудной борьбы с собою, я отвечал ей отказом.

Наступило утро того дня, в который было назначено-празднество; пасмурное, сырое, холодное, февральское утро! В десять часов было еще темно.

Когда я проснулся, руки у меня дрожали, как в лихорадке, и я чувствовал сильную головную боль.

— Ну-с! А что если бы ты был болен и не мог бы работать? — слышал я голос искусителя. — Посмотри, как темно, в три часа ты будешь вынужден оставить работу!

Мною вдруг овладело какое-то безумие. Я отбросил в сторону свои инструменты, переоделся и почти бегом бросился вниз по долине, по направлению к железной дороге. Через четверть часа должен был прийти поезд. Я знал, что если поспею во время, то приеду в Берлин еще до начала бала.

Пока все шло хорошо. Из вагона я отправил в замок телеграмму, в которой давал знать о своем отъезде, обещая возвратиться на следующий день, хотя я втайне сомневался, чтобы любимая мною женщина согласилась так скоро освободить меня от давно желанных цепей. Я был в таком состоянии духа, что ради нее готов был пожертвовать и славой, и будущностью, и даже нарушить данное слово.

Я занял место в самом углу вагона, где сидел неподвижно с закрытыми глазами и мечтал о минутах свиданья. Мне представлялось, как она обрадуется моему неожиданному приезду, как, увидя меня, бросится в мои объятия? Я был уверен, что она неохотно едет на бал, от которого не может отказаться, не имея предлога, чтобы остаться дома.

Было семь часов, когда поезд подходил к вокзалу. Я бросился на извощика и поспешил к себе домой, где в десять минут переоделся в бальный костюм и ровно в восемь был у ее дверей.

Во время-ли я приехал? Застану-ли я ее еще дома?

Дверь открыла горничная; в руках у нее были щипцы.

— Что твоя госпожа? — прошептал я.

— Одевается, — отвечала она также шепотом, лукаво поглядывая на меня. Она поняла в чем дело.

Я сунул ей в руки монету, которой было достаточно, чтобы подкупить ее, по крайней мере, на полчаса.

— Смотри, не выдай меня, малютка!

— Что вы, полноте!

В коридоре было темно; она схватила меня за руку и тихонько провела в красную гостиную, которая, как вам известно, находится рядом с спальней Юдифи.

Здесь она усадила меня на стул.

— Тс! ни слова! — прошептала она.

Я старался удержать дыхание, а сердце так сильно билось, точно хотело выскочить из груди.

— Густиль, где же ты? — услыхал я милый, давно желанный голос.

— Сейчас иду, сударыня!

Густиль проворно зажгла лампу и проскользнула в боковую дверь. Милая девушка! знаете, что она сделала? она оставила дверь полуотворенной, и я через небольшое отверстие мог видеть ближайшую часть комнаты.

Я рассмотрел лампу, часть зеркала, а дальше внизу, на спинке стула что-то белое, движущееся взад и вперед, — пудермантель, без всякого сомнения.

С трудом переводя дух, осторожно наклонился я и увидел ее украшенную цветами голову, белый затылок, окаймленный сложенным в складки воротом пудермантеля. Радостный трепет сжал мне горло.

— Кто там приходил? — снова услышал я ее голос.

— Газетчик, — отвечала невозмутимо плутовка. — Он принес почту вместо курьера и хотел только...

— Скорей, дитя мое, уже пробило восемь часов,— прервала ее Юдифь.

Да, да, спеши скорей, малютка! Да будут твои руки крыльями, не то я умру от муки ожидания. Вот опять движется пудермантель и ослепительно белая рука подымается к голове.

— Этот локон сюда, больше на лоб!

Промелькнула, какая-то темная тень, послышалось шипенье и к верху поднялось маленькое облачко.

— Не слишком-ли горячо?

— Нет, сударыня! — и спустя минуту Густиль спросила:

— Хорошо-ли так?

— Да. Скорее платье!

Послышалось легкое шуршанье, шелест, задвигался какой-то желтоватый туман! Присмотревшись, я увидел, что это был атлас, который переливался подобно сверкающим лучам луны. Туман снова заволновался, опустился вниз и из него точно глетчеры показались шея и руки. Я сбрасываю с себя пальто. Мне делается душно от близости этих глетчеров. Будет-ли этому конец? Скоро-ли она выйдет.

— Еще немного пудры!

Не нужно мне пудры; хочу я крикнуть, я так приму тебя в свои объятия!

— Теперь подайте розы!

— К черту эти розы!

Вдруг все стихло! И госпожа, и служанка, обе очутились вне моего кругозора; от времени до времени слышу я какой-то неясный звук, точно от падения металлической иголки на каменный пол.

Как долго, как бесконечно долго продолжается это! Глаза мои заволакиваются туманом, холодный пот выступает на лбу.

Наконец-то она готова! Я слышу ее шаги; слышу, как она пробует бальные башмаки, то сильнее, то слабее; вот она ступает на каблук, вот ходит из угла в угол на цыпочках; мимо дверей мелькает равномерно движущаяся в такт фигура и останавливается перед зеркалом.

— Хорошо! теперь идите за каретой, дитя мое! Старики ждут, мне надо заехать за ними!

Показывается Густиль и мимоходом делает мне гримасу, потом скрывается через коридорную дверь. Сам Бог видимо покровительствует мне,—и последнее препятствие долой с дороги!

Юдифь! Юдифь! Хочу крикнуть я. Но мне не хочется в самую последнюю минуту испортить так заботливо намеченный мною план и я, хотя с трудом, но остаюсь на прежнем месте. Она продолжает стоять у зеркала, в руке у нее пуховка, которою она то припудривает в одном месте, то стряхивает лишнее в другом. Вот она вздохнула... вот запела в полголоса... зевнула слегка. Что же удивительного в том, что она зевнула? Она и не предчувствует, кого принесет ей этот вечер. Сердце мое вот-вот остановится! Наконец, она показывается! Сияющая, увенчанная розами, точь в точь как женщины на моей картине! Бог мой! как спокойна! величественна и в то же время какой смелый, вызывающий вид!

Она увидела меня... послышалось тихое испуганное — „Ах!“

Я вскрикнул... бросился к ней с распростертыми объятиями и... Дамоклов меч опустился надо мной!

— Ради Бога!.. — вскрикнула она, отступая от меня, и хладнокровным движением руки отстраняя меня от себя.

— Юдифь! — снова закричал я, шатаясь и закрыв лицо руками.

Она как будто бы опомнилась, совершенно спокойно протянула мне правую руку и дружелюбно приветствовала меня.

Я громко рассмеялся, схватил шляпу и пальто и бросился вон из комнаты... Что случилось? Что так быстро оттолкнуло ее от меня? Неужели другой занял мое место? Ревность точно тисками сжимала мне горло... как безумный мчался я по улицам. Я предпочел бы удалиться от бала и тотчас же уехать, но не хотелось дать ей насладиться своим торжеством. Я решился вести дело так, как будто бы ничего не произошло и когда я, спустя два часа, появился среди толпы ее поклонников, я был лишь настолько вежлив, насколько это допускалось приличием. Она платила мне взаимно холодностью; после полуночи мы распростились и все было кончено между нами! не было произнесено ни одного злого, обидного слова! Через три месяца мы, по ее желанию, обменялись письмами... voilà tout!

Он замолчал и, горько улыбнувшись, принялся за свой стакан.

— И вы ни разу не потребовали объяснения? — спросил я, пораженный таким непонятным оборотом дела.

— К чему бы это повело? — возразил он, пожимая плечами. — Эта женщина хорошо знала, чего хотела. В то время, как я, сидя у дверей, страстно прижимал к сердцу ее последнее письмо и весь дрожал как в лихорадке, она, по всей вероятности, уже решила дать мне отпор. Мне лишь хотелось бы знать почему? Это необъяснимое почему?

— Быть может, ее теперешний супруг...

Он сердито покачал головой и отвечал мне:

— Я тогда же наводил справки; нет, она только-что познакомилась с ним. Вот и вы ничего не можете объяснить мне, а я считал вас знатоком человеческого сердца!

Вдруг в голове моей промелькнула странная мысль.

— Знаете-ли что, мой друг! Я спрошу ее самое.

— Вы осмелитесь ее спросить... вы?

— Что же тут такого! Здесь... сейчас же.

Однако, дело было не так просто, и мне пришлось два часа провести вблизи Юдифи, пока, наконец, удалось улучить благоприятную минуту. Я почти сожалел о том, что отклонил приглашение ее супруга, но этого было не воротить. Я терпеливо ждал, пока у стола, за которым сидели супруги и где раздавалось шумное веселье, наконец, закурили сигары.

— Ах! вот и беглец! — вскричал коммерции советник, увидя меня; — вы пришли слишком поздно! Как были вкусны омары!... Чудные омары!.. Не желаете-ли?

Я выразил сожаление, что поужинал.

— Эй! Фреди! Фреди!.. стакан шампанского для господина!

Я еще раз выразил сожаление, что не пью шампанского.

— Как! вы не пьете шампанского? Почему же вы не пьете шампанского?

Повидимому, возгласы супруга раздражали Юдифь и она едва заметно дернула его за рукав.

— Сигары вы, конечно, курите? Пожалуйста, молодой человек, возьмите! Вам редко удастся курить такую чудную траву!

Я никогда не был педантом, а потому взял сигару, которую не каждый день удается курить, надеясь отвязаться от коммерции советника, и с полнейшим хладнокровием поставил свой стул между Юдифью и ее обожателем du jour, сидевшим с правой ее стороны.

Я шепотом заговорил с нею, думая, что могу это себе позволить.

— Помните-ли вы еще праздник прошлого года?

Она, казалось, была поражена.

— Для чего вы это спрашиваете?

— Я думаю о ком-то, кто...

Она спокойно улыбнулась, оторвала лепесток одной из роз, начинавшей увядать от теплоты тела и лепестки которой уже распадались.

— Ну... этот кто-то?

— С такими радостными надеждами спешил в Берлин, и теперь тщетно пытается разъяснить себе, почему эти надежды, так сказать, надежды всей его жизни не могли осуществиться?

Она посмотрела на меня с удивлением и снова улыбнулась. На этот раз лицо ее так и осветилось радостной улыбкой удовлетворенного самолюбия. Она схватила еще один лепесток губами и тихо прошептала:

— Я вижу, что этот кто-то избрал вас своим поверенным.

— А если бы и так?

— Он же и прислал вас ко мне? — прошептала она еще тише.

— Эта женщина не злопамятна! — подумал я про себя, и вслух, т. е. шепотом, продолжал: — Я желал бы, чтобы это было так, но, к сожалению, я говорю от себя, как человек, из любознательности рассматривающий карты играющих!

— Я с ним не играла!

Она перекусила лепесток, половинка которого упала в стакан с вином.

— Однако, — возразил я, — как могло случиться, что вы в тот вечер не по прежнему встретили его?

— Я... его? Разве не он обращался со мной на вечере как совершенно чуждый мне человек? Зачем он убежал, точно за ним гнались фурии?.. О! я имела полное право быть недовольной им!

— А перед этим! Пожалуйста, припомните все хорошенько! Когда вы вышли в гостиную... Зачем вы оттолкнули его от себя?

— Зачем? ведь это так просто! — указала она, громко смеясь, на свои розы. — Ужаснейший человек, чуть не испортил мне мое бальное платье!

Я наклонился и с искренней благодарностью поцеловал чудную, беленькую ручку Юдифи.

Через час я удалился из залы и, сидя один в кафе, вывел следующее заключение из пережитого мною в этот вечер: до бала ничего не требуй от любимой тобою женщины, ну, а после бала...

Ага! вот и парикмахерша!