Вы сегодня что-то задумчивы и рассеянны, дорогая моя. Напеваете какую то мелодию... Что это такое, повторите пожалуйста.

Благодарю, с меня довольно. Теперь я все понял. Так вот отчего вчера в опере вы не изволили удостоить ни одним взглядом вашего покорнейшего слугу? Это все виноват Вальтер Штольцинг, наш златокудрый очарователь.

Посмотритесь в зеркало, да поскорее... к вам необыкновенно идет, когда вы краснеете. Но мне не нравится, что именно герой верхнего до вызывает эту краску на ваши щеки...

А вам не нравится, что я в насмешливом тоне отзываюсь о теноре? Но я и не думаю насмехаться, смею вас уверить.

Я готов сию минуту доказать, что каждого тенора признаю за высший цвет мужественности, в некотором роде исключительной, идеальной личностью.

Без шуток, в самом деле. И доказать это берусь вполне научно, с точки зрения естественной истории, не хуже самого Нордау. Вот послушайте.

Главнейший атрибут мужеского пола — и не только в человеческом роде, но, вообще, в царстве животных — это стремление нравиться.

Мужчина, в гораздо даже высшей степени, чем женщина, желает — и обязан — нравиться. Забота о сохранении вида необходимо влечет за собою в каждом мужчине стремление одержать пальму первенства в состязании из-за женщины.

Предпочтение женщины и есть та самая ось, вокруг которой обращается мировое колесо. Ради вас, женщин, природа рядится в самые великолепные цвета, ради вас голоса всего живущего издают наиболее гармонические звуки, из-за вас, наконец, идет и титаническая борьба, которая прекратится лишь в тот момент, когда мир окоченеет, охваченный ледяным спокойствием смерти.

Не удивляйтесь и не думайте, что я преувеличиваю: все это буквально верно, так и написано у Дарвина и у Геккеля.

Все красивое в природе (отчасти также и многое ужасное) есть ничто иное как проявление мужской потребности нравиться женщинам. Примеры этой наклонности можно бы пожалуй найти и в растительном мире, но это заведет нас слишком далеко; в животном же царстве это проявляется в том, что существа мужеского пола стараются обратить на себя внимание своих будущих подруг и затмить соперников следующими тремя качествами: во-первых, яркою окраской, во-вторых, пением, в третьих храбростью в битвах.

От павлина и павиана до гусарского поручика мы видим, что мужской элемент блистает великолепнейшими цветами, между тем как самка их, в скромном сознании своего достоинства, наряду с ними по внешности совсем не заметна.

От цикады и токующего тетерева до трубадура все самцы стараются привлечь самку более или менее приятным пением, тогда как она осторожно молчит.

От свирепого водяного жука до пылкого оленя и до богоравного Ахиллеса все подымают из-за обладания женщиной жесточайшие битвы, она же сидит преспокойно и ждет, который одолеет... А Гомер и Оффенбах впоследствии еще воспевают ее за это.

Как вы сказали?.. Голод, а не любовь возбуждает в природе эти нескончаемые распри? Вы правы, это так. Но еслибы в один прекрасный день не стало больше любви на свете, каждая тварь непременно сказала бы себе: да на кой прах стану я тянуть эту противную жизнь?.. Положим, иные могут еще как нибудь убивать время, сочиняя трактаты о пессимизме; но ведь не всякому дано писать такие книжки, и вот эти-то несчастные с признательностью встретят каждого, кто возьмет на себя любезный труд их сожрать. Только таким способом и возможно искоренить из жизни элемент борьбы...

Помянутое отношение мужчины к женщине держится, впрочем, лишь до тех пор, пока мы не насилуем природы и пребываем в естественных условиях жизни. Повидимому, наша утонченная цивилизация перевертывает все на изнанку. Там, где заключение браков затрудняется и женщине угрожает перспектива старо-девичества, отношения извращаются и сама женщина начинает ухаживать за мужчиной: тогда она прибегаешь к румянам, украшает себя турнюром или шиньоном, ухитряется так одеваться, чтобы платье, облекая ее тело, обнаруживало его формы, разыгрывает на фортепиано »La prière d’une vierge«, или, наконец, учится фехтовать, как теперь делают парижские дамы.

Но обратимся к естественному ходу вещей, к тому порядку, в котором мужчина ухаживает за женщиной. Из трех качеств, необходимых для покорения женских сердец, средний мужчина обладает обыкновенно хоть одним; в редких случаях шаловливая природа расщедрится до того, что снабдит его двумя зараз, как-то явствует из примера о гусарском поручике.

Представьте же себе теперь такого человека, которому для состязания в любви дарованы все три качества разом! Женские сердца полетят к нему толпами, цифра его побед достигнет ужасающих размеров... В одном Берлине их можно будет насчитать более тысячи и трех (по счету Лепорелло для целой Испании).

Таким феноменом, единственным во всей природе и в истории человечества, является оперный тенор.

Чего стоит одно великолепие его одежд! В этом отношении никто не может с ним сравняться, ибо в наши дни кто же, кроме его, дерзнет появиться перед женщинами в блеске серебряной кольчуги, в какой щеголяют например рыцари Лебедя, Лоэнгрины? Или кто решится, посредством розового атласа на вате... Ох, замолчи лучше, бедное сердце мое!..

О его голосовых средствах я распространяться не буду, это разумеется само собой. А что до отваги... Не смейтесь! пожалуйста, я серьезно говорю... Какой же Баярд, какой Сид может похвалиться таким множеством геройских подвигов! Каждый Божий вечер ведет он ожесточенную борьбу со своими соперниками (эти поют обыкновенно баритоном и трико надевают черное), и каждый вечер он одерживает над ними по крайней мере нравственную победу, хотя бы сам благородно погибал на поле брани. Да и погибель свою разве он встречает не с великою радостью, воспевая ее большею частию в трехчетвертном ритме?

Следовательно, у него все три преимущества на лицо и после этого, надеюсь, вы уж не станете отрицать, что в теноре воплощается наивысший идеал мужчины, хотя бы он при этом пользовался прирожденным ему правом быть дураком несколько шире, чем, вообще, дозволяется полицейскими правилами. Впрочем, и глупость его можно также рассматривать как аттрибут идеального мужчины.

Но чего решительно недостает этому идеальному человеку, так это понятия об идеальной любви. Горе той чистой женской душе, которая вздумает искать в личности певца то, что выражают издаваемые им нежные звуки! Счастье, если такой Психее хоть с опаленными крылышками удастся спастись от привлекшего ее пламени.

Мне хочется рассказать вам один маленький анекдот, историю одного веера, которая к нашему разговору подходит довольно кстати и могла бы послужить достойным приложением к метаморфозам Овидия.

Одна из женщин, которыми я наиболее восхищался в жизни, была мадам Лилли X*... Не напрягайте ни вашей памяти, ни сообразительности: вы ее вовсе не знаете. Она была женой одного железного заводчика в Вестфалии, который возымел похвальную мысль отойти в лучший мир, оставив ей полмиллиона капитала.

Его кончина была чуть ли не первым любезным поступком его жизни.

Мадам Лилли явилась в берлинском большом свете на подобие сказочной принцессы, которую до тех пор держали в очарованном облаке из сажи. Она на всю жизнь сохранила привычку слегка дуть на свои руки, как будто все еще сгоняя с них угольную пыль. Вообще же она была чистенькое создание, до глубины сердца непорочное. Словом, прелестная женщина, миниатюрная, с узкими белыми ручками, большими, мечтательными голубыми глазами и горячей головкой, осененной темнорусыми кудрями.

И вот она сидела и ждала... любви.

Мы все ухаживали за ней напропалую, но она изволила нами брезговать, находя что мы слишком мелки и ничтожны по сравнению с нашими непомерными претензиями.

— Он должен быть заранее назначен мне судьбой, также как и я ему, — объясняла она мне однажды, печально подымая глазки к небу: — но в нем должно быть довольно силы характера, чтобы отказаться от меня; так же как и у меня. Промолвив это, она глубоко вздохнула.

Вздохнул и я. После чего мы стали взаимно друг друга вышучивать.

Случилось, что на ту пору приехал в Берлин на несколько представлений один знаменитый певец. Все женское население заранее возликовало и затрепетало перед ним, ибо молва прославила его как самого отчаянного дон-Жуана: вокруг его особы группировались легенды о невероятнейших приключениях и носились слухи, что против его очарования ни одна женщина не устояла. Известно, с каким сладостным ужасом женские сердца внимают подобным известиям, каким фантастическим грезам предается их возбужденное воображение и как заразительна бывает такая эпидемия.

Не спаслась от нее и мадам Лилли и даже, пожалуй, подверглась заразе в наисильнейшей степени, потому что в ее душе женственная тоска по любви соединялась с безотчетным ужасом неопытного ребенка, одержимого любопытством.

В сладком упоении воротилась она домой после оперы, где впервые узрела его во всем блеске сценического обаяния, встреченного громом рукоплесканий и осыпанного лаврами.

Дня через два получает она от одной приятельницы, имевшей блестящий салон, пригласительный билет на бал. В одном уголке литографированного билета было нацарапано карандашом: »будет и он«.

Мадам Лилли окутала взволнованную грудь облаком кружев, дрожащею рукой натыкала благоуханных роз в свои непослушные курчавые волосы и поехала. Прелестная и робкая, как русалочка, впервые созерцающая красоту земного мира, вошла она в бальную залу.

Его еще не было. Носились даже опасения, что он отдумал приехать и в самую последнюю минуту пришлет отказ. Таким особам, как он, это позволительно. Едва дыша, сидела Лилли в чутком ожидании, — да так же сидели и остальные.

Наконец, в половине двенадцатого по зале пробежало радостное оживление: из передней пришла благая весть! Дверь отворилась... Он вошел. Усталым взглядом окинул он комнату, отыскивая хозяйку, которую едва узнал. Байроническая прядь волос уныло спускалась на его хмурое чело. От всей его особы веяло экзотическими нежными духами.

— Вот он... свершилась моя судьба! — прошептала мадам Лилли и влажный взгляд ее поник долу. Она почти не в силах была на него смотреть.

Он тотчас исчез в одной из уединенных боковых комнат, потому что терять время на разговоры было не в его привычках.

Прошло немного времени и разнесся слух, что »он будет петь«!

— О Господи, вздыхала Лилли, как же я это перенесу?

И вот он снова появился на горизонте, сел за рояль: его руки, в голубоватых перчатках нервно забегали по клавишам, унылая прядь волос еще мрачнее нависла над бровями. Он очевидно подражал Рубинштейну.

Пение началось. Он выбрал эффектный романс Тости: Vorrei morir, которым так прославился Мержвинский. Целый мир мелодического страдания полился из его уст. Эти звуки действовали на женские нервы в роде тех ремней, которыми фанатики бичуют себя в религиозном экстазе. Голос певца издавал то возгласы дикой страсти, то замирал в блаженном вздохе любви. Лицо его выражало муки Лаокоона, туманный взор блуждал, ища на ком бы остановиться в предсмертной истоме, и вдруг... остановился на миловидном личике мадам Лилли.

Ее бросило и в жар, и в озноб.

— Vorrei morir... повторяла она в забытьи. Она видела своего суженого и могла теперь умереть спокойно.

Когда пошли к ужину, хозяйка подошла к ней и, зная что оказывает благодеяние, с чувством пожимая ей руку, шепнула: радуйся, Лилли, ты будешь сидеть по левую руку рядом с ним.

Я вел ее к столу и могу вас уверить, что не ощущал от того ни малейшего удовольствия: в тот вечер я для нее вовсе не существовал. Но его она пожирала глазами, следила за каждым его движением, глотала ветер, который подымал его рукава.

Он снял перчатки и небрежно бросил их в пустой стакан. Целый панцирь бриллиантов засверкал на его продолговатой, бледно-желтой руке. Между пальцев оставались следы рисовой пудры: он с любовью, старательно обтер их салфеткой.

Он говорил односложно. С великими людьми это часто случается. От времени до времени он отпускал хозяйке комплименты, в роде того как собачке бросают косточки. И она с восхищением подбирала их и глодала.

На мадам Лилли он не изволил обращать внимания, но тем ревностнее занимался тем, что было у него на тарелке. Паштетом с рыбой он остался доволен, хребтовой части баранины брал два раза, при виде форелей луч непритворной радости скользнул по его печальному лицу, а жареные пулярдки окончательно примирили его с жизнию. Все это он обильно поливал старым бургонским.

Наконец смягченный взор его упал и на мадам Лилли.

— Понравилась-ли вам моя песня? спросил он с видом человека, предлагающего вопрос мировой важности.

— О... я не знаю как благодарить вас!.. пролепетала она.

— Благодарить не нужно, — молвил он, спокойно положив руку на ее руку. (Мимоходом сказать, я уж полтора года был с ней знаком и мне еще в голову не приходило позволить себе с нею такую фамильярность). — Вы меня вдохновили и если мое чувство из глубины души вырвалось наружу и нашло отголосок в моем пении, то этим я вам обязан.

Он выговорил это так гладко и спокойно, как будто заранее выучил наизусть.

Тут я предоставил мадам Лилли ее судьбе. Ей таки удалось задержать певца при своей особе, потому что после ужина он отвел ее в полутемную нишь и чуть-ли не полчаса пробеседовал с нею.

Вслед затем и еще задолго до окончания бала, он уехал.

— Ему вероятно предстоит еще, сегодня побывать в некоторых будуарах, — заметил один злоязычный мой приятель, видя как он проскользнул в переднюю.

На другой день мадам Лилли прислала за мной и вся сияя от счастия поведала мне, что именно произошло в полутемной ниши.

Во первых, она открыла, что между ее душой и душою певца существует удивительная гармония. Ее мысли о любви, как о предопределении свыше, нашли в нем полнейший отголосок, а в теории самоотречения он пошел чуть ли не дальше ее самой.

Слушая все это, я думал совсем другое, однако-ж не дерзнул высказать своих мыслей. И зачем только я так деликатничал!

В конце концов, он так воодушевился, что сначала только играл ее веером, а потом взял да и спрятал его в карман и ни за что не хотел отдать назад.

— Что-ж мне делать теперь? спрашивала она, как будто и в самом деле находясь в безвыходном положении, между тем, как в ее глазах так и светилась предательская радость по поводу учиненного грабежа.

— Всего лучше, я думаю, написать ему, чтобы он являлся с поличным и передал его вам в собственные руки, — посоветовал я, шутя.

Она вспыхнула до самых волос, но мысль эта очевидно не была для нее новостью.

Вскоре она отпустила меня домой и после того, когда я при встречах спрашивал ее о судьбе веера, она казалась смущенной и переменяла разговор. Прошло по крайней мере два месяца прежде, чем она решилась рассказать мне о загадочном происшествии, стоившем бедняжке многих бессонных ночей.

Мысль, что необходимо во что бы то ни стало получить обратно веер, не выходила из ее влюбленной головки. Даже чувство собственного достоинства не устояло против своих же софизмов и она таки довела себя до убеждения, что нужно назначить ему свидание. Приняв геройское решение, она написала ему и послала в гостиницу, где он стоял, следующую записочку:

Из этого вы усматриваете до чего она была наивна! Назначать свидание такому человеку в музее, где все подростки обоего пола собираются на рандеву!

В назначенный день и час, замирая от волнения, она сидела посреди залы на круглом диване и глаз не спускала из дверей.

С четверть часа он заставил себя подождать. Нельзя же без этого! — Наконец явился, закутанный в дорогую бобровую шубу, уткнувшись ртом в голубое шелковое кашне. Оглядываясь по сторонам он шел довольно быстро, как бы спеша поскорее отделаться.

Взгляд его скользил по женским лицам и неуверенно остановился на ней. Она подумала, что он близорук, судя потому, что еще на двух дам он взглянул очень пристально, так что, еслибы она сама с улыбкою не привстала ему на встречу, он бы не узнал ее и прошел мимо.

Но тут он, нежно усмехаясь, подошел и схватил ее за руку.

— Милое дитя мое! сказал он...

У ней ноги подкосились от испуга и стыда. По какому праву он ее так называет?

И опять в его глазах мелькнуло какое-то странное, не то испытующее, не то недоумевающее выражение, как будто он соображал что-то и никак не мог припомнить...

Там... было не совсем ясно... и даже довольно темно... произнес он тихо и нежно, как бы извиняясь за смысл своего взгляда.

Она с удивлением взглянула на него. — Да, в этой нише было действительно довольно темно, сказала она, сконфуженно.

Он улыбнулся. Значение улыбки она не поняла, но почему-то сильно покраснела.

— О, я был так счастлив! сказал он, выразительно пожимая ее руку.

Она встала, а он сел перед ней на кожаный диван и вытянул ноги.

Это движение почему-то напомнило ей покойного мужа: и точно, в позе певца было нечто до нельзя непринужденное, совсем супружеское. Ей стало ужасно неловко и она снова покраснела.

А он опять устремил на нее загадочно вопросительный взгляд и на этот раз даже покачал головою.

— Какая однакоже здесь жара! сказал он расстегнув шубу и сдергивая перчатки. При этом один из бриллиантовых перстней соскользнул из его пальца и упал на пол.

Он флегматично нагнулся его поднять и промолвил:

— Этого колечка терять не следует, оно для меня служит дорогим воспоминанием о княгине...

Он вдруг умолк и самодовольно усмехнулся.

Она испугалась. Может ли это быть? Нет, вероятно она ослышалась...

Он медленно вертел кольцо на пальце и в то же время рассматривал остальные свои перстни.

— Взгляните на это кольцо, заговорил он, но она поспешно перебила его, опасаясь как бы не пришлось выслушать чего нибудь слишком интересного, в пандан к рассказу Карла Моора о четырех колечках...

— Вы уж посещали нашу картинную галерею? спросила она.

— Нет, отвечал он, поднося руку ко рту и видимо желая подавить зевоту. — Мне это очень прискорбно, дорогая моя барыня, продолжал он довольно небрежно, но что именно было причиною его прискорбия осталось неизвестным, потому что он вдруг схватился рукою за горло и извлек из него какие-то переливчатые звуки.

— Так и есть, опять простудился! объявил он, — а мне сегодня придется петь. Эта беспрестанная перемена температуры ужасно вредно действует... Надо сейчас же выйти на свежий воздух, иначе непременно охрипну.

Он встал, засунул руку в просторный карман своей шубы и вытащил оттуда продолговатый белый картончик перевязанный розовым шелковым шнурком. С минуту он колебался, бросил на нее еще один загадочный взгляд, потом вдруг решился и, подавая ей картончик, прошептал с многозначительной улыбкой:

— А вот то, что вы желали получить обратно...

Она машинально взяла картончик, едва смея пошевелиться, до того ей было неловко. На прощанье он схватил ее за руку.

— О, как бы мне хотелось напечатлеть поцелуй на вашем челе, милое дитя! шепнул он.

— Ради Бога!.. вскрикнула она.

— Но при людях неловко, продолжал он спокойно улыбаясь: — так до свидания, значит; сегодня в опере, не так ли?

И он поспешно ушел.

Она стояла как вкопанная и смотрела ему вслед.

— С чего он вздумал так со мною обращаться? пролепетала она. Ей бы хотелось чувствовать себя счастливой, а вместо того слезы подступали к горлу!

Ошеломленная пошла она домой.

Дома она открыла картончик.

На нее пахнуло ароматом восхитительных цветов. Прежде всего ей бросилась в глаза бумажка, на которой было написано:

»Воспоминание о часе блаженства неизгладимо навеки«.

А внизу, под бумажкой, на подстилке из темно-красных роз, лежал вместо веера... ключ от наружной двери...