И бабушка, и внучка — обе заболели почти в один и тот же день. Это случилось несколько месяцев тому назад. Бабушку настиг паралич, который, хотя не лишил ее умственных способностей и речи, но пригвоздил к креслу, оставив ей свободу лишь некоторых движений головы и рук. С внучкой приключилась странная болезнь, которая, казалось, то уступала усилиям лечения и природы, то без всякой видимой причины ухудшалась, как бы играя мучениями бедного ребенка. Когда, наконец, острые боли прекратились, девочка не могла стоять на ногах и должна была двигаться по комнате на четвереньках.

В заключение сам доктор перестал понимать, что происходило с девочкой, и вместо всяких иных соображений он каждый раз утешал родителей словами: »вот настанет весна... поправится... кто знает?« Весна, весна исцелит, считал он нужным повторять и старушке.

Но синьора Урсула на эти слова недоверчиво лишь качала головой.

Бабушка и внучка большую часть дня оставались одни. Отец маленькой Риты уходил на службу; мать занималась преподаванием уроков музыки, получая за них в разных частях города по полуфранку за урок; старшие дети уходили в школу, а приходящая прислуга являлась только по утрам на два часа. Услужливая соседка, которой оставлялись ключи от дверей, от времени до времени забегала узнать что делается в квартире и обменяться несколькими словами с обеими больными.

— Как вы себя чувствуете, синьора Урсула? как поживаешь, Рита? спрашивала она.

— По обыкновению, синьора Меника, по обыкновению, отвечала старушка слабым, надтреснутым голосом.

— Я здорова, отвечала девочка, которая теперь, не чувствуя острых страданий, уже не считала себя больною.

Синьоре Менике некогда было долго у них оставаться: ей надо было еще поболтать и с другими соседками; поэтому, посидев несколько минут, она уходила, повторяя на прощанье слова доктора: »вот наступит весна...«

В комнату больных являлось еще одно живое существо в лице серого кота Набуко, который вырос в доме и некогда был знаменит своими воинственными наклонностями и донжуанскими похождениями. Ныне же, значительно постарев, он полюбил покой и комфорт. Набуко большею частью оставался в кухне, согревая себя в теплой золе неостывшей печки, но по мере ее охлаждения почтенным котом овладевала тоска одиночества, и он важно направлялся в комнату Урсулы и Риты. Войдя к ним и предварительно обнюхав мебель и стены, он останавливался перед старушкой и бесцеремонно вскакивал к ней на колени, не обращая никакого внимания на девочку, которая жалобным голосом манила к себе: »Набуко, Набуко«! потому что ей хотелось бы с ним поиграть.

По утрам синьору Урсулу сажали у окна в кресло, а на ночь укладывали в постель. Перед креслом ее стоял столик, на котором бедная парализованная для препровождения времени дрожащими сухими пальцами перебирала старую и засаленную колоду карт.

Рита тем временем проводила длинные часы на старом коврике на полу, забавляясь оловянными солдатиками или другими игрушками, великодушно предоставленными ей старшими братьями. Когда она уставала играть, то подползала к креслу бабушки и, с большим усилием вскарабкавшись к ней на колени, говорила:

— Бабушка, расскажи мне сказку!

В таких случаях Набуко принужден был уступить свое место, и обстоятельство это вероятно и было причиной, почему он не особенно благоволил к своей маленькой хозяйке.

Прежде бабушка знала много чудесных историй о королях и королевах, живших в хрустальных и золотых дворцах, длинный ряд сказок о волшебницах с лазоревыми глазами и золотистыми волосами, о добрых детях и красивых весело смеющихся синьорах, и внучата, окружив бабушку, слушали ее, разинув рты от восторга. Увы! Из всех этих волшебных картин в памяти старушки остались всего две-три, и те поблекли, как блекнут фрески на стенах от времени и сырости. Теперь роли переменились, и маленькая Рита, просившая у бабушки сказок, сама должна была кончать повествование, а синьора Урсула с затаенным вниманием прислушивалась к словам своей внучки и улыбалась ей детской улыбкой.

Чаще всего бабушка и внучка молча глядели в окно, направляя свои взоры на ту сторону улицы, далеко за ограду, на обширный луг, на котором резвились дети предместья в летнее время и куда синьора Урсула с маленькой Ритой, до постигшей их болезни, ежедневно выходили после обеда. Синьора Урсула садилась обыкновенно под тенью платана, а Рита пускалась в игры с детьми своего возраста. Когда наступали сумерки, они возвращались домой. Провожая глазами синьору Урсулу и маленькую Риту, люди бывало говорили: »какая бодрая старушка, какая славная девочка!«

Прошло много месяцев с тех пор, как эта »бодрая старушка« и эта »прелестная девочка« не могут двинуться ни шагу из своей комнаты; луг успел пожелтеть, платан потерять свою листву. Снежным саваном окутала вся окрестность. И старшие не садятся уже под платанами; только дети, возвращаясь из школы, все еще забегают на луг, чтобы поиграть в снежки.

Теперь зима уже приближалась к концу, дни стали значительно длиннее, снег местами почернел, платан нощно стряхивал с себя белые фестоны, и ласточки, суетясь на ограде, казалось, говорили: »настает весна«.

Помня предсказания доктора, Рита от времени до времени восклицала:

— Бабушка, весною мы тоже пойдем с тобою туда, не правда ли, бабушка?

— Ты, может быть, пойдешь, отвечала синьора Урсула со вздохом.

II

Проведя почти целый год в заключении в одной и той же комнате, и бабушка, и внучка сделались необходимыми друг для друга. Каждая из них в любящем взгляде и ласковых словах другой искала и находила утешение и поддержку против скрытой или явной враждебности остальной части семьи. Увы, нельзя не признать той печальной истины, что когда мы становимся, даже помимо нашей вины, в тягость другим — нам приходится вымаливать прощение за наше существование.

Нельзя сказать, чтобы родители Риты были бессердечными людьми. Синьор Бернардо, сын дочери синьоры Урсулы, в сущности был добрый малый, который не обидел бы и волоска на голове бабушки, и по своему очень любил свою маленькую дочку. Жена его тоже была недурная женщина. Синьора Паскетта даже первая сказала мужу:

— Нельзя оставлять нашу бедную старуху на произвол судьбы!

В начале болезни она окружала синьору Урсулу и Риту величайшими заботами; но, заметив, что болезнь угрожает затянуться на долгий срок, она потеряла терпение.

Дело в том, что супруги Бернардо вечно находились в хлопотах и не переставали быть озабоченными. Кроме Риты у них было еще четверо детей, а жалованья мужа и заработка жены не хватало, чтобы свести концы с концами. Редко случалось, чтобы синьор Бернардо, возвращаясь домой с отуманенной от цифр головой, и синьора Паскетта после своей беготни по урокам, на которых она в тысячный раз повторяла музыкальные теории о бемолях, диезах, о полутонах, четвертушках и восьмушках, случалось редко, говорю я, чтобы они не заставали дома какого нибудь кредитора, упорно ожидавшего их возвращения. То хозяин требовал взноса платы за квартиру, то лавочник угрожал, что не отпустит и фунта муки, если ему не уплатят долга, то мясник прочно усаживался в кухне, уверяя, что не тронется с места, пока не получит удовлетворение по счету. Между тем мальчики, вернувшись из школы домой, нетерпеливо требовали обеда или приставали к родителям с жалобными просьбами разрешить им мудреные арифметические задачи, заданные на завтрашний день.

По правде сказать подобные неприятности мало способствуют смягчению нравов. Синьор Бернардо, выпроводив кое-как своих кредиторов, разражался потоком революционных речей: »пора«, говорил он, »покончить с неравномерным распределением благосостояния; давно пора передушить всех богачей«! вопил он. Синьора Паскетта срывала свое сердце на детях, кидая в них объемистые свертки музыкальных пьес, теребя их за уши или наделяя их колотушками. Иногда буря проходила, не задевая синьору Урсулу и маленькую Риту. До их комнаты доносился лишь отдаленный гул ее; слышалось хлопанье дверей, гневные речи и резкие крики. Но иногда ясно доходили до слуха двух узниц явные намеки на обеих дармоедок, высасывающих все соки из семьи. Когда же кто нибудь из детей, желая увернуться от родительских шлепков, искал убежища возле бабушки и когда синьора Паскетта врывалась в комнату за своей жертвой, то бывало еще хуже. Беда, если старушка осмелится отстаивать виновника; беда, если маленькая Рита от испуга заплачет!

В припадках ярости синьора Паскетта не знала себе удержу и произносила слова, о которых потом, успокоившись, сожалела. С окончанием взрыва синьора Паскетта смягчалась, становилась добрее, ласковее. Взяв Риту на руки, она обещала сделать ей к весне, если она выздоровеет, хорошенькое новое платье, а бабушку заставляла забывать свои резкости словами утешения, уверяя, что стоит только ей, бабушке, прибодриться — и весною она наверно поправится.

И синьор Бернардо не всегда находился в свирепом настроении. Когда кредиторы давали ему передышку, он становился совершенно другим человеком: из кровожадного якобинца он превращался в добродушнейшего ни свете буржуа, в точности исполнял религиозные обряды, не отказывался водить на прогулку жену и детей, охотно играл с котом Набуко и маленькой Ритой и, чтобы задобрить бабушку и доказать ей свое благодушие, приносил ей незатейливые лакомства или нюхательный табак. По временам он даже пускался с нею в шуточки:

— Ну, бабушка, к весне вы должны похорошеть: смотрите, только не вскружите кому нибудь голову, остриг он.

III

Столь ожидаемая весна, наконец, наступила. Платан покрылся богатой листвой, луг позеленел, ласточки стали вить по карнизам свои гнезда, душистый теплый весенний воздух широкими струями проникал сквозь открытые окна в комнату синьоры Урсулы и маленькой Риты. Весна наступила, но синьора Урсула не почувствовала ее целебного действия. Сидя неподвижно в своем кресле, она с каждым днем худела и желтела, с каждым днем сознание ее теряло ясность, а речь ее становилась более и более затруднительною. Старушка с блуждающим потухшим взором и машинально двигая пальцами представляла печальное зрелище. Глядя на нее, кто бы мог подумать, что эта дряхлая старушка еще год тому назад вставала раньше всех в доме и, затопив печи, приготовив завтрак и одев детей, с очками на носу по целым часам просиживала за починкой платья и белья, по временам лишь оставляя свою работу, чтобы накормить маленькую Риту или покачать ее на коленях. В то время никто не осмелился бы ее упрекнуть, что она ест даровой хлеб. Но в жизни обыкновенно бывает так, что малейшая неприятность, которую мы причиняем людям в настоящем, всегда достаточна, чтобы вычеркнуть все доброе, что мы делали для них в прошлом. Синьора Урсула стала в тягость всей семье. Все, казалось, говорили:

— Когда же. наконец, умрет эта старуха?

К маленькой Рите симпатии семейства заметно увеличились, ибо девочка, очевидно, стала выздоравливать. При маленькой помощи она могла встать на ноги и, ухватившись хотя бы за чей нибудь палец, в состоянии была сделать и несколько шагов. Теперь она не вела с бабушкой иных разговоров, как о том времени, когда она будет выходить из кома, играть под тенью платана и бегать на зеленой лужайке.

Старушка, думая о предстоявшем и ей пути, отвечала внучке грустной улыбкой.

Однажды утром, в то время как синьора Урсула загляделась в окно, она вдруг услышала возглас:

— Бабушка, бабушка!

Это звала ее Рита, которая после долгих усилий поднялась сама на ноги и стояла раскрасневшаяся с растопыренными ручонками, стараясь удержаться в равновесии, но не смея еще сделать ни шага из боязни упасть.

— О, Рита! воскликнула бабушка, с трудом протянув свои исхудалые руки по направлению к девочке.

Рита после нескольких мгновений нерешительности мелкими и неровными торопливыми шагами прошла небольшое расстояние, отделявшее ее от бабушки, и ухватилась за ее платье.

Несмотря на изнеможение девочки, ее прелестное худенькое личико внезапно преобразилось. Вся грусть, так долго угнетавшая Риту от сознания своего бессилия, мгновенно исчезла с ее лица. На нем, напротив, отражалась смесь самодовольствия с беспокойством и нетерпением; оно выражало горячий порыв непреодолимого стремления показать свои силы.

С этой минуты с каждым днем в здоровьи Риты обнаруживалось улучшение. Вначале она, придерживаясь за мебель, ходила только по комнате бабушки, но вскоре рискнула вступить и в другие покои, дойдя в своих странствованиях до самой кухни, не обращая внимания на предостережения синьоры Урсусы, которая жестами и остатками слабого голоса напрасно старалась удерживать внучку в прежних пределах.

— Нет, Рита, нет, оставайся здесь, ты можешь упасть, говорила старушка.

Девочка и в самом деле часто падала, набивала себе синяки, но не обращала на это никакого внимания, не замечая даже и боли, так она была счастлива, что освободилась из заключения. О, нет, нет, она не хотела больше оставаться взаперти с бабушкой. Бабушка стала такая скучная.

В семье неожиданное выздоровление Риты было встречено с большой радостью, но как нет розы без шипов, так всякая радость имеет свою обратную сторону: теперь требовался за девочкой по предписанию доктора более тщательный уход. И за синьорой Урсулой теперь пришлось присматривать больше прежнего, так как она пришла в такое состояние, когда стало опасно на долгое время оставлять старушку одну. Но синьор Бернардо и его супруга должны были отлучаться из дома и не могли сами сторожить ни Риту, ни бабушку, это Божье наказание; поэтому они должны были обратиться к соседке, синьоре Менике, которая, живя на скромную пенсию и не имея семьи, с удовольствием »посвящала« себя друзьям. Не то, чтобы синьора Меника была корыстная женщина, но часто, подвергаясь припадкам тоски, ей приходилось, для оживления себя, как она выражалась, проглотить чашечку — другую крепкого кофе.

Не отказать же любезной синьоре в чашке кофе, »но если дело затянется надолго«, ворчала синьора Паскетта, »то предстоит изрядный расход«.

IV

Настал счастливый воскресный день, в который Рите родители обещали впервые после ее продолжительной болезни взять ее с собою в церковь. Девочка встала очень рано и не успокоилась до тех пор, пока ее не вымыли, не причесали и не надели на нее светлозеленое платье, которое ей сшили ради этого торжественного случая. Платье это далеко не представляло собою высокого образца изящного вкуса, и Джиджи, старший брат Риты, сказав, что она в этом наряде очень походила на стрекозу, был недалеко от правды. Но зато какая это была игривая, веселая, счастливая стрекоза! Жизнерадостным чувством веяло от всего ее существа. В ее блестящих глазках, улыбке, во вспыхнувшем румянце на щеках, во всех ее движениях, быстрых и решительных, во всех оттенках ее серебристого голоска — выражалось какое-то торжество, даже вызов. С бессознательной жестокостью счастливцев она поминутно пробегала мимо кресла бабушки, напевая, прыгая, выражая свою радость, свой восторг восклицаниями:

— Знаешь, бабушка, мы вернемся только к обеду. После обедни мы поедем к тетушке Дяиованне, которая так же больна, как и ты, и не может двигаться, лепетала она весело. — Ты помнишь, бабушка, тетушку Джиованну?

— Да, да... И старушке кажется, что она помнит ее, только не совсем. С некоторых пор на нее находит какое-то затмение.

Долгие сборы выводят маленькую Риту из терпения.

— Что это! когда же мы пойдем? Когда же будет конец одеванию! восклицает Рита, топая ножкой.

Она поминутно то выходит из комнаты, то возвращается назад, в том нервном возбуждении и капризном настроении, в котором обыкновенно находятся дети в минуты, когда они чувствуют себя важными особами.

Наконец все были готовы: синьор Бернардо, синьора Паскетта и дети. Все были разодеты в пух и прах. На синьоре Бернардо красовался его заслуженный, немного порыжевший и чуть-чуть помятый, цилиндр, старая шляпа синьоры Паскетты обновилась великолепным оранжевым пером, мальчики щеголяли в праздничных костюмчиках. Старшему мальчику Джиджи почему-то надели пару нарукавников, которые были так широки, что спускались с рук и ежеминутно угрожали падением.

В этот день синьор Бернардо решил тряхнуть кошельком, как настоящий принц.

— К черту экономия! пусть кредиторы лопнут от досады, сказал он, приняв важное постановление съездить с целой семьей к тетушке Джиованни и пригласить к обеду доктора и еще несколько приятелей.

— Прощай, бабушка!

— Бабушка, до свидания!

— Синьора Меника осталась присматривать на кухне; она будет заглядывать к вам, бабушка, на случай если вам что нибудь будет нужно.

Синьора Урсула сделала знак, что поняла все.

— Веселитесь! пролепетала она.

Поманив к себе Риту, она погладила ее смеющееся личико и поцеловала в лоб.

Синьора Урсула осталась одна, одна в комнате, которую она почти целый год разделяла со своей внучкой.

Через минуту вошла синьора Меника с раскрасневшимся лицом, засученными рукавами и в белом переднике.

— Как вы себя чувствуете, синьора Урсула? начала синьора Меника, — не нужно ли вам чего нибудь? Я там занята, в кухне, стряпаю... Надеюсь, обед удастся на славу... И на вашу долю готовится вкусное блюдо... Теперь-то мне некогда долго с вами оставаться; но если я вам нужна...

Но синьора Урсула не нуждалась ни в чем; она не в силах была ни разговаривать, ни даже слушать болтовню других, и соседка вышла.

Кот Набуко, вошедший в комнату вместе с нею, остановился у двери в нерешительности — уйти ли ему или остаться, но, наконец, приняв окончательное решение, он повернул в комнату и вскочил на колени паралитической старушки, которая даже не заметила его присутствия.

Ум синьоры Урсулы блуждал далеко, далеко; перед ее потухшим взором возникали один за другим образы отдаленного прошлого. В ее ушах, которые с большим трудом воспринимали звуки окружавшей ее действительности, ясно раздавались сотни давно умолкших голосов. Угаснувшие спутники ее долгого жизненного странствования звали ее по имени и говорили ей: »помнишь ли ты?« Печальные и задумчивые фигуры, молодые и веселые лица, поседевшие и облысевшие головы, золотистые юношеские локоны, милые лица родных, фигуры мало знакомых людей, мимолетные встречи — все это длинной вереницой проходило мимо затронутых и возбужденных рефлексов воспоминания и вызывало в ней разнообразные ощущения. «Помнишь ли ты нас? помнишь ли?« говорили они. «Помнишь ли ты тех, которые охраняли твой детский сон, которые направляли твои первые шаги и учили произносить первые слова? А нас помнишь ли? помнишь ли тех, которые выросли с тобою под одним кровом, сидели за одним столом под надзором одного и того же любящего взгляда? А меня помнишь ли? избранника твоего сердца, того, которого ты предпочла всем влюбленным в тебя юношам, помнишь ли? помнишь ли ты наш первый поцелуй, наши клятвы любви, помнишь ли тот весенний вечер под тополями? помнишь ли ты тяжелую борьбу, слезы и страдания? и тот день, когда я тебя, одетую в белое платье, повел к венцу — помнишь ли? О, бедняжка моя, годы и заботы сморщили твои атласные щеки, потушили огонь твоих глаз, согнули в дугу твой стройный стан; но тогда... о, как ты была хороша, как хороша, дорогая моя!.. Помнишь ли ты нас? тех, которых ты кормила своей грудью, которые выросли под твоей охраной, которые должны были быть твоей защитой и поддержкой, и вместо этого, увлеченные страстями, угнетенные судьбою и, наконец, похищенные смертью, мы покинули тебя... А нас, детей, твоих детей, которые вновь заставили тебя пережить вторично все радости и все муки материнства? помнишь ли?

О, да, она всех, всех помнит, синьора Урсула. Она узнает все эти лица и все эти голоса. Она узнает еще многих других, всплывших на мгновение над великим морем забвения. Ей казалось, что какой-то теплый и нежный поток увлекает ее на встречу к ним. Ей казалось, что она их всех любит, даже тех, которые ее не любили, даже тех, которые доставляли ей одни страдания. Она среди их жила, она говорила их языком, никто не считал ее чуждою, бесправною! О, как она только могла оставаться на свете, из которого все эти люди исчезли.

В это время с улицы доносились песни и смех праздничных компаний горожан, отправлявшихся за город, чтобы провести первый воскресный день весны на свежем воздухе. Проезжавшие с шумом экипажи с веселой молодежью поднимали густые облака пыли, а там, за оградой, дети предместья танцевали и бегали на зеленой лужайке. И в душистом воздухе, и во всей природе, и среди людей чувствовался страстный трепет молодости.

Синьора Урсула, как бы засыпая, все ниже и ниже склоняла свою седую голову. Возникшие в ее фантазии образы малу по малу исчезли. Лишь одно видение все еще неотступно занимало ее мысль.

Ей помнился один майский день, такой же, как и сегодня. Несколько мальчиков и девочек беззаботно играли в саду. Старшая из девочек с волнистыми распущенными по плечам каштановыми волосами — это была она. Вдруг кто-то из старших поспешно позвал детей домой.

— Зачем? что случилось? спросили дети, досадуя, что прервали их игры.

— Вы узнаете после, а теперь домой, домой, был загадочный ответ.

Дома дети столпились у комнаты дедушки, и сквозь полуоткрытую дверь они увидели его сидящим на обычном месте и в обычном положении, только лицо его казалось бледнее, а взор неподвижнее обыкновенного. Вокруг него суетились старшие, прыская его водой и напрасно стараясь привести его в себя.

— Какой у дедушки крепкий сон сегодня! заметил кто-то из детей.

Старшая из девочек, та, у которой каштановые локоны вились по плечам, ничего на это не сказала. Холодная дрожь пробежала по всем ее членам, глаза затуманились пеленой: она угадала, что это была смерть.

И теперь еще, после стольких лет, синьора Урсула почувствовала холодный трепет, и теперь еще у нее потемнело в глазах, и она глубоко заснула, как некогда уснул ее старый дед. Напрасно старалась она вздохнуть, что нибудь разглядеть в надвигавшейся на нее густой тьме, вскрикнуть — голова ее тяжело повисла на грудь.

Кот Набуко, который, свернувшись клубком, спокойно лежал на ее коленях, внезапно вскочил и взъерошив шерсть и жалобно замяукав, испуганно спрыгнул на пол.