Новая книга Бориса Андреевича Успенского посвящена осмыслению автором своего творческого, научного и жизненного пути. Он анализирует методологические основы своих исследований и выстраивает логику научного поиска, приведшего к созданию ряда фундаментальных работ по семиотике власти, церковной истории и культуре Древней Руси.
Воспоминания, написанные в виде очерков, состоят из двух частей, озаглавленных соответственно «Труды» и «Дни». Первая часть посвящена событиям, связанным с исследовательской работой автора и публикацией его трудов. Вторая часть объединяет очерки его повседневной жизни. Издание также содержит полный список опубликованных трудов Б.А. Успенского.
Книга адресована филологам, историкам и всем интересующимся гуманитарными науками.
V 1.0 by prussol
Серия «Методы культуры. Филология»
© Успенский Б.А., 2025
© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025
В жизни ученого и писателя главные биографические факты – книги, важнейшие события – мысли
По своему образованию я лингвист. Область моих первоначальных интересов – общее языкознание. Интерес к этой тематике не покидает меня по сей день. Моя первая книга была посвящена общему языкознанию[1], и ему же посвящена была одна из моих последних монографий[2]. Лингвистика, можно сказать, определила мое мировоззрение. Ведь языковые модели и языковые структуры прослеживаются в самых разных областях человеческого поведения, и, соответственно, в самых разных областях человеческой культуры лингвист способен увидеть то, чего не видят профессионалы, специализирующиеся в той или иной области.
Поэтому возможны, например, “лингвистическая история” (история, увиденная глазами лингвиста), “лингвистическая поэтика” (поэтика, увиденная глазами лингвиста), “лингвистическое искусствознание” (теория и история искусства, увиденные глазами лингвиста), “лингвистическая философия” (философия, увиденная глазами лингвиста). При таком понимании лингвистика предстает как наука наук – как метанаука по отношению к другим областям человеческого знания.
В самом деле, что такое язык? Это уникальный инструмент, с помощью которого человеческое общество хранит, распространяет и преобразует информацию, необходимую для его жизнедеятельности и коммуникации между его членами. Языковые знаки представляют результат обобщения опыта разных людей, подобно тому, как денежные знаки представляют собой результат обобщения представлений о ценностях. В этом смысле лингвистика является основой науки о человеке как homo sapiens. Она дает выход в самые различные области человеческой культуры.
Меня все это интересовало, и поэтому, не оставляя занятий лингвистикой, я занялся семиотикой. Я понимал семиотику как предельно обобщенную лингвистику: есть просто языкознание, непосредственно связанное с исследованием конкретных языков, есть общее языкознание, предполагающее более высокий уровень абстракции, и, наконец, на самом высоком уровне есть общее языкознание, которое рассматривает знаковые явления (механизмы) человеческой культуры. В этом смысле лингвистика является областью семиотики.
Так, наряду с лингвистикой, я занялся семиотикой. Большим стимулом для меня была встреча с Юрием Михайловичем Лотманом, перешедшая в многолетнюю дружбу, а также общение с Романом Осиповичем Якобсоном и Владимиром Николаевичем Топоровым – все они, как и я, были филологами, которые вторгались в чужую область знаний. Как интерес к общей лингвистике, так и прямо вытекающий оттуда интерес к семиотике были веянием времени.
Описание sub specie semioticae не было самоцелью: анализируя – в семиотических терминах – то или иное произведение искусства, поведение, историческое явление и т. п., исследователь стремился не столько продемонстрировать возможности семиотического метода, сколько выявить знаковую природу исследуемого объекта. Иначе говоря, исследователь, занимающийся, например, искусством или историей, выступал прежде всего как искусствовед или историк, а не как семиотик: он исходил из того – и пытался показать, – что такого рода описание существенно важно для понимания рассматриваемого явления. При таком подходе семиотика представала, в сущности, как прикладная, т. е. вспомогательная дисциплина, само существование которой оправдано именно применением к конкретному материалу. Вместе с тем, принципиальный интерес к разным областям знания, объединяющимся единым подходом, к разным научным дисциплинам, – давал возможность заниматься глобальными проблемами, преодолевая узкую специализацию, присущую каждой из этих дисциплин.
Занимаясь семиотикой, я обратился к исследованию икон. Меня интересовал язык иконописи, в частности, система перспективы – так называемая обратная перспектива. Исследование перспективы – как прямой, так и обратной – предполагает исследование того, как видели мир создатели картины, как они воспринимали изображаемое пространство и каким образом они соотносили изображающего и изображение.
Большое значение для формирования моих интересов в этой области, была встреча со Львом Федоровичем Жегиным (Шехтелем), художником, который был намного старше меня. Мы подружились со Львом Федоровичем. Наряду с занятиями живописью, в течение многих лет он писал книгу о передаче пространства в русской иконописи. Эту книгу я ему помог докончить (с моей стороны это была только редакторская работа) и издать в издательстве “Искусство” (к сожалению, книга вышла после смерти Льва Федоровича, но печататься она начала при его жизни, и он видел корректуру)[3]. Вообще в то время у меня было много друзей значительно старше меня, – обладавших совсем другими взглядами и совсем другим жизненным опытом (у некоторых из них он сформировался еще до революции!), чем представители моего поколения. Назову Юрия Михайловича Лотмана, Льва Федоровича Жегина, Романа Осиповича Якобсона, Петра Григорьевича Богатырева, Игнатия Игнатьевича Ивича (Бернштейна), Кирилла Федоровича Тарановского, Владимира Николаевича Топорова. Близкие отношения у меня сложились с Михаилом Михайловичем Бахтиным и Евгением Алексеевичем Бокаревым.
Что же касается обратной перпективы, то впоследствии, когда в мои руки попала статья о. Павла Флоренского “Обратная перспектива”, я нашел много созвучных мне мыслей[4]. Это и неудивительно: работа Флоренского не публиковалась при его жизни, и тем не менее однажды высказанная мысль живет своей жизнью и часто тем или иным образом как-то распространяется, доходит до окружающих и до других людей. Тем более, с Флоренским был знаком Л.Ф. Жегин: Флоренский в свое время читал труд Жегина (в рукописи) и его одобрил.
Итак, я стал заниматься иконами. Эти занятия привели меня к старообрядцам. Мне хотелось понять, как выглядели иконы в естественном для них освещении: ведь иконы не предназначались для электрического освещения, они освещались свечами – поэтому у них такие яркие краски (которые так восхищали Матисса); эти краски выглядят совсем иначе при свечах, они рассчитаны именно на свещное освещение, а не на яркий эффект. Вообще мне хотелось воспринимать иконы так, как они воспринимались раньше: они были частью литургического действа, их восприятие в храме было неразрывно от церковного пения. (Позднее я нашел эти мысли у Флоренского; надо полагать, и в этом случае они как-то до меня донеслись – отзвуки чужой мысли.) В старообрядческих беспоповских храмах в определенные моменты богослужения постепенно зажигаются свечи перед не освещенными ранее иконами иконостаса, и иконные лики перед нами оживают. Затем они так же постепенно тушатся. Это незабываемое зрелище: в полутьме возникает черная фигура монахини, которая поднимается по лестнице и зажигает свечу, затем спускается, переносит лестницу – и так освещает весь ряд.
Но я отвлекся. Так я попал в Воздвиженскую церковь старообрядческой общины федосеевского согласия (безбрачных беспоповцев) на Преображенском кладбище в Москве. Меня привела туда Варвара Тихоновна Зонова, жена Льва Федоровича Жегина; она родилась в Замоскворечье и происходила из зажиточной старообрядческой купеческой семьи. Преображенское в то время было окраиной Москвы: метро туда еще не доходило, стояли крепкие кондовые избы (их в свое время строили богатые купцы-старообрядцы, которые приезжали в Москву Великим постом – говеть).
Меня потрясло то, что я увидел. Казалось, я не в Москве и не в СССР. Свечи, чинная служба, люди в средневековых одеждах, печное отопление. Мужчины с длинными бородами в азямах, женщины в сарафанах и платках, заколотых особым образом. Совершенно другие лица – продолговатые, одухотворенные, с горящими глазами. Позднее мне пришлось поездить по стране, побывать в разных старообрядческих общинах, и я убедился, что наиболее архаической, наиболее консервативной была московская федосеевская община.
Внимая церковной службе, я обратил внимание на необычное произношение. Сначала я подумал, что все молящиеся – выходцы из одной местности, носители какого-то особого говора. Но затем меня осенила мысль, что это могло быть особое литургическое произношение, принятое при чтении церковных книг. Не будучи славистом (я кончал романо-германское отделение), я все же понял, что они особым образом читают букву “ять”; это наиболее яркий, но отнюдь не единственный признак этой манеры чтения[5]. К моему удивлению, оказалось, что старообрядческим произношением никто не занимался, более того – что это не только не исследованное, но практически неизвестное явление[6]. Мне показалось, что я должен описать это произношение, что через несколько лет или десятилетий оно исчезнет. Я оставил занятия общей лингвистикой и сосредоточился на этом новом для меня поприще. Так я стал славистом. Я был прав и неправ. Прошло более полувека, и я могу сказать, что в какой-то мере это произношение может быть прослежено еще и сегодня – но оно звучит гораздо менее отчетливо и проявляется лишь спорадически: думаю, что если бы я услышал его сегодня у старообрядцев, я мог бы не обратить на него внимания, и во всяком случае мне было бы гораздо труднее его описать и исследовать.
Как показало последующее исследование, в некоторых, архаичных старообрядческих общинах сохранилась манера чтения церковнославянских книг[7], которая ранее (еще в XVIII в.) была повсеместно принята в Русской церкви; таким образом, речь идет не о специфически старообрядческом явлении, но о традиции русского церковного произношения, которое сохранилась у старообрядцев. Более того: оказалось, что эта традиция восходит к ХІ-ХІІ вв., т. е. она начала формироваться на Руси сразу после принятия христианства. В целом эта манера чтения очень архаична: достаточно упомянуть, что старообрядцы сохранили произношение еров – букв ъ и ь (соответствующих твердому и мягкому знаку в современной орфографии, которые превратились в условные графические обозначения). Падение и прояснение звуков, обозначаемых буквами ъ и ь, имело место в середине ХІІ в., но, как оказалось, при чтении церковных книг, эти буквы произносятся (в виде полугласной) и по сей день. Таковы выводы, к которым я пришел в результате занятий этой темой; в дальнейшем они помогли пересмотреть или уточнить целый ряд фактов истории русского языка[8]. Занимаясь ей, мне приходилось учиться славистике: обучение не было отделено от исследования.
Отвлекаясь, сошлюсь на рассказ Джемса Биллингтона (американского историка, впоследствии директора Библиотеки Конгресса). В 1960-е гг. Биллингтон работал в Принстоне, там же был и о. Георгий Флоровский. Как-то они встретились в университетской библиотеке, о. Георгий стоял у стенда с новыми журнальными поступлениями. В его руках был свежий выпуск “Вопросов языкознания” с моей публикацией о литургическом произношении старообрядцев[9]. “Взгляните”, – сказал о. Георгий. – “В России начинается что-то новое!”[10] Этот рассказ произвел на меня большое впечатление. Воистину: “нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…” Это, может быть, самый большой комплимент, которого я когда-либо удостаивался. Другой комплимент, которым я также горжусь, я получил от парткома МГУ; о нем я скажу позже.
Еще одно отступление. Я занимался произношением, но меня интересовало не только произношение, но и его носители. Вот один только пример.
Как-то я пришел к федосеевцам к концу службы, чтобы встретиться со своим информантом (бывшей монахиней, которая обещала мне рассказать, как она изучала грамоту); дело было Великим постом. Служба (длившаяся всю ночь) окончилась, народ, только что сосредоточенный на молитве и чинопоследовании, оживился, как оживляются птицы утром; женщины начали разговаривать друг с другом, церковь из места молитвы мгновенно превратилась в место общения. Я сидел на скамье, ожидая, пока разойдутся прихожане; мимо меня проходил наставник – аскетического вида старец. Привстав, я поклонился ему; он подсел ко мне и спросил, кто я такой (члены общины хорошо знали друг друга, и пришелец был сразу заметен). Я объяснил, что я филолог-языковед: меня заинтересовало их произношение, я хочу описать его и понять его происхождение. Говоря все это, я чувствовал, насколько чуждыми и поверхностными должны были казаться мои слова моему собеседнику после многочасовой великопостной службы. Он опустил голову, углубился в молчание и затем неожиданно произнес:
– Вот ведь как любопытно получается… Я провожу время в посте и молитве, кладу на день до тысячи поклонов, Великим постом придерживаюсь сухоядения, а вы, – добавил он деликатно, – возможно, этого не делаете. Но, может быть, вы спасетесь, а я нет[11].
В его словах не было ни малейшего сомнения в правильности и необходимости избранного им пути, но путь этот, по его убеждению, никак не мог предрешать конечный результат. Меня это поразило: я увидел истинно религиозное отношение к обряду, полностью лишенное каких бы то ни было элементов магии.
Возвращаюсь к своему рассказу. Итак, я обнаружил особое книжное произношение, которое некогда было повсеместно принято в Русской церкви, но сохранилось только у старообрядцев – не у всех, но в некоторых, особенно консервативных общинах. Это произношение было принято при чтении церковных книг, но оно отразилось и в высоком стиле русского (не церковнославянского) языка – при декламации, в частности, при чтении стихов. И, как я уже говорил, оказалось, что эта манера чтения восходит к начальному периоду русской письменной традиции. Истории книжного произношения в России была посвящена моя докторская диссертация, защищенная в Московском университете в 1972 г.[12]
Работа над этой темой предполагала как экспедиционные исследования, так и занятия в библиотеках и прежде всего в рукописных книгохранилищах. Выяснилось, что старообрядцы, принадлежавшие к консервативным согласиям, которые не общались друг с другом около 300 лет, сохраняли одну и ту же традицию чтения церковных книг. Вместе с тем я должен был познакомиться с ранними грамматическими и фонетическими трактатами. Речь шла при этом не только о грамматиках церковнославянского языка, но и о русских грамматиках, поскольку в них описывалось произношение высокого стиля. В процессе этой работы я неожиданно обнаружил рукопись, исследование которой на время увело меня в сторону от занятий книжным произношением.
Мне посчастливилось найти первую грамматику русского языка на родном языке, т. е. описание языка, предназначенное для самих его носителей. Таким текстом ранее считалась грамматика Ломоносова, изданная в 1757 г.[13]; здесь же передо мной лежал текст, написанный почти на 20 лет раньше (он датирован 1738 г.). Появление грамматики на родном языке представляет собой важную веху как в истории языка, так и в истории культуры соответствующей страны. Что до русского языка, то в первой половине XVIII в. стремительно менялись его нормы и установки; 20 лет – очень большой срок для этой эпохи.
Грамматики русского языка, написанные на том или ином иностранном языке, существовали и раньше[14]. Они были предназначены для иностранцев, и их появление было вызвано практическими задачами: иностранцы, приезжавшие в Россию, были заинтересованы в изучении русского языка как языка общения с русскими. Между тем грамматика, предназначенная для носителей языка, ставила перед собой другую задачу: задачу кодификации языка, определения правильной, нормативной речи.
Иностранные грамматики русского языка я знал довольно хорошо. Поэтому я вскоре увидел, что обнаруженный мной текст (посвященный описанию русской фонетики) дословно совпадает с первой частью грамматики Михаила Грёнинга, изданной по-шведски в Стокгольме в 1750 г.[15] Естественно было предположить, что вся грамматика Грёнинга была не оригинальным сочинением, как это считалось, а переводом на шведский неизвестной русской грамматики – первой русской грамматики на родном языке (первую часть которой мне удалось обнаружить). Смог я установить и автора этой грамматики – им оказался Василий Евдокимович Адодуров, первый русский адъюнкт Академии наук и второй куратор Московского университета.
Предстояло подготовить научное издание найденного мной текста – с точной передачей орфографии, с параллельным шведским текстом, с филологическим комментарием и т. д. Это была кропотливая работа (впрочем, увлекательная), однако, самое трудное, как оказалось, было впереди. Последующее повествование, в значительной степени посвященное различным перипетиям, связанным с изданием моих трудов (неотъемлемая часть жизни филолога), может напоминать не столько автобиографию, сколько авантюрную новеллу, своего рода
Когда книга была закончена, встал вопрос о ее издании. Оказалось, что по техническим причинам – в связи со сложностью набора – напечатать ее можно только в одном месте, а именно в Первой типографии издательства “Наука” (Академии наук) на Васильевском острове в Ленинграде, в типографии, основанной в начале XVIII в.[16] В других типографиях – даже во Второй академической типографии Академии наук, находящейся в Москве, – не было необходимых шифтов, там не могли воспроизводить надстрочные знаки, выносные (вынесенные над строкой) буквы, не было славянского шрифта и т. п.[17]
Однако Первая академическая типография была ведомственным учреждением: там печатались только книги сотрудников Академии наук (как правило, сотрудников ленинградских академических учреждений). Я же работал в Университете, и мне туда доступа не было.
Я узнал, впрочем, что существовала Комиссия по истории филологических знаний при Академии наук, которую возглавлял чл.-кор. АН СССР Николай Федорович Бельчиков. Как мне стало известно, они имели право издавать авторов со стороны. Я решил к ним обратиться. Для этого я заручился рекомендательными письмами Дмитрия Сергеевича Лихачева и Михаила Павловича Алексеева. Письма не помогли. Мне так и не удалось узнать, чем занималась эта комиссия.
Между тем в это время шла подготовка к юбилею Академии наук: в 1975 г. исполнялось 250 лет со дня ее основания, и это должно было ознаменоваться публикациями по истории Академии. Моя книга имела самое непосредственное отношение к этому юбилею, т. к. грамматика, мною обнаруженная, была написана для студентов Академии наук – так называемого Академического университета. В юбилейных изданиях в принципе могли участвовать не только сотрудники академических институтов; я надеялся, что этот юбилей даст мне возможность опубликовать свою работу. Письма Лихачева и Алексеева были адресованы в РИСО (редакционно-издательский совет) АН СССР, и я отправился с ними к Ефиму Семеновичу Лихтенштейну, ученому секретарю РИСО[18]. Письма не произвели никакого впечатления, Лихтенштейн славился своим умением отказывать. Это был импозантный джентльмен, хорошо одетый, с интеллигентным лицом: тип чиновника-циника, которого едва ли интересовала история Академии наук и вообще чтобы то ни было, относящееся к научной сфере. К Лихтеншейну мне еще предстоит вернуться.
Я уже отчаялся видеть свою книгу напечатанной, как вдруг у входа в старое здании Университета (аудиторный корпус), где я работал[19] и где помещался факультет журналистики, я встретил своего знакомого Бориса Самойловича Шварцкопфа, сотрудника Института русского языка, который по совместительству преподавал на этом факультете, – добрейшего человека, увлеченного до фанатизма проблемами русской пунктуации. Высокий, тощий, с голым черепом, длинной черной бородой (оправдывающей его фамилию), c лицом ассирийского царя, он всегда был чем-то озабочен. И на этот раз у него было озабоченное лицо.
– Послушайте, вы не хотели бы издать книгу в издательстве “Наука”, – спрашивает меня Б. С. (клянусь, его подлинные слова!). – У меня объявился старый знакомый (кажется, они вместе учились. –
Окрыленный этими волшебными словами, я сообщил Б. С., что действительно, у меня есть готовая к изданию книга и что издать ее можно только в издательстве “Наука”, причем именно в Первой академической типографии.
– Прекрасно! – просияв, говорит Шварцкопф. – Вот номер телефона, звоните немедленно, сошлитесь на меня: Семен Яковлевич Фокин.
Звоню Семену Яковлевичу, он чрезвычайно любезен (еще бы – дочка поступает!), предлагает мне на следующий день с утра приехать в РИСО в Выставочный переулок.
Приезжаю, встречаемся. Рассказываю о своей книге. Говорю ему, что, как мне представляется, эта книга по своей тематике могла бы подойти для издания к юбилею Академии.
– Действительно, – говорит С. Я. – Существует список юбилейных изданий, и он еще не закрыт. Это именно то, что надо. Никаких проблем. Сейчас я доложу Ефиму Семеновичу (Лихтенштейну), и мы вставим книгу в план. Минутное дело. Подождите меня, пожалуйста.
Сижу, жду. Действительно, вскоре появляется С. Я., несколько обескураженный.
– Совершенно непредвиденное обстоятельство, – говорит. – Я доложил обо всем Ефиму Семеновичу, он меня внимательно выслушал и спрашивает:
– Но ведь об этом, конечно, было что-то известно и раньше?
– Нет! – говорю. – Ничего не было известно!
– Как, совсем ничего?
– Решительно ничего!
– Так это что же – открытие?
– Именно так – открытие!
– В таком случае, – сказал Ефим Семенович, – эта книга не может быть издана к юбилею Академии наук: к юбилею могут быть опубликованы только апробированные сведения.
Ефим Семенович Лихтенштейн был мастером художественного отказа: он превращал бюрократический отказ в творчество. С. Я. много лет работал с Лихтенштейном и, казалось бы, должен был бы знать его характер; тем приятнее было для Е. С. огорошить его таким образом.
– Это неожиданно, – говорит Семен Яковлевич, совладав с собой. – Но мы что-нибудь придумаем. К сожалению, я перехожу на другую работу, я здесь последний день. Я передам вас в хорошие руки. Сейчас я познакомлю вас с Нонной Ивановной (имя вымышленное, подлинного ее имени не помню. –
Нонна Ивановна оказалась привлекательной дамой с густо накрашенным ртом. С. Я. объяснил ей ситуацию и попросил курировать.
– Поняла, – говорит Н. И. – В каком состоянии книга?
– Да книга-то готова…
– Хорошо, – говорит Н. И. – Я вам позвоню.
Я ушел, не питая никаких надежд: Лихтейнштейн отказал, С. Я. покидает эту работу – о чем еще говорить? Особенно, впрочем, я и не надеялся: я знал Лихенштейна и знал, как трудно было издать книгу в Советском Союзе.
Тем не менее, по прошествии некоторого времени звонит мне Нонна и говорит такие слова:
– Ваша книга вставлена в план. Она должна быть сдана в издательство в мае (действие происходит в марте или апреле).
Я ушам своим не поверил.
– Как вставлена, в какой план? В план редподготовки?
– Нет, – говорит, – в план выхода. Книга должна быть издана в первом квартале следующего года.
Это было неслыханно. Чтобы попасть в план выхода, надо было сначала войти в план редподготовки, после чего – при большом везении – книга попадала в план выхода. Это занимало годы. Оказалось, что Нонна Ивановна поступила подобно Колумбу в легенде о Колумбове яйце: взяла готовый план изданий Академии наук на следующий год – план, уже подписанный Лихтенштейном! – и, ничтоже сумняшеся, от руки вписала туда мою книгу.
– Сдавайте книгу, – говорит Нонна. – Вам надо будет получить гриф какого-нибудь академического учреждения.
– А гриф Университета не годится?
– Нет, непременно должен быть гриф академического учреждения – все равно какого, но учреждения Академии наук.
Новое препятствие! Откуда же взять гриф? Естественнее всего было бы обратиться в Институт русского языка, но им заведовал Федот Петрович Филин – одна из самых одиозных фигур в советском языкознании, бывший маррист, противник Виноградова; под его руководством приличный некогда институт превратился в Бог знает что.
Я обратился к Рубену Ивановичу Аванесову, он возглавлял Научный совет по диалектологии и истории языка Отделения литературы и языка АН СССР. Мы с Р. И. были в хороших отношениях, он принял меня доброжелательно, но объяснил, что возглавляемый им Научный совет по диалектологии, хотя и числится при Отделении литературы и языка, не располагает собственным листажом, который бы выделялся ему Академией наук для публикационной деятельности: листы выделяются Институту русского языка; чтобы напечатать мою книгу под грифом Научного совета, ее надо будет провести через Ученый совет Института; если же это будет сделано, то Научный совет урежут в листах, которые отводятся ему в Институте, – чего он, Р. И., естественно, не хотел бы.
– Но ведь книга моя уже стоит в плане изданий Академии наук.
– Это не имеет значения. Где гриф, там и листаж. Если я прошу о грифе, я должен обеспечить листы.
То есть замкнутый круг…
Что делать? Оставался только Институт русского языка – Филин. Знаком я с ним не был и вообще никогда в жизни не видел. Я решил посоветоваться с Гéрой (Германом Ивановичем) Белозерцевым, ученым секретарем Института; мы с ним немного были знакомы по Университету (он был старше по курсу)[20]. Я рассказал ему ситуацию и спросил, есть ли какая-то возможность получения грифа.
– Не думаю, – сказал Гера. – Все зависит от Федота Петровича (Филина), едва ли он согласится. Надежды мало. Если хочешь, я ему доложу, спрошу у него. – На том и порешили.
Встречаюсь я с Гéрой, он и говорит:
– Ничего не вышло. Федот Петрович сказал так: существует устоявшееся мнение, что создателем первой грамматики русского языка был Ломоносов. Нужно ли нам от этого мнения отказываться? И потом, сказал Федот Петрович, до лета осталось одно, последнее заседание Ученого совета, и порядок дня уже расписан: предстоит обсудить много вопросов, программа забита (это – правда, добавил Гера).
– Значит, безнадежно?
– Похоже, что так, – сказал Гера. – Но знаешь… я бы на твоем месте пошел и поговорил с Федотом Петровичем. Он своеобразный человек, чем черт не шутит!
Я решил так и сделать, коль скоро я уже находился в Институте русского языка. Иду в приемную директора, там очередь. Посетителей много, они сидят на стульях, расположенных вдоль стены; когда кто-то выходит из кабинета, посетители, как в детской игре, пересаживаются со стула на стул, постепенно приближаясь таким образом к директорской двери. Наконец очередь доходит до меня.
Вхожу. Огромный кабинет, большой письменный стол. Навстречу мне поднимается Ф. П. Я никогда его раньше не видел. Совершенно гоголевский тип из иллюстраций Боклевского – городничий или Собакевич. Огромный мясистый нос, приковывающий к себе внимание: глаз не отвести.
– Слушаю вас, – говорит.
– Моя фамилия Успенский, – начинаю я.
– Борис Андреевич! – неожиданно перебивает он. – Так мы же вас все время печатаем! (у меня в это время печаталась статья в “Вопросах языкознания”, где он был главным редактором).
– Я и пришел просить вас продолжить эту деятельность.
– А что такое? – спрашивает он, озабоченно нахмурив брови.
Излагаю ему суть дела. Он слушает внимательно, будто ничего не знает.
– Разумеется! – восклицает он. – Программа Ученого совета у нас очень насыщена, но мы, конечно, найдем для вас время.
– А знаете, – произносит он доверительно (меняя тон). – Мне ведь докладывал о вас наш ученый секретарь, Белозерцев. Зачем, говорит, мы будем его утверждать? У нас ведь и так дел много. Нет-нет, мы, конечно же, вас утвердим.
Что это было? То ли Ф. П. играл со мной в кошки-мышки, то ли Гера вел двойную игру. У Филина была дурная слава. Геру я знал лишь шапочно, как мне потом стало известно, он был активным участником гонений на так называемых подписантов – сотрудников Института русского языка, подписавших письма в защиту Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова в 1968 г.[21] Сначала я думал, что Гера здесь ни при чем, и что Филин его оговорил – просто так, на всякий случай. Сейчас, вспоминая эту историю, я начинаю сомневаться. Не могло ли быть так, что Филин оценил мою публикацию о найденной мной грамматике в “Вопросах языкознания” и просто-напросто захотел мне помочь? У Филина была настолько дурная слава, что такое предположение с трудом умещалось в голове. Тем не менее, он был грамотным лингвистом, несомненно, интересующимся историей русского языка[22], – вообще говоря, он способен был оценить новизну этой публикации.
Смелая, но самонадеянная мысль. Кто знает…
И утвердили. Я воспрял духом. Казалось, все препятствия позади. Оставалось одно: сдать рукопись[23] в издательство “Наука”. Не предвидя каких-либо препятствий, я все же решил посоветоваться с Владимиром Николаевичем Топоровым, который постоянно имел дело с этим издательством. Необходимо было узнать, в частности, какие требования предъявляются к рукописи при сдаче.
– Даже и не пытайтесь, – сказал В. Н. – Это бесполезно. В издательстве появились новые правила приема рукописей, практически невыполнимые в лингвистическом издании: все должно быть напечатано на белой (финской) бумаге (такая бумага не продавалась! –
Между тем, у меня был сложный текст, славянские буквы приходилось вписывать, исправлений было не так мало.
Я поехал в издательство на разведку (оно находилось тогда в Подсосенском переулке, в бывшей усадьбе Морозовых). Роскошный особняк, отделанный Ф.О. Шехтелем, широкая лестница, залы с лепными потолками. Заглянул в отдел приема рукописей, посмотрел на вредную девицу, узнал требования, которые предъявляются к рукописи при сдаче (они действительно оказались невыполнимыми) и изучил путь следования рукописи после ее сдачи: нашел филологическую редакцию, куда попадала сданная рукопись (огромная зала, где всегда толпился народ), и обнаружил шкаф, куда складывались поступавшие рукописи; шкаф этот не запирался. Исследовав все это, я изготовил еще одну машинописную копию своего текста, так что у меня оказались два экземпляра книги – один с правкой, другой без правки. Экземпляр без правки я сдал в издательство; он был совершенно чистый, без единой помарки, девица в отделе приема даже удивилась его идеальному состоянию. Другой экземпляр был рабочий, где много было вписано от руки. После того, как рукопись (чистый экземпляр) была принята, проследовала в комнату редакторов и оказалась в упомянутом мной шкафу, я зашел туда и заменил чистый экземпляр на рабочий, в котором все было внесено и исправлено. Сделать это было нетрудно. Так была издана эта книга[24]. Перепечатка текста влетела мне в копеечку, но дело того стоило.
Трудно передать, сколько сил и времени уходило на вычитывание и исправления текста в докомпьютерную эпоху. Мой первый компьютер (Apple Macintosh) появился у меня в 1988 г.: я купил его в Вене, куда был приглашен читать лекции. В этом году по всему миру проходили конференции, посвященные 1000-летию крещения Руси; на одной из таких конференций в Риме я встретился с Н.И. Толстым (я приехал из Вены, он из Москвы) и показал ему текст, набранный на компьютере. “Очень красиво”, – сказал Н. И. – “Но примут ли в издательстве текст, напечатанный не на пишущей машинке, а на компьютере?”
Мои западные коллеги работали в куда более благоприятных условиях. Для того, чтобы исправить букву, им не нужно было срезать лезвием бритвы верхний слой бумаги, с тем чтобы затем на срезанном месте нарисовать тушью правильную букву (скрупулезная работа, требующая большой точности; обычно она оканчивалась тем, что лист оказывался прорезанным и страницу приходилось перепечатывать). У них была специальная замазка, которая немедленно высыхала: надо было только провести кисточкой по исправляемому тексту и впечатать поверх него новый, правильный текст. Мы должны были исправлять каждую букву четыре раза, поскольку текст печатался под копирку в четырех экземплярах. У них же было особое средство, позволяющее вносить исправления на пишущей машинке одновременно во все экземпляры (пластинки, которые вставлялись перед каждой копией)[25]. Словом, в их распоряжении были специальные приспособления, существенно облегчающие техническую работу над текстом; у нас же ничего этого достать было нельзя. Однажды в Москве появилась Энн Шукман (Ann Shukman) с огромным картонным ящиком, наполненным такого рода приспособлениями; у нее были трудности на таможне, но, слава Богу, все обошлось.
Не могу не вспомнить при этом о другом неожиданном подарке, меня осчастливившем. В Москве появился Вильям Федер (William Veder), работавший тогда в Неймегенском университете, и сообщил мне, что в его университете отказываются от использования пишущих машин (в связи с переходом то ли на компьютеры, то ли на аппараты более совершенные). По его, Федера, предложению, Университет решил подарить одну из списанных машин – совершенно новую – Ольге Александровне Князевской и мне как членам кафедры русского языка МГУ; попросту говоря, предлагалось подарить машину кафедре, но не кафедре как бюрократическому учреждению, а кафедре в лице его членов, занимающихся историей языка и нуждающихся в особых технических средствах. Это была замечательная машина, в которой было около ста шрифтов; шрифты были на сменяемых вращающихся головках: вставляя головку, вы меняли шрифт. Напечатанный таким образом текст не отличался от типографски набранного.
Предназначенная для нас пишущая машина по дипломатическим каналам была прислана в Москву и уже находилась в голландском посольстве. Проблема состояла в ее передаче. Голландское посольство не могло передать ее мне или О.А. Князевской; оно должно было передать ее в Университет, с тем чтобы она дошла затем до нашей кафедры. На этом настаивал иностранный отдел Университета. Было очевидно (как нам, так и посольству), что при таком способе передачи машинка до нас не дойдет, а останется в иностранном отделе. Шли затяжные переговоры, которые ничем не кончались. В конце концов на кафедре появилась сотрудница посольства, огромного роста голландка с увесистой машиной под мышкой, которую она мне и вручила. Помню, за нее уселся Георгий Александрович Хабургаев и тут же принялся печатать кафедральный сборник; вскоре он вышел в ротапринтном издании[26].
Вообще помощь иностранных коллег в то (советское) время трудно переоценить: нам присылали книги и оттиски, мы были в курсе всего происходящего. Мы были членами одного сообщества, одного института – по какую бы сторону железного занавеса мы ни находились.
Особенно чувствительным было отсутствие копировальной техники: если на Западе копировальные аппараты (ксероксы) были в каждом университете, у нас они имелись только в специальных (закрытых) учреждениях. Доступ к этим аппаратам был затруднен: распространение печатной продукции без соответствующей санкции грозило арестом. Найти копировальщика, который за плату соглашался изготовить копию текста, было очень непросто: дело было рискованным и могло кончиться для него плохо. Андрей Дмитриевич Михайлов, историк французской литературы, рассказывал мне, как в Институте мировой литературы, где он работал, появилась комиссия, которая проверяла состояние и содержание ксероксов (копировальных аппаратов). “Но у нас нет ксерокса”, – сказали сотрудники института. “Мы давно просим, чтобы нам его дали, но все безуспешно”. – “У вас он есть”, – сказала комиссия. “Он у нас значится в ведомости”. Вызвали завхоза, и тот подтвердил, к изумлению собравшихся, что, действительно, копировальная машина была получена некоторое время назад и стоит в коридоре нераспечатанной. “Копировальная машина должна храниться в специальном помещении с кодовым (секретным) замком”, – заявила комиссия. – “Поскольку условия ее хранения нарушены, мы, согласно инструкции, обязаны ее уничтожить”. Принесли лом, был составлен акт, ксерокс был распакован и тут же на глазах у ошеломленной публики разломан на части. А. Д. описывал состояние восторга, охватившее сотрудников Института, когда они узнали о наличии копировальной машины, и состояние отчаяния, наступившее у них, когда они стали свидетелями ее уничтожения[27].
После защиты диссертации (1972 г.) мне предложили читать курс истории русского литературного языка на филфаке МГУ. Мне этого совсем не хотелось (я был увлечен исследовательской работой)[28], но мои старшие товарищи – Рубен Иванович Аванесов и Самуил Борисович Бернштейн (они вместе с Д.С. Лихачевым были моими оппонентами на защите диссертации) – сказали мне: “Не отказывайтесь!” Я к ним относился с большим уважением, их мнение ценил – и согласился…
Согласившись, я обратился к учебникам по истории русского литературного языка – и пришел в ужас: общие слова, полная методологическая беспомощность. Не существовало ни одного учебника, на который можно было бы опереться. Приходилось все делать самому. Это было трудно: в течении нескольких лет всю неделю я готовился к лекции. Как я уже сказал, приходилось учиться на ходу…
Так я стал читать этот курс; он постепенно совершенствовался, у меня появились ученики; я привлек к преподавательской деятельности В.М. Живова (самого первого моего ученика), мы вместе стали вести семинар. К нам тянулись – не из-за моих педагогических способностей (весьма скромных), а из-за того, что это была единственная отдушина, где чем-то можно было увлеченно заниматься. Никогда ни до ни после у меня не было таких студентов. Их курсовые работы были творческими в полном смысле этого слова: я ставил какую-то нерешенную задачу, и они ее решали; указывал неизвестный и неисследованный древнерусский источник, и они его исследовали. Из семинара вышло несколько выдающихся филологов: укажу, в частности, на А.А. Гиппиуса, О.Б. Страхову (урожд. Заславскую; она сейчас в Америке), А.А. Архипова (и он тоже там), С.В. Петрову (урожд. Васильеву), о. Александра Троицкого (он стал священником). Были и другие, не менее талантливые, но не все пошли по этому пути.
Обстановка в семинаре была неформальной. Курсовые работы надо было сдавать в мае (до сессии), и студенты, как правило, не укладывались в срок; исследовательскую работу вообще невозможно планировать. Я заранее ставил отличную оценку, и они приносили мне работу много позже. Ни разу я не был обманут: студенты были заинтересованы в своей работе.
Позднее, оказавшись в Гарварде, я поделился – не без гордости – своим методом: сначала (авансом) отметка, а затем результат. Я увидел широко раскрытые глаза: мой метод не соответствовал американским представлениям о приеме экзаменов. Понятное дело: в России бюрократизм, особенно в сфере духовной культуры, вызывает протест. В Америке или Германии (в меньшей степени – в Италии) к нему относятся с почтением.
Итак, я с увлечением преподавал. У меня определилась новая концепция истории русского литературного языка. Меня очень поддерживали мои коллеги по кафедре – Клавдия Васильевна Горшкова (она заведывала кафедрой) и Георгий Александрович Хабургаев. Обстановка на кафедре была дружественная, такая, какой она должна быть, – не дух соперничества, а дух коллегиальности. Я упомянул о своих отношениях со студентами. Сходные отношения были и с коллегами (конечно, не со всеми): когда я начал думать о своем курсе, Г.А. Хабургаев, которому довелось в свое время читать этот курс, поделился своими материалами и наблюдениями. Они оказались очень полезны. Нигде больше я не встречал подобного духа бескорыстия и коллегиальности. С Георгием Александровичем мы потом близко сошлись.
Я участвовал в подготовке новой программы по истории русского литературного языка, предназначенной для преподавания в университетах (вместе с К.В. Горшковой, В.М. Живовым и Г.А. Хабургаевым)[29], и издательство “Высшая школа” предложило мне написать учебник по этому предмету. Я начал над ним работать: он получился очень большой; я дошел только до петровского времени и поставил здесь точку. В своих лекциях я доходил до середины ХІХ в. – до времени, когда в результате стабилизационных процессов русский литературный язык приобретает тот облик, который в общем и целом сохраняется по сей день[30].
История русского литературного языка рассматривалась как история меняющегося соотношения между книжным (церковнославянским) и некнижным (русским) языком. Выражение “церковнославянский язык” понимается при этом в широком смысле; в отличие от “старославянского языка”, оно не сводится к языку канонических памятников письменности. Основу церковнославянского языка составляли не оригинальные, а переписываемые тексты, которые целенаправленно правились в процессе книжной справы. Языковое творчество на церковнославянском языке в значительной степени определялось ориентацией на эти образцовые тексты; в результате подражания им создавались новые тексты – не воспроизводимые, а порождаемые; они порождались на базе естественной русской речи. Таким образом, общий корпус церковнославянских текстов, написанных на Руси, состоял из канонических текстов, написанных на более или менее стандартном церковно-славянском языке русской редакции, и текстов оригинальных, написанных на гибридном церковнославянском. В первом случае мы наблюдаем русификацию церковнославянских текстов в процессе их адаптации на русской почве: так писцы, переписывая тексты, приспосабливали их к восточнославянским диалектным условиям. Во втором случае, напротив, имеет место славянизация русских текстов – или, точнее, русской языковой деятельности, – когда носители восточнославянских диалектов пишут по-церковнославянски, исходя из естественных речевых навыков.
Между тем в Институте русского языка АН СССР задумали издать многотомную историю русского литературного языка. Во главе отдела истории русского языка стоял тогда Александр Иванович Горшков (однофамилец К.В. Горшковой), который и должен был возглавить это начинание. Его пригласил Филин, став директором института. В 1983 г. Горшков выпустил книгу о проблемах и методах истории русского литературного языка, которая должна была служить теоретическим введением и научной базой упомянутого издания[31]. В этой книге не было ни концепции, ни метода; с моей точки зрения (которое разделяли мои коллеги), ее содержание ни в какие ворота не лезло. История русского литературного языка, согласно этому проекту, призвана была объяснить духовную прелесть русских березок. Литературный язык никак не отличался от языка литературы. Лингвистики там не было никакой, вообще – полный обскурантизм.
С Александром Ивановичем Горшковым я столкнулся в Киеве в 1983 г. на международном съезде славистов, где я впервые представил свою концепцию истории русского литературного языка[32]. Он выступил по моему докладу и предложил свое определение литературного языка. В своем ответе я продемонстрировал, что под предложенное им определение подпадают надписи на заборах, которые мы, к сожалению, так часто видим в наших городах. После этого большой любви между нами не было.
Книга Горшкова предваряла многотомную академическую историю русского литературного языка, которая должна была быть написана на этой теоретической базе. Это было опасно: Академия наук считалась в СССР ведущей научной организацией, и можно было ожидать, что соответствующий подход будет признан догмой и введен в университеты.
Никита Ильич Толстой, который был того же мнения о книге Горшкова, предложил мне написать на нее рецензию для журнала “Вопросы языкознания”. Н. И. был тесно связан с этим журналом: он был его ответственным секретарем, когда главным редактором был В.В. Виноградов; практически Н. И. вел журнал в то время.
Я не любитель писать рецензии, но решил, что в данном случае должен это сделать. И сделал: написал разгромную рецензию. Она вышла едкой: я попытался высмеять научный метод Горшкова, и, кажется, это получилось.
Рецензия моя была принята в штыки. Она была отвергнута, и у меня начались неприятности. Горшкова активно поддержал Олег Николаевич Трубачев, заместитель главного редактора “Вопросов языкознания”, – талантливый лингвист, но мракобес, что сказывалось, между прочим, на его лингвистических штудиях: он был упорным славянофилом и отказывался в своих работах признавать все неславянское. Я оказался в центре традиционной для русской истории борьбы славянофилов (в данном случае русофилов) и западников.
Сергей Михайлович Соловьев пишет в своих записках, как ему тяжело пришлось, когда он оказался в штате Московского университета, где шел тогда спор западников и славянофилов: славянофилы его считали западником, западники – славянофилом, и те, и другие к нему относились плохо; он же не был ни тем, ни другим[33]. Нечто подобное случилось и со мной. Спор этот не прекращается на Руси, меняются только его проявления, всегда уродливые: например, борьба с космополитизмом и антисемитизмом как проявления славянофильства; введение ЕГЭ (единого государственного экзамена) и система оценок научных публикаций безотносительно к их содержанию как проявления западничества.
У Курочкина есть стихи:
Мне случалось часто вспоминать эти строки.
Итак, рецензию мою отклонили, но дело на этом не кончилось. У Горшкова нашлись связи в Отделе науки ЦК КПСС[34], и на меня началась атака. Издательство “Высшая школа” отказалось печатать мой учебник. Между тем к тому времени он был уже не только сдан, но и формально принят. Я не мог заставить их издать мою книгу, но по закону и условиям, точно оговоренным в договоре, мне полагался гонорар – довольно большой, поскольку книга была большого объема (около 40 авторских листов; гонорар начислялся в зависимости от количества листов). Согласно действовавшему законодательству, рукопись считалась одобренной, если после того, как она была сдана в издательство и там зарегистрирована, по прошествии определенного срока автор не получал официального уведомления о том, что она отклонена. Соответствующий срок исчислялся в соответствии с объемом рукописи; ко времени описываемых событий срок этот уже прошел, юридически это означало, что моя рукопись принята и одобрена. Издательство могло отказаться от издания, но в любом случае оно обязано было выплатить мне авторский гонорар. На мой вопрос о гонораре я получил ответ, что платить мне они не собираются. Я обратился к опытному адвокату, специализирующемуся по авторскому праву, и он меня заверил, что дело верное – закон на моей стороне. Я подал в суд, но мне было отказано в иске; по совету моего изумленного адвоката я подал на кассацию, но и там мне отказали. Второе заседание суда проходило странно: судьи долго совещались, прежде чем объявить свое решение. Как мне объяснили, помимо издательского договора существовала еще секретная инструкция (о которой не знал ни я, ни адвокат), которая позволяла обходить данное правило в том случае, если содержание книги было признано идеологически порочным. Инструкцию эту нам не показали, поскольку она была секретной. Дело было проиграно. Но мне было жалко не денег, а того, что книга моя – главный труд моей жизни – не будет напечатана.
Против меня началась развернутая кампания с обвинениями в клерикализме (я называл церковнославянский язык церковнославянским), в антипатриотизме (я обсуждал иностранные влияния на русский литературный язык). Моего ученика, сотрудника Института русского языка, принудили подписать коллективное письмо, направленное в Отдел науки ЦК КПСС и обличающее мою научную деятельность. Встретившись с ним в библиотеке, я не ответил ему на поклон. На него это, видимо, произвело впечатление: он сразу ушел из библиотеки. Вечером того же дня он написал заявление в Отдел науки и отозвал свою подпись, объяснив, что поставил ее под давлением[35].
Я решил написать письмо М.С. Горбачеву; перестройка еще не начиналась, но уже были сигналы, говорящие о грядущих изменениях. Им, правда, не очень верили; казалось, это очередной финт ушами. Тем не менее, я написал это письмо, приложив к нему отзывы на мою (невышедшую) книгу – Д.С. Лихачева, Н.И. Толстого, Д.Н. Шмелева, Ю.Н. Караулова (директора Института русского языка). С Н.И. Толстым я на этом деле рассорился: он в это время делал карьеру (шел в академики) и опасался, что эта история может ему повредить. Н. И. написал мне резкое письмо, я отвечал еще более резким. Между тем ранее мы были дружны. Это была большая потеря. Несколько раз после этого мы пытались возобновить наши отношения, но не получалось: что-то между нами изменилось, исчезло взаимное доверие.
Не доверяя пакет почте, я собственноручно отнес его в здание ЦК КПСС на Старой площади (дореволюционное здание акционерного общества “Россия”). Помню огромный подъезд; я попытался открыть дверь, но она оказалась запертой. Главные подъезды в административных зданиях у нас всегда заперты: они предназначены для главного начальника[36]. Обойдя здание, я обнаружил слоняющегося гуляку в дубленке. Проходя мимо меня, гуляка беззвучно спросил, не смотря на меня: “Чего надо?” – “Передать письмо”. Кивком головы он указал на подъзд, где можно было его оставить.
Через некоторое время меня вызвали к директору издательства “Высшая школа”. На столе перед директором лежало мое письмо с резолюцией, предлагающей ему разобраться в сложившейся ситуации. Директор, с трудом скрывая смех, сказал, что в ситуации он разобрался и печатать мою книгу не собирается.
Но главная атака была направлена не на мой учебник (поскольку учебник не был издан, открыто обсуждать его было невозможно), а на книгу о языковой реформе Карамзина, вышедшую в это время (в 1985 г.) в издательстве МГУ[37]. Из отдела науки ЦК КПСС позвонили в партком МГУ с предложением осудить мои идеологические ошибки; в чем они состояли, указано не было. Позвонили и сказали: вы издали книгу такого-то, там есть идеологические ошибки.
– Какие? – спросили в парткоме.
– Это вы сами должны знать, – ответил звонивший и повесил трубку.
Из парткома, естественно, немедленно позвонили в издательство. Издательство залихорадило, и они начали от меня открещиваться.
Партком приказал устроить обсуждение моей книги с обличениями и вытекающими отсюда последствиями. Но время – весна 1986 г. – было уже другое, и филологи (партбюро филфака) отказались это сделать; кафедра же моя вообще была на моей стороне. Тогда это обсуждение устроили на истфаке; историки вообще были более сервильны. В конце концов книгу о Карамзине обсудили и осудили на кафедре истории СССР периода феодализма (зав. кафедрой проф. А.Д. Горский)[38]. Какое отношение имел Карамзин к эпохе феодализма, при этом, по-видимому, не уточнялось. Меня – профессора того же университета, работавшего тремя этажами выше, – даже не позвали на обсуждение[39].
После этого партком МГУ вынес мне обвинение в идеализме. Я всегда воспринимал это как комплимент[40].
Во всей этой истории неблаговидную роль играло издательство МГУ: выгораживая себя, они топили меня, обвиняя во всех грехах. “Ах так”, – сказал или подумал я – и потребовал у издательства денег за вышедшую книгу (ту самую книгу о Карамзине, которая оказалась в центре скандала). Дело в том, что это была внеплановая работа, и по закону за нее мне должны были заплатить. Мне в голову не приходило требовать гонорар – ни тогда, ни раньше, когда в этом издательстве выходили мои книги. Я был заинтересован в самой возможности издавать книги.
Мне, разумеется, отказали. Я взял справку в деканате о том, что моя книга внеплановая и подал на издательство в суд. Это было беспрецедентно: профессор Университета подает в суд на свое же издательство. Ко мне приходили из партбюро и уговаривали не делать этого. Но я все же подал – и на этот раз выиграл. Издательство даже не прислало в суд своего юриста, и в течение нескольких минут дело было решено в мою пользу.
Вскоре после этого меня пригласили в деканат, чтобы помирить меня с издательством (они не знали, что я выиграл процесс). Вместе с деканом, Иваном Федоровичем Волковым (о нем речь впереди), там находился директор издательства, мрачный человек, всегда чем-то недовольный, а сейчас особенно[41].
– Очень неприятное дело, – говорит декан. – Как же так: профессор Университета хочет судиться с университетским издательством? Надо найти какой-то компромисс. Отзовите свое заявление, а директор издательства готов напечатать вашу следующую книгу.
– Да нет, – говорю, – зачем же следующую? Напечатайте мой учебник: он предназначен для студентов, это отвечает профилю университетского издательства.
– Конечно, – говорит декан. – Мы напечатаем, а вы пока отзовите иск.
– Да как же я могу отозвать, – говорю. – Уже был суд, и я выиграл процесс.
– Этого не может быть! – встрепенулся директор. На этом мы расстались.
Но дело было довольно серьезное: оно могло кончится сменой руководства на кафедре. В зав. кафедрой могли поставить того же Горшкова (об этом поговоривали). Основные шишки валились на Клавдию Васильевну Горшкову и Георгия Алекандровича Хабургаева, которые были членами партии. Я же в партии не состоял, и меня могли обвинить только в идеализме.
Между тем времена стремительно менялись, и я уцелел. На меня катилась большая бочка, но корабль, по которому она катилась, кренился еще быстрее, все сильнее и сильнее. Он опрокинулся до того, как бочка успела меня раздавить.
Это новое время очень чувствовалось. Однажды я оказался на небольшой и совершенно пустой станции метро (на Филевской линии), где билетная касса была закрыта. Проезд в метро в это незабвенное время стоил 5 копеек; билетов как таковых не было, в автомат надо было опустить пятак (очень удобная система). Кассир в билетной кассе менял бумажные деньги на пятаки. Когда народу было мало, касса могла быть закрыта и деньги менял контролер, стоящий у проходного автомата. У меня с собой не было мелочи, и я обратился к контролеру. На этот раз, вопреки обыкновению, контролер отказался (или не мог) разменять мне рубль и предложил подняться наверх и разменять деньги в газетном киоске. Я так и сделал, киоск оказался закрытым, вокруг не было никаких магазинов, где можно было бы разменять деньги. Я спустился вниз и сообщил контролерше (сонной, закутанной в платок бабе), что она должна либо разменять мне мой рубль, либо пропустить меня. Сонная контролерша проснулась и объявила, что никогда этого не сделает. Возник спор: я настаивал на своем, она на своем. Дискуссия становилась все более и более ожесточенной. Внезапно я осознал, что главная цель моей жизни – пройти в метро; по всей видимости, контролерша поняла, что главная цель ее жизни – меня не пропустить. Народу на станции не было, но кроме нас двоих был милиционер (который должен был быть на каждой станции) – краснорожий, усатый и пузатый, как подобает милиционеру. Милиционер ходил вокруг нас по безлюдной станции, прислушиваясь к скандалу и постепенно сужая круги. Неожиданно, он вмешался в дискуссию. Когда милиционер берет слово, ситуация обычно кардинально меняется; так случилось и на этот раз.
– Вот у нас всегда так, – произнес милиционер. – В магазине колбасы нет, а кто виноват? – Милиционер! Ну что вы от нее хотите? Она глупая баба, ее дело – стоять и не пускать (контролерша подбоченилась, видимо, посчитав, что это высказывание укрепляет ее позицию). Что вы к ней привязались? Разве она виновата?
– А кто же виноват? – запальчиво возразил я.
– Как кто виноват? – изумился милиционер. – Как кто виноват? Система виновата!
Я почувствовал, что лед тронулся: я живу в новой стране.
Когда мою рецензию отклонили в “Вопросах языкознания”, я передал ее в “Вестник МГУ”. Это было ведомственное издание, я был профессором Университета, и они – теоретически – обязаны были напечатать мою работу. В “Вестнике” очень не хотели принимать эту рецензию, но кафедра (русского языка) меня поддержала, и им ничего не оставалось делать. Рецензия пошла в печать и была набрана. Наконец, пришла верстка. За продвижением этой рецензии следил весь факультет, начиная с декана. После того, как я получил верстку, Клавдия Васильевна Горшкова (зав. кафедрой) попросила меня снять наиболее острые выражения, имеющие личный характер. К. В. вела себя безупречно во всей этой истории, и я не мог ей отказать, тем более что основное содержание и основная направленность рецензии сохранялись. Мы с ней вместе просмотрели текст, и кое-что я вычеркнул.
А далее произошло вот что: вызывает меня декан, Иван Федорович Волков, специалист по соцреализму в ГДР. Широкие скулы, лицо уголовника, засученные рукава, говорит, прихохатывая, и, вместе с тем, растерянные глаза проворовавшегося человека. Он был из старообрядцев. Однажды мы с ним встретились на Пасху в Покровском старообрядческом соборе на Рогожском кладбище. Стою с зажженной свечой, поглощенный церковной службой, и вдруг чувствую, что кто-то на меня внимательно смотрит. Это был декан, он тоже стоял со свечой. Действовали мы совершенно одинаково: нырнули в толпу и устремились в противоположном направлении друг от друга. Впоследствии мы часто встречались, но никогда не упоминали об этой встрече – как будто ее не было.
Итак, вызывает меня декан и, что называется, на голубом глазу, говорит, что рецензия моя напечатана быть не может, т. к. наборщики отказались ее печатать перед новогодними праздниками ввиду большого количества правки. Набор был рассыпан, и рецензия так и не была напечатана. Это было единственное сообщение о забастовке рабочих в Советском Союзе, которое мне когда-либо приходилось слышать.
Узнав о том, что мой учебник отказались печатать, Герта Хюттль-Фольтер (Gerta Hüttl-Folter)[42] снеслась с немецким издательством Sagner. Издательство согласилось напечатать мою книгу и направило запрос в ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам, основанное в 1973 г., после того как Советский Союз подписал Женевскую конвенцию по авторским правам). Одновременно Герта написала мне письмо, предлагая пойти в ВААП. Я явился туда и получил отказ: мне было сказано, что ВААП не дает согласия на издание моей книги. ВААП был организацией, представлявшей автора в сношениях с зарубежными издательствами и присваивавшей себе авторские права. В Советском Союзе считалось, что автору не принадлежат права на созданное им произведение: они принадлежат государству, которое и вправе им распоряжаться. Именно ВААП определял, что может быть издано за границей, а что не может, что может и что не может быть переведено и т. п. Он же отбирал себе львиную часть гонорара (который выплачивался авторам в специальных чеках). По существу, это была форма идеологического контроля. Это было очень неприятное место, очевидно, связанное с Лубянкой, и я предпочитал не иметь с ними дело. Когда зарубежные издательства обращались ко мне с предложением опубликовать ту или иную мою работу, я отвечал согласием, предупреждая, что я не претендую на гонорар, но не хочу иметь дело с ВААП'ом. На этот раз я все же решил туда пойти: мой учебник подвергался идеологической атаке, и опубликование его в Германии без посредничества ВААП'а могло иметь непредвиденные последствия. Итак, я пошел в ВААП и, ожидаемым образом, получил отказ. Мне было сказано, что ВААП не заинтересован в публикации этой книги.
Я сообщил об этом Герте. Через некоторое время мне позвонили из ВААПа и пригласили подписать договор (автор подписывал договор с ВААПом, а ВААП – с издательством).
“Все в порядке”, – сказали мне. – “Не хватает только грифа” (гриф, естественно, предназначался для внутреннего пользования – не для издательства, а для ВААП'а). – “А чей это должен быть гриф?” – “Чей угодно, это не имеет значения”.
Снова та же проблема! Как получить гриф, я решительно не знал. Дело представлялось безнадежным. Чтобы успокоиться и утешиться, я пошел в букинистический магазин в Проезде Художественного театра (ныне Камергерский переулок) и у входа столкнулся со своим знакомым Н. Л., биофизиком и психологом. “Как дела?” – спрашивает меня Н. Л. – “Да так себе. Не очень”. – “А что такое?”. Я рассказал ему о возникшей проблеме. Н. Л. задумался. “Скажите”, – спросил он. – “А гриф Института ядерной физики имени Курчатова вас устроит?”. – “Да, вполне”, – сказал я, не веря своим ушам. – “Очень хорошо”, – сказал Н. Л. – “Давайте встретимся завтра в 10 часов утра на площади перед Институтом у правого уха академика Курчатова”. (У Института ядерной физики стояла огромная бронзовая голова Курчатова, напоминающая волшебную голову великана из “Руслана и Людмилы”.) “У правого уха, если смотреть на статую или в перспективе самой статуи?” – уточнил я, которого всегда интересовало противопоставление правого и левого. “У академика Курчатова одно правое ухо”, – строго отвечал мне Н. Л.
На следующее утро в назначенный час мы встретились с Н. Л. “Пойдемте”, – сказал он и, вопреки ожиданию, повел меня не в Институт, а в один из близлежащих жилых домов. Мы поднялись на лифте и оказались перед какой-то квартирой. Н. Л. набрал код, мы вошли в нее, и я увидел бородатых молодых людей; они читали какие-то книги, как мне показалось, эзотерического содержания. “Подождите здесь”, – сказал Н. Л., куда-то скрылся и в скором времени вынес нужное мне письмо об одобрении моей книги Институтом ядерной физики. Я отвез это письмо в ВААП, и они были им вполне удовлетворены. Так была напечатана эта книга[43].
Поиски новых источников по истории книжного произношения в России привели меня к исследованию древнерусских певческих рукописей и вообще древнерусской певческой традиции (в какой-то мере сохраняющейся у старообрядцев). Постановка музыкальной нотации с необходимостью предполагает произнесение (выпевание) певческого текста, т. е. здесь имеет место либо произнесение вслух, либо внутренний диктант. Поэтому особенности написания слов в этих текстах могут объясняться более последовательным отражением произношения в ущерб орфографии. Так, в частности, наличие музыкального знака (невмы) над буквами
Особенно интересным оказалось исследование кондакарей – певческих рукописей, записанных в особой кондакарной музыкальной нотации (до сих пор не расшифрованной). Эта нотация была предназначена прежде всего для пения кондаков, поэтому она использовалась в особой певческой книге “кондакарь”, представляющей собой собрание кондаков. О происхождении кондакарной нотации можно только догадываться; естественнее всего предположить, что она была заимствована из Византии, однако греческих рукописей с такой нотацией мы не знаем. Кажется вероятным, что в Византии была реформа музыкальной нотации и вышедшие из употребления рукописи со старой нотацией там не сохранились; они сохранились, однако, на периферии византийского мира – на Руси.
Кондакарная нотация – двухлинейная: над строкой с певческим текстом располагаются два ряда музыкальных знаков, малых (нижний ряд) и больших (верхний ряд); большие знаки верхнего ряда охватывают несколько малых знаков нижнего. Малые знаки соответствуют слогам, большие – синтагмам. Протяжение гласного трактуется как повторение слога, состоящего из одной гласной фонемы; в этом случае над каждой буквой, обозначающей гласную, стоит музыкальный знак. Отношения малых и больших музыкальных знаков может напоминать соотношение фонетических и просодических элементов (фонем и просодем) в языке[44].
Таким образом, кондакарная нотация предполагает в певческих книгах специальное растяжное письмо, требующее повторного обозначения тянущегося гласного в соответствии с длительностью его звучания в певческом исполнении. Повторное обозначение тянущегося (распеваемого) звука достигается либо повторением буквы (например:
Растяжное письмо, в принципе, способствует отражению реального произношения, а не орфографии, ср. передачу произносительных, а не орфографических норм в аналогичных условиях в русской художественной прозе при воспроизведении эмфатической речи героев:
Известно всего пять таких рукописей, все они – русского происхождения и относятся к древнейшему периоду русской письменности (XI–XIII вв.): Типографский Устав (ГТГ, К–5349), Благовещенский кондакарь (РНБ, Q. п. І. 32), Лаврский кондакарь (РГБ, Тр. 23), Успенский кондакарь (ГИМ, Усп. 9), Синодальный кондакарь (ГИМ, Син. 777); отдельные вставки в кондакарной нотации попадаются и в древнейших рукописях знаменной нотации. Не позднее ХІІІ в. исчезает и сама книга Кондакарь.
Самой древней и, несомненно, самой замечательной из этих рукописей является так называемый Типографский Устав (устав с кондакарем и другими певческими текстами), написанный в Новгороде на рубеже ХІ и ХІІ вв.; это вообще древнейшая славянская певческая книга[48]. “Типографским” он называется потому, что происходит из патриаршей Типографской библиотеки в Москве (библиотеки Приказа Печатного двора), созданной в начале XVII в. и предназначенной для книжной справы при издании старопечатных книг; “Уставом” – поскольку содержит древнейший список константинопольского Студийского устава (в редакции патриарха Алексия Студита), который не дошел до нас в подлиннике и сохранился лишь в славянских списках. Перевод устава был выполнен (в Константинополе или в Киеве) между 1065 и 1074 гг. по поручению Феодосия Печерского и первоначально предназначался для Киево-Печерского монастыря[49]; в Типографском Уставе представлен фрагмент этого перевода. С введением Студийского устава связано, по-видимому, и появление на Руси Кондакаря как богослужебной книги; предполагается, что Кондакарь, также как и Студийский устав попал на Русь непосредственно из Византии (без участия Болгарии)[50]. Болгарские переводы песнопений были при этом отредактированы по греческим подлинникам[51].
Сочетание устава и певческого текста составляет уникальную особенность этой рукописи. При этом рукопись не является конволютом: один и тот же писец участвовал в написании нотного и ненотного текста; вероятно, конволютом не был и протограф этой рукописи. В Типографском Уставе имеются рисунки, которые приходятся большей частью на уставную часть рукописи; связь рисунков с текстом не всегда ясна. Как будет видно из дальнейшего изложения, наличие рисунков сказалось на судьбе этой рукописи.
О существовании Типографского Устава я узнал из книг В.М. Металлова, вышедших еще до революции, где были воспроизведены отдельные листы как этой рукописи, так и других кондакарей[52]. Металлов отметил, что одни и те же песнопения представлены в этой рукописи в двух видах, нотном и ненотном: тексты песнопений сначала написаны без нотации (обычным, не растяжным письмом), а затем повторяются растяжным письмом с простановкой музыкальной нотации. Мне захотелось узнать, как распределяются эти два вида письма, чем объясняется их сосуществование. Во времена Металлова рукопись хранилась в Библиотеке Московской синодальной типографии, бывшей патриаршей Типографской библиотеке. После революции рукописи Типографской библиотеки были переданы в Центральный архив древних актов, где был образован особый фонд (ф. 381). Я отправился туда, но моей рукописи там не оказалось. Выяснилось, что она находится в необычном месте – в подсобной библиотеке Третьяковской галереи, предназначенной для хранения специальной литературы (справочных изданий, каталогов, проспектов выставок и т. п.). Я пошел в эту библиотеку (в Кадашевский переулок, неподалеку от Галереи). Меня встретила заведующая библиотекой (Ольга Ивановна Гапонова), милая пожилая дама, очень доброжелательная. Отрекомендовавшись, я объяснил цель своего посещения. “Да-да, – сказала заведующая, – у нас есть эта рукопись. Но ее сейчас читают”. Я удивился: мне казалось тогда (дело было в 1970 г.), что никто, кроме меня, не знает о Типографском Уставе. Действительно, в читальном зале сидел небольшого роста изящный молодой человек с черной бородкой, этакий Арамис из “Трех мушкетеров”; перед ним лежала пергаментная рукопись; вооружившись разноцветными фломастерами (большая редкость в то время), он тщательно переписывал текст на белые ватмановские листы. Мы познакомились: оказалось, что он приехал из Базеля и зовут его Феликс Келлер[53]. Поскольку рукопись была несброширована и состояла из отдельных тетрадей, мы поделили тетради, сели рядом и занялись каждый своим делом: он переписыванием рукописи, я ознакомлением с ней. Через некоторое время меня поманила пальцем заведующая библиотекой; я вышел к ней в коридор. “Мне так неловко, – сказала она. – Он приходит каждый день и трудится с утра до вечера. Между тем у меня есть микрофильм этой рукописи, который я бы с удовольствием ему дала, но не решаюсь дать его иностранцу: могут быть неприятности. Вот вам я могу его дать”. И действительно подарила мне микрофильм. Я отпечатал фотографии и много лет впоследствии ими пользовался.
Сопоставление нотных и ненотных текстов одних и тех же песнопений (текстов, записанных обычным образом, и текстов с кондакарной нотацией, записанных растяжным письмом) показало, что между ними есть формальные различия, которые имеют систематический характер. Оказалось, что они отражают различия между правописанием и произношением. Это сочетание текстов для чтения и текстов для пения можно определить как своего рода билингву, которая дает возможность реконструировать как правила орфографии, так и произношение древнерусского писца[54].
Появлению Феликса Келлера в Москве предшествовали безуспешные попытки западных исследователей получить копию Типографского Устава. По всей вероятности, инициатива в этом начинании исходила от Романа Осиповича Якобсона. Р. О. с молодости интересовался этой рукописью, которая в свое время обсуждалась в Московском лингвистическом кружке[55]. Во второй половине 1950-х гг. Р. О. сотрудничал с проф. Карстеном Хёгом (Carsten Høeg, 1896–1961), основателем и руководителем серии “Monumenta Musicae Byzantinae”[56]. В 1948 г. Карстен Хёг побывал в Москве и получил в свое личное пользование микрофильмы трех кондакарей “из бывшей патриаршей бибиотеки”[57]; судя по всему, это были Лаврский, Успенский и Синодальный кондакари. Возможно, именно Якобсон рассказал Хёгу о Типографском Уставе. В 1957 г. проф. Хёг написал письма в Министерство культуры СССР, Министерство иностранных дел СССР и Третьяковскую галерею с просьбой выслать ему микрофильм Типографского Устава, необходимый ему для исследовательской работы, обещав при этом не публиковать предоставленные материалы[58]. Галерея, как и Министерство культуры, не возражала. Выяснилось, что для изготовления микрофильма рукопись должна пройти реставрацию для расчистки и распрямления покоробленных пергаментных листов. В декабре 1957 г. Типографский Устав был передан в Отдел реставрации и гигиены книги Библиотеки им. Ленина. В начале 1958 г. старший научный сотрудник Института истории искусств АН СССР М.В. Бражников[59], исследователь Благовещенского кондакаря, выступил с заявлением “о недопущении отправки фотокопий кондакарей за пределы Советского Союза”. Его протест поддержал Институт; по решению Министерства культуры выполнение заказа на съемку рукописи было приостановлено до опубликования соответствующих материалов отечественными музыковедами. Реставрация, между тем, продолжалась (о ней будет сказано ниже). В 1958–1959 гг. проф. Хёг неоднократно обращался в Галерею и вышестоящие инстанции с просьбой о присылке микрофильма, но каждый раз получал отказ. С аналогичной просьбой в те же инстанции в 1960-е гг. обращались – очевидно, с тем же успехом – и другие исследователи и организации, в частности, Институт чешской литературы Чехословацкой академии наук в 1958 г. (вероятно, по инициативе А. Досталя), К. Флорос из Гамбургского университета в 1963 г., Йельский университет в 1964 г. (не знаю, по чьей инициативе), Гарвардский университет в 1966 г. (по инициативе Р.О. Якобсона), Базельский университет (по инициативе Ф. Келлера). После этого в Москву приехал Феликс Келлер, который от руки скопировал всю рукопись. Эта копия была использована в комментарии к изданию Благовещенского кондакаря А. Досталем и Г. Роте[60].
Карстен Хёг скончался в 1961 г., так и не познакомившись, по-видимому, с Типографским Уставом[61]. Вместе с тем в 1960 г. в серии “Monumenta Musicae Byzantinae” вышло превосходное факсимильное издание другого кондакаря – так называемого Успенского кондакаря 1207 г.[62] Это издание подготовил Арне Бугге (Arne Bugge, 1930–2014), протестантский богослов; в 1979–1998 гг. он был пастором (domprovst) копенгагенского кафедрального собора Пресвятой Богородицы (“Vor Frue”). В 1958 г. Бугге приезжал в Москву и провел здесь четыре месяца, работая над этим изданием. Богословское образование Бугге получил в Копенгагенском университете, который окончил в 1955 г.; в университете он основательно изучил русский, церковнославянский и греческий языки; по всей видимости, он учился у Карстена Хёга, который был профессором классической филологии в этом университете. Издание Успенского кондакаря отличает высокий профессиональный уровень; при этом Бугге, насколько мне известно, больше ничего по этой теме не опубликовал[63]. Это издание замечательно в полиграфическом отношении, притом что оно было осуществлено с микрофильма, полученного Карстеном Хёгом в 1948 г.; в 1953 г. Хёгу удалось по дипломатическим каналам получить разрешение на публикацию кондакарей, микрофильмами которых он располагал, но Исторический музей, где хранился Успенский кондакарь, отказал ему в возможности получить качественные полномасштабные фотографии этой рукописи[64].
Узнав о существовании этого издания, я тщетно пытался разыскать его в библиотеках. Мне это не удалось, и тогда я отправился в Исторический музей, где в отделе рукописей хранился сам подлинник. Обычно, когда публикуется рукопись, издание посылается в книгохранилище, где она находится; при этом в случае факсимильного издания сама рукопись, как правило, не выдается. Когда я явился в отдел рукописей и объяснил, зачем пришел, я встретил странную реакцию: наступило замешательство, перешептывание, переговоры… В конце концов мне объяснили, что книгу эту мне выдать не могут, но могут выдать сам кондакарь (совершенно невероятное в такой ситуации явление). Публикация кондакаря за границей была скандалом и тщательно скрывалась.
Впоследствии мне удалось раздобыть издание Успенского кондакаря: я выменял его у австралийской славистки Маргарет Трэверс[65] – она регулярно приезжала в Москву – на десятитомное собрание сочинений Достоевского[66]. Достоевского в Москве достать было невозможно; я купил его в Петропавловске (Северный Казахстан), когда работал на целине в составе студенческой бригады МГУ (1958 г.); там он не пользовался большим спросом. Я отдал Маргарет Достоевского, она заказала для меня Успенский кондакарь и в очередной свой приезд привезла эту книгу в Москву.
“Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему”, – говорит Толстой. Это относится и к рукописям: Типографский Устав – рукопись с несчастливой судьбой.
Начать с того, что рукопись эта не была передана в 1934 г. в Центральный архив древних актов вместе с другими рукописями Типографской библиотеки и оказалась в подсобной библиотеке Третьяковской галереи, не приспособленной для хранения древних рукописей. Это произошло по инициативе Алексея Ивановича Некрасова (1885–1950), историка древнерусского искусства, который еще до революции начал заниматься рисунками на полях Типографского Устава[67]. В 1931–1937 гг. Некрасов был сотрудником Третьяковской галереи и запросил рукопись в Галерею для временного пользования; это случилось не ранее 1931 и не позднее 1934 г. Несомненно, это было связано с наличием в ней рисунков; как сообщила мне О.И. Гапонова (заведующая библиотекой Третьяковской галереи, о которой я уже упоминал), Некрасов предполагал исследовать эти рисунки[68]. В 1938 г. Некрасов был арестован, осужден на 10 лет и оказался в Воркуте; в 1948 г. он был освобожден, но в 1949 г. вновь арестован и через год скончался в ссылке в Сибири. Рукопись же осталась в Галерее.
Далее последовала реставрация рукописи в Библиотеке им. Ленина (см. выше). При этом была использована методика реставрации пергаменных рукописей, разработанная И.К. Белой, специалисткой по реставрации кожаных кресел В.И. Ленина. Реставрация привела к катастрофическим результатам: в ряде случаев текст почти или вовсе перестал читаться, чернила стали гаснуть[69]. В 1972–1974 гг. по просьбе О.А. Князевской Типографский Устав был передан в отдел рукописей Библиотеки им. Ленина, где я снова мог его видеть: я убедился, что первый лист рукописи за короткий срок стал почти нечитаемым. В 1991–1994 гг. была осуществлена новая, более удачная реставрация рукописи во Всесоюзном научно-исследовательском институте реставрации. По утверждению реставраторов, было остановлено угасание текста[70] (впрочем, это утверждение должно быть проверено временем); рукопись была переплетена (переплет с застежками обеспечивал необходимое для хранения рукописи давление).
Последнее на сегодняшний день несчастье, постигшее Типографский Устав, касается не самой рукописи, а ее издания. Перипетии этого издания собственно и объясняют включение рассказа о Типографском Уставе в настоящий очерк: предшествующее повествование должно рассматриваться как необходимое введение к этому рассказу.
Угасание текста в Типографском Уставе, возникшее в результате неправильного хранения рукописи и ее неудачной реставрации, сделало насущно необходимым вопрос о ее издании. Издание этого памятника стало реальным после развала Советского Союза, когда в России появились частные издательства и издательские гранты. В середине 2000 г. я предложил А.Д. Кошелеву издать Типографский Устав в издательстве “Языки славянских культур”[71]. Кошелев получил в Российском гуманитарном научном фонде большой издательский грант. Третьяковская галерея дала согласие на издание и предоставила нам оцифрованное (сканированное) изображение этой рукописи.
Издание было задумано в трех томах. Первый том содержал факсимильное издание текста. Факсимильное издание всегда желательно при публикации рукописи; в данном же случае оно было абсолютно необходимо, ввиду того что знаки кондакарной нотации не поддаются прочтению, а тем самым и компьютерному воспроизведению: они не могли быть нарисованы (ни на компьютере, ни каким бы то ни было способом). Рисование предполагает определенное обобщение воспроизводимой графической формы, допускающее некоторую возможность варьирования; в данном же случае представляется неясным, в какой степени возможно такое варьирование, насколько релевантен тот или иной признак (например, насколько значима длина той или иной черты или величина угла, которую она составляет в совокупности с другой чертой и т. п.). Наконец, в Типографском Уставе имеются рисунки, которые нуждались именно в факсимильном воспроизведении.
Второй том представлял наборное воспроизведение текста, т. е. воспроизведение тех частей рукописи, которые могли быть набраны. Здесь же предполагался и словоуказатель к набранному тексту. Это была самая ответственная часть работы, и она была поручена Светлане Владимировне Петровой, моей ученице, профессиональные и человеческие качества которой я ценил очень высоко. Прочтение текста в ряде случаев предполагало расшифровку (в частности, это касалось многочисленных аббревиатур). Иногда для понимания текста надо было обращаться к греческому оригиналу или находить соответствующее песнопение в других кондакарях.
Наконец, в третьем томе были собраны исследования, посвященные данному памятнику письменности, – палеографические, лингвистические, музыковедческие, литургические, искусствоведческие и т. п. Некоторые статьи были написаны специально для этого издания, другие были воспроизведнены заново (в частности, работы Дурново, Мансветова, архиепископа Сергия Спасского). Мне удалось привлечь почти всех специалистов (моих современников), работавших в данной области[72].
Меньше всего работы предстояло в первом томе: цифровое изображение, полученное из Третьяковской галереи, было вполне качественным, необходимо было только его “почистить”, т. е. сделать более удобочитаемым: очистить от пятен, возникших при чтении рукописи или являющихся следствием неправильного ее хранения, кое-где увеличить контрастность, сделать светлее фон и т. п. Эта работа была поручена издательскому макетчику, который занимался ей вместе со своей женой. Она заняла несколько месяцев, после чего появилось роскошное многоцветное издание первого тома (подписано в печать 15 ноября 2005 г.). Выглядело оно замечательно; все, кто его видел, думали, что оно отпечатано за границей: в то время русские художественные издания печатались обычно в Италии или Словении. В действительности этот том был напечатан в Чебоксарах.
Другие тома отняли гораздо больше времени, особенно второй, самый трудоемкий.
Редактируя второй и третий тома, я постоянно обращался к факсимильному изданию (т. е. к первому тому). Это было во многих отношениях удобнее, чем каждый раз смотреть оригинал или фотокопии. Это обстоятельство оказалось важным: если бы я обращался к оригиналу, я бы не заметил дефектов факсимильного издания.
Однажды, заглянув в первый том, я обнаружил, что мои выписки не соответствуют тому, что содержится в факсимильном издании. Я обратился к оригиналу; оказалось, что выписки мои сделаны правильно, тогда как факсимильное издание неточно воспроизводит оригинал. Я стал сверять издание с оригиналом и пришел в ужас: только на первых 20 листах рукописи нашлось 15 ошибочных прочтений. Выяснилось, что макетчики пытались исправить текст ХІ-ХІІ вв. в соответствии со своим пониманием. Так, они обнаружили, что в некоторых местах отсутствует знак титла над словами, где, по их мнению, титло должно было быть поставлено, и они в этих случаях “исправили” ошибку древнерусского писца, подобно тому как школьный учитель исправляет ошибку неграмотного ученика: они поставили недостающий знак титла! В других случаях они ставили буквы
Выход был только один: запретить распространение этого издания. Кошелев протестовал, но я был неумолим. В конце концов Кошелев, скрепя сердце, издал первый том вторично – в черно-белом варианте, на сером фоне, так что не видно границ воспроизводимой страницы; текст, однако, воспроизведен точно. В общем, издание получилось далеко не таким, как было задумано (и не таким, как было предусмотрено в издательском договоре с Российским гуманитарным научным фондом). Кошелев обещал приложить к первому тому диск со сканированным изображением рукописи, но обещание это не было выполнено или, точнее говоря, выполнено было лишь отчасти. Я видел это издание в продаже; никакого диска там не было; вместе с тем, он был вложен в те экземпляры, которые я получил в издательстве. Так вышла эта книга[73]. Отношения мои с Кошелевым разладились; больше я ничего у него не публиковал.
Между тем злой рок, по-видимому, продолжал тяготеть над Типографским Уставом. Вскоре после выхода в свет этого издания появилась рецензия В.Б. Крысько с придирчивой критикой второго тома[74]. Крысько вынужден был признать, что “наборное издание в основном правильно, почти без отклонений, передает сложный текст устава и песнопений, который <…> нередко приходилось в буквальном смысле расшифровывать” (или в другом месте: “Наборный текст демонстрирует весьма тщательное воспроизведение драгоценной рукописи, которая тем самым впервые полностью вводится в научный оборот”) и что “С.В. Петрова провела огромную работу по выявлению и грамматической идентификации всех словоформ, представленных в основном тексте Типографского Устава, включая служебные частицы, а также буквенные обозначения чисел”. Вместе с тем он нашел несколько спорных определений в словоуказателе и комментариях и сосредоточился на критических замечаниях. В целом рецензия получилась кислой. Крысько не оценил той работы, которую проделала С.В. Петрова. Причины этого понятны: он читал наборный текст, по мере необходимости обращаясь к факсимильному воспроизведению текста. Между тем, для того чтобы оценить проделанную работу, необходимо попытаться прочесть саму рукопись (факсимильно воспроизведенную в первом томе), пытаясь понять каждое слово; только тогда можно осознать возникающие при этом трудности. Достаточно сказать, что на одну лишь расшифровку нестандартных сокращений Типографского Устава ушло несколько месяцев; понятно, что такого рода проблемы не замечаются, когда читаешь расшифрованный текст.
Прочтя рецензию Крысько, С. В. заболела; болела она около полугода. Вслед за Типографским Уставом она предполагала заняться изданием Синодального кондакаря из Государственного исторического музея – единственного, остающегося на сей день неизданным. После выздоровления она отказалась от своих планов. Едва ли кто-либо сможет издать этот памятник письменности так, как это могла бы сделать она.
Habent sua fata libelli…
ГТГ, К–5349 – Церковный устав и кондакарь, нотированный (Типографский Устав), конец XI – нач. XII в. Пергамен, 4°, 126 л.
РГАДА, Тип. 131 – Праздничная минея на сентябрьскую половину года (Ильина книга), конец XI – нач. XII в. Пергамен, 4°, 145 л.
Аввакум, 1960 – Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960.
Актуальные проблемы, 1988 – Актуальные проблемы славянского языкознания / Под ред. К.В. Горшковой, Г.А. Хабургаева. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988.
Арванитис, 2004 –
Верещагин, 2006 – Ильина книга: древнейший славянский богослужебный сборник: факсимильное воспроизведение рукописи. Билинеарно-спатическое издание источника с филолого-богословским комментарием / Подг. Е.М. Верещагин. М., 2006.
Гладышева, 2006 –
Горшков, 1983 –
Достоевский, 1926–1930 –
Достоевский, 1956–1958 –
Дурново, 2000 –
Жегин, 1970 –
Живов, 2017 –
Крысько, 2008 –
Крысько, Мольков, 2020 –
Металлов, 1912а –
Металлов, 1912б –
Митрохин, 2013 –
Момина, 1992 –
Некрасов, 1913 –
Программа, 1986 – Программа дисциплины “История русского языка”. Для государственных университетов. Специальность 2001. Русский язык и литература. М., 1986.
Соловьев, 1983 –
Успенский, 1965 –
Успенский, 1967 –
Успенский, 1968 –
Успенский, 1971 –
Успенский, 1973 –
Успенский, 1975 –
Успенский, 1983 –
Успенский, 1985 –
Успенский, 1987 –
Успенский, 1994 –
Успенский, 1997а –
Успенский, 1997б –
Успенский, 2002 –
Успенский, 2006 – Типографский Устав: Устав с кондакарем конца ХІ – начала ХІІ века / Под ред. Б.А. Успенского. Т. І-ІІІ. М.: Языки славянских культур, 2006.
Успенский, 2007 –
Успенский, 2012 –
Успенский, 2016 –
Филин, 1940 –
Флоренский К.П., 1971 –
Флоренский П.А., 1967 –
Флоренский П.А., 1971а –
Флоренский П.А., 1971б –
Флоренский П.А., 1971в –
Шахматов, 1895 –
Bugge, 1960 – Contacarium palaeoslavicum Mosquense (Moscow, Historical Museum (GIM), cod. 9, the Uspenskij Kondakar, 12th c. / Ed. by A. Bugge. Copenhagen, 1960 (Monumenta Musicae Byzantinae. Vol. VI).
Clausen, 2014 –
Dostál, Rothe, 1976–2004 – Der altrussische Kondakar' auf der Grundlage des Blagoveščenskij Nižegorodskij Kondakar' / Hrsg. von A. Dostál und H. Rothe unter Mitarbeit von E. Trapp [et al.]. Bd. II–VII. Giessen, 1976–2004 (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slaven. Bd. VIII/2–7).
Floros, 1970 –
Groening, 1750 – Россiйская грамматика: Thet är Grammatica Russica, eller Grundelig Handledning til Ryska Språket; Jemte et tilräckeligit Vocabularium, Ryska och Swenska Samtal, samt efter Ryska Språkets egenskap inrättade små Historier till öfning i Läsande / Utgifwen af Michael Groening. Stockholm: Kongl. Tryckeriet, 1750.
Høeg, 1953 –
Høeg, 1956 – Contacarium Ashburnhamense. Codex Bibl. Laurentianae Ashburnhamensis 64 Phototypice depictus / Ed. by C. Høeg. Copenhagen, 1956 (Monumenta Musicae Byzantinae. Vol. 4).
Høeg, 1960 –
Jakobson, 1957 – Fragmenta Chiliandarica palaeoslavica (Athos, Chilandari Monastery, codd. 307 [12th. c.] and 308 [13th c.]): in two parts / Ed. by R. Jakobson. Copenhagen, 1957 (Monumenta Musicae Byzantinae. Vols. 5a–5b).
Jakobson, 1962 –
Keller, 1977 –
Генеральному секретарю ЦК КПСС
товарищу Горбачеву М.С.
Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!
Я обращаюсь в столь высокую инстанцию, потому что, как мне кажется, вопрос, о котором пойдет речь, имеет отнюдь не личный характер. Ситуация, с которой мне пришлось столкнуться, к сожалению, не уникальна: она демонстрирует трудности, которые приходится преодолевать, защищая свое мнение и пролагая путь новому в науке в борьбе с рутиной и косностью. Возникающие при этом коллизии не могут, думается мне, не волновать всякого, кому дороги судьбы советской науки, дорог ход научно-технического прогресса в СССР.
Несколько слов о себе. Я профессор Московского университета, доктор филологических наук, специалист в области истории русского языка, общего языкознания и семиотики, автор более двухсот научных работ, в том числе десяти монографий. Многие мои работы переведены на иностранные языки (английский, немецкий, французский, польский, венгерский, японский и др.). В течение многих лет я читаю на филологическом факультете МГУ курс истории русского литературного языка; это один из основных курсов для студентов-русистов. Мне приходится также читать этот курс для преподавателей других вузов, приезжающих в МГУ для повышения квалификации.
В 1983 г. вышла из печати книга сотрудника Институт русского языка АН СССР А.И. Горшкова “Теоретические основы истории русского литературного языка”, в которой излагалась программа исследований в данной области на ближайшие годы, необходимых для создания академической истории русского литературного языка. Как специалист, работающий в той же области, я счел необходимым откликнуться на эту работу; мне казалось, что книга, имеющая программный характер, должна быть предметом широкого и гласного обсуждения. Такое обсуждение казалось мне особенно необходимым потому, что книга А.И. Горшкова начинается с декларативного отвержения основных постулатов современного языкознания. Языкознание на современном этапе – достаточно строгая наука, в принципе предполагающая объективные методы исследования (не случайно все бóльшую роль играет здесь применение ЭВМ). Между тем А.И. Горшков, на мой взгляд, подменяет научный анализ импрессионистическими, путаными суждениями субъективного характера. Дискуссия по данному вопросу представляется тем более актуальной, что книга А.И. Горшкова – это проспект многотомного исследования, которое предстоит осуществить коллективу сотрудников, руководимому автором книги.
В порядке дискуссии я написал статью и предложил ее для напечатания в “Вестник Московского университета”. Статья моя была рекомендована к печати кафедрой русского языка МГУ, на которой я работаю, и одобрена редколлегией журнала. Статья была набрана, прошла две корректуры и на стадии сверки была изъята из уже готовящегося номера. Мне до сих пор непонятно, почему профессор, который читает соответствующий курс в Московском университете, не имеет права высказать свое суждение в университетском журнале. Я хотел начать научную дискуссию, но в результате каких-то закулисных маневров дискуссия эта была зажата.
После этого начались мои неприятности. По договору с идательством “Высшая школа” мною была подготовлена книга “История русского литературного языка (ХІ-XVII вв.)”. Книга получила одобрение кафедры русского языка МГУ и была рекомендована к печати Ученым советом филологического факультета. Эта книга, над которой я работал более десяти лет, представляет собой учебное пособие, соответствующее программе по истории русского литературного языка, утвержденной Минвузом СССР; я являюсь одним из авторов этой программы. Развернутый проспект книги был также утвержден Минвузом СССР.
Некоторое время тому назад я был вызван в издательство “Высшая школа” и мне было предложено ознакомиться с внутренними рецензиями на мою книгу. Одна из них подписана доктором филологических наук Ф.М. Березиным, другая представлена как анонимная. Эти рецензии не только отрицательны по своим выводам, но и содержат ряд демагогических обвинений, недопустимых в отношении советского ученого. Меня обвиняют, в частности, в антипатриотизме, в клерикализме, в игнорировании работ советских ученых, в преклонении перед западной наукой, а также в использовании струкурных методов изучения языка (я действительно являюсь одним из пионеров в советской структурной лингвистике, т. е. в той области знаний, которая обеспечила возможность машинного перевода и решения других прикладных задач). Приведу только один пример, говорящий о стиле этих рецензий: “Непонятно, чего в этих рассуждениях больше, – пишет один из резензентов, – то ли стремления бежать в ногу с западноевропейскими культуртрегерами от науки, то ли дикой злобы к культурному прошлому Древней Руси”.
Эти рецензии явно не рассчитаны на научную дискуссию, а задуманы скорее как обвинительный акт, обращенный к неспециалистам. Обвинения строятся на грубом передергивании фактов. Обвинение в антипатриотизме основывается на том, что в книге большое внимание уделено механизмам взаимодействия культур в формировании литературного языка Древней Руси; обвинение в клерикализме – на том, что в книге рассматривается функционирование так называемого церковнославянского языка и адаптация его на русской почве в условиях средневековья; поскольку я при этом следую аргументации академиков А.А. Шахматова и В.В. Виноградова, обвинение в замалчивании результатов советской науки лишено смысла – фактически оно подразумевает лишь то, что я не ссылаюсь на труды определенной группы ученых (в частности, рецензентов книги), пользующихся, на мой взгляд, устарелыми методами исследования.
По существу обвинения моих оппонентов в большой степени основываны на неправильном понимании значения церковнославянского языка и демагогическом использовании этого традиционно принятого термина для опорочивания моих научных позиций: церковнославянский объявляется, с одной стороны, языком исключительно культовым и, с другой стороны, языком чужим для восточных славян. Между тем, в своей работе я подчеркиваю, что это был язык не только религиозной, но и светской литературы, и показываю, каким образом язык этот становится на Руси “своим” литературным языком, т. е. как на основе взаимодействия с народно-разговорной речью формируется национальная редакция церковнославянского языка. Раскрытие этого сложного процесса представляется мне особенно актуальным, поскольку непонимание его специфики приводит как к тщетным поискам иного, отличного от церковнославянского, литературного языка Древней Руси, так и к определению церковнославянского языка как “древнеболгарского”; в последнем случае достижения русского культурного развития неправомерно относятся к инославянской культурной традиции.
Обе рецензии на мою книгу, которые занимают в общей сложности более семидесяти страниц машинописного текста, практически лишены конкретного содержания (замечания по материалу занимают лишь четыре строки в одной из рецензий) и состоят главным образом из ярлыков, хорошо известных со времен борьбы с генетикой и кибернетикой. Цель этих рецензий – очевидно, запугать автора и издательство.
Мне казалось, что действенным средством защиты от подобных клеветнических обвинений является гласность. Тексты эти говорят сами за себя, и компетентный читатель легко обнаружил бы несостоятельность этих обвинений и непрофессиональный характер подхода их авторов. Поэтому я потребовал, чтобы рецензии были мне выданы, однако издательство оказалось это сделать. Я написал официальное заявление на имя директора издательства с просьбой выдать эти рецензии или мотивировать причины отказа; никакого ответа я не получил. Вместо этого мне было передано предложение забрать рукопись из издательства по собственному желанию. В противном случае издательство угрожало сообщить содержание рецензий в вышестоящие органы. Я не могу расценивать это иначе, как прямой шантаж, рассчитанный на то, чтобы, скрыв отзывы от советской научной общественности, запугать меня демагогическими обвинениями. Показательно, что если первоначально издательство намеревалось организовать обсуждение моей книги в кругу заинтересованных специалистов, то в дальнейшем оно отказалось от этой мысли и избрало тактику угроз и запугивания. По-видимому, такая тактика все еще оказывается иногда более действенной, чем гласное обсуждение спорных проблем. Это положение кажется мне ненормальным и вредным для развития советской науки.
Изложенные выше обстоятельства оказались не единичным эпизодом, но частью целой кампании. Летом этого года вышла моя монография “Из истории русского литературного языка XVIII – начала ХІХ веков”, посвященная проблемам становления русского литературного языка на национальной основе в период после петровских преобразований. Книга раскрывает сложный диалектический процесс усвоения западноевропейских культурных и лингвистических концепций в России периода абсолютизма, творческий характер этого процесса. Эта книга также подвергается сейчас осуждению, причем осуждению опять-таки негласному, и у меня есть основания предполагать, что это спровоцировано теми же людьми, которые выступили в качестве рецензентов издательства “Высшая школа”. В парткоме МГУ раздался звонок из отдела науки ЦК КПСС, в котором были высказаны неясные идеологичексие обвинения в отношении моей книги. Из парткома МГУ соответствующие сигналы поступили на филологический факультет и в издательство МГУ, где была издана моя книга. В результате “Вестник Московского университета” не решился напечатать положительную рецензию на мою книгу; в издательстве тщательно предпринимаемые поиски идеологических ошибок пока не привели к плодотворным результатам. Такого же рода звонки были и в Институте русского языка АН СССР, а журналу “Вопросы истории” было предложено напечатать отрицательную рецензию на эту книгу, которую взялся подготовить все тот же А.И. Горшков. Когда несколько ученых обратились в издательство МГУ с письмами в поддержку моей книги, им пришлось давать объяснения по этому поводу в служебных инстанциях, как если бы эта книга была уже заранее осуждена. Все это делается за закрытыми дверьми, меня не привлекают к обсуждению моей книги, и я даже не имею возможности оправдаться от возведенных обвинений, поскольку знаю о них из неофициальных источников.
Создается впечатление, что все эти действия вызваны ненаучными соображениями и являются частью кампании, в которой научная дискуссия подменяется демагогическими обвинениями и ряд ученых старается удержать свои позиции, противодействуя применению современных научных методов в филологических науках. Эта кампании выходит за рамки личного конфликта, ее инициаторы, пользуясь недопустимыми методами, стремятся создать преграду научно-техническому прогрессу. Характерно, что те же лица старались воспрепятствовать программе компьютеризации, проводимой в Институте русского языка АН СССР.
Еще более тревожным кажется мне то обстоятельство, что использованные в этой кампании методы все еще могут быть действенными. Демагогические обвинения, сколь бы безосновательны они ни были, оказываются вполне эффективным средством дискредитации ученого. Они рассчитаны на запугивание и адресованы прежде всего тем администраторам, которые боятся за свои места и стараются обойти любые острые вопросы. Объективно это стимулирует бездействие и не может не иметь тяжелых последствий для развития науки. Именно так обстояло в свое время дело с дискуссией по проблемам генетики и с кампанией против кибернетики, и показательно, что во всех этих случаях устойчиво сохраняется одна и та же фразеология, навешиваются одни и те же ярлыки. Обвинение в антипатриотизме, в частности, – это стандартное обвинение, которым пытаются закрыть ход новому в науке. Плоды таких кампаний слишком хорошо известны.
Мне кажется, что человек, выдвигающий обвинения такого рода, должен нести за них ответственность. Когда в старину на Руси кричали “слово и дело”, обвиняя кого-то в государственном преступлении, к розыску привлекался не только обвиняемый, но и обвинитель, и именно обвинитель первым подвергался пытке. Конечно, это не идеальная юридическая процедура, но какую-то преграду клевете она все-же ставила. В настоящее же время человек, выдвигающий демагогические обвинения, может считать, что это действенный способ уничтожить противника, оставаясь при этом безнаказанным.
Как представляется, сложившаяся ситуация находится в вопиющем противоречии с линией партии, призывающей к гласности и активным поискам нового. Применительно к науке эти требования с предельной четкостью высказаны в проекте Программы Коммунистической партии Советского Союза: “Партия поддерживает смелый поиск, соревнование идей и направлений в науке, плодотворные дискуссии и обсуждения. Науке противопоказаны как схоластические рассуждения, так и пассивная регистрация фактов, чурающаяся смелых теоретических обобщений, конъюнктурщина, отрыв от реальности”.
В заключение я хотел бы еще раз подчеркнуть, что затронутые в данном письме вопросы имеют далеко не личный характер. Независимо от того, как могут быть оценены мои работы, сама ситуация кажется мне безусловно ненормальной. Я честно делаю свое дело и надеюсь, что это служит развитию науки. Не мне оценивать результаты своих трудов, но абсурдность выдвинутых против меня обвинений кажется мне очевидной независимо от их оценки. Во всяком случае результаты моей работы находят сочувственный отклик и поддержку ведущих советских филологов-русистов, о чем могут свидетельствовать, в частности, прилагаемые к данному письму отзывы.
Вместе с тем я не могу, естественно, отвлечься от частного аспекта описанной ситуации, касающегося моей судьбы как ученого. Направленные против меня инсинуации ставят меня в крайне тяжелое и почти бесперспективное положение. Действительно, плодотворная деятельность ученого немыслима без публикации результатов его работы. Развернутая против меня кампания закрывает передо мной двери всех издательств. Полагая, что моя работа вносит определенный вклад в советскую науку, я просил бы вас способствовать ее компетентной оценке и последующей публикации.
Прилагаю отзывы на мою книгу академика Д.С. Лихачева, директора Института русского языка АН СССР члена-корреспондента АН СССР Ю.Н. Караулова, членов-корреспондентов АН СССР Н.И. Толстого и Д.Н. Шмелева.
3.ІІ.1986 г.
Успенский Борис Андреевич
Домашний адрес: Москва 125315, Часовая ул. 19/8, кв. 20
Служебный адрес: Москва, Ленинские горы, МГУ, филологический факультет, кафедра русского языка.
Меня всегда интересовали обряды, которые в разных христианских традициях обнаруживают противоположную ориентацию. Так, одни христиане крестятся справа налево (например, православные), другие – слева направо (например, католики). Как это объяснить? Как возникло это различие, и что стоит за тем и другим действием?
Другой пример: направление так называемого
Движение по часовой стрелке соотносится с движением солнца, и в русском языке движение в этом направлении называлось движением (или хождением)
Вместе с тем, движение по кругу связано с противопоставлением правого и левого. В самом деле, движение по часовой стрелке – это движение слева направо по отношению к наблюдателю, находящемуся в центре круга и последовательно обращенному к движущемуся предмету; напротив, движение против часовой стрелки – это движение справа налево по отношению к такому наблюдателю. Отсюда в греческом и латинском языках движение по часовой стрелке называлось “движением направо” (
Вопрос о том, как и при каких обстоятельствах надлежит совершать круговое движение, приобретает особую актуальность в богослужении: в разных церковных традициях один и тот же обряд может совершаться противоположным образом, и полемика по этому вопросу принимает подчас весьма ожесточенный характер.
В начале 2000-х гг. я вплотную занялся такого рода тематикой. Результаты этой работы изложены в другом месте[78], здесь же я буду говорить главным образом о перипетиях, связанных с собиранием материала. Вместе с тем, я уточню некоторые сделанные выводы.
Я решил начать с крестного знамения. Прежде всего необходимо было понять, в каких христианских общинах крестятся справа налево, а в каких слева направо – и как в том и другом случае осеняют крестным знамением другого человека. Никаких исследований в этой области не существовало; более того, сведения о практике совершения крестного знамения отсутствуют в богослужебных книгах (несомненно, ввиду того, что такого рода сведения предполагаются общеизвестными и само собой разумеющимися); спорадические замечания содержатся лишь в полемических сочинениях. Я должен был заняться, так сказать, полевой работой, а именно, визуальным наблюдением и опросом информантов (представителей разных конфессий); это была работа, подобная работе этнографа или диалектолога. Рим, который был основным полем моей деятельности, представляет исключительные возможности для такого рода исследований. Здесь можно найти представителя любой сколько-либо крупной христианской конфессии.
Я начал с эфиопов, поскольку эфиопская церковь находилась неподалеку от моего дома. На ее дверях была приклеена записка с телефоном: председатель римской эфиопской общины предлагал обращаться к нему в случае каких-либо вопросов. Я позвонил ему, объяснил, кто я такой, и задал вопрос: я хотел бы узнать, как крестятся эфиопы, справа налево или слева направо, и как благословляет священник, осеняя крестным знамением того или иного человека. “Знаете, – сказал мой собеседник, – лучше всего вам самому понаблюдать за тем, как это происходит”. Он предложил встретиться в ближайшее воскресенье у входа в церковь и обещал после богослужения познакомить меня с священником. “Заодно я и сам узнаю, как надо креститься”, – неожиданно добавил он. Впоследствии мне довелось побывать в храмах, принадлежавших к другим религиозным общинам; это было очень интересно.
Так я изучил все основные конфессии, пока не дошел до несториан. Здесь моя работа остановилась: в Риме не было несторианского храма. Между тем несториане были мне необходимы, без них я не мог двигаться дальше. Я отправился в библиотеку Папского восточного института (ответвление иезуитского Григорианского университета) в надежде найти какие-то сведения о несторианском обряде, но не мог найти того, что мне нужно. Тем не менее, походы в библиотеку и расспросы коллег (специалистов-востоковедов) оказались полезными: среди студентов института неожиданно обнаружился несторианский священник[79], и он снабдил меня необходимой информацией. Оказалось, что несториане, как и православные, крестятся справа налево (подтверждение этому было найдено затем в древних источниках). “Где же ваш храм?”, – спросил я его. “В Чикаго, – отвечал мой собеседник. – Но наш католикос находится в Сирии, в горах”.
С известным огрублением результаты моего расследования сводятся к следующему: справа налево крестятся православные и несториане, слева направо – католики и монофизиты (армяне, копты, эфиопы, сиро-яковиты). При этом выяснилось, что все они благословляют, т. е. полагают крестное знамение на другого человека, в одном и том же направлении: слева направо по отношению к субъекту действия (тому, кто совершает крестное знамение, т. е. кто осеняет крестом) или, что то же, справа налево по отношению к объекту действия (тому, на кого полагается крестное знамение, т. е. кто осеняется крестом). Иначе говоря, крестное знамение при благословении во всех традициях без исключения сначала кладется на правое плечо того, к кому относится благословение, а затем – на левое; неодушевленный объект благословляется так же, как человек, – слева направо по отношению к субъекту действия[80]. Это наблюдение оказалось принципиально важным – можно сказать, ключевым – для решения занимавшего меня вопроса: оно позволило понять, как появилось различие в осенении самого себя крестным знамением и какое значение ему могло придаваться.
Поскольку направление движения руки при благословении (при осенении крестным знамением другого человека или предмета) совпадает в разных традициях, это действие необходимо признать исходным – первичным по отношению к тому, как человек кладет крест на себя самого (крестится). Это жест священника: изначально только священник мог осенить другого человека крестным знамением[81]; между тем перекреститься (осенить себя крестом) может каждый верующий христианин. Естественно предположить, что начертание креста священником при благословении в свое время явилось отправным моментом для остальных (непосвященных) христиан: простец повторял действие священника. Оставалось понять, при каких обстоятельствах могло появиться различие в воспроизведении крестного знамения, т. е. различие в направлении движения руки человека, осеняющего крестом себя самого: слева направо или справа налево.
Очевидно, это должно было произойти при катехизации (приготовлении к крещению), когда катехумены знакомились с христианским учением. В древнейший период при катехизации священник благословлял катехумена, осеняя его крестным знамением, после чего тот получал возможность осенить им себя самого, т. е. перекреститься. Это понималось как обряд “передачи крестного знамения”[82].
При этом являлись две возможности: катехумен мог либо повторить действия священника (совершая движение рукой слева направо), либо начинать со своего правого плеча, подобно тому как это произошло, когда его осеняли крестным знамением (совершая движение рукой справа налево). Тот и другой способ действия закрепился в разных христианских традициях. Кажется возможным предположить, что обычай креститься слева направо восходит к катехизации взрослых (когда катехумен сознательно повторял действия священника, перенося руку в том же направлении, что и священник), тогда как обычай креститься справа налево восходит к катехизации детей. Совершая обряд катехизации ребенка, священник брал его правую руку и осенял его крестным знамением, произнося при этом: “Signo te signaculo Sanctae Crucis Domini nostri Jesu Christi cum manu tua dextera, ut te conservet, et ab adversis te eripiat, ut habeas vitam aeternam, et vivas in saecula saeculorum” (“Знаменую тебя знамением Святого Креста Господа нашего Иисуса Христа твоей правой рукой, дабы хранил тебя и исхитил тебя от врага, дабы имел ты жизнь вечную и жил во веки веков”)[83]. При этом крестное знамение совершалось одновременно как рукой священника, так и рукой ребенка – как от имени священника (который говорит о производимом действии в 1-м лице: “Signo te…”), так и от лица ребенка (который осеняется в это время крестным знамением). Таким образом священник перемещал руку по отношению к себе слева направо, как это принято вообще при благословении, тогда как рука катехумена (ребенка), перемещалась с правого плеча на левое, т. е. справа налево по отношению к катехумену.
Из сказанного следует, что обычай креститься слева направо является более древним: он восходит к первым векам христианства, когда катехизация осуществлялась преимущественно над взрослыми[84].
В дальнейшем та и другая традиция может осмысляться различным образом. Движение руки слева направо при осенении себя крестным знамением призвано выразить прежде всего обращение к Богу: это движение от мрака к свету, от греха к спасению. Между тем движение справа налево выражает приобщение к Богу; человек, который крестится справа налево, как бы принимает позицию Бога, находящегося на Кресте, становится сопричастным Богу: его правая сторона соотносится с правой стороной самого Бога и наоборот. В одном случае осенение себя крестом понимается как молитва, в другом – как исповедание веры[85].
Разобравшись с этим вопросом, я перешел к исследованию кругового движения (обхождения, circumambulatio). Меня интересовало, в частности, направление движения при обхождении храма, поскольку этот вопрос в Русской церкви с давних пор является камнем преткновения[86]. Споры об этом в 1479 г. привели к беспрецедентному на Руси конфликту между главой Русского государства (великим князем Иваном ІІІ) и главой Русской церкви (митрополитом Геронтием)[87]. Позднее они стали одним из пунктов разногласия между старообрядцами и новообрядцами; старообрядцы (во время пасхального богослужения, при освящении церкви, погребении плащаницы и т. п.) совершают обхождение храма посолонь (по часовой стрелке), тогда как как новообрядцы делают это в противоположном направлении (против солнца, т. е. против часовой стрелки). Новообрядцы ссылаются при этом на греков, которые тоже обходят храм, двигаясь против солнца (см. подробнее ниже). Старообрядцев же они обвиняют в том, что те, обходя храм по солнцу, подражают католикам. Аналогичное различие старого и нового обряда проявляется также при крещении (обхождение купели) и венчании (обхождение аналоя).
Действительно, в католическом богослужении, по крайней мере, до Второго Ватиканского собора (1962–1965), обхождение храма, совершаемое как вне церкви, так и внутри церкви, например, обхождение храма при его освящении, омовение церковных стен во время храмового праздника, а также каждение даров, обхождение престола (в том случае, когда престол не примыкал к стене храма), каждение даров и т. п., – совершалось по солнцу, т. е. по часовой стрелке; точно так же – посолонь – обходили храм паломники[88]. Исключение составляет обхождение храма в Страстную пятницу в воспоминание крестного пути Христа (Via Crucis). Обхождение совершается в этом случае внутри храма; на его стенах могут быть изображены особо отмеченные моменты крестного пути
Я пошел в Папский восточный институт к о. Роберту Тафту (Robert F. Taft). Иезуит Тафт, католик восточного обряда, был признанным специалистом по восточной литургике, но, конечно, хорошо знал и обряды Западной церкви. Более того, в силу специфики своих занятий он, как я полагал, должен был быть особенно внимателен к любым обрядам. “Как вы обходите церковь в процессии Via Crucis, – спросил я, – по часовой стрелке или в обратном направлении (clockwise or anti-clockwise)”? – “Представьте, не знаю, – сказал он с удивлением. – Из года в год каждую Страстную пятницу я участвую в процессии. Но я никогда не обращал внимание на направление движения. Не могу сказать…”. Как бы то ни было, в римских церквах, по моим наблюдениям, движение в этом случае совершается против солнца (против часовой стрелки).
Материал был почти собран. Мне оставалось выяснить, в каком направлении совершается каждение церкви у греков. Этот вопрос, который может показаться частным, представлялся мне особенно интересным, и вот почему. В настоящее время в Русской православной церкви (нового обряда) каждение церкви (предалтарной части храма) совершается всегда по солнцу, т. е. по часовой стрелке: священник или диакон таким образом обходит церковь с кадилом, кадя иконы и народ[92]. Вместе с тем принято считать, что посолонное хождение было исключено из нового обряда Русской церкви, что и явилось одним из центральных моментов церковного раскола в сер. XVII в.[93] Одно противоречит другому, и это нуждается в объяснении. Для решения этой задачи необходимо было обратиться к греческому богослужению.
Я решил обратиться с этим вопросом к знакомому священнику, отцу Стефано делл'Изола (Stefano dell'Isola), возглавлявшему небольшую римскую общину греков-старостильников (не признающих переход на григорианский календарь)[94]. Старостильники, рассуждал я, подобно нашим старообрядцам, должны быть особенно строги при совершении богослужения; здесь я смогу получить самые точные указания по интересующему меня вопросу. Отец Стефано жил по соседству; я был с ним немного знаком. Я позвонил ему и попросил разрешения зайти.
“Как вы обходите церковь с кадилом? – спросил я. – Посолонь или против солнца (senso orario o antiorario)?”. – “Вы, русские, – странный народ, – сказал отец Стефано. – Вас интересуют детали обряда, которые вообще не имеют никакого значения: как надо складывать пальцы при совершении крестного знамения? В каком направлении обходить храм? И из-за таких пустяков вы способны учинить раскол! Существуют значимые детали богослужения, которые имеют отношение к вероисповеданию, и детали незначительные, чисто условные, которые не имеют к нему отношения. Направление движения при обхождении церкви – это незначительная, незначимая деталь”. – “А календарный стиль?”, – спросил я. – “Календарный стиль – чрезвычайно значимый момент богослужения, – твердо ответил отец Стефано. – Он имеет непосредственное отношение к вероисповеданию”. С тем я и ушел несолоно хлебавши.
Я был хорошо знаком с о. Димитрием Макаровым, священником Элладской церкви (он был русский из Австралии, из первой, послереволюционной эмиграции). Спросил у него. “Не знаю, – говорит. – Я никогда не обходил храм с кадилом. В Греции этого не делают, разве что, может быть, в монастырях”. Обратился к другим греческим священникам – тот же ответ…
В ту пору мне предстояла поездка в Константинополь (Стамбул), и я решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы получить ответ на свой вопрос. Оказавшись в Константинополе, я при первой возможности отправился в Фанар, где, как известно, находится резиденция Константинопольского (Вселенского) патриарха.
Я приехал туда довольно поздно (в послеобеденное время), ворота были закрыты. У ворот стояли полицейские. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из патриархии. Через некоторое время появился секретарь патриарха, элегантный молодой человек. По-английски он говорил с отчетливым американским акцентом; по-видимому, это был американец греческого происхождения. Я отрекомендовался: так и так, профессор Успенский из Неаполитанского университета, занимаюсь литургикой. “У меня очень простой вопрос, вы, конечно, можете на него ответить, – сказал я. – Как у вас совершают каждение церкви – по часовой стрелке или против часовой стрелки?”.
У него вытянулось лицо (и без того длинное). “Боюсь, что я не в состоянии ответить на ваш вопрос, – сказал он. – Думаю, из всех наших священников, только отец Феодор мог бы на него ответить. Он у нас самый опытный священник, и он разбирается во всех деталях богослужения”. – “Можно ли с ним поговорить?” – “К сожалению, нет: его сейчас нет в патриархии”. – “Но нельзя ли было бы с ним встретиться в другой день?” – “Да, он должен быть завтра”. – “Очень хорошо, я подъеду. В какое время это было бы удобно?”.
“Простите”, – неожиданно перебил он меня. – “Но вы – известный профессор Успенский, который писал об иконах?”
Я, конечно, понял, что он имеет в виду моего парижского однофамильца Леонида Александровича Успенского, автора книги “Богословие иконы Православной церкви”[95]. Но, подумал я: я – профессор Успенский, и в какой-то мере могу считаться известным. И я писал об иконах… Не погрешая против истины, я мог сказать, что я известный профессор Успенский, который писал об иконах. Что я и сделал…
“Да”, – сказал я, не вдаваясь в подробности.
Лицо секретаря просияло. “Очень, очень рад с вами познакомиться!, – сказал он, потрясая мне руку. – Не угодно ли вам было бы пройти в мой кабинет?”
“С большим удовольствием, – отвечал я.
Мы проследовали в резиденцию. Он продолжал взирать на меня с интересом и восхищением, граничащим с благоговением.
“Может быть, вы хотели бы встретиться с Его Святейшеством? – спросил он, когда мы устроились в креслах. – Это можно было бы устроить”.
“Я был бы счастлив. Но мне непременно надо встретиться с отцом Феодором”, – твердо сказал я, не будучи вполне уверен, что патриарх сможет ответить на интересующий меня вопрос.
“О, конечно! Отец Феодор, несомненно, будет присутствовать на аудиенции. Я постараюсь все устроить. Не могли бы вы позвонить мне завтра в 10 утра, чтобы мы договорились о встрече”.
“Прекрасно”, – сказал я, и мы распрощались.
Он был очень доволен. Я тоже.
На следующее утро в назначенное время я ему позвонил из отеля. Его голос звучал кисло, прежний энтузиазм пропал; видимо, за ночь он сообразил, что Леонида Александровича Успенского давно уже нет в живых. “К сожалению, – сказал он, – Его Святейшество не может с вами встретиться”. – “А отец Феодор?”, – спросил я. “Отец Феодор очень занят. Но я мог бы указать вам человека, который в состоянии ответить на ваш вопрос. Его зовут Павел
Я иногда думаю: кем я был в его глазах (я имею в виду патриаршего секретаря)? Самозванцем, это понятно. Но в чем был смысл этого самозванчества? Что он мог думать по этому поводу: какие цели, с его точки зрения, мог преследовать человек, назвавшийся профессором Успенским? Шпион? Но шпион мог бы придумать какой-то более правдоподобный предлог… Несомненно, его мучило любопытство. Именно поэтому, узнав, что я не тот, за кого себя выдаю, он не прервал со мной общения (что было бы более, чем естественно), а направил к Павлу – с тем, чтобы тот выяснил, кто я такой и чего хочу.
Итак, я приехал к Павлу[96]. Это был молодой, энергичный человек спортивного сложения с небольшой бородкой, в джинсах и кожаной куртке. Монашеского в его облике и поведении было мало. Первое, что бросилось мне в глаза, когда открылась дверь, – огромный холст с Лениным (копия картины Бродского “Ленин в Смольном”). Кроме того, было много икон (очень посредственных). Это было что-то вроде реставрационной мастерской, но портрет Ленина висел не случайно: вокруг были разбросаны какие-то предметы с советской символикой; Павел был явный левак. На столе лежала фотография бухарского эмира, сделанная Прокудиным-Горским[97]; Павел сказал мне, что собирается в Среднюю Азию (насколько мне известно, он действительно переехал затем в Ташкент и открыл там реставрационную мастерскую).
Мы уселись и стали спрашивать друг друга – я его, он меня. Каждого из нас интересовала личность собеседника. Вот что мне удалось выяснить. Павел был монахом-расстригой. Он был на Афоне и развил там бурную деятельность (энергии у него было хоть отбавляй). Ему удалось восстановить и возглавить грандиозный Андреевский скит, к тому времени опустевший и заброшенный. Андреевский скит, некогда самая большая русская обитель на Афоне, был основан в 1849 г. В 1962 г. скончался последний русский игумен (о. Михаил), после чего игумены там более не выбирались. В 1972 г. умер последний русский насельник. Несколько десятилетий скит стоял в запустении, пока по инициативе Павла он не был заселен греческими монахами.
Основав заново Андреевский скит, Павел покинул Афон и стал заниматься реставрацией. Такой был человек. Я встречал подобных людей в России; по-видимому, они есть везде.
Именно от Павла я получил исчерпывающие сведения по волновавшему меня вопросу. В свое время он служил дьяконом в кафедральном соборе в Фессалониках (в соборе Св. Софии), и ему неоднократно приходилось совершать этот обряд. Оказалось, что греки, в отличие от русских, совершают каждение храма, обходя его против солнца[98]. Таким образом выяснилось, что русское новообрядческое богослужение, в принципе ориентированное на греческое, в данном случае от него (греческого богослужения) отличается.
Каждение храма против солнца, как мне удалось впоследствии выяснить, принято было и в Византии[99]. Со временем, однако, каждение церкви у греков в значительной степени выходит из употребления. В настоящее время в греческих храмах кадятся жертвенник, престол, алтарь и народ (с царских врат!), каждение же всего храма оставлено[100]. Это объясняет те трудности, с которыми я столкнулся, спрашивая у греков, в каком направлении они кадят церковь, посолонь или против солнца: мои информанты, как правило, вообще не слышали об этом обряде. По указанию Симеона Солунского, уже в начале XV в. каждение церкви совершалось в греческих храмах не повсеместно и носило исключительный характер; одним из таких исключений была Солунская (Фессалоникийская) архиепископия. Говоря о каждении в начале литургии (после проскомидийного отпуста), он замечает: “Некоторые, как мы знаем, кадят и весь храм, и народ, на что указывает и святый Дионисий, когда говорит, что пред литургиею совершается каждение по всему храму, начинаясь от жертвенника (престола) и возвращаясь опять к жертвеннику…”. И далее он говорит о каждении во время Малого входа: “Каждение в начале священнодействия не только внутри (алтаря), но и вне его (в храме), можно видеть совершаемым и в великой фессалоникийской церкви”[101]. Древняя традиция каждения церкви, по-видимому, сохранилась в Фесселониках, и Павел, который, как было сказано, в свое время служил в этом городе, смог мне о ней рассказать. Как я позднее узнал, эта традиция сохранилась и на Афоне; каждение церкви совершается здесь, как в Фессалониках, против солнца[102].
Каждение церкви, принятое в древнем греческом обряде, сохранилось у русских, но в отличие от греческого богослужения, где оно совершалось против солнца, у русских оно совершалось и совершается – не только в старом, но и в новом обряде – по солнцу. Ревнители нового русского обряда, ориентированного на греческое богослужение XVII в., могли не обратить внимание на направление движения в этом случае именно потому, что в греческом богослужении нового времени каждение церкви практически не практиковалось. Указания Собора 1666–1667 гг. не содержат обобщающих формулировок, предписывающих во всех случаях при круговом движении ходить против солнца или же запрещающих в каких бы то ни было случаях ходить по солнцу (такого рода общие формулировки не приняты вообще в уставных регламентацях): здесь перечисляются конкретные обряды, и в каждом случае сообщается, что при совершении соответствующего обряда надлежит ходить против солнца. Сравнивая русское чинопоследование с известным им греческим, русские реформаторы отчетливо видели отличия первого от второго: они обращали внимание на несовпадение русского обряда с греческим в тех случаях, когда эти обряды совершались различным образом. В тех же случаях, когда русские делали что-то, чего сами греки не делали, они могли не обращать внимания на конкретные детали совершения обряда. В результате хождение посолонь при каждении храма сохранилось на Руси, несмотря на предписания Собора 1666–1667 гг.
На летних каникулах я был в Москве и решил кое-что уточнить у старообрядцев-поповцев Белокриницкого согласия. Я позвонил в митрополию (на Рогожском кладбище), с тем чтобы договориться о встрече. Когда-то у меня были там знакомые, однако времена изменились; теперь я никого не знал. Мне запомнился стихарный с редким именем Ромил (Ромил Иванович)[103]; формально мы с ним не были знакомы, но я надеялся, что он меня помнит. Соединившись с митрополией, я попросил Ромила Ивановича к телефону. “Ромила Ивановича нет, – сказали мне. – Он в командировке в Румынии. А кто его спрашивает?”. Я назвался. “Профессор Успенский?, – сказал мой собеседник. – Как же, как же, мы вас знаем: вы написали постмодернистскую книгу”. Я остолбенел. Я никак не ассоциировал себя с постмодернизмом и не предполагал, что могу вызвать такого рода ассоциации; меньше всего я ожидал услышать эти слова от старообрядцев. “Я написал постмодернистскую книгу?, – переспросил я, не веря своим ушам. – Это каким же образом?” – “А как же, – сказал мой собеседник, очевидно, очень довольный разговором. – Ваша книга «Царь и патриарх» состоит в основном не из текста как такового, а из примечаний, экскурсов, примечаний к экскурсам и т. д.”[104] Это была правда, и мне пришлось смириться. “Если Ромила Ивановича нет, может быть, вы могли бы мне помочь, ответить на мои вопросы, – спросил я, переводя разговор на другую тему. “Ну конечно!, – радушно сказал мой собеседник. – Приезжайте к нам, мы все вам объясним”. Я тотчас же поехал в митрополию и узнал там много нового… Полученные мной сведения помогли мне сформулировать выводы в отношении организации литургического пространства в древнерусском храмовом действе. Речь идет о противопоставлении алтарной и предалтарной части храма, которое отличало древнерусское богослужение от греческого. Это противопоставление имеет ближайшее отношение к вопросу о направлении кругового движения в богослужебном обряде – хождению посолонь и против солнца[105].
Особенностью древнерусского богослужения (до середины XVIІ в.), сохраняющегося у старообрядцев, является сочетание движения по солнцу и против солнца, обусловленное организацией храмового пространства: в алтаре принято было ходить против солнца, тогда как вне алтаря, как правило, совершалось хождение по солнцу[106]. Это отличалось как от латинского (католического) богослужения, где круговое движение совершалось обычно по солнцу, так и от богослужения греческого, где оно совершалось против солнца.
Как и когда появилось хождение посолонь в Русской церкви? Русское богослужение пришло к нам из Византии, и любые отличия русского церковного чина от греческого нуждаются в объяснении. При отсутствии сходных явлений у греков и других народов, с которыми русские были в церковном общении, движение посолонь должно рассматриваться, по-видимому, как продукт русского литургического творчества. Когда же оно появилось? Древние источники не дают ответа на этот вопрос, и мы вынуждены исходить из гипотетических объяснений.
Полагаю, что хождение по солнцу в церковном обряде восходит к началу христианизации Руси. Судя по всему, это результат приспособления греческого богослужения к местным народным обычаям. Дохристианские традиции оказались в данном случае настолько устойчивыми, что церковь, видимо, должна была принять их во внимание.
Как у славян, так и у греков (не говоря о других народах) движение по кругу посолонь и против солнца ассоциировалось с противопоставлением живых и мертвых, посюстороннего и потустороннего (загробного) мира. Соответственно, в обрядах, направленных на благосостояние, процветание и т. п. предполагалось движение посолонь, тогда как в обрядах хтонического происхождения, в частности, в погребальных и поминальных обрядах – движение в обратном направлении. Именно отсюда, по убедительному предположению А.В. Подосинова, объясняется движение против солнца в алтаре. В православном богословии престол олицетворяет собой Гроб Господень; одновременно он представляет собой гробницу, в которой находятся мощи мучеников за веру Христову: исповедническая смерть мучеников за веру мистически соединяется на литургии с искупительной жертвой Христа.. Согласно древнейшим толкованиям литургии, перенесение даров с жертвенника на престол (Великий вход) символизировало похороны Христа; отглоски такого понимания и по сей день прослеживаются в православном богослужении[107]. Можно предположить, что обхождение престола первоначально имело поминальный характер и поэтому осуществлялось вокруг солнца[108].
Алтарь – главная часть храма, и хождение против солнца в алтаре в свое время естественным образом распространилось у греков на все богослужение[109]. Поэтому в греческих храмах хождение по кругу во всех случаях – как в алтаре, так и вне его – совершается против солнца. Это относится, в частности, к обрядам венчания и крещения, где предполагается троекратное обхождение аналоя или купели: и то, и другое совершается против солнца. В таком виде этот порядок пришел на Русь, но здесь, можно думать, движение против солнца вне алтаря вызвало противодействие. В отличие от греков, где церковный обряд складывался постепенно, в процессе литургической эволюции, русские получили его сразу, как бы в готовом виде. Новообращенные христиане столкнулись с тем, что обряды жизненного цикла, такие как крещение или венчание, в храме совершаются так, как принято было совершать обряды поминальные или погребальные. Нетрудно предположить, что такая практика должна была вызвать отрицательную реакцию[110]: скорее всего, люди уклонялись от совершения подобных обрядов и, возможно, вообще от посещения храма[111]. Церковь, исходя из принципа икономии, по-видимому, вынуждена была пойти на уступки и допустить в соответствующих обрядах посолонное хождение[112].
Итак, кажется вероятным, что русские изначально не следовали предписаниям греческих уставов, заменяя хождение против солнца (вне алтаря) на хождение посолонь.
Это отклонение от греческого обряда касалось прежде всего предалтарной части храма, где находились миряне, и не относилось к алтарю, где, напротив, хождение против солнца представлялось закономерным. В результате в русских храмах возникает отчетливое противопоставление алтарного и внеалтарного пространства, которое может осмысляться как противопоставление небесного и земного, Божественного и человеческого. Это противопоставление находит отражение как в появлении высокого иконостаса[113], так и в противоположной ориентации этих двух пространств: правая сторона в алтаре соответствовала левой вне алтаря, и наоборот. Если в алтарном пространстве “правое” и “левое” были соотнесены с точкой зрения того, кто находится в алтаре и обращен к молящимся прихожанам (это может быть, например, точка зрения епископа, восседающего на горнем месте, или же точка зрения Господа, которого олицетворяет епископ), то в остальной части храма, напротив, “правое” и “левое” определялось точкой зрения молящихся, обращенных к алтарю (иначе говоря, к иконостасу). Поскольку православный храм ориентирован на восток, правой стороной в алтаре оказывается северная сторона храма, а левой – южная; напротив, в предалтарной части храма правой стороной является южная, а левой – северная[114]. “…Всегда правая страна в церкви бяше и есть честнѣйша, яко в'ходящимъ въ церковь [т. е. смотрящим на восток], тако и у олтаря стоящему и обращающемуся епископу на церковь к' людемъ [т. е. смотрящего на запад]”, – говорится в “Книге о вере”, изданной в Москве в 1648 г.[115]
Соответственно, на границе между алтарем и остальной (предалтарной) части древнерусского храма – иначе говоря, между алтарем и церковью как таковой – происходит резкая смена ориентации: правое становится левым, а левое – правым, ориентация на восток сменяется ориентацией на запад, внешняя перспектива (по отношению к алтарю) сменяется внутренней. Это отвечает противопоставлению в направлении кругового движения: движение против солнца в алтаре преобразуется в движение посолонь вне алтаря.
Высказанные выше соображения позволяют предположить, что именно противопоставление движения посолонь и движения против солнца определило характер противопоставления алтарного и внеалтарного пространства в древнерусском храме. Противопоставленность разнонаправленных обрядовых действий явилась отправной точкой в осмыслении сакрального пространства храма как состоящего из двух противоположно ориентированных частей. Начавшись с кругового движения, это противопоставление распространилось затем на другие параметры.
Список литературы
Алмазов, 1884 –
Беликов, 1905 –
Буслаев, 1861 –
Гаврилюк, 2001 –
Герман Константинопольский, 1995 –
Деяния собора 1666–1667 гг. – Деяния Московских соборов 1666 и 1667 годов. М., 1881. Л. 1–102 третьей фолиации.
Дмитриевский, І-ІІІ –
Жмакин, 1900 –
Иоанн Маслов, 2011 –
Клосс и Назаров, 1997 –
Книга о вере, 1648 – Книга о вере. М., 1648.
Красносельцев, 1889 –
Никольский, 1907 –
Пентковский, 2001 –
Петровский, 1906 –
Печатнов, 2008 –
Пидалион, I–IV – Пидалион: Правила Православной церкви с толкованиями. Т. I–IV. Екатеринбург, 2019.
Подосинов, 2004 –
Прокудин-Горский, 2003 – Чудеса фотографии: Восстановление фотографического наследия С.М. Прокудина-Горского, Без места и года [Изд. Библиотеки Конгресса США; буклет выставки фотографий С.М. Прокудина-Горского в Москве, 2003 г.]
ПСРЛ, І-XLІІІ – Полное собрание русских летописей. Т. І-XLІІ. СПб.; Пг.; Л.; М., 1841–2004.
Святогорский устав, 2002 – Святогорский устав церковного последования. Свято-Троицкая Сергиева лавра, Русский на Афоне Свято-Пантелеймонов монастырь, 2002.
Симеон Солунский, 1856 – Писания св. отцов и учителей Церкви. Сочинения блаженного Симеона, архиепископа Фессалоникийского. СПб., 1856.
Успенский, 1998 –
Успенский, 2006 –
Brown, 1967 –
Martène, I–IV – De antiquis Ecclesiae ritibus libri tres ex variis insigniorum ecclesiarum pontificalibus, sacramentariis, missalibus, breviariis, ritualibus, sive manualibus, ordinariis seu consuetudina– riis, cùm manuscriptis tùm editis; ex diversis conciliorum decretis, episcoporum statutis aliisque probatis auctoribus permultis collecti atque exornati a reverendo patre domno Edmundo Martene… Editio novissima ab eodem Auctore tertiam ultra partem aucta, et no– vis uberrimis Indicibus locupletata, t. I–IV. Antverpiae, 1763–1764.
Nußbaum, 1996 –
Ouspensky, 1960 –
Stojković, 1929 –
Taft, 2004 –
Thurston, 1907 –
Τρεμπέλας, 1997 –
Сокращения названий книгохранилищ
ГИМ – Государственный исторический музей
РГБ – Российская государственная библиотека
Проволóка прóводов,
Прóволока проводóв…
В студенческие годы все мы ходили в походы, разной длительности и разной степени сложности. Это могли быть однодневные и многодневные походы, ближние и дальние; ходили пешком, на лыжах, на байдарках, спускались на плотах. Ночевали в палатках, но иногда, если по пути оказывалась деревня, стучались в первый попавшийся дом и просились переночевать. Не было случая, чтобы хозяева отказывали в ночлеге; денег за ночлег не брали. Иногда приходилось ночевать на сеновале, иногда нас пускали в пустую школу. Сейчас все это кажется невозможным. Еду надо было закупать заранее (по пути ничего нельзя было купить), и в начале путешествия рюкзаки были довольно увесистые; потом они становились все легче и легче. Помимо продуктов (крупа, хлеб, консервы со свиной тушенкой), приходилось нести брезентовые палатки, тоже нелегкие. Походное снаряжение (палатки, ботинки и т. п.) мы получали в Университете (бесплатно). Так мы с Галей, моей будущей женой, побывали в Закарпатье, на Памиро-Алае, на Селигере (зимой), на Кольском полуострове (летом и зимой), на Приполярном Урале и в других местах. Летом мы часто выезжали в Переславль-Залесский. Около Спасо-Преображенского собора можно было взять напрокат лодку. На лодке или на байдарке (у меня была легкая складная байдарка) мы спускались по Трубежу к Плещееву озеру. Рыбная слобода с разноцветными домиками, обращенными фасадом к реке, была северной Венецией (сейчас это все исчезло). Вся жизнь проходила на реке: туда и сюда сновали лодки, на лодках шло гулянье (парни с гармошкой и девушки в нарядных одеждах), неслась свадьба, почтальон на лодке развозил письма. Трубеж вилял по городу, разноцветные домики были один красивее другого; так мы доезжали до устья Трубежа, где стояла Никольская церковь (разумеется, не действующая), нам открывалось бурное Плещеево озеро; там гулял ветер и пенистые волны набегали друг на друга. Проехав озеро (около десяти километров), мы оказывались на другой его стороне, прямо против Переславля (он виднелся издали). Оттуда вытекала река (Вёкса), которая была как бы продолжением Трубежа: казалось, что это одна река, в середине которой находилось громадное озеро. На берегу был большой камень, предмет культового почитания: на нем виднелись свежие следы приношений (крошки хлеба)[116]. Берега были безлюдные, заросшие кустами и молодняком. Мы разбивали палатку, разводили костер и останавливались на ночлег. Дальше, вниз по Вёксе, минуя деревню, в лесу находилось маленькое круглое Сомино озеро, покрытое водорослями и ряской, полное рыбы и всякой живности: оно жило своей жизнью, все в нем кипело, шумело, волновалось. Название
От походов сохранились лишь обрывочные воспоминания. Памиро-Алай: мы должны были перевалить через Зеравшанский хребет, но неожиданно на нас свалилась ночь, мы не нашли перевал и заночевали в горах, среди льда, на высоте более 4000 м. Потом были разноцветные Фанские горы, красные и синие. С них спускались реки и соединялись в общий поток, наполовину красный, наполовину синий. У меня был фотоаппарат с цветной пленкой, и я заснял эту картину. К сожалению, ничего не получилось. Цветные фотографии проявляли в фотоателье. Когда на фотографии появилась неправдоподобное изображение с полосатой красно-синей рекой, мастер заподозрил неладное и сгладил разницу в свете: река вышла бурого цвета, а люди окрасились в зеленый. Наше путешествие началось в Сталинабаде (ныне Душанбе) и окончилось в Пяджикенте; оттуда мы добрались до Самарканда.
Во время зимнего (лыжного) путешествия по Кольскому полуострову мы попытались сделать нодью (слабо горящий костер из двух бревен, положенных горизонтально одно на другое: такой костер горит всю ночь и в него не надо подкладывать дрова). Мы вырыли яму в снегу; нодья не получилась, но сохранилось воспоминание: мы в снежном колодце, а над нами играет северное сияние. А летом на Кольском с нами всю время шел медведь, по-видимому, молодой и очень любопытный: мы его ни разу не видели, но все время находили свежий помет.
Самое трудное и, может быть, самое опасное путешествие мы совершили по окончании Университета, летом 1960 г. В Университете висело объявление: трое студентов-математиков собирались в путешествие на Приполярный Урал (между Печорой и Воркутой) и приглашали попутчиков. Предполагалось подняться по реке Косью, а затем по ее притоку Вангыру дойти до Урала, сделав перевал выйти на Косью и спуститься оттуда на плоту. Мы познакомились и отправились в путешествие.
Поход начинался в поселке Косью (бывшем концлагере), куда мы доехали на поезде “Москва – Воркута”. Сойдя с поезда, мы были атакованы чудовищными полчищами комаров. Поселок был пуст, на улице никого не было. Мы зашли в водонапорную башню, чтобы навести какие-то справки. На полу лежали гнилушки, испускавшие густой дым, который отгонял комаров. Когда помещение наполнялось дымом, находившийся там человек (обслуживающий башню) выскакивал наружу, чтобы отдышаться. Там на него нападали комары и он бежал обратно, в дым. И так все время. Мы хотели нанять лодку, которая подвезла бы нас к тайге, и постучались в первую попавшуюся избу. “Войдите, – сказал нам голос из избы. Дверь оказалась незапертой. Посреди комнаты был устроен марлевый полог, защищающий от комаров, внутри полога лежал хозяин избы. Изба кишела комарами. Так они жили. Население составляли бывшие заключенные, оставшиеся на поселении. Местное население, коми, живших в этих местах по своей воле, а не по принуждению, они называли “комиками”; это звучало двусмысленно.
Нас довезли до тайги. Сразу же оглушил шум комаров, которые стояли здесь густой тучей. Первое, что мы увидели, был мертвый олененок, закусанный комарами. Мы двинулись в путь. В конце дня мы остановились, развели костер. Мои спутники выбрали самое высокое дерево (многометровую раскидистую ель) и стали его рубить. Могучее дерево не поддавалось, они рубили с ожесточением, сменяя друг друга. Наконец, их усилия увенчались успехом, ель упала, ломая деревья. Они принялись обрубать ветки, чтобы заготовить лапник. Конечно, для этого не нужно было губить такое большое дерево. Дорога шла вдоль реки, хотя дороги как таковой не было. На третий или четвертый день мы увидели строения, белеющие в тайге. Это был покинутый женский лагерь, совершенно пустой: бараки для заключенных, добротные срубы для охранников, крест с именем какой-то девочки. От лагеря несло могильной затхлостью. Побеленные строения на фоне живого леса смотрелись инородным телом, как на картинах Малевича.
Так мы дошли до устья Вангыра. При слиянии двух рек стояла изба с хозяйственными постройками. Она была помечена на нашей самодельной карте[117]. Это был дом Мезенцева, единственного обитателя этих мест. Мезенцев (коми по национальности) промышлял охотой и рыболовством. В железнодорожном поселке нас предупредили, что Мезенцева мы не встретим: в этом году в Косью было мало рыбы, и Мезенцев, погрузив в лодку жену и собак (детей у них не было), отправился на все лето в места, более благоприятные для рыбной ловли (кажется, на реку Усу, приток Печоры, в который впадает Косью).
Дом стоял незапертым; лишь с внешней стороны двери была деревянная защелка, предотвращающая проникновение в дом медведя. Мы вошли. Старинная икона в красном углу, перед ней – старопечатная книга (Мезенцев был старообрядцем). На столе, по северному обычаю, лежали съестные припасы (крупа, сухари, соль), предназначенные для случайного путника – для странствующих и путешествующих. Мы ничего не тронули. Боюсь, что последующие туристы поступали иначе.
Мезенцев был подлинным хозяином тайги. Время от времени мы встречали устроенные им зимóвья (охотничьи избушки). Однажды нам попался лось, угодивший в капкан. Ему не удалось освободиться от капкана, и он с трудом передвигался. У одного из моих спутников было ружье; задрожав от азарта, он убил несчастного лося.
Как-то мы увидели одну из таких избушек на другой стороне реки. Дело было к вечеру, мы собирались остановиться на ночлег, и стали обсуждать, не стоит ли нам переправиться на тот берег и в ней переночевать. В конце концов мы отказались от этой мысли: проще было устроить привал там, где мы были. Этот незначительный эпизод имел продолжение. Много лет спустя мне довелось встретиться – не помню, по какому поводу, – с одним университетским профессором, заядлым охотником. Мы разговорились. Выяснилось, что он бывал в тех же местах (после меня) и был хорошо знаком с Мезенцевым. Он рассказал о тесте Мезенцева (тоже коми), который на старости лет удалился в тайгу и стал затворником. Он поселился в одном из зимовьев Мезенцева – судя по описанию, именно в том, в котором мы собирались переночевать. Скорее всего, он слышал наш разговор на другом берегу реки (река была неширокой) и понимал, что мы собираемся нарушить его покой. Что бы он сделал в этом случае? Скрылся бы в тайгу? Спрятался бы в подпол? Сама мысль о том, что мы были не одни в этом безлюдном месте, беспокоит мое воображение.
Мы двинулись дальше, по Вангыру. Однажды мы встретили человека с собакой. Сергей (кажется, его так звали) служил сторожем на геологической базе. За несколько лет службы у него накопился большой отпуск. Он решил его использовать, путешествуя по тайге. Возможно, у него были причины не возвращаться в родные места. Это был молодой еще человек с красивым мужественным лицом, вылитый герой Джека Лондона. И собака была очень красивая; они подходили друг другу. Два дня (или больше?) он шел с нами, угощая нас рыбой, которую он ловил на стоянках. В первый раз я отведал хариуса и поразился его удивительно нежному вкусу. Эту рыбу, кстати, можно есть сырой (я ел). Каждый вечер Сергей подзывал к себе собаку, она садилась, смотря на него преданными глазами; он доставал баночку с мазью от комаров (диметилфталатом) и осторожно мазал ей нос, самое чувствительное место. Собака после этого не могла не облизнуть свой нос, глотала горькую, ядовитую мазь и заходилась в отчаянном кашле, вертясь на месте. Это было трогательное зрелище, демонстрирующее взаимную любовь и преданность. Сергей жертвовал для своего друга самым ценным, что у него было: средство от комаров в тайге ценилось на вес золота (его и в городе достать было невозможно). Собака знала о предстоящих мучениях, но шла на них из любви к хозяину.
Наконец на горизонте появились горы. Они стояли как крепость, постепенно расширяясь и заполняя весь горизонт. Мы поднялись и перевалили через какой-то хребет.
Неожиданно наши попутчики объявили, что не хотят идти дальше: по их сведениям, в горах, неподалеку от того места, где мы находились, была геологическая станция, куда время от времени приходили самолеты и откуда можно было долететь до железной дороги. Это неожиданное решение, принятое без совместного обсуждения, мне не понравилось. Идти с ними мне не хотелось; не хотелось подчиняться их капризу. Надо сказать вообще, что отношения между нами не были дружественными, хотя до каких-либо эксцессов не доходило: мы были сами по себе, они сами по себе. Мне очень не нравился один из них, руководитель похода; думаю, и он не был от меня в восторге. Кроме того, в сарае у Мезенцева я оставил поклажу (казенное имущество, оказавшееся ненужным в походе), которую рассчитывал забрать на обратном пути. Взвесив все это, я решил разделиться с ними и пойти вдвоем по заранее намеченному маршруту. Мы поделили продукты и кое-какое имущество. У нас на всех был один топор. Они взяли его себе (собственно, это и был их топор), мне же достался очень удобный финский нож; вопреки моим опасениям, его оказалось вполне достаточно для устройства привала и разведения костра.
Распрощавшись с нашими товарищами, мы двинулись в путь. Это было рискованное предприятие. Во-первых, я не знал точно, где мы находимся – я мог об этом только догадываться. У нас не было карты этих мест, между тем в горах невозможно ориентироваться по компасу. Мы перевалили через какие-то горы, но что это был за перевал, я не знал. За перевалом начиналась какая-то речка. Я предположил, что это была Косью (к счастью, это предположение оказалось верным), но это могла быть и другая река, мне неизвестная. Я знал, что мне нужно на запад, в Европу, но виляющая река с равным успехом могла вывести в Сибирь, в Ханты-Мансийский национальный округ. Далее, наши съестные припасы были ограничены, их могло хватить примерно на 7–8 дней; но было неизвестно, сколько дней нам придется провести в пути. Наконец, с одним из нас могло что-то случиться; я задумался об этом уже в пути, когда нам приходилось переправляться через овраги и ущелья.
Итак, мы пошли. Путь шел вдоль реки, но берега были очень извилисты. Чтобы скоротать путь, мы шли по возвышенности: река оттуда не всегда была видна, но по контурам ландшафта можно было угадать направление ее движения. Г. сначала запротестовала, опасаясь потерять реку; мне удалось ее уговорить. Это была единственная размолвка между нами.
Не помню, сколько мы шли – вероятно, четыре-пять дней, которые в памяти слились воедино (говоря словами Мандельштама: “День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток…”). Вечерами мы спускались к реке, разводили костер, ставили палатку. Дым от костра защищал от комаров. Поужинав, мы залезали в палатку и плотно ее застегивали. У меня была хорошая палатка из легкой ткани (миткалевой?), которая не пропускала ни воду, ни комаров. Палатка была с двойной застежкой, что очень существенно: комары не могли проникнуть через вход. В палатке мы зажигали фонарик и начинали убивать комаров. Задача была уничтожить их всех до единого: пока слышен был тонкий писк хотя бы одного комара, нельзя было и думать о сне. Это отнимало много времени и сил; за это время возникала потребность выйти наружу, палатка мгновенно наполнялась комарами, и все начиналось сначала.
Стояли северные белые ночи. Около полуночи лес затихал и наступала короткая таежная ночь; темно, однако же, не становилось, наступала полутьма, что-то вроде сумерек, которая длилась час-полтора. Потом тайга внезапно оживала: деревья начинали шуметь, птицы кричать, мы просыпались от гула и гама.
Комаров по-прежнему было несметное количество; подчас они были невыносимы. Как-то Галя пожаловалась, что очень уж больно кусают. “Что же делать, – сказал я. – Ничего не поделаешь, приходится терпеть”. Говоря это, я увидел, что мы разбили лагерь на осином гнезде. Взбешенные осы устремились на нас, мы же приняли их за комаров.
Однажды мы нашли следы когда-то разведенного костра. На кострище лежали очень красивые оленьи рога. Я прицепил их к рюкзаку за спиной, чтобы привезти в Москву. Идти стало труднее. Время от времени мне казалось, что кто-то хватает меня за рюкзак и тянет назад: это рога попадали в ветки деревьев, не давая идти дальше.
Через несколько дней пути мы услышали стук топора на другой стороне реки и через некоторое время увидели там человека. Он нас тоже увидел. Мы подошли к берегу и уставились друг на друга. Так мы стояли некоторое время, пока он не прокричал, перекрывая шум реки: “Ну так кто из нас дурак?”. Мой первый вопрос был: “Какое сегодня число?” И второй: “Эта река – Косью?”.
Он прыгнул в плотик и при помощи шеста переправился к нам. Это был человек лет 40, он представился как Петрó. Вместе со своим товарищем, Николаем, он пришел из железнодорожного поселка (Косью), чтобы сколотить здесь плот, наловить хариуса и на плоту привезти рыбу в поселок. Хариус – исключительно нежная рыба, которая не выдерживает длительного хранения. Забегая вперед, скажу, что нашим новым знакомым не удалось довезти свой груз; за непродолжительный период плавания по быстрой реке рыба испортилась. В отличие от словоохотливого Петра, Николай – молодой парень в рыбацком комбинезоне – был немногословен: молчаливый гигант с застенчивой улыбкой. Он был человеком исключительной деликатности. Когда мы ехали с ними на плоту, я как-то попытался снять его на кинопленку (у меня был с собой узкопленочный киноаппарат). Не говоря ни слова, он бултыхнулся в воду: он не хотел быть заснятым, но при этом не выразил никакого протеста. Оба они побывали в заключении. Петро был политический: в 1930-е гг. он сел за рассказанный им анекдот. Николай же, как я понял, был из уголовников (этим объясняется его отношение к киносъемке). Оба мне очень понравились.
Мы вчетвером переночевали в нашей палатке (еле в ней поместившись) и на следующий день на плоту отправились вниз по реке. У избы Мезенцева мы сошли, забрали оставленную там поклажу и далее пошли уже пешком. Так мы добрались до поселка и на поезде вернулись в Москву.
В Москве на нас обрушились тревожные телефонные звонки: оказалось, что наши товарищи пропали. По всем расчетам, они должны были вернуться раньше нас; но их не было. Родные их подняли тревогу. Нас стали куда-то вызывать, и мы должны были давать объяснения. Нас обвиняли в том, что мы их бросили. Когда же оказалось, что мы, разлучившись ними, продолжали следовать по заранее намеченному маршруту, тогда как они самопроизвольно с маршрута сошли, обвинение это само собой отпало. Получалось, что это они нас бросили, а не мы их. Как бы то ни было, на душе у меня было неспокойно: я не понимал, что могло с ними случиться. Целый день я обзванивал какие-то геологические станции, какие-то базы, телефонные номера которых я раздобыл в Политехническом музее. Обычно никто не отвечал. В тех же редких случаях, когда кто-то поднимал трубку, говорили, что ничего не знают, никого не видели: группа из трех человек не проходила.
Неожиданно они объявились. Вот что выяснилось. Когда они добрались до геологической станции, оказалось, что самолеты там уже не летают. Им пришлось добираться до станции Кожым по проложенному через тайгу тракторному тракту.
Летом 1962 г. мне довелось участвовать в Кетской экспедиции, организованной Институтом славяноведения Академии наук. Кетский язык, ознакомлению с которым была посвящена экспедиция, не имел никакого отношения к славянским языкам, как, впрочем, и ко всем прочим языкам земного шара: этот язык, совершенно изолированный в генетическом отношении (подобно баскскому или бурушаски), сам по себе составляет языковую семью, такую же, как, например, индоевропейская или семитская семья языков. Все члены экспедиции кроме меня были сотрудниками Академии наук, я же был аспирантом МГУ[118].
Кеты живут в Туруханском районе Красноярского края, в бассейне Енисея, но последние данные об их расселении относились к довоенному времени. На эти данные нельзя было полагаться, поскольку кеты – кочевники, которые перемещаются с места на место в пределах определенной территории. Предстояло их найти.
Моим коллегам, сотрудникам Академии наук, оплачивался проезд самолетом до Норильска. Мне же предстояло добираться более дешевым способом: поездом до Красноярска и затем по Енисею до Игарки[119]. Как про Норильск, так и про Игарку было доподлинно известно, что кетов там никогда не было и быть не могло. Однако это было естественное место встречи членов экспедиции. Мои товарищи должны были попасть на Енисей, поскольку представлялось очевидным, что кетов надо было искать по среднему течению Енисея; Норильск соединяла железная дорога с Дудинкой (порт на правом берегу Енисея), откуда можно было по реке доехать до Игарки. Мне же надо было попасть в Игарку, поскольку там – и только там – я мог поставить печать на командировочное удостоверение. В другом месте сделать это было невозможно.
Я решил взять с собой Галю. Университет оплачивал мне билет в плацкартном вагоне. Этих денег хватало на нас обоих, если ехать в общем вагоне, на сидячих местах. Так мы и сделали: мы приобрели два сидячих места, спали же мы на багажных полках. У проводника можно было получить плацкартный билет “Москва – Красноярск” для отчета о командировке (проводник отбирал билеты у пассажиров и обычно не возвращал их).
Я очень любил поезда дальнего следования. Это прекрасный отдых: ты оставляешь свои повседневные заботы и полностью отдаешься путешествию. По прибытии на место назначения человек снова окунается в жизненную суету, но на несколько дней он полностью выключается из времени. Сейчас, при наличии интернета и мобильных телефонов, нет такой возможности.
Путешествие по Сибири в сидячем вагоне имеет свою специфику. Поезд останавливается редко, расстояния между остановками большие, и обычно люди ездят в сидячем вагоне от одной остановки до другой: они садятся в поезд, чтобы проехать несколько часов. Потом они выходят, зная, что никогда больше не встретятся со своими попутчиками. Это создает особые условия общения, особенно у женщин. В вагоне у вас постоянно меняются спутники: появляются люди, которые рассказывают вам всю свою жизнь, после чего исчезают. Затем в поезд садятся другие люди, и повторяется то же самое. И так далее.
Дорога до Красноярска занимала четверо суток. Когда мы проезжали Урал, нас предупредили, что мы не должны ничего есть и пить и окна должны оставаться закрытыми. Это была зона, зараженная радиацией. За несколько лет перед тем (29 сентября 1957 г.) в одном из секретных городов под Челябинском (Челябинск–40) произошел мощнейший ядерный взрыв (уступающий по силе только взрывам в Чернобыле в 1986 г. и на Фукусиме в 2011 г.); это была первая в мире авария такой силы[120]. Ядерное облако покрыло Челябинскую, Свердловскую и Тюменскую области. Огромная территория оказалась загрязненной (общая территория загрязнения достигала 20 тысяч квадратных километров). Официально об этом не сообщалось (ядерное зарево было объяснено как северное сияние), но люди об этом знали; в частности, знали об этом проводники вагонов, которым приходилось пересекать эту зону. Целый день мы ехали по зараженной территории: поезд шел по возвышенности, под нами простирался Урал. Шла жатва. Крестьяне убирали урожай, косили траву, занимались полевыми работами; картина была безмятежной.
Наконец, мы прибыли в Красноярск. Красноярск в то время был деревянным городом: на улицах стояли избы, защищенные глухими заборами; за заборами отчаянно лаяли псы, предупреждая возможное нападение. Поезд пришел под вечер. Ставни были закрыты, улицы пустые. Мы отправились на Речной вокзал (мраморное здание сталинской архитектуры, контрастирующее с деревянным обликом города) и обнаружили там неимоверное скопище людей. Кассы уже были закрыты и, как мы узнали, должны были открыться в 6 часов утра. Все лавки были заняты, сесть было негде, на полу как под лавками, так и между ними, спали люди. Кончались летние отпуска, и народ возвращался домой, на север. Добраться туда можно было только по реке: ни железнодорожного, ни самолетного сообщения не было. Енисей был единственной артерией, связывающей огромную территорию Крайнего Севера с остальным миром. Было совершенно непонятно, как попасть на теплоход.
В уборной шушукались подозрительные субъекты с порезанными лицами, какие бывают у уголовников. Судя по доносившимся обрывкам разговора, они замышляли что-то нехорошее.
Рано утром народ заволновался и бросился к кассам. Люди ринулись, обгоняя один другого, прыгая через лавки; спавшие под лавками, поползли по полу. Мгновенно образовалась чудовищная очередь. Стало ясно, что уехать нет никакой возможности. Я нашел дежурного администратора, показал ему командировочное удостоверение и объяснил, что срывается экспедиция государственной важности. Измученный администратор выслушал меня и сказал: “Поговорите с Сашей”. – “С каким Сашей?”, спросил я, ничего не понимая. – “А вот”, администратор ткнул пальцем в неподалеку стоявшего армянина, заросшего черным волосом, который проступал через сетчатую майку. Я подошел к Саше и стал объяснять ему суть дела. “Два билета второго класса, да?”, – перебил меня Саша. “На когда?”, – спросил я. “На сейчас”, – был ответ. “Теплоход уходит сейчас”. Не веря своим ушам, я согласился. “Пошли”, – сказал Саша; мы вышли из вокзала и остановились в уединенном месте за углом. Он вынул билеты. “Обманет”, – тоскливо подумал я. “Сколько?”. Он назвал сумму; она, как ни странно, соответствовала номинальной стоимости билетов. На билетах стояло сегодняшнее число; похоже было, что билеты были не липовые, хотя я подозревал подвох – слишком большой контраст был между тем, что происходило, и той картиной, которую я только что лицезрел на вокзале: происходящее лишено было всякого правдоподобия. Я расплатился, нисколько Саше не доверяя, и мы поспешили на теплоход, ожидая, что на контроле нас остановят и объявят, что билеты фальшивые. Но нет, нас пропустили. Заиграл оркестр, пароход стал отчаливать, и в толпе я увидел приплясывающего Сашу; он махал нам рукой и посылал воздушный поцелуй.
Вскоре я понял, в чем дело. Это был специальный рейс, отвозивший на север завербованных рабочих. Рабочим были выплачены подъемные, и они были доставлены на теплоход под конвоем. Они были фактически на положении арестованных. Был много пьяных, были и буйные. Кто-то посреди рейса пытался спрыгнуть за борт. Команда (это была команда специального назначения) действовала жестко. По нескольку раз в сутки, в том числе и посреди ночи, производилась проверка, все ли на месте. Я же, как на грех, перед поездкой обрил себе голову и вполне вписывался в образ человека, которого надо держать под стражей.
Так мы поехали. Ехали мы не без приключений. Посреди пути наш теплоход неожиданно был остановлен. Нас окружили лодки, и какие-то люди странного вида принялись карабкаться на борт. Все это напоминало голливудский боевик. Наши вышколенные матросы попытались не пустить захватчиков, но без большого успеха: после непродолжительного сражения команда потерпела поражение; корабль был взят на абордаж. Овладев кораблем, победители тотчас скрылись в ресторане и в скором времени вышли оттуда совершенно умиротворенные. После этого они покинули судно; команда им в этом не препятствовала. “Кто вы?”, – спросил я у одного из захватчиков. “Кето”, – ответил он. Это были кеты (
Таким образом нам удалось обнаружить кетов (недалеко от села Имбацкое по среднему течению Енисея). Мы не сошли на берег, а продолжили свой путь к Игарке, где должны были встретиться с нашими товарищами. Встретившись с ними, мы все вместе вернулись на то место, где на наш корабль было совершено нападение.
И вот мы оказались у кетов. “Вы откуда?”, – спросили нас кеты. “Из Москвы”, – отвечали мы. “Это вниз по Енисею или вверх по Енисею?”, – поинтересовались кеты. У кетов одномерная география: Москва, Париж, Нью-Йорк расположены вверх по Енисею. А вниз по Енисею обитало какое-то мифологическое существо, что-то вроде Бабы-Яги.
Мы занялись полевой работой[121]. Изучение языка осуществлялось с помощью двуязычных информантов. Заставляя их переводить те или иные фразы, мы пытались наощупь выявить грамматическую структуру этого языка. Наряду с лингвистикой нас интересовала духовная и социальная жизнь кетов, прежде всего их верования. Кеты были шаманистами. Почти во всех рассказах присутствовал мотив болезни, которая излечивалась шаманом. Процедура лечения всегда была одной и той же: шаман доставал нож и вырезал больное место; после этого болезнь исчезала, причем на теле больного не оставалось никаких следов. Мы встречали много людей, излеченных шаманом, а также тех, которые наблюдали действия шамана. Все они сходились в своих показаниях. Если предполагать, что это был гипноз, это был случай массового гипноза.
Среди наших информантов были бывшие шаманы, которые утратили дар общения с духами, и они охотно воспроизводили нам шаманские песни. Они могли это делать, поскольку не были уже шаманами: мы наблюдали не ритуал как таковой, а изображение (имитацию) ритуала, не имеющее магической силы. Но нам не удавалось встретить настоящего, действующего шамана.
Однажды это случилось. Наша группа шла по лесу и нам встретился человек: небольшого роста старик. Он как-то странно на нас посмотрел, скосив голову. Когда мы вернулись на стоянку, где жили наши информанты, нас спросили, не попадался ли нам по дороге человек. Мы отвечали утвердительно. “Это шаман”, – сказали нам и рассказали, как его найти. Он жил в тайге один.
Мы захотели с ним познакомиться. Наши старшие товарищи, Вяч. Вс. Иванов и Вл. Ник. Топоров, заявили, что всем скопом идти нельзя и что пойдут они вдвоем. Скрепя сердце, мы согласились, хотя, конечно, нам очень хотелось пойти с ними.
Они ушли и вскоре вернулись, несколько сконфуженные. Вот что они рассказали. Когда они пришли к шаману, тот встретил их словами: “Я знал, что вы придете. Зачем пришли, что болит?”. Они были готовы к этому вопросу; Вячеслав Всеволодович сказал, что у него болит голова. Шаман вынул нож и занес его над головой Вячеслава Всеволодовича. Они бежали восвояси, оставив удивленного шамана с ножом в руке.
Это был, как нам объяснили, белый шаман, шаман-врачеватель. Черные шаманы встречаются очень редко. Нам указали местопребывание одного из них: он жил на острове, примерно в ста километрах южнее, вверх по течению Енисея. Мы решили к нему поехать. К этому времени наша группа разделилась: часть из нас (Топоров, Цивьян, Сегал, Герасимов) должна была вернуться в Москву, мы же, оставшиеся (Иванов, Молошная и мы с Галей), решили отправиться на поиски черного шамана. Кеты подвезли нас на моторных лодках к проходящему теплоходу, мы на ходу вскочили в него под отборную брань команды и поплыли на юг.
К ночи того же дня мы достигли назначенного пункта. Надо было высаживаться на берег. Спустили лодку, мы уселись, матросы принялись грести, и лодка перевернулась. Лодка не была полностью отцеплена от корабля, оставшийся канат потянул ее назад, и мы оказались в воде. Я выплыл, схватился за канат, и увидел Таню Молошную, тоже за что-то державшуюся. Потом снизу пошли пузыри и появилась голова Иванова. Нас втащили на корабль. Гали не было. На рубке включили прожектор и стали шарить лучом по воде. Ее не было. До нас донесся издали слабый крик. И все… (Как впоследствии выяснилось, она где-то читала, что когда лодка переворачивается, надо глубоко нырнуть, чтобы не уткнуться головой в днище перевернутой лодки. Она так и сделала – и, вынырнув, оказалась вынесенной течением далеко от теплохода.)
Вокруг стояла кромешная ночь. Прожектор выхватывал у ночи небольшие участки света, но на реке никого не было видно. Енисей планомерно катил свои волны. С корабля спустили спасательную шлюпку, и она мгновенно исчезла из видимости. У берегов стояли лодки с рыбаками. Капитан по рупору обратился к ним с просьбой о помощи, но они не откликнулись: не хотели расставаться со своими сетями. Гибель человека – обычное дело в Сибири; жизнь здесь не ценилась (в отличие от сетей).
Ее все-таки нашли. Быстрое течение реки отнесло ее на несколько километров. Ей удалось сбросить с себя тяжелые кирзовые сапоги, и в полуобморочном состоянии она держалась на поверхности. Спасатели увидели ее; “Девушка, это вы?”, – деликатно спросили матросы.
Шлюпку вместе с Галей подняли на борт, и теплоход тронулся в путь. Нам предоставили каюту люкс и выдали чистую одежду. Постепенно мы пришли в себя. На следующее утро мы встретили баржу, идущую на север, и капитан теплохода попросил доставить нас по месту назначения – туда, где нам не удалось высадиться.
Мы остановились в деревне на берегу Енисея (кажется, она называлась Ворогово). Это была необычная деревня: в ней не было никаких признаков советской власти. Крестьяне здесь жили зажиточно, как не снилось крестьянам в Советской России. Здесь не было колхоза, не было сельсовета и каких бы то ни было административных учреждений. Не было и почты. Был, правда, магазин, но продавец магазина был выборным: его избирала община. Крестьяне носили домотканное платье, и лица их отличались от привычных лиц русских крестьян. Вместо курносых круглых лиц это были бородатые продолговатые лица с правильными чертами лица (женщины мне меньше запомнились). Мы ночевали в старой деревянной церкви. Меня удивило, что церковь используется для бытовых нужд: хозяева явно не испытывали никакого уважения к этому помещению.
Это были старообрядцы (очевидно, беспоповцы), незадолго перед тем вышедшие из тайги; по-видимому, они получили заверения о том, что смогут жить привычным для них образом, во всяком случае их не трогали. До этого они жили в районе заброшенного Кетского (Обско-Енисейского) канала, вырытого в конце ХІХ в. и просуществовавшего до 1917 г.[122]
О существовании старообрядческих поселений в тайге я слышал неоднократно. Кеты рассказывали, что иногда им приходилось встречать такие поселения, и это, по их словам, было чрезвычайно опасно: староверы стреляли в незнакомого человека, боясь, что их обнаружат и выдадут. Незадолго до нашей экспедиции одно из таких поселений было обнаружено с воздуха. Туда были направлены войска, наставника арестовали, а жителей поселка повязали и спустили на плотах на Енисей, поселив на Большой земле; кто-то вернулся в тайгу, кто-то остался. Это были старообрядцы-скрытники[123]. Они жили своим укладом, промышляя охотой и рыболовством. Детей они обучали церковнославянской грамоте. Они ни в чем не нуждались, за исключением боеприпасов и соли. Раз в год – на Покров, когда устанавливался снежный наст, – они отправляли на лыжах своего человека в известный им поселок, к доверенному лицу, чтобы обменять пушнину на необходимые им продукты. Помимо скрытников, ушедших в тайгу, были старообрядцы странноприимные, которые помогали скрытникам общаться с внешним миром. В деревне, в которую мы попали, жили бывшие скрытники. Магазин в этой деревне обеспечивал всем необходимым тех, кто остался в тайге.
Когда я возвращался из Красноярска, я увидел в центре города доску почета с фотографиями ударников социалистического труда. Там были охотники, сдавшие невероятное количество пушнины. Достаточно было посмотреть на эти фотографии, чтобы понять, кто были эти ударники: с окладистыми бородами, с глазами, обращенными вглубь[124].
Мы отправились на остров, где, по слухам, жил черный шаман, но поиски его не увенчались успехом; возможно, он прятался от нас.
В середине 1950-х гг. был закрыт Институт военных переводчиков; его слушатели, бывшие офицеры советской армии, получили возможность продолжить образование в университетах и институтах иностранных языков. Некоторые из них оказались на филфаке МГУ. Так в английскую группу, где я учился, попал Ваня Порошков, отставной лейтенант из Ачинска. Он был старше других студентов, успел, кажется, повоевать в Корейской войне или во всяком случае имел какое-то к ней отношение (может быть, только готовился там воевать)[125]. У него была семья, он был членом партии, как полагается офицеру. Он производил простоватое впечатление, но был вовсе не глуп и подкупал своей открытостью. К переводу своему в Университет он относился как военнослужащий, которого судьба носит с места на место. Мы с ним общались в основном на переменах между занятиями.
Английский язык Ваня знал плохо, но, в отличие от нашей преподавательницы, относился к этому хладнокровно. Тем не менее, по окончании Университета на распределении он получил завидное место переводчика при ЮНЕСКО, что предполагало пребывание за границей и хорошую заработную плату. Я же был распределен в аспирантуру.
Прошло лето. Как-то Ваня мне позвонил и предложил встретиться; мы договорились вместе поужинать в ресторане “Урал” в Столешникове переулке, на углу с Петровкой. За рюмкой водки он рассказал мне, что оформляется за границу в Министерстве высшего образования, куда он на время оформления прикомандирован и куда ходит как на службу. В Иностранном отделе Министерства появилось место для годовой стажировки в Данию (по линии обмена студентов) и его, Ваню, просили найти кандидата на это место. “Если хочешь, я мог бы рекомендовать тебя”, – сказал Ваня. “Я-то хочу”, – говорю. “Но у меня мать еврейка; не пропустят”. “Почему?”, – сказал Ваня, которому в его разносторонней жизни, видимо, не приходилось сталкиваться с антисемитизмом. “Мне кажется, это не имеет значения. Я тебя рекомендую, а уж они пускай там разбираются”. На том и порешили.
Через какое-то время мне позвонили из Министерства высшего образования и предложили придти в Иностранный отдел. Министерство помещалось тогда на площади Воровского, недалеко от Лубянки, на дворе бывшего доходного дома Первого Российского страхового общества[126]. Меня встретил очень энергичный человек, сотрудник отдела, который, крепко, до боли, пожал мне руку. “Не повезло вам”, – сообщил он мне. – “А что такое?”, – спросил я, ожидавший нечто подобное. – “Праздники нам мешают!”, – удрученно сказал он (имелись в виду октябрьские праздники, годовщина революции). “Если бы не праздники, вы через две недели были бы в Дании. А так – ничего не поделаешь, придется месяц подождать”. Дело было в октябре, а в Данию я попал почти через полгода, в марте. Как я сейчас понимаю, оформили меня максимально быстро.
В процессе оформления мне приходилось часто наведываться в Иностранный отдел. Однажды, мне сказали, что появилось место в Норвегию, и спросили, не знаю ли я подходящего кандидата: мужского пола, с университетским дипломом, родившегося в Москве. Я позвонил Кибрику. “Саша”, – говорю, – “хочешь в Норвегию?” – “Еще бы”, – отвечает. “А в чем дело?” – Я объяснил. “А ты где родился?”, – спрашиваю. – “В Ленинграде. А что?” – “Тогда ничего не выйдет” – “Почему?” – “В Министерстве сказали, что должен быть человек, родившийся в Москве”. – “Боря”, – с чувством сказал Кибрик. – “Ты что-то не так понял. Этого не может быть. Пойми: этого просто не может быть. Ты рекомендуй меня, и ты увидишь, что это недоразумение”.
Прихожу я в Министерство и говорю: так и так. Очень хороший кандидат, родился в Ленинграде. “Но ведь я же вам объяснил: кандидат должен родиться в Москве!”, – с отчаянием сказал министерский служащий. Потом он еще долго смотрел на меня искоса, с недоверием.
Или другой эпизод из жизни Иностранного отдела. Звонит междугородный телефон (с особым сигналом: короткими звонками). Сотрудница отдела – вышколенная, бесстрастная девица – берет трубку. “Профессор такой-то? Здравствуйте. Могу вас обрадовать: N-ский университет присвоил вам степень почетного доктора. Но должна вас огорчить: вы не получили разрешения на выезд и должны будете отказаться от этой степени”. Об эмоциях на другом конце провода можно догадываться.
После оформления документов в Министерстве меня вызвали в ЦК КПСС: это была заключительная и решающая стадия оформления заграницу. Вместе со мной неожиданно оказался Сева Архипов (мы с ним вместе учились в Университете, в одной группе)[127]. Сева уже выезжал за границу; кажется, он был как-то связан с КГБ. Войдя в одно из зданий ЦК на Старой площади (рядом с церковью Троицы в Никитниках) и пройдя контроль документов, мы поднялись на нужный этаж. Там никого не было. Через некоторое время в пустом коридоре появился спортивного вида человек со стриженым затылком в легком шелестящем костюме мышиного цвета. Пригласив нас в кабинет, он внимательно на нас посмотрел и вынул из папки документ, на котором было написано: “Совершенно секретно”. Документ он зачитал вслух, время от времени на нас поглядывая и следя за нашей реакцией. Это было секретное донесение о замечании датского посла, высказанном на каком-то приеме в Москве. Посол выразил удивление, что хотя между Данией и СССР действует договор об обмене студентами, он выполняется в одностороннем порядке: датские студенты приезжают в Советский Союз, тогда как советские студенты в Данию не посылаются. “Поняли?”, – строго спросил нас наш собеседник. Мы ответили, что да, мы поняли. “В таком случае исполняйте”, было сказано нам. К этому было прибавлено, чтобы мы ни в коем случае не имели в Дании сексуальных отношений: “придется потерпеть”. После этого я получил разрешение на выезд, а Сева – нет.
В Министерстве мне выдали денег на экипировку; на эти деньги я купил себе довольно приличное пальто. Наконец, я получил иностранный паспорт и билет на самолет.
В самолете сидели джентльмены с проседью, с пробором, со спокойствием, которое могло быть только у иностранцев. Они курили сигары. “Представляешь: теперь вокруг тебя все время будут такие люди?”, – сказал Андрей Зализняк, который привез меня на аэродром. Я не мог себе этого представить, но так оно и было… Кроме того, в самолете оказался студент из МГИМО (Валентин Ломакин), который тоже летел по линии обмена студентов.
Мы прилетели 9 марта 1961 г. Выйдя из самолета, я увидел синее море с белым пароходом, как на детской картинке, и зеленую траву, которая более всего меня поразила: я первый раз видел траву в марте. Нас встретил импозантный господин с маисовой трубкой во рту; это был атташе посольства, который отвез нас прямо в посольство. Мы попали на празднование Международного женского дня (день 8 марта был отведен для торжественного приема иностранных дипломатов, а на следующий день был праздник для посольских работников). Жена посла – пухлая, накрашенная дама с огромным бюстом – делала доклад о тяжелом положении датских женщин.
Вскоре нас пригласили к послу[128]. Огромный полукруглый кабинет, на полках книги: полное собрание сочинений Ленина и энциклопедия Брокгауза-Эфрона в 86 томах. Посреди кабинета – большой письменный стол.
Из-за стола выкатился маленький круглый человек (в то время все руководители были маленькие и круглые – как Хрущев)[129], сел, расставив ноги, на стул напротив нас, облокотился на колени, задумался и произнес:
– Молодые люди, вы попали в очень трудную ситуацию, и я должен как-то вас ориентировать. Все то, чему вы учились, к чему привыкли, – не соответствует тому, что вы здесь увидите.
Он подумал еще:
– Я вам скажу коротко, – продолжал он. – Дания – это типичная капиталистическая страна, с одной особенностью (он поднял палец): люди здесь живут хорошо.
Он сам удивился тому, что сказал: в самом деле, прибавочная стоимость, эксплуатация чужого труда, латифундии – все, как описал Маркс; но люди здесь живут хорошо. Потом он пожаловался, что ему не предоставляют кадиллак, хотя другие послы в королевстве ездят в кадиллаках.
Мне он понравился. Он был секретарем партийной организации МИДа.
В тот же день нас отвезли в датское Министерство просвещения, где нам выплатили стипендию и определили в гостиницу (очень плохую). Наутро я отправился в Университет. Меня торжественно встретил секретарь Университета и зарегистрировал как студента; диплом о том, что являюсь студентом Копенгагенского университета, по сей день висит на стене в моем кабинете. Секретарь сообщил мне о предстоящем чествовании Нильса Бора (по случаю получения им какой-то золотой медали) и спросил, не хотел бы я присутствовать на этой церемонии. Я, естественно, ответил согласием и в назначенный день явился в Университет. Чествование происходило в сравнительно небольшой аудитории, но было очень торжественным: некоторые мужчины были во фраках. Бор, украшенный золотой медалью, произнес речь.
Я отыскал Институт лингвистики и фонетики, где мне предстояло проходить стажировку – уютный двухэтажный домик, первый этаж которого был занят библиотекой; на втором этаже располагались аудитория и кабинеты профессоров, Ельмслева (Louis Hjelmslev) и Фишер-Йоргенсен (Eli Fisher-Jørgensen). Мне сразу выдали ключ от Института, и я мог приходить туда в любое время суток; это было очень удобно. Доступ к книгам в библиотеке был совершенно свободный, библиотекаря не было вообще, все держалось на честном слове; нравы были патриархальные. О своей встрече с Ельмслевом я рассказал в другом месте[130], не буду повторяться. Я стал посещать лекции и заниматься в библиотеке; впоследствии мне довелось побывать на заседании Копенгагенского лингвистического кружка[131]. Мои впечатления о лингвистической жизни Копенгагена суммированы в небольшой статье, написанной по возвращении в Москву[132].
Копенгаген был в это время своего рода лингвистической Меккой. Копенгагенский лингвистический кружок был научным центром с мировой славой. На центральной улице города (бульваре Г.Х. Андерсена) стоял памятник четырем лингвистам: Р. Раску (Rasmus Rask), Н. Вестергорду (Niels Ludvig Westergaard), К. Вернеру (Karl Verner) и В. Томсену (Vilhelm Thomsen).
Нас поселили в низкопробной гостинице, с проститутками, пьяницами и ночными скандалами. Кроме всего прочего, она была нам не по карману. Надо было искать что-то другое. Мои новые товарищи (студенты, с которыми я познакомился в Университете) рекомендовали мне недавно построенное общежитие, Эгмонт коллегиум (Egmont Kollegiet), по их словам, очень удобное и дешевое. Я пошел туда, представился администрации (коллегиум обслуживался самими студентами, там было что-то вроде самоуправления) и спросил, могу ли у них устроиться. Мне сказали, что это зависит от куратора коллегиума (
Я устроился в коллегиуме и стал жить обычной студенческой жизнью. Общежитие было прекрасное; мне отвели большую комнату на последнем этаже с видом на Швецию, которая виднелась за Эресундским проливом. Появилось много знакомых; вообще отношения в коллегиуме были дружелюбными. Скоро я заговорил по-датски (на первых порах я общался по-английски). По вечерам мы встречались на кухне (на каждом этаже кухня была чем-то вроде клуба), курили трубки (все, кроме меня) и пили пиво. Датские студенты курили в это время непрестанно: во рту трубка, а в руках другая, уже набитая табаком; задача состояла в том, чтобы до минимума сократить болезненный переход от выкуренной трубки до следующей, еще не начатой. Пиво тоже пили все время. Подобно остроконечникам и тупоконечникам, описанным у Свифта, датчане разделялись на тех, кто пьет “Tuborg”, и тех, кто пьет “Carlsberg”. Когда вас с кем-то знакомили, первый вопрос был: “Что вы пьете, Tuborg или Carlsberg?” (то, что вы пили одно или другое, не подлежало сомнению). Положим, вы отвечали: “Carlsberg”. После этого были два варианта ответа: “Ну, конечно!”, – отвечал ваш собеседник в том случае, если он тоже пил Carlsberg; “Да, это более обычно”, говорил он, если он пил Tuborg.
Мы много разговаривали – о том, о сем, на самые разные темы. Я был интересен моим собеседникам как человек, явившийся из другого мира. Большинство из них придерживалось левых убеждений (это было преддверие студенческой революции). Помню, как пришла весть о полете Гагарина (12 апреля 1961 г.), и все студенты собрались внизу, в холле, где был телевизор (единственный в коллегиуме). “Какой красавец!”, – в один голос воскликнули датские девушки, увидев Гагарина. Меня поздравляли, но я не ощущал своей причастности к этому событию, так же как позднее (13 августа 1961 г.) я не ощущал ответственности за построение Берлинской стены.
Встречи и разговоры были самые разные. Однажды меня нашла какая-то венгерская девушка. Она узнала, что в коллегиуме появился русский студент, и приехала, кажется, из Ютландии, чтобы меня увидеть и со мной поговорить. Она бежала из Венгрии после восстания 1956 г., нашла прибежище в Дании и затосковала: ей не с кем было общаться: другой язык, другая ментальность, никто ее не понимает. Общение не получилось: я не знал, можно ли ей верить, и вел себя осторожно. Думаю, она говорила правду: общение может быть больным пунктом в Скандинавии (особенно в Швеции); у меня, впрочем, таких проблем не было, я со всеми общался легко и просто.
Вот несколько отрывочных воспоминаний о наших беседах.
На нашем этаже жил эскимос, студент-медик из Гренландии, он учился на пятом курсе. Все его очень любили. Как-то, попивая пиво, откинувшись в кресло, он сказал: “Слава Богу, это мой последний год в университете, скоро я отсюда уеду”. – “Но почему?”, – спросил я. “Такая хорошая страна, все тебя здесь любят”. – “Да”, – сказал он. “Страна неплохая, и люди ко мне хорошо относятся. Но я не могу вынести этой суеты: здесь все неспокойно, мельтешит перед глазами”. – “Что ты имеешь в виду?”, – спросил я. – “Ну как же: то день, то ночь, то день, то ночь. Все время все меняется. У нас в Гренландии гораздо спокойнее: если день, так это действительно день, а уж если ночь – так ночь”.
Помню разговор о музыке. Мой собеседник, меломан, узнав, что я из России заговорил о Ростроповиче, потрясшем его своим исполнением; он хотел узнать о музыкальной жизни в Советском Союзе. Я назвал имя Шостаковича. “Шостакович – это пропаганда”, возразил он, и я почувствовал, что внутренне с ним согласен.
Из событий того времени не могу не упомянуть приезд моего отца. Союз писателей организовал туристскую поездку в США, и по пути туда они на день остановились в Копенгагене. Я провел с ним чудесный день. Вместе с ним в Америку ехали Евтушенко и Вознесенский, один противнее другого. “А здесь в Дании есть Teddy Boys?”, – спросил меня Евтушенко. Я не знал, что это такое.
Дания в то время была чудесная, совершенно андерсеновская страна с торчащим каминными трубами (сейчас Копенгаген изменился к худшему и стал обычным европейским городом), очень уютная. Спокойные, солидные люди, попыхивающие трубками, красочный портовый квартал (Nyhavn) с притонами всех сортов. Кривые узкие улицы заполнены велосипедистами. На велосипедах все: студенты, почтальоны, служащие, влюбленные парочки, которые держатся за руки; за ними звенит трамвай, пытающийся пробить себе дорогу. Город был предназначен для велосипедистов: везде велосипедные дорожки, на каждом шагу ремонтные лавочки, где вам чинили поломавшийся велосипед, в каждом почти доме из стены торчит конец резинового шланга, позволяющего накачать спущенное колесо. Велосипеды оставляли прямо на улице непривязанными (в то время еще не было наркотиков; после их появления положение изменилось).
Когда мои товарищи по коллегиуму узнали, что у меня нет велосипеда, они заявили, что это невозможно. Мы зашли в ближайшую лавочку, и я с их помощью купил за бесценок подержанный велосипед. Это был первый велосипед в моей жизни, ездить я не умел. Я сел и поехал, вихляя колесом в разные стороны, – и сразу же сбил с ног какую-то даму. Соскочив со своего злочастного велосипеда, я бросился поднимать пострадавшую, бормоча слова извинения (по-английски). Слава Богу, она не ушиблась. “Are you English?”, – спросила она. – “Yes”, – предпочел ответить я, не вдаваясь в объяснения. – “I forgive you”, – милостиво сказала дама. Вскоре она была отомщена: я столкнулся с автомобилем, в котором находились какие-то иностранцы. Я упал вместе со своим велосипедом. На этот раз инцидент произошел не по моей вине: я был пострадавшим, а не нарушителем (что повышало в моих глазах мой статус велосипедиста). Нас окружила толпа, и мне объяснили, что я не виноват и должен потребовать у водителя то ли документы, то ли компенсацию. Памятуя эпизод с дамой, я отказался от претензий и простил водителя. В дальнейшем я научился ездить на велосипеде: мне пришлось объехать на нем почти всю Ютландию.
Министерство высшего образования отправило нас в Копенгаген, никак не сообразуясь с учебным планом Копенгагенского университета. Занятия начинались в сентябре, а в октябре в Министерстве только начали заниматься оформлением поездки. Оформление, как уже было сказано, заняло почти полгода. Мы приехали – на восемь месяцев – в разгар учебного года. Значительная часть отведенного нам срока приходилась на каникулы. В это время не только не было занятий; общежитие в котором мы жили, превращалось в отель (это была возможность заработка для студентов, которые его обслуживали). Проживающие там студенты должны были освободить помещение с тем, чтобы снова вернуться туда 1 сентября, когда отель вновь становился общежитием; вещи можно было оставить в колллегиуме.
До возобновления занятий в Университете нас (меня и моего напарника из МГИМО) определили в Асковскую высшую народную школу (Askov folkehøjskole) в южной Ютландии. Высшие народные школы – типично скандинавские образовательные учреждения, основанные на педагогических идеях Кондорсе, устроенные для того, чтобы представители разных социальных слоев общались друг с другом и получали разностороннее образование. Там читаются короткие курсы на разные темы, посещение свободное. Обучение предполагает не столько изучение предмета, сколько общее ознакомление с ним. Кроме того, преподаются иностранные языки (я изучал немецкий). Я провел там около двух месяцев, очень приятных.
Обучение в Аскове заканчивалось в середине августа, а занятия в Копенгагене начинались в сентябре. Жить нам (мне с моим напарником) было негде, и мы решили путешествовать по стране (на велосипедах). В каждом городке был приют для студентов, где при наличии специальной студенческой карты можно было бесплатно получить место на нарах и одеяло. Мы двинулись в путь – на север, вдоль западного побережья Ютландии. Друг с другом мы почти не общались по взаимной антипатии.
Так мы доехали до города Скаген, самой северной точки Ютландии, где сходятся Северное и Балтийское море. Два пролива, Скаггерак и Каттегат, бросаются здесь друг на друга, подобно разъяренным животным, – с пеной и грохотом. Зрелище было настолько захватывающим, что я взобрался на холм, откуда открывалась грандиозная панорама, вынул записную книжку и принялся сочинять стихи. Стихи, к сожалению, не получились, но попытка их написания имела свои последствия. Побывав в Скагене, мы повернули на юг. Наше путешествие близилось к концу; неожиданно оно было прервано.
При въезде в Ольборг я был остановлен и арестован. (Как я узнал впоследствии, то же случилось с моим спутником, который ехал за мной в некотором отдалении.) После обыска меня поместили в тюремную камеру. Я был настолько поражен, что даже не испугался: все происходящее казалось абсурдом. Все изменилось, прежнее будущее (то, что было будущим) перестало существовать. Вот стихи:
Вскоре был суд, на котором стало ясно, что меня обвиняют в шпионаже. Суд санкционировал мое заключение под стражу. (По закону “Habeas corpus act” меня не могли держать без суда более 24 часов.) Помню лицо стенографистки, которая смотрела на меня с открытым ртом: очевидно, она первый раз видела шпиона. После суда я говорил с назначенным мне адвокатом – пожилым господином с приятным, несколько испуганным лицом. Я сказал ему, что я не в чем не виноват и не понимаю, почему меня арестовали. “Да”, – сказал адвокат. – “Но улики таковы, что я не мог противодействовать заключению”. Я написал письмо в посольство, сообщил о случившемся и попросил адвоката его отправить.
Потекла однообразная тюремная жизнь. Она начиналась с того, что мне приносили завтрак. Через некоторое время раздавался стук в дверь, дверь открывалась, и в камеру с оглушительным лаем врывалась болонка. За ней следовал толстый человек в вязаном жилете с усиками и галстуком-бабочкой, похожий на бармена. У него был низкий лоб и добрейшее лицо. Это был начальник тюрьмы, который каждый день приходил осведомиться, нет ли каких-либо претензий. Я отвечал ему, что единственная претензия заключается в моем нахождении под стражей. “Я понимаю”, – вздыхал начальник тюрьмы. – “Но это вне моей компетенции. Моя задача состоит в том, чтобы обеспечить по возможности комфортное пребывание под стражей”.
Потом была короткая прогулка по внутреннему тюремному дворику; я делал гимнастику. Оказалось, что я могу выписать книги из местной библиотеки. Остаток дня я проводил в чтении.
Мне сказали, что хотели бы осмотреть мой чемодан, остававшийся в Копенгагене (в коллегиуме), и попросили у меня ключ от него. Я с негодованием отказался. – “Подумайте”, – сказали мне. – “Ваш отказ усугубляет имеющиеся против вас подозрения”. Я подумал и пришел к выводу, что это замечание справедливо; я выдал им ключ и разрешил осмотреть чемодан.
Они не знали, что их ждет. Перед отъездом из Копенгагена, когда надо было освободить мою комнату в коллегиуме, я побросал в чемодан все без разбору – книги, вещи, записки, рекламные объявления, невыброшенные билеты и т. д. и т. п. Разобраться в этом было чрезвычайно трудно, особенно при подозрении в шпионаже, когда всякая случайность может быть значимой. Через некоторое время мне вернул ключ какой-то мрачный субъект (русский), которому пришлось этим заниматься. “Почему у вас (в чемодане) такой беспорядок?”, – с отчаянием спросил он. Я отвечал, что не был готов к перквизиции.
После этого меня вызвали к следователю. Небольшого роста, седоватый, с орлиным профилем он напомнил мне следователя из какого-то детективного фильма. “Мы посмотрели ваш чемодан”, – сообщил мне следователь, – “и не нашли там ничего предосудительного. По всей видимости, обвинения против вас будут в ближайшее время сняты. Вместе с тем мы обнаружили в вашем чемодане книги Пастернака, запрещенные в СССР, и поняли, что вы не тот человек, за которого мы вас принимали. При таких взглядах, может быть, вам лучше было бы остаться в Дании, а не возвращаться в Советский Союз. Полагаю, что если бы вы этого захотели, это можно было бы устроить”.
“Ничего себе”, – подумал я. – “Сначала они меня арестовывают, а потом предлагают остаться!” И отказался.
“Но почему вообще меня арестовали?” – спросил я у следователя. Вот что я услышал.
Во время нашего путешествия за нами следили (это я, впрочем, понял и без следователя). Мое поведение показалось подозрительным – я время от времени съезжал с шоссе и пытался свернуть в сторону. Так оно и было: мы ехали вдоль Северного моря, и я безуспешно пытался выехать на море. Когда я видел улочку, отходящую влево (на запад) от шоссе, я сворачивал на нее. Потом оказывалось, что она ведет в частные владения, и я поворачивал обратно. Морской берег был отделен от проезжей дороги, и мне так и не удалось полюбоваться Северным морем. Подозрение моих соглядатаев превратилось в уверенность, когда в Скагене я залез на холм и стал что-то писать. Неподалеку был радар (радиолокационная станция). В этом месте, вероятно, трудно было найти холм, рядом с которым не было радара.
Вскоре после этого разговора за нами приехала машина из посольства; там получили мое письмо. Нас посадили в машину и повезли в Копенгаген[133]. За рулем был консул. “Когда к нам пришло письмо”, – сказал консул, – “мы сразу бросились к нашим кэгэбэшникам с вопросом: вы им что-то поручали? Ей-богу, клянутся, ничего не поручали. Мы к военным, и те то же самое твердят: ничего не было. Ну, думаем, значит ребята сами постарались, проявили инициативу”.
Нас привезли в посольство и, в знак протеста против недружественных действий Датского королевства, решили преждевременно вернуть нас в Москву (не дав нам отбыть положенный срок). Последние дни пришлось жить в посольстве (вернее, ночевать: я уходил на весь день и либо гулял, либо проводил время в Королевской библиотеке). Меня захотела видеть девушка, с которой я подружился в Аскове: ее звали Элизабет. Она услышала о том, что я был обвинен в шпионаже, и не могла в это поверить; она хотела встретиться со мной и услышать от меня самого, о том, что случилось. Элизабет обратилась в посольство и сумела настоять на встрече. Мы встретились в посольстве; разумеется, все просматривалось и прослушивалось. С ней был ее брат (она не решилась одна идти в посольство). Я рассказал ей все, что было, но под неусыпным наблюдением посольских работников не мог говорить с ней свободно, как говорил раньше. Не знаю, поверила ли она мне.
Вскоре мы вылетели в Москву. Велосипед я продал шифровальщику: он не мог покидать территорию посольства и купил его, чтобы ездить вокруг клумбы в посольском саду. Как сейчас вижу его унылую, тощую фигуру, когда он взгромоздился на велосипед и принялся объезжать клумбу.
Так я вернулся в Москву. Я рад был вернуться: я соскучился по семье, по Гале (моей будущей жене), по своей комнате. Было досадно, что пришлось так неожиданно уехать из Дании, но к этому примешивалось чувство обиды: со мной обошлись несправедливо. Я относился к датчанам с доверием и исходил из того, что они ко мне так же должны относиться (типичная психологическая ошибка!).
Я вернулся к своей диссертации, стал ходить в Университет (московский) и постепенно втянулся в прежнюю жизнь. Через некоторое время мне позвонили и пригласили придти в молодежное бюро “Спутник” на Кропоткинской улице (ныне это снова Пречистенка). За столом сидел молодой человек без пиджака, в рубашке с засученными рукавами, чуб как у Олега Кошевого – типичный комсомолец из кинофильма. Накурено. Разговор на “ты” (терпеть не могу этого комсомольского запанибратства).
“Борис, такое дело. Приезжает группа комсомольцев из Дании. Сам знаешь, какие там комсомольцы. Надо их повозить по стране, понять, что они собой представляют, кто есть кто. Потом доложишь. А дальше пошлем тебя в Данию”.
Что делать? Я ожидал чего-то в этом роде и все же не был готов к такому разговору. Надо что-то отвечать, но что? Я вижу, мой собеседник уже нахмурился. Пока я раздумывал, как выйти из положения, мой язык выдал единственно возможный ответ:
“Не могу”.
Дружелюбие моментально исчезло, тон изменился:
“Как это ты не можешь? Почему не можешь? Государство на тебя столько денег потратило, а ты не можешь?”
Что ответить? В голове проносится: могут уволить из Университета, не дадут защитить диссертацию. Пока я раздумывал, я с изумлением услышал, как в дело снова вступает мой язык – подобно лошади, которая в метель без кучера вывозит седока.
“Я языка не знаю”, – сказал мой язык.
Для меня это было неожиданно; для моего собеседника тоже. Он даже поперхнулся.
“Как не знаешь? Ты же там столько времени проторчал?”
“Да вы же знаете, как нас посылают”.
Не знаю, поверил ли он мне в тот момент, но выглядело это правдоподобно: человека посылают в Данию, он не тратит время на то, чтобы выучить никому не нужный датский язык, сидит в посольстве и покупает шмотки.
На этом разговор окончился. Но за границу меня больше не пускали.
После датской эпопеи – или, если угодно, после моего отказа сотрудничать – меня перестали посылать за границу, в страны Западной Европы. Несколько раз я подавал документы на выезд, но понял, что это бесполезно. Так прошло 25 лет. Воспоминания о Дании постепенно потускнели и воспринимались не как реальность, а как сон. Время от времени я получал приглашение выступить с докладом или прочесть лекции, причем приглашающая сторона обеспечивала все финансовые расходы; но я не предпринимал никаких шагов, считая это дело совершенно безнадежным. Как-то – в 1984 или 1985 г. – я встретил в библиотеке австрийского слависта Йоганнеса Райнгарта (Johannes Reinhart); он сказал мне, что в скором времени ко мне придет приглашение из Венского университета, и посоветовал на этот раз подать документы, поскольку дело верное: мой приезд согласован. Я начал действовать – и на первом же этапе потерпел фиаско.
Для поездки заграницу необходимо было получить характеристику. Сначала характеристика утверждалась на уровне кафедры: ее подписывал руководитель кафедры и главы партийной и профсоюзной организаций. Затем эта характеристика перепечатывалась и на ней ставили подписи руководители факультета: декан, председатели парткома и профкома. Затем то же повторялось на уровне ректората, после чего документы отправлялись в Министерство высшего образования. Там, по-видимому, она перепечатывалась еще раз и с новыми подписями поступала на рассмотрение ЦК КПСС. Таким образом один и тот же текст последовательно становился все более и более весомым и значимым с тем, чтобы в конце концов достигнуть своего апогея. На каждом этапе эта операция могла прерваться. Характеристика составлялась по определенному формуляру, с соблюдением известных правил. В ней непременно должны были присутствовать слова: “Политически грамотен, морально устойчив”. Политическая грамотность проверялась на собеседованиях, которые устраивались сначала (факультативно) в партбюро факультета и затем (обязательно) в парткоме МГУ. Что касается моральной устойчивости, то проблема возникала у разведенных; самый факт развода вызывал подозрение в моральной неустойчивости, и в таком случае в характеристике должно было быть написано: “Причина развода парткому (или: партбюро и т. п.) известна и не может служить препятствием для выезда заграницу”. Текст должен был быть напечатан на одной стороне листа, и страница должна была быть полностью заполнена. Перенос слова с одной строки на другую не допускался. Никаких исправлений, никаких помарок. Вообще все было очень строго.
После получения характеристики на низшем (в данном случае кафедральном) уровне, она относилась в маленькую комнатку, которая носила название “Международный отдел”. Сотруднице этого отдела Оле предстояло переоформить характеристику таким образом, что она становилась характеристикой, выданной не кафедрой, а факультетом. Оля должна была подписать эту новую характеристику у декана и других факультетских руководителей. Чтобы не беспокоить их, она была облечена уникальным – неформальным, но санкционированным свыше – правом подделывать их подписи. После этого она передавала характеристику в партком Университета.
Я застал Олю молодой стройной девушкой, но деятельность ее не способствовала сохранению фигуры: принесение характеристики на подпись обычно сопровождалось поднесением пирожных; иногда это были роскошные торты. Она катастрофически толстела, буквально на глазах.
В дальнейшем мне часто приходилось иметь с ней дело. Это было кроткое существо. Помню, несколько лет спустя, я должен был ехать в Гарвард и мне надо было попасть к началу семестра. Времени было в обрез. “Олечка”, – попросил я, – “мне очень нужно, чтобы к понедельнику документы оказались в главном здании (в парткоме МГУ). Иначе я опоздаю к началу занятий”. Она посмотрела на меня большими глазами с густо накрашенными ресницами и сказала: “Хорошо, Борис Андреевич, я все сделаю. Но вы знаете, что в четверг будет конец света?” Помню, меня это потрясло до глубины души: она знала, что в четверг будет конец света и должна была заниматься этими никчемными бумажками!
Возвращаюсь к своему рассказу. Итак, я получил заверения в том, что мне разрешат поехать в Австрию, и я должен был получить характеристику на кафедре, чтобы отнести ее в Международный отдел. Уже на этом этапе меня неожиданно постигла неудача: характеристику на кафедре мне не выдали; ее отказалась подписать профорг кафедры (Валентина Андреевна Кириллова), мотивируя свой отказ тем, что я не вел общественной работы (это была чистая правда)[134]. Делать было нечего. Я вообще не ожидал, что из этого предприятия что-нибудь получится, и легко примирился с неудачей.
Тем не менее, по прошествии некоторого времени мне сказали, что я должен явиться на собеседование в партком МГУ, т. е. оказалось, что моя характеристика каким-то образом продвинулась по административной лестнице, прошла факультетское партбюро и теперь вот должна рассматриваться на парткоме. Как это могло произойти, не знаю и могу только догадываться. По всей видимости, я принес Оле характеристику заранее (до ее подписания на кафедре), с тем чтобы она могла заблаговременно заняться ее оформлением на высшем, факультетском и затем университетском уровне. Мне предстояло в дальнейшем донести ей подписанную характеристику, но я не сделал этого; между тем бюрократическая машина была пущена в ход, характеристика стала двигаться по инстанциям и в конце концов достигла парткома МГУ. Чисто семиотическая история, напоминающая историю подпоручика Киже[135].
Я пошел в партком. Меня принял элегантный молодой человек с эспаньолкой (партийные начальники к этому времени уже полностью освободились от своей рабоче-крестьянской закваски). Он отнесся ко мне благожелательно. “Профессор У.? – замечательно. Куда едете? В Австрию? – очень хорошо. Думаю, у нас к вам не будет вопросов”. Я распрощался и направился к выходу. “Одну минуту”, – окликнул он меня. “Все-таки один вопрос, с вашего разрешения. Присядьте, пожалуйста”. Я вернулся. (“Бежать от него надо было”, – подумал я с тоской. – “Сразу бежать без оглядки, стремглав. А то расслабился, идут себе, как ни в чем не бывало…”.) “Вот хотел вас спросить”, – говорит. “О чем говорил вчера (15 мая 1985 г.) Михаил Сергеевич Горбачев на встрече с рабочими в Ленинграде?” (“О чем он мог говорить?”, – думаю. “Наверняка, что-нибудь о благосостоянии трудящихся”.) “О повышении благосостояния трудящихся”, – говорю. Он на меня уставился с каким-то недоверием. Наступила пауза. “А вы… откуда знаете о содержании этого выступления”, – спросил он. “Читал”, – с достоинством ответил я. – “Читали? Но ведь выступление Михаила Сергеевича не было опубликовано…” – (“Вот те раз”, думаю.) “Нет, не читал, разумеется, а слышал по радио”, – поправился я. “Ну хорошо”, – сказал он, поглядев на меня с любопытством. “Больше вопросов нет”. Это был первый случай, когда Горбачев встретился с народом и говорил вполне откровенно. Я, разумеется, ничего об этом не знал[136].
Далее предстояло ждать вызова в Министерство высшего образования. Вызов не приходил, и я обратился в международный отдел МГУ (в главном здании), чтобы узнать, все ли в порядке. “Мне кажется, все в порядке”, – сказала сотрудница отдела. “Документы ушли в Министерство, должен быть вызов. Надо связаться с Любой Гармаш. Вы знаете Любу?” – “Нет, к сожалению” – “Ну так она вас знает. Свяжитесь с ней”. Я поехал в Министерство и нашел Любу Гармаш. В свое время она работала на филфаке секретарем декана. Я вспомнил ее: обычно она сидела на столе в предбаннике перед кабинетом декана, загадочно улыбаясь, – длинноногая красавица в длинном платье; она была наполовину чеченка, что придавало ей особую загадочность. “По-моему, все в порядке”, – сказала Люба. “Я спрошу у заведующей отделом, узнаю, когда вас вызовут”. На следующий день она позвонила, подтвердила, что все порядке, но что заведующая хотела бы меня видеть, чтобы выяснить какое-то недоразумение.
В назначенное время я встретился с заведующей – и сразу ее узнал: невозможно было забыть эти колючие, пронзительные глаза. Это была сотрудница КГБ, которая в 1962 г. инструктировала меня перед отправлением в Данию; ее звали Елена Борисовна[137]. Возможно, она тоже меня узнала, но не подала виду.
“Вы давно уже были бы уже в Австрии”, – сказала Е.Б., “если бы не одно странное обстоятельство: Австрийское посольство не дает вам визы”. “Не дает визы?”, – изумился я. – “Но это какое-то недоразумение!” – “Я тоже так думаю”, – согласилась Е.Б. “Однако мой опыт подсказывает, что в таких случаях ничего нельзя сделать. Я посоветовала бы вам для начала поехать в другую страну – может быть, в одну из стран народной демократии, скажем, Монголию; или, может быть, в Венгрию…“ – “Тогда уж лучше в Венгрию”, – говорю. “Но если это недоразумение разъяснится?” – “Тогда вы поедете в Австрию”, – сказала Е.Б.
Потрясенный, я вышел из Министерства и, чтобы придти в чувство, отправился в университетскую библиотеку. В библиотеке я встретил Йоганнеса Райнгарта. “Что же это вы не даете мне визы?”, – спросил я его. “Мы не даем вам визы?”, – в изумлении переспросил Йоганнес, и брови его полезли на лоб. Я рассказал ему о своем разговоре, он обещал все выяснить. В скором времени я получил письмо от Герты Хюттль-Фольтер. Австрийское посольство в Москве сообщило ей, что оно не получало запроса о визе. Я помчался в Министерство и сообщил об этом Елене Борисовне. “Мы же с вами договорились”, – строго сказала она, – “что вы поедете в Венгрию”. Так я поехал в Венгрию, где провел месяц осенью 1985 г.
В дальнейшем мне пришлось много общаться с Любой Гармаш; однажды мне удалось оказать ей услугу. У нее был сын призывного возраста. Попав в армию, он был определен в десантные войска и направлен на специальное обучение, которое проходят начинающие десантники. Обучение подходило к концу, и его должны были направить в Афганистан. Люба была в отчаянии. Распределение солдат зависело от капитана, начальника десантной школы; за определенное вознаграждение капитан готов был спасти ее сына от Афганистана. Люба предлагала ему деньги, но он отказался. Ему не нужны были деньги: ему был нужен двухтомник Пастернака, незадолго перед тем вышедший (впервые после антипастернаковской кампании)[138]. Достать этот двухтомник обычным путем было невозможно. Я тотчас же поехал в университетское общежитие (в главном здании МГУ), где жили мои американские знакомые, Рон и Гейл Врооны (Ronald & Gail Vroon), молодая пара славистов, стажировавшихся в Университете. Заявившись к ним в комнату, я объяснил им, в чем дело, и мы отправились в “Березку”, где за валюту можно было купить все, в том числе и издание Пастернака. Мальчик был спасен.
В 1987 г. Юрия Михайловича Лотмана и Арона Яковлевича Гуревича вызвали в МИД и сказали им: до сих пор за границу ездили какие-то академики, которых никто не знает на Западе, мы же хотим, чтобы ездили ученые, которые там известны. Юрий Михайлович рекомендовал меня, я явился в МИД и имел дело с Владимиром Викторовичем Шустовым, очень энергичным и благожелательные человеком; как я понимаю, он заведовал в это время международными научными связями[139]. Мне сразу же было предложено отправиться в Америку (в Вашингтон) в составе делегации по культурным связям. Делегация состояла из работников МИДа и заведующих иностранными отделами министерств, имеющих то или иное отношение к культуре (Министерство культуры, Министерство образования и т. п.); возглавлял ее Алексей Ильич Глухов, ответственный сотрудник МИДа (вскоре он станет послом в Люксембурге)[140]. Было сказано, что мне надо всего лишь посидеть полдня на заседании, а потом я свободен. Так оно и вышло; на заседании я услышал: “Ситуация в нашей стране изменилась, и вы видите, какие люди теперь в нашей делегации”.
Помню, как мы прилетели в Вашингтон[141]; в аэропорту нас встретил томный молодой человек со скучающим лицом, очень хорошо одетый, – атташе по культуре. Нас сразу же отвезли в посольство СССР – здание бывшего императорского посольства, неподалеку от Капитолия[142]. Все окна в посольстве были изнутри наглухо замурованы (снаружи этого не было видно). Вскоре нам доложили, что посол (Юрий Владимирович Дубинин, посол в США с 1986 по 1990 г.) готов нас принять. Нас повели вниз, в подвал-бункер, где вообще не было окон, там сидел посол как Будда, а перед ним стоял аппарат, из которого клубами шел густой пар; это был кислород. Элегантный вид посла дисгармонировал с помещением, в котором он находился. Я удивился, а наш руководитель сказал мне: “Да, я так вот несколько лет проработал в Париже; это очень тяжело”.
“Прежде всего хочу вам сообщить”, – сказал наш руководитель, – “что Марья Тимофеевна (жена посла) пребывает в добром здравии и шлет вам привет”. Посол кивнул. Полагаю, что он регулярно созванивался со своей супругой и был хорошо осведомлен о состоянии ее здоровья. Наш руководитель, несомненно, знал об этом. Это был посольский церемониал, восходивший к тем временам, когда еще не было телефонной связи. Далее был столь же бессодержательный разговор: посол спросил, как мы долетели, мы отвечали, что хорошо, и т. п. “Должен поставить вас в известность”, – неожиданно сказал зав. иностранным отделом Министерства культуры, – “что Галина Сергеевна Уланова заявила о своем желании участвовать в чествовании Михаила Барышникова”. Наступило молчание. “Принял к сведению”, – сказал посол. После аудиенции Алексей Ильич (руководитель делегации) накинулся на выступавшего: “Ну что вы высунулись?” – спросил он. – “Зачем вы это сказали? Вы что думаете, послу это интересно знать? Ему интересно об этом не знать!”. На этом аудиенция закончилась.
Мы приехали днем, и опытные люди в посольстве посоветовали нам не ложиться спать – так лучше было преодолеть jet-lag. Всех нас разбили на пары, и каждая пара была приглашена в гости служащими посольства. Меня с Алексеем Ильичем пригласил атташе по культуре, он обещал вечером заехать за нами в гостиницу. В условленное время он приехал; в машине оказалась его жена, которая держала на коленях кошку. Она не имела права самостоятельно покидать территорию посольства (квартала, где жили посольские работники) и пользовалась любой возможностью, чтобы с мужем прокатиться по городу. С кошкой она не расставалась. Мы въехали на территорию посольского городка, занимающего целый квартал. Стальные ворота, пограничник, тщательно проверяющий все документы (в том числе у атташе, которого он, конечно, хорошо знал). Посольский городок представлял собой своего рода гетто, там жило большое количество людей, которые не имели возможности оттуда выйти. Страшное впечатление произвело на меня то, как они жили. Эти люди были избалованы заграничным комфортом и не представляли, как можно жить иначе.
В Вашингтоне я встретился с Джемсом Биллингтоном, и он показал мне Библиотеку Конгресса. Между прочим, я видел там оригиналы фотографий Прокудина-Горского. Кроме того, я был в Национальной галерее и видел шедевры из Эрмитажа, проданные в свое время Советским Союзом; я знал их по репродукциям в старых каталогах Эрмитажа.
У меня были приглашения из нескольких американских университетов, и мне удалось поездить по Америке: я побывал в Гарварде, в Нью-Йорке, в Финиксе (откуда меня свозили на Большой каньон), в Беркли, в Лос-Анджелесе.
В Беркли я участвовал в международной конференции, посвященной тысячелетию Крещения Руси. Как-то вечером нас повезли на холм, где стояло большое количество телескопов. Там собирались приверженцы какого-то эзотерического учения; взирая на звезды, они предавались медитации. Мы познакомились, и я был представлен как эманация Петра Демьяновича Успенского[143]; табличка (badge) с моим именем, висевшая у меня как участника конференции, подтверждала сказанное. Ажиотажу собравшихся не было предела; наряду со звездами я оказался предметом культового почитания. Мне показали особую двойную звезду, которую, как я понял, могли лицезреть только избранные.
В Лос-Анджелесе мы с Аликом Жолковским гуляли по городу и вышли на океан. Я увидел песчаный пляж необыкновенной длины, окаймляющий город. Пляж был пуст, и я объяснил это тем, что американцы предпочитают купаться в бассейне. Я предложил Алику выкупаться, он отказался, я же скинул одежду и вошел в море. Теплая вода охватила меня, плыть было легко и приятно; неожиданно я осознал, что берег находится далеко позади. Течение отнесло меня в океан. Я повернул к берегу, но он был очень далеко. Кричать о помощи было бессмысленно. Я стал махать руками. Какой-то человек на берегу тоже замахал руками, но дело этим и ограничилось. Берег постепенно приближался, и я выплыл. Оказалось, что течение в этом месте совершает круговое движение: относит и затем приносит к берегу. Увидевший меня человек был спасателем; он пытался знаками объяснить мне, что течение должно меня вынести на берег, но я ничего не понял. В этом месте, объяснил он мне, купаться запрещается (чем и объясняется отсутствие народа на пляже). Ни я, ни Алик не заметили запретительных знаков. Алик, который с берега наблюдал за моим купанием, был поражен моим умением плавать.
С перестройкой процедура оформления выезда за границу значительно упростилась. Уже отменены были собеседования, заграничные паспорта можно было хранить у себя дома, и, что очень важно, человек сам мог отнести свои документы в министерство.
Меня пригласили в Гарвард на три года с тем, чтобы каждый год я преподавал там один семестр (речь шла о зимних семестрах 1990, 1991 и 1992 гг.)[144]. Чтобы поспеть к началу семестра, оформление документов надо было начинать загодя: необходимо было следить, чтобы они не застряли в той или иной инстанции (ср. выше разговор о конце света). Довольно много времени занимало оформление визы. Помню, как я принес документы в Министерство высшего образования, зашел в кабинет к заведующему иностранным отделом (ранее это было немыслимо; надо было записываться на прием) и сказал ему: “Я профессор такой-то, должен преподавать в Гарвардском университете, и мне необходимо попасть туда к 1 февраля (1990 г.); в противном случае срывается преподавание. У меня просьба: чтобы не было проволочки и документы не лежали без движения, нельзя ли сразу передать их туда, где оформляют получение визы?” – “Конечно”, – сказал он. “Пойдемте”. Он привел меня в комнату, где сидели два человека средних лет, очень похожие друг на друга, по виду – отставные офицеры. Одного из них звали Владимир Ильич, другого – Вячеслав Михайлович. “Это профессор Успенский”, – сказал зав. отделом. “Он должен преподавать в Гарвардском университете. У него просьба…” – и он слово в слово пересказал то, что я ему сказал (так в былинах речь одного персонажа дословно воспроизводится в речи другого). Наступило молчание. “ Я не понимаю”, – сказал на это Владимир Ильич (или, может быть, это был Вячеслав Михайлович), – “почему надо сразу бежать и жаловаться начальству”. “Какому начальству?”, – спросил я, слабея от непонимания, – “что вы имеете в виду?” – “Ведь вы же здесь были полчаса назад”, – сказал один из них. – “Я был здесь?”, – переспросил я, – “но я вас первый раз в жизни вижу!”. – “Вы здесь были полчаса назад”, – твердо сказал Владимир Ильич (или Вячеслав Михайлович), – “и мы с вами все обговорили”. Я почувствовал, что теряю контроль над действительностью. Я напряг все силы. “Но, может быть, здесь был мой брат?”, – спросил я в порыве озарения. “Это может быть”, – согласились они. “Но мы же с ним непохожи!”, – в отчаянии воскликнул я. “Ну и что?”, – был ответ. “Фамилия-то одинаковая”.
Вообще же чиновники, прежде хамоватые, стали доброжелательными, подчас даже подобострастными. Впрочем, это зависело от того, куда дует ветер.
Годом позже я снова должен был ехать в Гарвард. С оформлением не было никаких проблем, все прошло очень гладко, без сучка и задоринки. Но я выезжал на следующий день после литовских событий (после штурма телебашни в Вильнюсе, случившегося в ночь на 13 января 1991 г.). Боже мой, как все сразу изменилось! “У вас есть валюта?”, – спросил меня таможенник. “Да”, – отвечал я. – “Вот декларация”. В Советском Союзе запрещалось иметь валюту. Человек, который ввозил валюту из-за границы, должен был ее задекларировать; при наличии декларации ее разрешалось вывезти из страны[145]. У меня было около 200 долларов, которые я ввез, возвращаясь из предыдущей зарубежной поездки, и которые были своевременно задекларированы. “Это не ваша подпись”, – заявил таможенник. – “Декларация подделана”. Я настаивал на том, что подпись моя и что декларация подлинная. “Мы устроим графологическую экспертизу”, – пригрозил таможенник. “Устраивайте”, – отвечал я. Они, действительно, устроили экспертизу и, ожидаемым образом, экспертиза показала, что подпись на декларации подделана. “Что вы теперь скажете?”, – спросил таможенник. “Что экспертиза ваша – дурацкая”, – сказал я. “Подпись на ней – моя”. Они куда-то удалились, потом через некоторое время вернулись. “Проходите”, – буркнул таможенник. Арестовать меня они, скорее всего, не могли (хотя кто знает!), но вполне могли снять с рейса. Это было бы неприятно: в этом случае я опаздывал на пересадку в Нью-Йорке и по прибытии в Бостон никто бы меня не встретил (меня должны были встретить и довезти до Гарварда). Ни интернетной, ни мобильной телефонной связи тогда еще не было, и в этом случае я лишен был возможности известить своих американских коллег о том, что случилось.
В зимнем семестре 1992 г. я преподавал в Граце. К лету я вернулся в Москву с тем, чтобы немедленно отправиться оттуда в Австралию, в Мельбурн. В Австралии меня уже ждали (там как раз начинался зимний семестр). Паспорт был у меня на руках, австралийская виза была готова. Оставалось получить выездную визу; на ее оформление требовалось время (месяц, а то и больше), и я не успевал ее получить[146].
Я рассказал об этой проблеме моему ученику Андрею Архипову, и узнал, что в стране рыночной экономики, каковой к тому времени стала Россия, все можно было купить – нелегально, разумеется. Паспорт, если не ошибаюсь, стоил 20 долларов, столько же стоила въездная виза (в любую страну!), а вот выездная виза стоила дороже – кажется, 30 долларов. Это было справедливо: выезд из страны рассматривался рынком как более значимая услуга, чем все остальное. Деньги выплачивались постфактум, по исполнении. “Как это сделать?”, – спросил я. “Нужно позвонить Наташе”, – сказал Андрей, – “вот ее телефон”. Я позвонил Наташе и объяснил, в чем дело, оговорив при этом, что выездная виза мне нужна в течение двух недель. Она сказала, что это возможно, сообщила расценки (те же самые), и мы договорились встретиться на следующий день утром у Театра Гоголя. Наташа оказалась молодой симпатичной девушкой. Она взяла у меня паспорт и обещала позвонить вечером того же дня, чтобы подтвердить, возможно ли это сделать в нужные мне сроки. Вечером действительно позвонила и подтвердила, что да, возможно; обещала сообщить, когда все будет готово. Я почувствовал, что живу в новой России: все работало.
Прошли две недели; Наташа не позвонила. Стал звонить я; никто не отвечал. Я звонил и звонил. Была уже ночь, когда кто-то взял трубку; мне ответил мужской голос. Я попросил Наташу. “Наташи нет”, – сказал голос. – “А с кем я говорю?” – “Это Миша, брат Наташи. Кто ее спрашивает?”, – Я объяснил, в чем дело, и услышал: “Наташа уехала на постоянное место жительство в США”. – “А как же мой паспорт?”, – спрашиваю. “Без понятия”, – отвечал Миша.
Я связался с Андреем и рассказал ему, что произошло. “Что делать?”, – спросил я. “Надо позвонить Васе”, – сказал Андрей и сообщил мне телефон Васи. “Звоните сейчас же”. – “Но уже второй час ночи?” – “Самое время”, – сказал Андрей. – “Вася, между прочим, потомок о. Павла Флоренского, едва ли не правнук”. Это звучало как рекомендация.
Звоню. Мужской голос. – “Будьте любезны, Васю”. – “Васи нет, это Олег. А по какому делу?” Объясняю: мне нужен паспорт и выездная виза (въездная у меня есть) в десятидневный срок. – “Ага”, сказал голос. – “Тогда вам нужно позвонить Васе”. – “Но я же звоню Васе!”, – воскликнул я в отчаянии. – “Позвоните еще раз по этому телефону”, – сказал бесстрастный голос. – “Когда?” – “Сейчас”.
Звоню. Мужской голос: “Это Вася”. Я излагаю свое дело (то же самое), он сообщает расценки (те же самые стандартные расценки) и предлагает мне подъехать на следующий день утром с фотографиями. Сообщает адрес (где-то далеко, у метро “Калужская”).
На следующий день в назначенное время я разыскал нужную мне квартиру, позвонил в дверь; никто не отозвался. Расстроенный, я пошел к метро и, проходя мимо телефона-автомата, решил позвонить Васе. Я услышал мужской голос. “Вася?” —“Вася”. Он был на месте. По-видимому, он только что там появился. Скорее всего, это было чем-то вроде офиса.
Я вернулся. На этот раз мне открыли – и предо мной предстала картина из плохого голливудского боевика. Стандартная однокомнатная квартира, типичная для московского панельного дома-новостройки, почти без мебели, посреди комнаты стол, на нем куча денег (доллары), прямо на купюрах сидит девица в мини-юбке, нога на ногу; в углу какой-то молодой человек в майке и с бицепсами упражняется с боксерской грушей. Я вручил фотографии, оставил записку с моими данными, и еще раз сформулировал условия сделки: нужен паспорт с выездной визой, не позднее чем через десять дней, расчет по исполнении. Обещали позвонить.
Прошло время, но известий от Васи не поступало. Связавшись с ним, я выяснил, что документы не готовы, задерживаются. – “Как же так?” – “К сожалению, у нас бывают задержки, такова специфика нашей работы; подождите”.
Но у меня уже не было времени ждать. Делать было нечего: приходилось отказаться от поездки. Предстояло объяснить это австралийским коллегам (но как объяснить им то, что произошло?). Ко всему прочему, на этом деле я потерял паспорт. Правда, у меня был еще один паспорт – синий, служебный, на него не требовалась выездная виза, но уже несколько лет, как паспорт этот был недействителен (такие паспорта перестали выдавать простым смертным, но у меня он сохранился).
В то время как я раздумывал над всем этим, раздался телефонный звонок. Я поднял трубку; звонил Владимир Викторович Шустов, сотрудник МИДа, с которым я встречался в 1987 г. (см. выше). Это было совершенно неожиданно, и я до сих пор воспринимаю происшедшее как чудо: он никогда мне раньше не звонил, и мы с ним виделись всего лишь однажды, 5 лет тому назад. Он сказал, что получил назначение в Вену и приехал в отпуск, чтобы поработать на садовом участке; оказавшись в Москве, он решил позвонить, узнать, как мои дела. Я ему рассказал о своей проблеме: надо ехать в Австралию, а у меня недействительный служебный паспорт и т. п.
“Да”, – сказал он, подумав. “Не знаю, как вам помочь. Я теперь никого не знаю в консульском отделе МИДа. У нас в МИДе все очень быстро меняется, везде новые люди. Разве что… Скажите, вы имеете какое-нибудь отношение к Академии наук?” – “Никакого” – “Ну все равно. Единственный человек, который мог бы вам помочь, из тех, кого я знаю, – Олег Николаевич (?) Авраменко?), зав. иностранным отделом Академии. Попробуйте позвонить ему, передайте от меня привет”.
Телефон узнать было нетрудно: у кого-то из моих друзей была справочная книжечка по Академии наук.
Звоню: “Моя фамилия такая-то, мне рекомендовал с вами связаться Владимир Викторович Шустов”. – “А, Володя, ну как он?” Сообщаю, что он в Вене, приехал поработать на грядке. Объясняю свое дело: у меня есть служебный паспорт и т. п. – “Скажите, вы имеете какое-нибудь отношение к Академии наук?” – “Никакого” – “Н-да. Сложное дело, сложное дело…” – “Значит ничего нельзя сделать?” – Н-да, сложное дело; придется побегать. Послушайте, вы могли бы приехать?” – “Да, конечно” – “Когда?” – “Я мог бы сейчас” – “Очень хорошо, приезжайте”.
Ловлю такси, еду – в административное здание Академии наук в Нескучном саду (демидовский Нескучный дворец). Нахожу иностранный отдел, там небольшая очередь, наконец, вхожу. Невысокий человек с усталым лицом. “Чем могу служить?” – “Я звонил вам по рекомендации В.В. Шустова” – “А, Володя, ну как он?” Все повторяется: рассказываю про садовый участок, говорю о своем деле.
В это время позвонил телефон. Он поднял трубку, и выражение лица его изменилось. Разговор шел по-французски, и каждым вторым предложением из уст Авраменки было “Oh là là!”. Из услышанного мной разговора я понял следующее: на следующий день президент Академии (Ю.С. Осипов) с супругой отправлялся в заграничное турне – сначала в Турцию, а оттуда во Францию. Французы дали визу Осипову, но не дали супруге. Это, очевидно, была большая неприятность для супружеской пары и катастрофа для Авраменки.
“Олег Николаевич”, – сказал я, вставая со стула. “Я вижу, вам сейчас не до меня. Назначьте мне, пожалуйста, день, когда бы я мог к вам придти”. Он поднял на меня остолбенелое лицо и спросил: “Простите, а кто вы такой?” Я вышел на цыпочках.
У меня были дела в Университете. На обратном пути я решил заехать в Академию наук и посмотреть, не разрядилась ли обстановка. Был конец рабочего дня. Заглянув к Авраменке, я убедился, что все успокоилось. Он спросил меня, кто я такой, я доложил ему о садовом участке Виктора Владимировича, рассказал своем деле – словом, повторил весь цикл.
“Вы имеете какое-нибудь отношение к Академии наук?”, спросил меня Авраменко. – “Нет, я работаю в Университете. А членство в других академиях не считается?” – “В других – нет. А вы могли бы получить письмо из Университета в Президиум Академии наук с просьбой о содействии в оформлении поездки в Австралию”. – “Думаю, что мог бы”. – “Вот и принесите мне такое письмо вместе с фотографиями и служебным паспортом”.
На следующее утро я отправился в Университет, напечатал нужное мне письмо на факультетском бланке, получил подпись декана (Ремневой) и явился к Авраменке. Он водрузил очки на нос, внимательно прочел письмо и сказал: “Пойдемте”.
Мы прошествовали по коридору и дошли до двери, обитой свинцом, где не значилось никакой надписи. Он набрал код, дверь открылась и в комнате обнаружилась высокая пожилая дама старорежимного вида, в пенсне и седых буклях. “Марья Вениаминовна, – сказал он. – это профессор Успенский (дама мне кивнула). Переделайте, пожалуйста, это письмо так, как если бы профессор Успенский был сотрудником Академии”. Мы вышли. “Ну все, – сказал Авраменко, – завтра утром можете приехать за паспортом”.
Получив паспорт (обычный, не служебный), я заехал в австралийское консульство, поставил на него въездную визу, купил билет и собрался лететь в Мельбурн. Заказал такси, жду звонка. Раздался звонок, однако это был не таксист: это звонил Вася. “Ваш паспорт готов”, – доложил Вася. – “Простите”, сказал я. “Паспорт должен был быть изготовлен в течение десяти дней; надобность в нем отпала”. – “Но как же так”, – воскликнул Вася. “Мы же заплатили пятьдесят баксов!” – “К сожалению, ничем не могу помочь”, – отвечал я. “Паспорт не был получен в срок”.
На этом история с паспортами не кончилась. Когда я вернулся из Австралии, мне позвонила Наташа: она вернулась из Америки, ей там не понравилось. Она хотела бы вернуть мой паспорт.
Этот свой паспорт я получил. Помню, что к осени 1992 г., когда я должен был ехать в Берлин, у меня на руках было несколько паспортов: на одном стояла виза в Германию, а другом в Италию (я должен был лететь из Берлина в Венецию осенью 1992 г.). Получить все эти визы на один паспорт я никак не успевал.
Мальчики мои плохо учились, что один, что другой. Это стало очевидно уже в начальной школе. Я помню, как Ванечку отвели в первый класс, и мы стали ждать отметок. Наконец, появились отметки – плохие. Мы с Галей очень огорчились. Ваня еще до поступления в школу умел читать, и мы надеялись на лучшее[147]. К этому времени (1975 г.) у меня вышла книга – “Первая грамматика русского языка на родном языке”. Я пошел в школу и подарил ее учительнице под тем предлогом, что тема книги связана с ее профессиональной деятельностью. Книга была благосклонно принята, и отметки Вани улучшились, но ненадолго: примерно через месяц они пошли вниз. Я задумался: получалось, что для поддержания Ванечкиной успеваемости я должен был выпускать по книжке в месяц… В это время у нас гостил Юрий Михайлович Лотман, который предложил свою помощь. “Хотите, я поговорю с учительницей? Я скажу, что я дедушка Вани”, – предложил он. Юрий Михайлович, отец троих мальчиков, имел большой опыт хождения в школу и разговоров с преподавателями; вообще он был человек бывалый и решительный. Я же такого опыта не имел и с благодарностью принял это предложение. “Пойдемте”, – сказал Юрий Михайлович, подкрутив усы и выпрямившись. “Как зовут учительницу?” – “Зинаида Ивановна” – “Очень хорошо”, – сказал он. Мы отправились. Юрий Михайлович посадил меня на скамейку у входа в школу. “Подождите здесь, вы мне не нужны”, – сказал он, – “вы только все испортите”. Он вошел в школу, и из школьных дверей немедленно высыпала толпа первоклассников. “Дед Мороз, Дед Мороз!”, – кричали они, подпрыгивая; так они отреагировали на появление Юрия Михайловича: бороды у него, правда, не было, но большие усы компенсировали ее отсутствие. Эту толпу возглавлял мой Ванечка, который кричал то же самое. То, что он был знаком с Юрием Михайловичем, нисколько его не смущало.
Через некоторое время является Юрий Михайлович, красный как рак. “Ничего не получилось”, – говорит. “Дело было так. Я вошел в класс и представился. 'Здравствуйте, Зинаида Ивановна. Меня зовут Юрий Михайлович, я отец Галины Петровны'. – 'Юрий Михайлович, отец Галины Петровны?', – переспросила Зинаида Ивановна. 'Это как?'. После этого разговор пошел насмарку: я стал сочинять что-то о втором браке Зинаиды Кузьминичны (моей тещи, Галиной матери), и все это под испытующим оком Зинаиды Ивановны, которая, мне кажется, не поверила ни одному моему слову”.
Так провалилась единственная попытка повысить Ванечкину успеваемость. Когда мы пришли домой и стали рассказывать о нашей кампании, теща моя вдруг зарделась, сконфузилась и выбежала из комнаты.
Таков был первый блин, и он вышел комом. Потом и Федька стал ходить в школу, и результаты тоже не были блестящими[148]. Федька был известен своими выходками. То он заберется на дерево, растущее рядом со школой, и, оказавшись на уровне четвертого этажа, покажется в окне и напугает учительницу. То еще что-нибудь выкинет.
Кроме того, он часто пропускал уроки: не мог проснуться. Меня будила теща со словами: “Не встает!”. Я шел к нему в комнату, он лежал в глубоком сне. “Федя, вставай!”, – никакой реакции. “Вставай!”, – тот же эффект. “Вставай!”, – “У нас санитарный день, отменили уроки”, – говорил он, не просыпаясь (меня всегда поражала эта способность произвести осмысленный текст, находясь в глубоком забытьи). Наконец, я прибегаю к силе и ставлю его на ноги. Тогда он встает и не идет в школу не почему-либо, а в знак протеста против насилия над человеком (предполагается, что если бы его не подняли с постели, он бы пошел в школу, но в сложившихся обстоятельствах он лишен этой возможности). Эдакий борец за права человека!
Проводить с Федей воспитательные беседы было делом безнадежным, и завуч проводила их со мной. Мы так и договорились: каждую пятницу я должен был приходить к ней в школу, и она вела беседу со мной, изливая душу и реализуя таким образом свой педагогический дар. Ожидалось, что Федя к этому времени что-нибудь напроказит. Ожидания эти оправдывались.
Однажды мне позвонили из школы и сказали: “Приходите немедленно”. “Что-то случилось?”, – спросил я с замиранием сердца. “Да”, – был ответ. Господи, как я бежал! Сердце выскакивало из груди. До сих пор страшно вспомнить… Прибегаю – в кабинет завуча. Вижу, стоит Федька, окруженный учителями, смотрит исподлобья – ушел в глухую несознанку. “Слава Богу!”, – думаю. “Что произошло?” – “Чудовищная история”, – говорят. “Сегодня весь класс повели на диспансеризацию. На втором этаже, как вы знаете, висит большой портрет Владимира Ильича (Ленина). Федя проходил мимо этого портрета, и после этого в портрете оказалась дырка”. – “Но почему вы думаете на него?”, – возразил я. “Мало ли кто проходил мимо”. – “Это сделал он”, – твердо сказали мои собеседницы. “Его палец находился в дырке, мы это видели. И знаете, что мы нашли в его карманах?” – “Что?”, – спросил я, слабея от ужаса. – “Перочинный ножик!” – “Помилуйте”, – говорю. “А что вы ожидали найти в кармане у мальчика?” – “Все-таки это очень странно”, – сказали учительницы.
Учителей тоже можно понять: случилось чрезвычайное происшествие, можно сказать, святотатство – и они должны были как-то реагировать, даже если считали, что дело выеденного яйца не стоит. Что же касается Феди, то он и тогда утверждал и сейчас утверждает, что это не он сделал дырку. По его словам, ее сделал Ленька Рабинович. А он, Федя, увидев дырку, вложил в нее палец, чтобы проверить, действительно ли в портрете дырка. Прямо Фома неверующий!
Вечером того же дня я был в гостях и рассказал об этой истории; рассказ имел успех. Особенно под большим впечатлением был пожилой хозяин, отец семейства, который выслушал ее с большим одобрением: подрастает правильное поколение…
Администрация школы с нетерпением ожидало дня, когда Федя отучится восемь классов; после этого его можно было исключить, и он должен был искать другую школу для того, чтобы получить среднее (десятилетнее) образование[149]. Найти такую школу было не так просто. Моя ученица Леля Заславская (Страхова) предложила устроить его в школу № 67, в которой она училась и которую с блеском окончила. Это была школа с филологическим уклоном, там преподавал Лев Соболев, известный преподаватель литературы. Соболев преподавал увлекательно, и Федя увлекся. Это увлечение имело катастрофические последствия: он увлекся настолько, что вовсе перестал ходить на другие занятия; в результате Федя не смог окончить девятый класс и его оставили на второй год. Это было беспрецедентно: на второй год в то время не оставляли. Я был в отчаянии: с таким же успехом его могли оставить на третий или четвертый год: трудно было представить себе, что он сможет когда-либо сдать физику или математику и окончить школу.
У Виктора Живова нашлись сердобольные друзья, школьные учителя, которые по совместительству работали в РОНО. Знакомый им директор школы, по их просьбе, согласился принять Федьку в свою школу (в десятый класс), как бы не заметив, что тот оставлен на второй год. Это выглядело более или менее правдоподобно, поскольку, как я говорил, на второй год тогда никого не оставляли. Сделал он это совершенно безвозмездно, взяв с нас только слово, что Федька не будет бить окна в его школе. Это были не пустые слова: когда я пришел в эту школу, я оказался перед широкой лестницей (это было здание бывшей гимназии, с высокими потолками, лепниной и т. п.), откуда на меня летел нарастающий ком, состоящий из тел сцепившихся в драке школьников; я едва успел отскочить в сторону.
Федьке не составило труда выполнить это обещание: он вообще не ходил в школу. Вместо него туда ходил я, чтобы встретиться с классной руководительницей или с какими-то преподавателями. Мне запомнился разговор с классной руководительницей, пожилой женщиной с усталым лицом. Я объяснял, почему Федя не ходит в школу: он поздно ложится и не может встать утром; я ничего не могу с этим поделать. Она внимательно выслушала меня и неожиданно сказала: “Мальчику надо помочь, ему необходимо окончить школу”. Я несколько раз встречался с таким отношением у школьных учителей: советская школа – это испытание, и надо любыми возможными средствами, всеми правдами и неправдами помочь ребенку пройти его.
Одному за другим, мальчикам предстояло поступать в Университет, на филологический факультет (это был мой выбор, но они с ним смирились); в противном случае им грозила армия с непредвиденными последствиями (шла афганская война, не говоря обо всем остальном). Знания, полученные в школе, были недостаточны, и необходимо было нанимать репетиторов. Это стоило дорого. В течение нескольких лет на репетиторов уходили все деньги, я еле сводил концы с концами – но траты эти были оправданы. В отличие от школы, у репетиторов можно было получить хорошее образование; как правило, это были специалисты высокой квалификации. Некоторые репетиторы помимо знаний обещали помочь при поступлении, ссылаясь на связи (действительные или мнимые) с приемной комиссией или даже на прямое участие в экзаменах. В подобных случаях репетиторство было завуалированной формой взятки: за деньги ученик получал либо знания либо протекцию, но обычно не то и другое вместе (хотя и такие случаи бывали). Как бы то ни было, в моем случае такого рода связи не могли быть задействованы, поскольку я был преподавателем Университета. В приемной комиссии, насколько я понимаю, царило взяточничество, но от других преподавателей, непричастных к мафии, оно тщательно скрывалось[150].
То, что я был профессором Университета, в данном случае работало против меня. Вместе с тем, это обстоятельство могло давать и определенные преимущества: я отчетливо помнил, что когда я сам поступал в Университет (в 1955 г.), нам, абитуриентам, говорили на собеседовании, что дети университетских преподавателей проходят вне конкурса. Правда, больше я никогда об этом не слышал.
Я решил пойти к Марине Леонтьевне Ремневой, замдекана, которая руководила приемной комиссией. Положение осложнялось тем, что мы с ней были не в лучших отношениях. Как-то она мне позвонила (то ли в качестве замдекана, то ли как секретарь партбюро факультета) и сказала, что я должен поступить в Университет марксизма-ленинизма[151]. “К сожалению, не могу”, – отвечал я. “Но это совершенно необходимо”, – настаивала М. Л. “Ваши коллеги уже записались – Георгий Александрович (Хабургаев) записался, Виктор Маркович (Живов), вы один остались”. – “Я никак не могу”, – сказал я. – “Борис Андреевич, это надо сделать. Вы понимаете: надо”. – “Не могу”, – отвечал я. “Но я готов немедленно написать заявление об увольнении”. На этом разговор закончился.
И вот прихожу я к Ремневой и говорю: “Марина Леонтьевна, в этом году мой сын поступает в Университет, на наш факультет. (Речь шла о Ване, Феде предстояло поступать через два года.) Я остался один с мальчиками в трудном, переходном возрасте. Мне очень надо, чтобы он поступил, и я просил бы о содействии”. Я подумал и, взвесив свои слова, добавил: “Если надо, я готов поступить в Университет марксизма-ленинизма”.
Я увидел изумленное лицо Ремневой. Как я понимаю, ей много чего предлагали, – но такого не предлагал никто. Она смотрела на меня с широко открытыми глазами, не понимая, шучу ли я или говорю всерьез. Мне же было не до шуток, я был абсолютно серьезен.
Разговор этот, мне кажется, принес плоды. В Университет марксизма-ленинизма меня не позвали, и Ваня поступил в Университет, возможно, не без участия Марины Леонтьевны.
Вступительные экзамены традиционно начинались с сочинения (после проверки сочинения количество поступающих сокращалось в несколько раз). В сочинении, посвященном “Горю от ума”, Ваня написал, что это произведение было создано в XVIII в., что не соответствует действительности. Он получил тройку (непроходной балл), и пришлось писать апелляцию. В основу апелляции был положен следующий аргумент: утверждение, что бессмертная комедия Грибоедова написана в XVIII в., настолько абсурдно, что могло быть только случайной опиской. Аргумент этот не кажется мне безупречным: я не уверен, что дело обстояло таким образом. Как бы то ни было, апелляция была удовлетворена, и Ваня был допущен к дальнейшим экзаменам.
Оглядываясь назад, мне кажется, что детям преподавателей действительно шли навстречу. Однако я был белой вороной в Университете и никак не мог на это рассчитывать. Волновался я страшно. Ваня нерадиво готовился к экзаменам и то и дело норовил убежать на день рождения к некой Бондаревой (кажется, его однокласснице). “Но ведь у Бондаревой только что был день рождения!”, – воскликнул я, когда это случилось очередной раз. “Человек имеет право устраивать столько дней рождения, сколько он захочет”, – с достоинством отвечал Ваня. Это было своеобразное преломление представлений о коммунизме: каждому по потребностям, от каждого по способностям. Все время экзаменов (две недели) я сидел дома и сторожил Ваню. Поминутно звонил телефон, и девичий голос (каждый раз новый) спрашивал Ваню. “Вани нет”, – заученно отвечал я; и так все время. Я не мог заставить Ваню заниматься, но мог настоять на том, чтобы он не отлучался из дому. Перед экзаменом по истории, за который я особенно боялся, я заключил с ним сделку: если он никуда не уйдет из дому и будет (по крайней мере, постарается) готовиться к экзамену, он получит джинсы (невероятная роскошь по тем временам). Он сдержал слово, я поехал в магазин “Березка” и купил ему джинсы (у меня были чеки, т. е. денежные боны, полученные за книги, вышедшие за границей).
Особенно я волновался перед последним экзаменом, хотя он был самым легким, – экзаменом по немецкому языку. Немецкий язык Ваня, вообще говоря, знал (он учился в спецшколе и занимался с репетиторами), но знание языка никак не гарантирует сдачу экзамена, это две большие разницы. Это был последний экзамен, до этого все шло хорошо, но я боялся, что что-то может нарушить ход событий.
Так же, как и в предыдущих случаях, я привез Ваню на такси. У меня было огромное преимущество перед другими родителями абитуриентов. Как сотрудник Университета, я мог пройти в здание, в отличие от всех остальных, которых внутрь не пускали: часами они стояли под палящим солнцем, ожидая результатов. Я же, предъявив удостоверение, входил в здание Университета, подымался вверх на лифте и проходил на кафедру русского языка; там никого не было, и я мог в комфортной обстановке ожидать дальнейших событий. Так было и на этот раз. Я попытался что-то читать, но не получалось. Прошло время: по моим расчетам, экзамены должны были уже закончится, и Ваня, как мы договаривались, должен был появиться на кафедре. Он не появлялся; я ждал. Прошло еще много времени. Не утерпев, я поднялся на десятый этаж, где проходили экзамены. Этого нельзя было делать, я не должен был засветиться. Но я все же поднялся; там никого не было. Прошло еще время, и я стал не на шутку беспокоиться; я не мог понять, что могло случиться.
Наконец, дверь открылась – но это был не Ваня. В дверях стоял человек, которого я меньше всего ожидал увидеть: мой друг, отец Евгений Бобков, старообрядческий священник. Небольшого роста, одутловатый, с красным, лоснящимся лицом, с огромной бородой и длинными волосами, которые он упрятал в берет; берет торчал огромным комом у него на голове. “Господи!”, – говорю. “Какими судьбами? Как ты здесь?” – “Да вот, проезжал через Москву, решил зайти, узнать, как идут дела”. Отец Евгений был старообрядческим благочинным всей Европы (практически – европейской части Советского Союза, поскольку за границу его не пускали). Старообрядцы рассеяны по всему свету, и многие из них живут там, где нет священника. Когда возникала необходимость крестить, венчать, совершить молебен и т. п., они вызывали отца Евгения, и он ехал к ним из одного конца страны в другой; служил он при этом в Гомеле[152]. Он постоянно был в разъездах, и заехать в Университет по пути, скажем, из Вологды в Казань для него не составляло труда; энергии в нем было, хоть отбавляй.
“Постой… но как же ты вошел в Университет?”, спросил я, еще не оправляясь от изумления. “По удостоверению Российского Палестинского общества. Я всюду так прохожу”, – отвечал он. Я тоже был членом Российского Палестинского общества, когда работал в Институте Африки АН СССР, но выбыл из него, поскольку перестал платить членские взносы. Отец Евгений, как и я, платить перестал, но пропуск сохранил, и он (пропуск) служил ему для прохода в самые разнообразные места. Я живо представляю себе лица охранников, которые пытались понять, что там написано: Израиль в это время был враждебным государством, и слова “Российское Палестинское общество при Академии наук СССР” воспринимались как оксюморон: они противоречили здравому смыслу.
“Как дела?”, – спрашивает отец Евгений. —“Да вот уже несколько часов жду Ваню, все сроки прошли, не знаю, что и думать”, – говорю. —“Я схожу посмотрю”, говорит он. —“Как же ты пойдешь в таком виде? Не надо, не ходи никуда” – “Ничего, я мигом”. И исчез. Возвращается, говорит: “Нет, его нету”.
“Что же делать?”, – говорю. “Беспокоюсь ужасно”. – “Давай помолимся”, говорит он (как и следует ожидать от священника).
У меня была с собой маленькая старинная икона св. Иоанна Предтечи, подарок Л.Ф. Жегина (я брал ее на все экзамены). Я поставил ее на стол, и отец Евгений начал молебен. У него был очень сильный и красивый голос (он девять лет служил диаконом в Покровском соборе на Рогожском кладбище, построенном по проекту Казакова и рассчитанном на 10000 человек, – до восстановления храма Христа Спасителя это была самая большая церковь в Москве). Я до сих пор вспоминаю чувство умиротворения, охватившее меня во время молитвы. Когда молебен окончился, распахнулась дверь и явился Ваня. “Пятерка!”, – доложил он. “Я пошел к Бондаревой, на день рождения!”.
Не объясняй. Бери как есть,
1958
1. [Рец.:] J.W. Perry, A. Kent, M.M. Berry. Machine Literature Searching. New York; London, 1956 // Вопросы языкознания. 1958. № 5. С. 138–139. ‹Совм. с Д.Г. Лахути›.
1959
[Рец.:] Syntax Patterns in English Studied by Electronic Computer // Машинный перевод и прикладная лингвистика. 1959. № 2 (9). С. 70–73. ‹Совм. с В.А. Успенским›.
1961
Типологическая классификация языков как основа языковых соответствий. (Структура языка-эталона при типологической классификации языков) // Вопросы языкознания. 1961. № 6. С. 51–64.
1962
Принципы структурной типологии. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1962. 64 с.
Лингвистическая жизнь Копенгагена // Вопросы языкознания. 1962. № 3. С. 148–151.
Гадание на игральных картах как семиотическая система // Симпозиум по структурному изучению знаковых систем: Тезисы докладов. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 83–86. ‹Совм. с М.И. Лекомцевой›.
О семиотике искусства // Симпозиум по структурному изучению знаковых систем: Тезисы докладов. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 125–128.
Семиотика у Честертона // Симпозиум по структурному изучению знаковых систем: Тезисы докладов. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 149–152.
[Рец.:] H. Spang-Hanssen. Probability and Structural Classification in Language Description. Copenhagen, 1959 // Вопросы языкознания. 1962. № 2. С. 107–110.
1963
Некоторые вопросы структурной типологии. (К типологическому описанию языков на грамматическом уровне). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1963. 22 с.
Опыт трансформационного исследования синтаксической типологии // Исследования по структурной типологии / Отв. ред. Т.Н. Молошная. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 52–60.
Сосуществование грамматических структур в языке. (Расчленение языка на элементарные структуры и возможность типологической характеристики последних) // Совещание по типологии восточных языков: Тезисы докладов. М., 1963. С. 67–73.
[Мода как социальное явление] // Декоративное искусство. 1963. № 4. С. 31.
[Рец.:] Universals of Language. Ed. by J.H. Greenberg. Cambridge, 1963 // Вопросы языкознания. 1963. № 5. С. 115–130.
1964
Замечания по типологии кетского языка // Вопросы структуры языка / Отв. ред. Вяч. В. Иванов. М.: Наука, 1964. С. 144–156.
К системе передачи изображения в русской иконописи (в свете работ Л.Ф. Жегина) // Программа и тезисы докладов в Летней школе по вторичным моделирующим системам (19–29 августа 1964 г.). Тарту, 1964. С. 54–57.
Предварительные замечания к персонологической классификации // Программа и тезисы докладов в Летней школе по вторичным моделирующим системам (19–29 августа 1964 г.). Тарту, 1964. С. 29–31.
Sulla semiotica dell'arte // Questo e altro: Rivista di letteratura. 1964. № 6–7. P. 60–61.
1965
Структурная типология языков. М.: Наука, 1965. 286 с.
К системе передачи изображения в русской иконописи // Труды по знаковым системам. Тарту, 1965. Вып. 2. С. 248–257. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 181).
Описание одной семиотической системы с простым синтаксисом // Труды по знаковым системам. Тарту, 1965. Вып. 2. С. 94–105. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 181). ‹Совм. с М.И. Лекомцевой›.
Предварительные замечания к персонологической классификации // Труды по знаковым системам. Тарту, 1965. Вып. 2. С. 91–93. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 181).
Предварительное сообщение об опыте семиотического исследования речевого потока под действием мескалина // Труды по знаковым системам. Тарту, 1965. Вып. 2. С. 345–346. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 181). ‹Совм. с М. Даниловым, Ю. Либерманом, А. Пятигорским, Д. Сегалом›.
О сосуществовании грамматических типов в языке. (Расчленение языка на элементарные структуры и возможность типологической характеристики этих структур) // Лингвистическая типология и восточные языки: Материалы совещания / Отв. ред. Л.Б. Никольский. М.: Наука, 1965. С. 178–188.
Несколько замечаний о языке-эталоне // Лингвистическая типология и восточные языки: Материалы совещания / Отв. ред. Л.Б. Никольский. М.: Наука, 1965. С. 308–310.
Проблема универсалий в языкознании // Проблемы исследования систем и структур: Материалы к конференции / Отв. ред. Л.Б. Никольский. М., 1965. С. 139–141.
О новых работах по паралингвистике. [Рец.:] Approaches to Semiotics: Cultural Anthropology, Education, Linguistics, Psychiatry, Psychology / Ed. by T.A. Sebeok, A.S. Hayes, M.C. Bateson. London – The Hague – Paris, 1964 // Вопросы языкознания. 1965. № 6. С. 116–122. ‹Совм. с Т.М. Николаевой›.
Sulla semeiotica dell'arte // Marcatré: Notitiario di cultura contemporanea. 1965. № 16–18. P. 65–67.
1966
[Ред.:] Языки Африки: Вопросы структуры, истории и типологии. М.: Наука, 1966. 298 с.
Предисловие // Языки Африки: Вопросы структуры, истории и типологии / Отв. ред. Б.А. Успенский. М.: Наука, 1966. С. 3–6.
К типологии частей речи в хауса: Проблема прилагательного // Языки Африки: Вопросы структуры, истории и типологии / Отв. ред. Б.А. Успенский. М.: Наука, 1966. С. 264–283. ‹Совм. с Г.П. Коршуновой›.
Языкознание и паралингвистика // Лингвистические исследования по общей и славянской типологии / Отв. ред. Т.М. Николаева. М.: Наука, 1966. С. 63–74. ‹Совм. с Т.М. Николаевой›.
Языковые универсалии, типологическое анкетирование и проблемы типологического описания языка // Конференция по проблемам изучения универсальных и ареальных свойств языков: Тезисы докладов. М.: Наука, 1966. С. 82–86.
Некоторые гипотетические универсалии из области грамматики // Конференция по проблемам изучения универсальных и ареальных свойств языков: Тезисы докладов. М.: Наука, 1966. С. 86–93.
Изафет и связанные с ним универсалии // Конференция по проблемам изучения универсальных и ареальных свойств языков: Тезисы докладов. М.: Наука, 1966. С. 94–96.
Персонологические проблемы в лингвистическом аспекте / Тезисы докладов во второй Летней школе по вторичным моделирующим системам (16–26 августа 1966 г.). Тарту, 1966. С. 6–12.
Структура художественного текста и типология композиций // Тезисы докладов во второй Летней школе по вторичным моделирующим системам (16–26 августа 1966 г.). Тарту, 1966. С. 20–26.
Типология языков: Программа спецкурса, 64 часа // Типология языков: программы специализации студентов / Под ред. Ю.С. Степанова. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1966. С. 20–28.
1967
Одна архаическая система церковнославянского произношения (Литургическое произношение старообрядцев-беспоповцев) // Вопросы языкознания. 1967. № 6. С. 62–79.
Персонологическая классификация как семиотическая проблема // Труды по знаковым системам. Тарту, 1967. Вып. 3. С. 7–29. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 198). ‹Совм. с А.М. Пятигорским›.
П.А. Флоренский и его статья «Обратная перспектива» // Труды по знаковым системам. Тарту, 1967. Вып. 3. С. 378–380. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 198). ‹Совм. с А.А. Дороговым, В.В. Ивановым›.
Проблемы лингвистической типологии в аспекте различения «говорящего» (адресанта) и «слушающего» (адресата) // To Honor Roman Jakobson: Essays on the Occasion of his Seventieth Birthday. The Hague; Paris: Mouton, 1967. Vol. 3. P. 2087–2108. (Janua linguarum. Vol. 32/3).
«Грамматическая правильность» и понимание // Межвузовская конференция по порождающим грамматикам (Кяэрику, 15–22 сентября 1967 г.): Тезисы докладов / Отв. ред. Х. Рятсеп. Тарту, 1967. С. 101–106.
Отношения подсистем в языке и связанные с ними универсалии // Проблемы языкознания: Доклады и сообщения советских ученых на X Международном конгрессе лингвистов (Бухарест, 28 августа – 2 сентября 1967 г.). М.: Наука, 1967. С. 224–230.
Отношения подсистем в языке и связанные с ними универсалии // Xème Congrès International des Linguistes (Bucarest, 28 août – 2 septembre 1967): Résumés des communications. Xth International Congress of Linguists (Bucharest, August 28 – September 2, 1967): Abstracts of papers. Bucharest, 1967.
1968
Архаическая система церковнославянского произношения. (Из истории литургического произношения в России). [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1968. 156 с.
Principles of Structural Typology. The Hague; Paris: Mouton, 1968. 80 p. (Janua Linguarum: Series minor. № 62).
[Ред.:] Кетский сборник: Лингвистика. М.: Наука, 1968. 338 с. ‹Совм. с Вяч. В. Ивановым, В.Н. Топоровым›.
Кеты, их язык, культура, история // Кетский сборник: Лингвистика / Под ред. Вяч. В. Иванова, В.Н. Топорова, Б.А. Успенского. М.: Наука, 1968. С. 5–14. ‹Совм. с Вяч. В. Ивановым, В.Н. Топоровым›.
О системе кетского глагола // Кетский сборник: Лингвистика / Под ред. Вяч. В. Иванова, В.Н. Топорова, Б.А. Успенского. М.: Наука, 1968. С. 196–228.
Отношения подсистем в языке и связанные с ними универсалии // Вопросы языкознания. 1968. № 6. С. 3–15.
Les problèmes sémiotiques du style à la lumière de la linguistique // Information sur les sciences sociales. 1968. Vol. VII. № 1. P. 123–140.
П.С. Кузнецов (1899–1968): [Некролог] // Вопросы языкознания. 1968. № 3. С. 158–159.
Влияние языка на религиозное сознание // III Летняя школа по вторичным моделирующим системам (Кяэрику, 10–20 мая 1968 г.): Тезисы докладов / Отв. ред. Ю.М. Лотман. Тарту, 1968. С. 43–49.
1969
Из истории русских канонических имен. (История ударения в канонических именах собственных в их отношении к русским литературным и разговорным формам). [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1969. 334 с.
[Ред.:] Кетский сборник: Мифология, этнография, тексты. М.: Наука, 1969. 291 с. ‹Совм. с Вяч. В. Ивановым, В.Н. Топоровым›.
Кетские песни и другие тексты // Кетский сборник: Мифология, этнография, тексты / Под ред. Вяч. В. Иванова, В.Н. Топорова, Б.А. Успенского. М.: Наука, 1969. С. 213–216. ‹Совм. с Вяч. В. Ивановым, Т.Н. Молошной, Д.М. Сегалом, В.Н. Топоровым, Т.В. Цивьян›.
Влияние языка на религиозное сознание // Труды по знаковым системам. Тарту, 1969. Вып. 4. С. 159–168. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 236).
«Грамматическая правильность» и понимание // Проблемы моделирования языка. Тарту, 1969. Вып. 3(1). С. 113–119. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 226).
Sulla semiotica dell'arte // Semiotica della letteratura in URSS / Eds. R. Faccani, Um. Eco. Milano: Bompiani, 1969. P. 59–62.
Sulla semiotica dell'arte // I sistemi di segni e lo strutturalismo sovietico / A cura di R. Faccani e Um. Eco. Milano: Bompiani, 1969. P. 87–90. (Idee nuove. Vol. 50).
La cartomanzia come sistema semiotico // I sistemi di segni e lo strutturalismo sovietico / A cura di R. Faccani e U. Eco. Milano: Bompiani, 1969. P. 243–247. (Idee nuove. Vol. 50). ‹Совм. с М.И. Лекомцевой›.
Никоновская справа и русский литературный язык. (Из истории ударения русских собственных имен) // Вопросы языкознания. 1969. № 5. С. 80–103.
Никоновская справа и русский литературный язык. (История ударения в церковнославянских собственных именах в их отношении к русским литературным и разговорным формам) // Славянские литературные языки в донациональный период: Тезисы докладов. М.: Изд-во АН СССР, 1969. С. 5–7.
Семиотические проблемы стиля в лингвистическом освещении // Труды по знаковым системам. Тарту, 1969. Вып. 4. С. 487–501. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 236).
Языковые универсалии и актуальные проблемы типологического описания языка // Языковые универсалии и лингвистическая типология / Отв. ред. И.Ф. Вардуль. М.: Наука, 1969. С. 5–18.
1970
Поэтика композиции: Структура художественного текста и типология композиционной формы. М.: Искусство, 1970. 224 с., 30 с. ил. (Семиотические исследования по теории искусства).
[Ред.:] Новое в лингвистике. Вып. 5. (Языковые универсалии). М.: Прогресс, 1970. 300 с.
Проблема универсалий в языкознании // Новое в лингвистике. Вып. 5. (Языковые универсалии) / Пер. с англ.; под ред. и с предисл. Б.А. Успенского. М.: Прогресс, 1970. С. 5–30.
К исследованию языка древней живописи // Жегин Л.Ф. Язык живописного произведения. (Условность древнего искусства). М.: Искусство, 1970. С. 4–34.
Комментарий // Жегин Л.Ф. Язык живописного произведения. (Условность древнего искусства). М.: Искусство, 1970. С. 122–124.
Semiotickè problèmy štýlu vo svetle lingvistiky // Romboid: Literatura, teoria, kritika. 1970. № 6. S. 52–62.
Старинная система чтения по складам. (Глава из истории русской грамоты) // Вопросы языкознания. 1970. № 5. С. 80–100.
Условность в искусстве // Философская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1970. Т. 5. С. 287–288. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
«Грамматическая правильность» и поэтическая метафора // Тезисы докладов IV Летней школы по вторичным моделирующим системам (17–24 августа 1970 г.) / Отв. ред. Ю. Лотман. Тарту, 1970. С. 123–126.
Древнерусские кондакари как фонетический источник (преимущественно на материале «Типографского устава» XI–XII вв.) // Кузнецовские чтения, 1970: Тезисы докладов конференции по фонологии и морфонологии / Отв. ред. А.А. Реформатский. М., 1970. С. 38–42.
Семиотика культуры // Информационные процессы, эвристическое программирование, проблемы нейрокибернетики, моделирование автоматами, распознавание образов, проблемы семиотики: V Всесоюзный симпозиум по кибернетике. Тбилиси, 1970. С. 307–308. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
1971
Книжное произношение в России. (Опыт исторического исследования). Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук. М., 1971. 34 с.
Les problèmes sémiotiques du style à la lumière de la linguistique // Essays in semiotics. Essais de sémiotique / Sous la direction de J. Kristeva, J. Rey-Debove, D.J. Umiker. The Hague; Paris: Mouton, 1971. P. 447–466. (Approaches to Semiotics. Vol. 4).
О семиотическом механизме культуры // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. Вып. 5. С. 144–166. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 284). ‹Совм.с Ю.М. Лотманом›.
О семиотике иконы // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. Вып. 5. С. 178–222. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 284).
Мена имен в России в исторической и семиотической перспективе (к работе А.М. Селищева «Смена фамилий и личных имен») // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. Вып. 5. С. 481–492. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 284).
Семиотика у Честертона // Texte des sowjetischen literaturwissenschaftlichen Strukturalismus / Hrsg. und eingeleitet von K. Eimermacher. München: Wilhelm Fink Verlag, 1971. S. 61–64. (Centrifuga: Russian Reprintings and Printings. Vol. 5).
Структура художественного текста и текстология. (Некоторые вопросы передачи прямой речи в «Войне и мире» Л.Н. Толстого) // Поэтика и стилистика русской литературы: Памяти акад. В.В. Виноградова / Отв. ред. М.П. Алексеев. Л.: Наука, 1971. С. 219–230.
1972
[Ред.:] Принципы типологического анализа языков различного строя / Сост. О.Г. Ревзина. М.: Наука, 1972. 282 с.
[Ред.:] Проблемы африканского языкознания: Типология, компаративистика, описание языков. М.: Наука, 1972. 328 с. ‹Совм. с Н.В. Охотиной›.
Первая грамматика русского языка на родном языке. (Неизвестная русская грамматика 30-х годов XVIII в.) // Вопросы языкознания. 1972. № 6. С. 85–100.
Personologia i semiotyka // Teksty: Teoria literatury, krityka, interpretacja. 1972. № 3. S. 143–164. ‹Совм. с А.М. Пятигорским›.
Poétique de la composition // Poétique: Revue de théorie et d'analyse littéraires. 1972. № 9. P. 126–134.
Sobre la semiótica del arte // Casa de las Americas. 1972. Ãn. 12. № 71. P. 49–50.
Structural Isomorphism of Verbal and Visual Art // Poetics: International Review for the Theory of Literature. 1972. № 5. P. 5–39.
Štruktúrne spoločenstvo rozličných druhov umenia. (Na materiálu maliarstva a literatúry) // O interpretácii umeleckého textu. Bratislava, 1972. Kn. 3. S. 111–143. (Zborník kabinetu literárnej komunikacie a experimentálnych metodík pedagogickej fakulty v Nitre).
Subsystems in Language, Their Interrelations and their Correlated Universals // Linguistics: An International Review. 1972. Vol. 88. P. 53–71.
1973
A Poetics of Composition: The Structure of Artistic Text and Typology of a Compositional Form. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1973. 181 p.
Study of Point of View: Spatial and Temporal Form. Urbino, 1973. 27 p. (Università di Urbino. Centro Internazionale di Semiotica e di Linguistica. Working Papers and Pre-Publications. Serie D. № 24).
[Ред.:] Ricerche semiotiche: Nuove tendenze delle scienze umane dell'URSS. Torino: Giulio Einaudi, 1973. XXVII, 470 p. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Introduzione // Ricerche semiotiche: Nuove tendenze delle scienze umane dell'URSS / A cura di J.M. Lotman e B.A. Uspenskij. Torino: Giulio Einaudi editore, 1973. P. XI–XXVII.
Per l'analisi semiotica delle antiche icone russe // Ricerche semiotiche: Nuove tendenze delle scienze umane dell'URSS / A cura di J.M. Lotman e B.A. Uspenskij. Torino: Giulio Einaudi editore, 1973. P. 337–397.
Древнерусские кондакари как фонетический источник // Славянское языкознание. VII Международный съезд славистов (Варшава, август 1973 г.): Доклады советской делегации / Редкол.: С.Б. Бернштейн и др. М.: Наука, 1973. С. 314–346.
Der Einfluß der Sprache auf das religiöse Bewußtsein // Lingvistica Biblica. Bonn, 1973. № 23/24. S. 70–76.
Миф – имя – культура // Труды по знаковым системам. Тарту, 1973. Вып. 6. С. 282–303. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 308). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Сборник статей по вторичным моделирующим системам / Отв. ред. Ю.М. Лотман. Тарту, 1973. С. 122–127.
«Правое» и «левое» в иконописном изображении // Сборник статей по вторичным моделирующим системам / Отв. ред. Ю.М. Лотман. Тарту, 1973. С. 137–145.
Структурная общность различных видов искусства (на материале живописи и литературы) // Recherches sur les systèmes signifiantes. Symposium de Varsovie, 1968 / Sous la direction de J. Rey-Debove. The Hague; Paris: Mouton, 1973. P. 443–479. (Approaches to Semiotics. Vol. 18).
Strukturális nyelvészeti tipológia // A nyelvtudomány ma: Szemelvények korunk nyelvészeteből / Az antológiát szerkesztette, a tanulmányokat válogatta, a szerkesztői bevezetőt és a szemelvények bevezetőit írta Szépe Gy. Budapest: Gondolat, 1973. Old. 419–438.
Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам) // Semiotyka i struktura tekstu: Studia poświęcone VII Międzynarodowemu kongresowi slawistów (Warszawa, 1973) / Praca zbiorowa pod red. M.R. Mayenowej. Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk: Ossolineum, 1973. S. 9–32. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
Фонетическая структура одного стихотворения Ломоносова. (Историко-филологический этюд) // Semiotyka i struktura tekstu: Studia poświęcone VII Międzynarodowemu kongresowi slawistów (Warszawa, 1973) / Praca zbiorowa pod red. M.R. Mayenowej. Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk: Ossolineum, 1973. S. 103–129.
Theses on the Semiotic Study of Cultures (as Applied to Slavic Texts) // Structure of text and semiotics of culture / Ed. by J. van der Eng and M. Grygar. The Hague; Paris: Mouton, 1973. P. 1–28. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
Центр и периферия в языке в свете языковых универсалий // Вопросы языкознания. 1973. № 5. С. 24–35. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Centre-Periphery Oppositions and Language Universals (abstract) // XIth International Congress of Linguists: Preprints. Bologna, 1973. P. 742–743. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Доломоносовский период отечественной русистики: Адодуров и Тредиаковский // Кузнецовские чтения, 1973: История славянских языков и письменности: Тезисы. М., 1973. С. 24–25.
Gatanje igracim kartama kao semiotički sustav // Vidik: Književnost, umjetnost, suvremeni problemi, godina XX. 1973. Serija III. Broj 14–15. S. 71–73. ‹Совм. с М.И. Лекомцевой›.
O semiotici umjetnosti // Vidik: Književnost, umjetnost, suvremeni problemi, godina XX. 1973. Serija III. Broj 14–15. S. 27–28.
Kultúraszemiotika // Helikon. 1973. № 2–3. Old. 375–376. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Les manuscrits kontakariens vieux russes en tant que sources phonétiques // VII Międzynarodowy kongres slawistów (Warszawa, 21–27.08.1973): Streszczenia referatów i komunikatów. Warszawa: Państ. wydawnictwo naukowe, 1973. S. 124–126.
Эволюция понятия «просторечия» («простого» языка) в истории русского литературного языка // Совещание по общим вопросам диалектологии и истории языка: Тезисы докладов и сообщений (Ереван, 2–5 октября 1973 г.). М., 1973. С. 218–220.
1974
Bedingtheit in der Kunst // Lotman J. Aufsätze zur Theorie und Methodologie von Literatur und Kultur. Kronberg Taunus: Scriptor Verlag, 1974. S. 1–6. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Доломоносовский период отечественной русистики: Адодуров и Тредиаковский // Вопросы языкознания. 1974. № 2. С. 15–30.
Acerca del mecanismo semiotico de la cultura // Santiago de Cuba. Dicimbre de 1973 – Marzo de 1974. № 13–14. P. 109–140. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Historia sub specie semioticae // Материалы Всесоюзного симпозиума по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1974. Вып. I (5). С. 119–130.
The Influence of Language on Religious Consciousness // Semiotica. 1974. Vol. 10. № 2. P. 177–189.
К семиотической типологии русской культуры XVIII века // Художественная культура XVIII века: Материалы научной конференции [Гос. музея изобразительных искусств] (1973) / Под общ. ред. И.Е. Даниловой. М.: Сов. художник, 1974. С. 259–282. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Mit – ime – kultura // Izraz, godina XVIII. Januar 1974. Kn. 35. Broj 1. S. 1–21. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Strukturna opštost različitich vrsta umjetnosti. (Na materijalu slikarstva i književnosti) // Izraz, godina XVIII. Januar 1974. Kn. 36. Broj 10. S. 529–559.
Semiotički problemi stila u svetlosti lingvistike // Treći program: Radio Beograd. Beograd, 1974. Broj 4. S. 379–397.
Thèses pour l'étude sémiotique des cultures en application aux textes slaves // Recherches internationales à la lumière du marxisme. (Sémiotique). Paris, 1974. № 81–84. P. 125–156. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
1975
Первая русская грамматика на родном языке: Доломоносовский период отечественной русистики. М.: Наука, 1975. 232 с.
Poetik der Komposition: Struktur des künstlerischen Textes und Typologie der Kompositionsform / Hrsg. und nach einer revidierten Fassung des Originals bearbeitet von K. Eimermacher. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1975. 219 S.
Semiotica e cultura / Saggio introduttivo e traduzione di D. Ferrari-Bravo. Milano; Napoli: R. Ricciardi editore, 1975. LXXIX, 137 p. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
I. Problemi semiotici dello stile alla luce della linguistica // Lotman J.M., Uspenskij B.A. Semiotica e cultura / Saggio introduttivo e traduzione di D. Ferrari-Bravo. Milano; Napoli: R. Ricciardi editore, 1975. P. 31–57.
II. Sul meccanismo semiotico della cultura // Lotman J.M., Uspenskij B.A. Semiotica e cultura / Saggio introduttivo e traduzione di D. Ferrari-Bravo. Milano; Napoli: R. Ricciardi editore, 1975. P. 61–95. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
III. Mito – Nome – Cultura // Lotman J.M., Uspenskij B.A. Semiotica e cultura / Saggio introduttivo e traduzione di D. Ferrari-Bravo. Milano; Napoli: R. Ricciardi editore, 1975. P. 99–131. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Tipologia della cultura / A cura di R. Faccani e M. Marzaduri. Milano: Bompiani, 1975. 301 p. (Studi Bompiani. Vol. 14). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
I. Sul meccanismo semiotico della cultura // Lotman J.M., Uspenskij B.A. Tipologia della cultura / A cura di R. Faccani e M. Marzaduri. Milano: Bompiani, 1975. P. 39–68. (Studi Bompiani. Vol. 14). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
II. Mito – Nome – Cultura // Lotman J.M., Uspenskij B.A. Tipologia della cultura / A cura di R. Faccani e M. Marzaduri. Milano: Bompiani, 1975. P. 83–109. (Studi Bompiani. Vol. 14). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Theses on the Semiotic Study of Culture (as Applied to Slavic Texts). Lisse: The Peter de Ridder Press, 1975. 29 p. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
Theses on the Semiotic Study of Culture (as Applied to Slavic Texts) // The Tell-Tale Sign: A Survey of Semiotics / Ed. by T.A. Sebeok. Lisse: The Peter de Ridder Press, 1975. P. 57–83. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
A művészet szemiotikájáról // A jel tudománya / A válogatást készitette és a bevezető tanulmányt írta Horanyi Ö., Szépe Gy. Budapest: Gondolat, 1975. Old. 429–434.
O semiotycznym mechanizmie kultury // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 177–201. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Strukturalna wspólnota różnych rodzajów sztuki. (Na przykładzie malarstwa i literatury) // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 211–242.
O systemie przekazu obrazu w rosyjskim malarstwie ikon // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 361–373.
Gramatyczna poprawność i metafora poeticka (Tezy) // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 380–383.
„Left“ and „Right“ in Icon Painting // Semiotica. 1975. Vol. 13. № 1. P. 33–39.
L'opposition entre le centre et la périphérie et les universaux linguistiques // Proceedings of the Eleventh International Congress of Linguists (Bologna – Florence, aug. 28 – sept. 2, 1972) / Ed. by L. Heilmann. Bologna, 1975. Vol. 2. P. 257–267. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Myth – Name – Culture // Soviet Studies in Literature (Structuralism). 1975. Vol. 11. № 2–3. P. 17–46. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
On the Poetics of Chlebnikov: Problems of Composition // Russian Literature. 1975. № 9. P. 81–85.
Personological Classification as a Semiotic Problem // Semiotica. 1975. Vol. 15. № 2. P. 99–120. ‹Совм. с А.М. Пятигорским›.
Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры. («Происшествие в царстве теней, или Судьбина Российского языка» – неизвестное сочинение Семена Боброва) // Труды по русской и славянской филологии. Вып. 24: Литературоведение. Тарту, 1975. С. 168–322. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 358). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
К вопросу о семантических взаимоотношениях системно противопоставленных церковнославянских и русских форм в истории русского языка // Проблемы славянской исторической лексикологии и лексикографии: Тезисы конференции. (Октябрь, 1975. Москва). Вып. 1: Славянская историческая лексикология (книжная и народная лексика в истории славянских литературных языков) / Редколл.: Е.И. Демина и др. М., 1975. С. 44–53.
Типологические аспекты диглоссии // Soome-ugri rahvad ja idamaad (Финно-угорские народы и восток). Orientalistika kabinet: teaduslik konverents (12–14.XI.1975). Ettekannete teesid. Tartu, 1975. S. 77–82 (Tartu riiklik ülikool. Orientalistika kabinet). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Isomorfismo delle arti verbali e visuali // Teoria della letteratura / A cura di E. Raimondi e L. Bottoni. Bologna: Il Mulino, [1975]. P. 196–203.
Perspektywa malarska a światopoglądy. Fragment przedmowy do książki L.F. Żegina „Język dzieła malarskiego“ // Literatura. 1975. № 51/52. S. 20–21.
1976
The Semiotics of the Russian Icon / Ed. by S. Rudy. Lisse: Peter de Ridder Press, 1976. 101 p.
[Ред.:] Travaux sur les systèmes de signes: École de Tartu. Bruxelles: Éditions Complexe, 1976. 253 p. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Mythe – Nom – Culture // Travaux sur les systèmes de signes: École de Tartu / Textes choisis et présentés par Y.M. Lotman, B.A. Ouspenski. Bruxelles: Éditions Complexe, 1976. P. 18–39. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Historia sub specie semioticae // Travaux sur les systèmes de signes: École de Tartu / Textes choisis et présentés par Y.M. Lotman, B.A. Ouspenski. Bruxelles: Éditions Complexe, 1976. P. 141–151.
La „droite“ et la „gauche“ dans l'art des icônes // Travaux sur les systèmes de signes: École de Tartu / Textes choisis et présentés par Y.M. Lotman, B.A. Ouspenski. Bruxelles: Éditions Complexe, 1976. P. 168–174.
La „correction grammaticale“ et la métaphore poétique // Travaux sur les systèmes de signes: École de Tartu / Textes choisis et présentés par Y.M. Lotman, B.A. Ouspenski. Bruxelles: Éditions Complexe, 1976. P. 218–221.
La sémiotique chez Chesterton // Travaux sur les systèmes de signes: École de Tartu / Textes choisis et présentés par Y.M. Lotman, B.A. Ouspenski. Bruxelles: Éditions Complexe, 1976. P. 230–234.
A Description of a Semiotic System with Simple Syntax // Semiotica. 1976. Vol. 18. № 2. P. 157–169. ‹Совм. с М.И. Лекомцевой›.
Historia sub specie semioticae // Культурное наследие Древней Руси. (Истоки, становление, традиции) / Отв. ред. В.Г. Базанов. М.: Наука, 1976. С. 286–292.
Historia sub specie semioticae // Teksty: Teoria literatury, krytyka, intereprtacja. 1976. № 2 (26). S. 120–132.
Historia sub specie semioticae // Soviet Studies in Literature. 1976. Vol. XII. № 2. P. 53–64.
Historia sub specie semioticae // Semiotics and Structuralism: Readings from the Soviet Union / Ed. with an Introd. by H. Baran. New York, 1976. P. 64–75.
Myth – Name – Culture // Semiotics and Structuralism: Readings from the Soviet Union / Ed. with an Introd. by H. Baran. New York, 1976. P. 3–32. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
К вопросу о семантических взаимоотношениях системно противопоставленных церковнославянских и русских форм в истории русского языка // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 1976. Bd. 22. S. 92–100.
The Language of Ancient Painting // Dispositio: Rivista Hispánica de Sémiotica Literaria. 1976. Ano 1. № 3. P. 219–246.
Prolegomena do tematu „Semiotyka ikony“ // Znak, rok XXVIII, grudzień. 1976. № 270 (12). S. 1600–1616.
Sprachbeschreibung und sprachliche Universalien // Theoretische Linguistik in Osteuropa: Originalbeiträge und Erstübersetzungen / Hrsg. W. Girke und H. Jachnow. Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1976. S. 140–162. (Konzepte der Sprach– und Literaturwissenschaft). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Тредиаковский и история русского литературного языка // Венок Тредиаковскому. Волгоград, 1976. С. 40–44.
Wpływ języka na świadomość religijną // Archiwum tłumaczeń z teorii literatury i metodologii badań literackich. Lublin: Katolicki uniwersytet Lubelski, 1976. S. 37–42.
1977
Center-Periphery Opposition and Language Universals // Linguistics. 1977. Vol. 196. P. 5–24. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Describing a Semiotic System with a Simple Syntax // Soviet Semiotics: An Anthology / Ed., transl. and with an Introd. by D.P. Lucid. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1977. P. 65–76. ‹Совм. с М.И. Лекомцевой›.
Historia sub specie semioticae // Soviet Semiotics: An Anthology / Ed., transl. and with an Introd. by D.P. Lucid. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1977. P. 107–115.
The Classification of Personality as a Semiotic Problem // Soviet Semiotics: An Anthology / Ed., transl. and with an Introd. by D.P. Lucid. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1977. P. 137–156. ‹Совм. с А.М. Пятигорским›.
Semiotics of Art // Soviet Semiotics: An Anthology / Ed., transl. and with an Introd. by D.P. Lucid. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1977. P. 171–173.
Myth – Name – Culture // Soviet Semiotics: An Anthology / Ed., transl. and with an Introd. by D.P. Lucid. Baltimore; London: The Johns Hopkins University Press, 1977. P. 233–252. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
«Грамматическая правильность» и поэтическая метафора // Readings in Soviet Semiotics (Russian Texts) / Ed. with Foreword and Commentaries by L. Matejka, S. Shishkoff, M.E. Suino and I.R. Titunik. Ann Arbor, 1977. P. 244–248. (Michigan Slavic Materials).
К системе передачи изображения в русской иконописи // Readings in Soviet Semiotics (Russian Texts) / Ed. with Foreword and Commentaries by L. Matejka, S. Shishkoff, M.E. Suino and I.R. Titunik. Ann Arbor, 1977. P. 262–276. (Michigan Slavic Materials).
A kultúra szemiotikai mechanizmusa // Jel – Kommunikácio – Kultúra: Szovjet tanumányok a tömegkommunikáióról és a szemiotikárol / Válogatta és szerkesztette: Hoppál M. és Vándor Á. Budapest, 1977. Old. 173–188, 339–346 (примеч.). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Mitosz – név – kultúra // Jel – Kommunikácio – Kultúra: Szovjet tanumányok a tömegkommunikáióról és a szemiotikárol / Válogatta és szerkesztette: Hoppál M. és Vándor Á. Budapest, 1977. Old. 205–225, 349–363. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Пролегомена к теме «Семиотика иконы» // Россия. 1977. № 3. С. 189–212.
Razgovor sa Borisom Andrejevičem Uspenskim // Izraz: Časopis za knjizevni i umjetnečku kritiku, godina XXI. 1977. Kn. 42. Broj 5. S. 568–588.
Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Труды по русской и славянской филологии. Вып. 28: Литературоведение. Тарту, 1977. С. 3–36. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 414). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Die Rolle dualistischer Modelle in der Dynamik der russischen Kultur (bis zum Ende des 18. Jahrhunderts) // Poetica: Zeitschrift für Sprach– und Literaturwissenschaft 1977. Bd. 9. H. 1. S. 1–40. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Вопросы литературы. 1977. № 3. С. 148–166. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Poetyka kompozycji: Wstęp (Punkt widzenia jako problem kompozycji), Rozdz. II (Punkt widzenia w planie frazeologii) // Nowy Wyraz. 1977. № 11. S. 81–91.
O semiotycznym mechanizmie kultury // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 177–201. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Strukturalna wspólnota różnych rodzajów sztuki (Na przykładzie malarstwa i literatury) // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 211–242.
O systemie przekazu obrazu w rosyjskim malarstwie ikon // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 361–373.
Gramatyczna poprawność i metafora poeticka (Tezy) // Semiotyka kultury / Wybór i opracowanie E. Janus, M.R. Mayenowa. Przedm. S. Żółkiewski. Warszawa, 1975. S. 380–383.
1978
Культ Николы на Руси в историко-культурном освещении (специфика восприятия и трансформация исходного образа) // Труды по знаковым системам. Тарту, 1978. Вып. 10. С. 86–140. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 463).
Myth – Name – Culture // Semiotica. 1978. Vol. 22. № 3/4. P. 211–233. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Neue Aspekte bei der Erforschung der Kultur der Alten Rus // Kunst und Literatur, Sowjetwissenschaft: Zeitschrift zur Verbreitung sowjetischer Erfahrungen Träger der Ehrennadel in Gold der Gesellschaft für Deutsch-Sowjetische Freundschaft. 26 Jahrgang. 1978. H. 1. S. 81–90. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
On the Semiotic Mechanism of Culture // New Literary History: A Journal of Theory and Interpretation. 1978. Vol. 9. №. 2. P. 211–232. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Semiotics of the Icon (an Interview with Boris Uspensky Conducted by Z. Podgorzec) // PTL [Poetics and Theory of Literature]: A Journal for Descriptive Poetics and Theory of Literature. 1978. Vol. 3. P. 529–548.
Uwagi do semiotycznej tipologii rosyjskiej kultury XVIII w // Człowiek i światopogląd. 1978. № 5 (154). S. 112–128. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
О старообрядчестве. (По поводу статьи о. Александра Шмемана) // Вестник русского христианского движения. 1978. № 125. С. 98–107. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
1979
Poetika kompozicije. Semiotika ikone. Beograd: Nolit, 1979. 374 s. (Biblioteka Sazvežda. Vol. 66).
Вопрос о сирийском языке в славянской письменности: почему дьявол может говорить по-сирийски? // Вторичные моделирующие системы / Ред. колл.: Б. Гаспаров и др. Тарту, 1979. С. 79–82.
К проблеме христианско-языческого синкретизма в истории русской культуры: 1. Языческие рефлексы в славянской христианской терминологии. 2. Дуалистический характер русской средневековой культуры (на материале «Хожения за три моря» Афанасия Никитина) // Вторичные моделирующие системы / Ред. колл.: Б. Гаспаров и др. Тарту, 1979. С. 54–63.
Tesi per un'analisi semiotica delle culture (in applicazione ai testi slavi) // La semiotica nei Paesi slavi: Programmi, problemi, analisi / C. Danil'čenko Girotti, R. Faccani, J. Křesálková, M. Marzaduri, C. Prevignano, E. Rigotti, D. Škiljan. A cura di C. Prevignano. Milano: Feltrinelli editore, 1979. P. 194–220. (Critica e filologia. Studi e manuali. Vol. 12). ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым).
Postscriptum alle tesi collettive sulla semiotica della cultura // La semiotica nei Paesi slavi: Programmi, problemi, analisi / C. Danil'čenko Girotti, R. Faccani, J. Křesálková, M. Marzaduri, C. Prevignano, E. Rigotti, D. Škiljan. A cura di C. Prevignano. Milano: Feltrinelli editore, 1979. P. 221–224. (Critica e filologia. Studi e manuali. Vol. 12). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Historia sub specie semioticae // La semiotica nei Paesi slavi: Programmi, problemi, analisi / C. Danil'čenko Girotti, R. Faccani, J. Křesálková, M. Marzaduri, C. Prevignano, E. Rigotti, D. Škiljan. A cura di C. Prevignano. Milano: Feltrinelli editore, 1979. P. 463–471. (Critica e filologia. Studi e manuali. Vol. 12).
Sobre el mecanismo semiótica de la cultura // Jurij M. Lotman y Escuela de Tartu. Semiótica de la cultura / Introducción, selección y notas de J. Lozano. Madrid: Editiones Cátedra, 1979. P. 67–92. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Mito, nombre, cultura // Semiótica de la cultura / Jurij M. Lotman y Escuela de Tartu. Introducción, selección y notas de J. Lozano. Madrid: Editiones Cátedra, 1979. P. 111–135. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Historia sub especie semioticae // Semiótica de la cultura / Jurij M. Lotman y Escuela de Tartu. Introducción, selección y notas de J. Lozano. Madrid: Editiones Cátedra, 1979. P. 209–218.
A Semiótica em Chesterton // Semiótica Russa / Organizador B. Schnaiderman. São Paulo; Brasil: Editora Perspectiva, 1979. P. 139–158.
Elementos estruturais comuns às diferentes formas de arte. Princípios gerais de organização da obra em pintura e literatura // Semiótica Russa / Organizador B. Schnaiderman. São Paulo; Brasil: Editora Perspectiva, 1979. P. 163–218.
Mit – ime – kultura // Treći program: Radio Beograd. Beograd, 1979. Broj 42. S. 361–382. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Historia sub specie semioticae // Treći program: Radio Beograd. Beograd, 1979. Broj 42. S. 476–485.
Leva i desna strana u umetnosti ikona // Treći program: Radio Beograd. Beograd, 1979. Broj 42. S. 499–505.
„Gramatička pravilnost“ i poetska metafora // Treći program: Radio Beograd. Beograd, 1979. Broj 42. S. 536–538.
Greiutsu text no „waku“ [«Рамка» художественного текста] // Revue de la pensée d'aujourd'hui. 1979. Vol. 7. № 2. P. 89–101.
Bunka no futatsu no ruikei [Два типа культуры] // Revue de la pensée d'aujourd'hui. 1979. Vol. 7. № 4. P. 154–159. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Shinwa – koyumeishi – bunka // Revue de la pensée d'aujourd'hui. 1979. Vol. 7. № 9. P. 136–154. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Name Changes in Russia from a Historical and Semiotic Point of View (on A.M. Selishchev's „Change in Surnames and Given Names“) // Soviet Anthropology and Archeology. 1979. Vol. 17. № 4.
Языческие рефлексы в славянской христианской терминологии // Slavica gandensia. Gent, 1979. Vol. 6. P. 23–27.
Семантика слова «царь» и проблема самозванчества в Древней Руси // Slavica gandensia. Gent, 1979. Vol. 6. P. 59–63.
О старообрядчестве. (К продолжению полемики) // Вестник русского христианского движения. 1979. № 128. С. 88–96. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Name Changes in Russia from a Historical and Semiotic Point of View (on A.M. Selishchev's „Changes in Surnames and Given Names“) // Anthropology & Archeology of Eurasia. 1979. Vol. 17. № 4. P. 25–45.
Рец.: Р.М. Цейтлин. Лексика старославянского языка: Опыт анализа мотивированных слов по данным древнеболгарских рукописей Х-XI вв. М., 1977 // Вопросы языкознания. 1979. № 1. С. 140–145.
1980
Tesi sullo studio semiotico della cultura. [Parma]: Pratiche editrice, [1980]. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, В.Н. Топоровым, А.М. Пятигорским›.
La „correttezza grammaticale“ e la comprensione // Strumenti critici. 1980. № 41. P. 180–181.
La „correttezza grammaticale“ e la metafora poetica // Strumenti critici. 1980. № 41. P. 185–188.
Nuovi aspetti nello studio della cultura dell'antica Rus' // Strumenti critici. 1980. № 42–43. P. 350–371. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Il ruolo dei modelli duali nella dinamica della cultura russa (fino alla fine del XVIII secolo) // Strumenti critici. 1980. № 42–43. P. 372–416. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Paganski refleksi u slovenskoj hrišćanskoj terminologiji // Delo, godina XXVI. 1980. Broj 11–12. S. 94–98.
Příspěvek ke studiu jazyka středověkého malířství // Žegin L.F. Jazyk malířského díla: Konvencionální povaha umění minulosti. Praha: Odeon, 1980. S. 9–31, 147–157 (примеч).
Komentář k Žeginovu textu // Žegin L.F. Jazyk malířského díla: Konvencionální povaha umění minulosti. Praha: Odeon, 1980. S. 164–167.
1981
Ensaios de semiótica soviética. Lisboa: Livros Horizonte, [1981]. 272 p. (Colecçao Horizonte Universitario. Vol. 25). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом, Вяч. Вс. Ивановым и др.›.
I. Sobre a Semiótica da Arte // Ensaios de semiótica soviética / Lótman I., Uspenskii B., Ivanóv V. e outros. Lisboa: Livros Horizonte, [1981]. P. 31–35. (Colecção Horizonte Universitário. Vol. 25).
II. Sobre o Mecanismo Semiótico da Cultura // Ensaios de semiótica soviética / Lótman I., Uspenskii B., Ivanóv V. e outros. Lisboa: Livros Horizonte, [1981]. P. 37–65. (Colecção Horizonte Universitário. Vol. 25). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
III. História Sub Specie Semioticae // Ensaios de semiótica soviética / Lótman I., Uspenskii B., Ivanóv V. e outros. Lisboa: Livros Horizonte, [1981]. P. 87–98. (Colecção Horizonte Universitário. Vol. 25).
IV. Mito, Nome, Cultura // Ensaios de semiótica soviética / Lótman I., Uspenskii B., Ivanóv V. e outros. Lisboa: Livros Horizonte, [1981]. P. 131–158. (Colecção Horizonte Universitário. Vol. 25). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
[Ред.:] Российская грамматика Антона Алексеевича Барсова / Подгот. текста и текстологический комментарий М.П. Тоболовой. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1981. 776 с.
Предисловие // Российская грамматика Антона Алексеевича Барсова / Ред. Б.А. Успенский. Подгот. текста и текстологический комментарий М.П. Тоболовой. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1981. С. 3–30.
Некоторые вопросы текстологии и публикации русских литературных памятников XVIII века // Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. 1981. Т. 40. № 4. С. 312–324. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом, Н.И. Толстым›.
Описание языка и языковые универсалии // Теоретические и прикладные аспекты вычислительной лингвистики / Под ред. В.М. Андрющенко. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1981. С. 3–28. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Problèmes de la composition dans la poésie de Khlebnikov // Linguistique et poétique / Choix et préface de V. Grigoriev. Notices de V. Mazo. Moscou: Editions de Progrès, 1981. P. 225–229.
Религиозно-мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Структура текста–81: Тезисы симпозиума. М., 1981. С. 49–53.
1982
Филологические разыскания в области славянских древностей. (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского). [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1982. 245 с., 8 л. ил.
«Изгой» и «изгойничество» как социально-психологическая позиция в русской культуре преимущественно допетровского периода («свое» и «чужое» в истории русской культуры) // Труды по знаковым системам. Тарту, 1982. Вып. 15. С. 110–121. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 576). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Художественный язык Средневековья / Отв. ред. В.А. Карпушин. М.: Наука, 1982. С. 201–235.
Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого. (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Художественный язык Средневековья / Отв. ред. В.А. Карпушин. М.: Наука, 1982. С. 236–249. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
К символике времени у славян: «чистые» и «нечистые» дни недели // Finitis duodecim lustris: Сборник статей к 60-летию проф. Ю.М. Лотмана / Ред. кол. С.Г. Исаков и др. Таллин: Ээсти раамат, 1982. С. 70–75.
Historia sub specie semioticae // Helikon. 1982. № 2–3. Old. 244–251.
«Точка зрения» в плане пространственно-временной характеристики // Współczesna rosyjska teoria literatury i metodologia badań literackich / Wybór i opracowanie A. Rużny i L. Suchanek. Kraków, 1982. S. 135–144. (Uniwersytet Jagielloński, Instytut filologii rosyjskiej: Skrypty uczelniane. № 419).
Zur Untersuchung der Sprache alter Malerei // Shegin L.F. Die Sprache des Bildes: Form und Konvention in der alten Kunst. Dresden: Verlag der Kunst, 1982. S. 7–34.
Kommentare // Shegin L.F. Die Sprache des Bildes: Form und Konvention in der alten Kunst. Dresden: Verlag der Kunst, 1982. S. 210–216.
Утицаj jезика на религиозну свест // Расковник: Часопис за књижевност и културу, година IX. 1982. Броj 31. С. 89–94.
Nuovi aspetti nello studio della cultura dell'antica Rus' // La cultura nella tradizione russa del XIX e XX secolo / A cura di D'A.S. Avalle. Torino: Einaudi, 1982. P. 219–241. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Il ruolo dei modelli duali nella dinamica della cultura russa (fino alla fine del XVIII secolo) // La cultura nella tradizione russa del XIX e XX secolo / A cura di D'A.S. Avalle. Torino: Einaudi, 1982. P. 242–286. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
1983
A Poetics of Composition: The Structure of Artistic Text and Typology of a Compositional Form. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1982. 181 p.
Ikon na kigôgaku. Tokyo: Shinzdidazsha, 1983. 211, XXV c., 7 л. ил.
Языковая ситуация Киевской Руси и ее значение для истории русского литературного языка. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1983. 144 с. (IX Международный съезд славистов: Доклады).
Диглоссия и двуязычие в истории русского литературного языка // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1983. Vol. 27. P. 81–126.
Иван Грозный и Петр Великий: концепция первого монарха. Статья первая // Труды Отдела древнерусской литературы [Ин-та русской литературы АН СССР]. Л.: Наука, 1983. Т. 37. С. 54–78. ‹Совм. с А.М. Панченко›.
Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии. Статья первая // Studia slavica Academiae scientiarum Hungaricae. 1983. Vol. 29. P. 33–69.
San Nicola e l'orso // Alfabeta. 1983. № 50–51. P. 18–20.
Zur Spezifik des Barock in Rußland. (Das Verfahren der Äquivokation in der russischen Poesie des 18. Jahrhunderts) // Slavische Barockliteratur. Vol. 2: Gedenkschrift für Dmitrij Tschižewskij / Hrsg. von R. Lachmann. München: Wilhelm Fink Verlag, 1983. S. 25–56. (Forum slavicum. Bd. 54). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Die Sprachsituation in der Kiewer Rus und ihre Bedeutung für die Geschichte der russischen Literatursprache // Резюме докладов и письменных сообщений IX Международного съезда славистов (Киев, сент. 1983 г.). М., 1983. С. 56.
Выдающийся вклад в изучение русского языка XVII века. [Рец.:] Grigorij Kotošixin. O Rossii v carstvovanie Alekseja Mixajloviča. Text and Commentary. Ed. by A.E. Pennington. Oxford: Clarendon Press, 1980 // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1983. Vol. 28. 1983. P. 149–180. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
I monumenti letterari russi del XVIII secolo: alcuni problemi di redazione dei testi // Rassegna sovietica. 1983. Vol. 34 (3). P. 21–37. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом и Н.И. Толстым›.
1984
A kompozíció poétikája. (A művészi szöveg szerkezete és a kompozíciós formák tipológiaja). Budapest: Európa Könyvkiadó, 1984. 286 old.
The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. XIV, 341 p. (Michigan Slavic Contributions. № 11). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
I. Authors' Introduction // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. IX–XIV. (Michigan Slavic Contributions. № 11). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
II. The Role of Dual Models in the Dynamics of Russian Culture (Up to the End of the Eighteenth Century) // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. 3–35. (Michigan Slavic Contributions. № 11). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
III. New Aspects in the Study of Early Russian Culture // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. 36–52. (Michigan Slavic Contributions. № 11). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
IV. Echoes of the Notion „Moscow as the Third Rome“ in Peter the Great's Ideology // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. 53–67. (Michigan Slavic Contributions. № 11). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
V. Tsar and Pretender: Samozvančestvo or Royal Imposture in Russia as a Cultural-Historical Phenomenon // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. 259–292. (Michigan Slavic Contributions. № 11).
VI. The Syriac Question in Slavonic Literature: Why Should the Devil Speak Syriac? // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. 293–294. (Michigan Slavic Contributions. № 11).
VII. On the Origin of Russian Obscenities // Lotman J.M., Uspenskij B.A. The Semiotics of Russian Culture / Ed. by A. Shukman. Ann Arbor, 1984. P. 295–300. (Michigan Slavic Contributions. № 11).
[Ред.:] Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л.: Наука, 1984. 717 с. (Литературные памятники). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом, Н.А. Марченко›.
I. [Подготовка текста:] Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю.М. Лотман, Н.А. Марченко, Б.А. Успенский. Л.: Наука, 1984. С. 5–388. (Литературные памятники). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом, Н.А. Марченко›.
II. [Подготовка текста:] Письма А.А. Петрова к Карамзину. 1785–1792 // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю.М. Лотман, Н.А. Марченко, Б.А. Успенский. Л.: Наука, 1984. С. 499–512. (Литературные памятники). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
III. Текстологические принципы издания // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю.М. Лотман, Н.А. Марченко, Б.А. Успенский. Л.: Наука, 1984. С. 516–524. (Литературные памятники). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
IV. «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина и их место в развитии русской культуры // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Изд. подгот. Ю.М. Лотман, Н.А. Марченко, Б.А. Успенский. Л.: Наука, 1984. С. 525–606. (Литературные памятники). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
[Ред.:] Semiosis: Semiotics and the History of Culture. In honorem Georgii Lotman. Ann Arbor, 1984. VIII, 384 p. (Michigan Slavic Contributions. № 10). ‹Совм. с М. Халле [M. Halle] и К. Поморской [K. Pomorska]›.
К истории одной эпиграммы Тредиаковского (эпизод языковой полемики середины XVIII в.) // Russian Linguistics. 1984. Vol. 8. № 2. P. 75–127.
The Language Programm of N.M. Karamzin and its Historical Antecedents // Aspects of the Slavic Language Question / Ed. by R. Picchio and H. Goldblatt. Vol. 2: East Slavic. New Haven, 1984. P. 235–296. (Yale Russian and East European Publications. № 4–b).
The Language Situation and Linguistic Consciousness in Muscovite Rus': The Perception of Church Slavic and Russian // Medieval Russian Culture / Ed. by H. Birnbaum and M.S. Flier. Berkeley; Los Angeles; London: University of California Press, 1984. P. 365–385. (California Slavic Studies. Vol. 12).
Los „puntos de vista“ en el plano de la psicologia // Criterios: Estudios de teoria literaria, estética y culturologia. La Habana, 1983–1984. № 5–12. P. 117–139.
Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII-XVIII вв. // Античность в культуре и искусстве последующих веков: Материалы научной конференции [Гос. музея изобразительных искусств], 1982 г. / Под общ. ред. И.Е. Даниловой. М.: Сов. художник, 1984. С. 204–285. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Оппозиция рефлексов *е и *ĕ в книжном произношении и историческая диалектология // Совещание по вопросам диалектологии и истории языка. (Лингвогеография на современном этапе и проблемы межуровневого взаимодействия в истории языка). (Ужгород, 18–20 сент. 1984 г.): Тезисы докладов и сообщений. М., 1984. Т. 2. С. 217–218. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Типология языков // Энциклопедический словарь юного филолога (Языкознание) / Сост. М.В. Панов. М.: Педагогика, 1984. С. 303–305.
Старославянский и церковнославянский // Актуальные проблемы изучения и преподавания старославянского языка: Материалы Первого научно-методического совещания-семинара преподавателей старославянского языка университетов (Москва, 16–18 окт. 1979 г.) / Под ред. К.В. Горшковой. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 43–53.
1985
Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века: Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1985. 215 с.
Kult św. Mikołaja na Rusi. Lublin: Redakcja Wydawnictw Katolickiego Uniwersytetu Lubelskiego, 1985. 375 s., 16 s. il.
The Semiotics of Russian Cultural History / Ed. by A.D. Nakhimovsky and A. Stone Nakhimovsky. Ithaca: Cornell University Press, 1985. 225 p. ‹Совм. с Л.Я. Гинзбург, Ю.М. Лотманом›.
I. Binary Models in the Dynamics of Russian Culture (to the End of the Eighteenth Century) // The Semiotics of Russian Cultural History / Essays by I.M. Lotman, L.A. Ginsburg, B.A. Uspenskij. Ed. by A.D. Nakhimovsky and A. Stone Nakhimovsky. Ithaca: Cornell University Press, 1985. P. 30–66. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Анти-поведение в культуре Древней Руси // Проблемы изучения культурного наследия / Отв. ред. Г.В. Степанов. М.: Наука, 1985. С. 326–336.
Il „degradato“ (izgoj) e il „degradamento“ (izgojničestvo) come condizione socio-psicologica nella cultura Russa precedente al regno di Pietro I („Proprio“ e „altrui“ nella storia della cultura russa) // Lotman J.M. La semiosfera: L'asimmetria e il dialogo nelle strutture pensanti / A cura di S. Salvestroni. Venezia: Marsilio Editori, 1985. P. 165–180. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
1986
Kosei no shigaku. Tokyo: Hosei deigaku [Hosei University Press], 1986. 258, VIII с., 8 л. ил.
Ha-po'etika shel ha-kompositsya: Ha-mivne shel ha-tekst ha-omanuti ve tipologya shel tsura kompositzyonit. [Tel Aviv]: Sifriyat po'alim, 1986. 187 p.
Grammatica sub specie theologiae: Претеритные формы глагола «быти» в русском языковом сознании XVI-XVIII веков // Russian Linguistics. 1986. Vol. 10. № 3. P. 259–279. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Языковая ситуация и языковое сознание в Московской Руси: восприятие церковнославянского и русского языка // Studia Russica. Budapest, 1986. Vol. 10. P. 195–254.
Thesen zur semiotischen Erforschung der Kultur (in Anwendung auf slavische Texte) // Semiotica Sovietica: Sowjetische Arbeiten der Moskauer und Tartuer Schule zu sekundären modellbildenden Zeichensystemen (1962–1973) / Hrsg. und eingeleitet von K. Eimermacher. Aachen: Rader Verlag, 1986. Bd. I. S. 85–116. (Aachener Studien zur Semiotik und Kommunikationsforschung. Bd. 5.1). ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, В.Н. Топоровым, А.М. Пятигорским›.
Struktur des literarischen Textes und Textkritik (zur Wiedergabe der direkten Rede in Leo N. Tolstojs „Krieg und Frieden“) // Semiotica Sovietica: Sowjetische Arbeiten der Moskauer und Tartuer Schule zu sekundären modellbildenden Zeichensystemen (1962–1973) / Hrsg. und eingeleitet von K. Eimermacher. Aachen: Rader Verlag, 1986. Bd. I. S. 463–477. (Aachener Studien zur Semiotik und Kommunikationsforschung. Bd. 5.1).
Zur Semiotik der Ikone // Semiotica Sovietica: Sowjetische Arbeiten der Moskauer und Tartuer Schule zu sekundären modellbildenden Zeichensystemen (1962–1973) / Hrsg. und eingeleitet von K. Eimermacher. Aachen: Rader Verlag, 1986. Bd. I. S. 755–824. (Aachener Studien zur Semiotik und Kommunikationsforschung. Bd. 5.2).
Zum semiotischen Mechanismus der Kultur // Semiotica Sovietica: Sowjetische Arbeiten der Moskauer und Tartuer Schule zu sekundären modellbildenden Zeichensystemen (1962–1973) / Hrsg. und eingeleitet von K. Eimermacher. Aachen: Rader Verlag, 1986. Bd. I. S. 853–880. (Aachener Studien zur Semiotik und Kommunikationsforschung. Bd. 5.2). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Mythos – Name – Kultur // Semiotica Sovietica: Sowjetische Arbeiten der Moskauer und Tartuer Schule zu sekundären modellbildenden Zeichensystemen (1962–1973) / Hrsg. und eingeleitet von K. Eimermacher. Aachen: Rader Verlag, 1986. Bd. I. S. 881–906. (Aachener Studien zur Semiotik und Kommunikationsforschung. Bd. 5.2). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Il concetto di „Mosca terza Roma“ nell'ideologia di Pietro I // Europa Orientalis. 1986. Vol. 5: Dall'opus oratorium alla ricerca documentaria. La storiografia polacca, ucraina e russa fra il XVI e il XVIII secolo / A cura di G. Brogi Bercoff). P. 481–494. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
On the Semiotic Mechanism of Culture // Critical Theory Since 1965 / Ed. by H. Adams, L. Searle. Tallahassee: Florida State Universitry Press, 1986. P. 410–423. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Программа дисциплины «История русского языка». Для государственных университетов. Специальность 2001: Русский язык и литература. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1986. 41 с. ‹Совм. с К.В. Горшковой, Г.А. Хабургаевым, В.М. Живовым›.
1987
История русского литературного языка (XI-XVII вв.). München: Verlag Otto Sagner, 1987. XII, 367 s. (Sagners Slavistische Sammlung. Bd. 12).
Tipologia della cultura / A cura di R. Faccani e M. Marzaduri. Milano: Bompiani, 1987. 301 p. (Studi Bompiani. Vol. 14). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
[Ред.:] Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л.: Наука, 1987. 717 с. (Литературные памятники). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом, Н.А. Марченко›.
[Ред.:] Языки культуры и проблемы переводимости. М.: Наука, 1987. 253 с.
[Ред.:] Sohier J. Grammaire et Methode Russes et Françoises 1724. München: Verlag Otto Sagner, 1987. Bd. 1–2. (Specimina Philologiae Slavicae / Hrsg. von O. Horbatsch, G. Freidhof, P. Kosta. Bd. 69–70).
[Предисловие] // Sohier J. Grammaire et Methode Russes et Françoises 1724 / Факсимильное изд. под ред. и с предисл. Б.А. Успенского. München: Verlag Otto Sagner, 1987. Bd. 1. S. III–XXXVI. (Specimina Philologiae Slavicae / Hrsg. von O. Horbatsch, G. Freidhof, P. Kosta. Bd. 69–70).
Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы переводимости / Отв. ред. Б.А. Успенский. М.: Наука, 1987. С. 47–153. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Языковые универсалии и актуальные проблемы типологического описания языка // Общее языкознание: Хрестоматия / Сост. Б.И. Косовский, Н.А. Павленко. Под ред. А.Е. Супруна. 2-е изд., перераб. и доп. Минск: Вышэйшая школа, 1987. С. 348–359.
Кавычные книги 50-х годов XVII в. // Археографический ежегодник за 1986 год. М.: Наука, 1987. С. 75–84. ‹Совм. с В.Г. Сиромахой›.
К проблеме генезиса тартуско-московской семиотической школы // Труды по знаковым системам. Тарту, 1987. Вып. 20. С. 18–29. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 746).
Zar e impostore // Alfabeta. 1987. № 100. P. 5–7.
О семиотике иконы // Символ: Журнал христианской культуры при Славянской библиотеке в Париже. 1987. № 18. С. 143–216.
Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии. Статья вторая // Studia slavica Academiae Scientiarum Hungaricae. 1987. Vol. 33. P. 37–76.
О симболици времена код словена: «чисти» и «нечисти» дани недеље // Повеља: Часопис за књижевност, уметност, културу, просветна и друштвена питања, нова серија, година XVII. 1987. Број 3–4. С. 3–6.
Hlebnyikov poétikájáról: a kompozíció problémái // Helikon. 1987. № 4. Old. 364–369.
Tărtú Mò síkē xuè pài. [Тартуско-московская школа] // Dushu (Reading Monthly). 1987. № 3. P. 137–142. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
1988
История русского литературного языка (XI–XVII вв.). Az orosz irodalmi nyelv története a XI–XVII. században. Budapest: Tankönyvkiadó, 1988. 451 old. [На правах рукописи. Kézirat].
Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. XV, 156 p. (Studi Bompiani).
I. Historia sub specie semioticae // Uspenskij B.A. Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. P. 1–8, 105 (note). (Studi Bompiani).
II. Storia e semiotica: La percezione del tempo come problema semiotico // Uspenskij B.A. Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. P. 9–36, 105–122 (note). (Studi Bompiani).
III. L'anticomportamento nella cultura della Russia antica // Uspenskij B.A. Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. P. 37–48, 122–124 (note). (Studi Bompiani).
IV. L'aspetto mitologico della fraseologia espressiva russa // Uspenskij B.A. Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. P. 49–76, 124–126 (note). (Studi Bompiani).
V. Sul simbolismo del tempo presso gli slavi: Giorni „puri“ e „impuri“ della settimana // Uspenskij B.A. Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. P. 77–80, 126–127 (note). (Studi Bompiani).
VI. Lo zar e l'impostore: L'impostura in Russia come fenomeno storico-culturale // Uspenskij B.A. Storia e semiotica / Presentazione di M. Di Salvo. Milano: Bompiani, 1988. P. 81–103, 127–138 (note). (Studi Bompiani).
[Ред.:] Semiotics and the History of Culture: In Honor of Jurij Lotman. Studies in Russian. Columbus: Slavica Publishers, Inc., [1988]. 437 p. (University of California, Los Angeles: Slavic Studies. Vol. 17). ‹Совм. c М. Халле [M. Halle], К. Поморской [K. Pomorska] и Е. Семекой-Панкратовой [E. Semeka-Pankratov]›.
Религиозно-мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии (Семантика русского мата в историческом освещении) // Semiotics and the History of Culture: In Honor of Jurij Lotman. Studies in Russian / Ed. by M. Halle, K. Pomorska, E. Semeka-Pankratov, B. Uspenskij. Columbus: Slavica Publishers, Inc., [1988]. P. 197–302. (University of California, Los Angeles: Slavic Studies. Vol. 17).
Одна из первых грамматик русского языка (Грамматика Жана Сойе 1724 г.) // Вопросы языкознания. 1988. № 1. С. 94–109.
М.В. Ломоносов о соотношении церковнославянского, древнерусского и «древнего славянского» языков (на материале его записки о А.Л. Шлецере) // Kalbotyra: Mokslo darbai. (Языкознание: Сборник научных трудов). № 39 (2): Kalbų vystymosi ir sąveikos dėsningumai (Закономерности развития и взаимодействия языков) / Numeri redagavo A. Steponavičius, L. Sudavičienė, V. Čekmonas, K. Musteikis. (Под ред. А. Степонавичюса, Л. Судавичене, В. Чекмонаса, К. Мустейкиса). Vilnius, 1988. С. 13–20.
Русское книжное произношение XI–XII вв. и его связь с южнославянской традицией. (Чтение еров) // Актуальные проблемы славянского языкознания / Под ред. К.В. Горшковой, Г.А. Хабургаева. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1988. С. 99–156.
Отношение к грамматике и риторике в Древней Руси (XVI–XVII вв.) // Литература и искусство в системе культуры / Отв. ред. Б.Б. Пиотровский. М.: Наука, 1988. С. 208–224.
История и семиотика. (Восприятие времени как семиотическая проблема). Статья первая // Труды по знаковым системам. Тарту, 1988. Вып. 22. С. 66–84. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 831).
L'influsso dell'Europa occidentale sul programma linguistico di Karamzin e dei suoi seguaci // Le lingue del mondo (Nuova Serie). 1988. Anno 53. № 6. P. 8–25.
L'influence du jansénisme en Russie au XVIIIe siècle: deux épisodes // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1988. Vol. 29 (3–4). P. 337–342. ‹Совм. с А.Б. Шишкиным›.
Адодуров // Словарь русских писателей XVIII века. Л.: Наука, 1988. Вып. 1. С. 21–23. ‹Совм. с О.Я. Лейбман›.
Историjа и семиотика. (Перцепциjа времени као семиотички проблем) // Књижевност. 1988. Св. 9. С. 1388–1394; Св. 10. С. 1615–1632; Св. 11. С. 1851–1861.
Sul problema della genesi della scuola semiotica di Tartu-Mosca // Strumenti critici. N.s. 1988. Anno 3. Fascicolo 3. P. 411–424.
Mitosz – név – kultúra // Kultúra és közösség. 1988. № 1. Old. 3–19. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
[Выступление в дискуссии]: «Круглый стол: 1000-летие христианизации Руси» // Советское славяноведение. 1988. № 6. С. 30–33.
1989
[Ред.:] Унбегаун Б.О. Русские фамилии / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1989. 441 с.
Социальная жизнь русских фамилий (вместо послесловия) // Унбегаун Б.О. Русские фамилии / Пер. с англ. Общ. ред. Б.А. Успенского. М.: Прогресс, 1989. С. 336–364.
Языковая ситуация и языковое сознание в Московской Руси: восприятие церковнославянского и русского языка // Византия и Русь (Памяти Веры Дмитриевны Лихачевой. 1937–1981) / Отв. ред. Г.К. Вагнер. М.: Наука, 1989. С. 206–227.
История и семиотика. (Восприятие времени как семиотическая проблема). Статья вторая // Труды по знаковым системам. Тарту, 1989. Вып. 23. С. 18–38. (Учен. зап. Тартуского ун-та. Вып. 855).
Неизвестная русская грамматика петровской эпохи (Грамматика Ивана Афанасьева 1725 г.) // Russian Linguistics. 1989. Vol. 13. № 3. P. 221–244.
Солярно-лунарная символика в облике русского храма // Тысячелетие крещения Руси: Международная церковная научная конференция «Богословие и духовность» (Москва, 11–18 мая 1987 года). М., 1989. С. 306–310.
Экспрессивные выражения и культ Матери-Земли // Язык. М.: Знание, 1989. С. 10–49. (Народный университет «Знание»: Факультет «Человек и природа». 1989. № 10).
Программа дисциплины «История русского языка». По типовому учебному плану. Для государственных университетов. Специальность 02.17: Русский язык и литература. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1989. 56 с. ‹Совм. с К.В. Горшковой, Г.А. Хабургаевым, В.М. Живовым›.
Послесловие. Nachbemerkung // Sobolevskij A.I. Perevodnaja literatura Moskovskoj Rusi XIV–XVII vekov: Bibliografičeskie materialy. Iz perevodnoj literatury Petrovskoj èpochi. Übersetzungsliteratur der Moskauer Rus 14. bis 17. Jahrhundert: Bibliographische Materialen. Aus der Übersetzungsliteratur der Petrinische Epoche / Mit einer russisch-deutschen Nachbemerkung von B.A. Uspenskij und D. Freydank. Köln; Wien: Böhlau Verlag, 1989. S. I–IV. (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slaven. Bd. 34). ‹Совм. с D. Freydank›.
Послесловие. Nachbemerkung // Sobolevskij A.I. Perevodnaja literatura Moskovskoj Rusi XIV–XVII vekov: Bibliografičeskie materialy. Iz perevodnoj literatury Petrovskoj èpochi. Übersetzungsliteratur der Moskauer Rus 14. bis 17. Jahrhundert: Bibliographische Materialen. Aus der Übersetzungsliteratur der Petrinische Epoche / Mit einer russisch-deutschen Nachbemerkung von BA. Uspenskij und D. Freydank. Leipzig: Zentralantiquariat der DDR, 1989. S. I–IV. ‹Совм. с D. Freydank›.
1990
Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. 516 p. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
I. A propos de la genèse de l'école sémiotique de Tartu et Moscou // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 9–19.
II. La dualité des modèles et son rôle dans la dynamique de la culture russe jusq'à la fin du XVIIIe siècle // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 21–56. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
III. De nouveaux aspects de l'étude de la culture russe médiévale // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 57–74. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
IV. Moscou, la „Troisième Rome“: l'idée et son reflet dans l'idéologie de Pierre Ier. Contribution à l'étude de la tradition médiévale dans la culture de l'epoque baroque // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 75–88. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
V. Histoire et sémiotique: le temps perçu comme problème sémiotique // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d' Homme, [1990]. P. 273–316.
VI. L'anti-conduite dans la culture russe médiévale // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 317–328.
VII. Tsar et imposteur: l'imposture en Russie comme phénomène historique et culturel // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 329–363.
VIII. Situation et conscience linguistiques dans la Rous' moscovite: comment le russe et le slavon étaient perçus // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 364–382.
IX. Pourquoi le diable peut-il parler syriaque? (La question du syriaque dans la littérature slave) // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 383–384.
X. L'aspect mythologique des jurons russes (I) // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F. Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 385–424.
XI. L'aspect mythologique des jurons russes (II) // Lotman I., Ouspenski B. Sémiotique de la culture russe / Traduit du russe et annoté par F Lhoest. [Lausanne]: L'Age d'Homme, [1990]. P. 425–461.
La situazione linguistica della Rus' di Kiev. Il suo significato per la storia della lingua letteraria russa / A cura di N. Marcialis. Roma, 1990. 190 p. (II Università di Roma „Tor Vergata“. Dipartimento di lingue e letterature comparate. Strumenti didattici della cattedra di lingua e letteratura russa).
[Ред.:] Механизмы культуры. М.: Наука, 1990. 267 с.
Тредиаковский и янсенисты // Символ: Журнал христианской культуры при Славянской библиотеке в Париже. 1990. № 23. С. 105–264. ‹Совм. с А.Б. Шишкиным›.
Le fiabe proibite di Aleksandr N. Afanas'ev // Afanas'ev A.N. Fiabe russe proibite / Con un saggio introduttivo di B.A. Uspenskij e le „Note comparative“ attribuite a G. Pitré. A cura di P. Pera. [Milano]: Garzanti, [1990]. P. 9–29. (Saggi blu).
Semiotics and Culture. (The Perception of Time as a Semiotic Problem) // Expert Systems, Culture and Semiotics [Conference]. December 12, 13, 14 and 15, 1990. University of Groningen, The Netherlands: Faculty of Management & Organization; Faculty of Arts. [Groningen, 1990]. P. 51–53.
«Точки зрения» в плане психологии // Русская литература: Хрестоматия по литературоведению. Достоевский. Orosz irodalom: Filológiai szöveggyűjtemény. Dosztojevszkij / Сост. А. Ковач. Szerkesztette: Á. Kovács. Budapest: Tankönyvkiadó, 1988. С. 127–135. [На правах рукописи. Kézirat].
За семиотичния механизъм на културата // Идеи в културологията: Антология в два тома / Съставители И. Стефанов, Д. Гинев. София: Университетско издателство «Климент Охридски», 1990. Т. 1. С. 218–242. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
За семиотичния механизъм на културата // Лотман Ю. Поетика. Типология на културата. София: Народна култура, 1990. С. 235–261. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
«Изгоят» и «изгойничеството» като социално-психологическа позиция в руската култура предимно от допетрово време («своето» и «чуждото» в историята на руската култура) // Лотман Ю. Поетика. Типология на културата. София: Народна култура, 1990. С. 468–482. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Lo scisma dei vecchi credenti e il conflitto culturale del XVII secolo // La percezione del Medioevo nell'epoca del Barocco: Polonia, Ucraina, Russia. Atti del Congresso tenutosi a Urbino 3–8 luglio 1989 / A cura di G. Brogi Bercoff // Ricerche slavistiche. 1990. Vol. 37. P. 423–458.
1991
Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. 313 s. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579).
I. Geschichte und Semiotik. (Zur Wahrnehmung der Zeit als semiotisches Problem) // Uspenskij B.A. Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. S. 5–63. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579).
II. Historia sub speciae semioticae // Uspenskij B.A. Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. S. 65–71. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579).
III. Zar und „falscher Zar“: Usurpation als kultur-historisches Phänomen // Uspenskij B.A. Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. S. 73–111. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579).
IV. Die Idee „Moskau – das Dritte Rom“ in der Ideologie Peters I (Zum Problem der mittelalterlichen Tradition in der Barockkultur) // Uspenskij B.A. Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. S. 113–129. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
V. Zar und Gott: Semiotische Aspekte der Sakraliesierung des Monarchen in Russland // Uspenskij B.A. Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. S. 131–265. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
VI. Antiverhalten in der Kultur der Alten Rus' // Uspenskij B.A. Semiotik der Geschichte. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1991. S. 267–280. (Österreichische Akademie der Wissen-schaften. Philosophisch-Historische Klasse. Sitzungsberichte. Bd. 579).
Komposition poetiikka. Helsinki: Orient Express, 1991. 288 s.
[Ред.:] Семиотика культуры: III Всесоюзная летняя школа-семинар 15–20 сентября 1991 г.: Тезисы докладов. Сыктывкар, 1991. 77 с. (Научный совет АН СССР по истории мировой культуры; Сыктывкарский гос ун-т им. 50-летия СССР).
Солярно-лунарная символика в облике русского храма // Slavica gandensia. Vol. 18: A Thousand-Year Heritage of Christian Art in Russia. Symposium. Hernen / The Netherlands, september 1988. Gent, 1991. P. 85–95.
Die Sprache des Gottesdienstes und das Problem der Konventionalität des Zeichens // Kirchen im Kontext unterschiedlicher Kulturen: Auf dem Weg ins dritte Jahrhundert. Aleksandr Meń in memoriam (1935–1990) / Hrsg. von K.C. Felmy, G. Kretschmar, F. von Lilienfeld, T. Rendtorff und C.-J. Roepke. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, [1991]. S. 753–759.
Neue Aspekte bei der Erforschung der Kultur des Alten Rußland // Lichačev D.S., Pančenko A.M. Die Lachwelt des Alten Rußland / Mit einem Nachtrag von J.M. Lotman und B.A. Uspenskij. Eingeleitet und hrsg. von R. Lachmann. [München]: Wilhelm Fink Verlag, [1991]. S. 185–200. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого. (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Радуга. 1991. № 6. С. 29–37. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
La pittura nella storia della cultura russa // Volti dell'Impero russo: da Ivan il Terrible a Nicola I. [Milano]: Electa, [1991]. P. 41–44.
Античная мифология в истории русской культуры // Itinerari di idee, uomini e cose fra Est ed Ovest Europeo (Udine, 21–24 Novembre 1990) / Atti del Convegno Internazionale a cura di M. Ferrazzi. Udine: Aviani editore, [1991]. P. 177–182.
Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление) // XVIII Международный конгресс византинистов: Резюме сообщений. XVIIIe Congrès International des études byzantines: Resumés des communications. XVIIIth International Congress of Byzantine Studies: Summaries of Communications. М., 1991. Vol. 2 (L-Z). С. 1200–1202.
К вопросу о хоровом пении // Музыкальная культура средневековья. (Тезисы и доклады конференции) / Сост. и отв. ред. Т.Ф. Владышевская. М., 1991. Вып. 2. С. 144–147.
1992
Съчинения. Т. 1: Семиотика на изкуството. (Поетика на композицията. Семиотика на иконата. «Дясно» и «ляво» в иконописното изображение) / Превод от руски Е. Трендафилова. София: Наука и изкуство; Критика и хуманизъм, 1992. 262 с. (Славянска библиотека. Studia Slavica).
I. Предисловие // Успенски Б. Съчинения. Т. 1: Семиотика на изкуството. (Поетика на композицията. Семиотика на иконата. «Дясно» и «ляво» в иконописното изображение) / Превод от руски Е. Трендафилова. София: Наука и изкуство; Критика и хуманизъм, 1992. С. 7–10. (Славянска библиотека. Studia Slavica).
II. Поетика на композицията // Успенски Б. Съчинения. Т. 1: Семиотика на изкуството. (Поетика на композицията. Семиотика на иконата. «Дясно» и «ляво» в иконописното изображение) / Превод от руски Е. Трендафилова. София: Наука и изкуство; Критика и хуманизъм, 1992. С. 11–162, 210–233 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
III. Семиотика на иконата // Успенски Б. Съчинения. Т. 1: Семиотика на изкуството. (Поетика на композицията. Семиотика на иконата. «Дясно» и «ляво» в иконописното изображение) / Превод от руски Е. Трендафилова. София: Наука и изкуство; Критика и хуманизъм, 1992. С. 203–209, 259–260 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
IV. «Дясно» и «ляво» в иконописното изображение // Успенски Б. Съчинения. Т. 1: Семиотика на изкуството. (Поетика на композицията. Семиотика на иконата. «Дясно» и «ляво» в иконописното изображение) / Превод от руски Е. Трендафилова. София: Наука и изкуство; Критика и хуманизъм, 1992. С. 11–162, 210–233 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
Car i Bóg: Semiotyczne aspekty sakralizacji monarchy w Rosji / Przełożył i wstępem opatrzył H. Paprocki. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1992. 158 s. (Biblioteka myśli współczesnej). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Soseol guseong ui Sihak [Поэтика композиции новеллы]. Seoul: Hyeondae Soseolsa, 1992. 296 p.
Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740-х – начале 1750-х годов // Russian Literature. 1992. Vol. 31. № 2 [separate issue]. P. 133–272. ‹Совм. с М.С. Гринбергом›.
Раскол и культурный конфликт XVII века // Сборник статей к 70-летию проф. Ю.М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 90–129.
Доломоносовские грамматики русского языка (итоги и перспективы) // Доломоносовский период русского литературного языка. The Pre-Lomonosov Period of the Russian Literary Language (Материалы конференции на Фагерудде, 20–25 мая 1989 г.) / Ed. A. Sjöberg, L'. Ďurovič and U. Birgegård. Stockholm: [Almquist & Wiksell], 1992. P. 63–169. (Slavica Suecana. Series B – Studies. Vol. 1).
La perception de l'histoire et la doctrine „Moscou – troisième Rome“ // La royauté sacrée dans le monde chrétien (Colloque de Royaumont, mars 1989) / Publié sous la direction de A. Boureau et C.-S. Ingerflom. Paris: Éditions de l'École des hautes études en sciences sociales, 1992. P. 129–137. (L'histoire et ses représentations. Vol. 3).
The Attitude to Grammar and Rhetoric in Old Russia of the 16th and 17th Centuries // The Legacy of Saints Cyril and Methodius to Kiev and Moscow. Proceedings of the International Congress on the Millenium of the Conversion of Rus' to Christianity (Thessaloniki 26–28 November 1988) / Ed. by A.-E. N. Tachiaos. Thessaloniki, 1992. P. 485–497.
Il simbolismo lunare-solare nelle chiese russe // Studi slavistici offerti a Alessandro Ivanov nel suo 70. compleanno / A cura di M. Ferrazzi. [Udine, 1992]. P. 436–445.
Миф – имя – культура // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах. Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллинн: Александра, 1992. С. 58–75. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Мит – имя – култура // Лотман Ю. Култура и информация. София: Наука и изкуство, 1992. С. 35–56. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Условность в искусстве // Радуга. 1992. № 5. С. 42–44. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
О семиотическом механизме культуры // Радуга. 1992. № 6. С. 21–36. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Ikonens semiotik // Artes: Tidskrift för Litteratur, Konst och Musik. 1992. № 4. S. 137–147.
1993
Storia della lingua letteraria russa: Dall'antica Rus' a Puškin. [Bologna]: Il Mulino, 1993. 286 p.
[Ред.:] Исследования по славянскому историческому языкознанию: Памяти профессора Г.А. Хабургаева. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1993. 207 с. ‹Совм. с М.Н. Шевелевой›.
«Давнопрошедшее» и «второй родительный» в русском языке // Исследования по славянскому историческому языкознанию: Памяти профессора Г.А. Хабургаева / Отв. ред. Б.А. Успенский, М.Н. Шевелева. [М.]: Изд-во Моск. ун-та, 1993. С. 118–134.
On the Parts of Speech Typology in Hausa: The Problem of the Adjective // St. Petersburg Journal of African Studies. 1993. № 1. P. 41–59. ‹Совм. с Г.П. Коршуновой›.
Die Geschichte der russischen Literatursprache als interslavische Disziplin // Zeitschrift für slavische Philologie. 1993. Bd. 53. H. 2. S. 231–253.
Солярно-лунарная символика в облике русского храма // Christianity and the Eastern Slavs. Vol. 1: Slavic Cultures in the Middle Ages / Ed. by B. Gasparov and O. Raevsky-Hughes. Berkeley; Los Angeles; Oxford: University of California Press, [1993]. P. 241–251. (California Slavic Studies. Vol. 16/[1]).
Rola modeli dualnych w dynamice kultury rosyjskiej (do końca XVIII w.) // Semiotyka dziejów Rosji / Wybór i przekład B. Żyłko. [Łódź]: Wydawnictwo Łódzkie, [1993]. S. 17–61. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
„Odszczepieniec“ i „odszczepieństwo“ jako pozycje społeczno-psychologiczne w kulturze rosyjskiej – na materiale z epoki przedpiotrowej („Swoje“ i „obce“ w historii kultury rosyjskiej) // Semiotyka dziejów Rosji / Wybór i przekład B. Żyłko. [Łódź]: Wydawnictwo Łódzkie, [1993]. S. 62–77. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Dualistyczny charakter średniowiecznej kultury rosyjskiej (na przykładzie „Wyprawy za trzy morza“ Afanasija Nikitina) // Semiotyka dziejów Rosji / Wybór i przekład B. Żyłko. [Łódź]: Wydawnictwo Łódzkie, [1993]. S. 78–82.
W kwestii symboliki czasu u Słowian: „czyste“ i „nieczyste“ dni tygodnia // Semiotyka dziejów Rosji / Wybór i przekład B. Żyłko. [Łódź]: Wydawnictwo Łódzkie, [1993]. S. 83–88.
Pogłosy koncepcji „Moskwa – Trzeci Rzym“ w ideologii Piotra Pierwszego (W sprawie tradycji średniowiecznej w kulturze baroku) // Semiotyka dziejów Rosji / Wybór i przekład B. Żyłko. [Łódź]: Wydawnictwo Łódzkie, [1993]. S. 158–177.
Historia sub specie semioticae // Semiotyka dziejów Rosji / Wybór i przekład B. Żyłko. [Łódź]: Wydawnictwo Łódzkie, [1993]. S. 178–188.
«Заветные сказки» А.Н. Афанасьева // От мифа к литературе: Сборник в честь семидесятипятилетия Елеазара Моисеевича Мелетинского. М.: [Российский Университет], 1993. С. 117–138.
«Заветные сказки» А.Г. [sic!] Афанасьева // Фолклорен еротикон. Т. 1 / Съставител Ф. Бадаланова. София: ROD, 1993. С. 84–105.
The Schism and Cultural Conflict in the Seventeenth Century // Seeking God: The Recovery of Religious Identity in Orthodox Russia, Ukraine and Georgia / Ed. by S.K. Batalden. DeKalb, Illinois: Northern Illinois University Press, 1993. P. 106–143.
Il concetto di „Mosca terza Roma“ nell'ideologia di Pietro I // Roma fuori di Roma: Istituzioni e immagini / A cura di P. Catalano e P. Siniscalco. Roma: Herder editrice e libreria, [1993]. P. 269–281.
Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого. (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах. Т. 3: Статьи по истории русской литературы. Теория и семиотика других искусств, Механизмы культуры, Мелкие заметки. Таллинн: Александра, 1993. С. 201–212. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
О семиотическом механизме культуры // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах. Т. 3: Статьи по истории русской литературы, Теория и семиотика других искусств, Механизмы культуры, Мелкие заметки. Таллинн: Александра, 1993. С. 326–344. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Условность в искусстве // Лотман Ю.М. Избранные статьи в трех томах. Т. 3: Статьи по истории русской литературы, Теория и семиотика других искусств, Механизмы культуры, Мелкие заметки. Таллинн: Александра, 1993. С. 376–379. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
La Historia y la Semiótica. (La percepción del tiempo como problema semiótico) // Discurso: Revista Internacional de Semiótica y Teoría Literaria. Número 8: Iuri M. Lotman y la Escuela Semiótica de Tartu-Moscú, Treinta años después / Ed. de M. Cáceres Sánchez con la colaboración de R. Guzmán y J. Talvet. Sevilla (España), 1993. P. 46–89.
Historia y semiótica. (La percepción del tiempo como problema semiótico). Primer artículo // Escritos: Revista del Centro de Ciencias del Lenguaje. Número 9: La Escuela de Tartu. Homenaje a Iuri M. Lotman / Ed. invit.: D. Navarro. Puebla (Mexico), 1993. P. 61–84.
Sobre el problema de la génesis de la Escuela Semiótica de Tartu-Moscú // Escritos: Revista del Centro de Ciencias del Lenguaje. Número 9: La Escuela de Tartu. Homenaje a Iuri M. Lotman / Ed. invit.: D. Navarro. Puebla (Mexico), 1993. P. 199–212.
Russo e slavo-ecclesiastico (Simbiosi e interazione nella poesia di Puškin) // Slavia: Rivista trimestrale di cultura. 1993. Anno 2. № 1. P. 4–15.
La cultura russa del XVII secolo // Slavia: Rivista trimestrale di cultura. 1993. Anno 2. № 1. P. 16–26.
Предисловие. Основной миф и его восточнославянская реализация: Перун и Волос как манифестации громовержца и змея и их христианские заместители // Mitologia slava: Studi sulla mitologia dei popoli slavi. Antologia / Prefazione e cura di N. Mikhailov. Pisa: CLU, 1993. P. 150–154. (Università degli studi di Pisa. Studi slavi. № 1).
Экспрессивные выражения и культ Матери-Земли // [Сердюк А.]. Кто есть ху: Ридерз дайджест фо тинейджерс (Покит бук). СПб.: Рекламно-изд. агентство «Алво» при участии изд-ва «Брод», [1993]. С. 92–106. [На суперобложке указан автор: Алекс Сэр Дюк (Александр Сердюк)].
Problemy tipologii lingwistycznej w aspekcie rozpóznania „móviąciego“ i „słuchająciego“ (adresata) // Przegląd Humanistyczny. 1993. Vol. 37. № 5. S. 113–129.
Antyzachowanie w kulturze Starej Rusi // Tituł. 1993. № 1 (9). S. 110–124.
1994
Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. 431 с.
I. Предисловие // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 5–8.
II. История и семиотика (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 9–49.
III. Historia sub specie semioticae // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 50–59.
IV. Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого. (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 60–74. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
V. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 75–109.
VI. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 110–218. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
VII. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 219–253. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
VIII. Дуалистический характер русской средневековой культуры (на материале «Хожения за три моря» Афанасия Никитина) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 254–297.
IX. Миф – имя – культура // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 298–319. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Х. Анти-поведение в культуре Древней Руси // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 320–332.
XI. Раскол и культурный конфликт XVII века // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; семиотика культуры. М.: Гнозис, 1994. С. 333–367.
Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. 687 с.
I. Отношение к грамматике и риторике в Древней Руси (XVI–XVII вв.) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 7–25.
II. Языковая ситуация и языковое сознание в Московской Руси: восприятие церковнославянского и русского языка // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 26–48.
III. Вопрос о сирийском языке в славянской письменности: почему дьявол может говорить по-сирийски? // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 49–52.
IV. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 53–128.
V. «Заветные сказки» А.Н. Афанасьева // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 129–150.
VI. Мена имен в России в исторической и семиотической перспективе // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 151–163.
VII. Социальная жизнь русских фамилий // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 164–206.
VIII. Фонетическая структура одного стихотворения Ломоносова. (Историко-филологический этюд) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 207–241.
IX. К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 242–245.
Х. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 246–274.
XI. К истории одной эпиграммы Тредиаковского (эпизод языковой полемики середины XVIII в.) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 275–330.
XII. Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры. («Происшествие в царстве теней, или Судьбина Российского языка» – неизвестное сочинение Семена Боброва) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 331–566. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Краткий очерк истории русского литературного языка (XI-XIX вв.). М.: Гнозис, 1994. 240 с.
[Рец.:] Glück E.J. Grammatik der russischen Sprache (1704). Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 1994. 402 s. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte / Hrsg. von K. Gutschmidt, H.-B. Harder und H. Rothe. Reihe B: Editionen. Neue Folge. Bd. 5 [20]). ‹Совм. с Г. Кайпертом [H. Keipert] и В. Живовым›.
Einleitung // Glück E.J. Grammatik der russischen Sprache (1704) / Hrsg. und mit einer Einleitung versehen von H. Keipert, B. Uspenskij und V. Živov. Köln; Weimar; Wien: Böhlau Verlag, 1994. S. 11–173. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte / Hrsg. von K. Gutschmidt, H.-B. Harder und H. Rothe. Reihe B: Editionen. Neue Folge. Bd. 5 [20]). ‹Совм. с Г. Кайпертом [H. Keipert] и В. Живовым›.
К проблеме генезиса тартуско-московской семиотической школы // Ю.М. Лотман и тартуско-московская школа. М.: Гнозис, 1994. С. 265–278.
Анатомия метафоры у Мандельштама // Новое литературное обозрение. М., 1994. № 7. С. 140–162.
Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление) // Structure and Tradition in Russian Society: Papers from an International Conference on the Occasion of the Seventieth Birthday of Yury Mikhailovich Lotman „Russian Culture: Structure and Tradition“ (2–6 July 1992 Keele University, United Kingdom) / Ed. by R. Reid, J. Andrew and V. Polukhina. Helsinki: [Helsinki University Press], 1994. P. 153–170. (Slavica Helsingiensia. Vol. 14).
La langue de Derjavine // Derjavine: un poète russe dans l'Europe des Lumières / Publié sous la direction d' A. Davidenkoff. Paris, 1994. P. 99–116. (Bibliothèque russe de l'Institut d'études slaves. T. 98).
Göttliche und menschliche Perspektive: Die Komposition des Genter Altars von van Eyck unter semiotischem Gesichtspunkt // Zeitschrift für Semiotik. 1994. Bd. XVI. H. 3–4. S. 333–338.
1995
Семиотика искусства: Поэтика композиции, Семиотика иконы, Статьи об искусстве. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. 358 с., 56 ненум. с. ил.
I. Поэтика композиции // Успенский Б.А. Семиотика искусства: Поэтика композиции, Семиотика иконы, Статьи об искусстве. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 9–218.
II. Семиотика иконы // Успенский Б.А. Семиотика искусства: Поэтика композиции, Семиотика иконы, Статьи об искусстве. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 219–294.
III. «Правое» и «левое» в иконописном изображении // Успенский Б.А. Семиотика искусства: Поэтика композиции, Семиотика иконы, Статьи об искусстве. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 297–303.
IV. Композиция Гентского алтаря Ван Эйка в семиотическом освещении (Божественная и человеческая перспектива) // Успенский Б.А. Семиотика искусства: Поэтика композиции, Семиотика иконы, Статьи об искусстве. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 304–328.
Tipologia della cultura / A cura di R. Faccani e M. Marzaduri. Edizione riveduta e corretta. [Milano]: Bompiani, [1995]. 299 p. (Saggi Tascabili. Vol. 46). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
[Ред.:] Унбегаун Б.О. Русские фамилии / Пер. с англ. 2-е изд., испр. М.: Прогресс-Универс, [1995]. 447 с.
Социальная жизнь русских фамилий (вместо послесловия) // Унбегаун Б.О. Русские фамилии / Пер. с англ., общ. ред. и послесл. Б.А. Успенского. 2-е изд., испр. М.: Прогресс-Универс, [1995]. С. 336–364.
История русского литературного языка как межславянская дисциплина // Вопросы языкознания. 1995. № 1. С. 80–92.
Язык Державина // Лотмановский сборник. Вып. 1 / Ред.-сост. Е.В. Пермяков. М.: Иц-Гарант, 1995. С. 334–352.
Язык Державина (к 250-летию со дня рождения) // Материалы III и IV Пушкинологическго Коллоквиума в Будапеште. 1991, 1993 / Red. Kovács Á., Nagy I. Budapest, 1995. C. 7–14. (Studia Russica Budapestiana).
Первое грамматическое описание русского языка. (Грамматический очерк Марка Ридлея конца XVI в.) // „The Language and Verse of Russia“: In Honor of Dean S. Worth on his Sixty-fifth Birthday / Ed. by H. Birnbaum, M.S. Flier. М.: Восточная литература РАН, 1995. P. 266–272. (University of California, Los Angeles: Slavic Studies. Vol. 17).
I simboli del sole e della luna tra gli attributi architettonici delle chiese russe // Atti del Congresso Internazionale „Semiotica del Testo Mistico“ (L'Aquila – Forte Spagnolo – 24/30 Giugno 1991). L'Aquila: Edizione del Gallo Cedrone, 1995. P. 817–825.
Анатомия метафоры у Мандельштама // Studies in Poetics: Commemorative Volume. Krystyna Pomorska (1928–1986) / Ed.E. Semeka-Pankratov. [Columbus]: Slavica Publishers, [1995; each article copyright 1994 by its author]. P. 453–478.
La conventionnalité dans l'art // Théorie – Littérature – Enseignement. Paris, 1995. № 13 (Pour Iouri Lotman). P. 9–13. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
La théologie de l'ancienne Russie: problèmes de l'expérience sensible et spirituelle (représentation du paradis au milieu du XIVe siècle) // Théorie – Littérature – nseignement. Paris, 1995. № 13 (Pour Iouri Lotman). P. 15–43.
Семиотика истории // П.А. Флоренский и культура его времени. P.A. Florenskij e la cultura della sua epoca (Atti del Convegno Internationale: Università degli studi di Bergamo, 10–14 Gennaio 1988) / A cura di M. Hagemeister e N. Kauchtschischwili. Marburg: Blaue Hörner Verlag, 1995. P. 185–206.
Литургический статус царя в русской церкви: приобщение св. Тайнам. (Историко-литургический этюд) // Камень Краєѫгъльнъ. Rhetoric to the Medieval Slavic World: Essays presented to Edward L. Keenan on his Sixtieth Birthday by his Colleagues and Students / Ed. by N. Shields Kollmann, D. Ostrowski, A. Pliguzov, D. Rowland. Cambridge, 1995 [Copyright 1997]. P. 686–731. (Harvard Ukrainian Studies. Vol. 19).
1996
Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. 607 с.
I. Предисловие // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 3–7.
II. Предисловие ко второму изданию // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 8.
III. История и семиотика. (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 9–70.
IV. Historia sub specie semioticae // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 71–82.
V. Восприятие истории в Древней Руси и доктрина «Москва – третий Рим» // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 83–123.
VI. Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого. (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 124–141. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
VII. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 142–183.
VIII. Царь и патриарх: харизма власти в России. (Византийская модель и ее русское переосмысление) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 184–204.
IX. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 205–337. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Х. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 338–380. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
XI. Дуалистический характер русской средневековой культуры (на материале «Хожения за три моря» Афанасия Никитина) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 381–432.
XII. Миф – имя – культура // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 433–459. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
XIII. Анти-поведение в культуре Древней Руси // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 460–476.
XIV. Раскол и культурный конфликт XVII века // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1: Семиотика истории; Семиотика культуры. Изд. 2-е, испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 477–519.
Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. 780 с.
I. Отношение к грамматике и риторике в Древней Руси (XVI–XVII вв.) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 5–28.
II. Языковая ситуация и языковое сознание в Московской Руси: восприятие церковнославянского и русского языка // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 29–58.
III. Вопрос о сирийском языке в славянской письменности: почему дьявол может говорить по-сирийски? // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 59–64.
IV. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 67–161.
V. Заветные сказки А.Н. Афанасьева // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 162–184.
VI. Мена имен в России в исторической и семиотической перспективе // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 187–202.
VII. Социальная жизнь русских фамилий // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 203–251.
VIII. Фонетическая структура одного стихотворения Ломоносова. (Историко-филологический этюд) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 255–298.
IX. К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 299–305.
Х. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 306–340.
XI. К истории одной эпиграммы Тредиаковского (эпизод языковой полемики середины XVIII в.) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 343–410.
XII. Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры. («Происшествие в царстве теней, или Судьбина Российского языка» – неизвестное сочинение Семена Боброва) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2: Язык и культура. 2-е изд., испр. и перераб. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 411–683. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. 279 p.
I. Sulla genesi della scuola semiotica di Tartu-Mosca // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 3–16.
II. Rapporti fra i sottosistemi della lingua e gli universali ad essi collegati // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 19–37.
III. Problemi di tipologia linguistica alla luce della differenziazione tra „chi parla“ (mittente) e „chi ascolta“ (destinatario) // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 39–62.
IV. „Destra“ e „sinistra“ nella raffigurazione delle icone // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 63–69.
V. Il mutamento dei nomi in una prospettiva storica e semiotica // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 73–83.
VI. La vita soziale dei cognomi russi // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 85–128.
VII. L'atteggiamento verso la grammatica e la retorica nell'antica Rus' // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 131–150.
VIII. Il carattere dualistico della cultura medievale russa (a proposito del „Viaggio al di là dei tre mari“ di Afanasij Nikitin) // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 151–195.
IX. La scisma della chiesa russa e il conflitto culturale del XVII secolo // Uspenskij B.A. Linguistica, semiotica, storia della cultura. [Bologna]: Il Mulino, 1996. P. 197–234.
Semiótica de la composición: El políptico del cordero místico de Gante, de van Eyck. [Valencia], 1996. 36 p. (Eutopías. 2a época. Documentos de trabajo. Vol. 112).
L'antica teologia russa: il problema dell'esperienza sensoriale e di quella spirituale. Versione ampliata della conferenza tenuta alla Facoltà di Lettere e Filosofia [di Università Firenze] il 16 Maggio 1995. Firenze: Edizioni Polistampa, [1996]. 43 p. (Università degli studi di Firenze. Facoltà di Lettere e Filosofia. Istituto di Lingue e letterature germaniche, slave e ugrofinniche. [Pubblicazioni]. Vol. 3/16).
Восприятие истории в Древней Руси и доктрина «Москва – третий Рим» // Русское подвижничество / Сост. Т.Б. Князевская. М.: Наука, 1996. С. 464–501.
Древнерусское богословие: проблема чувственного и духовного опыта (представления о рае в середине XIV в.) // Русистика, славистика, индоевропеистика: Сборник к 60-летию Андрея Анатольевича Зализняка. М.: Индрик, 1996. С. 105–151.
Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Анти-мир русской культуры: язык, фольклор, литература / Сост. Н.А. Богомолов. М.: Ладомир, 1996. С. 9–107.
«Заветные сказки» А.Н. Афанасьева // Анти-мир русской культуры: язык, фольклор, литература / Сост. Н.А. Богомолов. М.: Ладомир, 1996. С. 143–164.
Литургический статус царя в русской церкви: приобщение св. Тайнам. (Историко-литургический этюд) // Ученые записки Российского православного ун-та ап. Иоанна Богослова. М., 1996. Вып. 2. С. 130–170.
Historia sub specie semioticae // Из истории русской культуры. Т. 3: XVII – начало XVIII века. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 519–527.
К семиотической типологии русской культуры XVIII века // Из истории русской культуры. Т. 4: XVIII – начало XIX века. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 425–447. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII-XVIII века // Из истории русской культуры. Т. 4: XVIII – начало XIX века. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 449–535. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
Язык Державина // Из истории русской культуры. Т. 4: XVIII – начало XIX века. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 781–806.
Lingvistica sacra: Константин Философ как филолог. (Богословские основания лингвистических решений) // Материалы международного конгресса «100 лет Р.О. Якобсону». Москва, 18–23 декабря 1996 (Contributions to the International Congress „Roman Jakobson Centennial“. 18–23 December 1996). [М.: Изд. центр РГГУ, 1996]. С. 57–60.
La classificazione della personalità come problema semiotico // Corno D. Dalla comunicazione al testo: Una prospettiva semiotica. Con due saggi di Lotman, Pjatigorskij e Uspenskij sul Testo, la Funzione e la Personalità. [Torino]: Centro Scientifico Editore, 1996. P. 145–174. ‹Совм. с А.М. Пятигорским›.
1997
Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. 800 с.
I. Проблемы лингвистической типологии в аспекте различения «говорящего» (адресанта) и «слушающего» (адресата) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 5–33.
II. Отношения подсистем в языке и связанные с ними универсалии // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 34–57.
III. Центр и периферия в языке в свете языковых универсалий // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 58–77. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
IV. К типологии частей речи в хауса: проблема прилагательного // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 78–103. ‹Совм. с Г.П. Коршуновой›.
V. Замечания по типологии кетского языка // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 104–118.
VI. История русского литературного языка как межславянская дисциплина // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 121–142.
VII. Русское книжное произношение XI–XII вв. и его связь с южнославянской традицией. (Чтение еров) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 143–208.
VIII. Древнерусские кондакари как фонетический источник // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 209–245.
IX. Старинная система чтения по складам. (Глава из истории русской грамоты) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 245–288.
Х. Одна архаическая система церковнославянского произношения. (Литургическое произношение старообрядцев-беспоповцев) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 289–319.
XI. Никоновская справа и русский литературный язык. (Из истории ударения русских собственных имен) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 320–362.
XII. Grammatica sub specie theologiae. Претеритные формы глагола «быти» в русском языковом сознании XVI-XVIII веков // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 363–388. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
XIII. «Давнопрошедшее» и «второй родительный» в русском языке // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 389–408.
XIV. Язык Державина // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 409–433.
XV. Доломоносовские грамматики русского языка. (Итоги и перспективы) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 437–572.
XVI. Первая грамматика русского языка на родном языке. (Неизвестная русская грамматика 30-х годов XVIII в.) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 573–600.
XVII. Доломоносовский период отечественной русистики: Адодуров и Тредиаковский // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 601–627.
XVIII. О «Российской грамматике» А.А. Барсова (1783–1788) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 628–656.
XIX. М.В. Ломоносов о соотношении церковнославянского, древнерусского и «древнего славянского» языков (на материале его записки о А.Л. Шлёцере) // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 3: Общее и славянское языкознание. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 657–666.
Poetyka kompozycji: Struktura tekstu artystycznego i typologia form kompozycji. Katowice: Śląsk, 1997. 250 s., 29 s. il.
Свадьба Лжедмитрия // Труды Отдела древнерусской литературы [Ин-та русской литературы Рос. АН]. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. Т. 50. С. 404–425.
«Дурацкая свадьба» в Петербурге в 1740 году // Europa Orientalis. 1997. Vol. 16. № 1. P. 297–312. (Быт старого Петербурга. № 1). ‹Совм. с А. Шишкиным›.
Диалог у Бахтина // Celebrating Creativity: Essays in honour of Jostein Børtnes / Ed. by K.A. Grimstad & I. Lunde. [Bergen], 1997. P. 299–305.
La formazione della lingua letteraria russa // Storia della civiltà letteraria russa / Diretta da M. Colucci e R. Picchio. [Torino]: Unione Tipografico-Editrice Torinese, [1997]. Vol. 2. P. 576–616. ‹Совм. с Р. Пиккио [R. Picchio]›.
Zagadnenie języka syryjskego w piśmiennictwie słowiańskim: Dlaczego diabeł może mówić po syryjsku? // Studia slavistica et humanistica in honorem Nullo Minissi / Pod red. I. Opackiego, A. Wilkonia i J. Żurawskiej. Katowice, 1997. S. 224–229. (Prace naukowe Uniwersitetu Śląskiego w Katowicach. № 1595).
«Письма русского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской культуры // Лотман Ю.М. Карамзин. (Сотворение Карамзина. Статьи и исследования 1957–1990. Заметки и рецензии). СПб.: Искусство-СПБ, [1997]. С. 484–564. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Semiótica de la composición: El políptico del cordero místico de Gante, de van Eyck // En la esfera semiótica lotmaniana. Estudios in honor de Iuri Mijáilovich Lotman / Ed.M. Cáceres. [Valencia]: Ediciones Episteme S.L., [1997]. P. 416–456. (Eutopías. Serie major).
De „uitgeslotene“ en '„uitgeslotenheid“ als sociaal-psychologische status in de Russische cultuur, in het bijzonder de pre-Petrinische (het „eigene“ en het „vreemde” in de Russische cultuurgeschiedenis) // 110e jaargang. 1997. № 4. P. 449–465. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
1998
Царь и патриарх: харизма власти в России. (Византийская модель и ее русское переосмысление). М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. 676 с.
Historia i semiotyka / Prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [1998]. 187 s.
І. Historia i semiotyka. Percepcja czasu jako problem semiotyczny // Uspienski B. Historia i semiotyka / Prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [1998]. S. 19–51, 120–136 (przypisy).
II. Historia sub specie semioticae // Uspienski B. Historia i semiotyka / Prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [1998]. S. 53–61, 136–137 (przypisy).
III. Mit – imię – kultura // Uspienski B. Historia i semiotyka / Prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [1998]. S. 63–80, 137–142 (przypisy). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
IV. Antyzachowanie w kulturze dawnej Rusi // Uspienski B. Historia i semiotyka / Prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [1998]. S. 81–93, 142–144 (przypisy).
V. Car i samozwaniec. Samozwańcy w Rosji jako zjawisko kulturowo-historyczne // Uspienski B. Historia i semiotyka / Prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [1998]. S. 95–117, 144–156 (przypisy).
Тезисы к семиотическому изучению культур. Theses on the Semiotic Study of Cultures. Kultuurisemiootika teesid. Tartu, 1998. P. 9–87. (Tartu Semiotic Library. Vol. 1). ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
К проблеме генезиса тартуско-московской семиотической школы // Московско-Тартуская семиотическая школа. История, воспоминания, размышления / Сост. и ред. С.Ю. Неклюдова. М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. С. 34–44.
Некоторые вопросы текстологии и публикации русских литературных памятников XVIII века // Толстой Н.И. Избранные труды. Т. 2: Славянская литературно-языковая ситуация. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 464–482. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом, Н.И. Толстым›.
Условность в искусстве // Лотман Ю.М. Об искусстве. СПб.: Искусство-СПБ, [1998]. С. 374–377. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Sémantique historique des termes russes „pravda“ (vérité-justice) et „istina“ (vérité) // Du pouvoir de deviser les mots et les choses. Bruxelles, 1998. P. 215–219. (Travaux du laboratoire européen pour l'étude de la filiation / Èdités par P. Legendre. Vol. 2).
La venerazione dell'icona e la spiritualità russa // Il mondo e il sovra-mondo dell'icona / A cura di S. Graciotti. Venezia: Leo S. Olschki, 1998. P. 57–70. (Civiltà Veneziana: Saggi. Vol. 44).
К истории троеперстия на Руси // POLUTROPON. К 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М.: Индрик, 1998. С. 903–910.
Kulterens seemiotiske mekanism // Replikk. 1998. № 6. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
1999
Car i patriarcha: Charyzmat władzy w Rosji. Bizantyjski model i jego nowe rosyjskie ujęcie / Opracował i przełożył H. Paprocki. Katowice: Śląsk, 1999. 169 s. (Biblioteka Przeglądu Rusycystycznego. № 1).
[Ред.:] Зарубежная лингвистика. Ч. 2: Новое в лингвистике, Новое в зарубежной лингвистике. Избранное / Под ред. В.А. Звегинцева [ч. 1], Б.А. Успенского [ч. 2], Б.Ю. Городецкого [ч. 3]. Ред.-сост. В.Д. Мазо. М.: Прогресс, 1999. 268 с. ‹Совм. с В.А. Звегинцевым и Б.Ю. Городецким›.
[Сост.:] Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. Материалы международной конференции (Неаполь, май 1997). М.; Венеция: Объединенное гуманитарное изд-во, 1999. 152 с. (Россия/Russia. Нов. сер. Т. 2 [10]).
Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. Материалы международной конференции (Неаполь, май 1997) / Сост. Б.А. Успенский. М.; Венеция: Объединенное гуманитарное издательство, 1999. С. 7–19. (Россия/Russia. Нов. сер. Т. 2 [10]).
Пушкин и Восток // Russica Romana. Pisa; Roma, 1999. Vol. 6. P. 87–98.
Maria-Sofia nell'antica Russia // Sophia la Sapienza di Dio / A cura di G. Cardillo Azzaro e P. Azzaro. [Milano]: Electa, [1999]. P. 31–35.
La comunicazione dell'arte: la deissi visuale (Incontro con Boris Uspenskij su temi di semiotica visiva) // Zaganelli G. Dalla lingua all'immagine: Studi di semiotica testuale. [Milano: Lupetti, 1999]. P. 237–261.
Percepcja historii w dawnej Rusi i doktryna Moskwa – Trzeci Rzym // Polska Sztuka Ludowa: Konteksty (Antropologia kultury, etnografia, sztuka), rok LIII. 1999. № 4 (247). S. 66–75.
2000
Борис и Глеб: Восприятие истории в Древней Руси. М.: Языки русской культуры, 2000. 128 с.
Царь и император: Помазание на царство и семантика монарших титулов. М.: Языки русской культуры, 2000. 144 с.
Поэтика композиции. СПб.: Азбука, 2000. 348 с. (Academia).
I. Поэтика композиции // Успенский Б. Поэтика композиции. СПб.: Азбука, 2000. С. 7–280. (Academia).
II. Статьи о поэзии // Успенский Б. Поэтика композиции. СПб.: Азбука, 2000. С. 281–330. (Academia).
III. К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Успенский Б. Поэтика композиции. СПб.: Азбука, 2000. С. 283–290. (Academia).
IV. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б. Поэтика композиции. СПб.: Азбука, 2000. С. 291–330. (Academia).
Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. 388 с. (Славянска библиотека. Studia Slavica).
I. История и семиотика. (Възприемането на времето като семиотичен проблем // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 11–40, 255–277 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
II. Historia sub specie semioticae // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 41–49, 277–278 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
III. Отзвуци на концепцията «Москва е третият Рим» в идеологията на Петър Първи. (Към проблема за средневековната традиция в бароковата култура) // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 50–62, 278–280 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
IV. Цар и Бог. (Семиотични аспекти на сакрализацията на монарха в Русия) // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 65–154, 281–305 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
V. Цар и патриарх: харизмата на властта в Русия. Византийският модел и неговото руско преосмисляне // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 155–172. (Славянска библиотека. Studia Slavica).
VI. Цар и самозванец: самозванството в Русия като културно-исторически феномен // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 173–194, 321–324 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
VII. Влиянието на езика върху религиозното съзнание // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 197–203, 305–321 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
VIII. Антиповедението в културата на Древна Рус // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 204–215, 324–327 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
IX. Разколът и културният конфликт през XVII век // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 216–241, 327–339 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
Х. Към проблема за генесиса на Тартуско-московската семиотична школа // Успенски Б. Съчинения. Т. 2: Семиотика на културата / Превод от руски: Е. Трендафилова, Е. Димитров, Н. Василева. София: Славика, 2000. С. 242–254, 339 (бележки). (Славянска библиотека. Studia Slavica).
Эпизод из дела патриарха Никона. (Страничка из истории греческо-русских церковных связей) // Мыслѧщю свободьно именьмь и нравомь. Zu Ehren von Dietrich Freydank / Hrsg. von S. Mengel unter Mitarbeit von T. Daiber. [Münster; Hamburg; London: Lit Verlag, 2000]. S. 287–306. (Slavia Varia Halensia. Bd. 6).
К истории троеперстия на Руси // AION (Annali dell'Istituto Universitario Orientale di Napoli). Slavistica, 5 (1997–1998). Napoli, 2000. P. 571–581.
La situation linguistique de la Russie kiévienne (Xe – XIIe s.) // Présences grecques dans la pensée russe / Sous la direction de A. Charles-Saget. Paris, 2000. P. 37–42. (Le temps philosophique. Publications du département de philosophie Paris X – Nanterre. [T.] 7).
О семиотическом механизме культуры // Лотман Ю.М. Семиосфера. (Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки). СПб.: Искусство-СПБ, [2000]. С. 485–503. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам) // Лотман Ю.М. Семиосфера. (Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки). СПб.: Искусство-СПБ, [2000]. С. 504–525. ‹Совм. с Вяч. В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
Миф – имя – культура // Лотман Ю.М. Семиосфера. (Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки). СПб.: Искусство-СПБ, [2000]. С. 525–543. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Duchowość – Rewolucja – Lud // Gazeta wyborcza, sobota-niedzela 29–30 lipca 2000. № 176 (2867). S. 14–15.
2001
In regem unxit: Unzione al trono e semantica dei titoli del sovrano. [Napoli]: M. D'Auria editore, [2001]. 172 p. (Piccola biblioteca M. D'Auria).
La pala d'altare di Jan van Eyck a Gand: La composizione dell'opera. (La prospettiva divina e la prospettiva umana). [Milano: Lupetti Editori di Comunicazione, 2001]. 101 p.
Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740-х – начале 1750-х годов. М.: Изд-во Российского гос. гуманитарного ун-та, 2001. 144 с. (Чтения по истории и теории культуры. Вып. 29). ‹Совм. с М.С. Гринбергом›.
Religia i semiotyka / Wybrał, prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2001]. 213 s.
I. Teologia staroruska: problem doświadczenia zmysłowego i duchowego (wyobrażenia o raju w polowie XIV wieku) // Uspienski B. Religia i semiotyka / Wybrał, prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2001]. S. 19–31, 110–120 (przypisy).
II. Percepcja historii w Dawnej Rusi i doktryna Moskwa – Trzeci Rzym // Uspienski B. Religia i semiotyka / Wybrał, prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2001]. S. 33–53, 120–139 (przypisy).
III. Wesele Dymitra Samozwańca // Uspienski B. Religia i semiotyka / Wybrał, prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2001]. S. 55–68, 140–147 (przypisy).
IV. Raskoł i konflikt kulturowy XVII wieku // Uspienski B. Religia i semiotyka / Wybrał, prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2001]. S. 69–95, 147–156 (przypisy).
V. Inteligencja rosyjska jako fenomen kultury rosyjskiej // Uspienski B. Religia i semiotyka / Wybrał, prełożył i przedmową opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2001]. S. 97–108, 156–159 (przypisy).
Tipologia della cultura / A cura di R. Faccani e M. Marzaduri. 2 Edizione riveduta e corretta. [Milano]: Bompiani, [2011]. 299 p. (Saggi Tascabili. Vol. 46). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Первое произведение Тредиаковского // Translating Culture: Essays in Honour of Erik Egeberg / Ed. by G. Kjetsaa, L. Lönngren, G. Opeide. Oslo: Solum forlag, 2001. P. 246–250.
Руската интелигенция като специфичен феномен на руската култура // Демократический преглед: Списание на либералната обштност. 2001. Кн. 46. С. 287–292.
Puškin e l'Oriente // Puškin e l'Oriente / A cura di S. Bertolissi. [Napoli]: M. D'Auria editore, [2001]. P. 9–20.
Россия и Запад в XVIII в. // История продолжается: Изучение восемнадцатого века на пороге двадцать первого / Сост. и отв. ред. С.Я. Карп. М.; СПб.; Ферней-Вольтер: Университетская книга, 2001. С. 375–415.
La differenzione tra il mittente e il destinatario // Schulz P. Letture di Semiotica. Perugia: Edizioni Guerra, [2001]. P. 289–308. (Studi sul Linguaggio, sulla Communicazione e sull'Apprendimento / Collana diretta da R. Fedi e M. Danesi. Vol. 10).
2002
История русского литературного языка (XI-XVII вв.). Изд. 3-е, испр. и доп. М.: Аспект Пресс, 2002. 560 с.
Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. 474 с. (Academia).
I. Вместо введения: История и семиотика. (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 9–76. (Academia).
II. Historia sub specie semioticae // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 77–88. (Academia).
III. Восприятие истории в Древней Руси и доктрина «Москва – третий Рим» // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 89–148. (Academia).
IV. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 149–196. (Academia).
V. Свадьба Лжедмитрия // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 197–228. (Academia).
VI. Литургический статус царя в русской церкви: приобщение св. Тайнам. (Историко-литургический этюд) // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 229–278. (Academia).
VII. Древнерусское богословие: проблема чувственного и духовного опыта (представления о рае в середине XIV в.) // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 279–312. (Academia).
VIII. Раскол и культурный конфликт XVII века // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 313–360. (Academia).
IX. К истории троеперстия на Руси // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 361–370. (Academia).
Х. Эпизод из дела патриарха Никона. (Страничка из истории греческо-русских церковных связей) // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 371–392. (Academia).
XI. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб.: Азбука, 2002. С. 371–392. (Academia).
Car i imperator: Namaszczenie władcy i semantyka tytułów monarchy / Przełożył Henryk Paprocki. Katowice: Śląsk, 2002. 183 s. (Biblioteka Przeglądu Rusycystycznego. № 8).
Когда был канонизирован князь Владимир Святославич? // Palaeoslavica. Vol. 10: For Professor Ihor Ševčenko on his 80th birthday. 2002. № 2. P. 271–281.
Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII-XVIII века // Живов В.М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 461–531. ‹Совм. с В.М. Живовым›.
К семиотической типологии русской культуры XVIII века // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. (Семиотика и типология культуры. Текст как семиотическая проблема. Семиотика бытового поведения. История литературы и культуры). СПб.: Искусство-СПБ, 2002. С. 74–87. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом; без указания соавторства›.
Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. (Семиотика и типология культуры. Текст как семиотическая проблема. Семиотика бытового поведения. История литературы и культуры). СПб.: Искусство-СПБ, 2002. С. 88–116. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
«Изгой» и «изгойничество» как социально-психологическая позиция в русской культуре преимущественно допетровского периода («свое» и «чужое» в истории русской культуры) // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. (Семиотика и типология культуры. Текст как семиотическая проблема. Семиотика бытового поведения. История литературы и культуры). СПб.: Искусство-СПБ, 2002. С. 222–232. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого. (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. (Семиотика и типология культуры. Текст как семиотическая проблема. Семиотика бытового поведения. История литературы и культуры). СПб.: Искусство-СПБ, 2002. С. 349–361. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры. («Происшествие в царстве теней, или Судьбина Российского языка» – неизвестное сочинение Семена Боброва) // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. (Семиотика и типология культуры. Текст как семиотическая проблема. Семиотика бытового поведения. История литературы и культуры). СПб.: Искусство-СПБ, 2002. С. 446–600. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Новые аспекты изучения культуры Древней Руси // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. (Семиотика и типология культуры. Текст как семиотическая проблема. Семиотика бытового поведения. История литературы и культуры). СПб.: Искусство-СПБ, 2002. С. 685–700. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Иван Грозный и Петр Великий: концепции [sic!] первого монарха // Из истории русской культуры. Т. 1. Кн. 1: Киевская и Московская Русь / Сост. А.Ф. Литвина, Ф.Б. Успенский. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 457–478. ‹Совм. с А.М. Панченко›.
Il doppio punto di vista nella pala d'altare di Jan Van Eyck a Gand: uno studio semiotico // PLAT: Pratiche linguistiche e analisi di testi. Dipartimento dell'Università degli studi de Bari. Serie annuale / diretta da Augusto Ponzio. Bari, 2002. Vol. 1. P. 155–190.
Het dualistische karakter van de Russische middeleeuwse cultuur // Tijdschrift voor Geschiedenis, 115e jaargang / Vertaald en ingeleid door S. Brouwer. 2002. № 2. P. 215–230.
O genezie tartusko-moskiewskiej szkoły semiotycznej // Sztuka w świece znaków / Wybrał, przełożył, słowem wstępnym i bibliografią opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2002]. S. 17–31, 217 (przypisy).
Kompozycja Ołtarza Gandawskiego Jana van Eycka w świetle semiotyki. (Boska i ludzka perspektywa) // Sztuka w świece znaków / Wybrał, przełożył, słowem wstępnym i bibliografią opatrzył B. Żyłko. Gdańsk: Słowo/obraz terytoria, [2002]. S. 145–169, 222–236 (przypisy).
Пушкин и Толстой: тема Кавказа // Russica Romana. Vol. IX/2: In ricordo di Michele Coluccci. Pisa; Roma, 2002. P. 127–141.
Язык богослужения и проблема конвенциональности знака // Язык церкви: Материалы международной богословской конференции (Москва 22–24 сентября 1998 г.). М.: Изд-во Свято-Филаретовской московской высшей православно-христианской школы, 2002. С. 45–51 [с. 51–58 – материалы дискуссии по докладу].
2003
[Сост.:] Селищев А.М. Труды по русскому языку. Т. 1: Социолингвистика. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 7–9. ‹Совм. с О.В. Никитиным›.
От составителей // Селищев А.М. Труды по русскому языку. Т. 1: Социолингвистика. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 7–9. ‹Совм. с О.В. Никитиным›.
La Russie et l'Occident au XVIIIe siècle // Être dix-huitiémiste / Témoignages recuellis par Sergueï Karp. Ferney-Voltaire: Centre international d'étude du XVIIIe siècle, 2003. P. 222–257. (Publications du Centre international d'étude du XVIIIe siècle. Vol. 14).
Vene intelligents kui vene kultuuri eriline fenomen // Akadeemia. 15. Aastakäik. 2003. № 4. P. 822–840.
Ruska inteligencija kao osobiti fenomen ruske kultury // Predrag Matvejević: kniževnost, kultura, angažman. Lanx satura: Collectanea Predrag Matvejević septuagenaria oblata / Priredili S. Roić i N. Ivić. Zagreb: Prometei, 2003. P. 111–129.
Mitologiczny aspekt rosyjskiej frazeologii ekspresywnej // Pamiętnik literacki, rocznik XCIV. 2003. Zeszyt 1. S. 111–133.
San Clemente papa consecratore del metropolita di Kiev // Studi in onore di Riccardo Picchio offerti per suo ottantesimo compleanno / A cura di R. Morabito. [Napoli]: M. D'Auria editore, [2003]. P. 235–240.
„Prawa“ i „lewa“ strona w obrzędzie chrześcijańskim: Struktura przestrzeni sakralnej w Rusi Moskiewskiej // Przestrzenie teorii. 2003. № 2. S. 207–223.
Theses on the Semiotic Study of Cultures (as Applied to Slavic Texts) // Semiotics: Four-Volume Set / ed. by M. Gottdiener, K. Boklund-Lagopoulou, A. Lagopoulos. Vol. 1. S. l: Sage publication. 2003. P. 293–316. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
General Premisses for a Semiotic Consideration of the Ancient Icon // Semiotics: Four-Volume Set / Ed. by M. Gottdiener, K. Boklund-Lagopoulou, A. Lagopoulos. Vol. 1. S. l: Sage publication. 2003.
Из наблюдений над русской грамматикой: отношения падежных и числовых значений. (Грамматическое выражение отношения части и целого) // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. Vol. 44–45: Henrik Birnbaum In Memoriam / Ed. by M.S. Flier, V.V. Ivanov, J. Schaeken, D.S. Worth. 2002–2003. P. 503–544.
2004
Крестное знамение и сакральное пространство: Почему православные крестятся справа налево, а католики – слева направо? М.: Языки славянской культуры, 2004. 160 с.
Историко-филологические очерки. М.: Языки славянской культуры, 2004. 176 с.
I. Европа как метафора и как метонимия (применительно к истории России) // Успенский Б.А. Историко-филологические очерки. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 9–26.
II. Пушкин и Толстой: тема Кавказа // Успенский Б.А. Историко-филологические очерки. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 27–48.
III. Время в гоголевском «Носе» («Нос» глазами этнографа) // Успенский Б.А. Историко-филологические очерки. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 49–68.
IV. Когда был канонизирован князь Владимир Святославич? // Успенский Б.А. Историко-филологические очерки. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 69–121.
V. Николай I и польский язык. (Языковая политика Российской империи в отношении Царства Польского: вопросы графики и орфографии) // Успенский Б.А. Историко-филологические очерки. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 121–173.
Часть и целое в русской грамматике. М.: Языки славянской культуры, 2004. 128 с.
Jiégòushīxué [Поэтика композиции]. Пекин: China Youth Press, 2004. 165 c.
[Сост.]. Соболевский А.И. Труды по истории русского языка. Т. 1: Очерки по истории русского языка. Лекции по истории русского языка. М.: Языки славянской культуры, 2004. 712 с.
Николай I и польский язык. (Языковая политика Российской империи в отношении Царства Польского: вопросы графики и орфографии) // Die Welt der Slaven, Jahrgang XLIX. 2004. Heft 1. S. 1–38.
Время в гоголевском «Носе» («Нос» глазами этнографа) // Die Welt der Slaven, Jahrgang XLIX. 2004. Heft 2. S. 335–346.
Европа как метафора и как метонимия (применительно к истории России) // Вопросы философии. 2004. № 6. С. 13–21.
Пушкин и Толстой: тема Кавказа // La Russia verso Oriente: Il crocevia del Caucaso / A cura di S. Bertolissi e L. Magarotto. [Napoli]: M. D'Auria editore, [2004]. P. 37–53.
«Хождение посолонь» и структура сакрального пространства в Московской Руси // Иеротопия: Исследование сакральных пространств. Материалы международного симпозиума / Ред.-сост. А.М. Лидов. М.: Радуница, 2004. С. 54–66.
Тема Кавказа в произведениях А.С. Пушкина, Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого: К истории вопроса // Текст и дискурс: Полифония языков и культур. Межвузовский сборник научных трудов / Под ред. А.Г. Баранова, Р.И. Мальцевой, В.И. Тхорика и Н.Ю. Фанян. Краснодар; Napoli, 2004. C. 172–177.
Nikolajus I ir lenkų kalba. (Rusijos imperijos kalbinė politika Lenkijos Karalystėje: grafikos ir rašybos klausimai) // Raidžių draudimo metai / Sudarytojas D. Staliūnas. Vilnius: Lietuvos istorijos instituto leidykla, 2004. P. 27–43, 249–250 [резюме на англ. языке].
„Destra“ e „sinistra“ nella raffigurazione delle icone // Semiotiche della pittura: i classici: le ricerche / A cura di Lucia Corrain. Roma: Meltemi, 2004. P. 137–143.
2005
Семиотика искусства: Поэтика композиции, Семиотика иконы, Статьи об искусстве. М.: Языки славянской культуры, 2005. 358 с., 56 ненумер. с. ил.
Il segno della croce e lo spazio sacro: Perché gli ortodossi si fanno il segno della croce da destra a sinistra, mentre i cattolici da sinistra a destra? [Napoli]: M. D'Auria editore, [2005]. 174 p. (Piccola biblioteca M. D'Auria).
О происхождении глаголицы // Вопросы языкознания. 2005. № 1. С. 63–77.
Николай I и польский язык // Новая Польша. 2005. № 1(60). С. 124–131.
Il culto di Boris e Gleb nel contesto liturgico // Il tempo dei santi tra Oriente e Occidente: Liturgia e agiografia dal tardo antico al Concilio di Trento. Atti del IV convegno di studio dell'Associazione italiana per lo studio della santità, dei culti e dell'agiografia (Firenze, 26–28 ottobre 2000) / A cura di A. Benvenuti e M. Garzaniti. [Roma]: Viella, 2005. P. 343–359.
Euroopa kui metafoor ja kui metonüümia (suhestatuna Venemaa ajalooga) // Akadeemia. 17. Aastakäik. 2005. № 10. P. 2164–2180.
Il rituale moscovita del viaggio a dorso d'asino nella Domenica delle Palme e la concezione del Cremlino di Mosca come una nuova Gerusalemme // Studi in onore di Aleksander Wilkoń / A cura di A. Žabjek. Napoli, 2005. P. 279–281. (Università degli studi di Napoli „Orientale“: Anaphoreta. Vol. 5).
Структурная типология языков // Введение в языкознание: хрестоматия для вузов / [Сост. А.В. Блинов, И.И. Богатырева, В.П. Мурат, О.А. Волошина]. М.: Академический проект, 2005. С. 534–551.
Европа като метафора и като метонимия (с оглед на руската история) // The tireless seeker. Неуморният търсач. Шумен, 2005. С. 357–365.
2006
Крест и круг: Из истории христианской символики. М.: Языки славянских культур, 2006. 488 с., 24 с. ил.
[Ред.:] Типографский Устав: Устав с кондакарем конца ХІ – начала ХІІ века. М.: Языки славянских культур, 2006. Т. 1: Факсимильное воспроизведение. 256 с.; Т. 2: Наборное воспроизведение рукописи. 456 с.; Т. 3: Исследования. 256 с.
От редактора // Типографский Устав: Устав с кондакарем конца ХІ – начала ХІІ века / Под ред. Б.А. Успенского. М.: Языки славянских культур, 2006. Т. 3. С. 5–8.
Древнерусские кондакари как фонетический источник // Типографский Устав: Устав с кондакарем конца ХІ – начала ХІІ века / Под ред. Б.А. Успенского. М.: Языки славянских культур, 2006. Т. 3. С. 69–93.
«Хождение посолонь» и структура сакрального пространства в Московской Руси // Иеротопия: Создание сакральных пространств в Византии и Древней Руси / Ред.-сост. А.М. Лидов. М.: Индрик, 2006. С. 534–555.
Обряд хождения на осляти в Вербное воскресенье и восприятие Московского Кремля как Нового Иерусалима // Международная юбилейная научная конференция, посвященная 200-летию музеев Московского Кремля (13–15 марта 2006 года): Тезисы докладов. М., 2006. С. 90–91.
Ricerche semiotiche // Lotman J.M. Tesi per una semiotica delle culture / A cura di F. Sedda. [Roma]: Meltemi, [2006]. P. 71–93. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Tesi per un'analisi semiotica delle culture // Lotman J.M. Tesi per una semiotica delle culture / A cura di F. Sedda. [Roma]: Meltemi, [2006]. P. 107–147. ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
Eterogeneità e omogeneità delle culture. Postscriptum alle tesi collettive // Lotman J.M. Tesi per una semiotica delle culture / A cura di F. Sedda. [Roma]: Meltemi, [2006]. P. 149–153. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Il mondo del riso: oralità e comportamento quotidiano // Lotman J.M. Tesi per una semiotica delle culture / A cura di F. Sedda. [Roma]: Meltemi, [2006]. P. 157–183. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
Владимир Мономах и апостол Павел // Вереница литер: К 60-летию В.М. Живова. М.: Языки славянской культуры, 2006. С. 43–45.
Предисловие // Ворт Д. Очерки по русской филологии. М.: Индрик, 2006. C. 7–9.
Метемпсихоз у восточных славян // Rus' Writ Large: Languages, Histories, Cultures. Essays presented in Honor of Michael S. Flier on His Sixtieth Birthday / Ed. by H. Goldblatt, N. Shields Kollmann. 2006 [Copyright 2009]. P. 639–650. (Harvard Ukrainian Studies. Vol. 28).
2007
Ego loquens: Язык и коммуникационное пространство. М.: [Изд-во РГГУ], 2007. 320 с.
Рождество Христово и культ солнца. (Почему Рождество Христово празднуется 25 декабря?). Christmas and Sun Worship. (Why Christmas is celebrated on December 25?) // Комментарии. Поэтика Рождества в христианском мире. Poetics of Christmas in the Christian World. М., 2007. Т. 27. C. 33–65.
Материалы к биографии и творчеству Венедикта Ерофеева // Varietas et concordia: Essays in Honor of Professor Pekka Pekkonen On the Occasion of His 60th Birthday / Ed. by B. Hellman, T. Huttunen, G. Obatnin. Helsinki, 2007. P. 500–505. (Slavica Helsingiensia. Vol. 31).
Europa jako metafora i jako metonimia (w odniesieniu do historii Rosji) // Odra, rok XLVII. 2007. Zeszyt 4 (544). S. 42–46.
К истолкованию оды «Вольность» А.Н. Радищева // Kritik und Phrase: Festschrift für Wolfgang Eismann zum 65. Geburtstag / Hrsg. von P. Deutschmann unter Mitarbeit von P. Grzybek, L. Karničar, H. Pfandl. Wien: Praesens Verlag, [2007]. S. 139–142.
Имя Бога в славянской библейской традиции // Studi sull'Europa Orientale / A cura di I.C. Fortino, E. Çali. Napoli, 2007. P. 535–541.
2008
Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. 608 с.
І. От автора // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 7–8.
IІ. Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века: Языковая программа Карамзина и ее исторические корни // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 9–218.
IIІ. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740-х – начале 1750-х годов // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 219–318. ‹Совм. с М.С. Гринбергом›.
IV. Тредиаковский и янсенисты // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 319–456. ‹Совм. с А.Б. Шишкиным›.
V. К истории одной эпиграммы Тредиаковского (эпизод языковой полемики середины XVIII в.) // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 459–508.
VІ. Доломоносовский период отечественной русистики: Адодуров и Тредиаковский // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 509–527.
VII. Грамматические штудии Тредиаковского // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 528–530.
VIII. Первое произведение Тредиаковского // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 531–533.
ІХ. «Дурацкая свадьба» в Петербурге в 1740 году // Успенский Б.А. Вокруг Тредиаковского: Труды по истории русского языка и русской культуры. М.: Индрик, 2008. С. 534–545. ‹Совм. с А.Б. Шишкиным›.
Poetica kompozice. Brno: Host, 2008. 280 s. (Teoretická knihovna. Vol. 19).
[Ред.:] Юрий Лотман, Борис Успенский. Переписка: 1964–1993 / Сост. О.Я. Кельберт. М.: Новое литературное обозрение, 2008. 499 с.
[Ред.:] Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 1. М.: Языки славянских культур, 2008. 270 с. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
От редактора издания // Юрий Лотман, Борис Успенский. Переписка: 1964–1993 / Сост. О.Я. Кельберт. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 6–8.
О семиотике истории. (Вместо предисловия) // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 1 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 7–8. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Право и религия в Московской Руси // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 1 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 122–179.
Вид и дейксис // Динамические модели: слово, предложение, текст. Сборник статей в честь Е.В. Падучевой. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 825–866.
Deissi e comunicazione: La realtà virtuale del linguaggio // Deissi, riferimento, metafora: Questioni classiche di linguistica e filosofia del linguaggio / A cura di A. Kejdan, L. Alfieri. [Firenze]: Firenze University Press, 2008. P. 107–163. (Studi e saggi. Vol. 70).
L'Europa come metafora e come metonimia (in riferimento alla storia della Russia) // Oltre la città del libro: Cinque saggi sulla lettura / A cura di G. Zaganelli. [Milano]: Lupetti – Editori di comunicazione, 2008. P. 105–127.
Juuhachiseiki ni okeru Roshia to seiyou // Juuhachi kenkyuusha no shigoto [Работа исследователей XVIII века]: Chitekijiden [Интеллектуальная биография] / Serugei Karupu hen [Сост. С. Карп]. Nakagawa Hisayasu, Mashida Makoto kanyaku [Ред. перевода: Накагава Хисаясу, Машида Макото]. Tokyo: Hosei University Press, 2008. C. 279–330.
Право и религиjа у Московскоj Русиjи // Зборник Матице српске за књижевност и jезик. Нови Сад, 2008. Књ. 56. Свеска 3. С. 501–548.
2009
Гентский алтарь Яна ван Эйка: композиция произведения. Божественная и человеческая перспектива. М.: Индрик, 2009. 208 с., 96 л. ил.
Филологические разыскания в области славянских древностей. (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского). М.: Изд-во Московского университета, 1982. [На переплете: Культ Велеса у славян. Библиотека Велесова Круга].
Поставление на царство в русской и византийской традициях // V Международная богословская конференция Русской Православной Церкви «Православное учение о церковных таинствах» (Москва, 13–16 ноября 2007 г.). Т. ІІІ: Брак, Покаяние, Елеосвящение, Таинства и тайнодействия. М.: Синодальная библейско-богословская комиссия, 2009. С. 416–440.
2010
Prospettiva divina e prospettiva umana: La pala di van Eyck a Gand. [Milano]: Mondadori Università, [2010]. 235 p.
Kryż i koło: Z historii symboliki chrześcijańskiej / Prekład i przedmowa B. Żyłko. [Gdańsk]: Słowo/obraz terytoria, [2010]. 348 s., 24 s. ilustracij.
[Ред.:] Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 2. М.: [Изд-во РГГУ], 2010. 151 с. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Неканоническое поведение святого в агиографических источниках. (Пафнутий Боровский – Стефан Пермский – Климент Охридский – Никон Метаноите – Такла Хайманот – Бригита Ирландская) // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 2 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: [Изд-во РГГУ], 2010. С. 7–41. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Провиденциальные сюжеты истории // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 2 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: [Изд-во РГГУ], 2010. С. 123–133. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Право и религия в Московской Руси // Россика / Русистика / Россиеведение. Кн. 1: Язык / История / Культура. М.: [Изд-во РГГУ], 2010. С. 194–286.
A Semiótica em Chesterton // Semiótica Russa / Organizador B. Schnaiderman. 2 ed. São Paulo: Perspectiva, 2010. P. 159–162.
Elementos estruturais comuns às diferentes formas de arte. Princípios gerais de organização da obra em pintura e literatura // Semiótica Russa / Organizador B. Schnaiderman. 2 ed. São Paulo: Perspectiva, 2010. P. 123–142.
Il Tempo ne Il Naso di Gogol' (IL NASO dal punto di vista di un etnografo) // Attualità degli studi in Italia su N.V. Gogol' (Roma 18 settembre 2009, Biblioteca Vallicelliana) / A cura di T. Polo. [Roma]: L'Albatros, [2010]. P. 163–218.
Вступление // Из воспоминаний Н.М. Малышевой-Виноградовой // Вестник Европы. 2010. Т. 28–29. C. 216–218.
[Публикация:] Из воспоминаний Н.М. Малышевой-Виноградовой // Вестник Европы. 2010. Т. 28–29. C. 218–238.
Presentazione // Marina di Filippo. Lo Straniero di Ivan Sergeevič Šmelёv. [Napoli]: M. D'Auria editore, [2010]. P. 7–9.
Gentski oltar Jana van Ajka // Istočnik. Beograd, 2010. S. 78–97.
„Destra“ e „sinistra“ nella raffigurazione delle icone // Pinotti A. Il rovescio dell'immagine: Destra e sinistra nell'arte / Con testi di Heinrich Wölfflin, Julius von Schlosser, Anton Faistauer, Boris Uspenskij. Mantova: Tre Lune, 2010. P. 245–257. (Asteres. Vol. 16).
2011
Дейксис и вторичный семиозис в языке // Вопросы языкознания. 2011. № 2. C. 3–30.
Русская духовность и иконопочитание // Святая Русь [Каталог выставки в Гос. Третьяковской галерее]. [М., 2011]. С. 30–41.
Идеография слова у Казимира Малевича // Собраніе: Иллюстрированный журнал по искусству. 2011. № 2. С. 100–107.
К истории форм обращения в итальянском языке // LAUREA LORAE: Сборник памяти Ларисы Георгиевны Степановой / [Отв. ред. Ст. Гардзонио, Н.Н. Казанский, Г.А. Левинтон]. СПб.: Нестор-История, 2011. С. 212–217.
Заумная речь у Сумарокова // Библеистика. Славистика. Русистика: К 70-летию заведующего кафедрой библеистики профессора Анатолия Алексеевича Алексеева / Отв. ред. Е.Л. Алексеева. Ред. И.В. Азарова, Т.И. Афанасьева, Л.В. Осинкина, А.А. Пичхадзе. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2011. С. 499–508.
Истинноречие // Православная энциклопедия. Т. XXVII. Исаак Сирин – Исторические книги. [М., 2011]. С. 216–219. ‹Совм. с Т.Ф. Владышевской›.
Semiotika ikony // Ikona v Ruském myšlení 20. století: Sborník statí a studií / Sestavili E.B. Lášek, M. Luptáková a M. Řoutil. [Odpovědný redaktor M. Řoutil]. [Červený Kostelec]: Pavel Mervart, 2011. S. 267–350.
Premessa // Giovanardi A. John Lindsay Opie: Estetica simbolica ed esperienza del sacro. Un profilo intellectuale. Roma: Edizioni du storia e letteratura, 2011. P. VII–X. (Quaderni dell'„Archivio italiano per la storia della pietà“. Vol. 2).
2012
Ego loquens: Язык и коммуникационное пространство. 2-е изд., испр. и доп. М.: [Изд-во РГГУ], 2012. 348 с.
Ego loquens: Jезик и комуникациони простор. Нови Сад: Академска књига, [2012]. 323 с.
„Tsar and God“ and Other Essays in Russian Cultural Semiotics / Ed. by M.C. Levitt. Boston: Academic Studies Press, 2012. 272 p. (Ars Rossica). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
I. Tsar and God: Semiotic Aspects of the Sacralization of the Monarch in Russia // Uspenskij B., Zhivov V. „Tsar and God“ and Other Essays in Russian Cultural Semiotics / Ed. by M.C. Levitt. Boston: Academic Studies Press, 2012. P. 3–112. (Ars Rossica). ‹Совм. с В.М. Живовым›.
II. Tsar and Pretender: Samozvanchestvo or Royal Imposture in Russia as a Cultural-Historical Phenomenon // Uspenskij B., Zhivov V. „Tsar and God“ and Other Essays in Russian Cultural Semiotics / Ed. by M.C. Levitt. Boston: Academic Studies Press, 2012. P. 113–152. (Ars Rossica).
III. Enthronement in the Russian and Byzantine Traditions // Uspenskij B., Zhivov V. „Tsar and God“ and Other Essays in Russian Cultural Semiotics / Ed. by M.C. Levitt. Boston: Academic Studies Press, 2012. P. 153–174. (Ars Rossica).
IV. Europe as Metaphor and Metonymy (in Relation to the History of Russia) // Uspenskij B., Zhivov V. „Tsar and God“ and Other Essays in Russian Cultural Semiotics / Ed. by M.C. Levitt. Boston: Academic Studies Press, 2012. P. 175–190. (Ars Rossica).
Имя Бога в славянской Библии (К вопросу о славяно-еврейских контактах в Древней Руси) // Вопросы языкознания. 2012. № 6. С. 93–122.
Из истории имянаречения: Запрет на повторение имени отца при наименовании ребенка // Именослов: История языка, история культуры / Отв. ред. Ф.Б. Успенский. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2012. С. 26–33. (Труды Центра славяно-германских исследований [Ин-та славяноведения РАН]. Т. 2).
Об одном стихотворении Мандельштама: Древний Египет и Франсуа Виллон // Die Welt der Slaven. 2012. Jahrgang 57. Heft 2. S. 201–212. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
The Composition of the Ghent Altarpiece (Divine and Human Perspectives) // Vision & Material: Interaction between Art and Science in Jan van Eyck's Time / Ed. by M. De Mey, M.P.J. Martens and C. Stroo. Brussels: KVAB [Koninklijke Vlaamse Academie van België] Press, 2012. P. 183–209.
Иларион Киевский и Псевдо-Исихий Иерусалимский (Неизвестная греческая параллель к Похвальному слову Илариона князю Владимиру) // Schnittpunkt Slavistik: Ost und West im wissenschaftlichen Dialog. Festgabe für Helmut Keipert zum 70. Geburtstag / Hrsg. von I. Podtergera. Teil 2: Einflussforschung. Göttingen: V&R unipress; Bonn University Press, 2012. S. 139–144.
Облик черта и его речевое поведение // In Umbra: Демонология как семиотическая система. Альманах № 1 / [Отв. ред. и сост. Д.И. Антонов, О.Б. Христофорова]. М.: [Изд-во РГГУ], 2012. C. 17–65.
Емельян Пугачев и папа римский // Venok: Studia slavica Stefano Garzonio dedicata. In Honor of Stefano Garzonio / Ed. by G. Carpi, L. Fleishman, B. Sulpasso. Pt. 1. Stanford: [Berkeley Slavic Specialities], 2012. P. 67–74. (Stanford Slavic Studies. Vol. 40).
Ivan Hrozný a Petr Veliký: koncepce prvního monarchy // Pančenko A.M. Metamorfózy ruské kultury: Sborník statí a esejů / Odpovědný redaktor M. Řoutil. [Červený Kostelec]: Pavel Mervart, 2012. S. 239–268. ‹Совм. с А.М. Панченко›.
Semiotyczne i linwistyczne znaczenia krzyża // Miscellanea Antropologica er Sociologica. Gdańsk: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdańskiego, 2012. T. 13 (1). S. 18–27.
2013
Гентский алтарь Яна ван Эйка: композиция произведения. Божественная и человеческая перспектива. 2-е изд., испр. и доп. М.: РИП-холдинг, 2013. 323 с.
Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. 664 p., 55 il.
I. Moskva-Tartu semiootikakoolkonnast // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 20–24.
II. Ajalugu ja semiootika // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 27–90.
III. Euroopa kui metafoor ja kui metonüümia (suhestatuna Venemaa ajalooga) // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 91–116.
IV. Puškin ja Tolstoi: Kaukaasia teema // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 117–135.
V. Historia sub specie semioticae // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 136–150.
VI. Tsaar ja isehakanu: võimu usurpeerimine Venemaal kultuuriajaloolise probleemina // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 151–204.
VII. Kultuuri semiootilisest mehhanismist // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 207–239. ‹Совместно с Ю.М. Лотманом›.
VIII. Duaalsete mudelite rollist vene kultuuri dünaamikas XVIII sajandi lõpuni // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 240–294. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
IX. Kirikulõhe ja XVII sajandi kultuurikonflikt // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 295–249.
X. Antikäitumine vanavene kultuuris // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 350–369.
XI. Vene intelligents kui vene kultuuri eriline fenomen // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 370–391.
XII. Eri kunstiliikide struktuuri ühisjooned maali ja kirjanduse põhjal // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 393–438.
XIII. Ikoonisemiootikast // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 439–527.
XIV. „Parem” ja „vasak” ikoonimaalil // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 528–536.
XV. Jan van Eyck'i Genti altari kompositsioon semiootilises valguses // Uspenski B. Vene kultuuri jõujooni: Valik artikleid / Tõlkinud ja kommenteerinud P. Lepik. Tartu: Ilmamaa, 2013. P. 539–568.
Semiotika umetnosti. (Poetika kompozicije. Semiotika ikone). Ljubljana: Literaturno-Umetniško Društvo Literatura, 2013. 307 s. (Zbirka Labirint. Vol. 40).
Буква Э в древнерусских певческих текстах и в списках библейской книги Исход // Вопросы языкознания. 2013. № 6. С. 79–114.
Glagolitic Script as a Manifestation of Sacred Knowledge // Studi Slavistici. 2013. Vol. 10. P. 7–27.
Заумная речь у Сумарокова // Русский язык в научном освещении. 2013. № 1 (25). C. 244–253.
Имя и титул // ΤΡΙΑΝΤΑΦΥΛΛΟ: Юбилеен сборник в чест на 60-годишнината на проф. д. фил. н. Христо Трендафилов. Шумен: Фабер, 2013. С. 59–65.
Pietro I e la reinterpretazione del concetto di impero // Impero nella storia della Russia: tra realtà e nostalgia. Atti del Convegno Internazionale (Napoli, 12–13 dicembre 2012, Università degli studi di Napoli – L'Orientale) / A cura di S. Bertolissi e L. Sestan. [Napoli]: M. D'Auria editore, [2013]. P. 9–44.
Puškin e Tolstoj: il tema del Caucaso // Tolstoj oggi. Convegno internazionale di studi, Roma 25 novembre 2010. Толстой сегодня. Международная конференция. Рим 25 ноября 2010 г. / A cura di Tatiana Polo. [Roma]: L'Albatros, [2013]. P. 119–126.
Пушкин и Толстой: тема Кавказа // Tolstoj oggi. Convegno internazionale di studi, Roma 25 novembre 2010. Толстой сегодня. Международная конференция. Рим 25 ноября 2010 г. / A cura di Tatiana Polo. [Roma]: L'Albatros, [2013]. P. 247–263.
Czas w Nosie Gogola (Nos oczyma etnografa) // Kontexty. 2013. № 3 (302). S. 212–218.
Theses on the Semiotic Study of Cultures (as Applied to Slavic Texts) // Beginnings of the Semiotics of Culture / Ed. by S. Salupere, P. Torop, K. Kull. Tartu: University of Tartu Press, 2013. P. 53–77. (Tartu Semiotics Library. Vol. 13). ‹Совм. с В.В. Ивановым, Ю.М. Лотманом, А.М. Пятигорским, В.Н. Топоровым›.
Heterogeneity and Homogeneity of Cultures: Postscriptum to the Collective Theses // Beginnings of the Semiotics of Culture / Ed. by S. Salupere, P. Torop, K. Kull. Tartu: University of Tartu Press, 2013. P. 129–132. (Tartu Semiotics Library. Vol. 13). ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
История и семиотика. (Восприятие времени как семиотическая проблема) // Павел Александрович Флоренский / Под ред. А.Н. Паршина и О.М. Седых. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2013. С. 191–250.
2014
Study of point of view: Spatial and Temporal Form. Rimini: Guaraldi, 2014. 64 p.
[Ред.:] Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 3. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. 250 с. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Метемпсихоз у восточных славян // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 3 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 7–20.
Русская духовность и иконопочитание // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 3 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 38–71.
Имя и титул // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 3 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 106–113.
Петр Первый и переосмысление понятия империи // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 3 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 209–250.
Из истории славянской Библии: Славяно-еврейские языковые контакты в Древней Руси (на материале Nomina sacra) // Вопросы языкознания. 2014. № 5. C. 24–55.
Графский титул в контексте Петровской карнавальной культуры // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2014. Vol. 2. P. 15–23.
A possible reflection of the painter (Jan van Eyck) in the Ghent Altarpiece // Language, Reason and Education. Studies in honor of Eddo Rigotti / Ed. by G. Gobber & A. Rocci. [Bern]: Peter Lang, [2014]. P. 301–311.
Идеография слова у Казимира Малевича // Text within Text – Culture within Culture: Russian Literature (19th Century) in Contexts of Cultural Dynamics. Текст в тексте – Культура в культуре: Русская литература (19 век) в контекстах динамики культуры / Ed. by K. Kroó and P. Torop. Budapest: L'Harmattan Kiadó, [2014]. С. 219–233.
Франсуа Вийон и Древний Египет // Успенский Ф.Б. Работы о языке и поэзии Осипа Мандельштама: «Соподчиненность порыва и текста». М.: Фонд Развития фундаментальных лингвистических исследований, 2014. С. 83–97.
Иноческие имена на Руси // Znaczenie, tekst, kultura. Prace ofiarowane Profesor Elżbiecie Janus / Red. A. Kozłowska, A. Świątek. Warszawa: Wydawnictwo Uniwersytetu Kardynała Stefana Wyszyńskiego, 2014. S. 191–203. (Prace językoznawce Instytutu filologii Polskiej UKSW. T. 5).
2015
Филологические наблюдения над текстом «Откровения Авраама» // Вопросы языкознания. 2015. № 5. C. 49–86.
Sur l'Ecole sémiotique de Moscou-Tartu // L'Ecole sémiotique de Moscou-Tartu. Tartu-Moscou: Histoire. Epistémologie. Actualité / Éd. par E. Velmezova. Toulouse, 2015. P. 29–33. (Slavica Occitania. Vol. 40).
Царь и патриарх // Алексей Михайлович Романов: Pro et contra. Личность и деятельность царя Алексея Михайловича в восприятии современников. Антология / [Сост., коммент., вступ. статья В.Г. Вовиной-Лебедевой]. СПб.: Изд-во РХГА [Русской христианской гуманитарной академии], 2015. С. 433–439.
2016
Филолошка истраживања словенских старина. (Остаци многобоштва у источнословенском култу Николаја Мирликиjског) // Превели с руског Б. Косановић, М.-М. Косановић. Сремски Карловци; Нови Сад: Издавачка књижарница Зорана Стојановића, 2016. 360 с.
[Ред.:] Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Переписка: 1964–1993 / Сост., подг. текста и коммент. О.Я. Кельберт и М.В. Трунина. [2-е изд.]. Таллинн: Изд-во ТЛУ [Таллиннского университета], 2016. 819 с.
От редактора издания // Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Переписка: 1964–1993 / Сост., подг. текста и коммент. О.Я. Кельберт и М.В. Трунина. [2-е изд.]. Таллинн: Изд-во ТЛУ [Таллиннского университета], 2016. С. 10–12.
О Московско-Тартуской семиотической школе // Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Переписка: 1964–1993 / Сост., подг. текста и коммент. О.Я. Кельберт и М.В. Трунина. [2-е изд.]. Таллинн: Изд-во ТЛУ [Таллиннского университета], 2016. С. 696–700.
Антоний Печерский и начальная история русского монашества. (Рясофор в Древней Руси) // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2016. Vol. 5. № 1. P. 70–113.
Mikołaj I i język polski (polityka językowa Cesarstwa Rosyjskiego wobec Królewstwa Polskiego: problemy grafii i ortografii) // Filologia XXI: Tożsamość teksu – Tożsamość literatury / Pod red. P. Bema, Ł. Cybulskiego, M. Prussak. Warszawa: Instytut badań literackich PAN, 2016. S. 161–203.
2017
Иноческие имена на Руси. М.; СПб., 2017. 342 с. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Митрополит Климент Смолятич и его послания // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2017. Vol. 6. № 1. P. 171–218.
Книжное произношение фиты на Руси // Древнерусский текст: коммуникативные стратегии и языковая вариативность. Тезисы докладов международной конференции (Великий Новгород, 3–6 августа 2017). М., 2017. С. 17–18.
Semiotics and Culture: The Perception of Time as a Semiotic Problem // Sign Systems Studies. № 45 (3/4): Special issue: Semiotics and History: Boris Uspenskij 80. 2017. P. 230–248.
2018
Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. 287 c.
І. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 5–44.
ІІ. Об одном стихотворении Мандельштама: Древний Египет и Франсуа Виллон // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 45–61.
ІІІ. К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 63–71.
IV. Время в гоголевском «Носе» («Нос» глазами этнографа) // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 72–88.
V. К истолкованию оды «Вольность» А.Н. Радищева // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 89–94.
VІ. Пушкин и Толстой: тема Кавказа // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 95–112.
VІІ. Заумная речь у Сумарокова // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 113–125.
VІІI. «Заветные сказки» А.Н. Афанасьева // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 117–129.
ІX. Облик черта и его речевое поведение // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 151–192.
X. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б.А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М.: Common place, 2018. С. 193–287.
La scuola semiotica di Tartu-Mosca nel carteggio tra J. Lotman e B. Uspenskij / A cura di G. Zaganelli. Prefazione di G. Puglisi. Postfazione di A. Roccucci. Palermo: Sellerio editore, [2018]. 328 p. („Le parole e le cose“ / Collana diretta da Gianni Puglisi. Vol. 33).
Синтаксические архаизмы в русской разговорной речи // Вопросы языкознания. 2018. № 6. С. 60–84.
Из гоголевской антропонимики // A/Z: Essays in Honor of Aleksander Zholkovsky / Ed. by D. Ioffe, M. Levitt, J. Peschio and I. Pilshchikov. Boston: Academic Studies Press, 2018. P. 553–557.
О слове полусонок (родительный множественного) в «Грифельной оде» О.Э. Мандельштама // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2018. Vol. 7. № 1. P. 363–367.
К поэтике позднего Мандельштама. («Мастерица виноватых взоров…»: анализ текста) // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2018. Vol. 7. № 2. P. 227–257.
2019
«Знак начертательного смысла» у Андрея Белого // Славянское и балканское языкознание: славистика, индоевропеистика, культурология. К 90-летию со дня рождения Владимира Николаевича Топорова / Под ред. А.Ф. Журавлева и Ф.Б. Успенского. М.: Институт славяноведения РАН, 2019. С. 234–237.
„Poscia che Constantin l'aquila volse contro al corso del ciel…“ // Roma e il Mondo – Рим и мир. Scritti in onore di Rita Giuliani / A cura di S. Toscano, J. Nikolaeva, P. Buoncristiano. [Roma]: Lithos, [2019]. P. 1–17.
2020
[Ред.:] Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 4. М.: Неолит, 2020. 304 с. ‹Совм. с Ф.Б. Успенским›.
Никодимово евангелие и культ св. Лонгина // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 4 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: Неолит, 2020. С. 5–57.
Иларион Киевский и Псевдо-Исихий Иерусалимский. (Неизвестная греческая параллель к Похвальному слову Илариона князю Владимиру) // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 4 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: Неолит, 2020. С. 122–129.
Графский титул в контексте Петровской карнавальной культуры // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории. Вып. 4 / Под ред. Б.А. Успенского и Ф.Б. Успенского. М.: Неолит, 2020. С. 292–304.
Никодимово евангелие и александрийская редакция Нового Завета // Сборник статей и публикаций, посвященный Андрею Алексеевичу Булычеву на 60-летие со дня рождения и 35-летие начала научной деятельности. М.: Древлехранилище, 2020. С. 219–225.
Загадочная форма в титуле русских царей // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2020. Vol. 9. № 1. P. 163–184.
The Role of Duel Models in the Dynamics of Russian Culture // Culture and Communication: Signs in Flux: An Anthology of Minor and Lesser-Known Works of Yuri Lotman / Ed. by A. Schönle. Transl. from the Russian by B. Paloff. Boston: Academic Studies Press, 2020. P. 91–123. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом›.
2021
Этимология и геральдика: О возможном происхождении слова погон // Sub specie aeternitatis: Сборник научных статей к 60-летию Вадима Борисовича Крысько. М.: Азбуковник, 2021. С. 494–497.
Diplomacy and Language (a Russian Embassy to Italy in 1659) // Magic, Texts and Travel: Homage to a Scholar, Will Ryan / Janet M. Hartley and Denis J.B. Shaw (eds). London: SGECR [Study group on Eighteenth-century Russia], 2021. P. 192–199.
Отчич и дедич в титуле русских государей // Шаги / Steps. 2021. Т. 7. № 3. С. 238–286.
От герба к парсуне. (Портрет царевны Софьи Алексеевны «в орле») // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2021. Vol. 10. № 1. P. 113–156.
Слово царь в истории русской письменности // Зборник Матице српске за славистику. 2021. № 100. С. 61–76.
Странная клятва Ивана ІІІ // Studi Slavistici. 2021. Vol. 18. № 2. P. 23–32.
«Господарь Великий Новгород»: происхождение названия // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2021. № 3(85). С. 24–44.
Alcune questioni di testologia e di edizione dei monumenti letterari russi del XVIII secolo // eSamizdat. Rivista di culture dei paesi slavi. Journal of Slavic Cultures. Журнал славянских культур. 2021. Vol. 14. P. 325–337. ‹Совм. с Ю.М. Лотманом и Н.И. Толстым›.
2022
Воцарение Петра Первого: Новый взгляд на старые источники. СПб.: Евразия, 2022. 155 с.
2023
Этюды о русской истории. 2-е изд. СПб.: Пальмира, 2023. 474 с.
Государь: история и этимология слова // Вопросы языкознания. 2023. № 1. С. 7–18.
К истории слова государь: некоторые выводы и предположения (титул государь и династия Романовых) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2023. № 4 (94). С. 135–147.
Иона, архиепископ Новгородский, и вопрос о каноническом подчинении Новгородской епархии. (К истории борьбы московской и литовской партии в Новгороде) // Slověne: International Journal of Slavic Studies. 2023. Vol. 12. № 1. P. 42–82.
Путь в славистику (Habent sua fata libelli) // От сорочка к Олекше. Сборник статей к 60-летию А.А. Гиппиуса / Статьи собрали С.М. Михеев, Ф.Б. Успенский. М.: Дело, 2023. С. 553–616.
К поэтике раннего Мандельштама. (Я в хоровод теней…: Анализ текста) // Studi Slavistici. 2023. Vol. 20. № 2. P. 45–56.
2024
The Gospel of Nicodemus and the Cult of St. Longinus // Enigma in Rus and Medieval Slavic Cultures / Ed. by Ágnes Kriza in collaboration with W.F. Ryan. Berlin; Boston: Walter de Gruyter, 2024. P. 63–101. (Sense, Matter, and Medium: New Approaches to Medieval Literary and Material Culture. Vol. 8).
Deixis and Communication // Incontri linguistici. Pisa; Roma: Fabrizio Serra editore, 2024. № 47. P. 99–123.
Предисловие // Яламас Д.А. Материалы для изучения жизни и деятельности братьев Лихудов. М.: Рутения, 2024. С. 11–14. (Россия и христианский Восток. Библиотека. Вып. 14).
Успенский, 1965.
Успенский, 2007; 2-е изд.: Успенский, 2012.
Жегин, 1970.
Флоренский П.А., 1967. Мне довелось быть первым публикатором этой работы, да и вообще первым публикатором Флоренского после его смерти (имя Флоренского тогда мало что говорило широкой публике). Гранки статьи Флоренского (предназначенной для его сборника “У водоразделов мысли”, которому не суждено было выйти в свет) я получил от Сергея Ивановича Григорьянца (1941–2023), в то время студента факультета журналистики МГУ, а впоследствии известного диссидента. С. И. был страстным коллекционером, и гранки этой статьи каким-то образом оказались в его коллекции. Рукописи Флоренского хранились у сына о. Павла – Кирилла Павловича Флоренского (1915–1982), геохимика (ученика В.И. Вернадского). Публиковать их К. П. не решался и вообще никому не показывал. Мне удалось уговорить его кое-что опубликовать, и он даже согласился написать к этой публикации небольшое предисловие (Флоренский П.А., 1971а; 1971б; 1971в; Флоренский К.П., 1971).
Различение букв е и ѣ проявлялось не в качестве гласного звука, обозначаемого этими буквами, а в палатализации предшествующего ему согласного; со слуха это было не так очевидно. В Воздвиженской церкви я встретил Е.М. Верещагина, который, как выяснилось, тоже заинтересовался произношением старообрядцев и, также как и я, пришел к выводу об особой манере чтения церковных книг. Он предполагал, однако, что старообрядцы особым образом читают так называемое “якорное е” – букву есть особого начертания (є). Мы решили выяснить, кто из нас прав, и положили, что тот, кто выиграет спор, сможет заниматься этой темой, а другой от нее откажется. Прямо из церкви мы поехали домой к Е.М., у которого были необходимые богослужебные книги; оказалось, что я выиграл.
Позднее я нашел спорадическое упоминание о чтении ятя у старообрядцев у Н.Н. Дурново.
Точнее было бы говорить о системе чтения, поскольку это произношение основывается на определенной системе правил, усваиваемых при обучении чтению.
См. Успенский, 2002; Живов, 2017.
Успенский, 1967.
В настоящее время, вероятно, многие не могут себе представить, насколько неожиданным было тогда появление подобной статьи в академическом журнале. Сейчас исследование старообрядцев – расхожая тема, раньше же о них, как и вообще обо всем, что относится к религии, можно было упоминать только в обличительном контексте. Мне вспоминается эпизод, относящийся к тому же времени. В 1968 г. я отправился в Ригу, чтобы познакомиться с Гребенщиковской старообрядческой общиной (брачных беспоповцев) – крупным центром старообрядчества. Явившись в церковь, я отрекомендовался и подарил свою книгу о старообрядческом произношении (Успенский, 1968). После этого меня пригласил к себе председатель общины Лаврентий Силантьевич Михайлов. Он поблагодарил за книгу, обещал всяческое содействие, но заметил с укором: “Зачем же вы о старообрядцах так пишете, ведь мы ничего плохого не делаем”. – “Где же я плохо о вас пишу?” – “Да вот в начале первая фраза”. “Помилуйте”, – говорю, – “я же пишу о старообрядцах только хорошее: что вы хранители древнерусской культуры, что благодаря вам сохранились древние иконы, старинные распевы и т. п.” Он перечитал этот абзац. “В самом деле”, – сказал он с удивлением. Старообрядцы привыкли к обличениям, книги и статьи о них обычно начинались с указания на их темноту и ограниченность; ожидая этого, он автоматически прочел панегирик как инвективу.
Около тысячи земных поклонов старообрядцы совершают на Мариино стояние (в день Марии Египетской, на пятой неделе Великого поста). Протопоп Аввакум писал: “Нощию правило келейное отцы узаконоположиша, кто сколько может: или поклонов 300, или 600, или 1000…” (“Послание Борису и прочим чадам Бога вышняго” (Аввакум, 1960, с. 286).
“Мой папа – доктор”, – говорил мой маленький сынок, и глазки его расширялись от ужаса: он много болел в то время и боялся врачей. В его устах это звучало как святотатство. “Наук!”, – выпаливал он, и это таинственное слово волшебным образом снимало кощунственность того, что им было только что произнесено.
На ее титульном листе значится 1755 г. – год основания Московского университета.
См. обзор: Успенский, 1997а.
Groening, 1750.
Типография при Академии наук была учреждена 4 (15) октября 1727 г. указом Верховного тайного совета на первом этаже бывших палат царицы Прасковьи Федоровны рядом со строящейся Кунсткамерой, и была создана “для печатания исторических книг, которые на российский язык переведены”.
Издание сложных текстов предполагало ручной набор: наборщик руками (а не на машине) складывал литеру за литерой и так набирал лист, перевязывал его вощеной ниткой и шел дальше. В то время были еще такие наборщики, и особенно сложные тексты набирались в Первой академической типографии. Когда набиралась моя статья в “Вопросах языкознания” (в московской типографии Академии наук), мне удалось однажды придти в типографию с плоскогубцами, с тем чтобы придать свинцовой литере нужную форму. Если не ошибаюсь, речь шла о букве “ять”, которой не было в наборной кассе.
РИСО находился тогда в академических домах по Калужской улице (сейчас Ленинский проспект), вход с Выставочного переулка (сейчас улица Академика Петровского), неподалеку от Ризоположенской церкви.
Там в подвале помещалась Лаборатория структурной типологии и вычислительной лингвистики, основанная мной вместе с Владиславом Митрофановичем Андрющенко в 1965 г.
Он был женат на старшей дочери академика Георгия Федоровича Александрова, главы советской философии, фигуранта сексуального скандала 1955 г. (“дела гладиаторов”). Я был хорошо знаком с младшей дочерью философа, Таней (мы учились на одном курсе). Таня дарила мне книги из библиотеки своего отца, которые он получал на международных симпозиумах (так я обзавелся Упанишадами в издании С. Радхакришнана).
Именно в 1968 г. Филин стал директором Института русского языка, а Белозерцев – его ученым секретарем; с конца 1970-х гг. Белозерцев был зам. директора Института.
Ср. монографию Филин, 1940.
Речь идет, конечно, о машинописи: тексты, отпечатанные на пишущей машинке, в издательском обиходе именуются
Успенский, 1975.
На одну сторону этих пластинок были нанесены белила. При нажатии на клавишу исправляемая буква покрывалась белилами и поверх забеленного текста печаталась нужная буква.
Актуальные проблемы, 1988. Сборник этот, по сей день не потерявший своего значения, мало кому известен: такие издания, насколько я помню, не попадали в продажу и вообще никак не распространялись. Нас это не беспокоило: главное было опубликовать, напечататься. В то время мы исходили из того, что книга найдет своего читателя. Потом это изменилось: читатель стал выступать не как активное, а как пассивное существо, которому надо было помочь найти книгу. Появились элементы рекламы, престижные и непрестижные издательства и т. п.
В 1988–1989 гг., оказавшись в Бергене (Норвегия) я узнал, что там можно было купить портативный ксерокс (мне, усвоившему советские представления о наличии товаров, в голову не приходило, что его можно было купить и в другом месте). Я немедленно купил его и после этого должен был путешествовать с ним по Европе (из Норвегии в Италию, оттуда в Австрию и, наконец, в Россию), что было отнюдь не просто (он был довольно увесистый). Мне удалось беспрепятственно привезти ксерокс в Москву, хотя я опасался, что его не пропустят при пересечении советской границы.
В это время я числился старшим научным сотрудником экономического факультета МГУ (Лабораторию, в которой я работал – я о ней упоминал выше, – перевели на экономический факультет, что никак не отразилось на нашей деятельности). Это было спокойное место, позволяющее сосредоточиться на исследовательской работе.
См. Программа, 1986.
Конспективное изложение всего курса дается в книге: Успенский, 1994.
Горшков, 1983.
Успенский, 1983.
Соловьев, 1983, с. 287, 291.
Кажется, Горшков был связан с Дмитрием (отчества не знаю) Кузнецовым, зав. сектором исторических наук отдела науки ЦК в 1978–1988 гг.; помимо истории Кузнецов, видимо, курировал и филологию. Кузнецов окончил историко-международный факультет МГИМО в 1953 г. См. о нем Митрохин, 2013.
Давление в самом деле имело место: ученика моего заперли в служебном помещении Института и заявили, что не выпустят его, пока он не подпишет письмо. Руководил всей этой операцией лично Валентин Павлович Вомперский, зам. директора и зав. сектором лингвистического источниковедения и истории литературного языка Института. Рассказывали о нáрочных на мотоциклах, посылаемых в Институт из ЦК КПСС в связи с этой подписью. Дело, по-видимому, было государственной важности.
У Валентина Павловича было типичное лицо чиновника ХІХ в.: мясистое лицо, толстый нос, окруженный бакенбардами: бакенбардов у него, может быть, и не было, но они домысливались. Никита Ильич Толстой с ним дружил и звал его Пусей. В. П. был идиотом, а не злодеем. Он считал, между прочим, что я не могу заниматься историей русского литературного языка, поскольку окончил романо-германское отделение и, следовательно, являюсь германистом, а не русистом.
Кажется, это традиция XVII в.: при Софье Алексеевне, если не раньше, в кремлевских дворцах появились разные лестницы для персон разного ранга.
Успенский, 1985.
Это замечательное название кафедра носила с 1953 по 1992 г. Оно говорит о том, что с точки зрения историков СССР был всегда.
Как я узнал впоследствии, Г.А. Хабургаев (парторг кафедры русского языка филфака МГУ) предлагал А.Д. Горскому устроить совместное обсуждение филологов и историков. “Мы это решение приняли по звонку сверху”, – отвечал Горский, – “и больше вмешиваться в этот вопрос не хотим”.
Партком МГУ был на правах райкома, т. е. считался организацией того же ранга, что районные комитеты партии г. Москвы.
Об интеллектуальном уровне этого директора (забыл его фамилию) можно судить по состоявшемуся у нас однажды разговору (когда отношения были еще мирными): “Как может Хабургаев заниматься русским языком?” – “А что такое?” – “С такой фамилией? Он же нерусский!” Георгий Александрович действительно был армянином.
Профессор Венского университета. Я познакомился с ней и с ее мужем Дином Вортом (Dean Worth) (потом они развелись) в 1962 г. в Москве, куда они приехали на год на стажировку. Оба стали моими близкими друзьями.
Успенский, 1984; 2-е изд.: Успенский, 2002.
Известна только одна греческая рукопись с двулинейной нотацией (с большими знаками верхнего ряда и малыми знаками нижнего), а именно, асматикон кафедральной библиотеки г. Кастория, первой пол. XIV в. (Kastoria, 8, л. 1–69 об., см. о ней: Floros, 1970, Bd. II: 266–268; ср. репродукции: Ibid., Bd. III, табл. XXXV, илл. 74–76); насколько я могу судить, музыкальные знаки в ней не похожи на кондакарные. Указание на подобное явление в стихираре Национальной библиотеки в Париже, gr. 242, ХІІ в. (см. Арванитис, 2004: 367), как выяснилось, представляет собой недоразумение; я благодарен проф. Арванитису (Ioannis Arvanitis) за разъяснение этого вопроса.
См. Успенский, 1997б.
Шахматов, 1895, с. 213–215; Дурново, 2000, с. 478–484, 665.
См. Успенский, 2002, с. 163–173 (§ 7.8); Живов, 2017, т. 1, с. 724–725.
Музыкальная нотация (знаменная, а не кондакарная) встречается на нескольких листах так называемой Ильиной книги (РГАДА, Тип. 131, л. 8–12 об. и 143 об.), см. издание: Верещагин, 2006. В новейших исследованиях эта рукопись датируется последней четвертью ХІ в., однако музыкальная нотация над песнопениями отдельных праздников (канон Воздвижению; мученице Христине) могла быть проставлена позднее.
В сер. ХІ в. (в 1054–1055 гг.?) в Киево-Печерском монастыре принимают постриг Варлаам, сын знатного боярина Иоанна, и Ефрем “каженик” (т. е. скопец), управляющий делами киевского князя Изяслава. Их пострижение привело к конфликту с князем: Изяслав не хотел, чтобы Варлаам и Ефрем стали монахами. После этого начинается разлад Антония, возглавлявшего Киево-Печерский монастырь, с Изяславом: Антоний уходит в затвор, поставив игуменом на свое место Варлаама, а Ефрем, грек по своему происхождению, отбывает в Константинополь. Затем князь Изяслав (в крещении Димитрий), основавший монастырь в честь св. Димитрия Солунского, своего патрона, делает Варлаама игуменом этого монастыря, тогда как игуменом Киево-Печерского монастыря по благословению Антония становится Феодосий (не позднее 1062 г.). Возглавив монастырь, Феодосий решил ввести в нем Студийский устав. От некоего чернеца Михаила, который “пришел из Грек с митрополитом Георгием”, т. е. около 1065 г., Феодосий получил в Киеве краткое изложение устава, составленное Феодором Студитом, после чего послал к Ефрему в Константинополь за полным списком устава. Ефрем прислал Феодосию устав патриарха Алексия Студита (1025–1043), бывшего игумена Студийского монастыря Иоанна Предтечи, принятый, однако, не в Студийском, а в константинопольском Успенском монастыре. Студийско-Алексеевский устав был создан патриархом Алексием именно для этого монастыря, основанного им в 1034 г. Таким образом, это был ктиторский устав, однако на Руси после Феодосия Печерского ему суждено было стать общемонастырским. Выбор этого устава, несомненно, определялся тем, что его связывали со студийской традицией, отражающей установления Феодора Студита: от самого Феодора подробного устава не осталось, и в уставе Алексия Студита было естественно видеть отражение студийской традиции. См. Успенский, 2016, с. 79–85.
См. Keller, 1977, с. 203–204; ср. там же, с. 189–190; Момина, 1992, с. 215; ср. там же: 208–209.
Единственным известным к настоящему времени восточнославянским богослужебным сборником, не подвергшимся справе по Студийско-Алексеевскому уставу, является Ильина книга, написанная, видимо, до появления этого устава.
Металлов, 1912а; 1912б.
Феликс Келлер (Felix Keller, род. в 1944) в 1963–1972 г. изучал славянскую филологию в Базельском университете. Впоследствии – сотрудник университета Фрайбурга в Брайсгау.
См. Успенский, 1973. С публикацией этой статьи связан памятный для меня эпизод, ярко рисующий человеческие отношения тех лет. В это время готовился сборник докладов к Варшавскому съезду славистов, я подал туда свою статью, но получил отказ: сборник был уже собран и для статьи моей не было места (она в самом деле была большого объема). Месяца два-три спустя, когда я с семьей был на даче (мы снимали дачу под Абрамцевым – в том месте, которое изображено Нестеровым в картине “Явление преподобного Сергия отроку Варфоломею”), к нам неожиданно явилась гостья – Татьяна Вениаминовна Попова, болгаристка из Института славяноведения, с которой я почти не был знаком. Она отыскала меня, чтобы сообщить, что для моей статьи нашлось место в сборнике и что я должен срочно готовить ее к печати. Чтобы передать мне это известие, она должна была сесть в электричку и проехать около 60 км; не знаю, как ей удалось меня найти в поселке. Думаю, что ее попросил об этом Самуил Борисович Бернштейн, который был редактором сборника. Меня это очень тронуло; я до сих пор вспоминаю об этой истории с чувством признательности и ностальгии.
Ср. запись дискуссии о языке Типографского Устава по докладу И.Л. Кана, сделанную Р.О. Якобсоном на заседании Московского лингвистического кружка (без даты): РГАЛИ, ф. 2164, оп. 1, № 372, л. 28). В 1915–1918 гг. И.Л. Кан вместе с Р.О. Якобсоном, П.Г. Богатыревым и Н.Ф. Яковлевым собирал материалы по диалектологии и этнографии в Московской губернии (см. Jakobson, 1962, с. 610). Дальнейшая судьба его мне неизвестна.
В 1957 г. Якобсон издал в этой серии Хиландарский ирмологий ХІІ-ХІІІ вв.: Jakobson, 1957. К этому времени относится, видимо, сотрудничество Якобсона и Хёга.
Høeg, 1960: VI (см. цитату ниже). Хёг специально интересовался византийскими кондакарями, ср. Høeg 1956.
К дальнейшему см. подробнее Гладышева, 2006, с. 59–63.
В статье Е.В. Гладышевой он ошибочно назван Бранниковым (Гладышева, 2006, с. 59). Максим Викторович Бражников (1902–1973) был старшим научным сотрудником московского Института истории искусств в 1956–1970 гг.; до 1961 г. этот институт был в ведении Академии наук (в настоящее время – Гос. институт искусствознания Министерства культуры).
Dostál, Rothe, 1976–2004.
Слухи о том, что Третьяковская галерея в конце концов отправила ему микрофильм, как будто ничем не подтверждены.
Bugge, 1960.
В некрологе Арне Бугге ничего не говорится о его работе над изданием Успенского кондакаря, но сообщается любопытная деталь из его биографии. После окончания университета Бугге был призван в армию; военную службу он проходил на флоте. В 1956 г. его корабль оказался в Ленинграде; ему было поручено во время пребывания в СССР достать недостающую страницу какой-то афонской греческой рукописи, и ему удалось это сделать (“Han blev teolog fra Københavns Universitet i 1955, og han besøgte Sovjetunionen for første gang året efter som marinesoldat. […]. Under sit første ophold havde han en mission: At skaffe en side, der manglede i et græsksproget håndskrift fra Athos-klostret i Graekenland. Hvordan det lykkedes, vides ikke. Men det gjorde det” [Clausen, 2014]). Все здесь загадочно: что это была за рукопись? Где она хранилась? Как ему удалось выполнить поручение? Ответ на эти вопросы, может быть, содержится в архиве проф. Хёга (если таковой существует).
Вот что пишет сам Хёг об этой эпопее: “In 1948 I had the privilege of visiting the Soviet Union as a member of a Danish cultural delegation. I spent some time of my stay in Moscow locating some of the old musical MSS which before the Revolution belonged to the Library of the Patriarchate. […]. I was particularly happy to get microfilms, for personal study, of 3 old Kondakaria [как уже говорилось, речь идет о Лаврском, Успенском и Синодальном кондакарях. –
Маргарет Траверс (Margaret Travers, род. в 1944 г.), ученица Б.Г. Унбегауна, преподавала русский язык в Австралийском национальном университете (Канберра).
Достоевский, 1956–1958. Это было первое собрание сочинений Достоевского после четвертьвекового перерыва (ср. предыдущее издание: Достоевский, 1926–1930).
Некрасов, 1913, с. 51–52.
В 1930-е гг. древние рукописи выдавались ученым из книгохранилищ на руки во временное пользование для исследовательской работы. См. подробнее Гладышева, 2006, с. 54–55, 58.
Гладышева, 2006, с. 59–62.
Гладышева, 2006, с. 62, примеч. 52.
С Алексеем Дмитриевичем Кошелевым, основателем и руководителем этого издательства, меня связывали давние отношения. К тому времени он издал около десятка моих книг. Более того, именно с моих книг началась его издательская деятельность, так что в некотором смысле я стоял у истоков созданного им издательства. Вначале у издательства не было помещения; я встречался с ним в метро, чтобы передать рукопись или получить корректуру. В 1994 г. он издал мой двухтомник с огромным количеством опечаток и пропусков текста. Когда я указал ему на эти дефекты, он удивился и спросил, каким образом мне удалось их обнаружить. Выяснилось, что он не знал, что в издательстве должен быть корректор и что набранный текст должен сверяться с оригиналом. Постепенно он вошел в курс дела, стал снимать помещение и обзавелся сотрудниками. Поначалу он советовался со мной о том, что следовало бы издать; сам же он был абсолютно невинен в этом отношении. Так, в частности, я указал ему на необходимость переиздания “Полного собрания русских летописей”, он это сделал, и издательство его приобрело известность. Вообще на первых порах он стремился не только обогатиться, но и внести вклад в русскую культуру; потом это прошло. Он обзавелся квартирой в центре Москвы (ранее он жил за городом), подмосковной дачей и виллой на Кипре. Узнав о кипрской вилле, Елена Викторовна Падучева в сердцах воскликнула: “Он купил ее на мои книги!”, – имея в виду, по-видимому, что на выручку от своих книг она сама могла бы купить себе виллу на Кипре. Это не совсем справедливо: книги Е. В., предназначенные для довольно узкого круга читателей, сами по себе вряд ли могли принести большой доход; но издание этих книг при правильной постановке дела было действительно выгодным. Издательство “Языки славянской культуры” (название немного варьировалось по сображениям фискального характера), как и некоторые другие московские издательства (в частности, “Индрик”), с определенного времени вообще не было заинтересовано в продаже выпущенных им книг: оно жило на доходы от грантов, прежде всего от грантов Российского гуманитарного научного фонда. Эти издательства как-то умели получать гранты, после чего обязывались напечатать соответствующую книгу в определенном количестве экземпляров; под это количество экземпляров они получали деньги. Они печатали значительно меньшее их количество (на изданной книге значился большой тираж, об этом нетрудно было договориться с типографией), и сэкономленные деньги шли им в карман.
Говорю “почти”, поскольку оказалось, что двое из них не выносят друг друга: когда один из них узнал, что другой приглашен в этот сборник, он отказался в нем участвовать.
Успенский, 2006 (т. І: Факсимильное воспроизведение; т. ІІ: Наборное воспроизведение рукописи; т. ІІІ: Исследования).
Крысько, 2008. Ср. также Крысько, Мольков, 2020: 215–233.
В дальнейшем под
В Южном полушарии тень от солнечных часов движется в обратном направлении. Если бы механические часы были изобретены в Австралии, это, несомненно, отразилось бы на направлении движения часовой стрелки.
Ср. в русском заговоре:
Успенский, 2006.
Отец Давид Роел (David Royel), священник Ассирийской церкви.
В советском фильме-балете “Ромео и Джульетта” 1954 г. (режиссеры Л. Арнштам и Л. Лавровский) жители Вероны осеняют себя крестным знамением слева направо, как это и положено католикам, но брат Лоренцо, который венчает Ромео и Джульетту, благословляет их, переносяя руку от своего правого плеча к левому: очевидно, создатели фильма полагали, что порядок благословения противоположен тому, как человек осеняет крестом себя самого. У православных это действительно так, и из этого исходили, видимо, создатели фильма; однако по отношению к католикам это ошибка.
Благословение (осенение другого человека крестным знамением) в самых разных христианских традициях рассматривается как исключительная прерогатива священника. В русском быту сейчас любой человек может перекрестить другого, но это относительно новое явление (появившееся после реформ патриарха Никона, когда было установлено особое священническое перстосложение при благословении); у старообрядцев это не принято.
Аналогичным образом при катехизации совершался обряд “передачи и возвращения” Символа веры: за несколько недель до крещения епископ “передавал” Символ веры катехуменам, т. е. произносил его в их присутствии, и перед крещением они должны были “возвратить” его, т. е. прочесть в присутствии епископа и крестных родителей. Помимо “передачи и возвращения” Символа веры, на Западе бытовал аналогичный обряд “передачи и возвращения” молитвы Господней (“Отче наш”), к которому позднее, в V в., был прибавлен обычай “передачи и возвращения” псалмов. См.: Гаврилюк, 2001, с. 9, 11, 164–165, 167–168, 241–250, 267, 271–272; Успенский, 2006, с. 36–37, 42, 94 (примеч. 62).
Martène, I (1763), c. 13.
Интересно отметить еще одну особенность, связанную с крещением взрослых в раннехристианский период: при крещении взрослых сохранялись языческие имена, тогда как детям давали имена христианских святых (см.: Алмазов, 1884, с. 149). В обоих случаях крещение взрослых сохраняет более архаичные формы.
См.: Успенский, 2006, с. 54–60. Ср. еще: “Латиняне обвиняют нас, греков, в том, что мы не полагаем крест сначала на левое плечо, а потом на правое, как они. Но понимают ли они, что говорят? Мы делаем так потому, что этим видом креста хотим изобразить на себе распятого Христа. Христос при распятии смотрел на запад, а мы во время молитвы смотрим на восток, откуда следует, что левое плечо Христа оказывается напротив нашего правого, а Его правое – напротив нашего левого. Поэтому, когда мы полагаем руку на свое правое плечо, мы полагаем ее на левое плечо Христа, а когда полагаем на свое левое, полагаем на правое плечо Христа” (Пидалион, IV, с. 194; толкование на 91-е правило св. Василия Великого).
Говоря в дальнейшем о движении по кругу, я не имею в виду круг в точном геометрическом понимании. Движение по кругу в церковном обряде может быть осложнено временными отступлениями от последовательного движения вперед, отклонениями в сторону и даже частичным возвращением назад; тем не менее, общее направление движения при этом – именно круговое. Точно так же, например,
Рассмотрение этого эпизода: Успенский, 2006, с. 119–121, 154–159.
Успенский, 2006, с. 160–161; Nußbaum, 1996, с. 287.
Brown, 1967, c. 834.
Рассматриваемая традиция восходит к благочестивому обычаю, установленному паломниками, посещавшими Иерусалим: паломники двигались по Via Dolorosa, вспоминая таким образом крестный путь Христа. При этом до нач. XVI в. паломники в Иерусалиме двигались в обратном направлении, от Голгофы, а не к Голгофе (Thurston, 1907, c. 66–76); по-видимому, они не считали себя достойными повторять путь Христа. Кажется вероятным, что изменение направления движения паломников в Иерусалиме по Via Dolorosa отразилось на изменении направления движения при обхождении храма в Страстную пятницу (Via Crucis).
См.: Stojković, 1929, s. 32.
Каждение предалтарной части храма на богослужении предусмотрено в следующих случаях: в начале вечерни во время пения 103-го псалма, на вечерне при пении стихир на
Большой московский собор 1666–1667 гг., в котором принимали участие греческие патриархи, Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, предписал при хождении вокруг храма, аналоя или купели ходить против солнца, ссылаясь на традицию греческого богослужения. Относительно каждения в решениях Собора говорилось “…Чинъ кажденїя во свѧтомъ Олтарѣ ωкрестъ свѧтыѧ трапезы, и в' Церкви подобнѣ бываетъ” (Деяния собора 1666–1667 г., 1881, лл. 12–12 об.). Каждение в алтаре как у греков, так и у русских всегда совершается против солнца; слово
В 1924 г. греческие Константинопольская и Элладская церкви перешли на новый календарный стиль (новоюлианский календарь, который до 2800 г. не отличается от грегорианского); Иерусалимская церковь сохраняет старый, юлианский календарь. Введение нового стиля привело к расколу в греческих церквах. Так возникли греческие общины старостильников, каконически между собой не объединенные. Один из афонских монастырей (Эсфигмен) не признал перехода на новый стиль и вышел из юрисдикции Константинопольской церкви; там перестали поминать вселенского патриарха и прекратили каноническое общение с другими афонскими монастырями.
Ouspensky, 1960.
Впоследствии я узнал его фамилию:
См. воспроизведение этой фотографии в изд.: Прокудин-Горский, 2003.
Описание того, как это происходит, см.: Успенский, 2006, с. 210–211 (примеч. 121).
Оно отразилось в древних греческих уставах, таких, например, как Студийский Алексиевский устав 1034 г. (Пентковский, 2001, с. 398–399), “Устав Божественного священнодействия” ХІІ-ХІІІ в. (Τρεμπέλας, 1997, с. 5; Печатнов, 2008, с. 89) или Устав Гос. Исторического музея Син. 285 (381), написанный, судя по именам в диптихе, при патриархе Афанасии (1289–1311 гг.) (Красносельцев, 1889, с. 22; Печатнов, 2008, с. 89, примеч. 2). По уставу Афанасия Афонского, в начале пасхальной утрени (имеется в виду церковь Благовещения афонской Великой Лавры) священник кадит прежде всего алтарь и, вышедши из него, проходит северною стороной храма чрез придел Сорока святых (северный придел храма): дойдя до царских дверей (ведущих из церкви в притвор), он кадит находящуюся в притворе братию и отсюда возвращается в алтарь южною стороной чрез правый придел (Дмитриевский, I, с. 246, ср. с. 225; Петровский, 1906, с. 669).
Печатнов, 2008, с. 89.
Симеон Солунский, 1856, с. 132. Обычай кадить храм во время малого входа в Русской церкви неизвестен.
См.: Святогорский устав, 2002, с. 39 (ч. І, гл. 1, примеч. 61).
Оно восходит к имени Ромул.
Успенский, 1998.
Что же касается каждения церкви, то оно совершается у старообрядцев-поповцев более сложным образом, чем у новообрядцев. Старообрядцы также обходят церковь посолонь, но делают это не один, а два раза. Как это ни парадоксально, у новообрядцев каждение церкви представлено в более архаичном виде.
Исключение составляет каждение аналоя (Успенский, 2006, с. 151, ср. с. 355–356).
При положении Агнца на престол на литургии читается тропарь “Благообразный Иосиф, с древа снем пречистое тело твое…” – тот же, который поется на вечерне Великой пятницы и утрене Великой субботы. Ср. в этой связи: Taft, 2004, c. 8, 35–38, 63, 210–211, 217, 221, 244–248.
Подосинов, 2004, с. 54. Ср. в “Сказании о порядке освящения храмов” 1479–1489 гг.: “Аще же и преставится кто, тако же [против солнца. –
Большой Московский собор 1666–1667 гг. осудил тех, кто ходит при обхождении храма, купели (при крещении) или аналоя (при венчании) по солнцу (“не ходятъ по обычаю святыя восточныя Церкве на право к' востоку, но ходятъ на лѣво къ западу, мудрствующе, яко по солнцу подобаетъ ходити”), ссылаясь прежде всего именно на то, как принято обходить престол (“святую трапезу”) в алтаре (Деяния собора 1666–1667 гг., 1881, лл. 12–12 об.). Ср. выше.
Такого рода восприятие было, по-видимому, очень устойчивым: еще Иван ІІІ считал, что хождение против солнца в неурочном месте вызывает гнев Божий (см.: Успенский, 2006, с. 18 и сл.).
Повесть временных лет, рассказывая (под 988 г.) о крещении Руси и о том, как Владимир отбирал “у нарочитыя” детей “на учение книжное”, формируя таким образом христианскую общину, говорит, что матери этих детей оплакивали их как покойников: “Матере же чадъ сихъ плакаху по нихъ, еще бо не бѧху сѧ оутвердили вѣрою, но акы по мертвеци плакахсѧ” (ПСРЛ, І/1, 1926, стлб. 119). Еще в конце ХІ в. возникает вопрос, должны ли простые люди венчаться в церкви: венчание воспринимается как обряд, свойственный только высшим или просвещенным слоям общества (РИБ, VI, стлб. 18).
Нечто подобное имело место в России после никоновских и послениконовских реформ. В петровское время провинциальное духовенство, уступая требованиям прихожан, крестили и венчали, обходя купель или аналой по солнцу, вопреки новому порядку; в отличие от Древней Руси, это расценивалось как преступление. Ср. донос на томское духовенство, поданный в 1723 г. Антонию, митрополиту Тобольскому и Сибирскому: ”священницы, когда при венчании свадеб поется 'Исаие ликуй', водят жениха и невесту по-раскольнически, по солнцу, а не так, яко надлежит”; они же, когда крестят младенцев, “кума и куму водят так же по солнцу, а не так, яко надлежит” (Беликов, 1905, с. 14). До раскола тропарь “Исаие ликуй” при венчании не пели; таким образом, речь идет здесь о новом (новообрядческом) обряде венчания, но совершался он с хождением посолонь. В 1772 г. Тихон Задонский разрешил в двух станицах Области Войска Донского освятить церковь, крестить младенцев и венчать браки “с хождением по солнцу” (Жмакин, 1900, с. 991).
Высокий иконостас, образовавшийся, как полагают, из алтарной преграды
Характерным образом в старообрядческих храмах иконе Спасителя в местном ряду иконостаса соответствует икона Богородицы на внутренней стороне алтаря, представляющей собой оборотную сторону иконостаса; и напротив, иконе Богородицы на внешней стороне алтаря соответствует икона Спасителя внутри алтаря. В обоих случаях икона Спасителя находится справа, а икона Богородицы слева, однако противопоставление правого и левого в одном случае предполагает внешнюю по отношению к алтарю ориентацию (точка зрения молящихся, стоящих в храме вне алтаря и обращенных к алтарю), в другом случае – ориентацию внутреннюю (точка зрения из алтаря, обращенная к молящимся).
Такого рода двойная ориентация прослеживается иногда – в качестве реликтового явления – и в новообрядческой церкви, притом что обычно определение правого и левого в храме последовательно ориентировано здесь на позицию наблюдателя, обращенного лицом к востоку. Ср. описание каждения в начале литургии после проскомидийного отпуста: “Закончив каждение престола, диакон затем кадит весь алтарь, т. е. горнее место, жертвенник […], далее иконы на правой стороне от себя, потом на левой и икону над царскими вратами, затем кадит священнослужителей в алтаре и всех присутствующих […]. Затем диакон выходит через северные двери, кадит царские врата, правую и левую стороны иконостаса и потом певцов и народ. Далее совершается каждение всего храма…” (Иоанн Маслов, 2011). Иконы в алтаре справа от диакона соответствуют иконам с левой стороны иконостаса, иконы слева от диакона – иконам с правой стороны иконостаса.
Книга о вере, 1648, л. 171 об.
По указанию М.И. Смирнова, этот камень до XVII в. был предметом поклонения переславцев (см.:
Настоящие карты были в то время недоступны: они считались секретными документами. Копирование этих карт грозило арестом; тем не менее туристам, отправляющимся в поход, правдами и неправдами удавалось получить копию, снятую на кальке. Обычно их копировали знакомые девушки, работавшие на геологическом факультете МГУ. При этом в специализированных магазинах можно было приобрести достаточно подробные карты едва ли не любой части Советского Союза. Пользоваться этими картами было нельзя, они были предназначены для того, чтобы вводить в заблуждение (в буквальном смысле этого слова): я встречал человека, который чуть не погиб, ориентируясь по карте, опубликованной в открытом доступе.
В экспедиции помимо нас с Галей принимали участие: Вячеслав Всеволодович Иванов, Татьяна Николаевна Молошная, Дмитрий Михайлович Сегал, Владимир Николаевич Топоров, Татьяна Владимировна Цивьян (Институт славяноведения АН СССР), Александр Викторович Герасимов (Интитут стран Азии АН СССР).
Игарка – приполярный порт в нижнем течении Енисея, куда заходят морские суда.
Когда Жорес Медведев оказался в Англии (1973 г.), он рассказал об этой катастрофе. Ему не поверили: глава Британского ядерного проекта заявил, что если бы это было правдой, он бы об этом знал.
Исследовался имбатский диалект кетского языка (поселки Бакланиха и Сургутиха Туруханского района Красноярского края).
Канал начинался у устья реки Кеть, правого притока Оби, где в свое время жили кеты.
Этот термин страдает некоторой неопределенностью (расплывчатостью). Скрытниками могут именовать как старообрядцев-странников или бегунов, т. е. особое согласие, основанное в XVIII в. старцем Евфимием и обладающее своей догматикой, или, в более широком смысле, старообрядцев, спасающихся в лесах от гонений внешней власти. Наконец, скрытничество может быть и актом индивидуальной аскезы (см. выше о тесте Мезенцева). В одних случае уход (скрытничество) определяется непосредственно духовными исканиями, в других – стремлением сохранить свою веру. Разумеется, оба стимула могу объединяться.
В 1982 г. в “Комсомольской правде” появилось сообщение о старообрядческой семье, обнаруженной геологами в глухой тайге в Западных Саянах (семейство Лыковых, см.:
Официально СССР не принимал участие в этой войне. Ваня мне показывал воинское удостоверение, где значилось присвоенное ему корейское имя.
Ранее в советское время здесь было Министерство иностранных дел; этот дом описан Солженицыным в “В круге первом”.
Всеволод Владимирович Архипов, сын доцента Владимира Александровича Архипова, партийного деятеля филфака МГУ.
Климент Данилович Левычкин, посол СССР в Дании в 1958–1966 гг.
Так Павел І отбирал себе в гвардию невысоких курносых блондинов (или рыжих) – весь полк состоял из курносых людей, похожих на императора. Но Павел это делал искусственно, а в данном случае все происходило естественным образом: естественный отбор, так сказать.
Копенгагенский лингвистический кружок (Lingvistkredsen i København, Cercle linguistique de Copenhague) был основан в 1931 г. Слово
Не могу вспомнить, сколько времени я провел в тюрьме: что-то около недели.
Такова была формальная причина отказа. Была и другая, неформальная, о которой мне тогда же сообщила Валентина Андреевна. В 1981 г. в издательство МГУ под моей редакцией вышла пространная грамматика русского языка А.А. Барсова, написанная в 1783–1788 гг. и пролежавшая в рукописи 200 лет (см.: Российская грамматика Антона Алексеевича Барсова / Подгот. текста и текстол. коммент. М.П. Тоболовой. Под ред. Б.А. Успенского. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1981). Я решил разослать экземпляры этой книги иностранным русистам. Почтовые расходы были значительными, и я написал заявление на имя главного бухгалтера гуманитарных факультетов МГУ Н.П. Огнева. Узнав, что автором этой грамматики является один из первых профессоров Московского университета и что она двести лет пролежала в рукописи, Н. П. немедленно подписал заявление, и книга была послана от имени и за счет Университета. Николай Петрович, как многие университетские служащие, любил Университет и был заинтересован в его престиже. В.А. Кириллова, между тем, была решительно против каках-либо контактов с зарубежными учеными.
Рассказы В.И. Даля о временах Павла I // “Русская старина”. Т. ІІ. № 712 (июль–декабрь). СПб., 1870. С. 294–296;
При написании этих воспоминаний я познакомился с речью Горбачева. Он действительно говорил о “благосостоянии трудящихся”.
Елена Борисовна Козельцева (1914–2010), подполковник КГБ, старший куратор МГУ со стороны органов безопасности (1948–1980). В 1980 г. Е.Б. получила звание полковника и вышла в отставку.
В. В. Шустов (род. в 1930 г.). С 1979 по 1986 г. – зам. постоянного представителя СССР при ООН, с 1992 по 1995 г. – представитель России при ОБСЕ (Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе). Чрезвычайный и полномочный посол (1992 г.?).
Алексей Ильич Глухов (род. в 1935 г.). Чрезвычайный и полномочный посол (1990 г.).
Это было вскоре после 8 марта, когда семья Овечкиных (ансамбль “Семь Симеонов”) захватила самолет. В полете мы обсуждали это событие.
В 1994 г. посольство Российской Федерации переехало в новое здание. В старом здании посольства сейчас находится резиденция посла.
Pyоtr Uspensky (1878–1947) – известный теософ и оккультист.
В 1992 г. я не смог поехать в Гарвард. Таким образом, я был там в 1990 и 1991 гг.
Валюту можно было потратить в специальных валютных магазинах (таких, как магазины “Березка” или магазины duty free в международных аэропортах). В этом случае при таможенном контроле необходимо было предъявить квитанции из этих магазинов
Выездные визы в Российской Федерации были отменены в январе 1993 г.
В отличие от Феди, который сам научился читать, Ваню пришлось учить (я хотел, чтобы он научился читать до школы). Проблема состояла в том, что он ленился прочесть все слово и пытался угадать его сразу же, прочитав первую букву. Угадывал он, естественно, в большинстве случаев неправильно. Для того, чтобы приучить его читать текст без преждевременного угадывания, я заставлял ему читать мордовские книги, напечатанные кириллическими буквами (у меня дома нашлись мордовские фольклорные тексты). Это была мучительная процедура: он читал эти книги, обливаясь слезами. Читать он выучился, но такая практика надолго отбила у него охоту к чтению. Это не помешало ему – или способствовало – стать затем директором библиотеки в московском отделении Гете-института (немецкого культурного центра в Москве).
Мы звали их в это время
Восемь классов десятилетней средней школы давали то, что называлось неполным средним образованием (в настоящее время для этого надо окончить девять классов одиннадцатилетней школы). После этого можно было завершить среднее образование в профучилищах, техникумах и в средней школе. Федя лишен был возможности продолжить учебу в той же школе, где он учился раньше.
Однажды мне пришлось принимать участие в работе приемной комиссии. Я должен был проверять сочинения. Правила были такие: я мог ставить только четверки или тройки. Пятерки и двойки, т. е. высшую или низшую оценку, ставили другие люди, особая группа экзаменаторов. Если я находил работу отличной или, наоборот, никуда не годной, я отдавал ее этим людям. В остальных случаях я сам ставил отметку; при этом четверка была проходной оценкой, а тройка, как правило, непроходной. Я старался оценивать работы по совести, но всегда, когда это было возможно, стремился натягивать на четверку. “Какой вы добрый!”, – сказала мне М.Л. Ремнева (см. о ней ниже), когда я вручил ей проверенные мной сочинения, многие из которых были оценены на “четыре”. “Если бы мы это знали, мы бы отрядили вас в специальную группу”, – имелась в виду, видимо, группа экзаменаторов, которым поручалось натягивать оценки абитуриентов, проходивших по блату.
(Современные словари русского языка требуют писать
Университеты марксизма-ленинизма существовали с 1938 по 1991 г. в учебных заведениях и на предприятиях; слушатели обучались без отрыва от производства, срок обучения – два года.
Он крестил только мальчиков; вместе с тем были священники, которые крестили только девочек. Это, по-видимому, древняя практика, сохраняющаяся у старообрядцев: если священник окрестит мальчика и девочку, они будут лишены возможности вступить в брак.
* Корабельная бочка – смотровая площадка: открытая бочка, устанавливаемая на фок-мачте парусного судна.