Мимо мясного ряда я пробирался быстро, боком, прикрывшись сумкой и дыша ртом, потому что к вечеру субботы запах там стоит сплошной стеной. Пять шагов, и я буду на улице…

— Сынок! Стой! Куда без хлеба пошёл?

Ашот подловил меня у самого прохода, хотя минутой раньше громоздил ящики, стоя ко мне спиной. За всю осень проскочить не вышло ни разу, и я давно подозреваю, что где-то на затылке у него есть отдельный глаз, приставленный лично ко мне. Пришлось остановиться и сделать лицо человека, который никуда не торопится.

— Держи. — Он оторвал кусок газеты и впихнул мне лаваш прямо в руки. — Внутри сыр. Не спорь!

— Да я и не спорю. — Свёрток я упрятал за пазуху, где он через свитер грел не хуже печки, и заодно отогрел об него пальцы, за день над столиком задеревеневшие вконец. Переспорить Ашота пробовали при мне люди посолиднее, и те с тех пор стали заметно вежливее.

— Худой. — Он оглядел меня сверху вниз и остался недоволен. — Зимой худой это плохо. Мясо надо кушать, а не траву свою.

— Так я траву не ем, я её продаю.

— Продаёт он. У меня тоже трава, между прочим. Кинза, петрушка, всё своё, руками растил. Бабки мимо идут, а к тебе очередь стоит по номеркам.

— Так у тебя кинза, Ашот Варданович, а у меня от давления.

— Ц-ц-ц… Умный какой. Иди уже, темнеет.

Он уже отвернулся к своим ящикам, всем видом показывая, что разговор окончен и обжалованию не подлежит, так что я застегнулся до горла и пошёл дальше.

Темнело и правда всерьёз: в декабре тут смеркается к пятому часу, так что «поздний вечер» на нашем рынке начинается сразу после обеда. Я оглянулся на ряды: травяной уже наполовину стоял в чехлах, у мясного с грохотом роняли жалюзи, а между линиями волокли тележку с размокшим по краям картоном. Колесо у неё через раз застревало в наледи, отчего вся линия слышала, что рынок закрывается. Мне сворачиваться было проще всех, потому что столик свой складной я с октября держу у Ашота в контейнере, за что плачу ему тем, что раз в неделю выслушиваю про его колени.

Тамару Ильиничну я думал обойти по дуге, но глава травяного ряда обошла меня сама.

— Сыночка. Стой.

Она сунула мне в сумку литровую банку, тёмную на просвет, не то смородина, не то черноплодка, а следом бумажный кулёк. Банку я тут же переложил вниз, к мёду, и обложил пакетами, чтобы не звенела всю дорогу, потому что отказываться на этом ряду бесполезно, зато уложить поаккуратнее мне никто не запрещал.

— Малина сушёная. И облепиха. Не мотай мне головой, у тебя лицо серое.

— У меня лицо просто зимнее.

Она оглядела меня с ног до головы, будто перебирала вялый пучок укропа, осталась при своём мнении и заодно поправила на мне воротник.

— Зимне-е-е у него… Шапку надень, зимний ты наш!

Спорить с бабкиной мафией я перестал на давно ещё, поэтому шапку нахлобучил прямо при ней, под одобрительное шевеление всего ряда, и потопал к выходу с чувством выполненного долга. В сумке лежали три банки цветочного, забранные у пасечника в обед, уговор у нас с ним простой: три каждую субботу, я подхожу днём, он держит для меня. Сверху легли пакеты с сушёным, взятые у соседок за полцены, и подношение Тамары Ильиничны. Сумка оттягивала левую руку честной тяжестью, ради которой я на этот рынок и таскаюсь, а правой рукой я на ходу, у самых ворот, доедал Ашотов лаваш. Дневная выручка лежала ближе всего к телу, свёрнутой пачкой во внутреннем кармане, и всю дорогу я чувствовал её ребром через рубашку, тёплую и живую.

Мёда на неделю, трав на две, деньги свободные и вечер впереди. Мазь я разлил по банкам ещё в четверг, медь у меня вышла вся до последнего обрезка, значит, ночь уходит на прокачку: мышцы, потом связки, а если резерв дотянет, то и голени, к которым я всё подступаюсь третью неделю. Двадцать один процент к вечеру, запас вполне рабочий, если не жадничать и не лезть на ночь глядя туда, откуда потом отходишь сутки. Прибавьте пять кривых медяшек, рассованных по кампусу: за батарею в комнате, под скамейку во дворе, по щелям в клубе, в библиотеке и в столовой. Капают они мне свои сотые доли круглые сутки, а про них не знает в кампусе ни одна живая душа.

Хорошая, в общем, была суббота. Ровно так я себе эту жизнь и обустраивал.

От рынка до общаги пятнадцать минут автобусом, а хожу я пешком час. Причина у меня уважительная. В набитом салоне на меня разом валится полсотни чужих организмов со всеми их камнями в почках, щитовидками и застарелыми грыжами, фильтровать такое я умею плохо, а выходить на следующей остановке зелёным и с гудящей головой мне надоело ещё в сентябре. Так что своим ходом. Зимой у пешей дороги обнаружилась и приятная сторона, потому что по темноте улица пустеет, встречные попадаются редко, и к общаге я прихожу с чистой головой, чего после автобуса не случалось ни разу.

Идти и думать мне никто не мешал, а подумать было о чём. Утром на крыльце сидело восемь котов. Семеро моих, разобранных по именам и болячкам, причём у рыжего я вторую неделю тяну застарелую хромоту, и поддаётся она куда медленнее, чем мне бы хотелось. А с краю, на перилах, устроился тот тёмный крупный красавец, который объявился у меня на карнизе ещё в конце ноября, да так и не ушёл со двора. Еду он и в третий раз подряд не тронул, посидел, поглядел, как жрут остальные, и убрёл по своим делам. Здоров он до неприличия, это я прочёл с первого взгляда, ещё через стекло. Смотрел он тогда мимо меня, на стол, где лежала медь. Чей ты, морда, и что тебе тут надо? Так и не выяснил за две недели…

К гаражам я свернул, как сворачиваю каждый раз, потому что вокруг квартала переть на десять минут дольше. Во дворе за спиной не заводилась чья-то машина. Стартер провыл раза четыре, захлебнулся и затих, после чего хозяин негромко и очень содержательно высказался о морозе и о собственной жизни, а я мимоходом позавидовал человеку, у которого все беды помещаются под капот.

С освещённой улицы я нырнул в проход почти вслепую. Пока глаза отвыкали от рыночных ламп, дорогу я читал подошвами. Асфальт тут побит до щебёнки, сверху подмёрзший снег, хрустит на каждом шаге. Потом проступили по обе стороны два ряда железных коробок и щель между ними шириной в полтора меня. У поворота я обошёл баки, не задев их плечом, потому что где они стоят, помню и без света. А света и не было: фонарь на столбе не горит с лета, плафон ему выбили, и до весны он так и простоит слепым, а дальние окна светят через два двора, и до земли их свет не достаёт вовсе. Пахло тут по-зимнему честно, мёрзлой ржавчиной и бензином, а поверх всего кошками, которые держат эти гаражи за свою законную вотчину и зимуют под ними целыми семьями. Место не для прогулок, зато знакомое до каждой выбоины.

Шагов через тридцать я поймал впереди шорох подошвы по щебню и вгляделся в темноту.

У третьего гаража от стены отделился человек. Невысокий, в тонкой куртке не по погоде, капюшон натянут, руки в карманах. Выдал он себя сам, движением. Судя по тому, как его повело от стенки, стоял он тут давно и промёрз насквозь.

Шага я не сбавил, только перехватил сумку повыше и заодно послушал проулок целиком, потому что за осень усвоил простую привычку не поворачиваться спиной к незнакомым людям во дворах.

Когда сошлись мы шагов на пять, чутьё прошлось по нему само, как по любому встречному, хочу я того или нет.

И картинка развернулась такая, что впору было присвистнуть. Обезвоживание глубокое, второй день без нормальной воды, соли сбиты в кашу. Печень посажена всерьёз, для двадцати с небольшим лет это талант. Сердце частило под сто тридцать на ровном месте, просто от того, что человек стоял и мёрз. Мышц почти не осталось, тех остатков, что болтались на костях, не хватило бы и на то, чтобы сумку мою донести до конца проулка. Руки тряслись мелко и постоянно, а желудок скручивало спазмами. Ломка, вторые сутки, скорее третьи, и совсем близко дно, за которым ему станет всё равно. При таком раскладе жизни ему оставалось года полтора, и это если считать по-доброму.

Ему бы сейчас капельницу с электролитами и врача под боком, а достался я…

Печень я бы ему поправил процента за три, а по-хорошему за пять, если не халтурить и подчистить заодно почки, которые у него работали через раз. Ломку не снял бы и весь мой резерв, потому что сидит она в голове, не в печени. Так что лечить тут нечего, а вот пройти мимо стоит. И пройду. Мало ли кто в декабре греется у гаражей?

Он же всего один, к тому же разваливается на глазах. Такого свалит любой здоровый десятиклассник, а я всё-таки третий месяц машу мечом в подвале по нескольку раз в неделю и получаю за это от руководителя клуба по рёбрам. Я даже успел прикинуть, куда его укладывать, если он сложится сам, потому что на третьи сутки без воды люди падают внезапно и головой обо что придётся.

Правая рука у него так и осталась в кармане, и карман этот заметно оттягивало: ключи, решил я, или бутылка.

Он шагнул мне наперерез. Рука выпросталась из кармана вместе с чёрной угловатой железкой, которую он вскинул к моему лицу.

— Стой. С-стой, я сказал!

Сорвался он на середине слова.

— Деньги. Деньги давай, б-быстро! И телефон. Сумку тоже, чё там у тебя, давай сюда!

Я встал раньше, чем успел это решить, будто подошвы примёрзли к щебню, что уже само по себе было странно. Сумку в левой я перехватил поудобнее, правую держал свободной и не сводил глаз с его руки, потому что понять, чем он мне грозит, у меня не получалось. Обычно на такое уходит доля секунды, ведь оружие я узнаю раньше, чем успеваю подумать про него словами, и за две жизни ошибся в этом деле от силы дважды.

Снег под ногами ещё отдавал последним серым, так что с полутора шагов я разглядел эту штуку целиком. Длиной она была с мою ладонь, может, чуть больше. Ни лезвия, ни острия. Рукоять под замах ей тоже не полагалась, да и замахнуться ею нельзя, слишком коротка и слишком легка: в кулаке она у него так и ходила. Сверху прямая планка, снизу изогнутая скоба, в торце круглая тёмная дырка. Тянуло от неё железом и маслом, какого я в жизни не нюхал… Держал он её криво, обхватив всей пятернёй, будто впервые взял такую в руки, и большой палец у него пристроился явно не там, где ему полагалось бы.

Инструмент? Или знак старшего вроде жезла, чтобы боялись? Ничего похожего я в жизни не видел, а видел я, поверьте, всякое… Скобу эту я разглядывал, наверное, целую секунду, чего в бою за собой давно не помню.

— Не смотри! — заорал он. — Чё ты смотришь⁈ Я не шучу, я вообще не шучу!

Зрачки у него плавали, слов стало вдвое больше, чем нужно, и говорил он всё быстрее, глотая окончания. Отмечал я это спокойно, тем же порядком, каким на осмотре снимаю температуру и давление, и уже прикидывал, с какой стороны его брать. Ему было страшнее, чем мне, куда страшнее, если честно.

А вот дальше со мной случилось то, чего я объяснить не мог.

Меня продрало от затылка вниз одной ледяной волной, до самого копчика. Во рту пересохло мгновенно, будто я сутки шёл по жаре. Ноги стали чужие, коленей я под собой попросту не нашёл, а сердце сорвалось в такой галоп, что толкнулось в горло… Живот подтянуло к позвоночнику, ладони под варежками взмокли в один миг, и всё во мне разом захотело оказаться где угодно, только подальше от этого проулка.

Так. Стоп.

Страх был не мой.

Стоял я по-прежнему ровно, дышал носом, руки держал где держал, потому что это тело мне досталось с чужим хламом внутри, и хлам иногда орёт. Обычно я его гашу, не разглядывая, одним коротким усилием, и он умолкает на полуслове. Только этот орал так, что я впервые за всё время решил его выслушать, и рассмотрел его холодно, как показание прибора на осмотре.

Прибор показывал чистый животный ужас, слепой и безмозглый.

Это же самое тело не дрогнуло в подвале, где на меня попёр детина на голову выше и в полтора раза тяжелее, после чего я три дня дышал одним боком. Так же спокойно оно вело себя у мусорных баков, где на меня вышли двое и оба пришли не разговаривать, и в первое моё утро в этом мире, под замахом табуреткой, хотя замахивались тогда всерьёз. За осень я привык считать его трусливым ровно настолько, насколько трусливо любое здоровое тело, и не более.

А сейчас оно устраивало мне обвал из-за куска железа с ладонь, который держал парень, не способный поднять мою сумку…

Тело у меня, вообще говоря, глупое, зато врать не умеет: слов оно не знает и боится ровно того, что однажды видело своими глазами. И угрозу оно опознало раньше, чем я успел её разглядеть.

Значит, эта штука убивает.

Быстро, наверняка и, судя по градусу паники, увернуться от неё дело безнадёжное. Дубинки моё тело так не боялось. Ножа, кстати, тоже, а нож мне в этом мире показывали вблизи и вполне всерьёз.

И я поверил телу. Мысль эта прошла буднично, деловито, как решение на сортировке: доверять или нет, разбираться потом.

Странное дело, смерть я знаю в лицо, и лиц у неё немало. Она приходит с замахом, с плетением, которое собирается секунду, и этой секунды хватает, чтобы поднырнуть и заслониться кем-нибудь чужим.

А эта не показывала ничего. Торчала у меня перед носом кривая скоба с дыркой. Ни капли силы в ней, ни намёка на движение. Ноль, пустая вещь.

И трясло меня именно от неё…

Через два двора в чьём-то окне сменился свет. Глухо забубнил телевизор, и по верху гаражей коротко прошлась полоса фар с дальней улицы, после чего темнота встала на место. Кричи не кричи, к гаражам из того окна никто не пойдёт…

Считал я быстро, как считаю перед тем, как лезть в живот. Двадцать один процент резерва, всё, что у меня есть на сегодня, и потратить их я успею ровно один раз. Полтора шага между нами, то есть дистанция касания при одном коротком шаге, а на касании я умею всё, что вообще умею. Противника шатает от слабости, реакция у него сейчас хуже, чем у пьяного, зато палец лежит на этой его дужке и подрагивает вместе со всей рукой.

Отдать сумку и уйти?

В сумке мёд на неделю, вся выручка и трав на полмесяца, то есть весь мой декабрь одним свёртком, но это, положим, дело наживное, а к пасечнику я схожу и в следующую субботу. Дело в другом, ведь спокойно он отсюда не уйдёт. Человек в третьи сутки ломки, у которого руки ходят ходуном, а глаза уже никуда не смотрят, дёрнется от собственной тени. И если эта штука срабатывает так, как её боится моё тело, то дёрнется она вместе с ним, а стою я в полутора шагах и ловить мне будет нечем…

Отдай я хоть всё, из проулка мы выйдем оба или не выйдет никто. Второе меня категорически не устраивало.

— Тихо, — я растянул слово, как на осмотре. — Всё твоё. Смотри, руки на виду.

— Быстрее давай! Мне надо, слышишь⁈ Мне на-адо!

— Даю. Деньги во внутреннем, сейчас достану, ты только не суетись.

Работал я голосом, как в палатке с ранеными, когда меня хватали за ворот и требовали вернуть ногу. Медленно, на одной ноте. Сумку я приткнул к ноге, не выпуская ручек левой, правой полез за пазуху так, чтобы он видел эту руку всю дорогу и не додумал себе лишнего, и выудил пачку, сложенную вдвое. Пальцы слушались, и только это меня сейчас по-настоящему занимало. Взгляд его дёрнулся к деньгам, а рука со скобой на полпальца ушла в сторону.

— Держи. Тут всё, что есть.

Он потянулся свободной левой, потому что деньги я держал так, что иначе их было не взять. В этом и состоял весь мой план.

Разжав пальцы, той же ладонью я поймал его запястье в тот момент, когда он коснулся бумаги.

Кожа под моей ладонью оказалась мокрой и холодной, пульс частил где-то под сто сорок, а сам он даже не успел сообразить, что его держат. Мана пошла разом, грубо, наотмашь, потому что красота нужна на осмотрах и на рынке, а тут не до неё.

В нервный ствол я ударил так, как бил тогда, у баков, только куда сильнее. Короткое замыкание в чужой линии, от запястья вверх, через плечо и в шею, где всё сходится.

И тем же движением, той же волной, я пошёл выше.

Есть в глубине головы участок, парная подковка, которую здешние книжки называют главной по свежей памяти. Всё, что человек прожил последние минуты, оседает там и лишь потом переписывается набело. Читал я про это в сети, ночью, между делом, восхищаясь тем, как местные без капли дара разобрали по полочкам то, до чего у нас за все войны никто не додумался, и уж точно не думал, что применю в проулке за гаражами. Стирать память я не умею, да и тонкой работы тут никакой. Просто мощный удар по конкретной области, в расчёте на то, что записать она уже ничего не успеет.

В нервную систему я за две свои жизни лазил трижды. Каждый раз вслепую, с риском получить труп вместо пациента, и каждый раз давал себе слово, что больше не полезу туда без нужды.

Четвёртый раз выходил таким же.

Выключило его мгновенно: судорога прошила руку от запястья до плеча, спина выгнулась, глаза закатились, колени под ним сложились, и он осел, как пустая одежда.

Рука с железкой пошла вниз вместе с ним.

И вот тогда его палец дожал дужку.

Оглушительный гром ударил мне по ушам, и что-то невероятно быстрое вонзилось в меня…

Все звуки из мира вынули разом, вместе с моим дыханием. В глазах стояла белая клякса от вспышки. Сквозь неё проступали гаражи, серый снег и парень, сложившийся у моих ног; воняло горелым, кисло… и незнакомо.

Боль в плече догнала следом, слева, повыше подмышки, будто сунули под кожу уголёк и придавили сверху ладонью. Ладонь я прижал туда раньше, чем успел хоть что-то решить. Под пальцами стало мокро и горячо. Скосив глаза, увидел разорванную куртку, а вниз по рукаву, к локтю, ползло тёмное и поблёскивало на свету.

Всё остальное во мне пока работало. Колени держали, а ручки сумки резали пальцы левой руки ровно так же, как минуту назад. Я открыл рот и коротко ругнулся, просто чтобы себя услышать. Губы шевельнулись впустую. Будто голову мне опустили в бочку с водой и придержали сверху.

Вот это напугало меня по-настоящему, сильнее дырки в плече. В палатке я по одному кашлю за пологом понимал, кого несут и на какой стол его класть, а тут у меня одним хлопком отобрали половину навыка… Даже, если я чутка утрирую, это херово…

Полез я в себя, где всё наоборот. Чужой человек разворачивается у меня в голове чертежом, со всеми старыми переломами и глупостями молодости, а собственное нутро я вижу мутно, как через мокрое стекло, и щупаю почти вслепую.

Входное отверстие, канал наискось вниз и внутрь, мясо по краям мятое и рваное. Кость целая, крупные сосуды целы, иначе я бы уже сидел в собственной луже и разговор у нас с миром вышел бы совсем короткий… кровь сочилась ровно, тонкой струйкой.

А на конце канала стояло оно. Дошло, упёрлось, насквозь не прошло.

За две жизни через мои руки прошло всё, что люди умеют делать друг с другом железом и огнём, а рубленых и колотых я перестал считать ещё на первой войне. Такой раны я не видел ни разу. Дырка в палец толщиной, ровная, с гладким краем, а взяться ей в этом переулке было решительно неоткуда…

«Ну и что ты такое?» — подумал я и понял, что стою и думаю, вместо того чтобы работать.

Ждать было нельзя, потому что до общаги километр по темноте и льду, кровит пусть и ровно, но на морозе мне этого километра хватит с запасом. Свалюсь где-нибудь у трансформаторной будки, а утром меня найдут синего, и объясняться придётся уже участковому, без моего участия. Значит, здесь лечим…

Отступив спиной к воротам гаража, я сполз по холодному железу на корточки. Пальцы на ручках сумки разжались только с третьей попытки, свело их намертво, так что банки звякнули, когда сумка стукнулась об асфальт.

Первым делом медяшка. Выудил я её левой, не отнимая правой ладони от плеча. Лежала она во внутреннем кармане, где и всегда, со спичечный коробок размером, с кривоватой руной обезболивания, фельдшерская работа по домашним меркам. Я толкнул в медь каплю силы, самую маленькую, вроде той, что кладу бабкам в мазь. Вязь сработала сама, металл потеплел под пальцами. Пластинку я загнал под разорванный край куртки, притиснул её к плечу самой тканью, чтобы не занимать руку. Сила боли упала примерно на треть.

Дожил… Моя же поделка первый раз в жизни работала на меня самого, не на чужое колено.

Дальше начиналась грязная часть, потому что найти снаряд внутри я мог только маной, а мана в собственном теле слушается меня примерно как чужая рука в толстой рукавице. Тычешь наугад, промахов больше, чем толку. Три раза я проходил каналом мимо и на четвёртый упёрся в него, чужого, твердого.

Выталкивать пришлось по тому же каналу наружу, миллиметр за миллиметром, и вот тут пластинка со своей третью помогла мало. Оставшиеся две трети я забрал себе целиком. Не хило я хапанул боли… Хорошо хоть, оглох, потому что собственного воя я не слышал, и, надеюсь, в переулке его тоже не расслышали.

Металл вышел из мяса и ткнулся мне в подставленные пальцы.

Зато потом пошло привычное дело. Сосуды я закрыл первыми, потом стянул мышцу и свёл кожу, торопясь и прекрасно зная, что тороплюсь. Вышло по-полевому, грубо. Держится, не течёт, шевелиться можно, а через неделю на этом месте будет рубец, какого я себе на пациенте не позволил бы.

Одиннадцать процентов, которые остались у меня после удара в нервный ствол, ушли в эту дырку все до единого. На чужом плече я уложился бы в два-три, ведь себя целитель чинит вслепую, и цена вчетверо, а тут ещё эта штука внутри, которую надо было сперва нащупать.

В груди стало звонко и пусто, как в опрокинутом ведре. Меня замутило, руки сделались ватными. Когда я попробовал встать, переулок неторопливо поехал вбок…

Кусок металла в кулаке оказался тёплым. Я разжал пальцы и вгляделся. С одного конца смят и завёрнут наизнанку, бока в мелких бороздах. Для своего размера весил он неприлично много. Выбрасывать я его, конечно, не собирался и утопил поглубже в кармане. Первая вещь в этом мире, которую я хотел понять до последней царапины.

Теперь парень, что так и валялся там, где упал, подвернув под себя руку. Я присел, тронул шею двумя пальцами и пригляделся: жив, дышит. Сердце частило, зато ритм держало ровно, а по меркам самого парня это едва ли не лучшее состояние за неделю.

Удар лёг туда, куда я целил. Последние минуты у него не запишутся, проснётся он с дырой в памяти и с ватной головой. А вот тело у него страх запомнит и без головы. Пройдёт он когда-нибудь мимо этих гаражей и покроется потом, не поняв почему. Ну, это уже не моя забота…

— Лежи, болезный… — буркнул я ему, не слыша себя. — Через час встанешь и потопаешь домой. Домой, слышишь? Не сюда! И считай, что тебе сегодня повезло больше, чем мне…

Дальше я работал как после отхода, когда за собой не оставляешь ничего своего.

Железка валялась в полушаге, чёрная на сером. Натянув рукав на пальцы, подцепил её через ткань. Голой рукой брать эту дрянь мне было противно до зуда, объяснить почему я не мог, да и не пытался. Через рукав она легла в руку мёртвым весом, холод пробивал даже ткань, а рубчатая рукоять была рассчитана на ладонь шире моей на палец.

Я повёл взглядом вдоль стены и у самого основания отыскал маленький медный стаканчик. Выплюнуло его, надо думать, из той же железки, больше тут неоткуда. Он отправился в карман, к моему трофею.

Пачка с дневной выручкой лежала там, где я её выпустил, у самой руки парня. Я обтёр её о полу куртки и сунул обратно за пазуху.

Потом я задрал голову, прошёлся взглядом по окнам. В том дальнем, через два двора, дёрнулась занавеска, и окно погасло. Значит, гром слышали, но выходить не собираются, а если и позвонили куда следует, то не сразу. Обе новости меня устраивали.

Крови на асфальте натекло прилично. Грязного снега я нагрёб из-под забора, растёр по пятну подошвой, потом ещё раз, пока под ногой не осталась серая каша, какой в этом переулке и помимо меня хватало. Обхлопал я себя: пуговицы на месте, шапка на голове.

И сумка простояла у моей ноги всё это время. Три банки цветочного, тысяча двести рублей, топлива на две недели, и ни одна даже не треснула. Смешно, но в те две секунды, когда всё решалось, они стоили ровно столько же, сколько три банки варенья.

Дорога вышла длинной. Шёл я медленно, вдоль заборов, где темнее, считая столбы, чтобы не думать о том, как ненадёжно держит под ногами лёд. Мороз к ночи взялся всерьёз, кровь на рукаве застыла коркой и хрустела при каждом махе. Слух возвращался кусками. Сперва прорезался мой собственный скрип шагов по снегу, глухой, будто из соседней комнаты, потом за домами прокатилась машина, и её я услышал уже обоими ушами. Звон остался, только отодвинулся вглубь черепа и сидел там тихо.

К кампусу я подобрался с задней стороны, подальше от вахты и фонарей. Полез в полосу ничьей земли между забором и гаражным проездом. Под подошвой хрустнул битый шифер, следом по куртке захлестали сухие будылья крапивы, высокой мне по пояс. Я взял левее, в кусты, где снег был истоптан до серого, а по такому следов моих не разобрать. Ходят тут разве что курящие первокурсники, да и те в двух шагах от угла, а мне того и надо.

Земля под снегом взялась коркой на палец, а глубже была ещё живая, рыхлая. Я расковырял её обломком штакетины, дальше руками. Пальцы деревенели уже на второй горсти и переставали слушаться, плечо на каждом рывке отзывалось тупо и тяжело. Рычал я сквозь зубы и копал дальше. Когда яма стала мне по локоть, железку я завернул в пакет из-под трав, уложил на дно, засыпал, притоптал каблуком и накидал сверху снега со старым листом.

Прятать вещи я умею, было у меня и что прятать, и от кого. Правило скучное: место должно быть неинтересным. Пусть его хоть каждый день топчут, лишь бы никому не пришло в голову там копать.

Ориентир: третий столб от угла, с загнутой макушкой, и куст шиповника слева, который зимой не спутаешь ни с чем.

Проще было бы утопить её в реке, и умный человек так и сделал бы. Только я собирался в этой штуке разобраться, а держать её у себя в комнате, под кроватью, в двух шагах от спящего Димы и в трёх от старосты с журналом нарушений… Нет уж! Полежит в земле, никуда не денется.

Оттуда я обогнул корпус и с крыльца просочился внутрь. В холле тепло навалилось разом, как одеяло на лицо, так что щёки ожгло, а плечо под свежей кожей заныло тонко и нудно. Телевизор над продавленными диванами бубнил в пустоту, потому что включили его вечером, а выключить забыли. Под этот бубнёж дремала за столом вахтёрша, положив щёку на журнал; утром она, конечно, поклялась бы, что глаз не сомкнула. Мимо неё я прошёл бесшумно, поднялся на второй и отпер дверь двести седьмой, придержав язычок замка пальцем.

Дима спал лицом к стене, подтянув одеяло к уху, дышал ровно и глубоко, и на весь этот вечер у него не нашлось ни одного вопроса. Вот на такую удачу я в этом мире уже привык рассчитывать, и, признаться, стыда за это не испытываю.

В умывалке в конце коридора горела одна лампа из трёх, и от кафеля тянуло холодом, как из погреба. Кран пришлось крутануть дважды, прежде чем он отхаркнулся и вода пошла ровно. Футболку и куртку я застирывал ледяной водой. Знание это у меня ремесленное. В горячей белок сворачивается и въедается в ткань намертво, а потом объясняй коменданту, что у тебя за бурые разводы на рукаве. Вода уходила розовой, потом бледно-розовой, под конец почти чистой.

Дырку в куртке я штопал уже у себя, изнутри, суровой ниткой, которая с сентября лежала в столе на случай пуговиц. Шов вышел кривой и стянутый, ткань собралась гармошкой. Людей я зашиваю аккуратнее, честное слово!

Плечо под лампой выглядело прилично. Розовый пятак новой кожи, чуть светлее остального, и всё, ни отёка, ни красноты. А вот усталость никуда не делась, наоборот, устроилась поудобнее и разлеглась во мне на всю ночь.

Банку я открыл, не отходя от стола, и черпал ложками, не считая. Первая, вторая, пятая. Тёплый толчок в груди дошёл до меня на пятой, слабый, как искра в мокрой соломе. Пустота нехотя начала отступать.

Впервые я жрал этот мёд, не пересчитывая ложки на ночи прокачки. Целая банка, четыреста рублей и четыре ночи работы над телом, уходила в одну дырку в моём собственном плече, и где-то на шестой ложке я перестал вести этот счёт.

Пять моих медяшек по щелям кампуса исправно капали свои сотые доли, моя сеть, гордость прошлой недели. При таком приходе яму в одиннадцать процентов они мне заровняют к весне. Спасибо, родные! Как же я без вас бы жил…

Спать я не лёг, одеяло стянул на пол и сел спиной к кровати между столом и батареей. В такой позе просидел до утра, в левой руке мятый кусок свинца, в правой телефон, экран которого светил мне в лицо, а больше в комнате не горело ничего.

Как эта штука называется, я не знал. Искать безымянную вещь тоже отдельное ремесло. Освоил я его ещё в первую неделю, когда выяснял, как зовётся деревянная толкушка, которой в столовой давят картошку. Пишешь всё, что видел: чёрное, угловатое, помещается в ладонь, гром без грозы, вспышка, гарь.

Поисковик выкатил мне в ответ зажигалку, похожую на мою железку, потом фен, потом почему-то степлер.

Со второго захода пошли картинки, и там нашлось нужное. Минут пять я листал одинаковые чёрные силуэты, пока не убедился, что вижу именно её. Пи-сто-лет.

Слово оказалось лёгкое, со щелчком в середине.

Дальше я полез внутрь, ох как полез.

Щепоть серого зерна, отмеренная ровно на один выстрел, называется порохом. Свой стаканчик я выудил из кармана, поднёс к экрану, к цветной картинке в разрезе. Тонкостенный, чуть выше ногтя, зовётся гильзой, а крохотная нашлёпка на донце называется капсюлем, по нему бьют, чтобы всё началось. Вмятину от удара я нащупал ногтем раньше, чем дочитал подпись. А трубка, ствол, изнутри прорезана винтовыми канавками, нарезами, которые закручивают свинец вокруг оси, чтобы он летел ровно и не кувыркался в воздухе.

Вот откуда мелкие борозды на боках моего трофея. У куска металла в моей руке было имя: пуля.

Обычно на этом месте я захлёбываюсь от восторга. Дома чертёж боевого артефакта хранили в цитадели, под замком и печатью магистра, и получить его можно было в третьем десятке лет обучения, если доживёшь. Здесь мне то же самое выложили с картинками в разрезе, бесплатно, среди ночи, и никто не спросил, кто я такой и зачем интересуюсь. Восторга в этот раз не случилось.

Я отложил телефон и минуту сидел, уставившись в темноту над столом. Первую свою догадку надо было довести до конца аккуратно.

Оружием эту штуку язык назвать не поворачивался.

Оружие я знаю: оно продолжает руку, ему нужен замах, поставленный корпус и лет десять, прежде чем начнёт слушаться. Меч и копьё видно за версту, да и боевую мозоли над чужой ладонью я успел бы заметить и уйти, как уходил не раз там, в прошлой жизни.

А здесь в железную трубку кладут маленькую управляемую катастрофу. Бьют по капсюлю, порошок вспыхивает, и его давлением из трубки выплёвывает кусок свинца быстрее звука. Ни замаха, ни года учёбы. Хватало одного нажатия.

Я перебрал всё, что видел за четыре войны, и не нашёл, к чему это приложить. У нас разогнать железку так, чтобы она прошила человека насквозь, мог боевик средней руки, и нужны ему были на это годы школы да полный резерв. Здесь то же самое делала горсть пороха в медном стаканчике, а на картинке такие же лежали в коробке по полсотни штук…

Аналогии не было, и грызло это меня, честно говоря, сильнее плеча.

Телефон к тому времени просел до красной полоски. Я нашарил за столом провод, воткнул и сидел дальше уже на привязи, полубоком к розетке, отчего левое плечо затекло вдвое быстрее. Труба под потолком стукнула и загудела, по коридору прошлёпали в тапках до умывалки и обратно, хлопнула дверь. Общага жила своей ночью и знать не знала, чем я тут занят.

Потом я взялся считать заново, только счёт вышел поганый.

Того парня я успел прочитать ещё до выстрела: мышц нет вовсе, печень посажена, обезвожен, руки трясутся, вторые сутки ломки. Пуда три живого веса, и изрядная доля их приходилась на куртку. В прежней жизни таких я укладывал на землю голой ладонью, не сбивая шага, и даже не запоминал лиц.

И этот человек, державший железку так, будто первый раз её увидел, трясущийся так, что не попал бы и в забор, с полутора шагов едва меня не положил.

Два столетия школы и четыре войны за спиной, тело, которое я строил по ночам, ложка за ложкой, торгуясь за банки на рынке. Всё это обнулялось движением чужого пальца. Обладатель пальца при этом даже не знал, что делает…

Руку с пулей я поднёс к экрану, повертел в свете. Мятый огрызок величиной с фалангу мизинца, весом с монету. Ни вязи на боку, ни хотя бы приличной ковки, дрянь, отлитая в форму сотнями. И эта дрянь сегодня чуть не выиграла у меня всё.

Под утро, когда окно из чёрного стало серым, по карнизу снаружи протопал рыжий, уселся напротив стекла и уставился на меня в упор. Рано, приятель… кормёжка через час. Пока он держал осаду за стеклом, я добрался и до последнего своего открытия за эту ночь. В груди к тому часу набралось процента четыре, честно выеденных ложкой из банки, а на фоне прочитанного смотрелись они особенно жалко.

Читал я уже подряд, перескакивая по ссылкам, и наткнулся на простую фразу в проходной статье: пистолет — оружие вспомогательное, ближнего боя, последний шанс. Его берут, когда основное потеряно.

Вспомогательное.

То есть я всю ночь разбирался в устройстве той вещи, которую здесь держат за самую мелкую из всего, что стреляет, за нижнюю ступень?

Дальше по списку шло длинноствольное, из которого такую же дырку делают с трёхсот шагов, лёжа, спокойно, с упором в плечо. За ним то, что сыплет эти дырки горстями, покуда не отпустишь палец, по десятку в секунду. Потом начиналось несуразное. Машины, которые бьют туда, где человека не разглядеть и в подзорную трубу, а стрелок и сам не видит, во что попал, и узнаёт об этом по бумаге. А в самом низу страницы оружие у них ещё и летало…

И вот тут меня взяло холодом изнутри, хотя батарея под боком шпарила исправно.

Меня сегодня чуть не убили самым дешёвым, что есть у этого мира, тем, что суют в руки последним, когда всё остальное потеряно. И держал эту штуку человек, который не умел ею пользоваться…

За стеклом посветлело до грязно-белого, и на подоконнике проступили банки и подвязанные пучки трав, вся моя мастерская. Дима во сне подтянул одеяло выше.

Я сидел на полу, катал пулю в пальцах и молчал.

Под утро я всё-таки переполз с пола на кровать. Плечо проверил уже там, с закрытыми глазами. Кожа гладкая, под ней всё сошлось ровно, без узлов и натяжения, а шов я и сам нащупал не с первого раза. Для работы, сделанной в темноте у гаражной стены, вслепую и на последних процентах, вышло прилично. Хвалить себя, правда, не тянуло. Стоило заглянуть глубже, и там гуляла звонкая пустота, четыре процента с сотыми, и те натекли за ночь с мёда. Пальцы стыли, будто я всю ночь проспал, сунув руки в сугроб.

Голова была чугунная, а в левом ухе так и стоял вчерашний звон, ровно, на одной ноте. Слышать я слышал, и на том спасибо. Полночи мне казалось, что звон останется со мной насовсем.

Кое-как разлепив глаза, я нашёл взглядом окно, где ещё горел фонарь, а в его конусе стояла серая муть, почти ночная. Восемь утра, декабрь, тут вообще светает очень поздно, причем свет приходит когда захочет.

Толком я так и не заснул. В голове с ночи ворочался один вопрос. Плечо к нему отношения не имело. Сколько таких железок у людей на руках и часто ли из них стреляют? Мне требовалась цифра, по которой считают риск, а рассуждений я и сам нагорожу сколько угодно.

— Бро-о… — донеслось с соседней кровати. — Ты ложился вообще?

— Ложился.

— Ну-у… врё-ошь.

Дима перевернулся на другой бок, поскрёб щёку и сообщил потолку, что в среду у него пересдача по химии, а значит, сегодня он учит весь день, начиная где-то с обеда, ну или ближе к вечеру, потому что с утра голова у него не варит принципиально, как он мне однажды сам пояснял.

— Успеешь, — сказал я.

— Само собой успею. Там половина — то, что мы в школе… короче, успею. — Он свесил руку и загремел чем-то под кроватью. — Варенье будешь? Смородиновое, мамино.

— Не буду.

— Зря-а. Оно от всего. Мама говорит, даже от нервов.

От всего оно как раз не помогает. Сахар и сахар, пустой насквозь, силы в нём столько же, сколько в оконном стекле, я эту банку проверял, ещё когда её привезли, и расстроился… Но объяснять это человеку, который с утра предлагает тебе последнюю банку маминого варенья, я не стал.

Куртка висела на спинке стула, и штопка на плече в свете фонаря казалась совсем незаметной, и я даже слегка возгордился. В правом кармане у неё лежала пуля. Я нашарил её пальцем и придавил к шву, не вынимая: тяжёленькая, смятая набок, тёплая от комнаты. Вчера вечером эта штука сидела у меня в плече, а сегодня валялась в кармане, как мелочь на проезд.

Телефон я так и не отцепил с ночи от зарядки: шнур у меня короче руки, а рабочая розетка в двести седьмой одна, за столом. Так что великий магистр боевого целительства сполз обратно на пол, привалился спиной к кровати, вытянул ноги через весь проход и подсвечивал себе лицо экраном. Дима, уходя чистить зубы, перешагнул через меня, не задав ни единого вопроса.

Копать я начал с той самой цифры, нашлась она быстро, только радости мне это не принесло. Стволов у них столько, что если поделить их на всех, один придётся на каждого десятого, а людей, которых из этих стволов за год кладут в землю, набегает под сотню тысяч по разным странам. У нас в такие годы объявляли траур и служили по погибшим в главном храме…

А дальше меня потащило по ссылкам, само, как течением. Армии, винтовки, которые бьют на шестьсот шагов, и попадает из них мальчишка после месяца учёбы, которому пятнадцать лет школы за плечами ни к чему. Потом я открыл картинку и завис над ней. Человек сидит за железной машиной на треноге, а на ствол у неё надет кожух с водой, чтобы металл не поплыл от нагрева.

Металл не должен плавиться сам по себе… Значит, стреляет она столько, что железу становится плохо…

Шестьсот выстрелов в минуту.

Я перечитал строчку дважды и полез считать, потому что голое число само по себе мне ничего не говорило. Мерить я умею одной меркой, других у меня нет. В хорошую ночь через мою палатку проходило человек сорок. В плохую доходило до ста двадцати, и тогда я стоял у входа и решал, кого несут ко мне, а кого не несут вообще. Двое подмастерьев и три стола. Больше этого мы не вытягивали физически, хоть режь меня самого на бинты.

Шестьсот в минуту, один человек, один палец. Пусть половина в белый свет, пусть из десяти попаданий восемь несмертельные, и всё равно за одну такую минуту машинка на треноге даст мне столько работы, сколько я разгребал за половину бессонных суток.

Палатка не справится, ни моя, ни любая другая. Раненых просто не будут успевать доносить…

Дальше шла война, в которой эту штуку впервые пустили в дело всерьёз. Тут её зовут первой мировой.

Читал я про неё долго, полдня. За это время в комнате успело потемнеть окончательно. В пять тут снова фонарь и снова ночь. Дима утопал в библиотеку, прихватив с собой учебник, а я так и остался сидеть у розетки, вдавив спину в кровать, с телефоном, горячим от долгой работы. За дверью тянулось воскресенье. По коридору кто-то катил чемодан на кривом колесе, из двести восьмой третий раз подряд заводили одну и ту же песню, дальше по этажу хлопала дверь умывалки. Всё это я слышал и пропускал мимо.

Люди сидели в земле годами, рыли канавы в полный рост и жили в них зиму за зимой, в холодной воде, с дизентерией, а между двумя такими канавами лежала полоса, где живого не оставалось вовсе. Я прикинул по описанию, во что там превращались ноги за месяц стояния в жиже, и решил дальше не прикидывать…

На двух вещах я застрял надолго.

Газ. Дождались ветра, открыли баллоны, после чего на людей поползло зелёное облако, тяжелее воздуха, а потому стекающее в низины, туда же, где они и сидели. Хлор. Мне хватило формулы и одной строчки про действие, дальше я всё увидел сам, лучше, чем хотел. Слизистая горит, лёгкие отвечают на ожог единственным доступным им способом, то есть заливают себя жидкостью, и человек тонет. На суше, в двух шагах от товарища, который тонет так же…

Ни щитом от этого не закрыться, ни убежать. Оно течёт по земле само, заполняет всё, куда затекает вода, и не разбирает, кто там сидит. Вытащить такого можно, я знаю как, я делал похожее после алхимических подрывов. Одного, ну, двоих, за тот час, что у меня будет.

И артиллерия — та самая, из нижней половины вчерашней страницы. Дома между мной и лучником со столетним стажем была хотя бы стрела, и оба мы друг у друга на виду.

Потом мне попалась цифра погибших, и я решил, что они ошиблись в порядках.

Нули я пересчитал. Потом ещё раз, шёпотом, ведя пальцем по экрану, как ребёнок по букварю. И в третий раз, уже в полный голос, будто от моего голоса там что-нибудь могло измениться. Десять миллионов только убитыми, и это по самому скромному счёту, а раненых вдвое…

Телефон я перевернул экраном в пол. Во рту пересохло, ног я не чувствовал давно и заметил это только сейчас. Так и просидел, уставившись в стену, где отставали обои.

Дальше должно было стать легче, ведь после такого положено делать выводы. Выводы нашлись тут же, следующей ссылкой. И через двадцать с небольшим лет грянула вторая.

Вот тут я и поплыл окончательно.

Шесть лет. Всего шесть, меньше, чем у меня уходило на подготовку одного полевого лекаря до самостоятельной работы. За эти шесть лет они убили друг друга в таком количестве, что число у меня в голове перестало помещаться, и я оставил его на экране. Десятки миллионов, и добрая половина этих людей к армии отношения не имела, их убивали прямо по месту жительства…

Города они научились сносить за одну ночь. Наваливались сотнями машин по воздуху, сыпали сверху то, что горит и не тушится, а к утру на месте кварталов лежала зола, и под ней все, кто там спал. Такое у нас умели двое или трое архимагов за всю историю, и имена их в хрониках писали красным.

А в самом конце они собрали бомбу.

Один самолёт. Один предмет размером с бочку, и города больше нет. Стёрт целиком, вместе с людьми, от которых остались тени, впечатанные в камень. Я долго рассматривал снимок, где ровное поле до горизонта, выискивая глазами хоть одну стену. Поймал себя на том, что растираю ладонь большим пальцем, как перед работой на живом, и убрал руку.

А потом прочитал, что было с уцелевшими. Умирали они месяцами, целые и невредимые снаружи, потому что у них умирала кровь. Перестало работать то, что её делает. Остановить это не умеют ни здешние врачи, ни я. Мне там и лечить нечего. Сломанное я чиню, а тут разваливается сама основа, из которой человека собирают, и это уже не по моей части…

Примерно так я читаю чужую историю болезни, когда анализы никак не сходятся с живым человеком, который сидит передо мной и говорит, что чувствует себя нормально.

Мой мир тоже погиб. Тут спорить не о чем и мериться нечем. Только конец света у нас устраивали боги и архимаги, небо обваливалось кусками, и растянулось это на столетия. И всё равно мы не выстояли, а те, кто уцелел, ушли непонятно куда, и что с ними стало дальше, я не знаю…

А эти сделали то же самое сами, железом и химией, без единой капли силы, за шесть лет. И вот от чего меня продрало: они после этого поднялись, отстроили города заново и живут дальше.

И ведь живут. Ходят по улицам, под которыми лежит зола, учат химию, везут домой банки маминого варенья.

Дверь хлопнула, ввалился Дима, швырнул учебник на кровать и полез в шкаф за кружкой.

— Бро, ты чё, так и сидел? Я уходил — сидел, пришёл — сидишь. У тебя лицо… ну тако-ое. Читаешь чего?

— Про войну… — сказал я.

— А-а. Ну да, жесть была. Нам в школе про это рассказывали… параграф вроде. Или два. — Он подумал ровно секунду и потерял к теме всякий интерес. — Ты ел вообще сегодня? Не ел же! Ставлю чайник.

И ушёл греметь им на кухню, а я только тут вспомнил, что с утра во рту у меня ничего не было, кроме собственного языка. Варенье, между прочим, предлагали.

Вот примерно так они об этом и думают.

Прямо там, на полу, я разложил себе три вывода, коротко, как инструмент перед работой.

Первое: сила у них перестала быть штучной. Дома архимаг рождался один на поколение, а ритуал такой мощности требовал кучу лет подготовки и десятка исполнителей. Убить тысячу мог один на всё поколение, и этого одного все знали в лицо. Тут любого мальчишку учат месяц, суют в руки железо, и он выкашивает роту…

Второе: этого не видно, ни замаха, ни разворачивающегося круга, снаряд прилетает из-за горизонта, от людей, которых ты никогда и не увидишь. Две сотни лет выучки и реакция, которой я честно гордился, тут не стоят вообще ничего. Вчерашний переулок подтвердил это на мне лично.

Третье, и самое поганое: если тут случится то, что случалось у меня дома, лечить будет некому. Целитель в этом мире ровно один. С полным резервом в двадцать с небольшим процентов и початой банкой цветочного на подоконнике.

Сидеть у розетки я мог бы и дальше, ещё сутки, вычитывая всё новые числа. Только от чтения ни у кого ещё не прибавилось ни маны, ни скорости, а мир мне не переспорить. Зато есть один человек, на которого моё слово действует безотказно. Он как раз сидел на полу двести седьмой и жалел себя.

Зал по выходным закрыт, но я всё равно отлепился от пола, натянул куртку и сбежал по ступенькам вниз. Подёргал дверь, прижался лбом к холодному стеклу. Внутри стояла глухая темнота, в ней угадывались свёрнутые у стены маты и стойка с масками. Ну и ладно, обойдусь собственным весом…

На заднем дворе у нас турники, за корпусом, где кончается свет от лампы над чёрным ходом и начинаются кусты. Окна общаги горели через одно, за ними кто-то жил своей жизнью, до которой мне сегодня не было никакого дела. Из-под ступенек на меня выкатился рыжий, уселся поодаль и приготовился смотреть, как я буду валять дурака. В девятом часу вечера, в декабре, я схватился за перекладину голыми руками. Железо обожгло ладони так, что первые секунды я висел на одном честном слове. Снега под турником с ночи никто не убирал, так что подтягивался я прямо над сугробом. Отработал до отказа, добавил сверху ещё пять через дурноту, а после свалился в этот самый сугроб и отжимался, пока в локтях не осталось ни капли силы. Дальше был бег вокруг кампуса: круги я считал строго, сбился на седьмом, а на десятом лёгкие сказали мне всё, что думают.

Два с лишним месяца я строил это тело между делом, как хобби. Ночью, если оставалась мана и не хотелось спать, или днём между парами и разливом мази по банкам. Приятное занятие, где виден результат, вроде вышивки.

Хобби закончилось.

В понедельник на индивидуальной я выложился так, что руководитель клуба дважды за час сверился с секундомером, зыркнул на меня исподлобья, забрал меч и показал два пальца в сторону стены: два круга бегом. На третьем он молча выставил ещё три, а к шестому мне стало ясно, что заигрался я крепко и ползать буду весь вечер.

Круги я мотал вдоль стен. Зал проходил мимо меня кусками: манекен в стёганке с зашитым боком, ведро с тряпкой у батареи, лампа, гудящая под потолком на одной надтреснутой ноте. За спиной сходились в спарринге, и сухой пластиковый стук догонял меня раз в полкруга; парень у стойки ронял маску и ловил её ногой. К пятому кругу от всего зала мне остался только пол.

— Случилось что? — бросил руководитель под конец, не глядя на меня.

— Ничего.

— Ага, — протянул он, помолчал и добавил: — В среду жду то же самое. Только больше.

К себе я дотащился к девяти вечера, наврал Диме про столовую, отсидел час над его химией, просто чтобы не думать, и в двенадцатом часу погасил лампу, хотя спать не собирался.

Резерв к этой ночи подтянулся до тридцати, руки согрелись. Впервые за всё время в этом мире я решил осмотреть себя целиком, как чужого пациента, пришедшего на приём с улицы. Хозяйский взгляд, вечно прикидывающий, что бы ещё подкачать, я на этот час отложил. Лёг поверх одеяла, сложил ладони на груди и минуту слушал комнату. Батарея под окном щёлкала, остывая, Дима сопел в две дырочки, фонарь клал на потолок жёлтую полосу с тенью от рамы поперёк. Условия так себе, зато других не будет. Себя я смотрю вслепую, на ощупь, и плачу за это втридорога, только других целителей в очереди тут не стояло.

Пациент семнадцати лет, жалоб не предъявляет. Ну, поехали!

Мышцы и связки заметно выше среднего, и это не самолюбование. Волокно плотное, крепления перестроены, сухожилия толще нормы для такого веса. Если поставить меня рядом с мужиком, который десять лет таскает мешки на рынке, разница будет в мою пользу. Но не в разы. Обычный человек, дорого и правильно тренированный, подойдёт близко.

А вот с костями интереснее. Плотность выше нормы по всему скелету, а предплечья и голени просто другие, я их гнал первым делом, потому что бил и бегал. Такие кости падением на лестнице не сломать, тут нужно что-нибудь посерьёзнее.

Сердце и сосуды работают ровно, экономно, лишнего не берут. Капиллярная сеть в мышцах загустела так, что прежний я, тот, что осматривал новобранцев в Цитадели, поставил бы такому телу пометку «выносливость выше нормы, годен куда угодно».

Лёгкие, бывшее моё худшее место, позор и обуза, сейчас держат около пяти минут настоящего боя, и цифру эту я мерил на площадке, честным секундомером. Всему остальному телу они по-прежнему уступают, врать себе тут смысла нет, но приговором это быть перестало.

Кожа плотнее, чем была, режется хуже, синяки сходят вдвое быстрее. Мелочь, которая на войне называется «не загноилось».

А про нервы я записал бы в карте прямо: «трогал четырежды, и каждый раз наугад». Система, в которой я не понимаю и половины, при том что чужие нервы я сшивал сотнями. В подвале осенью я наспех разогнал по ним сигнал и подпалил их себе основательно, а потом сутки прошивало от локтя до кисти при каждом движении пальцем. Струхнул я тогда крепко…

И отдельной строкой, самое важное.

С регенерацией никакого сравнения с обычным человеком уже нет: я зарастаю вчетверо быстрее, почти не болею, а свежая дырка в плече от куска свинца затянулась за ночь, оставив розовый пятак со швом, который ещё прощупывается пальцем. Правда, туда я ухнул всю ману, что была, и ещё немного сверху. Но и без маны, само по себе, это тело чинится так, как человеческое не умеет.

Посреди осмотра я поймал краем глаза движение. На подоконник влез серый полосатый, потоптался между банок, улёгся, развернув белое пятно на груди к стеклу, и оглядел меня с видом старшего ординатора на обходе. Гнать его я не стал.

А потом я упёрся в свой потолок, и оказался он ровно там, где я и боялся.

Знаний у меня хватит на десять таких тел. Я могу перестроить в себе почти всё, был бы ресурс. Ресурса нет. Двадцать с небольшим процентов, вот и весь мой запас, и он не растёт, сколько я его ни гоняю. Одна полноценная ночь работы съедает больше половины, восстанавливается это дольше, чем тратится, а каждый процент считается в деньгах: три банки цветочного стоят двух недель выручки, и всю её я скормил одному собственному плечу. Причем, проценты эти, от моего нынешнего ядра… Раньше то запас был сильно выше.

Из-под стопки сушёных сборов я выудил тетрадь, ту самую, Димину, в клетку на сорок восемь листов. Клеёнчатая обложка вытерлась по краю, на углу с осени темнел бурый круг от кофейной кружки, а от вклеенных листков тетрадь разбухла вдвое и ровно уже не закрывалась. С начала там анатомия, с конца проект, а середина ещё оставалась чистой. Вот на середине я и выписал всё столбиком, по системам, с цифрами там, где цифры были.

Получился неплохой такой человек.

Крепче и выносливее любого обычного, а живучее так и вовсе с запасом. Зарастает вчетверо быстрее, болеет разве что за компанию, кости и кожа лучше нормы. Осмотрен и заверен великим магистром боевого целительства.

Пулю я пристроил сверху на разворот. Легла она криво, смятым боком вверх, накрыла собой строчки три, не больше.

Позавчера вот эта штука села мне в плечо, а могла сесть в голову. Держал её трясущийся парень, который в жизни ничему не научился, и стоял он от меня в полутора шагах. Всё, что я вырастил в себе за два с лишним месяца, кусок свинца пробивает насквозь… Разницы между мной сегодняшним и тем доходягой, каким это тело досталось мне в сентябре, для пули никакой.

Значит, телом задача не решается.

Чем тогда? Я не знал, и спросить было решительно не у кого. Целитель в этом мире один, я это сам, своей рукой, только что записал в тетрадь.

Считать я сел в среду, ещё до пар, накинув одеяло на плечи, потому что батарея в двести седьмой греет исключительно саму себя. Тетрадь открыл на середине, там, где анатомия с начала и проект с конца когда-нибудь встретятся и подерутся. Перевернул разворот с ночным осмотром по системам, разгладил чистый и расчертил его на два столбца: приход слева, расход справа.

Приход, если не знать моих планов, выходил вполне себе ничего. Повышенная стипендия за первую строку рейтинга падает раз в месяц и падает исправно. По субботам рынок: пакетики со сборами, мёд в розлив, очередь по номеркам. Банки с мазью уходят через Костю, а покупатель у меня такой, что забирает всё и платит вдвое против рынка, только вот «всё, что я успеваю сварить» звучит солиднее, чем выглядит на полке.

Расход я выписывал медленнее. Мёд идёт по четыреста за банку, банки хватает ночи на четыре, а с новым режимом он уходит втрое быстрее, потому что тело я теперь гоняю всерьёз. Творог, мясо, яйца. Этот организм растёт и жрёт за двоих, и это он ещё скромничает. Медь я беру у рыночного мужика, который торгует всем сразу, от гаек до иконок, а к ней воск и стекло. Баночки из-под детского пюре, которые мне собирают бабки со всего ряда, остаются единственной строкой, где я пока не потратил ни рубля.

— Бро, ты когда считаешь, губами шевелишь, — сообщил Дима с соседней кровати, не открывая второго глаза.

— Знаю.

— Это норм, не тушуйся. Я тоже так делаю.

Он нашарил на тумбочке банку смородинового, свинтил крышку и полез в неё ложкой, без хлеба, как взрослый самостоятельный человек. А я дописал последнюю строку, подвёл черту и уткнулся в итог.

Хватало на жизнь и на ночную прокачку. И упиралось ровно тут. Настоящая работа сожрёт именно в разы больше, а медь ящиками и мёд вёдрами мне не по карману.

В сентябре я был нищим, а теперь бедный: рост, если вдуматься, огромный…

— А чё считаешь-то? — подал голос Дима, не выпуская ложки.

— Деньги.

— О-о. У меня их нет, поэтому я не считаю. И голова не болит, между прочим. Она у меня к обеду заболит, на пересдаче по химии.

Философ блин… Тетрадь я закрыл, а среду мне добил руководитель клуба, обещавший «то же самое, только больше». Слово он, зараза, сдержал. А в четверг после общей тренировки я выволок из-под кровати рюкзак с готовыми банками и дотопал до гаражного кооператива за стадионом, где у подвальных в переделанном боксе своя качалка, где блины сварены из чего попало, стойки крашены кистью, и всё это гремит так, что слышно от ворот. В раздевалке стоял обычный гвалт. Парень у своего ящика искал второй бинт, двое у окна спорили, чисто ли вчера дожата сотня. Мимо этого спора я протиснулся вдоль лавок, заваленных чужими футболками, мимо шкафчиков без замков, которые тут никому и не нужны. Из душа шипели сквозь зубы, потому что воду там дают только ледяную. Я встал у двери, где потише, и выудил из рюкзака первую банку.

Гиря сидел на лавке в углу и занимал её всю, как шкаф, который занесли и забыли вынести. Правое плечо у него держится на честном слове с той старой травмы. В холод оно ему ноет; я это вижу каждый раз, ещё от двери.

— О! — обрадовался он и вскинул банку над головой, показывая всей раздевалке. — Мужики. Вот эта штука. Синяк за ночь желтеет. Я не вру, я вообще врать не умею, знаете же, лицо не то.

Лицо у него и правда не то.

— Двести, — напомнил я.

— Да помню я. — Он впечатал мне в ладонь две сотни, тёплые и мятые. Я их тут же машинально перевёл в полбанки мёда. — Слышь, а посильнее есть?

— Посильнее — это уже к хирургу.

Раздевалка заинтересовалась. Первым сунулся худой парень с перевязанным запястьем, за ним мужик, которого я вижу здесь с первого своего прихода. Спину он всё это время держит так, будто её вчера уронили.

— А от спины у тебя есть чего?

— От спины тебе матрас нужен, банка тут ни при чём.

— У меня хороший матрас!

— У тебя и спина тогда тоже хорошая.

Смех, толкотня, следом полез парень с распухшим коленом, за ним ещё один, с содранной до мяса костяшкой. За полторы минуты это превратилось в очередь ко мне, семнадцатилетнему пацану с банками из-под пюрешки. Я отбивался и считал про себя, что на каждую уходит вечер варки и ночь отстоя, а сверху ложится капля маны.

Одна пара рук да одна кружка на плите, вот и всё моё производство…

Костя дождался, пока все разойдутся, и только тогда подвалил ко мне. Костяшки у него разбиты в кровь, свежее, чем на прошлой неделе.

— Спрашивают, когда будет больше, — обронил он.

— Насколько больше?

— Двадцать.

— Восемь сделаю. Десять, если не спать буду.

Спросить почему ему в голову не пришло, как не приходило ни разу за все наши дела. За это я готов простить ему многое.

— Значит, восемь, — подытожил он и выщелкнул сигарету, но в пальцах крутить не стал, сунул за ухо до улицы. — Передам.

У ворот он прикурил, пряча огонёк в ладони, и ушёл в снег. А я потащился в общагу и всю дорогу думал об одной простой вещи, от которой мне было немного смешно и сильно неуютно.

Людей всегда больше, чем меня…

Всю прежнюю жизнь я делил привезённых на тех, кем займусь сейчас, и тех, кто подождёт. Упиралось это всегда в одно: рук у меня две. Здесь речь про синяки да разбитые костяшки, а арифметика та же самая, зараза.

Мысль эта провисела до самых выходных. В субботу до рынка я, как обычно, шёл пешком. Час по морозу против пятнадцати минут автобусом, где на меня разом валится полсотни чужих организмов со всеми их камнями в почках и застарелыми грыжами, так что час выходит дешевле. Тот самый автобус проплыл мимо, запотевший изнутри до молока. Я честно порадовался, что стою на тротуаре.

Рынок зимой другой, и привыкнуть к этому я пока не успел. Открытая площадка стояла почти пустая, потому что все сползлись под навес, где профнастил над головой погромыхивает, а продавцы притопывают в валенках. Ящики под прилавками расползлись от сырости, картон размок и лохматился по углам, а пар изо рта висел над рядами общий на всех. У мясного по-старому, там кричат в любую погоду. А в своём травяном ряду я насчитал пять прилавков, и на всех одна сушь.

Тамара Ильинична командовала девочками, то есть тремя бабушками, каждая из которых старше меня раз в пять. Командовала в цветастом платке поверх пальто, с кольцами от давления на каждом пальце, а тележку свою пришвартовала к ножке стола, чтобы та не уехала своим ходом. Сдачу отсчитывала так, что мелочь мелькала, потому что кисти у неё с осени работают как новые. Я на них до сих пор посматриваю с законной гордостью.

— Сыночка! — просияла она, едва я показался. — Худой-то какой. Ты ешь вообще?

— Ем. Много и с удовольствием.

— По тебе видно, что с удовольствием, а что много — не видно.

Я разложился на своём краю, дуя на пальцы. Клеёнка на морозе дубеет и ровно не ложится. И по первым же словам понял, что весь ряд гудит об одном и том же.

— У гаражей-то на прошлой неделе стреляли, — сообщила соседка слева, оправляя пуховый платок. — Ночью.

— Да ну?

— Милиция ходила! Участковый с папкой этой своей, всех обошёл, спрашивал.

Я продолжал разбирать пакетики и выставлять их ровными рядками, потому что руки в такие моменты надо чем-то занять. Один пакетик я всё-таки смял…

— И чем кончилось-то? — спросил я, не поднимая головы.

— А ничем, милай! — Соседка даже руками развела. — Нашли там парня, лежал у гаражей. Наркоша, Зинкин с Заводской. В себя-то пришёл, а не помнит ничего. Несёт околесицу, врачи говорят — от дряни своей.

— Пистолет, говорят, отцов был, — вставила вторая, помоложе, лет всего-то шестидесяти. — Из сейфа взял.

— И отец теперь молчит в тряпочку, ему же за этот сейф голову оторвут. Не заявлял он. Не простой там правда и человек…

— Так и дела нет?

— Какое там дело. Нет заявления — нет дела. Постреляли и постреляли.

Тамара Ильинична подвела итог так же, как выгоняет из ряда чужих:

— Ходят, ироды. Стреляют. А потом мы удивляемся, чего мальчики худые…

Ряд похохотал и переключился на цены.

А я стоял над своими пакетиками и очень ровно дышал.

Значит, всё-таки всплыло, хотя я тогда отбил ему последние минуты начисто, забрал железку, закопал её у забора и был уверен, что дело закрыто наглухо. А оно, оказывается, жило себе дальше. Приезжали, ходили по дворам с папкой. Просто до меня не долетело…

Участковый порадовал отдельно. Сергей Михалыч человек усталый. Три года до пенсии и папка, в которой всё перепутано ещё с сентября. Раз заявления нет, то и разговора со мной не будет.

В этот раз повезло, вот что.

Слово это мне никогда не нравилось. Везение выходит тогда, когда в расчёте есть дыра, а тебя за неё не наказали…

— Мальчи-и-ик, у тебя от бессонницы есть? — спросила бабушка в очках, и я вернулся в мир, где всё в порядке.

От бессонницы у меня было, а когда очередь схлынула и я пошёл по ряду закупаться сам, началось расстройство уже профессиональное.

Тысячелистник я растёр в пальцах и нюхнул. Сушёное сушёному рознь: одно лежит и ждёт кружки, другое просто доживает. Календула выцвела до соломы, ромашка на треть труха, зверобой в конце ряда ещё туда-сюда, но и он прошлого сбора. Свежему в декабре взяться неоткуда, а то, что есть, с лета пролежало в мешках и потихоньку отдавало силу воздуху.

Я умею поднимать в траве то, что в ней есть. Могу выжать втрое, вчетверо, могу вытянуть из ромашки такое, что фармацевт полезет перепроверять реактивы. Но я поднимаю то, что лежит на столе, а на столе у меня прошлогодняя солома.

Умножать на ноль — фокус так себе.

— Тамара Ильинична, а свежее до апреля точно не появится?

— Сыночка, — она посмотрела на меня как на слабоумного, но с любовью, — оно из-под снега не растёт.

Оно из-под снега не растёт, зато…

Мысль пришла кривая и заманчивая: а если бы трава набирала силу вот тут, у меня на столе, из воздуха, сама, минуя луг и лето? Всё лето цветок стоит и копит по капле, а мне бы это ускорить, и ускорить даром, чтобы тянула из фона, который тут разлит по всему подряд тончайшим слоем, и меня при этом не трогала.

Держалась она и по дороге назад, и весь вечер, а в воскресенье выгнала меня во двор проверять закладки.

Первую нащупал, не вставая с кровати. За батареей в двести седьмой, в щели между секцией и стеной. Дотянулся до неё вниманием. Медяшка держала ровное тепло, как чашка, о которой забыли полчаса назад. Батарея тут ни при чём, она, как я уже говорил, греет исключительно себя. Работает, кривая моя красавица!

Во двор я вышел в пятом часу, уже в темноте. Фонарь у баскетбольного кольца мигал через раз, а снег на скамейке лежал нетронутой горкой. Наверху хлопнула форточка, оттуда потянуло сигаретами, ведь курили прямо в окно, на радость коменданту и его двенадцати пунктам. Курильщику, впрочем, не до меня, так что снег я смёл рукавом спокойно, а потом полез пальцами в паз между досками, как человек, потерявший монетку. Медяшка на месте.

Я вскинул взгляд. Над самой закладкой, в ладони от моих пальцев, сидел серый полосатый, тот самый старик с белым пятном на груди. Подвинуться ему в голову не пришло. Сидел, между прочим, на голой доске, в декабре, когда рядом есть тёплое крыльцо.

— Тебе тут что, мёдом намазано? — поинтересовался я.

Он глянул на меня, зевнул и остался сидеть.

Остальные я обходил уже походя, чтобы не выглядеть чудаком, который щупает щели по всему кампусу. В библиотеке я изображал интерес к подоконнику за шторой, где у нас лучший вайфай на весь корпус и где на людей не смотрят из принципа. В столовой пришлось поздороваться с посудомойкой и завязать шнурок у трубы. Клубный остался до понедельника. В выходной зал закрыт, а ломиться туда ради медяшки за стойкой с тренировочными мечами, это уже диагноз. В понедельник я нашарил его там же, куда и сунул.

Пять на месте, все тихонько тянут.

Приход я считал честно, лёжа, в темноте, когда тело не отвлекает. Сотые доли процента в час, за сутки набегает меньше, чем даёт одна ложка мёда, и если бы я не знал, что это течёт само, я бы над такой цифрой посмеялся.

Только вот сотые бывают разные: пять кривых обрезков меди, рассованных по щелям, дают ручеёк.

А пятьдесят?

Возвращаясь к тем старым мыслям, меня повело, честно скажу. Сел на кровати и уставился в темноту. Пятьдесят таких дадут уже реку. А если поставить их связкой, где закладки работают друг на друга и гонят фон в одну точку, счёт пойдёт совсем другой. Мёд тогда перестанет быть топливом и станет просто едой, вкусной и необязательной, а я перестану каждую неделю выкраивать последнее себе на подпитку.

И вот тогда у меня начнётся работа, а возня вокруг банки кончится.

Тетрадь я открыл в ту же ночь.

Одиночный якорь работает замкнутым контуром. Он ни у кого ничего не спрашивает. Цепанул рассеянное по краю, слил в сток, на этом его жизнь и заканчивается. Такие я режу не глядя, хоть спросонья, хоть на коленке между двумя привозами раненых; этому меня, собственно, и учили.

Цепочка требует совсем другого ремесла. Там контуры завязаны друг на друга. Первый гонит, второй принимает и передаёт дальше, третий держит поток, чтобы его не мотало. И каждый узел меняет условия соседям. Поставил второй, у первого поплыла скорость на стоке; подкрутил первый, поехал третий. А ошибка в одном узле убивает всю линию целиком: тянуть она начинает уже из тебя.

На трёх узлах у меня сошлось, чему я даже обрадовался.

Пять узлов дались с натяжкой. Две связки я подогнал на глаз, а «на глаз» в расчёте выходит тот же шов на живую нитку. Держится, пока не потянешь.

На восьми не сошлось вообще.

Я переписал всё заново, аккуратно, столбиком. Мимо. Поменял порядок узлов, развёл стоки, увёл приёмник в середину, и всё с тем же результатом. К третьему часу ночи в тетради у меня стояла такая чаща значков, что в ней впору заводить дичь, для охоты, а ответ выходил один и тот же бессмысленный: линия либо глохла на четвёртом узле, либо выдавала приход больше, чем есть фона во всём квартале.

И главное, я не понимал где… Ошибка пряталась от меня целиком, хотя всё до последнего значка написал своей же рукой.

Три ночи, четыре варианта, всё в мусор; в одном месте тетрадь я прорвал карандашом от нажима.

Медную стружку я сдвигал локтем к стене, где за три ночи набрался целый валик. Из той же меди выходили пластинки под мёртвые варианты, и копились они у лампы. Четыре штуки, каждая стоила мне денег. За стеной у соседей до полуночи бубнил сериал, под который считалось не хуже и не лучше.

К концу третьей ночи я перестал злиться. Смёл стружку со стола в ладонь, ссыпал в пустую баночку из-под пюре. Медь денег стоит, потом переплавлю. Сел и принялся думать спокойно, будто задача не моя и горит не у меня.

Я не артефактор.

Дома этому учили в отдельной башне двенадцать лет, из которых первые четыре года к меди и близко не подпускали. Устроены такие люди иначе: от сошедшегося расчёта они получают то же, что я от вставшей на место кости. С полевого лекаря спрос короткий, начерти якорь да сними боль, а дальше начинается чужая работа. Позором это никто не считал.

Дома я бы просто дошёл до соседней башни, положил на стол задачу и деньги, а через неделю забрал расчёт с чужой подписью в углу.

Здесь мне идти некуда, вот и вся сложность…

И только на этом месте, на четвёртый день, до меня дошло, что задачу я всё это время ставил себе не ту.

Учиться считать цепочки мне незачем, нужен человек, который это уже умеет.

Приходила эта мысль ко мне и раньше, ещё в ноябре, над первыми пятью медяшками. Сесть бы да посчитать сеть на весь район, по-человечески, только считать я не умею. Тогда она заглянула лениво, между делом, я от неё отмахнулся, а теперь вернулась и села напротив.

А следом подоспело второе соображение, от которого стало неловко, потому что таких людей тут как грязи. Я третий месяц сижу на лекциях, где мимо меня гоняют формулы позаковыристее моей вязи, куратор мой считает молекулы, которых никто в глаза не видел, и попадает. А расчётом у них тут занимаются мальчишки моего возраста, и называется это «домашка».

Я и смотрел на них всё это время глазами студента перед зачётом, а надо было глазами заказчика, который приходит с задачей и деньгами.

Завтра, решил я, поспрашиваю у своих, кто из знакомых умеет считать сложное. Полина знает всех и вся, Дима наверняка учился в школе с каким-нибудь гением. Зачем мне это, объяснять не стану, придумаю что-нибудь про проект. Про проект тут верят во всё.

На этом умный человек лёг бы спать.

Я вместо этого выгреб три заготовки.

Расчёт на трёх узлах сошёлся, я проверил его дважды, и мне до зуда хотелось увидеть хоть какой-то результат за три угробленных ночи, так что резал до полуночи. На третьей пластинке рука у меня уже подрагивала. Дима спал в наушниках, серый полосатый сидел на подоконнике и следил за резцом, как приёмная комиссия.

Три медяшки я разложил на столе треугольником, как считал, и толкнул каплю силы в первую.

Вязь налилась зелёным, и я успел обрадоваться.

Потом свет по первой пластинке дёрнулся, будто его потянули за край, и метнулся ко второй быстрее, чем должен был. И я, дурак, вспомнил ровно в эту секунду, что четвёртый узел у меня уже стоит…

За батареей, в полутора метрах, куда я сам его засунул ещё в ноябре. Стоит он замкнутый и тихий, сам по себе, а линия рядом такого не разбирает, гребёт всё, до чего дотянется.

Линию мотнуло. Поток пошёл по кругу, разогнался и ударил в стык, рассчитанный на три узла и на спокойное поле. Меня рвануло к столу, потому что канал был открыт и тянуло через него. Рёбрами я въехал в столешницу, стружка брызнула из-под локтя. Медь на второй пластинке потемнела, повело её прямо на глазах, вязь оплыла, как воск у фитиля.

По руке до плеча прошло горячим, в глазах мигнуло. Я успел накрыть первую пластинку ладонью и оборвать подачу рукой раньше головы, как зажимают хлещущую артерию.

Тихо стало сразу, а в комнате несло калёной медью, то бишь деньгами, которые я только что сжёг…

— Бро-о?.. — промычал Дима, не просыпаясь.

— Медь уронил. Спи.

— А-а…

Он повернулся к стене.

Вторая пластинка остыла чёрной и корявой, годилась теперь разве что в назидание самому себе. Две другие уцелели, а стружка и та выглядела бодрее меня.

Я сел на кровать и прислушался к себе честно, сверху вниз, ничего себе не прощая.

Резерв показал ноль, дело житейское, отлежусь и наберу. Только сейчас там было хуже, чем пусто: канал саднил, как ободранная ладонь. Стоило потянуть даже ту крохотную сотую, что копилась в комнате сама, и отдавало тем же горячим.

Ручеёк тёк, а взять его я не мог…

Полночи я так и пролежал на спине, разглядывая трещину на потолке, похожую на реку с притоками. Меня ровно и терпеливо ломило, за окном мело…

Свой предел я знал всегда и очень точно, две сотни лет он лежал на одном и том же месте. Столько-то раненых за ночь, а вот с этой раной уже поздно, извини, парень. Честный предел, привычный, и стыдиться его мне в голову не приходило.

А сегодня нашёлся новый, и совсем не там, где я его ждал: упёрся я в собственную голову.

Ну и ладно, умный человек в такой ситуации идёт и спрашивает, а я после сегодняшнего как раз готов побыть умным.

Осталось выяснить у кого…

Потянул ману спросонья, по привычке, а под ребром сразу отдало горячим, будто сунули туда уголёк из печки. Ладонь я прижал к боку раньше, чем открыл глаза. А тянул-то всего ничего, сотую долю процента, ту, что натекает в комнате сама. Ну да, понял, не дурак…

Глаза я всё-таки открыл. За окном серело, стекло по углам с ночи затянуло изморозью. Канал за ночь так и не остыл, соваться в него было рано, а на дне резерва болтались три процента с копейками, набежавшие с вечерней ложки мёда. Резать нечего, тянуть нечего, и на весь день у меня оставалось единственное ремесло, которое обходится мне даром.

— Дим. Ты в школе дружил с кем-нибудь, кто хорошо считал?

Он лежал лицом к стене и перестал шуршать одеялом, а у Димы это первый признак напряжённой работы мысли.

— Считал чего?

— Ну… схемы. Где условий много и всё друг за друга держится. Тронешь одно — поедет остальное.

— Это ты про сессию, что ли?

— Это я про схемы.

Он перевернулся на спину, поглядел в потолок секунды три. По лицу было видно, как он примеряет задачу на себя и тут же с себя снимает.

— Не-е, бро. Я больше по железу и посидеть. Комп собрать — норм, воткнуть, продуть, чтоб не гудел. А считать не ко мне, у меня трояк, я его выстрадал. — Подумал ещё немного и добавил уже великодушно: — Спаять чего надо — зови, спаяю. А считать даже не проси.

Первый отказ за утро и, между прочим, самый вменяемый из всех, что я собрал за день…

Дальше пошло хуже. Начать я собирался с Полины, которая знает всех и вся, но в двести восьмую я стучал дважды и не достучался, а на телефон она не отвечала, так что пошёл я по списку дальше. Долговязого Серёжу, который осенью полтора часа объяснял мне блокчейн и не сдался даже на второй паре, я перехватил у гардероба, пока он воевал с молнией на куртке. Серёжа обрадовался и тут же прицепился с расспросами, что за схемы. Для проекта, отговорился я. Для какого? Для сырьевого. А переменных много? Порядочно. Себя я слушал будто со стороны. Выходила из меня такая муть, что сам бы себе такого заказа не взял.

— Так забей всё в столбики, — посоветовал он, дожав наконец молнию. — Тянешь формулу вниз, оно и считает.

— А если оно связано по кругу?

— Тогда ругаться будет.

Вот и я примерно так же…

К обеду список пополнился ещё тремя отказами, и я убедился в неприятном: спрашивать, ничего при этом не выдавая, у меня получается отвратительно. Я умею за десять минут вытащить из мужика историю, которую он прячет от жены, а тут трём знакомым подряд не смог объяснить, чего мне надо. Каждый хотел помочь и каждый упирался в одно и то же «а что за схемы?», после чего я отвечал всё расплывчатее. К третьему разу меня уже впору было записывать обратно в шарлатаны…

У стенда с расписанием, где я проверял, не переставили ли опять семинар, меня взяли сбоку.

— Ты сегодня опросил четверых с потока, — сообщила Ника мне в плечо.

Стояла она, как всегда, ровно, будто её вычертили по линейке, чёрный хвост лежал волосок к волоску, даже серебряные звёздочки в ушах висели на одном уровне. Плечи только выше обычного. Третью ночь недосыпает и злится на себя за это; такое во мне отмечается само. Ручка в её пальцах щёлкнула один раз. Штиль.

— Это относится к учебному проекту?

— Нет.

Пауза вышла ровно такой длины, чтобы я успел пожалеть о своей краткости.

— Понятно.

Развернувшись к лестнице, она на ходу раскрыла блокнот. Записала ли туда мой ответ или просто придержала страницу, чтобы не загнулась, со своего места я не разглядел. Рядом парень фотографировал расписание, заслоняя мне обзор плечом. Пожалуй, оно и к лучшему…

Злился на себя я ровно, без огонька, до самого вечера, а потом ушёл на кухню блока варить сбор от бессонницы для бабки с рынка. На дальней конфорке убегало молоко, а хозяин его куда-то делся, так что кастрюльку я сдвинул в сторону сам; вытяжка гудела через раз, за стеной бубнил бас, слов было не разобрать. Отвар я снял с огня, перелил в кружку, размешал оседающую труху и как раз прикидывал, к кому пойти завтра, когда дверь бахнула о шкафчик.

Стучать Полина не умеет принципиально. Влетела в расстёгнутой куртке, с телефоном в руке, а из-под сбитой на затылок шапки у неё торчали рыжеватые петухи.

— Савочка! Ты чего сегодня по всем ходишь и ерунду спрашиваешь? Мне уже три человека сказали!

— Мне нужен человек, — начал я, — который умеет считать сложное. Ну такое, где всё связано между собой и…

— Та-а, найди айтишника, он тебе всё посчитает.

Кружку я так и не поставил, хотя пальцам уже сделалось горячо.

Бросила она это между делом, на том же выдохе. Глянула с искренним недоумением, чего это я, собственно, застыл.

Целый день я обхаживал знакомых по одному, кругами, заходя издалека, как к пуганому больному. А ответ всё это время бегал по общаге в шапке с помпоном и жаловался на очередь в столовой!

— Ну а чего ты? — Полина стянула шапку и уселась на подоконник, где у нас никто не сидит, потому что дует. — Их же полно! Это которые программируют. Им дай задачу — они её посчитают, у них жизнь такая. Ты неделю ходишь квёлый, а я тебе за две секунды…

— За полторы, — поправил я честно.

— За полторы! — обрадовалась она и тут же перешла в свой любимый режим, где ей интересно всё, а помочь надо сразу всем. — Так. Что за задача? Не хочешь — не говори, я не лезу… Не хочешь, да? Ладна-ладна, не бурчи. Тогда просто: где брать, я знаю. А платить ты ему как будешь?

— В смысле как?

— В смысле ЧЕМ, Сава. Человек за тыщу километров. Ты ему что, конверт по почте пошлёшь?

Ложка звякнула о край кружки; вот тут я и завис намертво.

Мысль «найди человека» лежала у меня в голове аккуратно и красиво, а пути от неё до чужого кармана не было вовсе. Всю прежнюю жизнь плата умещалась в короткую дорогу пешком и цепочку знакомых имён: из рук в руки, при свидетелях. Здесь ходить было некуда, зато лежала тысяча километров. Через них мне и предстояло как-то протолкнуть деньги.

— Карта у меня есть, — выговорил я осторожно.

Полина опустила телефон и уставилась на меня так, будто я между делом сообщил ей, что умею дышать под водой.

— Покажи.

За картой я смотался в двести седьмую, оставив Полину караулить мою кружку. Откопал я её в тумбочке, под тетрадкой с конспектами и чеком из хозяйственного за сентябрь. Пластик оказался холодный и скользкий, цифры на нём выпуклые, а к углу присох крошечный лист мелиссы; я подцепил его ногтем и почему-то сунул обратно в тумбочку, хотя выбросить было проще. Выдали мне эту карту в сентябре, вместе с подъёмными, а с тех пор мы с ней жили каждый своей жизнью.

— Приложение стоит? — спросила Полина.

— Какое приложение?

— БАНКА, Сава! Приложение банка! Ты в телефоне вообще смотрел когда-нибудь, сколько у тебя денег⁈

— Смотрел. В холле, в этой… в железной коробке с кнопками. — Размер коробки я очертил руками. — Мне Ника в первую неделю показала. Вставляешь, тычешь, оно печатает бумажку.

— В ТЕРМИНАЛЕ⁈

— Наверное.

Полина сползла с подоконника на табурет и вытаращилась на меня снизу вверх со смесью ужаса и восторга, будто ей на кухне показали живого мамонта, который ещё и в академии учится.

— Ты что, до сих пор всё наличкой? Прям вот всё-всё⁈

— Не было надобности, — отбился я. — На рынке наличкой, в магазине наличкой, а больше мне и негде.

— Пин-то хоть помнишь?

— Помню.

— Врёшь.

— Четыре цифры я запоминаю с одного раза, работа такая была.

Про дозировки я благоразумно промолчал. А сам торчал над остывающей кружкой и отмечал ровно то, что отметил бы на осмотре. За три месяца я выучил здешнюю анатомию до последней связки и разобрался в рынке до цены на прошлогоднюю ромашку, а в то, как в этом мире ходят деньги, не заглянул ни разу. Целая система, которой пользуются все вокруг, а я три месяца ходил мимо…

Стыдно, коллега…

— Завтра, — постановила Полина, натягивая шапку обратно. — После твоего рынка. Я тебя поведу.

Торговлю в субботу я свернул раньше обычного, взяв у пасечника три банки цветочного и выслушав от Тамары Ильиничны всё, что она думает о худых мальчиках, которые бегают по морозу. У крыльца общаги меня уже караулили помпон, красный нос и телефон наготове. До торгового центра, где сидит отделение, идти было минут сорок, но Полина решительно махнула рукой в сторону остановки. Через минуту я уже висел в маршрутке, сложенный пополам под низким потолком, вплотную к пятнадцати незнакомым людям.

Ох, слева от меня ехала гипертония с давлением под сто восемьдесят, справа устроился застарелый гастрит, у водителя барахлила печень, а сзади кашляла честная бронхиальная зараза недельной свежести. Разворачивалось всё это у меня в голове само, слоями, одно поверх другого. Лечить я никого не мог, потому что канал ещё саднил, да и пятнадцать разом исцелённых пассажиров живо утащили бы меня на костёр.

— Ты чего зелёный? — заинтересовалась Полина.

— Я всегда такой в… в этом.

— В маршрутке?

— В ней.

— Бедняжка…

Отделение нашлось между магазином одежды и лавкой с телефонами. В дверях меня обдало сухим теплом. Дальше я шёл за Полиной через зал, оттаивая на ходу. Под ногами хлюпнул мокрый коврик, в углу булькнул кулер, отпуская пузырь, впереди тянулись три стойки со стеклом, а от стены торчала коробка, из которой выползают талончики. Батареи жарили в полную силу, гулко тут было и удивительно мирно. Полина ткнула кнопку, та пискнула и выдала мне бумажку с буквой и числом, а на табло над стойками моргнул и сменился номер, чужой.

Вдоль стены сидела очередь. Мужчина держал папку на коленях, старушка считала купюры вслух и дважды сбивалась, потому что пальцы у неё к зиме перестали слушаться, а парень в форме курьера дремал сидя и делал это на редкость грамотно. Уборщица возила шваброй прямо у их ботинок, но никто даже не подобрал ноги. Сидели в тепле и ждали очереди, чтобы отдать нажитое чужим рукам…

Табло щёлкало номерами, а я всё крутил эту мысль. Дома золото держали у себя, в подвале, под замком и под клятвой, а если и отдавали ростовщику, то он ручался за сохранность родом до третьего колена, и всё равно раз в поколение кто-нибудь исчезал вместе с чужими сбережениями. Здесь человек отдаёт заработанное незнакомой девушке за стеклом, получает взамен кусок пластика и уходит совершенно спокойным. Верит он при этом правилам, которые стоят у неё за спиной, а саму девушку видит первый и последний раз в жизни.

Для мира, где я вырос, такое будет пофантастичнее магии.

— Слушаю вас, — подала голос девушка за стеклом.

Бейдж она поправила раньше, чем подняла на меня глаза, ворот блузки отглажен до хруста, а сердце частило так, что чашка кофе с утра у неё явно была далеко не первая.

— Мне бы… — Карту я выложил на стойку. — Она у меня с сентября, а я в неё ни разу не заходил.

— Доступ в личный кабинет восстанавливаем?

— Видимо, да.

Дальше начался обряд: попросили паспорт, велели придумать пароль, забраковали мой и потребовали с большой буквой и цифрой. На мой же телефон прилетел код, который я тут же прочитал вслух той самой девушке, что его и отправила. Потом в телефоне завелось приложение и немедленно поинтересовалось, точно ли это я.

— Я, — доложил я телефону.

— Он, — подтвердила Полина. — Не тупи, у него голова другим занята.

— Кодовое слово помните? — Девушка сверилась с экраном.

— Какое кодовое слово?

— Которое вы называли при оформлении.

Слово я назвать не смог, потому что в сентябре меня в этом зале куда больше занимало, дадут мне подъёмные или нет. Завели новое, а следом мне предложили выбрать контрольный вопрос из списка: девичья фамилия матери, первая учительница, кличка первого питомца.

О матери Савы я не знал ровным счётом ничего, о его первой учительнице тем более, а на третьем пункте меня разобрало.

— А если у меня их семь? Или восемь, я со счёта сбился.

— Кого?

— Питомцев.

Девушка за стеклом моргнула, а Полина уткнулась носом в шарф, и было отлично слышно, как она там давится от смеха.

— Тогда любую кличку. — Девушка уже щёлкала мышкой, не поднимая головы. — Главное, чтобы вы её помнили.

Итого: пин от карты, пароль от кабинета, короткий код на вход в приложение, кодовое слово для разговора по телефону и вопрос про кота. Пять замков на одну дверь, за которой лежат мои же деньги. И все пять ещё переспрашивают, я ли это.

Дома было проще: замок и я. И меня, между прочим, обносили дважды… но не суть!

Когда приложение открылось, первым делом я уткнулся в сумму. Пересчитал её про себя в банки мёда, потому что в банках мёда я в этом мире считаю всё; настроения мне это не прибавило. Под суммой столбиком выстроилось всё, что я делал этой осенью: стипендия с плюсом, снятие в холле общаги, ещё снятие, хозяйственный магазин, тот самый, чей чек лежит у меня в тумбочке с сентября. Каждая строчка с датой, временем и названием места. Лежало это здесь само, три месяца подряд, аккуратное, как история болезни.

Занятно у них тут всё запоминается…

Стемнело раньше, чем мы вышли, а обратно я потопал пешком, отказавшись от маршрутки так твёрдо, что Полина даже спорить не стала, только фыркнула в шарф и уехала одна. Ждала она меня уже в кафе на первом этаже главного корпуса. Внутри гудели голоса, дребезжала кофейная машина, стёкла запотели наглухо, а мокрый снег, который валил на меня всю дорогу, теперь таял на плечах и капал с волос за воротник. Себе она взяла какао, мне кофе, который тут стоит сорок рублей. Стакан я обхватил обеими ладонями и с полминуты просто грел руки, пока пальцы отходили от мороза и начинали ныть. Потом Полина откинула крышку ноутбука и развернула его ко мне.

— Смотри. Вот тут ищут людей.

Пялился я, наверное, минут пять и молчал.

По экрану шёл список: человеку нужен расчёт, человеку нужно перевести текст с английского, и под каждой строкой стояли цена, срок и число откликнувшихся. Стоило Полине ткнуть в одного из откликнувшихся, как раскрылась карточка исполнителя: сколько заказов выполнил, что о нём написали заказчики, сколько раз сорвал сроки. Ниже висела строчка про безопасную сделку. Деньги ты отдаёшь самому сервису, он держит их у себя, пока работа не сдана, и передаёт исполнителю только тогда, когда ты принял работу.

— И это работает? — спросил я.

— Ну-у, да. — Полина пожала плечами и отхлебнула какао. — Иногда кидают, конечно, но редко.

Редко…

Тут-то меня и накрыло по-настоящему, второй раз за эту жизнь. Первый случился в сентябре, когда я открыл учебник по анатомии и понял, что они разобрали человека до последней молекулы, не имея ни капли силы. А сейчас передо мной лежала страна, где тысячи людей работают друг на друга, ни разу не увидев чужого лица и не спросив поручителя. Хватает им для этого трёх строчек рейтинга да правил, за которыми нет ни кулаков, ни клятвы. У нас за такое ручались головой и всё равно обманывали. Здесь поручителей нет вовсе. И обманывают редко…

Ремесленник в Цитадели пять лет таскался бы за рекомендацией к мастеру, чтобы получить первый заказ. Тут ему бы завели страничку и написали «выполнено: ноль», и он бы работал.

— Ты чего сияешь? — насторожилась Полина.

— Красиво устроено.

— Это биржа, Сава. Скучища смертная.

— Это очень красиво, — возразил я. — Ты просто выросла с этим и не заметила.

Она глянула на меня как на странного, но, по обыкновению, в хорошем смысле. Тут от дверей заорали три девчонки в мокрых куртках: «Поля, репетиция, мы уже опаздываем!» Полина умчалась, на бегу скинув мне ссылку и строго наказав ничего там не покупать мимо неё.

Регистрировался я уже дома, сидя на полу у розетки, потому что шнур в двести седьмой короткий, а розетка одна. Дима умотал смотреть кино к соседям, так что в комнате стояла та самая тишина, которую я успел полюбить сильнее горячего душа. Почту я указал ту, что мне завели в академии, пароль поставил свежий, банковский, второй придумывать поленился. Имя анкета потребовала отдельно, и в пустую графу легло короткое Kontur; своё я туда вписывать не собирался.

И вот теперь начиналась работа, ради которой всё затевалось.

Задачу требовалось изложить так, чтобы человек её решил, но не понял, что именно решает. Открыв тетрадь на развороте с чащей значков, я разгладил страницу ладонью и принялся переводить своё в чужое.

Ни слова про медь, руны и фон. Замкнутый контур из узлов и связей, у каждой связи свой вес и направление. Одни узлы только отдают, другие принимают и передают дальше, и стоит добавить новый, как у соседей меняются условия. Система обязана сходиться к балансу, так что нужен способ проверять, корректна ли цепочка целиком, и способ подбирать лучшую расстановку при заданных ограничениях, для восьми узлов, а желательно для пятидесяти.

Перечитал я это трижды. В первый раз выкинул слово «поток», потому что оно тянет за собой воду и живое. Во второй убрал упоминание о том, что узлы лежат в разных местах и расстояние между ними имеет значение. В третий раз прошёлся по строчкам медленно, придираясь к каждой, и не нашёл ни единой зацепки: чистая математика, курсовая для студента, задачка для игры, где бегают человечки и что-то там добывают.

Цену я поставил три тысячи. По нынешнему моему расходу это две с половиной недели мёда. Для человека, у которого весь зимний приход держится на прилавке да банках с мазью, деньги ощутимые. Только за четыре угробленные ночи и за сожжённую пластинку я готов был заплатить и вдвое.

Перерисовывать всю схему в редакторе я бы не осилил до утра, так что просто сфотографировал разворот тетради и прицепил снимок к заданию. Кружочки, стрелки, цифры весов, ни одной руны. Телефон щёлкнул и приписал снизу что-то своё, мелкими цифрами; вчитываться я не стал.

Палец над кнопкой я подержал дольше, чем следовало.

Потом нажал.

Когда страница мигнула, свою задачу я нашёл в общем списке, между «нужен бот для мессенджера» и «помогите с курсовой по эконометрике». Такая же серая строчка, как тысячи других.

И только тут мне стало неуютно.

Две сотни лет эта вязь не хранилась нигде, кроме моей головы. Там её нельзя ни украсть, ни подсмотреть. Я привык, что моё ремесло от меня попросту не отделяется. А теперь кусок его лежал в этом их… облаке, а где оно находится, я и сам не знаю. Открыть его можно с любого телефона в стране, и смотреть на него волен кто угодно…

Хотел людей — получай, коллега…

Я обновил страницу. Потом ещё раз, минуты через три, будто за это время в мире могло что-то перемениться.

Откликов не было.

— Минута. Пошёл.

Канат я зажал подошвами и полез вверх перехватом. Метра через три жёсткая свивка содрала кожу с ладоней, предплечья налились так, что пальцы приходилось загонять в захват силой, а балка под потолком ангара всё не приближалась. Лампа на ней дребезжит на своей ноте; снизу дребезга вовсе не слыхать, зато отсюда бьёт прямо в ухо, о чём я каждый раз вспоминаю только на середине. Внизу коротко, по-хозяйски щёлкнул секундомер на шнурке; свистка в нашем зале отродясь не водилось.

Только под потолком я считал совсем другое. Недели три назад в тёмном переулке в меня вошёл кусок свинца, и я его даже не увидел. Хлопок, вспышка, дырка в плече. Ни увернуться, ни успеть хоть что-нибудь… Вот с чем я тут, под потолком, соревнуюсь, и вечер этот я устроил себе сам.

Так оно, между прочим, и есть. Сразу после той ночи я стал работать на индивидуальной вдвое злее прежнего, и руководитель это, разумеется, заметил. Спросил один раз, услышал «ничего» и больше не возвращался. Просто в следующий раз мне выдали то же самое, только больше. А ещё через раз выдал то же самое, только вдвое больше, относительно прошлого…

— Восемнадцать, — отчеканил он, щёлкнув внизу секундомером. — В прошлый раз двадцать одна. Вниз.

Съезжать он не разрешает, так что спускался я перехватом, хотя последний метр всё-таки ушёл рывком. Приземлился я почти по-человечески, даже устоял на ногах.

— Ещё два раза. Потом железо.

Железо у него живёт в углу за манекенами, и таскать его оттуда положено мне. Пока волочёшь штангу мимо матов, успеваешь рассмотреть и облезшие до металла блины, и две гири рядом, которые фехтовальному клубу ни к чему. Притащил, полагаю, он их из дома, а на вопрос, при чём тут мечи, отвечает тем же способом, что и на всё остальное, то есть молча.

Пять подходов до отказа, между ними минута по циферблату, и минута эта у него выходит короче любой другой минуты в мире. На четвёртом повело левое запястье, гриф я перехватил иначе. Он, конечно же, увидел…

— Последний, — отрезал он.

— Вы это и в прошлый раз говорили.

— И не соврал. Тот тоже был последним.

Под конец он усадил меня на мат и взялся за дыхание, потому что дыхалка у меня остаётся самым слабым местом и знаем мы об этом оба. Хотя уже и не то, что раньше было. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох вдвое длиннее, и всё под его щелчки. К щелчкам этим за спиной примешивался стук работающих пар, сухой, пластиковый, в общий такт так и не складывающийся; звякнула об пол уроненная маска, и новенький долго за неё извинялся. Я тянул в себя ту тёплую муть, которая зимой стоит в любом зале, где два десятка мужиков дышат активно.

— Сорок, — подытожил руководитель. — На той неделе было тридцать четыре.

Прогресс я себе считаю честно, по-аптекарски: врать пациенту вредно, а себе вдвойне. За неполные три недели такого режима у меня прибавилось столько, сколько парню моих лет даёт месяца четыре в приличном зале и без единого пропуска. Волокно перестраивается на глазах, так что к утру я целый, не разобранный ещё на двое суток.

Красиво же, только медленно, зараза…

Мерить-то это надо той пулей из переулка, не соседом по залу. Куску свинца глубоко наплевать, за сколько недель я отрастил себе капиллярную сеть…

— В следующий раз ноги, — обронил руководитель, пока я запихивал в сумку форму.

— А сегодня у нас что было?

— База.

В общагу я приполз в десятом часу. С мороза в коридоре ударило тёплым, и ладони, ободранные о канат, тут же обожгло, будто их сунули в крапиву. Я подышал на них и решил, что оно и к лучшему, пусть жгут да напоминают, за что сегодня боролся. На этом спортивная часть моей жизни закончилась и началась рабочая. Коробку с сырьём я выволок из-под кровати, расстелил на полу газету, потому что стол занят тетрадью, а трогать тетрадь у меня рука не поднимается. Засел разбирать то, что мне оставил декабрь, а оставил он немного.

Тысячелистник растёр в пальцах первым. Achillea millefolium, рабочая лошадка, и в этот раз она попалась достойная. Серо-зелёный, ломается с хрустом, не крошится в труху. Кровохлёбку я перебрал корешок за корешком и половину отбраковал, потому что сушёное живёт не вечно, и то, что пролежало в мешке с августа, к декабрю похоже на себя только с виду. После такой отбраковки календула показалась подарком: приличная, из личных запасов Тамары Ильиничны, выданная со словами «сыночка, тебе получше». А вот лежавший рядом с ней окопник я беру осторожно и только наружу: печень у человека одна, а желающих проверить её на прочность хватает и помимо меня.

Над ивовой корой я просидел дольше, чем над всем остальным. Всю прежнюю жизнь я варил её котлами и понятия не имел, что именно в ней снимает боль, а здешние вытянули из этой коры одно-единственное вещество, подправили его и разложили по аптекам ценой в пирожок.

Каждый раз, как беру кору в руки, тихо в шоке от восторга.

К таволге претензий не нашлось, так что в итоге из полутора килограммов в дело пошло чуть больше килограмма. Остальное я ссыпал в ведро и постоял над ним, прикидывая, что выкинул разом четверть своих денег…

— Бро, ты гербарий, что ли, делаешь? — окликнул Дима, не вынимая наушника.

— К зачёту.

— Уважаю. Я свой скачал.

Наука этого мира в надёжных руках, угу…

Кухня блока освобождается после одиннадцати, и с этого часа она моя. Свет я жгу дежурный, над плитами, а в окно смотрю первым делом. Снег с той стороны стекла лежит на отливе горкой. От батареи под окном тут пользы не больше, чем от нарисованной, так что всё тепло на этой кухне идёт от плиты. Кастрюля у меня своя, помеченная снизу царапиной, чтобы не путали, а через час варки запах от травы стоит на весь второй этаж, который к этому давно притерпелся.

И вот тут начинается то, ради чего я терпел три предыдущих дня.

Что я умею с травой, так это поднимать в ней её же элементы, улучшать их. Календулу я не научу сращивать кости, сколько в неё ни лей маны. Этого в ней нет, и тянуть оттуда нечего. Зато затягивать кожу она умеет очень прилично. Вот тут я это её умение и разгоняю в несколько раз, насколько хватит меня и насколько выдержит сама трава. Я лишь выкручиваю то, что уже лежит на столе.

Раньше делал я это всегда одинаково. Варил, как варит обычный человек, а под самый конец, когда состав снят с огня и ещё дышит, пускал в него каплю с краешка резерва. Шепоток, не больше. Заживай, мол, старательнее обычного. Держалось это в мази неделями, работало вдвое против аптечного, чего мне всегда хватало с запасом.

А если лить?

В первый раз я плеснул от души, разом и много. Из меня мана вышла одним тошным толчком под ложечкой, а толку получилось ровно ноль. Трава столько за раз не берёт, так что всё, что не влезло, ушло в воздух, как тепло в открытую форточку. Полтора процента я так и выбросил, после чего рухнул на табурет и обозвал себя нехорошим словом…

А потом сообразил, что веду себя как студент первого курса, хотя не первую сотню лет вливал в людей всякое… В вену ведь тоже не выплёскивают залпом. Плеснёшь быстро, получишь покойника. А если медленно и тонко, к утру человек уже просит есть. Трава живая, пусть и сушёная, значит, и с ней надо так же.

С той ночи я стал томить.

Малый огонь, крышка набок, чтобы не убегало, канал открыт в кастрюлю на три часа. Отдаёшь тонкой ниткой, ровно столько, сколько состав успевает принять, и всё время слушаешь, не идёт ли мана мимо. Со стороны это выглядит так, будто парень сидит у плиты и глядит в одну точку. Изнутри похоже на зажим, поставленный на артерию. Усилия вроде и немного, зато через час рука уже затекла, а отпустить нельзя.

Блок за это время успевает уснуть весь. Последняя дверь хлопает во втором часу, следом кто-то долго спускает воду, потом в стояке за стеной остаётся булькать одна тонкая струйка, под неё я свои три часа и досиживаю.

На входе у меня был двадцать один процент. К половине третьего в кастрюле сидело тринадцать, а при мне оставалось восемь.

На восьми я себе обычно говорю «хватит» и иду спать. Сидел я на табурете, пялился на бурую жижу и считал: за одну ночь в неё ушло столько, сколько уходит на три приличных перелома со смещением. С той разницей, что за перелом тебя хотя бы благодарят, а жижа молчит… хотя, не знаю хватило ли мне бы моих нынешних процентов на лечение перелома…

Ложку мёда я проглотил прямо там, у плиты, из банки, которую таскаю на кухню вместе с кастрюлей. Цветочный, четыреста рублей, и за одну такую ночь от банки убывает четверть. Сто рублей ложками, вот на что это похоже…

Медяшки мои по щелям тянули в это время своё, и всё мимо кастрюли, отчего было совсем обидно. Ручеёк с них идёт тонкий, весь в меня, другого пути у него пока нет. В состав я его не перелью, хоть тресни.

Так и растянулась варка на три ночи, потому что такой работы резерв за раз не выдерживает. В третью на кухню забрёл лохматый парень с четвёртого этажа варить пельмени в половине третьего, оглядел меня, оглядел кастрюлю, кивнул сам себе и убрёл со своими пельменями обратно. Приличный человек, вопросов не задал.

Разливал я под утро, а когда расставил банки остывать на подоконник, тронул последнюю пальцем.

Тёплая.

Остыть она должна была давно, а тепло держала своё, ровное и спокойное. Ладонью я прошёлся по плитке подоконника, ледяной насквозь, и вернул её на стекло. Стекло грело. Домыв кастрюлю и оставив её сохнуть, я вернулся минут через десять и тронул снова. По-прежнему тёплая…

Ого. А вот такого я не заказывал…

Сборы для субботнего прилавка кипели, к слову, следом за мазью, в той же отмытой кастрюле, потому что отдельной ночи ради них у меня нет.

Партию я отволок к подвальным после общей тренировки, в тот самый бокс за стадионом. Ворота у них на зиму подпёрты изнутри доской, так что стучать надо по трубе слева; в железо колоти не колоти, за грохотом всё равно услышат едва ли. На трубу отозвались быстро, а восемь банок разошлись внутри минут за десять; Гиря, сгребая свою, буркнул, не подорожало ли; не подорожало. Деньги я сунул в карман мятой пачкой и уже по дороге к воротам прикинул, что этого хватит и на подпитку, и на медь у рыночного мужика. Мелочь, а шагалось после этого веселее.

На следующий день я вернулся туда же, и уже не за деньгами.

Дал больному новое лекарство, значит, иди и смотри сам. Чужое «ну вроде получше» мне ни к чему, тот же Гиря выдаст его и из вежливости, и чтобы я наконец отстал.

В раздевалку я нырнул под грохот. За стеной кто-то ронял штангу на помост каждые полминуты, отчего лампочка над лавками отзывалась дрожью. Пока протискивался вдоль ящиков, успел собрать урожай болезней, у одного колено набрало воды и он этого пока не знает, а от соседа его по лавке за версту тянет вчерашним алкоголем. Гиря снялся с места, едва меня разглядел. Пошёл на меня, набирая ход, как гружёный воз под горку.

— Слышь. — Банку он держал в кулаке и тыкал ею мне чуть не в лицо. — Я её лизнул.

— Зачем?

— Проверить. Ты говорил, там перец… — Он развёл руками, обиженный за всё человечество разом. — А она сла-адкая!

— Перца там на кончике ножа, для прогрева. Мёд ты и лизнул. — Я забрал её у него и вложил обратно в кулак. — Больше не пробуй, там живокость.

— А это чего?

— Это то, от чего печень грустит, причем очень сильно. Мажь наружу, внутрь не бери.

Пока он это переваривал, я изучал его правое плечо. До сих пор Гиря эту руку выше груди не поднимал, а сейчас он ею же пихал мне банку под нос и даже не морщился. Отёк вокруг сустава сошёл, и подсевший кровоток, который держался там второй год, разошёлся начисто.

— Второй день молчит, — объявил Гиря с гордостью, будто вылечил себя сам. — Я спал ночью. Це-елую ночь спал, представляешь?

Следом подвалил жилистый парень с рассечённой бровью, задрал голову под лампу и показал.

Рассечение позавчерашнее, судя по краям, а зашивать там было нечего, значит, мазали да стягивали. Само по себе такое затягивается суток за четверо, и то если не лезть в него грязными пальцами. Подбородок его я повернул к свету. Ровная розовая полоска, отёка нет, а ткань под кожей срослась начисто.

За одну ночь…

Большим пальцем я тронул край. Гладко, сухо, ни корочки. Внутри у меня всё подобралось. Первым делом я оглянулся, кто это видит.

Видели все, ведь полраздевалки торчало вокруг и одобрительно кивало.

Раньше выходило так. Мазали моей мазью синяк, и тот желтел уже к утру, на два дня раньше положенного, и всё это отлично укладывалось в «хорошая мазь у пацана, бабкин рецепт, мёд и перец». Так они это между собой и объясняли. Меня такое объяснение вполне устраивало. В бабкины рецепты тут верят охотно, а целителя за соседним столом всерьёз примут разве что в сказке.

Только рассечение, заросшее за ночь, в бабкин рецепт уже не лезет. И банка, которая держит тепло на морозном подоконнике, тоже.

Умнее всего было бы развести состав вдвое и жить дальше спокойно.

Я постоял, прикинул в уме, во что мне обойдётся настоящая сеть, перебрал в памяти свою черту в тетради и итог под ней. И решил, что назад не пойду. С «вдвое быстрее аптечного» я на такую сеть буду копить до старости, а ставить её надо куда раньше.

Дурак, наверное… зато к весне у меня будет на медь.

Раздевалка тем временем сообразила, что я снова тут, и выстроилась. Парень с содранной костяшкой пихал мне триста и клянчил записать следующую за собой, мужик со спиной допытывался, нет ли такого же, но для поясницы, из душа орали, чтобы придержали одну и на их долю.

— Мужики, банок нет. Все восемь у вас на руках.

— Так свари ещё!

— Варю и так, но выйдет дороже уже. Зато качество!

Костя объявился, когда раздевалка выдохнула и я уже застёгивал куртку. На скуле у него подсыхала ссадина, которой в прошлый раз не было, а под ней стоял свежий отёк, вчерашний, не старше.

— Ну. Опять спрашивают. Сколько дальше будет.

— Восемь ушли. Ещё восемь через неделю.

— Просят двадцать. Как в тот раз просили.

— Двадцать я не потяну. Говорил же.

Он подумал ровно две секунды и отозвался тише, чем начал, как делает всегда, когда уже решил:

— Обойдутся. Скажу им про восемь.

И ни слова о том, почему банки в этот раз греются, откуда у семнадцатилетнего пацана состав, которого нет в аптеке, и что вообще тут происходит.

Он не спрашивает никогда, а по дороге в общагу я поймал себя на том, что радуюсь этому чуть больше, чем следует радоваться простому удобству. Все наши дела держатся на одном. Пока Костя не задаёт вопросов, у нас всё хорошо.

Телефон я открыл уже в кровати, в двенадцатом часу, лёжа на боку и прикрывая экран ладонью, чтобы свет не бил Диме в лицо. Задача висела на бирже седьмой день, все семь дней я честно говорил себе, что не жду. На значке стояло четыре отклика, и на локте я приподнялся куда быстрее, чем полагалось бы после такого вранья.

Три уместились в строчку и пахли делом. «Сделаю за три дня, по вашей цене.» «Возьмусь, портфолио по ссылке.» «Здравствуйте, ещё актуально?» Работают, берут заказ, всё ровно так, как обещала Полина, и я даже успел этому по-хозяйски порадоваться. Каждому я отписал одинаково: подожду ещё откликов, а там выберу.

Четвёртый пришлось листать большим пальцем: три экрана сплошняком, одним куском. Писалось это явно подряд, на одном дыхании, потому что к середине человек принялся спорить сам с собой прямо в письме.

Сначала он разобрал мои условия по пунктам и в двух местах поймал меня на противоречии, которого я и сам не заметил, пока вылизывал формулировку. Потом выкатил шесть вопросов. Все шесть легли ровно туда, где я недоговаривал: обязана ли система сходиться к балансу всегда или перекос допустим, что делается с контуром, когда узел выпадает, есть ли предел числу связей у одного элемента.

Читал я это дважды, потому что такие вопросы мне задавали в последний раз в другой жизни и совсем другие люди.

А потом пошло остальное.

«Задача сформулирована странно и очень красиво одновременно. Так пишут, когда описывают то, что уже работает, и хотят понять, почему оно работает.»

Тут я сел в кровати.

«Откуда она у вас? Мне это честно важнее денег. Если из игры — скажите, из какой, я всё равно найду. Если из практики — тем более скажите.»

И отдельной строкой в самом низу:

«Давайте созвонимся минут на двадцать, так я пойму быстрее. Или встретимся, если вы в городе. Первый разбор бесплатно.»

Имени он не поставил, только ник.

Экран я погасил и полежал, глядя туда, где на потолке идёт знакомая трещина. В темноте её не разглядеть, а я и так знаю, куда она сворачивает.

Ничего страшного он не написал, ни угрозы, ни намёка на меня самого. Обычный увлёкшийся человек, каких тут, как выяснилось, полно.

Вот только этот увлёкшийся прошёл мою математику насквозь и разглядел за ней предмет. Я вычищал из той формулировки медь, руны и всякий след эффекта целый вечер, перечитал трижды и остался собой доволен. Он прочёл её один раз и спросил в лоб, где я это взял…

Дома я сгрёб бы такого к себе в тот же день, посадил на довольствие и держался бы за него зубами. И боялся бы его больше всех. Раз он снял мою маскировку с одного захода, снимет и остальные…

Отвечал я долго и двумя пальцами.

Вежливо: за разбор благодарю, вопросы по делу, отвечаю по порядку. Балансу сходиться обязательно, перекос допустим только на время. Выпадение узла роняет цепочку целиком, и считать это как раз и надо уметь. Предела числу связей нет, в том и вся сложность.

А в конце написал то, что собирался написать с самого начала.

«Встреча не нужна, звонок тоже. Вопрос академический, происхождение задачи значения не имеет. Оплата по факту, через сервис, как указано в задании.»

Отправил.

Меня разбирала досада, и ничего кроме. Мне нужен был счетовод, хороший спокойный счетовод, которому платят, а он считает; пришёл же любопытный…

Три экрана незнакомцу в первом часу ночи, да ещё разбор бесплатно. Ему нужен ответ, деньги дело десятое, и пока не получит своё, не отвяжется…

Телефон я положил на тумбочку экраном вниз. Он тут же о неё дзинькнул.

«Хорошо. Тогда один вопрос, и я отстану.»

Ну-ну. Отстанет он…

Мужика у ворот кампуса я приметил шагов за сорок и сбавил ход, потому что стоял он неправильно.

В декабре тут темнеет в четвёртом часу, к шести темень стоит, как в погребе, так что на улице остаются либо прохожие по делу, либо курильщики, приплясывающие под козырьком. А этот торчал лицом к дороге, то и дело прятал голые кисти в рукава и переминался на одном пятачке, будто лошадь, забытая у коновязи. Ждал, и по всему выходило, что давно.

Сон сбит у него начисто, потому что организм живёт часов на шесть левее солнца, и сдвиг этот у него давно застарел. Слизистая желудка воспалена, причём давно, шея от затылка до лопаток стоит колом, хрусталик глаза потихоньку сдаёт, и очки на носу за ним уже не поспевают, а кисти забиты намертво. До такого доводит одна-единственная работа, при которой живут только пальцы, а всем прочим человек часами не шевелит, типо всяких исследователей. Кожа серая: солнце этот человек последний раз видел кажись в августе, да и то через стекло.

Ему бы горячего супу, две недели без экрана и кого-нибудь, кто отбирал бы у него по вечерам телефон силой…

Опасного в нём не было ни на грош. Правда, цена моему «опасного нет» после переулка известная. Тогда я тоже видел перед собой безобидного дохляка, а получил дырку в плече… Тело я вижу насквозь, а карманы у людей глухие. Так что я смотрел на руки, которые он как раз вытащил из рукавов: пустые и красные, перчаток нет; мимо такого я бы прошёл спокойно.

— Извините… вы случаем не Kontur? — окликнул он и выговорил это как «Контур».

Я остановился на полушаге, и затылок стянуло раньше, чем я сообразил, с чего бы…

Это сочетание букв я выдумал ночью, на полу у розетки, потому что анкета требовала имя, а имя я туда вписывать не собирался. С тех пор оно живёт ровно в одном месте, на бирже, и в этом городе знать его некому… Раз уж некому, а он всё-таки знает, я прошёлся глазами по улице за его спиной. Фонарь, под ним натоптанный до блеска снег, дальше забор и чернота между корпусами; живых, кроме нас двоих, на всей улице не нашлось.

— Допустим, — обронил я.

Прорвало его сразу, как трубу в морозы.

— Так. Слушай. Я понимаю, как это выглядит.

Он показал рукой на темноту вокруг, на забор, на себя.

— Ночь, у общаги топчется мужик, зовёт тебя по нику. Это вообще ни в какие…

Руку он опустил.

— Я не маньяк. Я исполнитель по твоей задаче, писал тебе, ты отказал. Нормально, я не в обиде, просто…

Он выдохнул и начал заново.

— Артём. Можно Тём.

— Сава.

Тут я шагнул ближе, встал под самый фонарь, он меня разглядел и запнулся.

— Э-э-э… Извини, конечно, а ты… ты студент, что ли?

— Первый курс.

— Первый курс, — повторил он, и я почти услышал, как у человека в голове двигают мебель. — Я, короче, всю дорогу репетировал, как буду объяснять солидному дядьке в свитере, что я не сумасшедший.

— Дядек не завезли, — хмыкнул я. — Объясняй мне. Как ты меня нашёл?

Вопросу он обрадовался чуть ли не больше, чем мне.

— О, правильный вопрос! Все обычно спрашивают «зачем». Ты к заданию приложил фотку. Схему, от руки, в тетрадке в клетку.

— Приложил. И?

— И на этом можно было заканчивать. Фотка — это же не просто картинка, это файл, а в файле, кроме картинки, лежит паспорт снимка: чем снято, когда, с какой выдержкой и — самое весёлое — где. Метаданные. Координаты телефон пишет сам, тебя он об этом не спрашивает.

— Мета-что?

— Метаданные. Данные о данных, — выдал он таким тоном, будто это что-то объяснило.

— То есть телефон записал, где я стою, и уложил это внутрь картинки?

— Дефолтно, из коробки. У всех так.т

Стоя на морозе, я дышал очень ровно, как тогда на рынке, когда бабки при мне обсуждали выстрел у гаражей.

— Дальше просто, — разгонялся он. — Координаты кладу на карту, а на карте кампус. Время вечернее, будний день. Профиль на бирже свежий, работ ноль, отзывов ноль, ни одной строчки о себе. Значит, кто-то молодой и первый раз, конторой и стажем тут не пахнет. А потом я упёрся.

— Во что?

— В то, что у меня здание, не человек. — Он выпростал руки, подышал в горсть и упрятал обратно. — Точность там метров тридцать, ну сорок. Вот этот корпус, — он мотнул подбородком за забор, — и всё, приехали. Ни этажа, ни фамилии. А в корпусе триста рыл, я по базе пробил, и не пойдёшь же по этажам стучать и спрашивать, кто тут рисует графы от руки.

— Не пойдёшь, — согласился я.

— Ну вот. Поэтому я взял и припёрся. Второй вечер тут торчу.

— Ты писал, что задашь один вопрос и отстанешь.

— Планировал я, честно, — отозвался он без малейшего смущения.

И вот тут во мне шевельнулось уважение к чужой работе, хотя шевелиться в такой момент полагалось совсем другому. Человек взял единственное, что я по глупости отдал, вытянул из этого всё, что оно давало, а на краю остановился и честно сказал, что дальше не может. У меня дома за такими приезжали сами, и не по одному разу.

— Слушай, тут минус чего-то там, а я с четырёх стою. — Его наконец пробило крупной дрожью. — Может, в тепло? Пятнадцать минут. Скажешь потом «уезжай» — уеду и больше не появлюсь, вот честное слово!

Через дорогу я углядел знакомый полуподвал, куда наши ходят доедать вечер, когда столовая уже закрыта. Уши у меня к тому времени задубели, но нужно мне было не только тепло. На свету человек виден целиком, вместе с руками и с тем, как он дышит между словами.

— Пятнадцать минут, — кивнул я.

Три ступеньки вниз, дверь с примёрзшим доводчиком, которую пришлось дёрнуть вдвоём. Внутри накрыло теплом, оно тут же полезло под воротник, а уши, оттаивая, загорелись. Столов я насчитал четыре и повёл Артёма к тому, что под лампой. Клеёнка там липла к локтям не хуже, чем на прочих, зато собеседник напротив виден весь. Свету этой лампе помогала гирлянда над трубой; горела в ней хорошо если половина лампочек. Кофе здесь наливает машина у стены, гудящая с надрывом; вкус у него ровно такой, каким эта машина его себе представляет. Пока она гудела, от стойки потянуло разогретыми булками, отчего организм, который у меня и без того жрёт за двоих, немедленно подал голос. Смотреть на нас, впрочем, было некому: девушка за кассой листала телефон и головы не подняла, а у окна двое над одним ноутбуком выясняли, будет пересдача до Нового года или уже после.

Артём притащил два стакана, по сорок рублей за штуку, десятая часть банки мёда, зато горячо, после чего сел напротив и полез в потрёпанный рюкзак. Оттуда он вытянул ноутбук, тонкий и лёгкий, на вид стоивший как я весь, со всеми моими банками и медяшками. Куртку он при этом расстегнул, не снимая, отчего стало видно, что она осенняя и на рыбьем меху, а ботинки под столом стояли городские, для сухого асфальта. Шапку, дешёвую, из тех, что берут на бегу у метро, он сдёрнул и бросил рядом. Выходило, что на себя человек тратиться считает лишним, а на технику выкладывает всё, что есть.

Он открыл рот, чтобы начать про задачу.

— Погоди, — перебил я. — Сначала я спрошу.

— В смысле?

— Что ещё пишет телефон, кроме места и времени?

Он моргнул и подобрался, будто ему вместо «как дела» задали вопрос по ремеслу.

— Всё пишет.

Он подтянул к себе салфетку и стал загибать углы, будто без бумаги объяснять не умел.

— Телефон тебе давно не трубка. Датчик в кармане! И датчик этот круглые сутки отвечает на один вопрос: где я. Отмечается у ближайшей вышки, даже когда ты в него не смотришь, иначе звонок до тебя просто не дойдёт.

— А если не смотрю в него неделю?

— Всё равно отмечается. — Салфетка легла между нами углом вперёд. — Сверху вайфай: он видит сети вокруг и запоминает их, все подряд, твои и чужие. Плюс приложения. Эти докладывают о тебе чаще, чем ты про себя сам вспоминаешь.

— Вышки — это мачты на крышах?

— Мачты, столбы, ящики на чердаках. Ты по ним ходишь, как по разметке, только разметку эту видишь не ты.

Кофе оказался горячим, и на том спасибо.

— Хорошо. А глаза? Камеры.

Артём отмахнулся так, будто я спросил про домовых.

— Камер полно, их переоценивают. Камера тебя видит, а чтобы узнала — нужен живой человек, который в неё смотрит, и база, с чем сравнивать. Это работа. Это деньги.

Он подцепил ложечкой пенку и слизнул её.

— Карта дешевле.

— Карта?

— А карта тебя просто считает.

Он положил ложечку. Всё веселье с лица у него сползло.

— Каждая покупка ложится строчкой. Сколько, где, у кого, в котором часу. Строчка привязана к карте, карта — к паспорту. Хочешь знать, где человек бывает по субботам, — не ходи за ним. Посмотри, где он платит.

А я носился с этой картой, как мальчишка с новой рогаткой. Кнопка, и деньги улетают через полстраны к незнакомому человеку, которому даже не нужно моё лицо. Мир, где за человека ручается правило вместо поручителя… До меня только сейчас доходило, что правило это работает в обе стороны, и вторую сторону мне показывать никто не собирался…

— И отпечаток ещё, — спохватился он. — Фингерпринт. Браузер, шрифты, размер экрана, часовой пояс…

— Отпечаток?

— Набор мелочей, по которым тебя узнают, даже если ты назовёшься другим именем. Имя-то ты сменил, а мелочи, ну, привычки, при тебе остались.

— Ладно. А что от человека остаётся, кроме того, что он выложил сам?

— О, вот тут начинается интересное. — Артём отхлебнул, поморщился и отставил стакан подальше. — Ты можешь вообще ничего не выкладывать. Тебя выложат другие. Ты у кого-то в кадре на фоне, тебя подписали в комментариях, а заодно поздравили с днём рождения и указали, где гуляли. Свои следы ты хотя бы можешь подтереть, а чужие тебе никто не сотрёт.

За соседним столом один из спорщиков вскинул телефон и щёлкнул второго вместе с ноутбуком, потом ещё раз, потом стол со стаканами. Оба при этом даже не сбились с мысли и не глянули в объектив.

Меня за три месяца тоже снимали, и не раз… В общаге снимают всё подряд: котов на крыльце, доску с рейтингом, соседа с ложкой в банке варенья. Я маячил в этих кадрах углом плеча да спиной у окна. Ни одного из них в глаза так и не видел…

— А человека, который очень не хочет, чтобы его нашли, найти можно?

Артём подумал секунды три, впервые за весь вечер замолчав.

— Смотря сколько у меня времени и насколько он аккуратный. Если у него есть телефон, карта и хоть один аккаунт — найду. Не за вечер, но найду. Чтобы пропасть по-настоящему, надо разом отказаться от всего и потом ни разу не ошибиться, а ошибаются все. Кто-то маме позвонит с нового номера. Кто-то приложит старую карту в магазине у дома. Одного раза хватает.

Он вскинул на меня глаза, будто сам себя услышал со стороны.

— Слушай, ты извини. Ты первый человек за очень долго, который меня на середине не перебивает.

— Так ты по делу говоришь, — пожал я плечами. — Перебивать по делу — только портить. Давай дальше.

Было что слушать, а ведь три месяца я жил осторожно и старательно, лечил без свидетелей, любую свою странность списывал на книжки по травам и следил за руками и за лицом даже во сне. Скрывать приходилось ровно то, что берётся глазами, потому что дома — бралось именно это. Чтобы вести человека, нужен был живой соглядатай, которого можно заметить и перекупить, или дорогая работа по крови и артефактам, которую надо кому-то заказать и потом ждать.

А здесь за мной каждый день волочится ниточка, которой я не вижу. Тянется она сама и даром, без единого человека на том конце; наматывал её я сам, пока платил в лавке, пока таскал телефон в кармане. А потом своей же рукой приложил к заданию картинку с обратным адресом!

Считать такие удары я начал ещё в сентябре, с учебника анатомии, а потом был кусок свинца в плече и две ночи над их двадцатым веком. И всякий раз мне казалось, что уж теперь-то я понял, куда попал…

Три месяца я стерёг руки и лицо. Толку с этого, если самое приметное во мне лежит у меня же в кармане…

— Ладно, — сказал я вслух. — Теперь ты. Задачу решил?

— Нет.

Выложил он это прямо, как хирург после неудачной операции, и мне сразу стало с ним легче.

— Совсем нет?

— Я над ней долго сидел. Разобрал условия, переписал в нормальный вид, погонял на паре моделей. — Он развернул ко мне экран. Там висела моя вязь, разложенная на кружочки и стрелки, голая, как ощипанная курица. — И упёрся. Понимаешь, задачи так не пишут. У тебя вообще опись, никакое не условие. Каждый пункт стоит там, где ему велели стоять, а не где удобно считать.

Он поднял на меня глаза.

— Как будто ты это срисовал с чего-то, что уже стоит и работает. И просто не знаешь, как оно называется по-нашему.

— С чего ты взял⁈

— Да вот с чего. — Он ткнул пальцем в третий кружок от края и попал ровно в тот узел, на котором у меня каждый раз ползёт вся линия. — Ты требуешь, чтобы контур замыкался сам на себя. Зачем? Математике это ни к чему, она и в разомкнутом посчитает. А ты ставишь условие так, будто у тебя иначе куда-то денется… ну, не знаю, что там у тебя течёт. Оно ведь у тебя течёт, да?

— Допустим.

— И второе. Ты мне сам в ответе написал: выпадет узел — падает вся цепочка. Так про задачи не говорят, так пишут инструкцию к штуке, которая может сломаться в руках.

Стакан я сгрёб в обе ладони. Кофе в нём остыл до едва тёплого, греться было уже не обо что, а руки требовалось куда-то деть.

Вопросы у него были ровно туда бьющие, где дыры. Два по существу, нащупанные в темноте, и ни слова о том, сколько я заплачу и не жулик ли я. Так меня спрашивали разве что подмастерья на третьем году, и то не всякий.

— И какой вывод?

— Вывода два. — Он выставил два красных пальца. — Либо это красивая абстракция, за которой пусто, и тогда я развлекался за свой счёт. Либо оно существует. И если оно существует, то это интереснее всего, что я видел за десять лет!

— Например?

— Ну смотри. Может, у тебя какая-то своя арифметика, не такая, как у всех, и тогда понятно, почему у тебя баланс сходится там, где сходиться не должен. Или закрытый стенд, установка, чей-то узел, про который не пишут в открытую. А то и вовсе чья-то старая работа, которую в своё время не опубликовали, а ты её где-то откопал и сам не понял, что откопал. Мне, честно, всё равно, какое из трёх.

— А что тебе не всё равно?

— Мне надо понять. — Тараторить он на этом месте перестал. — Забирать я ничего не собираюсь, мне и некуда. Денег тоже не прошу, то есть возьму, если дашь, я не богатый, но приехал я не за этим. Пусть мне хоть кто-нибудь объяснит, что это такое, потому что я давно уже толком не сплю и всех вокруг уже… — Он споткнулся. — Ну, неважно. Я, если что, могу и сам ещё покопать, я же не всё выжал, я если сяду плотно…

— Не надо.

Сказал я тихо, и Артём осёкся на середине слова и снял руки со стола. Секунды через три он всё-таки придвинул свой стакан обратно и отхлебнул. Ничего с человеком не случилось.

Долго считать не пришлось.

Первое. Меня нашли по одной картинке, которую я сам же и приложил. И не за сутки, тут себя обманывать глупо. Сначла он, по его же словам, ковырял задачу молча, потом написал мне и получил отказ, после чего сидел над ней ещё, собирался и ехал, а теперь караулит меня у забора. С того дня, как я нажал кнопку, вышло полторы недели. Значит, упирается всё в желание. Сегодня захотел он, завтра захочет тот, кому я понравлюсь куда меньше, и упрётся ровно в этот же корпус… Такого лучше держать при себе, чем ждать, пока его наймёт кто-то другой.

Второе. Он собрался, приехал невесть откуда и второй вечер мёрзнет у ворот ради ответа на вопрос, который его самого никак не кормит. Таких я видел, и не двух и не трёх. Помню их поимённо, за обе свои жизни. Из них выходили лучшие мои ученики. Лечить их потом было чистое мучение, о себе такие забывают первым делом.

Взвесил я это дважды, оба раза вышло одинаково.

— Завтра, — отрезал я. — Здесь же, в четыре. Покажу.

Он замер, не донеся стакан до рта.

— Что покажешь?

— Откуда взялась твоя задача.

— В смысле — п-прям… — Артём брякнул стаканом слишком резко, тот качнулся и поехал, так что подхватывать пришлось у самого края. — Так. Ладно. Хорошо. Я приеду раньше.

— В четыре.

— Да понял я, что в четыре, но я всё равно приеду раньше, я не усижу дома же!

За час, что он говорил, желудок у него, к слову, притих. Возле меня мелкая дрянь и без касания понемногу рассасывается сама, тихим фоном и очень медленно, а он и спишет это на горячее да на удачный день. А вот голова у него ныла давно, с середины дня, если судить по забитому загривку, и к ночи разболится сильнее, потому что боль эта живёт у него в шее, не в голове.

Собирался он долго и суетливо: захлопнул ноутбук, запихал в рюкзак, уронил шапку, поднял, поблагодарил дважды, у порога обернулся и поблагодарил в третий раз. Примёрзшую дверь он с первого раза не одолел, со второго выдавил плечом, а через полминуты влетел обратно за шарфом, который так и висел на спинке стула, выпалил «я идиот» с большим чувством и ушёл уже окончательно.

Я остался один за липким столом. Над трубой всё так же тлела половина лампочек, спорщики у окна доспорили до пересдачи после Нового года и полезли одеваться, а девушка за кассой первый раз за вечер подняла голову, чтобы проверить, ушли мы или нет.

Думал я, впрочем, уже не про него. Он-то теперь мой, и это единственный итог вечера, который меня устраивает. Голову мне занимала ниточка, потому что один человек, из чистого любопытства, на свои и в одиночку, дошёл по одной картинке до дверей моего корпуса. Сколько в стране таких, кто умеет то же самое? Тысячи, надо полагать. А сколько их уже прошло по моему следу просто за зарплату, вообще обо мне не думая? И вот этого я не узнаю никак, потому что след я оставляю каждый день и не чувствую, как он ложится.

Телефон я выудил из кармана и выложил перед собой на клеёнку.

В чёрном экране отражалась гирлянда, а я долго разглядывал эту гладкую тёплую железку, которую таскаю с собой с самой осени. Так я разглядывал бы нож, всё это время пролежавший в кармане лезвием ко мне.

Кафешку я забраковал ещё в обед.

Дверь там одна, столы стоят вплотную, а девочка за кассой хоть и сидит в телефоне, уши у неё, ручаюсь, работают исправно. Показывать в таком месте то, что с утра лежало у меня в кармане, всё равно что резать руну прямо на прилавке посреди травяного ряда. Заодно я отписал Артёму на бирже, что встречаемся у той же двери, но в семь вместо четырёх, потому что в четыре тут ещё валит народ с пар, а к семи улица пустеет.

К кафешке я подошёл ровно в семь, как и договаривались. Мороз к вечеру взялся всерьёз, так что снег под ботинками скрипел на всю улицу, а медяшку сквозь подкладку я нащупал, кажется, в десятый раз за дорогу. Артём топтался у входа, а по тому, как он перекатывался с пятки на носок на укатанном снегу, я дал ему тут не меньше часа.

Куртка на нём была та же самая, осенняя, руки он прятал в рукава, а на фонарь щурился так, будто фонарь ему лично задолжал. По привычке я прощупал его с первого взгляда. Спал он и сегодня часа четыре, кусками, воды в нём не было вовсе, отчего к вечеру у него и разболелась голова. Пальцы он от виска не отнимал, придерживая её, как крышку на убегающей кастрюле. Вчера эта боль только примеривалась, а сегодня встала в полный рост.

— О, привет! Я, короче, в шесть приехал, я предупреждал, что не усижу, — выпалил он и переступил с ноги на ногу. — Я на скамейке сидел. Там холодно, если что.

— Идём, а то у тебя уже пальцы белые.

— А куда мы?

— В тепло.

Повёл я его в обход главных ворот, вдоль забора и мимо баскетбольного кольца, где снег утоптан до льда и фонарь горит один на весь двор. В восьмом часу декабрьского вечера этого хватает за глаза. Фонарь высвечивает только пятачок под собой, а на задворки в такой мороз никого не заносит.

Полдня у меня ушло на разведку, и со стороны она выглядела чистым дурачеством. Я ходил по кампусу и задирал голову. За три месяца в этом мире мне ни разу не пришло в башку посмотреть, что висит над моей макушкой, а вчера вот этот самый сутулый мужик за один вечер растолковал, как в городе устроена память. Чёрных полусфер я насчитал три, на крыльце главного и в холле под расписанием, а третья висела над воротами, куда мы сейчас не пошли. Над мастерскими пусто, потому что красть там нечего, кроме тисков, а любоваться на банку с гвоздями никому не интересно.

— Слушай, а мы задами, да? Это специально? — уточнил Артём, поскальзываясь и хватаясь за меня.

— Специально.

— Ага. Ага-ага. Всё, молчу.

К себе я его не повёл, и тут объяснять было чего. В холле общаги за столом сидит вахтёрша с журналом, куда гостя записывают вместе с тем, к кому он пришёл, а напротив двести седьмой живёт Полина, которая снимает всё живое в радиусе трёх шагов и тут же куда-то это сливает. Хватит с него корпуса, а номер комнаты пусть остаётся при мне.

Молчал он ровно до крыльца мастерских, после чего объявил, что у них в универе была такая же дверь и её тоже подпирали кирпичом. Нашу подпирать не понадобилось: ключ от учебной я выпросил ещё днём, наплёл лаборанту про сушку сырья и поныл, что горят сроки. Тот записал меня в тетрадку и, зевнув, вернулся к чаю. Про проект тут верят чему угодно, я проверял.

В учебной стояло сухое нежилое тепло, отчего с мороза у меня сразу зачесались уши. Стоило щёлкнуть выключателем, как лампа над средним столом помигала, а потом, загудев, всё-таки разгорелась. Под этой лампой было видно, что комнату не открывали давно. Курс по мастерским кончился вместе с прошлым модулем, а учебную в декабре и не отпирают. Тем удивительнее оказалась батарея под окном, почти горячая под ладонью. Для здешнего кампуса чудо покруче того, ради чего мы сюда шли. Прошёлся я вдоль столов, все четыре в старых порезах и масляных пятнах, и выбрал средний, смахнув с края чью-то медную стружку. Окно тут выходит в глухой задний двор, куда ходят разве что к котельной, что меня и устроило. У стены остался верстак с тисками, а над ним висел плакат по технике безопасности, где мужик с обречённым лицом совал руку в станок. Лицом к этому страдальцу, через всю комнату, спиной к двери я и наметил место для гостя. Пусть человеку будет на что смотреть, кроме меня.

Дверь тут не одна: вторая ведёт в станочный зал, откуда есть ход на задний двор, и днём я подёргал её за ручку, убедился, что открывается. Зачем мне это понадобилось, я себе объяснять не стал.

Артём стянул рюкзак, сел, куда я показал, и завертел головой, разглядывая тиски и плакат.

— Нормально тут. — Он подышал в горсть. — У нас на кафедре в такой комнате крыса жила, мы её подкармливали…

— Слушай сюда, — оборвал я и вытащил из кармана пластинку.

Медь с улицы отдавала холодом в ладонь, а пальцы я разжал не сразу. Вот тут у меня внутри и повернулось по-настоящему. За всю прошлую жизнь я показывал работу только своим, да и то потому, что своим положено знать, чем ты латаешь их людей. А сейчас я стоял над столом напротив чужого мужика в дешёвой куртке и собирался отдать ему кусок себя добровольно, без всякой нужды. Отыграть назад такое нельзя ни завтра, ни через год…

Ну и ладно. Решил я это ещё вчера, за липким столом под гирляндой.

Медяшка легла в ладонь как влитая, со спичечный коробок, чуть толще монеты; по краю успела проступить зелень, а вязь с обеих сторон я резал штихелем, взятым в здешней мастерской. До сих пор помню, где рука дрогнула. Вязь я резал самую простую, на тепло: боль такая пластинка снимает, только если лежит на самом больном месте, а голову через ладонь ей не достать. Медяшку я перевернул узором вверх и выложил между нами.

— Возьми. Подержи. И запомни, какая она сейчас.

Артём подцепил пластинку двумя пальцами, как берут жука, а перехватив её в ладонь, прикинул на вес.

— Медь. Тяжеленькая. Это резцом, да? Не лазер, лазер ровнее… Сам резал? — Он стукнул по краю ногтем и прислушался. — Цельная. И холодная, зараза.

— Холодная, — согласился я и протянул руку.

Работы там было на полторы секунды. Канал я открыл привычно, подцепил каплю, которой не жалко даже на нынешнем моём донышке после трёх ночей у кастрюли, да и толкнул её в вязь. Медь под пальцами отозвалась изнутри тем ровным ощущением, которое я узнаю с закрытыми глазами. Медяшку я подтолкнул обратно Артёму.

— Держи.

Артём подхватил пластинку и открыл рот, чтобы договорить про резец.

И закрыл.

Он сидел с вытянутой ладонью, а с лица у него кусками сползало всё, с чем он приехал сюда на час раньше, пока медь грелась молча. В дешёвых книжках чудеса положено обставлять свечением и искрами, а тут пластинка, которая секунду назад была как ключ из кармана, набирала тепло и продолжала набирать…

— Т-так, — выдавил он тонким голосом. — Так-так-так…

Впервые на моей памяти у человека кончились слова, а я, каюсь, наслаждался.

— Она реально горячая, я н-не… — Он перебросил медяшку с ладони на ладонь, будто картошку из костра, и прижал к запястью с внутренней стороны, где кожа тоньше. — Градусов пятьдесят. Где источник?

— В ней.

— Так там негде! — Он перевернул пластинку, прошёлся по обратной стороне большим пальцем, выискивая шов. — Она сплошная, я по стуку слышал и по весу чувствую, тут два миллиметра, туда и плёнку не спрячешь! Питание откуда? Это реакция? Термохимия? Ты её чем-то мазал? Слушай, если мазал, скажи сразу, я не обижусь, я просто иначе неделю потрачу на модель!

— Ничем не мазал. Вторая такая же у меня есть, показать?

— Не надо второй, вторая ничего не доказывает! — Он даже руками замахал. — Мне нужна эта, при мне, ещё раз.

Повторил я столько раз, сколько он попросил. Обошлось мне это дешевле, чем один вечер над кастрюлей. Сначала он накрыл пластинку своей ладонью и придавил, будто она собиралась сбежать. Медяшку он выложил на середину голого стола, отошёл к двери и оттуда не спускал с неё глаз через всю комнату. Потом, едва я вложил каплю, он усадил меня в дальний угол, велел не вставать и караулил медяшку сам, сложив руки на груди, как приёмщик на складе. Под конец он отнёс её на подоконник, где от стекла тянет стужей, сколько щели ни заклеивай. Греться она там тоже не перестала.

Я покосился в окно, где по двору тащился парень от котельной, а ведро у него на каждом шаге звякало дужкой. И ведь смешно. В столовой домывали посуду после ужина, а в трёх шагах от меня человека разбирало на части.

— Что у нас греется без питания… гидратация, экзотермика… оксид кальция с водой, ага, — бубнил Артём, листая телефон. — Только у тебя медь и никакой воды.

Он выложил обе ладони на стол и уставился на них.

— Ты понимаешь, в чём засада, — уронил он тихо, куда-то в столешницу. — Я бы отдал что угодно, чтобы это оказалось фокусом. Фокус-то я разберу, за ним всегда есть механика. А тут оно повторяется. Шесть раз из шести, на моих условиях. И ни одного объяснения. У меня в голове пусто, понимаешь? Мне от этого физически нехорошо…

Он снова придавил висок, даже не заметив движения, и сощурился на лампу, а я смотрел на это уже полчаса.

— Затылок и за правым глазом, — перечислил я. — К вечеру сильнее. И от света режет.

Пальцы он от виска отнял.

— Э-э-э… да. А ты откуда…

— Спишь ты часа по четыре, и то кусками, до самого утра. Воды не пьёшь совсем, кофе за воду не считается, он наоборот работает. И сидишь ты над своей машинкой скрюченный, часов по двенадцать, отчего у тебя вся шея закаменела до самых лопаток, а через неё идёт всё, что кормит голову. Так что пережало тебе там, снизу, под черепом.

— Ну это же просто график, у всех так…

— Сядь ровно. Руки на стол. Подбородок не задирай.

Сел он раньше, чем дослушал, а я обогнул стол и встал у него за спиной.

Шея у него была куда хуже, чем виделось со стороны. Под пальцами, у самого основания черепа, всё стояло сухим твёрдым узлом, а рядом частил тонкий злой пульс: третьи сутки на кофе и азарте. Поймав глубокие волокна, я прошёл вдоль них большими пальцами и потянул спазм на себя.

Полпроцента. Ровно столько я когда-то положил в кружку чая для одной невыносимой старосты, и, честно говоря, чай дался мне тяжелее…

Узел под моими руками поплыл и распустился, кровь толкнулась вверх, куда ей месяцами не давали ходу, отчего Артём и вздрогнул.

— Ой.

— Сиди.

— Нет, оно… ой-ой-ой. — Он замер, вытянув руки по столу, и заговорил осторожно, будто боялся спугнуть. — Оно уходит. Прямо уходит. Как будто кто-то громкость убавил.

Секунд через десять я снял ладони и отошёл. Он посидел неподвижно, потом медленно снял очки, протёр стёкла о свитер, надел обратно и уставился на плакат в другом конце комнаты.

— Я вижу, — выдохнул он.

— Что видишь?

— Буквы. Мелкие, внизу, где про заземление. У меня месяца три пелена стояла и резало от экрана, я думал, диоптрии поехали, собирался записаться… — Он сдвинул очки на лоб и помял переносицу, где они оставили две розовые вмятины. — Я забыл вообще, что так бывает… Что просто ничего не мешает.

Две сотни лет я лечил по разнарядке, а последние месяцы тут лечу за пару сотен, положенных на лавку, да чтобы от меня наконец отстали. И вот стою я в пустой учебной под гудящей лампой, отдав полпроцента непонятно с чего, а человек напротив моргает и радуется плакату по технике безопасности.

Приятно это было до неловкости, только вот привёл я его сюда не радовать.

— Артём.

— А?

— Слушай внимательно, повторять не буду.

Заговорил я так, как говорил в палатке, когда пора было прекращать бардак, отчего он и выпрямился.

— Есть эффект. Есть носитель, вот эта железка. И расчёт, по которому она работает. Трёх этих вещей тебе хватит для любой работы, больше знать не понадобится.

— Хорошо, но…

— Откуда это у меня, ты не спрашиваешь. Ни сегодня, ни когда решишь, что заслужил.

Он набрал воздуху и передумал.

— Дальше. Никому ни слова. Друзей это тоже касается, и ваших чатов. Ни намёком, ни ещё как.

— А если…

Договорить я ему не дал.

— Нарушишь один раз — и мы незнакомы. Я исчезаю. Ты остаёшься с тёплой медяшкой и славой сказочника, а проверять это на мне я не советую. Как вылечил, так и покалечил.

Он думал две секунды. За эти две секунды я успел прикинуть, с чего он начнёт торговаться, и поставил на записи.

— Условия доступа, — кивнул он.

И всё.

— Ага, я понял, нормально. Я с закрытыми данными так и работаю. Там всегда есть список того, чего нельзя. Не спрашивать, не выносить наружу. Принято.

Проглотил он это как строчку в договоре, без торга и без обиды. Меня, признаться, слегка перекосило от того, до чего же легко…

— А называть это как?

Спохватился он уже на полпути к рюкзаку.

— Мне ж надо в голове держать. Я не могу думать про «ту штуку». У меня мозг требует имени.

— Как хочешь.

— Тогда пусть будет… явление.

Слово он покатал во рту, попробовал на вкус и остался доволен собой.

— Ага. Явление. А в расчётах запишу его в неучтённые факторы, и совесть моя чиста. Оно ж как недокументированное апи. Ручка есть, дёргаешь, работает, а исходников тебе никто не покажет.

— Ручка чего?

— Апи. Ну, интерфейс. Место, за которое можно взяться, не зная, что внутри.

Я потёр подбородок и решил, что переспрашивать буду выборочно, иначе мы тут заночуем.

А он уже полез в рюкзак.

Я, дурак, ждал, что он попросит показать ещё раз. Что начнёт клянчить пластинку домой или полезет выяснять, как связана моя задача с биржи вот с этой медью. Вместо этого он вытянул ноутбук, весь в наклейках поверх наклеек, и, откинув крышку, зашарил глазами по стенам в поисках розетки. Розетку я показал, у тисков, только зарядки в рюкзаке не нашлось: он выгреб оттуда моток каких-то проводов, перебрал по одному, да так и махнул рукой. Кулер внутри взвыл простуженно, угол экрана мигнул красным. Там я и разглядел десять процентов заряда.

— Так, — объявил Артём уже совсем по-деловому. — Пока не сдох. Первое.

— Считать?

— Нет. Первое — это где ты светишься. — Он забарабанил по клавишам, на меня не глядя. — Задачу выкладывал откуда?

— С телефона.

— С того самого, где карта и всё остальное. Прекрасно. Аккаунт на бирже заводил на какую почту?

— На которую в академии регистрировали.

— То есть на почту с твоей фамилией. — Он на секунду прикрыл глаза. — Ладно. Где ещё ей пользовался?

— В банке. И на портале, там рейтинг висит.

— Пароль везде один?

Я промолчал, но переспрашивать он не стал, только черкнул у себя строчку.

— Дальше. Кто тебя фотографирует?

— В смысле?

— В прямом. Кто ходит рядом с телефоном и щёлкает всё подряд. Соседи, подружки, вот это всё. И куда оно потом девается.

Тут я подумал про Полину. Коты у крыльца, десять кадров за раз, а дальше начинается то, чего я после вчерашнего вечера боюсь даже называть: сторис, отметки, чужие репосты…

— Есть такая, — признал я не сразу. — Соседка. Котов фоткает.

— Коты, — повторил он так, будто я назвал ему диагноз, и застучал по клавишам.

Попал он, между прочим, точнее, чем думал.

Потрошил он меня минут десять, короткими вопросами, по кругу возвращаясь к тому, что я уже говорил. Чем я плачу на рынке, у кого беру медь и сколько раз подряд брал у одного и того же мужика, кому в общаге успел сболтнуть про травы. С каждым ответом в комнате делалось всё тише.

Во дворе бухнула дверь котельной, за которой кто-то долго и обстоятельно выяснял, куда подевалось ведро. Потом хлопнуло ещё раз, после чего снаружи опять стало пусто, а у нас остался один стук клавиш.

— И телефон, — добавил он, не поднимая головы. — Он у тебя в кармане прямо сейчас, и знает про тебя больше, чем твоя соседка с котами.

За осень я выучился отмалчиваться перед участковым и объяснять любопытным, с чего это я умею щупать чужие колени, а руки держал при себе даже в столовой. Банки жили под кроватью, тетрадь под матрасом.

А этот сутулый за десять минут набрал на меня больше, чем я прятал с самого сентября! Он даже не старался, честное слово… Просто спрашивал по списку, поглядывая на индикатор заряда.

— Ты не парься, всё лечится, — бросил Артём, не отрываясь от экрана. — Порядок такой: сначала закрываем дыры, потом строим. Наоборот нельзя: построишь красиво, а потом за тобой придут.

Он дописал строку, потянулся и хрустнул шеей, которая теперь ходила свободно.

— А работать мы где будем? В общаге же нельзя.

«Мы».

Слово он обронил мимоходом, между розеткой, дырами и порядком действий, а я поймал его на лету и подержал, потому что за две свои жизни привык произносить такие слова первым.

Ответить мне было нечего. Своего угла в этом мире я так и не нажил… Не пытаться же отжать у государства квартиру, которую оно давно ещё забрало у сироты… «он же в общаге живет.»…

— Ты только сразу не заводись, ладно? — Артём развернул ко мне ноутбук и придержал крышку двумя пальцами, будто она собиралась захлопнуться сама.

Заводиться я и не думал, мы продолжали разбирать где я как светился… на экране висел список, ровный и аккуратно разбитый на две колонки, вроде тех ведомостей, в какие у нас в палатке сводили расход перевязочного за неделю.

Только расходовали тут меня.

Кафешку напротив кампуса, ту самую, которую несколько дней назад я забраковал под медяшку, в этот раз я выбрал сам: показывать тут было нечего, зато слушать можно и под гирляндой. Сели мы в дальнем углу полуподвала, у трубы, где половина лампочек перегорела, похоже, ещё при прежнем хозяине, а вторая мигала не в такт. Кофе из машины стоил сорок рублей и на вкус выходил ровно на свои сорок, а девушка за кассой головы от телефона не подняла ни разу. Артём тем временем дотянул шнур ноутбука до розетки под трубой первым же движением, потому что своей батареи его машинке хватает минут на двадцать. Он это знает лучше всех.

— Читай сверху вниз, — Артём потёр ладони и сунул их под мышки, потому что от двери тянуло сквозняком, а батареи тут еле грели. — Я выписывал, как выгребал, без всякого порядка. Сам увидишь.

Первым пунктом шла Полина.

— Вот это самое жирное, — он постучал ногтем по строке. — Фотографии котов. Их под сотню, они открыты всем подряд, и висят с осени.

— Про фотографии я знаю.

— Ты знаешь, что она их выкладывает. А я тебе сейчас расскажу, что она выкладывает вместе с ними. — Он растянул картинку на весь экран. На ней я узнал отмостку под моим же окном, снятую с земли, и всю мою семёрку в одном тёплом клубке. — Раз: метка места. Общага, корпус, крыльцо. Стоит прямо в подписи, и ставила её программа, не Полина. Полина, я думаю, вообще не в курсе, что там что-то стоит.

Ноутбук я подтянул к себе за угол крышки и прочитал подпись сам, буква за буквой. Общага, корпус, крыльцо, и всё это лежало открытым с осени, у меня же под носом…

— Два, — он потянул снимок вниз. — Окно. Второй этаж, третье от угла, на подоконнике изнутри стоит что-то жёлтое. Вычисляется за минуту. Три: под фоткой девочка пишет в комментариях «это же под двести седьмой», и ей отвечают «ага, там детдомовский живёт». С октября. Открыто.

Номер комнаты я ему нарочно не называл. Водил задами мимо мастерских, ключ у лаборанта выпрашивал под сушку сырья, в холл общаги не пустил из-за журнала на вахте. А номер, оказывается, два месяца лежал в открытом доступе, под котами, с сердечками и тремя восклицательными знаками…

— Дальше про тебя лично. — Он щёлкнул по следующей строке. — Ты есть в чужих сторис. Двадцать два раза за осень, и это только то, что я выгреб за один вечер. Столовая, коридор, посвящение первокурсников, зал с мечами. Никто тебя по имени не отмечает, ты просто попал в кадр. Но у каждой такой картинки снизу приписаны дата, время и место, а приписывает их не человек, ему лень.

— Телефон, — сказал я.

— Телефон, — согласился он с удовольствием учителя, которому наконец ответили правильно. — Дальше аккаунт.

Тут он даже подобрел.

— Ник у тебя чистый. Kontur, ни имени, ни строчки о себе, я оценил, когда откликался. Только заведён он с той же машинки, что и всё остальное. А почта на нём академическая. С фамилией.

Он развёл руками.

— Это как повесить на дверь табличку «тут никто не живёт» и оставить в замке ключ с биркой.

Кофе я всё-таки допил, тёплый, хоть согреться. Слушал я его и думал одну неприятную вещь: за двести лет меня ни разу не находили по следу, который я оставлял сам, добровольно и каждый день, в одно и то же время.

— Карта. Стипендия падает шестого. Снимаешь ты её всю и сразу, в одном и том же банкомате, ближе к вечеру. Вот тебе три месяца — и все три раза одно место, один час.

Щетину на подбородке он поскрёб так, будто извинялся.

— Ещё камеры. Проходная, магазин у остановки, банкомат. Три штуки на одном твоём маршруте, и все три пишут лицо.

— И последнее?

— И последнее у меня вот. — Артём выудил из рюкзака мятый листок в клетку, исписанный мелким кривым почерком, и подтолкнул его ко мне. — Твоя неделя. Понедельник, среда, пятница — клуб, к пяти, уходишь около семи. Вторник и четверг там же, но в шесть и с народом. Суббота — рынок, с раннего утра, торгуешь до обеда, потом сидишь у корпуса. Воскресенье ты где-то в городе, тут у меня дырка.

Листок я перечитал дважды. Свою неделю по памяти я бы так подробно не расписал…

— Ты за мной ходил?

— Да ты чё! — Он даже отшатнулся, чуть не сшибив локтем стакан. — Я? Да я из дома не выходил, у меня же батарея на ноуте дохлая, я его от розетки не отцепляю. Это всё чужие посты и три вечера. Я тебя, Сав, за эти три вечера живьём ни разу не видел.

Меня, если честно, продрало сильнее, чем в переулке от железки.

За две сотни лет я сколько угодно раз заходил в чужие города, где меня хотели видеть мёртвым, и уходил из них так, что искать начинали через сутки. Умел не оставлять за собой ни имени, ни привычки садиться за один и тот же стол. Цену осторожности я знал с обеих сторон, потому что сам не раз находил людей по мелочам. А тут меня третий месяц сдавала рыжая девчонка с телефоном, каждый день, ласково и от всей души.

Найти меня мог кто угодно, играючи, за три вечера у розетки. Вот от этого и было по-настоящему погано…

— Ты чего замолчал? — Артём тронул крышку ноутбука и на всякий случай придвинул её к себе.

— Считаю, — отозвался я. — Считаю, сколько народу мимо этого прошло, не глядя.

Он покивал и полез в стакан за остатками кофе, а я прошёлся по нему взглядом. Спал он опять всего часа четыре, желудок у него сводило с утра. Там уже потихоньку разгорался тот огонёк, который через полгода станет диагнозом. Каплю я туда всё-таки толкнул, меньше процента, из своих восемнадцати. Артём в это время увлечённо облизывал ложку и пропустил всё мимо себя, а завтра решит, что помогла булка.

— Слушай, — он отставил стакан. — А тебя вообще искали когда-нибудь? Живьём, в лицо, не в сети.

Спросил он буднично, будто про детские болячки.

— Искали, — сказал я.

И проговорил вслух то, что осенью прошло у меня фоном, между котами, мазью и правилами распорядка. Записка под дверью в октябре: сложенный вчетверо листок, корявые буквы, ни подписи, ни адреса. Двое у мусорных баков в ноябре, назвавшие меня Савкой. Мужик на рынке в тёмном пуховике не по погоде разглядывал меня минуты полторы, будто сверял с фотографией, а когда мимо проскрипела тётка с тележкой, у ограды уже было пусто…

— И имя мне называли, — добавил я. — Мосол. Старший из интерната, тот, кто там распределял, кому чего. Я на него работал.

Своих воспоминаний об этом человеке у меня нет ни одного. Зато от клички меня каждый раз подбирает, как по команде. Отмечаю я это холодно, как отмечал бы чужой рефлекс на чужой койке: занятно, значит, вот на что тебя натаскали…

Артём слушал, вцепившись в стакан.

— И что он? Ищет?

— Мне про него сказали иначе. Осенью, из своих же, интернатских, Киря. Он сам найдёт, если понадоблюсь. Отпустили типо подрасти.

В кафешке у стойки уронили ложку, она звякнула о кафель. Парень в наушниках за соседним столом даже не обернулся.

— Плохо, — выдохнул Артём наконец и заговорил тише. — Слушай, ну это же совсем другой канал, понимаешь? Я тебе почищу сеть, метки поснимаю, кэш попрошу выкинуть. Но если человек идёт по старым связям, по людям, ногами… против этого у меня инструментов нет вообще. Я в этом месте пустой.

— Знаю.

— И тебя это как будто не пугает?

— Пугает, — признал я. — Только руками я его отсюда не достану.

Пугало меня совсем другое, если уж честно. Человек, который ждёт и придёт сам, когда решит, уходит у меня в отложенные задачи с известным условием, а такие я привык решать, когда подойдёт их черёд. Искать его самому, бегать по городу и спрашивать? Ни времени, ни людей у меня на это не было, а соваться наугад в чужую темноту я отучился ещё на первом своём фронте: придёт, тогда и поговорим. Ждать чужого хода мне поперёк горла, но выбор тут был невелик.

Вопрос я отложил со спокойной совестью, что характерно…

Полину было жальче всего, потому что виноватой она себя, ручаюсь, и не считала, да и не была.

Стоит попросить её не выкладывать снимки, как начнутся вопросы, за вопросами обида, а через неделю она всё равно забудет, потому что живёт она вспышками и снимает всё, что шевелится. Сработало бы наверняка одно. Отойти самому, перестать сидеть с ней на подоконнике в коридоре. Только цену такую я платить не собирался, и разговаривать сам с собой об этом даже не стал. Отдыхать тоже надо.

Значит, остаётся третье: считать её частью погоды и одеваться по ней.

Поймал я её в тот же вечер, у себя под дверью. Из кухни в конце коридора тянуло жареным луком, за стеной бубнил чужой телевизор, а потом грохнула двести восьмая, по коридору пронеслась рыжая в худи на три размера больше, и мне под нос сунули телефон.

— Смотри, смотри-и! Твой дымчатый сегодня спал в тазу! В ТАЗУ! Я сорок кадров сделала!

— Полин, окажи услугу.

— Мгм? — Она щёлкала дальше, не глядя на меня.

— Не отмечай в фотках место. Ну, где снято.

Телефон она опустила, веснушчатая физиономия развернулась ко мне целиком, брови поехали вверх.

— Э-э-э, зачем? Их же прославить надо, пусть все знают, где живут лучшие коты кампуса!

— Так они у нас конспиративные, — я сделал самое честное лицо из имеющихся. — Слава им, конечно, нужна. А адрес пусть остаётся коммерческой тайной, а то набегут поклонники, и в тазу спать станет негде.

Секунды две она меня разглядывала, прищурившись, потом фыркнула.

— Ладна-ладна, не бурчи. Уберу я твоё гео, жалко, что ли. — И тут же впихнула мне в ладонь мандарин, неизвестно откуда взявшийся. — На, а то ты зелёный. Ты вообще ешь?

Мандарин я сгрёб, холодный, с балкона, и потянуло от него так, что в нашем коридоре на секунду запахло праздником.

Уберёт она метку с трёх ближайших сторис, а на четвёртой забудет, я это понимал прекрасно и злился только на себя. Мир изучить надо было раньше, чем в него вписываться…

На крыльце, под фонарём, я набрал Артёма. Снега за вечер намело по щиколотку, так что, пока шли гудки, я успел утоптать под собой ямку. Внизу дворник разгребал этот же снег лопатой, прокладывая к воротам ровную дорожку.

— Артём. Всё старое вычисти. Что убирается, убери. Остальное задави так, чтобы не всплывало. Начни с октября и иди назад.

В трубке стало так тихо, что я слышал, как у него в комнате гудит ноутбук.

— … Понял, — отозвался он, разом растеряв свою скороговорку. — Сделаю. Только фотки уже разошлись по чужим телефонам, их не соберёшь.

— Собери, что достанешь.

— Окей.

Спорить он не стал и разрешения спрашивать тоже, а я подумал, что говорил с ним по-палаточному. Ну и ладно, иногда полезно.

Главное же я сделал молча и в ту же ночь. Под соседский храп я выгреб из-под кровати всё, что там держать нельзя: тетрадь с расчётами, три готовых пластинки, банки мази, ящичек с медью. Пересчитал, переложил тряпками, чтобы не звенело, и упрятал в сумку. В комнате, куда влетают без стука, где сосед берёт мою кружку не спрашивая, а комендантша дважды за модуль делает обход, ничему из этого не место.

Нужен был свой угол, глухой и чужому глазу неинтересный.

Искали мы его в итоге четыре дня.

Свои требования я вслух не проговаривал, они у меня сидели в позвоночнике с давних времён: два выхода, стены, через которые не слышно, соседи глухие или сильно занятые, во дворе ни одной чёрной полусферы, камеры то есть, топить можно, шуметь можно, от кампуса недалеко, но и не за углом. Артём вывалил свои возможности, и вот они для меня оказались новостью. Оформлять на чужое имя, платить наличными, договор через интернет не подписывать и номера хозяину не оставлять. А главное, чтобы между мной и помещением стоял кто-то третий…

— У нас это называлось иначе, — заметил я. — Но означало то же самое.

— У вас — это где?

— Далеко.

Подвал под продуктовым мы забраковали через минуту. Сухо, тепло, вот только прямо над крыльцом висит камера, а хозяин просит паспорт. Гараж в кооперативе за стадионом отпал следом, потому что зимой в железной коробке даже мана не спасёт, а свет туда тянут проводом от соседа. В частном секторе за линией нам показали половину дома с отдельным входом. Минут пять я слушал, как через забор две бабки перетирают, кого это привели. Такие соседи любой чёрной полусферы стоят, только пишут вслух и сразу на весь квартал, так что попрощались мы быстро.

Четвёртый вариант прошёл мимо всяких сайтов. Артём выцепил его через какого-то знакомого своего знакомого, которому он третий год бесплатно чинит бухгалтерию.

Шли мы туда пешком, а по дороге я считал. Старый район в получасе от кампуса, двухэтажки послевоенной кладки, тополя в изморози, дворы проходные. Пока дошли до углового дома, я насчитал три выхода со двора и сразу повеселел.

Четыре ступеньки вниз, в полуподвал, и снег на них никто не чистил с ноября. Дверь железная, со двора, своя, от подъезда отдельная; хозяин провернул в ней ключ дважды и посторонился. Я шагнул в темноту, где в нос ударило холодным бетоном и старым машинным маслом.

Пока он шарил по стене в поисках выключателя, я промерил комнату из угла в угол. Метров тридцать, а потолок такой, что я доставал до него рукой, не вставая на носки. Окна узкие, под самым потолком, в приямках, и по полу от них несло стылым. Под ботинком хрустнуло, я нагнулся. Обломок верстака, а дальше на бетоне четыре ржавых пятна от станины. Мастерская тут была, и стояла долго. Стену я попробовал кулаком. Звук ушёл в неё и не вернулся, а для верности я прошёлся вдоль и постучал ещё раз.

Настоящего второго выхода тут не было, так что пришлось смириться. Окна в приямках узкие, но человек в них пролезет, если очень захочет; я примерился плечами и решил, что смог бы вылезти.

Кран над раковиной я провернул до упора. Труба крякнула, кашлянула и плюнула ржавой струёй, а по эмали пополз рыжий след; вода, стало быть, есть. Счётчик у двери и лампочка на длинном проводе, значит, и со светом тут порядок. Батарея под ладонью оказалась чуть тёплой, топят вполсилы. А в углу у окна на стене белел иней. Стена промерзает насквозь, и сохнуть тут ничего не будет.

— Сыро-о тут, я не скрываю, — хозяин, дядька в дублёнке, зевнул в кулак; вся эта возня надоела ему, похоже, ещё до нашего прихода. — Второй год стоит, никому не нужен. Шесть в месяц, и я не торгуюсь.

— Четыре с половиной, — отрезал Артём, — вперёд за два месяца. Наличными, сегодня.

Дядька посопел, пошевелил губами и сдался. Видно, прикинул, сколько ещё сдавать эту дыру. Дальше Артём делал что-то, чего я до конца не понял. Расписку оформили на человека, которого я никогда не видел, деньги Артём отдал из рук в руки, а в бумаге вместо аренды оказалось написано что-то про хранение имущества. Я разобрал половину и кивал, где надо.

Девять тысяч, всё, что у меня было, плюс аванс за партию, которой ещё и в кастрюле не было. Дёшево оно вышло ровно потому, что место паршивое.

Вечером мы заявились туда уже со своим ключом.

Артём щёлкнул выключателем, лампочка на проводе качнулась и загорелась вполнакала, а по стенам растянулись длинные тени. Пусто, гулко, на пыльном бетоне только наши же следы с прошлого захода, дыхание шло паром, от пола тянуло погребом. Наверху, во дворе, кто-то долго выбивал половик о перила, потом шаги проскрипели по снегу, и хлопнула дверь подъезда.

— Так, стол сюда, — Артём немедленно зашагал по комнате, меряя её ботинками. — Спиной к стене, лицом к двери, тебе же так нравится. Розетку я вон ту проверю, она мне не нравится. Витую пару сюда не протянешь, значит, модем… только стены толстые, сигнал просядет. Вынесу антенну в приямок, будет как в танке, но жить можно… И схему твою я сюда перетащу, как встанет стол, сяду за неё всерьёз, а то я её вторую неделю в голове ворочаю.

Он говорил и говорил, отмеряя шагами будущее рабочее место, а я стоял посреди помещения и ловил в себе незнакомое.

Три месяца в этом мире я прожил по чужим углам. Койка в комнате на двоих, квартира афериста, учебная под выпрошенный у лаборанта ключ. Даже стол на рынке и тот стоит у Ашота в контейнере.

А там у меня когда-то были дом, мастерская, библиотека, и всё это накрыло в один день, вместе с миром…

Я, честно говоря, полагал, что своего у меня больше не будет никогда. И вот оно у меня есть, это своё: сырой полуподвал с инеем по углам, который почему-то мой.

В дверь скребанули.

Артём осёкся на середине слова, а я обернулся, шагнул к двери и потянул железную створку на себя.

На нижней ступеньке сидела тощая трёхцветная кошка и смотрела на меня снизу вверх с выражением полной уверенности в своих правах. Выше, у стены, топтался рыже-бурый котяра с куцым хвостом.

— Нашли, — вздохнул я.

— Так, стоп. — Артём сунулся мне через плечо. — Мы тут два часа! Ты их что, с собой возишь?

— Возил бы, если б они спрашивали. А так, они сами…

Кошка деловито просочилась внутрь, обмерила подвал по периметру и уселась у батареи, а рыжий остался на пороге, потому что мужчины у них, видимо, ходят второй волной.

Из рюкзака я выудил банку мёда и пристроил её на подоконник узкого окна. Свет от лампочки процедился сквозь мёд так, что на бетонный потолок лёг жёлтый овал, единственное тёплое пятно на всю пустую коробку.

Точно так же она стояла на подоконнике двести седьмой в первый мой вечер здесь, когда всё моё имущество тем мёдом да книжкой про травы и исчерпывалось. Обживаюсь я, выходит, в любом мире одинаково.

Артём за спиной уже прикидывал вслух, за сколько поднимет тут температуру обогреватель на два киловатта и потянет ли проводка.

Я прикинул своё: отмыть, протопить, поставить стол, купить сырьё, а мёда в банке на четыре ночи, и она последняя. В кармане у меня лежали ключ, мелочь и мандарин.

Место у меня теперь было. А кормить его было нечем, и придумать чем следовало до субботы.

Обогреватель мне пришлось тащить от остановки на плече. Последние метров двести он пытался меня отговорить. Угол коробки врезался в ключицу, перехватывать ношу приходилось через каждый десяток шагов, а бабка у ларька проводила меня таким взглядом, будто я волок собственный крест, не масляную батарею за восемьсот рублей. Восемьсот рублей стоят двух банок мази, а две банки мази стоят вечера над плиткой и трёх процентов меня. Так я всю дорогу и пересчитывал ношу то в банки, то в проценты. После стэша, как его назвал Артём, и первой закупки сырья денег у меня хватало впритык до конца декабря, и то при условии, что декабрь будет вести себя прилично.

Во двор я свернул под арку и потащился по единственной тропе, протоптанной к бакам; снегу тут намело по самые бордюры, так что на последних шагах коробка налегла на плечо всем весом. Дверь у нас своя, с торца, вниз на четыре ступени в приямок. Открывается она внутрь и запирается на два оборота, что для человека с моими привычками отдельный маленький подарок. На верхней ступени сидела трёхцветная кошка, вся такая случайно тут оказавшаяся.

— Место занято, — предупредил я. — И мышей нет, я проверял.

Кошка подумала и осталась.

Толкнув дверь плечом, я ввалился внутрь и первым делом чуть не наступил на провод. Через всё помещение, от щитка у входа и до дальнего угла, тянулся оранжевый удлинитель, приклеенный к полу серым скотчем через каждый метр, а вдоль него вился второй, потоньше, синий. Автор всего этого сидел на корточках у окна и обжимал синему конец щипцами с красными ручками.

— О-о, ты! Осторожно, не наступи! — обрадовался Артём, не поднимая головы. — Модем я похоронил, кстати. Два вечера воевал с антенной в приямке и сдался: стены метровые, сигнал в них ложится и не встаёт. А провайдер, короче, упёрся: до нас тянуть не будут, у них ближайшая коробка в соседнем доме, а я говорю: ребят, ну это же просто, я сам дотяну, вы мне только порт дайте… В общем, дали.

— И сколько это стоило?

— Ты не поверишь. Дешевле, чем твоя батарея.

Сгрузив обогреватель у стены, я воткнул вилку и только после этого осмотрелся спокойно. Пар изо рта тут шёл точно такой же, как во дворе. Ровно за этим я и тащил на плече восемьсот рублей. Полуподвал наш, который этой батарее и предстояло греть, вытянут кишкой, потолок над макушкой в локоть, а лампочка на витом проводе болтается одна, голая, так что дальний угол приходится домысливать. Окна под самым потолком уходят в приямки. В углу одного стекла с той недели держится иней, который, судя по всему, прописан тут до марта. Зато стены старой кладки, в добрых полметра, и их я себе засчитал сразу. Кричи, стучи, вари, снаружи не слышно ничего.

Угол под окном Артём обустроил основательно. Стол он развернул боком к свету, так что окно теперь оказалось слева, а сам он сидел спиной к стене; на столе коврик, подставка под ноутбук, за ней вторая, поменьше, и всё это разнесено на расстояние, вымеренное чуть ли не линейкой. Стоило мне задержать на этом взгляд, как он объяснил раньше, чем я успел спросить.

— Экран не должен бликовать. И дверь надо видеть, иначе я дёргаюсь.

— Хорошая привычка, — согласился я.

Ставить своё место я начал с другого конца. Плитку в дальний угол, к воде, кастрюли под неё, коробку с сырьём на табурет. Стол у входа отдал под грязное. Там я разбираю траву, там же мусор и весы, которые всё равно вечно в пыли. А тот, что под вторым окном, застелил клеёнкой, вымыл её и выложил на неё только чистое: банки, крышки и тряпку под них. Между двумя столами получилось метра три пустого пола. Эту границу я себе запретил переступать с грязными руками ещё до того, как её провёл.

Потом набрал полную кастрюлю воды и поставил кипятить тару.

Осенью я бы над собой посмеялся. Ополоснул под краном, перевернул на подоконник сохнуть, и вся недолга. А потом Лев Борисович спросил меня в медблоке, считал ли я обсеменение на третьи сутки. И спросил вежливо, глядя мимо меня в бумаги, отчего вышло вдвое обиднее. Я тогда, помнится, и обиделся. И зря. В мире, где живое видно только под стеклом, чужая мелкая дрянь заводится в моей банке так же весело, как в любой другой.

Банки булькали и постукивали друг о друга, стекло помутнело от пара, а с горячего бока обогревателя потянуло палёной пылью, и этим духом я тут для себя отмечаю начало зимы. Артём принюхался и заявил, что теперь тут пахнет домом. Судя по всему, дома у него тоже вечно что-то подгорало.

— Слушай, а зачем ты их варишь? Они ж на вид чистые.

— На глаз такое не решают, — отозвался я, вылавливая банку щипцами. — Всё живое, что на них сидит, ты не увидишь. Зато оно увидит мою мазь и обрадуется.

— То есть у тебя тут стерильная зона? — Он оглядел мои три метра пола и заметно повеселел. — Слушай, ну это ж чистая зона и грязная, у нас так на производстве… я в одном был, там вообще бахилы!

— Бахилы будут, когда ты перестанешь ходить в верхней одежде за мой чистый стол.

Он оглянулся на свою куртку, брошенную поперёк клеёнки, и сгрёб её так быстро, будто она загорелась.

К двум часам я собрался и вылез обратно на мороз, потому что декабрь у меня расписан не по настроению. В рюкзаке лежали восемь банок, а до гаражного кооператива за стадионом, где мы с Артёмом на прошлой неделе смотрели пустой бокс под мастерскую и забраковали его за холод, идти сорок минут, если не жалеть ног.

В боксе у подвальных гремело, как всегда. Ворота там подпёрты изнутри доской, стучать надо по трубе слева, а открывают раньше, чем успеешь замёрзнуть. С мороза мне в лицо дохнуло духотой и сыростью из душевой. Вдохнул я это с удовольствием. У дальней стойки грохнули штангу на помост, лампочка над лавками дёрнулась на шнуре, а из душа шипели сквозь зубы, потому что горячей воды там не бывает от сотворения мира. Я протиснулся вдоль ящиков к своему углу у двери, по дороге собирая привычный урожай: у одного колено, у второго плечо, которое он бережёт и сам того не замечает. Шапку стянуть я не успел. С лавок уже оборачивались.

Розничные две ушли, едва я расстегнул рюкзак. Мужик со спиной забрал одну и клянчил вторую, парень с рассечённой бровью совал мне триста вперёд, чтобы я записал за ним следующую, а Гиря сунул свою за пазуху и заслонил меня плечом от очереди, как шкаф.

— Не подорожало? — буркнул он на всякий случай.

— Не подорожало.

Шесть, отсчитанные отдельно и сложенные в пакет, я из рюкзака доставать не стал. Эти уходят дальше, покупателю, который берёт всё разом и платит вдвое против раздевалки, и отношу я их сам, из рук в руки, без единого лишнего человека в цепочке. Костя про эту сторону моего хозяйства знает ровно столько, сколько ему видно с лавки, и за всю осень лишних вопросов себе не позволил.

Нарисовался он, когда я уже застёгивал рюкзак.

— В субботу зовут, — обронил он. — Место хорошее. Восемь, может, десять.

Восемь тысяч. Ровно столько мне заплатили за единственный вечер в том подвале. Вместе с деньгами я унёс оттуда трещину в седьмом ребре справа, которую потом неделю сращивал сам, вслепую и вчетверо дороже, чем срастил бы чужую…

— Не пойду.

Костя принял отказ так, будто спрашивал про погоду.

— Ясно. — Он помолчал. — Ребятам бы пару банок. Своим. С них не возьму.

Вот тут я и притормозил, потому что своим положено, своим надо, я сам всю жизнь так работал, и отказывать в паре банок человеку, который ни разу не спросил меня «как», удовольствие ниже среднего…

Только банок у меня восемь в неделю. Ровно восемь, сколько бы правильных людей вокруг ни стояло!

— Не могу, Кость. У меня всё до банки расписано, и взять их неоткуда. Была бы лишняя — отдал бы без разговоров.

Он выудил сигарету и покатал её в пальцах, туда-сюда, но прикуривать в помещении не стал и в итоге сунул за ухо.

— Понял, — кивнул он и отошёл к своим.

Отказ мой он сложил и убрал, как ту сигарету за ухо. Эту ровность я отметил и унёс с собой вместе с пустыми банками, и до самого вечера она у меня так и не выветрилась. Впрочем, до стэша сорок минут по морозу, а к пяти уже темно, встречные брели, уткнув носы в воротники, так что разглядывать меня было некому.

Артём с порога объявил, что всё посчитал.

— Что посчитал?

— Пока ничего, я хотел сказать, что готов считать. — Он развернул ко мне экран, где стояла пустая таблица, разлинованная на два столбца. — Диктуй. Всё, что приходит, и всё, что уходит. Только честно, а то знаю я вас, творческих.

Кружку с отваром я поставил ему под правую руку, потому что за весь день он съел половину булки и запил её порошковым кофе, а обёртка так и валялась у клавиатуры. Желудок у него после такого рациона стоит у меня в голове отдельной строкой. Кружку он сгрёб не глядя и уговорил в три захода, увлечённо стуча по клавишам. Полпроцента, ушедших туда же вместе с шалфеем, он тоже не заметил.

Диктовал я минут двадцать. Наверху дважды протопали от стены к стене, кто-то из верхних никак не мог улечься. С потолка над чистым столом просыпалась мелкая труха. Я метнулся накрыть банки тряпкой, помянув про себя недобрым словом все перекрытия этого дома!

Мазь: восемь банок в неделю, шесть уходят покупателю по четыреста, две расходятся в раздевалке по двести. Прилавок на рынке по субботам, пакетики со сборами, сушёные ягоды на развес, очередь по номеркам, и в хорошую субботу это тысяча двести. Пластинки идут отдельной строкой, за них дают больше, вот только на каждую уходит по два вечера с резцом. Стипендия падает раз в месяц. Подвал: восемь тысяч, разово, ещё в октябре, и разошлись они тогда же.

— А подвал это что?

— Это доход за ребра, — сказал я. — Строку пиши, я от этого отхожу.

Расход он выписывал дольше. Аренда этого самого помещения, электричество по счётчику, который у нас теперь накручивают масляная батарея и плитка. Мёд, который в мазь идёт основой, а в меня топливом, и уходит его вдвое против осени, потому что тело я гоняю всерьёз. Еда, на которой этот растущий организм экономить не согласен. Травы, воск, стекло и медь. Посуда, весы, горелка с термометром, и весь этот список я неделю назад составил сам, с восторгом человека, который наконец обзавёлся мастерской.

Артём подвёл черту и толкнул ко мне ноутбук.

Я подсел ближе. В приходе было пять строк, в расходе одиннадцать, а под ними стояло число, от которого мне сделалось прохладнее, чем от нашего пола. Столбик я прошёл глазами дважды, будто во второй раз он сложится по-другому…

— Смотри. — Он постучал ногтем по нижней строке. — Убытка у тебя нет, я это сразу скажу, чтоб ты не паниковал. Ты вышел в ноль с копейками, и то потому, что тебе заплатили вперёд за то, чего ещё и на плитке не стояло. Но у тебя тут другая беда.

— Говори.

— У тебя всё упирается в восемь банок. — Он развернул ко мне пустую ладонь. — Смотри, что получается: рынок берёт больше, покупатель берёт больше, а в раздевалке твоей, по ощущениям, вообще всё выгребут. Спрос тут ни при чём, потолок в тебе самом, уж извини. Одна пара рук, одна плитка, три ночи на партию. Это ремесленник в мастерской, бизнесом тут и не пахнет. В четырнадцатом веке ты бы жил прекрасно.

— В четырнадцатом веке я жил бы хуже, — заметил я. — Там чума.

Он хохотнул и полез объяснять мне слово «боттлнек», потом спохватился и перевёл сам себя на «бутылочное горлышко», а я в это время смотрел на экран и молчал…

Дело моё лежало передо мной записанным, со всеми ночами и трещиной в ребре, с очередью по номеркам и бабками, которые собирают мне баночки из-под пюре по всему ряду.

Дома я не считал никогда: там у меня были жалованье, которое приносили раз в квартал, и склад, куда я приходил с требованием и где сидел человек, чьей работой как раз и было знать, сколько у нас корпии и сколько спирта. Знать мне полагалось другое. Кого несут первым, а кого не несут вовсе. Так что столбик из одиннадцати строк я разглядывал с некоторым изумлением. Две сотни лет за меня это делал кто-то другой, а я и не заметил.

А мне было интересно, как в первый день над учебником анатомии, и ни капли не обидно.

— Ладно, — выдохнул я. — А теперь скажи мне то, ради чего я тебя вообще нанимал.

— А-а! — Артём подпрыгнул на стуле и полез в другое окно. — Я думал, ты никогда не спросишь. Я, короче, доделал позавчера, но не хотел лезть, пока ты банки таскаешь.

Он растянул окно на весь экран, и я подался ближе.

На экране висела моя вязь, разобранная до костей. Кружки вместо узлов, стрелки вместо связей, у каждой стрелки цифра. Часть кружков он закрасил, часть оставил пустыми, а чем закрашенные отличаются от пустых, дошло до меня, только когда он потянул мышкой один кружок в сторону. Вся картинка перестроилась сама, а цифры у стрелок перещёлкнулись, пока я моргал.

— Вот. Оно не сходилось, пока я подступался к нему как к задаче, — заговорил он быстро, чуть не съедая слова. — Потому что задача тут ни при чём: это схема работающей штуки, а у работающей штуки всегда есть роли. У тебя все узлы тянули всё сразу, каждый за троих. Так не бывает, оно само себя ест. Я развёл роли: вот эти гонят, вот эти держат, а вот этот один принимает и наружу не отдаёт вообще ничего. Сток. И как только сток появился, оно сошлось на любом числе узлов, хоть на десяти, хоть на сорока.

Три ночи. Четыре варианта, все в мусор, тетрадь я в одном месте прорвал карандашом от нажима и потом сам себе объяснял, что это ничего, что предел у каждого свой…

А человек глянул на ту же схему, посидел два вечера и развёл роли.

Зависти во мне не шевельнулось, честное слово. Зато щекотнуло под ложечкой, знакомо и весело. У чертёжников из соседней башни, над которыми мы, полевые, посмеивались, за час сходилось то, над чем госпиталь бился неделю. Вот примерно так это и выглядело.

— Красиво, — сказал я, и врать мне для этого не пришлось.

— Ага! — Он просиял. — Только ты понимаешь, что это модель? Я в неё вбил твои же числа, а числа ты мне давал на глаз, вот прям пальцем в небо: тут примерно столько, тут вроде побольше. Модель на таких числах выглядит красиво всегда. Где-то оно поедет, и мы узнаем где, только когда ты это поставишь и потрогаешь руками.

— Поедет обязательно, — согласился я. — На бумаге у меня ещё ни разу ничего не ломалось.

— Ну вот и я о том же!

Дальше мы считали вслух, и следующие полчаса я был очень счастливым человеком.

Пять моих кривых обрезков, рассованных по щелям кампуса, дают ручеёк, сотые доли процента в час. Над этой цифрой я сам когда-то посмеялся. Тридцать штук, связанных правильно, с ролями и стоком, это уже совсем другой разговор. Богатства это не сулит, зато меняет мне всю арифметику. Мёд перестаёт быть строкой расхода и становится просто едой, вкусной и необязательной. Сырьё начинает напитываться всерьёз, потому что тянуть я буду уже из сети, а те полтора процента себя, которые сейчас ложатся в каждую банку, растворятся в общем приходе бесследно. И банок у меня будет выходить вдвое, втрое, а там посмотрим…

И вот тут у меня в голове две линии наконец сошлись в одну.

Сеть кормит траву, трава оборачивается банками, банки деньгами, а деньги уходят обратно в медь и становятся следующими узлами. Раскрутить бы разок как следует, а дальше оно уже само.

— Слушай, а сколько твой покупатель возьмёт, если ты дашь больше? — спросил Артём.

— Вдесятеро, — ответил я, не задумываясь. — Он мне это сам сказал, ещё в ноябре. Берём, говорит, весь объём. Он и берёт всё, беда в том, что мой объём помещается в один пакет.

— То есть тебе даже продавать не приходится. Только успевай делать.

— Именно.

— Тогда всё сходится, — обрадовался он и потянулся так, что хрустнула шея. — Сбыт у тебя есть, а производства нет. И рук взять негде, ты сам сказал. Значит, ставим сеть!

Ставим сеть…

Сказал он это легко, будто речь шла о работе на выходные. Судя по лицу, для него так оно и выглядело. Посчитано, расписано, осталось сделать. А я сидел и прикидывал настоящую цену. Медь теперь пойдёт ящиками, обрезками по три рубля с рынка тут уже не отделаешься. Вечера с резцом, по узлу за раз, потому что вязь на живую нитку я в этот раз ставить не собираюсь. Места по всему району, куда закладку можно сунуть так, чтобы её не выкинула уборщица и не унесли дети.

— Медь беру с рыночных суббот, — подытожил я вслух. — По ящику в неделю, больше сейчас не вытяну. Режу вечерами, ставим по одному и каждый проверяем прежде, чем цеплять следующий. Если поедет, я хочу знать, на каком именно узле. И первые вешаем здесь, по двору и по нашим стенам, чтобы фон поднялся вокруг стэша: тогда трава будет доходить сама, пока я сплю, и перестанет съедать мне вечер за вечером.

— А попроси у покупателя, — предложил Артём. — Ты говорил, тебе материалы подвозят по списку.

— Медь в списке есть, — я покачал головой. — Листами, помалу, на пластинки. А теперь представь, что я прошу её ящиками. Первым же словом будет «зачем», и отвечать на него я не стану ни за какие деньги.

Он вскинул на меня глаза, открыл рот и тут же закрыл, так и не спросив. Уговор он помнит. Приятный человек…

Вышел я во втором часу ночи, когда Артём уже спорил сам с собой, ставить ли ему тут вторую розетку. Кошка со ступеней никуда не делась, а у арки я оглянулся: сидит, где сидела, и съезжать явно не собирается…

Всю дорогу я собирал приметы здешнего конца декабря, тихого и какого-то домашнего. Гирлянды мигали в окнах вторых этажей, у гастронома торчала ёлка, обмотанная синим дождём, а под фонарями лежали на снегу ровные жёлтые круги. В один такой круг я и вступил, а оглянувшись, увидел, что след на всей улице только мой. Мимо протащился последний автобус, пустой, запотевший изнутри до молока, так что я честно порадовался, что иду пешком.

Считалось на ходу хорошо.

К февралю, если ставить по три узла в неделю и делать это тихо, у меня стоит связка. Мёд уходит из расхода где-то в марте, а к весне я варю столько, сколько попросят. Деньги на медь перестают быть теми же деньгами, что на еду. И тогда меня уже не держат за горло ни собственные рёбра, ни чужой спрос.

Впервые за две жизни я планировал следующий год. Раньше дальше следующего боя у меня ничего не помещалось.

Дверь в двести седьмую мне открыли ногой.

— Денисов, ты позорище! — Полина пёрла перед собой таз под полотенцем и оттого протискивалась боком. — Три часа до курантов, а у тебя тут читальный зал!

Тридцать первое, вечер, а стучать она так и не научилась с сентября. Таз в её руках качнулся, и привстал я раньше, чем сообразил зачем, придержав его снизу ладонью. Под полотенцем оказалось тепло.

— На стол ставь. Уронишь — сама же потом с пола это собирать будешь, и как раз к курантам управишься.

— Не-не, это к нам, я мимо шла. — Таз она всё-таки пристроила на угол стола и выдохнула. — Так. Ты идёшь. Двести восьмая, в одиннадцать. Хотя чего в одиннадцать, приходи сейчас, там Машка одна режет.

Пока она перехватывала полотенце поудобнее, я по старой привычке снял с неё мерку. Третьи сутки короткого сна, ноготь на левой сорван под корень, на пальцах мелкие порезы от ножа, и держалось всё это на весёлом злом запале. Праздник она устроила себе сама и теперь тащила его на горбу…

— Приду.

Она набрала воздуху для второго захода и осеклась.

— В смысле придёшь⁈ У меня три довода заготовлено.

— Оставь на следующий раз.

Месяц назад я бы отговорился работой, и это даже не было бы враньём. А тут раз зовут, надо появиться, так я себе это объяснил в дверях, хотя врал, конечно: мне просто хотелось…

В двести восьмой меня тут же приставили к делу: сдвинуть обе кровати, застелить их одеялами и составить два стола в один длинный. Ножка у второго стола шаталась, я подбил под неё сложенную вчетверо тетрадь и получил от Маши полстакана компота как за подвиг. Со стаканом в руке я наконец огляделся. Гирлянду примотали скотчем к дверце шкафа, и лампочки на ней мигали вразнобой. В телевизоре на тумбочке пели с блёстками на щеках, а звук никто не убавлял, потому что перекричать всё равно не вышло бы. Из кухни в конце коридора доносился такой гам, что мне сам собой вспомнился приём раненых сразу с двух направлений. За мандарином я потянулся к подоконнику, где их сложили горкой между рамами. Холодом он обжёг ладонь, так что чистил я его не спеша, попутно отогревая в кулаке, как отмороженный палец. Кожура летела в пустую банку из-под варенья, и к полуночи та уже не закрывалась.

Народу набилось человек десять. Судя по разговорам, всем было либо далеко ехать, либо не к кому. Полина перезнакомила всех со всеми дважды, разлила по кругу компот и шампанское вперемешку. Мой стакан спасла только скорость рук. А после курантов она уже рассказывала, у кого какой брат и кто на каком потоке заваливает начерталку.

— Это Ленка с четвёртого, гитара в коридоре её, — знакомила нас Полина через плечо, не отрываясь от салата. — А это Сава, он лечит травами и вообще молчит. Сава, скажи что-нибудь!

— Что-нибудь.

— Вот! — Она развела руками, будто выиграла спор у всей комнаты. — Я же говорила.

Место мне досталось с краю, у батареи, которая грела спину сквозь свитер. Оттуда я весь вечер и слушал. Восемь диагнозов в одной комнате, а я и не дёрнулся ни разу лечить. Отфильтровал, отложил, сижу. Ленкин сосед завёл спор, ловит ли антенна второй канал, в коридоре пели под гитару и раз за разом спотыкались на одном и том же аккорде. На кухне уронили крышку, и она долго звенела по полу, перекрыв разом и спор, и гитару. Мир шёл себе дальше, за весь вечер никого не понадобилось спасать, а я держал в руках тёплый стакан и молчал…

Хорошо было и слегка не по чину… Сижу чужой на празднике чужого мира, а мне тут рады просто так, за то, что пришёл.

— Ты чего молчишь весь вечер? — Полина плюхнулась рядом, продавив кровать, и сунула мне мандарин. — Сидишь как на вокзале.

— Слушаю.

— Ну и слушай тогда. Только мандарин ешь, я его не для красоты дала. — Она сощурилась, будто собиралась спросить ещё, потом хлопнула меня по коленке и унеслась гасить спор про антенну.

Ушёл я в начале второго и никого этим не обидел. Поздравил, кого не успел, забрал куртку из-под горы чужих и попрощался.

— Куда-а⁈ — возмутилась Полина в дверях.

— Мне утром работать.

— Перво-о-ого⁈

— Первого.

Она фыркнула так, что мигнула гирлянда, но в карман мне всё же затолкала два мандарина.

Первого числа я и правда работал.

К обеду Артём уже торчал в стэше за своим столом, обмотанный пледом поверх куртки. Обогреватель у него под ногами грел ровно тот метр, на котором сам и стоял. Спустившись по четырём ступенькам со двора, я притворил за собой железную дверь и по дороге к плитке поймал спиной знакомую сырость. За узким окном под потолком в приямке намело снега, и свет оттуда шёл серый, как в погребе. Бетон холодил ноги через подошвы, сколько эту нору ни топи. Я водрузил чайник на плитку и встал у Артёма за плечом, смотреть, как он налаживает нам связь с клиентом.

— Слушай, тут вообще всё на пальцах, — оживился он, и я приготовился к худшему. — Ящик. Общий, публичный, кинуть письмо может кто угодно. А открыть — только у кого ключ. Ключей два, и они разные: один твой, второй его. Всё, никаких звонков и никаких встреч по каждому чиху.

— Ключ у него откуда?

— Отдашь при встрече. Один раз, в руки, на бумажке, по старинке, зато мимо всех проводов. И всё, дальше вы не пересекаетесь никогда, хоть до пенсии переписывайтесь.

Я потёр подбородок и решил не спрашивать, почему два ключа к одному замку разные. У себя дома я на такую связь через полстраны собирал бы цепочку из живых людей, каждого кормил бы и каждому верил, а вера у нас нарабатывалась годами; письмо всё равно шло месяц. Да и здесь у меня до сих пор всё держалось на людях: подвал, Костя, знакомые чьих-то знакомых. А теперь хватало ящика…

Додумывать это я не стал. Чайник забулькал, я разлил кипяток по кружкам, одну сунул Артёму под локоть, а вторую обхватил ладонями. Текст в голове уже складывался сам.

Писали мы коротко. Артём набирал под диктовку и правил на ходу, ворча, что длинное они читать не станут.

Три позиции. Первым шло «останавливает»: тысячелистник с кровохлёбкой, в порошке и в пропитанных салфетках, на рассечения и глубокие ссадины. Вторым «заживляет», та самая мазь, календула с живокостью на мёду. Третьим «снимает», ивовая кора с таволгой, в порошке или в отваре, чтобы человек после драки оставался в строю, не выпадая на неделю.

Выгоду я объяснил на их языке, а язык у них короткий. Боец с рассечённой бровью выбывает на десять дней. Рука с содранными костяшками не держит ничего тяжелее ложки. Простой стоит денег, и это они понимают лучше меня.

Дальше шли сроки, и вот тут начиналось самое весёлое. Сейчас с меня выходит восемь банок в неделю, потому что сырьё я насыщаю вручную, по капле. За прошлую партию я выскреб маны до восьми процентов и полдня потом сидел на стуле, глядя в стену, на большее меня просто не хватило… Сеть якорей ещё не работает, она пока только посчитана, а нарезано под неё узла три, и те лежат в углу; на них я и покосился, диктуя цифры.

— Пиши. К двадцатому января сотня банок. К концу февраля три сотни банок в месяц, порошок мешками, если пойдёт ровно.

Артём оторвался от экрана.

— А если не пойдёт ровно?

— Тогда я объясняюсь за срыв сроков. Это дешевле, чем за враньё.

— Ага… — Он пожевал губами. — Дешевле, да. Но объясняться будешь ты, а вот искать будут нас обоих.

Возразить было нечего, так что я просто велел отправлять.

Ответили к вечеру того же дня одной строкой. Хотим, мол, посмотреть новое живьём. Условия я поставил те же, что и в первый раз, ещё Косте, в октябре: место выбираю я, людей двое, не больше, и никаких сюрпризов за углом. Тогда я шёл в темноте и на нервах, наизусть повторяя, где стоять и куда отходить. Теперь я выбирал место так же спокойно, как стол в столовой, где посветлее и откуда виден весь зал.

— Я поеду, — заявил Артём, стягивая плед. — Мне надо на них посмотреть, я по одному их синтаксису в письме уже…

— Нет.

— Почему это?

— Потому что твоего лица никто не знает. Это твоя главная ценность, и я её тратить не собираюсь.

Он открыл рот, закрыл, покивал и уточнил только, во сколько ему начинать волноваться.

Место я выбрал в парке у пруда, где на праздники залили каток. Четвёртого числа, к двум часам дня, я уже щурился там от низкого солнца, отражённого ото льда. Мороз прихватывал скулы, а народу вокруг слонялось ровно столько, чтобы никто ни на кого не смотрел. Ворот у парка было двое, поэтому скамейку я занял так, чтобы просматривались и те и другие, а уже потом позволил себе разглядеть остальное. От будки проката валил пар, дети падали пачками, а старик в вязаной шапке нарезал круги, держа спину прямее, чем иные в двадцать. Пар от собственного дыхания лез мне в глаза и смазывал дальний конец аллеи, но с этим ничего не сделаешь.

Явились они минута в минуту и с той стороны, откуда я их и ждал. Обоих я узнал ещё от ворот. Те самые, что осенью приезжали на парковку за торговым центром.

Сухой шёл первым, повыше, помоложе, и смотрел по-прежнему так, будто ему всё надоело ещё в прошлой жизни. Коренастый отставал на полшага, стриженный под машинку, лет сорока пяти. Пока они шли через аллею, я успел прочитать обоих, а руки всё это время держал на виду. Печень у коренастого работала через силу, как и в ноябре, давление гуляло, а к старым бедам добавилась свежая: правая кисть распухла, костяшки содраны в мясо, под кожей темнела кровь. Пятая пястная у него когда-то ломалась и срослась горбиком. Руку он прятал в карман и берёг её, кажется, уже не задумываясь.

Зачесались пальцы. Мне полагалось торговаться, а хотелось взять эту кисть и починить в ней всё, до чего дотянусь…

— Показывай, — бросил сухой вместо приветствия.

Сумку я опустил на скамейку и стал выкладывать товар прямо поверх неё, по одной штуке: сперва банку мази, аптечную, с крышкой, потом плоский пакетик с серо-зелёным порошком, а сверху пристроил стопку салфеток в вощёной бумаге, уже пропитанных и подсохших. Бумага хрустела под пальцами, как береста. От мази на морозе потянуло календулой и мёдом, чище, чем в комнате. Мне это играло на руку, запах убеждал покупателя вернее моих слов.

Коренастый сгрёб банку, свинтил крышку, поддел мазь мизинцем, растёр, понюхал и посмотрел на просвет. Работал он спокойно и умело, а на меня косился, будто проверял на рынке чужие весы.

— Пахнет как у бабки в кладовке, — сообщил он.

— Так и есть. Рецепт старый.

— И сбор старый?

— И сбор.

Больше он ничего не спросил, и я не стал объяснять. Мы этот разговор уже вели осенью, и границу его я помнил наизусть.

— Руку дай, — велел я.

Он глянул исподлобья и убрал руку в карман поглубже.

— Я тебе не подопытный.

— Ты мне покупатель. Покупателю положено пробовать. — Я кивнул на его карман. — Правая. Костяшки, третий и четвёртый палец, разбито дня три назад. Отёк держится, к вечеру начинает дёргать, и спишь ты на спине, потому что на боку её придавливаешь.

После короткой паузы сухой чуть повернул голову и обронил:

— Дай ему руку.

Кисть легла на сумку ладонью вниз, рядом с открытой банкой. Вблизи всё оказалось хуже: две ссадины сочились, по краям шли свежие надрывы, значит, корку сдирали заново каждый день, а мыть не мыли, в трещинах сидела серая грязь. Я стряхнул порошок с бумаги на костяшки и прижал сверху салфеткой.

— Жжёт, — процедил он.

— Дубильные. Терпи, тут недолго.

Работали молча, а вокруг возились на льду дети, звенела музыка из будки проката. Старик в шапке проехал мимо во второй раз; по нему я время и отмерил, а через минуту с небольшим снял салфетку. Сочиться перестало, по краям ссадин уже стянуло тонкой сухой плёнкой.

Коренастый повернул кисть к свету и молчал секунд пять…

Мазь я наложил сверху и втёр сам, по ходу отёка, от пальцев к запястью. Тепло пошло почти сразу, и он дёрнул бровью. Отёк подавался туго, но подавался. К концу разговора он должен был сесть заметно, по моим меркам даже медленно, хотя ни одна аптека такого не дала бы. Он потрогал костяшки, сжал кулак, разжал и пошевелил пальцами так, будто они у него отнялись и только сейчас начали слушаться…

— Ну-ка-а… — хмыкнул он себе под нос.

— Третье, — я вытряхнул второй порошок в стаканчик и залил кипятком из термоса, который для того и притащил. — Ивовая кора с таволгой. Мазь тебе закрыла верх, а ноет у тебя глубже, под костяшками. Пей. Через двадцать минут скажешь сам.

Он выпил, скривился и вернул стаканчик. Про горечь я его нарочно не предупредил, потому что горькому верят охотнее, чем сладкому. Сухой всё это время стоял, сунув руки в карманы, и смотрел мимо руки, на меня. Мазь его, кажется, занимала уже меньше, чем я сам. Прикидывал, наверное, сколько такого товара я способен отгрузить и что со мной делать дальше.

— Цену, — потребовал он.

Дальше пошло то, что я люблю. Банка вдвое против розницы, как и договаривались осенью. Цену эту я держал намертво. Салфетки считали поштучно, порошок на вес, а первую увеличенную партию я назначил на двадцатое, с оплатой вперёд; дальше по нарастающей, если дело пойдёт гладко.

— Вперёд — много, — заметил сухой.

— Вперёд я закупаю сырьё на весь объём. Сушёное, зимнее, его ещё выбрать надо. Хотите к двадцатому — платите сейчас.

— Ты сядешь на нашем объекте, — вдруг подал голос коренастый, разминая кисть. — Помещение дадим, людей дадим, сырьё привезём машинами. Будешь варить и ни о чём не думать.

— Нет. Я поставщик, в найм к вам не иду.

— Опять двадцать пять…

— Опять. Делаю что считаю нужным, продаю кому захочу, а вы у меня идёте первыми. Осенью вас это устроило.

Челюстью он повёл точно так же, как в ноябре на парковке. Понимал я его прекрасно: он привык сажать людей на свой объект, а тут второй раз не выходило…

— И ещё, чтобы потом не спорить. — Я застегнул сумку. — Ничего запрещённого. Химии не будет никакой, ни своей, ни вашей, и в мою мазь вы ничего не подмешаете. И последнее: если меня попросят сделать так, чтобы боец совсем не чувствовал боли. Ответ — нет, и он не изменится.

Сухой шевельнулся впервые за весь разговор.

— А чего так? Деньги хорошие.

— Потому что боль это информация мозгу. Человек без неё дерётся на сломанной ноге, доламывает её, и вы теряете его насовсем вместо трёх недель. Вы у меня рабочие руки покупаете. За отравой — не ко мне.

Он держал меня взглядом ещё пару секунд, и я видел, как он это взвешивает, будто пересыпает с ладони на ладонь.

— Отпустило… — выдохнул вдруг коренастый и выпрямил пальцы во всю длину, до последнего сустава. — Слышь. Правда отпустило!

Сухой достал из внутреннего кармана пачку и шлёпнул её мне на сумку. Плотный кирпичик, перетянутый резинкой. За осень я перещупал столько мятых бумажек по двести за банку, что вес этой пачки узнал ладонью раньше, чем успел на неё посмотреть.

— Работай, — отчеканил он. — Сроки твои. Ты их сам назвал.

— Назвал.

Тут я и выложил последнее, ради чего, если честно, всё и затевалось. Встречаться нам больше незачем: товар ложится в закладку, деньги забираются из другой, места каждый раз новые, адрес приходит в ящик, к которому у него будет ключ. Бумажку с ключом я отдал сразу, из рук в руки, как Артём и велел.

Сухой прочёл, сложил вчетверо и убрал.

— Толково, — уронил он. — Кто придумал?

— Я.

Правда тут выводила Артёма из тени, так что из двух зол я взял то, которое стоило дешевле.

Первую закладку мы отработали через день. Артём выбрал место сам и полночи втолковывал мне почему. Старая труба у гаражного проезда, куда лазают только собаки, подойти можно с двух сторон, а от угла всё это простреливается одним взглядом. Коробку с недельным товаром я затолкал в трубу поглубже, а из горловины тянуло ржавой сыростью и псиной; за гаражами трижды кашлянул и заглох мотор, так что уходил я не сразу. Отошёл на два квартала и через сорок минут получил в ящик короткое «взяли». Деньги лежали в другом месте, под нижней ступенькой пожарной лестницы у заброшенной котельной, в жестянке из-под леденцов; жестянку я выгреб из-под снега голыми руками и потом всю дорогу отогревал пальцы в карманах.

Так у нас оно и пошло. Вся связь свелась к одному слову в ящике на каждую закладку. Больше всего это напоминало работу связных на фронте, только там за закладку отвечал живой человек, которого рано или поздно ловили…

Дома, то есть в стэше, я вывалил всё на стол и посчитал.

Восемьдесят тысяч задатка месяц назад означали бы десять подвальных вечеров и, судя по моему опыту, парочку треснувших рёбер, а теперь легли одной пачкой за пятнадцать минут разговора на морозе, и никто мне за это ничего не сломал…

На обороте старой накладной, огрызком карандаша, я расписал всё по строчкам и каждую подчеркнул. Аренда стэша на полгода вперёд, сырьё ящиками вместо горстей с рынка, медь листом. Мёд теперь можно брать сколько влезет в сумку, забыв и про три банки по субботам, и про счёт ложками. Ещё весы и нормальные горелки вместо этой хрипящей плитки. Еда, между прочим, тоже. Я вдруг сообразил, что впервые могу не смотреть на цену в столовой…

Артём насвистывал у себя в углу, обогреватель гудел, в окне под потолком синели ранние январские сумерки, а я сидел, разложив по столу деньги и списки.

Хорошая вышла неделя. Сработали чисто и быстро, лишних людей в дело не пустили.

Второй обогреватель за месяц ехал у меня на плече, и всю дорогу от остановки меня разбирал смех.

К третьему двору коробка отдавила плечо до звона, ботинки разъезжались на укатанном снегу, а я всё равно скалился. Ящик тёплого воздуха за четыре тысячи двести: колёсики, решётка и регулятор, который приятно щёлкает под пальцем. С сентября я грелся там, где топят чужие люди по чужому расписанию, а первый наш обогреватель грел разве что собственный бок, отчего Артём сидел за столом в куртке под пледом. Этот брали на весь подвал: тепло было выбрано, оплачено и теперь ехало со мной через дворовую наледь. Дожили, магистр. Радуемся отопительному прибору, как мальчишка первому мечу…

Ещё от угла я высмотрел у входа в подвал двоих. Рыже-бурый котяра с куцым хвостом и тощая трёхцветная, которая всегда садится ступенькой выше и не сводит глаз с замка, будто караулит его с самого утра. Ходят они сюда с новоселья, как ходили за мной коты в каждом городе, где я останавливался дольше чем на ночь, поэтому я просто отодвинул рыжего коленом и полез за ключом.

— Подвиньтесь, коллеги. Груз.

Коробку я стащил по ступенькам, сгрузил у стены и повёл занемевшим плечом. Внутри держался холод, зато не тянуло ни из одной щели. За это я успел полюбить здешние стены в добрых полметра. Бывшая мастерская, полуподвал. Потолок низкий, под ним на проводе висит лампочка, которую Артём в первый вечер обозвал позором цивилизации. Пока разматывал шнур, я по хозяйской привычке обвёл всё глазами: бетон под подошвами, узкие длинные окошки поверху, уходящие в приямки, так что видны в них одни чужие ботинки, да кран со сливом за перегородкой. Потом воткнул вилку в розетку. Спираль налилась оранжевым, потянуло горелой пылью. Над решёткой я простоял, грея ладони, дольше, чем собирался.

К середине января от позора остались одни воспоминания.

Деньги с задатка ушли в дело за неделю, и неделя вышла счастливая. Стеллажи я собрал сам, дело знакомое, а вот дюбели в бетон вколачивал уже с матом. Сверло тупилось и грелось, стена оказалась крепче моего терпения. К вечеру ладони гудели, а в волосах осела бетонная пыль. Поймал я себя на том, что пялюсь на пустые полки, будто на стол, который вот-вот накроют…

Заполнял я их с удовольствием. Наверх ушло сушёное сырьё в подписанных мешках, ниже встали банки под мазь, а под ними весы, которые ловят десятую долю грамма; ради них я минут двадцать взвешивал всё подряд, включая собственный нож. Две горелки и четыре кастрюли заняли нижний ярус, воронки с марлей и фильтры легли в ящик под столом. К ночи подвал перестал пахнуть одним бетоном, от мешков потянуло сушёной травой. И я застрял посреди помещения, как дурак, потому что трава пахнет одинаково в любом из двух миров…

Тару я теперь кипячу перед каждой партией. Столы под чистое и под грязное разведены, как положено. Гофру от вытяжки вывел в окошко под потолком. Когда вытяжка загудела над рабочим местом, я подумал, что Лев Борисович, пожалуй, впервые за всё наше знакомство посмотрел бы на меня и кивнул.

Артём тем временем обживал свой угол, обставляя это как обряд. Сначала приехали два монитора, которые он выставил уголком и полдня подпихивал по миллиметру. Потом кабель, который он тянул через всё помещение и притягивал к потолку хомутами, растолковывая мне на ходу, почему нельзя просто кинуть его по полу. А потом привезли стул: чёрный, на колёсиках, с сеткой вместо спинки и рычагами по бокам, как у осадной машины.

— Тридцать одна тысяча, — Артём огладил спинку ладонью. — Слушай, ну это же просто здоровье. Восемь лет спины, если по-честному считать.

Платил он за него из своих, фрилансерских, и стоил стул дороже всего, что я нажил в этом мире лично для себя. Правда, из личного у меня тут числятся казённая койка да ящик, на котором я сижу, так что планка невысокая.

Домой он к тому времени ездил примерно никогда. Спал на раскладушке за перегородкой, вставал, садился на свой боевой стул и растворялся в экранах до глубокой ночи, а я, приходя к вечеру, каждый раз заново решал старую фронтовую задачу: как накормить человека, который забыл, что он тело.

Уговоры я бросил на второй день. Просто варил на две тарелки, ставил перед ним и уходил к своему столу.

— Ага, спасибо, сейчас, — говорил он экрану.

Через сорок минут еда с тарелки уходила подчистую, сама собой, мимо сознания. Ещё через час он вскидывал голову и с искренним удивлением спрашивал, откуда взялась гречка…

Резать якоря пришлось партиями, и вот тут веселье кончилось.

Пять пластинок в декабре казались мне работой. Теперь передо мной лежал ящик листовой меди, а на бумаге стояло сорок восемь, и меньше, по расчётам Артёма, не выходило никак. Из этих сорока восьми три с декабря лежали готовыми в углу, а всё остальное пошло партиями. Первую дюжину я одолел за вечер и остался доволен. На второй дюжине рука забилась, штихель начал уводить. Три заготовки ушли в отдельную коробку, которую я про себя назвал музеем неудач. К четвёртому вечеру подушечка большого пальца горела, а вязь я вёл уже наизусть, не глядя, как пишут подпись.

Расстановка оказалась хуже резки, ведь Артём выдал мне карту с точками и погрешностью в метрах, а январь выдал всё остальное. Темнеет здесь в пятом часу, во дворах наледь под снегом. С ломиком и совком по чужим дворам ходишь как вор, потому что ты, собственно, и есть вор. Точку надо нащупать, прикопать пластинку под корень или под отмостку, запомнить примету и уйти, пока из окна не начали смотреть. За неделю я обошёл три кольца вокруг стэша, промок насквозь дважды, объяснялся с бабкой у второго подъезда (сказал, что ищу кошелёк, и она полчаса искала со мной) и получил в спину лай собаки, привязанной у гаражей. Снег в ботинках к вечеру превращался в воду, вода в лёд, а лёд в мою личную ненависть к геометрии.

И когда всё было расставлено, я пошёл проверять и понял, что половина сети мертва.

Доходило до меня медленно, точка за точкой. Первая не отозвалась, и я списал на усталость, но и вторая промолчала. Я обошёл её кругом, разгрёб снег, пощупал холодную землю ладонью. На пятой я встал посреди чужого двора и с минуту не двигался вовсе, а в ушах у меня стучало. Две недели по морозу, ободранная подушечка пальца, мокрые ноги каждый вечер, и половина всего этого лежала под снегом просто медью…

Мертва по-настоящему, тут и слово «слабо работает» не годилось. Двадцать с чем-то точек тянули фон так, как им положено. Каждую я чувствовал, будто пальцем провёл по натянутой бечёвке. Остальные молчали, как медные обрезки, которыми они, по существу, и были.

— Так не бывает, — упёрся Артём, когда я вернулся и вывалил ему это на стол. — Проверь ещё раз, я тебя умоляю! Модель сходится, я её три раза гонял, у меня баланс по всем узлам.

— Модель сходится. Медь молчит.

— Значит, ошибка в измерении. — Он развернулся вместе со стулом. — Ты чем меряешь?

— Собой.

Возражение у него на языке было, я это видел, но он его проглотил. Что тут возразишь прибору, который сидит напротив и пьёт чай?

Разбирались мы двое суток, и разобрались, потому что оба умеем не любить свою правоту. Медь оказалась разная, лист листу рознь. В одном углу ящика она отзывалась с первого касания, а в другом лежала тупая, какую вязь по ней ни режь. Мой рез тоже подвёл. Пластинки, которые я гнал на четвёртый вечер уставшей рукой, молчали чаще прочих. Дальше пошли расстояния, потому что на карте прямая, а на местности между двумя точками теплотрасса, склон и бетонный забор. В расчётную точку совок не воткнёшь, так что якорь, которому полагалось встать в двенадцати метрах от соседа, уходил в землю в двадцати.

А главное вылезло последним; по лицу Артёма я видел, куда оно бьёт.

— Смотри, — я ткнул пальцем в его же карту. — Вот эта тянет. И эта. И вот эта у котельной. Что у них общего?

— Расстояние в норме, угол… — Он осёкся. — Стоп. Деревья?

— Дерево. Голубятня. Куст сирени, которому лет тридцать. А вот эти четыре стоят посреди утоптанного пустыря, где даже трава летом не растёт, и они пустые.

Артём снял очки и помял переносицу.

— То есть у меня в модели нет переменной, которая решает половину задачи, — выговорил он медленно. — Ага. Прекрасно. Я, значит, три вечера считал воздух…

Скрежет я слышал едва ли не наяву. Он привык, что у задачи есть ответ в конце учебника, а тут всё решала старая сирень во дворе…

— Расчёт своё дело сделал, — остановил я его. — Без него я бы эту сеть ставил до весны и всё равно поставил бы криво. Он показал направление. Остальное в моём ремесле всегда доделывали руками.

— Слушай, это ужасно ненаучно звучит.

— Зато правда.

Он посидел секунд десять, а потом полез в стол за тетрадью, чего раньше за ним не водилось. Обычно всё летело сразу в экран.

— Ладно. Тогда так. Каждую пластинку меряешь и записываешь: номер, откуда лист, кто резал и в каком состоянии, где закопана, что рядом растёт, работает или нет. Своими словами, как чувствуешь, я потом переведу в цифры. С полусотни точек соберётся таблица. На двухстах я выведу формулу и посчитаю уже нормально, без всякого «направления».

Правили мы руками ещё неделю, за которую я обошёл кольца с совком, вынимая мёртвые якоря и перенося их к живому: под тополь, к кусту у подъезда, к чьей-то грядке под снегом. Восемь пластинок я нарезал заново отдохнувшей рукой, так что запели они с первого раза. Артём висел на телефоне, правил по моим словам карту и бубнил, что среда — это множитель и считать её надо честно.

А потом сеть ожила.

Утром я это поймал, и поймал, как всегда, по запасу маны. Лёг я на своей раскладушке в стэше около двух, с девятью процентами после долгой возни, а проснулся в девять на двадцати двух.

Спросонок я решил, что обсчитался, и пересчитал внутри себя медленно, как проверяют шов. Двадцать два. Сел я так резко, что раскладушка взвизгнула подо мной, и обнаружил, что дышу ртом, будто взбежал по лестнице. Просто пролежал семь часов внутри собственной сети, как в тёплой воде, без единой ложки мёда.

Просидел я после этого на краю раскладушки минут пять, тупо перебирая цифры. Банка цветочного мёда стоит четыреста рублей, три банки в неделю, тысяча двести. С самого сентября мёд был главной моей статьёй расходов, за него я рвал жилы на боях и торговался на морозе, а теперь этой статьи нет. В мази мёд остаётся основой и никуда оттуда не денется. Топливом он мне тут больше не нужен…

Банка стояла на подоконнике, початая, с ложкой в горлышке. Я выудил ложку, зачерпнул как следует и съел.

Просто так, потому что вкусно.

Знаете, за всю мою практику я не помню, чтобы еда была настолько ни для чего. Мёд у меня всегда был расходником: ложка перед работой, ложка после, а ночью ещё одна, чтобы дотянуть до утра, чистая арифметика. А тут сидел детдомовец-первокурсник в подвале с ложкой во рту и жмурился, как тот рыжий за дверью…

Насыщать сырьё на новой сети я взялся в тот же день, широко и щедро. Раньше я работал по капле. Подержал ладонь над разложенным сырьём, вложил сколько не жалко, и хватит, до следующего раза. Теперь под рукой был фон, который сам подтягивался обратно. Впервые в этом мире я позволил себе делать нормально, как учили. Первую партию тысячелистника я тянул четыре часа подряд и в конце присвистнул. Такого от зимней прошлогодней травы с рынка не бывает! Насколько не бывает, я и сказать не мог, потому что у меня всё на ощупь да на глаз, а перевести это в цифры, которые тут понимают, некому. Кровохлёбка на пробу вышла ещё злее, и по здешним меркам до аптечного концентрата ей оставалось всего ничего, хотя сушили её в мешке над печкой у бабки на рынке. Сотня банок и три сотни салфеток, на которые я подписался к двадцатому, из подвига превратились в работу на неделю.

Хорошо, что здешние не умеют мерить то, чего не ищут.

Мысль мелькнула и погасла, потому что кастрюля пошла пеной, а с пеной не спорят.

В общагу я в те недели заскакивал раз в два-три дня, за вещами и к котам.

Своих я не бросил, если что. Мой гарнизон честно ждал у крыльца, семеро, и на подходе я всегда получал полный доклад: рыжий-начальник орал первым, серый полосатый с белым пятном на груди подваливал вторым и по-хозяйски бодал в ногу, а Шпрота держался с краю, потому что молодой и наглый только на словах.

Восьмой сидел на перилах, отдельно от всех. Тёмный, крупный, ухоженный, будто его каждый вечер кто-то вычёсывает. Еду он не брал третий месяц. Просто смотрел, как я иду, и провожал до самой двери.

Наверху, в двести седьмой, Дима лежал под пледом с ноутбуком на животе. По звукам в комнате шёл штурм.

— О, бро! — отозвался он, не отрываясь. — Тебе мама варенья передала. То есть моя мама. Абрикосовое, в шкафу стоит.

— Передай маме, что она святая! Я серьёзно, так и передай.

— Слушай, а батарея наша опять еле тёплая, я коменданту говорил, он говорит, что так и должно быть… — Тут его убили, и он расстроился совсем чуть-чуть. — Кота своего забери с подушки, он опять. Не твой? Ну ты скажи ему.

Я сгрёб в сумку сменное, тетрадь и полотенце, вытряхнул котам под дверь пакет корма и уже взялся за ручку, когда Дима зевнул и спросил в потолок:

— Слух, а ты вообще где живёшь-то?

Спросил он в лоб, потому что по-другому Дима не умеет, у него от вранья сразу краснеют уши. Просто человек, видно, устал коситься на застеленную пустую койку напротив и наконец сказал это вслух.

— Тут живу, — ответил я. — Просто много работы.

— А-а-а… Ну да, ну да. — Пауза. — Возвращайся, короче. Скучно одному.

Дверь я прикрыл аккуратно, а неловкость утащил с собой до самой лестницы…

Ника поймала меня между вторым и первым этажом. Вот тут просто так не разойдёшься. Стояла она с блокнотом, прямая, как линейка, и когда мимо неё вверх протиснулись двое с полным чайником, даже не подвинулась. Чёрный хвост при этом остался волосок к волоску, а серебряные звёздочки в ушах даже не качнулись. Я заметил их ещё осенью и до сих пор ни слова ей про них не сказал.

— Денисов. Хорошо, что ты материализовался.

— И тебе доброго вечера.

— Одиннадцатое, двенадцатое, пятнадцатое, шестнадцатое, — зачитала она, глядя в блокнот. — Четыре дня, девять пар. Две из них у куратора, а он допуск закрывает списком, и список уходит двадцать четвёртого. Отчёт по проекту у тебя двадцать второго, черновик просили показать заранее, и ты его не показал.

— Покажу.

— Это я слышала одиннадцатого.

Она щёлкнула ручкой один раз, что по её шкале означает штиль, и записала строчку. Злости в этом ни на грош. Она просто ведёт счёт всему подряд: людям, дням и, подозреваю, погоде.

— Приду двадцатого с черновиком, — пообещал я. — Честно.

— Двадцатого у нас окно с двенадцати. — Она захлопнула блокнот и смерила меня взглядом поверх него. — И ты похудел. Констатирую, заботой считать не надо.

Попрощался я вежливо, а на морозе уже думал о партии таволги, которая доходила в стэше. Похудел, значит. Небось и это записала строчкой…

На Костю я наткнулся у остановки, хотя первым заметил он меня. Стоял, мял в пальцах сигарету и так её и не прикурил, а разбитые костяшки на морозе выглядели ещё злее обычного. По нему я и снял мерку раньше, чем поздоровался. Кожа на двух костяшках содрана дня три назад, спал он часа четыре. Значит, дерётся и дальше…

— Здоров.

— Здоров! — обрадовался я. — Тебя сто лет не видно. Ты как, в подвал ходишь?

— Хожу. — Он мотнул подбородком. — Нормально всё.

— Мазь нужна будет — свистни. У меня теперь варится быстро, хоть ящиками отгружай.

— Скажу, если понадобится. — Он затолкал сигарету обратно в пачку и, помолчав, обронил: — Бывай.

И зашагал к переходу.

Вежливо, как с посторонним. Так он со мной не разговаривал вообще никогда, у него на всё было либо дело, либо молчание. Сессия у них, наверное, подумал я, или бои, или дома что-нибудь. Мало ли, у человека своя жизнь, а я вон тоже месяц не звонил…

Автобус подкатил, я, как всегда, пропустил его и потопал в стэш пешком.

Котов у входа я насчитал четверых.

Двоих я знал, а вот третий, дымчатый, и четвёртый, чёрно-белый и поперёк себя шире, были чужие. Сытые морды, домашняя шерсть, никакой общажной родни. Сидели они полукругом на ступеньках, пар из ноздрей шёл у всех четверых разом. Из этого полукруга на меня смотрели с одинаковым выражением. Явился наконец, а мы тут, между прочим, сидим.

Дальше пошло по нарастающей, так что через три дня их было шесть, а через неделю восемь, причём двое устроились на трубе, что идёт вдоль стены к котельной. За место у сгиба, где теплее, у них случилась короткая яростная драка с воплями и клочьями, после которой снег у стены так и остался в шерсти. Да и весь двор к двадцатым числам был исписан следами, как амбарная книга. Утром я выходил и читал: этот пришёл со стороны школы, эти двое сидели у двери долго, а вот здесь кто-то валялся на спине, чему я даже завидовал.

Объяснение то у меня было.

Живое чует ману вслепую, тянется, как тяутся к печке, и знаю я это с первого месяца в этом мире и с первого кота на подоконнике. А фон в моём дворе я поднял собственными руками, полсотней медяшек, и поднял неплохо. Вот их и несёт сюда со всего района.

На этом я и остановился, потому что дальше начиналась таволга.

Кормить я их, конечно, начал, сначала остатками, потом приволок мешок сухого корма, потом второй мешок, а потом спохватился, что беру его вместе с гречкой, будто так и надо.

Бабка от второго подъезда, та самая, что искала со мной кошелёк, притормозила однажды у двери и сообщила, что котов во дворе набралось как на помойке и кто-то их, между прочим, прикармливает. Я согласился, что кто-то, и пообещал сыпать корм подальше от подъезда. Ушла она довольная, а я на другой день приволок третий мешок.

— Слушай, их уже десять! — объявил однажды Артём, перешагивая через рыжего в дверях. — Я вчера чуть не упал. Они у тебя нанятые, что ли?

— Приют развёл, — согласился я, не отрываясь от весов. — Магистр, целитель, кормилец бездомных кошек…

— Кто?

— Не суть. Ешь, остынет.

Вечерами в подвале делалось тепло, и лучше этих часов у меня в сутках не было ничего. Обогреватель гудел на второй мощности, а горелой пылью от него давно не пахло. За перегородкой отсчитывал капли кран, который я третью неделю собираюсь починить и не чиню, потому что под этот счёт хорошо думается. Артём стучал по клавишам в две руки, изредка бормоча себе под нос. Я скосил глаза на его мониторы. Слева ползла та самая таблица с моими пластинками, справа крутилось видео, которого он не смотрел. На подоконнике, прямо у меня перед носом, стояла початая банка цветочного мёда с ложкой, и стояла она там просто так, как еда. За дверью урчал и возился десяток нахлебников, устраиваясь на ночь по своим местам у трубы. Различал я их на слух уже не хуже, чем своих у общаги.

Партия таволги доходила в двух кастрюлях, сорок восемь якорей держали фон, резерв у меня к ночи был двадцать два процента. К утру, я знал, он будет там же, а завтра я потрачу его весь и снова не буду переживать.

Я сидел на своём ящике у стола, катал в пальцах медную стружку и подбивал счёт тому, что у меня теперь есть. Место, которое моё, и дело, которое кормит и растёт. Денег теперь хватает до весны, а раньше я считал их до субботы. За перегородкой сидит человек, на которого можно оставить работу и уйти со спокойной душой, зная, что вернёшься к сделанному.

За две жизни у меня ни разу не сходилось всё сразу…

— Тём, ложись спать.

— Ага, сейчас, — сказал он экрану.

Я хмыкнул и потащился проверять кастрюли. За дверью устраивался поудобнее кто-то из новых, судя по басу, тот чёрно-белый увалень. Урчал он так громко, что было слышно сквозь железо.

— Вот это, — куратор постучал костяшкой по моей таблице, — впечатления, Денисов. Результатом тут и не пахнет.

Спорить я и не думал, потому что впечатления там честно и стояли, расписанные по графам, где вытяжка шла сильнее декабрьской партии, а на вкус горше. Тетрадку он держал на весу, сдвинув очки на лоб, а я пристроился на краю второго стола, поскольку стул для посетителей занимала стопка методичек мне по локоть. Двадцатого, как и обещал Нике, я занёс ему черновик отчёта по проекту. Черновик он одобрил с ходу, споткнулись мы на цифрах. Который месяц я упирался в одно и то же. Рукам своим я верю, а доказать ими ничего не могу…

Кабинет у него узкий и заставленный так, что бумаги давно живут отдельным племенем, часть на подоконнике, часть прямо на полу у ножки стола. Чайник дощёлкивал на тумбочке, а рядом сох бутерброд в столовской бумажке, развёрнутый, судя по заветренному краю, ещё утром и с тех пор нетронутый. Заодно я и самого куратора промерил, мимоходом, по старой привычке. Желудок с осени сдал, спина держится на одном упрямстве.

— Впечатления, — согласился я. — Потому и пришёл. Мне нужен человек с прибором.

— С прибо-о-ором. — Тетрадку он уронил на стол, вернул очки на нос и уставился на меня поверх них. — Тебе нужна хроматография. Жидкостная, с нормальным детектором, а не вот это всё.

Хроматография. Стекло и трубки… вроде бы. Большего не помню, не углублялся же в эту тему.

— А у нас её нет и не будет, потому что в прошлом году деньги ушли на крыльцо. — Кружка в его руке качнулась, чай выплеснулся на угол стопки. Промокать он не стал. — Ты видел наше крыльцо? Оно теперь с плиткой!

— Крыльцо видел. Значит, нужен чужой прибор.

— Чужой человек при чужом приборе, — поправил он и полез в стол, где загремело так, будто там хранилось хозяйство целого этажа. Пиджак на спинке качнулся, повернувшись ко мне локтями. Заплатки на них он, похоже, ставил сам, потому что нитка не совпала по цвету. — Погоди-погоди-погоди. Есть у меня… был у меня… Ильи-ин!

Объявил он это с торжеством человека, выложившего козырь, и замер, ожидая, что я обрадуюсь тоже.

— Глеб Ильин, — повторил он. — Толковый до неприличия. А сидит на анализах воды за копейки, потому что ему тему зарубили. Он с тех пор злой.

Вот тут я, признаться, на него уставился. Человек, который третий модуль зовёт меня по фамилии, потому что имя у него в голове не держится, назвал имя и фамилию сразу, будто вчера подсмотрел их в ведомости.

— Тему? — переспросил я.

— Выделение и стандартизация действующих веществ дикорастущего сырья. — Он поморщился и потёр переносицу. — Полтора года считал. Доказал, что можно. Ему сказали: можно, да незачем, синтетика дешевле и чище. И закрыли.

— Это моя тема. Слово в слово.

— Твоя, — кивнул он и замолчал, разглядывая свою кружку. — Я тогда, наверное, мог посуетиться. Промолчал… У меня как раз лабораторию отбирали.

Обронил он это буднично, вполголоса; продолжения не последовало. Он оторвал от методички чистый край, вывел на нём номер и адрес, подумал и приписал рядом какие-то две буквы, понятные, видимо, ему одному.

— Скажешь, от меня. — Бумажку он подтолкнул через стол, придержав пальцем, будто мог передумать. — И скажи, что я его помню. Как тебя… неважно, Денисов. Скажи и всё.

Контора его нашлась на другом конце города, и добирался я туда, разумеется, пешком. Час с лишним по морозу для меня дешевле, чем двадцать минут в автобусе, где на каждой остановке в двери вваливается новая порция чужих болячек, а к концу поездки я уже не помню, чьё колено ноет, моё или вон той женщины с сумкой на колёсиках.

За воротами с синей вывеской я отыскал одноэтажную пристройку, а в ней коридор, крашенный по пояс зелёным, каким в этом мире красят всё казённое. На двери лаборатории висело объявление о приёме проб до трёх часов, а под ним приказ о сокращении штата, судя по загнувшемуся углу, вывешенный далеко не вчера. За дверью гудела вытяжка, слышно её было даже в коридоре. Справлялась она явно с трудом.

Стоило потянуть дверь на себя, как гул навалился на уши. Кафель тут доходил до потолка, отчего каждый звук в комнате получался отдельным и лишним. Воздух я попробовал, как пробую всюду. Хлорка, поверх неё кислое, а живое из него вымыло начисто… От этой пустоты мне стало не по себе быстрее, чем от гула. Вдоль стены выстроилась очередь пластиковых бутылей с бумажками на горлышках, чужая вода из чьих-то скважин и колодцев, метра на три. А приборы я разглядел уже с уважением: старше меня раза в два, если считать по этому телу, а бутыли к ним всё равно несут.

Человек за дальним столом сидел ко мне боком и сутулился над своими пробирками так, что сквозь свитер, чистый и весь в катышках, проступал позвоночник. Пока он не обернулся, я успел рассмотреть и руки в мелких пятнах от реактивов, и ногти, сожжённые по краям до желтизны. Чинил он у себя, видимо, всё подряд и своими руками. Дужку очков примотал к оправе тонкой проволокой, аккуратно, в три витка.

Диагностика вывалили на меня недосып, не первую неделю и даже не первый месяц, и то, что держится человек на кофе натощак, отчего желудок сожжён давно и всерьёз. Целый гастрит, не раздражение. Верхние дыхательные раздражены крепко, потому что годами дышит парами прямо над столом, а вытяжной шкаф стоит в другом конце комнаты и тянет вполсилы.

Работы там на полтора процента резерва, и половина ушла бы на одни лёгкие…

Молчи, Сава, разговор пойдёт не о том.

— От куратора? — буркнул он, не поднимая головы.

— От него. Просил передать, что помнит.

Пробирку он поставил в штатив и наконец разогнулся. Глаза за стёклами оказались красными по краям. Оглядел он меня как ещё одну бутыль в очереди у стены.

— Что у тебя там?

На свободный край стола я выложил три пакета. Тысячелистник, кровохлёбка, календула, всё подписано моей рукой.

— Мне нужно знать, сколько в них действующего.

— Что значит «сколько»? В чём меряем? — Он подтянул пакеты к себе и развернул один боком к свету. — Сумма флавоноидов? Отдельные соединения? Дубильные по перманганату? Эфирное масло гнать будем, у тебя тут тысячелистник.

— Флавоноиды по сумме, дубильные по перманганату, хамазулен в эфирном. И календулу отдельно, там мне важна сама вытяжка.

Он вскинул на меня глаза во второй раз и задержал их подольше.

— Ты хотя бы знаешь, что просишь. Уже редкость. — Пакет он бросил обратно и постучал по нему пальцем. — Вид, место сбора, год, режим сушки.

— Рынок, прошлогодний сбор, сушили в мешке над печкой. Больше ничего я о них сказать не могу.

— То есть ничего.

Так оно и было, поэтому я промолчал, а он снял очки и потёр веки ладонью. На переносице остались две розовые вмятины от оправы, а тереть глаза той самой рукой, которой весь день держишь пробирки, значит надёжно добавлять себе воспаления. Говорить я этого не стал.

— Значит, так. Ко мне таких, как ты, ходило человек двадцать. С травками и с великой идеей, и каждый хотел, чтобы прибор ему подтвердил, что бабушкин сбор лечит рак! Прибор им ничего не подтверждает, и они уходят обиженные.

— Я обижаться не буду.

— Все так говорят. — Он сгрёб пакеты к себе окончательно. — Беру, потому что куратор просил, и потому что ты платишь. Пять тысяч. Вперёд. Чека не будет, реактивы и время мои, а прибор чужой.

Деньги я отсчитал на угол стола и мимоходом поймал себя на том, что отдаю пять тысяч и даже не задумываюсь, хотя осенью такие деньги неделю грел бы в кармане, прежде чем с ними расстаться. Он забрал их и сунул в карман не глядя, будто получил квитанцию за свет.

— Три дня, — бросил он мне уже в спину. — Если прибор не встанет.

В коридоре навстречу боком протиснулась тётка с двумя бутылями в авоське и от самой двери выпалила, успевает ли она до трёх. Я сказал, что успевает.

Прибор не встал, и Глеб позвонил через два дня.

Вечером я торчал в стэше над второй кастрюлей, когда телефон подполз к краю стола, вибрируя, и высветил номер без имени.

— Приезжай. Сейчас.

И отбой, ни здрасьте, ни до свидания.

К его конторе я добрался в девятом часу и ещё от ворот разглядел, что он выскочил на крыльцо в одном свитере, при минус двенадцати. Ждал он, похоже, у окна и вылетел, едва меня заметил. В руке свёрнутые трубкой распечатки, которые он мял и перекручивал. Пар от дыхания вырывался рваными толчками.

— Простудишься, — сообщил я вместо приветствия.

— Пошли.

В лаборатории он шлёпнул распечатки на стол и развернул их ко мне, придавив ладонью, будто карту, на которой сейчас покажет, где меня обманули.

— Кровохлёбка. Дубильных двадцать три процента. По фармакопее у сушёного корня четырнадцать-семнадцать. У прошлогоднего, который пролежал год в мешке над печкой, они должны лежать по нижней границе, потому что за год садятся. Тысячелистник: хамазулена втрое против верхней границы для вида! Календула… — Он ткнул пальцем в третий лист и не договорил, только дёрнул щекой.

— Это плохо?

— Это невозможно!

Улыбку я снял с лица раньше, чем он успел её увидеть. Сорвался он на последнем слове, вот тут я и разглядел, что человек в бешенстве. Пульс под сто, челюсти сжаты, руки он держал на столе, потому что иначе они бы жили сами по себе.

— Я гонял их дважды. Потом взял аптечную ромашку из своего же шкафа и прогнал контролем, чтобы убедиться, что прибор не сошёл с ума. Прибор в порядке. — Он выдернул из-под ладони ещё один лист. — Значит, сошёл с ума я… Или меня разводят.

— Разводят?

— Синтетику я искал. Её нет, посторонних пиков ноль. Строение смотрел, тысячелистник у тебя тысячелистник, календула календула. Маркировку ты мог перепутать, но перепутать так, чтобы все три легли выше нормы одинаково, нельзя. Остаётся четвёртое.

— И четвёртое это…

— Ты купил аптечную вытяжку, вылил на сено, высушил и принёс мне. — Он смотрел мне в переносицу, не мигая. — Я такое видел. Дважды. Один раз с мужиком, который продавал чудо-сбор от давления.

— Не покупал.

— Все говорят «не покупал».

Возмущаться я не стал, потому что понял, что его на самом деле держит. Здесь сидел человек, которому за пять тысяч предложили подписаться под чужой ложью. И мерить эту ложь ему пришлось бы самому, своими руками и на своих приборах.

А внутри у меня в это время поднималось совершенно неуместное веселье. Два века я варил, тянул и сушил на глаз да на вкус. Любая проверка моей работы сводилась к тому, встал раненый или нет. И вот передо мной лежали листы, где эту работу впервые перевели в цифры, а живой человек хлопал по ним ладонью и объяснял мне, что так не бывает.

Правильно объясняет, не бывает такого!

— Условия назначай сам, — предложил я.

Он осёкся.

— Что?

— Всё, что хочешь. Сырьё выбираешь и покупаешь ты, маркируешь сам и держишь у себя. Я до него не дотрагиваюсь, пока не разрешишь. Хочешь контроль — делай контроль.

— Зима. — Он прищурился, будто ловил меня на слове. — Дикоросов нет. Никакого сбора и никакой сушки, ты мне свежую траву из-под снега не достанешь!

— Значит, рынок. Прошлогоднее, как у всех.

В субботу он приехал на рынок со своими кухонными весами в пакете и чёрным маркером, торчавшим из кармана. В травяном ряду торговали в две пары варежек и с ведром углей под прилавком, а за спиной у бабок в мясном рубили кость и всякий раз попадали в паузу разговора. Брал он у трёх разных травниц, у Тамары Ильиничны в том числе, а та косилась на него так, будто к ней явились проверять бумаги.

— Сыночка, а это кто с тобой такой строгий?

— Коллега, Тамара Ильинична. Он у нас за правду отвечает, потому и лицо такое. Вы не пугайтесь, он не кусается, он только записывает.

— Кхм. — Ильинична поправила платок и отпустила ему пучки с таким лицом, что я потом отдельно объяснялся.

Каждую покупку он подписывал прямо у прилавка, ставил код и время, потом делил партию надвое на весах, половину в один пакет, половину в другой. Сумки нёс сам, обе, до самой остановки. Когда я потянулся помочь, он отвёл локоть.

— Половина остаётся у меня в шкафу под замком. Это контроль. Со второй делай, что делаешь. При мне. Каждый шаг называешь вслух, я записываю.

И вот тут началась работа, которой в моём ремесле не учат вовсе. Работа на публику.

Устроились мы у него же, после трёх, когда приём проб закрывался и лаборатория пустела; про свой подвал я Глебу не сказал ни слова. Показывал я всё честно: перебирал сырьё на бумаге, отбраковывал почерневшее и стебли толще спички, резал, раскладывал на противень, подсушивал в шкафу при сорока и не выше, перекладывал в бумагу. Руки над сырьём я вёл медленно, потому что спешащие пальцы видно, а вместе с этой медлительностью шло то, чего он видеть не мог: я вливал ману ровно, широко, как теперь научился в стэше, и вливал щедро, с запасом на неделю вперёд.

Глеб устроился рядом с секундомером и тетрадью.

— Что сейчас?

— Перебираю.

— Точнее.

— Убираю почерневшее и всё, что толще спички.

Он записал.

— Сорок минут на переборку. У тебя всегда так долго?

— Всегда. Иначе половина мусора уедет на противень.

Крыть ему было нечем, потому что цифры-то выходили как раз при такой работе. Время он молча проставил в столбик. Великий магистр боевого целительства, диктующий протокол про стебли толще спички… Мои старые ученики от такой работы сбежали бы на второй день, а этот сидел и писал.

Через два дня он позвонил в половине первого ночи. Контроль лёг ровно в норму, все три позиции. Моя половина показала то же самое, что и в первый раз. Докладывал он мне это так, будто я его лично оскорбил.

Второй заход он придумал жёстче. Сырьё привёз своё, коды не расшифровал, порядок пакетов перетасовал, а в середину, как он сам сообщил мне уже после, подложил пакет из своей контрольной половины, к которой мне не полагалось притрагиваться. Предупредить забыл, разумеется, нарочно. Я делал одно и то же со всеми, потому что мне-то разницы не было никакой. Кривые он прислал в четыре утра, картинкой и молча.

Подтвердилось дважды.

Спать он после этого перестал, звонил теперь когда придётся, здоровался редко и лез всегда с середины мысли, будто мы с ним и не прерывались.

— Хемотип отпадает. Контроль из того же пучка, что и твоя половина, я делил при тебе.

— Отпадает, — соглашался я.

— Почва отпадает по той же причине. Симбиоз с грибком я смотрел под микроскопом, там ничего, кроме пыли. Хранение туда же: оба пакета лежали в одном шкафу, я мерил в нём влажность. — Пауза, в которой было слышно, как он ходит. — Остаёшься ты.

Слова «магия» он не произнёс ни разу. Судя по всему, в голову ему это не приходило вовсе, и слава богам этого мира: для него получалась биохимия, которая ведёт себя не по правилам, а раз ведёт, значит, правило неполное, и найти недостающий кусок обязан он лично, иначе выходит анекдот.

— Ты чем-то обрабатываешь, — объявил он в лаборатории, когда я приехал в следующий раз. — Чем — не говоришь. Хорошо. Пусть будет неучтённый фактор. Как он называется, мне без разницы. Мне нужно знать, что он делает и от чего зависит.

Вот на этом месте я его и взял.

— Сырьё у тебя будет любое и сколько скажешь. Место найдём, оборудование куплю по твоему списку, реактивы твои. Тему выбираешь сам, начальства над тобой нет. Единственное условие: молчать. Никаких статей и конференций, и друзьям за пивом ни слова.

— Публикации?

— Нет.

Он молчал долго, секунд двадцать, и всё это время сдирал заусенец у большого пальца.

— Допустим… — выдавил он наконец. И тут же, с разгона: — Протоколы веду я. Всё, что ты делаешь, идёт в журнал под кодом, с датой и временем. Иначе у нас тут выйдет фокус.

— Идёт.

Руку он мне пожал коротко, сухо, и ладонь у него была холодная. Под этот хват я и вложил ему первую каплю в верхние дыхательные, молча и не спросив. Работы там оставалось на месяцы вперёд, зато счёт я открыл. Лояльности в нём не завелось ни на копейку, и не заведётся ещё долго, я это понимал прекрасно. Просто у человека в голове застряла задача без ответа, а вынуть её оттуда он не мог.

В общагу я после всего этого заглянул только в четверг, за чистыми вещами и тетрадью.

После мороза общага дохнула в лицо теплом, так что на лестнице я расстегнулся, пока не потёк. На втором этаже под окном шипела батарея, из-за стены двести десятой давило басом, а с кухни в конце коридора тянуло жареным луком и гремело крышкой. Всё как всегда, только меня в этом «как всегда» давно не было. Стоило мне дойти до своей двери и выудить ключ, как двести восьмая открылась.

— Привет, — сказала Полина.

И по одному этому слову я понял, что дело плохо. Она молчала, и телефон с очередным котом мне в руки не совала. Стояла в дверях в своём оверсайзном худи с рукавами до костяшек, придерживала дверь плечом и смотрела снизу вверх.

— Привет, — отозвался я.

— Ты пропал восьмого. — Она загнула палец. — Ну-у, то есть восьмого я тебя видела в столовой две минуты, а потом всё. Ты не отвечаешь! У тебя «прочитано» и тишина, я проверяла.

— Поль…

— Сессия была. — Второй палец. — Мы у нас в двести восьмой сидели три ночи подряд, всей толпой, Ника даже заходила со своими конспектами. НИКА, Сав! А тебя не было. Я думала, ты вообще заболел, спросила у Димки, а Димка говорит, ты у себя и не ночуешь.

Третий палец она загибать не стала, просто опустила руку.

— И ты меня ни разу никуда не позвал. Ни разу, с сентября. Всё время я. Я зову, ты приходишь, и вроде тебе нормально, а сам — ни разу…

Возразить мне было нечего, а ключ, зажатый в кулаке, успел нагреться.

Я всё-таки читал её, пока она говорила: недосып после сессии, кофе вместо еды, сахар пляшет, к вечеру наверняка болит голова. И тут меня догнало. За весь январь я ею поинтересовался ровно один раз, вот только что. Человек живёт через коридор, в четырёх шагах от моей двери, а я знаю про её печень больше, чем про её месяц.

В дело она не помещалась, и я её из расписания вычеркнул. Аккуратно, одной чертой… кхм.

Двести лет я вёл счёт долгам и ни одного не забыл. А тут забыл, и даже не заметил, как.

— Ты прав, — брякнул я вслух. Осёкся. — То есть ты права. Виноват, ага.

Она моргнула, потому что готовилась, кажется, к другому, к отговоркам про работу и проект, а их не последовало.

— В субботу, — сказал я. — С утра. Куда скажешь, туда и пойдём, хоть на весь день.

— Ага.

— Поля.

— Ага-ага, я записала, — фыркнула она и повела плечом. — У меня память лучше, чем у Ники блокнот, между прочим. Если сольёшься, я это припомню в самый неудобный для тебя момент, вот прям клянусь!

И ушла к себе, прикрыв дверь тихо, хотя всегда хлопает так, что косяк вздрагивает. От щелчка замка мне стало паршивее, чем от любого крика.

Ночью в стэше всё шло как надо.

Кровохлёбка доходила во второй кастрюле, и по запаху выходило, что снимать её надо к полуночи, не позже. Пока она доходила, Артём воевал с таблицей, шевелил губами и время от времени сообщал экрану, что тот неправ. На середине очередного такого спора за железной дверью грохнуло, возмущённо вякнули, шумно устроились заново. Рыжий с куцым хвостом третий раз за вечер отбивал себе место у трубы. Под эту возню я и отметил, что двадцать два процента резерва лежат ровно и никуда за ночь не денутся; пересчитывать их по десять раз на дню я давно перестал, и вот к этому спокойствию я привыкал дольше всего.

Заказ к двадцатому я сдал в срок, до последней салфетки. Человек, который умеет мерить, у меня теперь тоже есть, дотошный и не верящий мне ни на грош, то есть ровно такой, какой нужен. Деньги идут.

А сам я сидел на ящике, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем и вместо Глеба с его кривыми думал о том, как тихо прикрылась дверь двести восьмой…

Одному по-настоящему полезному меня выучили обе мои жизни: не привязываться. Умение отличное, проверенное на четырёх войнах, и всегда оно было мне удобно. Люди приходили и уходили, а я работал дальше.

Вот именно. Всегда было удобно… но и где я теперь? Сколько друзей было, даже не союзников, а именно тех кому доверишь спину?..

Телефон я всё-таки подтянул к себе. Набрал, стёр, набрал заново: «Суббота, одиннадцать, у крыльца. Одевайся тепло». Отправил и остался сидеть, глядя в экран, как дурак. Под сообщением долго висела тишина, а потом сверху появилось, что она печатает.

Под козырёк аптеки я встал за двадцать минут до срока. Спиной к стене, лицом к обоим концам улицы.

Отучиться от этого мне уже не светит. Прийти заранее, встать так, чтобы видеть подходы, приметить, куда уходить, если придётся уходить быстро. Так что стоял я и глазел, как дворник скалывает наледь у крыльца, тюкая ломиком в одну и ту же точку, а из соседнего подъезда вылетает рыжая собака и тащит хозяина через сугроб напрямик, пока тот упирается и орёт ей в спину: «Тиша! Тиша, стоять!», а Тише всё равно. Никаких тебе угроз, только дворник да собака. Стою на морозе, держу мирную улицу под присмотром, и всё это ради вафель.

Распоряжение, по которому я тут мёрз, прилетело в ту же ночь, следом за моим коротким «суббота, одиннадцать, у крыльца», и составлено было по всем правилам боевого приказа:

«Суббота. Крыльцо отменяется! Кафе с вафлями, которое возле аптеки, две остановки от кампуса, найдёшь. В ДВЕНАДЦАТЬ, а не в одиннадцать. И не смей опаздывать, Денисов, я узнаю!!»

Время она переиграла сама, и место выбрала сама, и правильно сделала. Моё крыльцо ровно на это и было рассчитано. Сойтись у себя под боком, а через час вспомнить про кастрюлю и уйти с чистой совестью. Похоже, Полина просчитала это раньше меня самого.

Утром, ещё на раскладушке, я поймал себя на расчётах. Дорога минут двадцать, там часа два, обратно те же двадцать, к трём освобожусь, до темноты переберу мешок таволги, вечером сяду за тетрадь. Расклад вышел ладный, я даже остался собой доволен. Ровно до тех пор, пока не понял, чем занимаюсь. Обещал человеку, иду к человеку, а первым делом что? Считаю, сколько это займёт, и прикидываю, чем потом заткнуть дыру в расписании. У меня в поле так считали носилки. Этого несём, этот подождёт…

Перед уходом я нарочно перевернул тетрадь на столе обложкой вниз, чтоб не тянуло взяться, а дверью старался не грохнуть из-за Артёма. За перегородкой он сопел, укрывшись поверх одеяла курткой, потому что под пледом ему, видите ли, жарко, а под одеялом холодно. Разбудишь такого, потом полдня будет объяснять, какой он невыспавшийся.

Во дворе меня встретил утренний совет: трёхцветная на верхней ступеньке, куцехвостый на трубе у стены, а пёстрый увалень разлёгся поперёк дороги, и обходить пришлось уже мне их. Остальные грелись за углом, у трубы котельной, и на меня даже не обернулись.

Полина опоздала на четверть часа.

…Мда уж.

Заметил я её ещё от поворота, и заметил бы, наверное, в любую метель. Куртка на ней горела апельсиновым, полосатый шарф намотан в три оборота, а помпон на шапке дорос до небольшой дыни, ну, практически, и на ходу жил своей жизнью. Из-под шапки лезли рыжеватые пряди, а её щёки на морозе разгорелись. И всё это неслось ко мне по тротуару со скоростью хорошей конницы!

— Молчи! — заорала она ещё шагов за десять. — Я знаю, что я написала!

— Я молчу.

— Ты молчишь ГРОМКО, Денисов! И это хуже! У меня уважительная причина, между прочим. Их две. — Она отдышалась и загнула палец в варежке. — Первая: я красилась. Вторая: я не красилась, я искала шапку. Вот эту. Она была под кроватью! Как⁈ Сама не знаю!

Внутрь она втащила меня за рукав, не дав и рта раскрыть. Ко входу вели три ступеньки вверх, и одно это уже отличало здешнее кафе от того полуподвала напротив кампуса, где кофе выдаёт машина в бумажный стакан. Над дверью брякнул колокольчик, и внутри стояла такая духота, что куртка после улицы сразу сделалась лишней, так что я прямо на пороге завозился с молнией. Окна тут запотели сплошь. По краям их разрисовало морозом, а посередине потихоньку плыла вниз рожица, выведенная чьим-то пальцем ещё до нас. Столов под окнами и вдоль стены я насчитал восемь, в углу вздыхала кофейная машина, а за стойкой девушка перетирала блюдца и составляла их одно на другое, отчего стопка позвякивала при каждом движении её рук.

Народу набралось немного. Женщина у окна качала коляску ногой, не глядя, и читала ленту в телефоне. Две тётки в шубах через стол разбирали по косточкам чью-то свадьбу. До меня долетало через раз: «И торт, Люся! Ты этот торт видела⁈» Судя по тону, свадьба вышла позорная. Промерил я их на ходу, сам того не желая. У молодой мамы железо на нуле, у той, что в шубе поменьше, желчный копит камешки и лет через пять предъявит счёт.

Столик Полина выбрала у окна, под которым исправно жарила батарея, и уселась так, чтобы греть спину. Заказывать она отправилась к стойке сама, за двоих, потому что ждать от меня решений в таком важном деле явно не собиралась.

— Мне капучино и карамельного сиропа побольше. Ему какао. Большое. И вафли с шоколадом, две. Нет, три.

— Я вообще-то… — попробовал я возразить, но…

— Ты вообще-то тощий! Три.

Возражать повторно я не стал, потому что с Полиной так выходит проще, проверено…

Какао девушка принесла в толстой кружке на блюдце, с длинной узкой ложкой. Оно оказалось таким сладким, что сводило зубы, но я выпил всё до дна. За четыре месяца я так и не привык, что сладкое тут наливают полную кружку и просто так… У нас бы не каждый король такое пить смог. Из-за цены.

— Так! — Полина умостилась поудобнее и хлопнула ладонями по столу. — Правила. Про учёбу не говорим. Ой, нет, про сессию говорим, я обязана, иначе меня разорвёт.

— Если разорвёт, то убирать мне. Так что не надо.

— Вот и не спорь. — Она отломила от вафли угол. — Значит, Машка помирилась со своим. В третий раз! Я ей говорю: Маш, ты дура? А она: да. И пошла мириться.

— Логично.

— Знаешь, что самое обидное? Он неплохой вообще-то, Дэн этот. То есть Денис, но он Дэн, ему так больше нравится. Он ей на сессию носил кофе. Каждый день! А потом взял и уехал к бабушке на неделю, не предупредив, и она неделю ходила и всем говорила, что всё, конец, а он приехал и такой: я же писал. Он не писал!

Слушал я больше, чем говорил, а это, вообще-то, мой обычный режим. Полина в собеседнике нуждается умеренно, ей хватает того, кто вовремя вставляет «ага» и «а он что». Первые полчаса я всё-таки косился на часы над стойкой, круглые, с чёрными стрелками. Потом заметил, что смотрю на них по привычке и не запоминаю, сколько там. А потом перестал и смотреть.

— А матан у нас принимал… — Тут она понизила голос и оглянулась, будто этот преподаватель сидел за соседним столом. — Человек без сердца, Сава. Валил всех подряд! Лёшку завалил, а Лёшка на олимпиаде третье место брал. У Ленки спросил определение, она ответила, а он отрезал: «Неточно». И всё! И до свидания!

— А потом?

— А потом она пересдала, но какой ценой! — Полина обвела рукой полкафе, показывая цену. — Зато Аркадий Львович поставил всем. Вообще всем. Даже Кольке, который у него ни на одной лекции не был. Сказал: «Я вижу, что вы всё поняли». Колька теперь ходит и боится, потому что не понял НИЧЕГО и считает, что это ловушка.

Аркадия Львовича я вспомнил сразу, по очкам на кончике носа и бабочке очередной невозможной расцветки. И ведь не издевается. Похоже, он и правда верит, что его понимают. Наверное.

— А ещё я сериал посмотрела, — похвасталась Полина, дожёвывая. — За две ночи. Двенадцать серий, Сава. ДВЕНАДЦАТЬ. Я на вторую ночь в четыре утра сидела и говорила себе: ну-у ещё одну и спать.

— И?

— И ещё одну. И ещё. А там в конце такое!

— Не рассказывай. Спойлеры это плохо, даже если я не смотрю.

— Я и не рассказываю! Я просто говорю, что ТАКОЕЕЕЕЕ там…

Она даже руками показала какое, чуть не смахнув мою кружку. Кружку я перехватил у самого края. Женщина с коляской к тому времени собралась и выкатила её на улицу. В открытую дверь на секунду ввалился мороз, достав даже до нашего угла у батареи. Вафли разошлись быстро, причём две с половиной достались не мне.

— Слушай, а ты помнишь гирлянду? — Полина вдруг села прямо. — На Новый год, на дверце шкафа, которая мигала вразнобой?

— Помню.

— Так вот, она мигала, потому что её паяла Я.

— Ты?

— ПАЯЛА, Сава. Паяла! — Она подняла палец, требуя должного уважения. — Я в жизни паяла полтора раза. Первый в мастерских, на первой неделе, мне дали плату и сказали «попробуй». А второй сгорел.

— Второй раз или плата?

— Плата! И немножко провод. И стол чуть-чуть, но это уже не считается, там лак был.

— А гирлянда? Выходит, третий раз.

— Гирлянда тоже не считается, она же работает!

Смеялся я в голос, впервые за… да пожалуй, что впервые в этом мире вот так, чтобы без оглядки и не по делу. Девушка за стойкой вскинула голову и снова опустила.

Полина замолчала на середине истории про соседку с четвёртого этажа. Поводила пальцем по запотевшему стеклу, вывела кривую звёздочку и стёрла её ребром ладони.

— Слушай, а ты… — Палец у неё остановился. — Ты сейчас вообще где…

Вопроса я ждал с той минуты, как сел за стол. И ответ у меня был готов, гладкий и обкатанный, из трёх слов. Работа, проект, знакомые. Врать я умею хорошо, а ей врать умею особенно хорошо, потому что она верит быстро…

— … где ты берёшь такие круги под глазами? — договорила она и сделала честное лицо. — Вот откуда? Я всю сессию не спала, и то так не выгляжу! Это обидно вообще-то.

Заготовленный ответ так и остался лежать, где лежал.

Вопросы свои она помнила все до единого, просто решила их придержать, и я это видел по тому, как она проглотила первый вариант фразы и выдала второй. Тогда, в ноябре, в парке, она уже проделала со мной такое. Набрала полную грудь воздуха, объявила на всю аллею, что ВСЕГДА РЯДОМ, и ни словом не обмолвилась о том, куда я делся на четыре секунды. Она сидела напротив, знала, что я вру, и ждала, пока созрею сам…

— Обидно, — согласился я. — Хочешь, отдам?

— Круги? Давай! — Она подумала секунду. — Нет-нет, стой, не надо. И своих хватает.

На выходе я расплатился, пока она воевала с рукавом куртки, вывернутым наизнанку. На улице после тепла показалось, что мороз взялся всерьёз, и Полина немедленно объявила, что вафли надо выгулять, иначе они не считаются.

Через трамвайные пути мы перешли на красный, потому что трамваев не было ни одного во всю длину улицы. Старый парк начинался сразу за путями. Осенью я тут уже гулял, только тогда под ногами шуршало, а сейчас скрипело. Мы двинулись по аллее между голых лип, и на каждой ветке лежал белый валик снега. Дорожки под ними кто-то честно скрёб до середины парка, а дальше, видно, махнул рукой, так что к развилке мы уже месили нетронутое. На самой развилке я углядел фонтан, вернее, его чашу, забитую снегом с горкой, и трубу, торчащую из середины, обмотанную на зиму тряпкой. Пар изо рта у нас валил густо и отставал на полшага.

Пустым парк, впрочем, только казался. Ниже по склону работала горка, откуда на весь квартал визжала мелюзга, а пацан в красном комбинезоне съезжал на картонке боком и врезался в чужого младшего брата. Мимо протрусил лохматый пёс ростом мне по пояс, весь в снежных катышках на брюхе, а следом волочился поводок с оборванным карабином, и далеко позади хозяин на ходу застёгивал куртку. На липах сидели вороны, переговаривались по-своему и роняли снег с веток нам за воротник. Полина каждый раз ойкала и грозила им варежкой, а мне холодная струйка затекла под шарф и пропала между лопаток.

Половину вафли из своей доли Полина всё-таки утащила из кафе, завернув в салфетку. На первой же скамейке принялась крошить её голубям. Те слетелись мгновенно, будто всё это время сидели за деревом и ждали сигнала. Потом явилась ворона, разогнала их одним своим появлением и оттяпала кусок побольше.

— Э-э-эй! — возмутилась Полина. — Это НЕ ТЕБЕ!

Ворона покосилась на неё, подумала и ушла пешком, не торопясь, с полным сознанием собственной правоты.

Варежки к тому времени Полина успела намочить. Сначала слепила снежок и запустила в липу, промазав метра на три, потом ими же обмела скамейку.

— Дай перчатки.

— Дать?

— Дай-дай.

Перчатки мои оказались ей велики примерно на две руки, так что пальцы болтались пустыми. Она хлопала ими, изображая то ли пугало, то ли утопающего, и хохотала над собой громче, чем над любой шуткой.

— Тебе не холодно? — спохватилась она через минуту.

— Мне нормально.

Мне и правда было нормально. Холод я переношу лучше, чем положено этому телу по годам, я над этим отдельно поработал ещё осенью. Не долго, да и даже побочно скорее всего.

Шли мы медленно, просто по кругу, потом по второму. И на середине второго я поймал себя на странном.

Навстречу протопал грузный мужик с одышкой, за ним проковыляла старушка с палкой, потом парень проволок санки с закутанным ребёнком, и на каждом стыке плитки они подпрыгивали. Ни с кого из них я не снял мерку.

Сломаться там нечему, и диагностика работала себе дальше. Живёт она сама по себе, меня не спрашивает. Просто я перестал её слушать. Смотрел на людей и видел людей. Этот в шапке набекрень, эта смеётся, у того санки цепляются за бордюр, и он их каждый раз дёргает, вместо того чтобы взять правее. Впервые с того декабрьского вечера в переулке…

У горки хлопнуло.

Хлопнуло звонко и коротко, и мужчина в двух шагах от меня сунул руку за пазуху. Я перенёс вес на переднюю ногу раньше, чем сообразил зачем, дыхание задержал, левое плечо потянуло рубцом, и смотрел я уже только на его руку. Он вытащил… телефон. На склоне визжали и хохотали пацаны, дожигавшие остатки чего-то, возможно новогодних петард.

Выдохнув, я зашагал дальше. Надо с этим что-то делать… Прогресс идёт, но слишком медленно… Всё ещё оружие местное страшно мне…

Полина ничего не заметила, потому что в этот момент воевала с сугробом, из которого торчала чья-то потерянная перчатка. Откопала, осмотрела и водрузила её на столбик у дорожки, чтоб хозяин увидел.

— Вот так надо, — объяснила она мне, отряхивая снег с колен. — Всегда так делай, слышишь? Люди же ищут. Я вот шапку с утра искала и чуть не умерла, а это шапка. А тут перчатка!

Обратно мы двинулись, когда небо над липами стало сереть по-вечернему. Разговор к этому времени выдохся. Полина шла молча, подпинывая перед собой ледышку, а я шёл рядом.

Молчание вышло нормальное. Из него не надо было выбираться и объяснять, с чего это я замолчал. Она выговорилась досуха и теперь просто дышала морозом, а я вдруг заметил, что не думаю про работу вообще. Проверил себя нарочно, потом ещё раз, с подвохом. Нет, не думаю…

— Слушай, Сав. — Ледышку она догнала и отправила в сугроб. — Ты стал на человека похож.

— А раньше?

— А раньше… — Полина поискала слово, помахав перчаткой. — Ты в декабре ходил как злая тень с сумкой! Правда! Идёшь по коридору, глаза в пол, сумка на плече, и все боятся с тобой здороваться.

— Ты здоровалась.

— Я со всеми здороваюсь! — Она подумала и добавила: — Но с тобой ОСОБЕННО.

До крыльца общаги я её довёл уже в темноте. Гарнизон встретил нас в полном составе, и рыжий-начальник немедленно полез бодать её в сапог, требуя положенного.

— О-о, начальник! Здравствуйте! — обрадовалась она и присела к нему. — О, перчатки, кстати. Держи, а то мне понравились, и я их не отдам.

— Отдавай.

— Отдаю-отдаю. — Она стянула их и сунула мне в руку, тёплые изнутри. — И это… в следующую субботу тоже пересечёмся, ага? Я тебе напишу.

— Напиши.

— Я НАПИШУ, Денисов!

От общаги я пошёл дворами и в стэш вернулся в седьмом часу. Коты у двери встретили меня молча и таращились с укором, будто я прогулял смену, так что корма я им сыпанул с запасом, чтобы этот вопрос закрыть. Внутри было тихо, только обогреватель тянул своё на второй ступени, и щёки у меня с мороза загорелись так, будто их натёрли варежкой. Артём сидел в наушниках спиной ко мне и на моё появление вскинул руку, не оборачиваясь.

Тетрадь так и лежала на столе обложкой вниз.

Я её так и оставил, сел к мешку с таволгой и принялся перебирать, отбрасывая труху и стебли потолще. Работа пошла сама, я разбирал вслепую, голова молчала. За час я разобрал столько, сколько обычно разбираю за полтора. Когда мешок осел наполовину, я между делом залез в телефон, где из учебной части висело письмо. Клиника берёт нас с понедельника, три дня в неделю, две недели. Перечитал дважды и почему-то не поморщился.

За целый день я не сделал ровным счётом ничего. Ни одного узла, ни строчки в тетрадь. Съел полвафли из трёх заказанных, смотрел, как ворона отбирает у голубей крошки, за которые я же и заплатил, и гулял по кругу в парке…

А работается теперь легче, чем всю неделю до того.

Смешно, если разобраться. Две сотни лет я знал, что раненому нужен отдых, и знал это не из книжек. Сам заворачивал в тыл рвущихся обратно в строй, сам орал на сержанта, который на третьи сутки без сна лез поднимать своих. Отдых у меня всегда был назначением, таким же, как шина или мазь. Я его выписывал.

Себе за две жизни не выписал ни разу.

Оказывается, работает и на мне… Тело-то как раз в полном порядке, я его сам собирал. Отдохнуло у меня другое.

Рукава у халата я подвернул дважды. Всё равно сползли мне на пальцы.

Выдали его мне из шкафа с бумажкой «Практиканты» на дверце, а тот, кто носил его до меня, был, судя по плечевым швам, шире раза в полтора. Пока я шёл по коридору к ординаторской, бахилы шуршали при каждом шаге, будто я обулся в два мешка, а на груди подпрыгивал бейджик, где маркером от руки и криво было выведено «Денисов С.». Пахло спиртом и мастикой. За таким запахом не учуешь ни одной болезни. В моих лазаретах пахло травами, кровью и людьми, так что по запаху от дверей было ясно, кого несут первым. Лампы под потолком гудели на одной ноте, и под это гудение думать не хотелось вовсе. Оно и к лучшему, потому что гонора во мне в то утро не водилось ни на грош. Заводить его я честно зарёкся ещё в октябре. Взял себе за правило прямо у дверей: смотреть можно на что угодно, руки держать при себе.

А микробиологию я, между прочим, сдал. Ещё осенью Ника поймала меня у лестницы и отчеканила: четыре места на поток, я иду первой, вторым пойдёшь ты, если сдашь. Вот и пошёл вторым… Великий магистр целительства полторы недели зубрил бестиарий невидимых тварей, которых полжизни чуял пальцами, не умея назвать по имени ни одну.

Собрал нас Лев Борисович в ординаторской, вчетвером, ровно в восемь. Комнатка на четыре стола, чей-то стакан с остывшим чаем прямо на стопке историй болезни, на гвозде у двери чужой шарф. Сам он с осени не переменился. Тот же халат поверх свитера, карандаш за ухом. Руки его я по привычке прочитал первыми. Сухие, кожа на костяшках потрескалась от спирта и мыла, ногти острижены под корень, а сами руки сложены на животе. В коридоре за дверью кто-то надрывно звал санитарку. Крик Лев Борисович переждал, разглядывая нас четверых по очереди, прежде чем заговорить.

— Практикант хорош тем, что у него две руки и нет мнения, — объявил он. — Смотрите, пишите, спрашивайте после приёма. Не во время. Давление мерить умеете?

— Умею.

— Да…

— Вроде.

— Конечно.

Словами сложно описать, что выражал его взгляд. Но вряд-ли что-то хорошее…

— Проверим.

Проверил он меня, первым, в тот же час. Достались мне манжета, ростомер и стопка бумаги. Талоны разнести по кабинетам, бабушку в цветастом платке довести до третьего, потому что сама она забрела в четвёртый и уже поругалась там с очередью. Двум другим практикантам, тихой девочке с косой и парню в вечно сползающей маске, досталось то же самое.

В палатке, где орут и умирают, последнее слово по любому раненому оставалось за мной. Здесь мне доверили ростомер… И знаете, меня это вполне устраивало. Дома я своих учеников первый год тоже держал на уровне «это сюда, это туда, и брысь отсюда», да на инструментах, так что правило это мне знакомо с обеих сторон, и спорить с ним я собирался меньше всего.

Ника работала у соседнего стола. Халат на ней сидел как форма. Пуговицы все на месте, рукава по запястье, хвост затянут гладко, серебряные звёздочки серёжки в ушах. Вместо блокнота она держала толстый журнал в клеёнке и строчила в него не переставая.

— Денисов. Ты второй, — обронила она вместо приветствия, не поднимая головы. — У нас с тобой процедурная и приём. Опоздаешь, я отмечу время.

— Доброе утро, коллега.

— Восемь ноль три. Уже отмечала.

Так и пошли шесть дней на стыке января и февраля, по три в неделю. Первые два я по большей части носил бумагу.

Вот с бумаги всё и началось, потому что к обеду меня отправили сдать карты в регистратуру. Дверь я толкнул плечом, шагнул внутрь и встал. Комната без окна, а в ней стеллажи с картонными папками уходили под самый потолок. Взглядом я вёл по корешкам вверх, пока не упёрся в темноту. Ярлычки по годам, корешки перехвачены аптечными резинками, на уже средних полках пыль в палец толщиной. Дома такую комнату назвали бы хранилищем, приставили к ней писца и пускали внутрь по слову магистра. Тут меня оставили в ней одного, потому что женщина, которой я всё это принёс, бросила «я на пять минут» и вышла. Я, конечно же, открыл верхнюю папку.

Мужчина, шестьдесят два года, из здешних преподавателей. Первая запись сделана, когда он был моложе меня нынешнего, а дальше по листам шла вся его жизнь: сломанное в юности предплечье, две пневмонии подряд в одну зиму, давление, которое лет с сорока ползло вверх по делению в год, сахар с позапрошлой осени.

У меня ведь пациент всегда приходил чистым листом! Что с ним было до меня, я вытягивал вопросами, а половину человек и сам не помнил, так что собирать его прошлое приходилось на слух и с чужих слов. А тут человека можно пролистать на сорок лет назад, лист за листом, и разглядеть, как болезнь к нему подбиралась год за годом…

Женщина приплыла с чаем и застукала меня над папкой. Учусь, объяснил я, а она зыркнула так, будто на её стеллажах учатся все подряд, и велела положить на место.

На второй день мне доверили разносить бланки. Вот тут меня и повело всерьёз.

Гемоглобин девяносто шесть. Раньше я сказал бы «бледновата, кровь слабая», этим бы всё и кончилось. А здесь мне выдают число, через неделю будет другое, и разница между ними и есть ответ, работает лечение или нет. Лейкоциты, СОЭ, сахар натощак… В общем всё, что я всю жизнь щупал пальцами, называя это чутьём и втайне гордясь, здесь считали аппаратом из капли крови и печатали столбиком на бумаге, которую понимает любой врач в любом городе.

В процедурной над столом висел листок с порядком действий. От нечего делать я сверял с ним медсестру: она шла по нему сверху вниз, ни разу туда не заглянув. Спросил я её из любопытства, зачем бумажка, если сама она и так всё помнит.

— Чтоб все делали одинаково, — бросила она от стерилизатора, гремя крышкой. — Хоть я, хоть сменщица, хоть ты, если руки помоешь.

И вот на этом «одинаково» я застрял. В другом городе, в другой такой же процедурной, будет тот же порядок и те же дозы…

А потом я от той же скуки стянул с полки под окном справочник, толстый и ободранный по углам, а с ним методичку, распухшую от закладок. Полистал: дозы, схемы, та же расписанная последовательность, а в конце список книг, по которым всё это можно проверить. Знание тут напечатано, прошито и продаётся в магазине. На задней обложке стояла цена, четыреста рублей, то есть ровно одна банка мёда. Дома у нас школа умирала вместе с мастером, и я свою тоже унёс бы в могилу, точнее и так сделал это, потому что учеников у меня в последние годы не осталось вовсе.

Эти люди научились передавать ремесло в обход учителя. Мне такое в голову не приходило ни разу… Книги-то у нас были, только кто же расскажет все свои секреты бумаге?

Двадцать лет мне понадобилось, чтобы поставить руку так, как её ставил мой наставник, и после его смерти половина того, что он умел, просто перестала существовать… Ходил я потом два дня и эту мысль пережёвывал.

На третьем часу приёма Лев Борисович усадил меня на табурет в угол кабинета и работал дальше так, будто там никого нет. Мне оттуда видно было кушетку за ширмой, ростомер у двери и подоконник с тем самым алоэ в банке из-под майонеза, которое я приметил ещё осенью. За зиму оно вытянулось и завалилось набок, нижние листья пошли пятнами, потому что поливают холодной из-под крана, я такое видел сотню раз. Додумать про алоэ мне не дали. Вошла женщина лет сорока пяти, села, завела про слабость и про то, что ноги не держат.

— Что видите? — бросил он мне, пока дописывал строчку в карте.

Читал я пациентку с той секунды, как она взялась за дверную ручку, и ответил раньше, чем сообразил, что надо бы притормозить.

— Ногти. Загибаются ложкой, и заеды в углах рта. Железо. Кожа сухая, пульс частит.

Карандаш у него замер над строчкой.

— И язык, — добавил я, уже понимая, что зря. — Гладкий.

— Покажите язык, — велел он ей. Глянул, покивал, черкнул в карте. А когда женщина вышла с направлением, повернулся ко мне вместе со стулом. — Откуда знал?

— Читаю много.

— Читаете вы, юноша, странные книги…

Смотрел он на меня при этом так, будто взял в руки чужой инструмент незнакомой работы и прикидывал, где такие куют. Я честно попытался стать поглупее и до конца приёма молчал.

В стэш я в те дни добирался к восьми, пешком и дворами, потому что автобус для меня и в обычный-то день наказание, а после клиники, с полной башкой чужих болячек, в него лучше и не соваться.

Глеба я застал в дальнем углу. Конец стола под вытяжкой я отдал ему сразу, так что банки он успел выстроить там в два ряда, с номерами на боку. С банками он и разговаривал.

— Ну и что ты мне тут показываешь, а? — допытывался он у пятой по счёту. — Ты этого не можешь. Ты вообще с рынка.

Пока он тянул паузу, я разглядел его толком. Оправа держалась на медной проволочке, намотанной в три ровных витка, которые он наверняка укладывал сам, свитер был чистый и в катышках, а пальцы в пятнах от реактивов и с сожжёнными ногтями. Мой тысячелистник он гонял пятый день и, судя по цвету лица, спал за это время часов десять в сумме.

— Садись, — буркнул он, не здороваясь. — У меня к тебе разговор, и он тебе не понравится.

— Начало я оценил.

Он раскрыл тетрадь и повёл пальцем по столбику цифр, а потом ещё по одному, и по третьему.

— Действующего вещества втрое с лишним против верхней границы для вида. Зима, сырьё прошлогоднее, сушёное чёрт знает как. Такого, чёрт возьми, не бывает! Я собрал четыре модели, чтобы это объяснить, и все четыре развалил сам. Значит, либо методика кривая, либо у тебя от горсти к горсти выходит разное, а ты говоришь, что одно и то же.

— Я тебе даю ровно то, что говорю.

— Допусти-им.

Слово это у него означает, что как раз ничего он и не допускает.

— Тогда так, — продолжил он и ткнул пальцем в чистый лист. — Двух подтверждений мне мало, они разовые. Мерим всю линию, от мешка до банки, каждую партию подряд. Отбор из каждого мешка в трёх местах. Банки нумерую я, ты не знаешь, где какая. Три повтора на точку. И журнал отбора, чтобы я мог поднять любую цифру и сказать, из какой она горсти.

— Ты понимаешь, сколько это времени?

— Три недели.

— У меня партия к концу февраля! — я грохнул ладонью по столу так, что банки звякнули. — Мне результат нужен к сроку! Диссертацию свою напишешь потом! Твоя тема, между прочим, потому и легла, что ты полтора года считал то, за что никто не платит.

Сказал и тут же пожалел, потому что бить туда было подло…

Он даже не моргнул, только стянул очки и подышал на стекло, протирая его краем свитера.

— Тема легла оттого, что была никому не нужна. Враньём я её из-за этого считать не буду. — Он опять уткнулся в свой столбик. — И получается у тебя сейчас анекдот. Ты продаёшь банки, тебе платят, все довольны. А завтра партия выйдет вдвое слабее прошлой, и ты не объяснишь почему даже себе. Мерить-то нечем.

И ведь не поспоришь! Упёрся он в то самое место, где я два столетия обходился глазом да пальцами и звал это мастерством. Мою руку хвалили сотни раз, а доказать, чего она стоит, никто и не просил…

— Три недели, — согласился я. — Нумеруешь сам. Ключ к номерам держишь у себя.

— Хорошо. — Он уже писал.

— Глеб.

— М-м?

— Поешь. Там гречка на плитке.

— Допишу сначала, — отозвался он, не поднимая головы.

Стоял я и смотрел, как он пишет, пока не поймал себя на неприятной мысли. Брал я его как прибор. Сам мерить не умею, значит нужен тот, кто умеет. А передо мной сидел злой нищий парень, третьи сутки без сна из-за того, что цифры у него не сходятся, и он только что вынудил меня признать, что все мои мерки держатся на одном моём слове. Дыхательные пути у него, кстати, посажены реактивами. Правлю я их молча с первой встречи, по чуть-чуть.

На третий день практики меня поставили в коридор, где хорошее и закончилось.

Встал я в дальнем конце, откуда коридор просматривался насквозь: длинный, половина ламп не горит, лавки вдоль стен заняты сплошняком, и у процедурной очередь загибается за угол. Двенадцать минут на человека, так стоит в графике. Норму Лев Борисович держит, потому что за дверью ещё двадцать талонов. Люди кашляют, шаркают, спорят, кто за кем, и ругаются с санитаркой из-за бахил. Один мальчишка лет четырёх на всю эту ругань внимания не обращает, знай катает машинку по подоконнику, а мать машинку не отбирает.

А я хожу вдоль этих лавок с чужой картой в руке и снимаю с каждого всё подряд…

У окна мужчина лет пятидесяти, сердце дотягивает из последних сил, ему бы сюда полгода назад. Женщина в синем пуховике просидит тут два часа ради колена, а в левой груди у неё узел; раз пришла она с коленом, то про узел не знает вовсе. Сейчас его можно взять и убрать, а через полгода уже нельзя… Дед с талоном, зажатым в кулаке. Аорта. Тикает. Он поймал мой взгляд и подвинулся на лавке, освобождая мне место…

Каждому из них хватило бы минуты. Минуты и пары процентов, а деду и того меньше…

Картонка в моих пальцах хрустнула по сгибу. Я отвернулся к окну и с полминуты читал объявление про запись к эндокринологу, не разобрав в нём ни одного слова.

Есть в нашем ремесле штука, которую называют сортировкой и о которой не любят говорить вслух. Стоишь у входа в палатку и делишь людей на три очереди: кого несут сейчас, кого через час, кого уже никогда. Делил я так четыре войны и научился жить дальше, потому что решение за меня принимали время и мана. А здесь у меня хватало и времени, и маны, но нельзя было по одной-единственной причине. Я не хочу, чтобы меня нашли. В любом мире, любом обществе, всё неизвестное будут изучать, препарировать, и не факт, что изучаемое выживет. Наслушался я в своё время баек химерологов… А у местных инструментов измерительных в разы, даже не так, НА ПОРЯДКИ, больше.

И это хуже любой угрозы в переулке.

Но… мальчишку с машинкой я себе всё-таки позволил вылечить, потому что ухо у него нарывало, да и ребёнок же… Заорал он вдруг на весь коридор так, что очередь развернулась в одну сторону; мать подхватила его на руки и стала качать, а я нагнулся и придержал ему голову, объясняя, что так удобнее. Полпроцента. Затих он секунд через десять, мать выдохнула и заулыбалась. Укачала, значит. И передо мной извинилась за крик.

Женщине в очереди стало плохо у самой двери: побелела, села мимо лавки, схватилась за висок. Я нацедил воды из кулера, вложил стакан ей в ладонь и придержал запястье, снимая спазм, ещё на полпроцента. Она выпила, посидела и сказала, что вода тут холодная, помогает.

Двое. Хватит. Хоть как-то совесть заглушу, и хватит.

Остальные так и сидели на лавках, пока я ходил мимо с бумажками, и ушли по своим талонам: кому в марте, кому на маммографию в апреле, если дойдёт… Ночью я потом лежал в стэше и считал их поимённо, по картам, которые сам же и разносил.

Лев Борисович, кстати, всё это видит не хуже меня. Видит больше, чем успевает сделать, и к третьему часу приёма это написано у него на лице. Врачей тут просто мало, а поток идёт.

Ника поймала меня на пятый день, в процедурной. Я домывал лоток под краном, вода шла еле тёплая, с железным привкусом на губах, за стеной по коридору катили каталку с разбитым колесом, а Ника заполняла свой журнал.

— Женщина с талоном на пятнадцать сорок, — начала она, доводя строчку до конца. — Позавчера. Ты глянул на неё в дверях и перестал слушать, что она говорит. Через восемь минут Лев Борисович выдал ровно то, что у тебя уже было в голове.

Лоток я домыл и поставил сушиться.

— Что? Сомневаюсь, что ты мысли читать умеешь.

— Такое я вижу второй раз. Первый был на прошлой неделе, с одышкой. — Она наконец подняла голову. — Ты ставишь диагноз раньше врача и молчишь.

Врать ей было бесполезно, а спорить тем более, потому что в этом деле она сильнее меня, да и факты у неё в журнале записаны по времени.

— У меня есть свои представления о диагнозах, — согласился я. — И я молчу. Я тут практикант, Ника. У меня нет мнения, мне так и сказали.

— У тебя есть мнение. Ты его прячешь.

— И что ты будешь с этим делать?

Она помолчала ровно секунду и щёлкнула ручкой один раз.

— Пока ничего. Запишу.

В другое время я бы отшутился, а тут расхотелось. Тем же тоном она зачитывает мне пункты распорядка, и злости в этом было ровно ноль. Отметила себе и пошла дальше, как по ведомости. Осенью у неё на меня накопилось сорок семь записей, про которые она сказала мне сама, в лицо.

— Записывай, — разрешил я.

Она захлопнула журнал, задержала на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось для «до завтра», и ушла в коридор к своим фамилиям и дозировкам. А я стоял над сохнущим лотком и думал, что осенью она бы за такое понизила тон до шёпота, а это куда страшнее ора. Сейчас обошлось.

В последний день Лев Борисович поставил меня на перевязку.

Старик с ожогом предплечья, повязка присохла намертво, а дед терпел молча и только белел носом. Рвать тут нельзя, поэтому я налил в лоток тёплого раствора, уложил руку в него целиком и стал ждать, болтая с дедом про снег и про то, что автобусы утром ходят как хотят. Отмокшие слои снимал по одному, от края к середине, придерживая кожу вокруг, чтобы тянулся бинт, не кожа. Делал я всё так, как привык за две жизни. Спохватился, только когда заметил, что Лев Борисович следит за моими пальцами.

— Кто вас так учил? — спросил он потом, когда старик ушёл.

— Никто. Читаю мн…

— Юноша. — Он снял очки. — Я тридцать лет смотрю на чужие руки. Читают все, а держат так двое из ста, и обоих я знаю по фамилиям.

Крыть мне было нечем, так что я промолчал и занялся бинтами.

— Вам бы выучиться нормально, — добавил он мне в спину. — Шесть лет, ординатура, потом ещё лет пять, пока из вас выйдет толк. С такими навыками, а скорее даже предрасположенностью, грех не выучиться. А то ведь с вашей начитанностью вы через год станете опасны! Полезете лечить без бумажки, и за это посадят, спасибо вам никто не скажет.

— Подумаю, — пообещал я.

— Думайте быстрее. — Он надел очки и потянулся за следующей картой. — Отметку в ведомость я вам поставлю хорошую. Заслужили, хотя гонор у вас всё-таки есть, просто вы его прячете глубже прочих.

Пока я шёл обратно пешком, я вертел одну мысль, которая за шесть дней сложилась окончательно.

Мне нужен свой человек отсюда. С руками у меня как раз всё в порядке, а вот мерить и передавать здесь умеют так, как у нас дома не умели вовсе. Такой, чтобы завёл на моих людей такие же картонные папки и сумел объяснить постороннему то, что я делаю, не произнеся ни слова правды.

Где я такого возьму, я представлял себе смутно. Врач тут человек взрослый, с семьёй и с лицензией, которой он не станет рисковать ради подвального чудака с банками. Значит, не завтра… Но рано или поздно искать придётся, и лучше бы я к тому времени знал, что ему или ей предложить.

Коты у двери стэша встретили меня в полном составе. Рыже-бурый куцехвостый заорал с трубы, едва я показался из-за угла, а замолчал только когда я захлопнул за собой дверь. Внутри в лицо ударило теплом так, что защипало щёки; у порога я задержался, пока не отпустило. В тишине стало слышно, как за перегородкой капает кран, которого Артём в своих экранах не слышал, кажется, с самого утра. На «привет» он угукнул куда-то в монитор.

Я налил себе чаю и просто постоял посреди подвала.

В телефоне с субботы висело непрочитанное. «Ты где», два часа спустя «ну ок», и всё. Полина звала на вафли, как и обещала, а я в то утро домешивал вторую партию и сообразил про неё только к вечеру. Отписался я работой уже в понедельник, с опозданием на двое суток. Я убрал телефон экраном вниз и решил, что разберусь с этим потом. С этим и много с чем ещё.

Фон тут теперь плотный, я его чую кожей, как тепло натопленной комнаты с мороза. Сорок восемь медяшек в земле по трём кольцам вокруг дома стягивают его внутрь, отчего он собирается в подвале, как вода в яме.

И тут-то меня накрыло. Кружка так и застыла у меня на весу, чай плеснул через край и обжёг пальцы, а я даже не переложил её в другую руку.

Всё, что я делал в этом мире, я делал ВОЛЕЙ. Работа маной напрямую устроена просто. Беру своё, вкладываю в чужую ткань и перестраиваю её руками. Дорого, медленно, и после каждой серьёзной работы я сижу на донышке и жду, пока натечёт обратно. Руна работает иначе. Готовая форма в металле, режешь её три вечера, зато потом она сама тянет силу по вырезанному рисунку до скончания века.

Есть и третий способ, заклинание.

Форма, собранная прямо в воздухе, из внешней силы. Своё не отдаёшь вовсе. Строишь контур и пропускаешь через него чужое. Чем гуще фон вокруг, тем меньше в работе именно твоей маны. Учат этому у нас в самом начале, так что огонёк зажигает любой сопляк, не потратив на него ни капли внутренних запасов. Я так дышал две сотни лет.

А здесь я не пробовал ни разу с самого сентября, и правильно делал. Фон в этом мире сверхслабый, так что строить контур в здешнем воздухе всё равно что ткать без нитей. Рама стоит, руки помнят, а тянуть нечего.

Только вот в моём подвале нитей теперь хватает.

Чай я допил стоя. Руки у меня зачесались так, как не чесались с первого дня здесь. Если контур соберётся, значит, тянет он из фона, а мой резерв стоит на месте. А если так, то следом вылезает вопрос, думать о котором я себе запретил до самого опыта.

Сегодня уже поздно. Резерв двадцать два процента, голова после клиники чугунная, а такие вещи на усталую башку не делают.

Значит, завтра. И тут же я уткнулся в следующее: на ком?

На себе нельзя, и это моя личная беда с первого дня в ремесле. С собственным телом я вожусь на ощупь, и обходится оно мне вчетверо дороже чужого, а проверять новое на себе всё равно что мерить кривой линейкой. Нужен живой человек под рукой, с чем-нибудь мелким и застарелым, чтобы результат был виден сразу, и такой, которому в случае чего можно всё объяснить.

Тут я и покосился на Артёма. Третий час он торчал в экране, отчего плечи у него поднялись к ушам, а подбородок выдвинулся вперёд. Как раз в эту минуту он опять завёл руку назад и принялся мять шею большим пальцем, морщась.

Ну надо же.

У меня как раз есть пациент. Хронический.

Первую петлю я потянул над пустым столом легко, как дома. Она рассыпалась под ладонями, не дожив до второго оборота.

Под ладонями будто пересыпался сухой песок. Пока держишь ладонь ковшом, горсть лежит смирно, но стоит чуть шевельнуться, и она уже течёт через край на стол. Я свёл и развёл над доской пальцы. Ничего. То, что секунду назад лежало в горсти, утекло на столешницу.

Вот и весь опыт двух жизней, магистр, великий, поздравляю…

— Ты сегодня какой-то торжественный, — окликнул меня Артём от своих экранов. — Случилось чего?

— Экзамен сдаю.

— Кому?

— Себе. Экзаменатор поганый, скажу я тебе, придирается и взяток не берёт.

Он фыркнул, дописал строчку и снова уехал в свои таблицы, а я остался наедине со своей задачей.

Стол я под это дело очистил до голой доски. Кастрюли ушли к стене, весы съехали на нижнюю полку стеллажа, тетрадь с замерами легла под банку, чтобы страницы не сдувало от двери. Перед началом я вытер ладони о колени, хотя они были сухие. Вытирал из чистого уважения к моменту… И вот сижу на своём ящике перед пустым квадратом доски, с задачей, которую в моём мире решают дети…

Если не умничать, разница простая. Когда я лечу руками, я лезу своей силой в чужую ткань и делаю всю работу сам, голой волей. Свожу края, гоню кровь, растаскиваю спайку, придерживаю то, что норовит разойтись обратно. Трачу ману, из собственного источника, зато и точность такая, что отделю одно волокно от соседнего. Руна устроена наоборот. Сидишь над ней вечер, ошибёшься в стежке — выбросишь, зато потом она делает своё дело сама, по рисунку, и кормится тем, что снаружи, а мастер ей уже без надобности.

Заклинание же стоит между ними. Та же форма, только собранная прямо в воздухе, здесь и сейчас, голым намерением, безо всякой меди и штихеля. Живёт она несколько секунд, делает одно короткое дело и осыпается. И всё это время тянет из того, что разлито вокруг, а моего резерва не трогает вовсе. Дома с этого начинали на первом курсе, и упражнение называлось скучно: «сложи и удержи».

Здесь я не пробовал ни разу за все месяцы, и причина была простая до обидного. Строить не из чего. Фон в этом мире растянут так тонко, что до самого ноября я вообще считал, что его тут нет, а зачерпнуть его напрямую всё равно что набрать в кружку тумана.

Зато теперь под моим столом сходилась сеть из сорока восьми медяшек, закопанных по чужим дворам под тополями и сиренью. Фон они гоняли по кругу, сгущая его к центру. И вот что важно. Я чуял его кожей, ровной тихой тягой от стен и от пола. Последние недели я то и дело ловил себя на том, что торчу посреди стэша просто так, ни за чем. Стоять там было приятно, как под тёплым душем.

Ладно, ещё раз.

Вторая попытка развалилась на том же месте, а третья не дожила и до первого узла.

К шестой я перестал считать вслух, к десятой у меня заныла спина от того, что я битый час горбился над голой доской. Злился я к этому времени уже вполне искренне, а злость почему-то цеплялась за всякий посторонний звук. Обогреватель за спиной щёлкнул, переходя на вторую ступень; под этот щелчок стало слышно, как за перегородкой кран отсчитывает капли. Починить его я собираюсь четвёртую неделю. Считал он исправнее меня. А за железной дверью мои нахлебники сцепились из-за тёплого места у трубы, подняв вопль такой, будто там кого режут. У меня в это время рассыпалась азбука.

Понимаете, это даже не наука. Такое показывают на второй неделе, чтобы ребёнок почувствовал разницу между «взял» и «удержал», а сдают такое в Цитадели за минуту, с закрытыми глазами, под зевок преподавателя. Сидел я, великий магистр боевого целительства, вытирал со лба честный трудовой пот и в двадцатый раз ронял на стол горсть песка…

— Ты чего сопишь? — подал голос Артём, не оборачиваясь.

— Не выходит.

— О-о, знакомое чувство. — Стул под ним скрипнул, разворачиваясь. — У меня так было с твоей задачей всю первую неделю. Я её и так, и эдак, а она мне: не-а. Слушай, ну это же нормально, когда предметная область новая, ты просто ещё не нащупал… как это… граничные условия.

Граничные условия, ага…

И вот на этом слове меня и стукнуло, потому что ответ лежал в моём же ремесле, в работе с обескровленным.

Я же тяну, как из здорового! Хватаю фон широко, всей ладонью, всем объёмом сразу, как привык дома, где фона было хоть залейся и он сам шёл в руку. А тут его в разы меньше, и стоит рвануть, как вокруг образуется пустое место, из которого нечего брать. Форма остаётся без корма и рассыпается. Ровно так же я гроблю связку у истощённого, если гоню к ней кровь напором, вместо того чтобы вести тонкой ниткой, минуту, две, сколько понадобится.

Мелко и медленно, как всегда, как во всём моём ремесле.

Двадцать первую петлю я потянул уже иначе, по капле, не разгоняясь, придерживая на каждом обороте и ожидая, пока подтянется следующая порция. Пошло вязко, будто мешаешь ложкой остывший мёд.

И форма встала.

Висела она над столом, в ладонь величиной, тихая и кривоватая, держалась сама. А я поймал себя на том, что улыбаюсь как дурак и боюсь дышать в её сторону.

Ничего героического в ней, кстати, не было. Я взял самое простое. Снять спазм с мышцы, разогнать застой, ту самую мелочь, которую в госпитале делают мимоходом, левой рукой, разговаривая при этом с соседом. Только собралась она из этого подвала, из дворовых тополей со старой сиренью у второго подъезда и медных пластинок, ради которых я в январе промок дважды и облаялся с чужой собакой. Моего в ней осталась одна искра.

Дальше я, конечно, полез проверять границы, потому что мастера, который их не проверял, правильнее звать везучим.

У стола форма собиралась с третьего раза и стояла до семи ударов сердца. В дальнем углу, у стеллажа с мешками, она получалась через раз и осыпалась вдвое быстрее. У самой двери я провозился минут пять и родил такое, что развалилось прямо в пальцах.

Тогда я накинул куртку и выбрался на ступеньки.

После подвального тепла меня сразу морозом прихватило за уши, так что я укутался поглубже в воротник. С верхней ступеньки повёл взглядом по двору, прикидывая, где встать. У порога наледь, дальше серый снег вдоль стены, а поперёк проезда натоптанная за зиму тропа к тополям, под которыми у меня прикопаны две медяшки. По этой тропе меня и встретили. Рыже-бурый котяра с куцым хвостом поднял морду с видом «ну наконец-то, а мы тут сидим», а следом из-за угла, от котельной, где шипела труба и валил в небо пар, выбралась трёхцветная. Её я отодвинул носком, чтобы не лезла под ноги, и взялся заново.

Форма не собралась вовсе, ни на ступеньках, ни в трёх шагах от двери. У трубы, где вроде бы теплее и живее, вышло то же самое.

Ясно всё с тобой. Работает оно только тут, у самой плотной части сети, в двух шагах от собственного стола.

Ну и ладно, пусть только тут, главное, что оно вообще есть!

В подвал я вернулся уже с другим настроением. С порога мне в лицо дохнуло тёплым воздухом. Густым тут был не только воздух. После уличной пустоты фон под низким потолком стоял так плотно, что его хотелось потрогать ладонью. Я скинул куртку на ящик и покосился на Артёма.

Смотреть было на что. Сидел он в одной позе с самого обеда, вывернув голову к левому монитору. Я прощупал его прямо со своего ящика. Шея забита наглухо, от неё тянет в правую лопатку, кисти к вечеру начинают неметь. Хроника сидячего человека, которого я подлечиваю потихоньку с декабря, а он всё равно каждую неделю наживает всё заново…

— Тём. Оторвись на пять минут, дело есть.

— Ага, сейчас.

— Не «сейчас», а сейчас.

Он развернулся вместе со стулом, снял очки и помял переносицу, на которой они оставили розовые вмятины.

— Скажу честно, — начал я, подходя. — Я пробую новое. Такого я тут ещё не делал ни разу, поэтому может не выйти вовсе, а может выйти неприятно: жжение, ломота, мурашки до локтя. Скажешь «стоп» — я остановлю процесс сразу.

Пауза была ровно такой, чтобы я успел вдохнуть.

— Так, стоп, — отозвался он. — То есть ты сейчас будешь делать то, чего раньше не делал вообще? На мне⁈ — Он крутанулся на стуле обратно к столу и освободил мне место за спинкой. — Погоди, я время засеку. И опишу всё до, а то потом буду врать себе, что было хуже, чем было. Ну, поехали, чего ты стоишь!

Я его честно предупредил, а расстроился он только из-за того, что я тяну время.

Встав у него за спиной, я упёрся рукой в спинку стула, чтобы не тянуться, и начал складывать.

После всех сегодняшних попыток пошло быстрее. Руки уже сами знали, где придержать виток, а где подождать. Форма собралась за пару вдохов, легла Артёму на шею тёплым платком и держалась, пока я считал про себя до семи. На седьмом она просела и осыпалась. Я даже уловил, как её растащило обратно, в стены и в пол.

Артём посидел неподвижно, потом осторожно повёл плечом, потом щёлкнул шеей вправо, влево и завертел головой уже совсем не осторожно, с таким лицом, будто ему подсунули неправильную задачу.

— Так. Так-так-так. Оно тёплым было. — Он пощупал себе загривок, будто проверял, на месте ли. — И вот эта штука, которая у меня тут вечно как узел… её нет… И пальцы. Слу-ушай, у меня пальцы не гудят. Они у меня с ноября к вечеру гудят!

— Держаться будет недолго, — предупредил я. — Дня три-четыре, потом всё вернётся. Ты же снова сядешь в свою позу мыслителя.

— Погоди, не сбивай.

Он полез в стол за своей тетрадью, куда с января пишет замеры по моим пластинкам, открыл на чистой странице и защёлкал ручкой.

— Значит, так. Мне нужны условия. Время суток, сколько ты перед этим… заряжался, или как это называется, где именно стоял, на каком расстоянии, сколько держалось. И повтор. Через сколько можно повторить? Завтра? А если на другом месте, на запястье? Слушай, ну это же просто: у нас с тобой явление, которое воспроизводится, а неучтённых факторов вагон. Их надо ловить по одному.

— Вагон, — согласился я. — И половину из них я тебе назвать не смогу.

— Так а я тебя и не спрашиваю про «откуда». Я спрашиваю про «при каких условиях». Это разные вопросы.

Разные, кто бы спорил.

Я отошёл к своему ящику, сел и пересчитал себя дважды, потом для верности третий раз.

С утра у меня было двадцать два процента. И сейчас было двадцать два. Тот же чай, тот же счёт. А между этими двумя цифрами лежала работа с чужим телом.

Волей я сделал бы Артёму лучше. Глубже, чище, с запасом на месяц вперёд, я бы ему заодно и лопатку разобрал, и предплечья прошёл. И стоило бы это мне полтора процента, ровно столько же, сколько уходит у меня в банку мази. Здесь же на всё про всё ушёл только запал, искра на сборку, такая мелочь, что мой собственный счёт её не заметил.

Слабее и почти даром…

А дальше меня понесло: сидел я на ящике, катал в пальцах медную стружку и раскладывал по пунктам, потому что мысль была слишком крупная, чтобы удержать её целиком.

Первое: форма собралась не из моей маны. Я дал ей чертёж и искру, а тянула она из двора, из тополей, из холодной земли под снегом. Работал мир.

Второе: значит, вся моя залётная особость тут ни при чём. Нужны ровно две вещи: чтобы было откуда брать и чтобы кто-то умел складывать.

Третье: откуда брать, нашлось, я это только что доказал собственными руками, точнее сам сделал условия. А умение складывать зовётся ремеслом. Учили меня ему двенадцать лет, ровно так же, как учат всех, у кого открыт канал. Семи пядей во лбу для этого не требовалось.

Четвёртое, и вот тут я едва не выронил стружку: канал у местных закрыт. Я перещупал тут не одну сотню тел и ни в одном не нашёл даже следа канала. Рождаются здесь все одинаково глухими. И это единственная стена, которая стоит между обычным человеком и тем, что я сейчас проделал над чужой шеей.

Сделана она из мышц, нервов и узлов, из того, как тело принимает нагрузку и перестраивается под неё.

То есть это моя специальность, ровно моя, целительская, та, в которой я разбираюсь лучше всех на этой планете, просто потому, что других тут нет.

За все месяцы здесь я ни разу не подумал о своей силе как о вещи, которую можно кому-то передать. Она была моим свойством, вроде роста или цвета глаз. У меня есть, у них нет, и говорить не о чем. А оказалось, что это ремесло.

Ремесло передаётся.

Я бросил стружку на стол и с минуту сидел так, слушая, как за дверью устраиваются на ночь коты.

Глеб объявился в девятом часу, когда я уже снял с горелки вторую кастрюлю.

Влетел он со двора вместе с холодом, стряхнул снег с ботинок ровно в четыре движения и первым делом двинулся к своему углу, а куртку стянул уже потом. Пока он выпутывался из рукавов, я по привычке снял с него мерку. Куртка ушла вверх, а спина под ней так и осталась согнутой. Сутулость держалась сама, хоть стола перед ним уже и не было. Макушка при этом не доставала мне до подбородка. Со мной он поздоровался кивком, зато с сумкой разговаривал вслух. Доставал банки, читал наклейки, бормотал номера и расставлял всё это на столе в одному ему понятном порядке.

— Добрый вечер, — бросил я в его спину.

— Цифры не лезут, — ответил он.

С людьми он вообще так и разговаривает, пропуская первые три реплики как несущественные.

— Куда не лезут?

— Никуда. — Он поправил лампу и придвинул тетрадь. — Допустим, сырьё у тебя с одного сбора и с одного места, ты так утверждаешь. Тогда разброс между банками должен укладываться в десять-пятнадцать процентов, это нормальное природное колебание. У меня банка от банки гуляет вдвое. И, что хуже, гуляет по датам варки, не как попало. Партия от седьмого — одно. Партия от четырнадцатого — совсем другое. Между ними ты ничего не менял, я спрашивал трижды.

— Не менял.

— Значит, менял. — Он зыркнул на меня поверх очков и тут же нырнул обратно к банкам. — Не обижайся, я тут не про враньё. Просто есть вещи, которые ты изменением и не считаешь. Погода, посуда, вода, сколько простояло на плите. Что-то у тебя там есть, чего ты не записываешь, потому что оно тебе кажется ерундой. Мне нужен твой журнал по каждой варке, а не по партии. И слепые пробы идут дальше, как договорились, с этого я не слезу.

Ворчал он, не поднимая глаз от тетради, а ручку держал как человек, который третий год пишет протоколы за копейки. Я под это ворчание читал его дальше, уже не по одежде. Стоило ему потянуться за дальней банкой, как вылезло всё сразу. Недосып, который не отсыпают неделями, желудок, посаженный кофе натощак. Чиню я его потихоньку с первой встречи и, судя по тому, что он до сих пор жив и злой, чиню правильно.

Прибором я его считал с первого дня. Хороший, дефицитный, за таким и через полгорода ездить не жалко. На днях мне за эту мысль стало неловко.

А сегодня я стоял с полотенцем в руках и смотрел на него совсем иначе.

Два месяца назад я сидел на полу в двести седьмой, с телефоном на коротком шнуре, и читал про войны прошлого века до самого утра. Про десятки миллионов за несколько лет. Про то, что здесь научились убивать разом, целыми городами, а лечить по-прежнему умеют по одному, медленно и через очередь на три месяца вперёд.

И целитель на всю планету тут один. Сидит в подвале, ест гречку и радуется, что за январь скопил на медь…

Пока я один, вместе со мной ляжет в землю всё ремесло целого мира. Хватит для этого одного глухого переулка, одного трясущегося наркомана и полутора шагов до ствола. Я это уже проверял, и мне не понравилось.

Миллион мне не вылечить ни при каком резерве.

Зато мне вполне по силам перестать быть единственным.

Механика теперь есть. Сегодня я проверял её руками, так что осталось выбрать, на ком пробовать.

И выбор, если честно, у меня был из одного человека.

Артём отпадал сразу. Он мне нужен целым и на своём месте, да и верит он мне слишком легко, а на первом опыте такая вера опасна. Про кого-то из своих, из общаги, я не мог даже думать.

А Глеб работает с веществом. С вытяжками, концентратами и весами. Живого в его работе ровно ноль. Его ветка отстоит от моей так далеко, как только возможно внутри одного ремесла, и это ровно то, что нужно. Если получится у него, значит, передаётся сама сила. Специальность моя тут ни при чём, и двенадцать лет в Цитадели тоже. Проверять такое надо на дальнем, потому что на похожем я проверю разве что самого себя.

Плюс он зануда. На слово мне не поверит, потребует контроля, повторов и слепых проб, а потом трижды перепроверит собственный результат и будет мне же доказывать, что я ошибся.

Для первого эксперимента лучше такого свидетеля не бывает.

— Глеб. Чай будешь? С мятой, своя, не аптечная.

— Допустим, — сказал он банке, не поднимая головы.

Про остальное я не сказал ни слова. Рано. Сперва надо самому понять, что именно я собираюсь делать с его телом и во что мне это встанет…

Так что я поставил чайник, а первый в этой жизни ученик тем временем сидел ко мне спиной, сутулился над своими шестнадцатью банками и злился, что цифры не лезут ни в одну модель.

Ничего, скоро у него появится модель, в которую не полезет вообще ничего…

Интерлюдия.

Кабинет на третьем этаже топили как везде. Батарея грела до подоконника и там сдавалась. Оперативник отдела, работавшего по чёрному рынку лекарств, сидел в куртке поверх свитера, грел ладонь о бумажный стакан с кофе из машины и в четвёртый раз перечитывал заключение, которое ему не нравилось.

Работа у отдела была скучная и бумажная. Вся она лежала слева от локтя, стопкой в две ладони высотой. Поддельные препараты из соседней области, БАДы для похудения, идущие посылками из Китая, настойки от всех болезней, разлитые в гараже, жалобы, контрольные закупки, отчётность по кварталу. Никакой романтики, зато стабильно, как чайник за стеной у соседей. Тот щёлкнул в который раз за день, и следом там же кто-то коротко заржал.

Он выдернул из-под стопки тонкую папку. Травы всплыли ещё осенью, и всё по мелочи.

Сначала прилетела жалоба с городского рынка. Женщины из травяного ряда написали складно и обстоятельно, что торгуют по правилам не первый десяток лет, а тут парень с краю выставляет своё и собирает очередь по номеркам, отчего у них просела выручка. Подписей под ней стояло три, хотя в ряду торговала добрая дюжина. Проверять там было нечего. Сушёная ромашка, календула да зверобой, всё легальное, всё продаётся в любой аптеке, так что жалобу приобщили и забыли.

Потом дважды в отчётах мелькнули банки. Одну сдал участковый, который изъял её в гаражном кооперативе за стадионом, вторую нашли при плановой проверке в раздевалке зала, где занимаются единоборствами. Мазь, двести граммов, никакой этикетки, крышка от детского питания. В обеих описях это стояло почти слово в слово, только почерк разный. Парни объясняли одинаково. Берут для себя, помогает от ушибов, покупали не здесь и не сейчас.

Вот это «не сейчас» и было главным.

Товар шёл через вторые руки. Осенние банки и декабрьские до сих пор лежали у людей в аптечках, кочевали из рук в руки и перепродавались втрое дороже, а спрашивать «где брал» было бесполезно. Брал у знакомого, знакомый у своего знакомого, а тот вообще уехал. Отдел реагировал в феврале на то, что кто-то делал ещё до Нового года. Обычное дело, когда кран давно закрыт, а лужа всё равно продолжает расползаться.

Образцы ушли на экспертизу в декабре. Ответ пришёл только в феврале, и лучше бы он не приходил…

Запрещённых веществ не обнаружено, ни синтетики, ни посторонних примесей. Зацепиться отделу было не за что, и первые полстраницы он проглядел уже без интереса, думая про обед.

А потом вернулся к середине листа и стал читать заново, третий раз за утро.

Содержание действующих веществ превышало справочные нормы для этих растений в разы. По календуле почти вчетверо. По окопнику втрое с лишним.

Он сверил цифру с колонкой нормы, потом ещё раз, ведя по строке колпачком ручки. Чай в стакане давно остыл, и он всё равно отпил.

— Вы там ничего не перепутали? — выдал он в трубку, едва дозвонился до эксперта.

— Мы перепроверили дважды.

Голос у неё был усталый, будто её этим вопросом сегодня доставали не первый раз.

— Я вам больше скажу: такого не бывает при обычной сушке и хранении. Ни при какой. Через полгода в мешке содержание падает, а не растёт.

В трубке зашуршало, где-то далеко хлопнула дверь.

— Тут или экстракция, о которой я не слышала, или в банке не то сырьё, что написано на бумажке. Третьего не придумывается.

Он придвинул к себе чистый лист.

— А что там может быть вместо?

— В том и дело, что ничего. Растение то самое, я его вижу. Просто оно… слишком хорошее.

Он поблагодарил и положил трубку, а стакан в руке к тому времени остыл окончательно.

Дальше арифметика была простая, и от неё делалось неуютно.

Если кто-то в городе умеет вытягивать из растительного сырья такие цифры, вариантов ровно два. Либо это революция в фармацевтике, и тогда за спиной у человека должна стоять лаборатория с деньгами, а лаборатории с деньгами не пускают товар по гаражам и раздевалкам и не разливают его в банки от детского питания. Либо это новый рынок, который пока прикидывается травками, а завтра начнёт прикидываться чем-нибудь другим, и тогда сегодняшняя мазь для синяков окажется только пристрелкой.

В обоих случаях источник надо было найти.

Он допил кофе одним глотком, смял стакан и завёл на заключение отдельную папку. В графе «мероприятия» написал коротко: установить производителя и каналы сбыта.

Подумал и дописал ниже: производство, скорее всего, местное. Кустарное.

— Двенадцатый день, — объявил Глеб ещё с лестницы, топая, чтобы сбить с ботинок снег. — Ни одна модель не доживает до третьей точки.

Ящик с банками он сгрузил на край стола, снял очки и полез протирать стёкла краем свитера. Пальцы у него после улицы не гнулись, так что тёр он стёкла долго и косо, цепляясь за оправу, которая держалась на трёх ровных витках медной проволочки. Без очков лицо у него делалось голым, так что синеву под глазами, залёгшую уже в два пальца шириной, я разглядел во всех подробностях. Я это добро свожу ему уже месяц, а возвращается оно быстрее, чем я успеваю.

Сегодня, стало быть…

Стоило снять кастрюлю с горелки, как по подвалу пополз горячий травяной дух. Ладони о полотенце я потом вытирал дольше, чем требовалось. Пять месяцев я в этом мире аккуратно недоговаривал всем подряд. Выходило у меня это, надо сказать, отлично. Сейчас предстояло сказать вслух, впервые и до конца…

— И не доживёт, — уронил я.

Он замер с очками в руках.

— Что значит «не доживёт»?

— То и значит. Ты ищешь причину в сырье, а её там нет. Ни в почве, ни в сушке. — Полотенце я повесил на гвоздь и сел напротив, на свой ящик. — Забудь про биохимию, Глеб. В банку попадает то, чего твои приборы не видят и видеть не будут. Кладу это туда я. Волей своей.

За перегородкой капал кран, который я собираюсь починить пятую неделю, а Артём в своём углу перестал стучать по клавишам. Тишина сделалась такой полной, что стало слышно, как за железной дверью кто-то из моих нахлебников скребёт когтями по бетону.

Очки Глеб надевал медленно, дужка за дужкой.

— Определи, — потребовал он.

— Что определить?

— «Это». Ты сказал «это». Что за величина, чем меряешь, какая погрешность. — Он выдернул тетрадь и раскрыл на чистой странице, будто мы обсуждали поправку к методике отбора. — Происхождение оставим на потом. Мне нужно знать, ЧТО.

Вот за это я его и выбрал, если честно…

— Единицы у меня нет, — признался я. — Я меряю в процентах от собственного запаса. Прибор тут я сам.

— Значит, это самочувствие, не величина?

— Пока — да.

— Воспроизводимо?

— На мне — сколько угодно раз. — Я подумал и добавил честно: — На тебе никогда не проверял. И ни на ком другом.

Ручка над бумагой замерла. Глеб уставился на меня тем самым взглядом, каким встретил банку номер девять, где цифры разошлись вдвое.

— Дальше самый неприятный вопрос, — предупредил он. — Как ты исключишь, что я себе это придумаю? Человеку скажи, что он должен почувствовать тепло, и он почувствует тепло. Это балаган, Сава, чистый цирк!

— Придумай способ сам. Я соглашусь на любой.

— Слепые серии. — Он даже не задумался, у него это, похоже, лежало наготове. — Я не должен знать, когда ты работаешь, а когда изображаешь. Половина заходов пустые, порядок по жребию, записываю до того, как ты откроешь рот. И протокол каждый раз: время, длительность, что я ел, сколько спал, где сидел.

— Договорились.

— Я тебе не верю, — отрезал он и подчеркнул написанное. — Поэтому и соглашаюсь.

Слова, которого я ждал весь вечер, он так и не произнёс. У него это называлось «неучтённый фактор», в тетради стояло сокращение из двух букв, а переучивать его, я уже понимал, бесполезно.

— А меня, значит, в очередь? — встрял Артём, оттолкнувшись от стола. — Не-е, я не жалуюсь, я просто вслух проговариваю, что я тут вообще-то сижу с декабря и, между прочим, единственный, кто это всё считает…

— Тебя вторым, — пообещал я. — Как только выживет первый.

— Слу-у-ушай, ну ты умеешь убеждать. Выживет. Хах…

Смеялся он искренне, а вот к своим экранам отвернулся чуть быстрее, чем нужно. Ничего, переживёт. Второй так второй, до него ещё дожить надо.

Механику я объяснил один раз и как умел.

Сила разлита снаружи, по земле и по всему живому, растянута так тонко, что её тут не замечает никто. Чтобы она пошла в человека, нужен путь. У меня он есть, а откуда он взялся, я не рассказываю. Это моё единственное условие, и Глеб его принял так же буднично, как заводил новую графу в журнале. У него такого пути нет, как нет его тут ни у кого.

— То есть ты собираешься мне его… что? Выдать? — уточнил он.

— Проложить. Дара я тебе не дам, у меня его в кармане нет. — Я поискал сравнение, которое он примет без спора. — Ты видел, как разрабатывают сустав после гипса? По миллиметру, каждый день, месяцами, и всё это время больно. Или как тело тянет новые сосуды туда, где кровь не доходит. Вот это и есть работа, долгая стройка. Веду её я, своей рукой и своим запасом, а материал — ты.

— Сколько заходов?

— Не знаю. Несколько. Может, десять, может, тридцать.

— Где?

— Только здесь. — Тут я даже не соврал ни на грамм. — Того, из чего я строю, в этом подвале больше, чем во всём остальном городе. За порогом у меня уже ничего не выйдет.

Он записал и это, а потом добрался до вопроса, которого я от него ждал последним.

— А тебе это чего стоит?

— Всего, чем я занимался до сих пор.

Пояснять я не стал, но, если по-честному, к февралю у меня сложился неплохой распорядок. Ночами я тихо перестраивал собственное тело, брался за проводимость, за моторику, за капиллярную сеть, и за зиму оно отзывалось мне уже совсем иначе, чем осенью. С сегодняшнего вечера всё это уходило в чужую спину. Впервые я вкладывался в другого человека не потому, что он умирал у меня на руках.

Первый заход мы сделали в тот же вечер. Глеб оседлал свой ящик, спиной ко мне, стянул свитер и остался в майке, а я пристроился сзади, положив ладони ему между лопаток. Кожа под руками была холодная, спина каменная от вечного сидения над пробами.

— Дыши ровно. Станет невмоготу — говори, руки уберу.

— Допустим.

Дальше в подвале стало тихо, только гудел обогреватель да потрескивала лампочка. Работал я так, как приучили меня ещё в Цитадели, понемногу, мягко. Прокладывать путь там, где его отродясь не было, всё равно что вести нитку через плотную ткань тупой иглой. Нажмёшь чуть сильнее, и рвётся ткань, а нитка остаётся целёхонька. Я тянул от солнечного сплетения вверх, короткими участками, придерживая каждый, пока он не переставал схлопываться.

Через двадцать минут Глеб был серый, а у меня на счету осталось восемь процентов из двадцати двух. В затылке стоял тот ватный гул, по которому я и без счёта узнаю донышко.

Руки я снял и прощупал его напоследок, уже по привычке. Пульс частил, под лопаткой всё мелко подрагивало, но нигде ничего не рвалось, так что перетерпит.

— Ну? — не выдержал я.

— Ничего. — Он посидел, вцепившись в край ящика. — Тошнит… Затылок ломит. Ощущение постороннее, но описать не могу, а раз не могу описать, то и записывать нечего.

— Запиши, что тошнит.

— Это я и без твоих советов запишу.

Следующие дни слились в один длинный калейдоскоп событий

Глеба мутило каждый раз, знобило потом ещё полвечера, а на третий день он приволокся с температурой тридцать семь и четыре, отсидел заход и ушёл молча. Молчал он всегда по одной причине. К вечеру голову ему ломило так, что он снимал очки и сидел, придавив глаза ладонями. Артём завёл на всё это отдельную таблицу и требовал цифры по часам, чем бесил Глеба до зубовного скрежета. На четвёртый день тот захлопнул тетрадь и заявил, что с него хватит.

— Это членовредительство с моим согласием, называй уже вещи своими именами!

— Согласен, — кивнул я. — Дверь вон там, обиды не будет.

Он ушёл, а назавтра нарисовался в девятом часу, со списком симптомов по часам, расписанным на два листа, и с претензией, что я не предупредил про озноб на второй час после.

Второй раз он бросал на шестой день, уже спокойнее и обстоятельнее, минут на восемь, после чего вернулся на место.

Предупреждал я его честно, и не по одному разу, что может не выйти вовсе, что я не знаю, чем это кончится через месяц и через год, потому что в моей практике он первый. Он кивал, записывал мои слова прямо в протокол, дословно, с датой. И лез на свой ящик.

А по ночам мне самому делалось не по себе так, что никакими протоколами это не снималось. Дома канал открывают ребёнку в семь лет, и делает это мастер, у которого за спиной сотня таких детей, а рядом стоит второй мастер и вовремя бьёт его по рукам. Здесь стоял я, работая по памяти чужих лекций, над взрослым человеком, который мне поверил ровно настолько, чтобы согласиться…

Так себе история для великого магистра. Хотя на новое исследование это бы потянуло.

На седьмой день он разбирал очередную пустую серию. Половина заходов в ту неделю шла вхолостую: я честно сидел позади и бездельничал. Трижды он подловил меня на этом и остался крайне доволен.

— Значит, четвёртый и шестой мы выбрасываем, потому что я в них угадал случайно, а вероятность угадать при двух исходах составляет…

Он осёкся.

Сидел он в это время на полу у стола, там, где я обычно собираю форму, вертел в пальцах ручку, а потом и вертеть перестал.

— Погоди.

Я застыл, а кран за перегородкой успел капнуть трижды.

— Здесь… теплее, чем у двери, — сказал Глеб.

Произнёс он это ровно так же, как читает мне вслух проценты дубильных. Потом поднялся, дошёл до двери, постоял там, вернулся к столу, сходил к двери ещё раз и убрёл в дальний угол, к мешкам.

— У порога пусто, а здесь плотнее всего. — Он замер и упёрся взглядом в стену мимо меня. — И оно тёплое. Обогреватель у меня был за спиной, а теперь он справа, и тёплое не сдвинулось. Оно не от обогревателя…

Он вслух повторял мою собственную карту, снятую руками на прошлой неделе. Гуще всего у стола, а у порога хоть не берись.

Край ящика я стиснул так, что доска впилась в ладонь. Заметил это, лишь когда стало больно. Ответить у меня вышло со второго раза, с первого получился один сип…

— Не от него, — подтвердил я.

— Дай лист. — Он уже шарил по столу, отодвигая банки локтем. — Лист, быстро, у меня ощущение сейчас уйдёт! Время какое? Восемь сорок. Я с шести ничего не ел, спал пять часов, сидел на полу… Так, где именно я стоял…

Записывал он, стоя, согнувшись над столом, и подчёркивал по два раза.

А я отступил к стене и съехал по ней на пол.

На дрожащие руки я покосился с некоторым удивлением, потому что дрожать им было решительно не с чего. Заход в тот вечер вышел коротким, спал я нормально, ел тоже. Сложив ладони на коленях, я просто слушал, как надо мной скребёт по бумаге ручка.

Значит, ремесло всё-таки передаётся, а я-то держал его за редкость, которая умрёт вместе со мной в чужом мире. Его можно отдать другому, а тот отдаст третьему, и когда я однажды лягу в эту землю, лечить тут будет кому.

Внутри у меня было тихо, никакого ликования. Я так и сидел, чувствуя лопатками холод стены, и боялся спугнуть…

— Сав. — Глеб оторвался от листа. — Ты чего на полу?

— Отдыхаю.

— А. — Он вернулся к записи. — Тогда сядь на ящик, с пола тянет.

Считать он начал раньше, чем у него просохли чернила.

— Так. Если я это ощущаю, значит, могу научиться ощущать точнее и мерить. А с мерой у нас появляется шкала, и со шкалой всё остальное перестаёт быть анекдотом!

— И это ещё не главное, — добавил я. — Дальше умение ощущать переходит в умение брать, а потом и отдавать.

— Кому?

— Мне.

Тут я объяснил ему то, ради чего вся эта затея, по большому счёту, и начиналась. Есть у нашего ремесла одна подлая особенность. Чужое тело целитель видит насквозь, а собственное остаётся для него потёмками. Себя я чиню вслепую, на ощупь. Три четверти запаса уходят на то, чтобы просто нашарить, где у меня надлом, а на саму работу идёт лишь четверть. Вчетверо дороже, чем то же самое на другом.

— Так вот, — закончил я. — Слепоту твоя мана с меня, конечно, не снимет, шарить я буду всё той же слепой рукой. Зато она оплатит мне перерасход. Понимаешь разницу? Я перестану платить за собственное тело своим запасом и смогу заниматься им каждый день, не раз в неделю, когда сойдутся деньги, время и совесть.

— То есть я — розетка, — подытожил Глеб.

— Ты — коллега, у которого пока не работают руки.

— Розетка звучит точнее. — Он пожевал колпачок ручки. — И когда?

— Не скоро. Сегодня ты её только почувствовал, а между «чувствую» и «отдаю» лежит работа на месяцы. Может, на полгода. Может, отдавать у тебя вообще не выйдет, останется только ощущать, и это тоже будет результат…

— Полгода, — повторил он и записал. — Хорошо. И ещё: в записях это идёт как неучтённый фактор. «Мана» — слово ненаучное, я его писать не буду.

— Пиши как хочешь.

Пусть хоть иксом обозначает, лишь бы работал…

Дальше мне оставалось решить только одно, и решалось оно само собой, простым сложением.

Заходы с Глебом отнимают час-полтора каждый день, лучше вечером, когда он свободен. Замеры и слепые серии съедают ещё столько же. Варка идёт три ночи на партию, а к концу февраля я обещал клиенту три сотни банок в месяц. Сеть надо обходить, Артёму нужны ответы. Сюда, в подвал, я к тому времени и так приходил каждый день и уходил за полночь, а в двести седьмой ночевал через раз.

Академия же перестала быть нужна ровно тогда, когда отдала мне всё, за чем я к ней шёл: учебники и лучший вайфай в корпусе, ради которых я просидел в библиотеке всю осень, медблок, халат и шесть дней, за которые я понял про местную медицину больше, чем за месяцы чтения. И людей, благодаря которым у меня в этом мире вообще что-то есть.

Сидеть дальше на парах ради строчки в ведомости, когда у меня в подвале первый ученик записывает, где именно ему тепло, я бы себе не простил…

Так что наутро в учебной части я взял бланк академического отпуска.

Передо мной топтались трое с обходными листами, переминаясь и глядя в пол. Пока очередь ползла, я нанюхался бумажной пыли с клеем и наслушался штампа, который щёлкал за стойкой ровно раз в пять секунд. Била им по бумагам женщина в вязаной кофте поверх блузки, била, кажется, лет двадцать подряд, отчего мерку я с неё снял раньше, чем успел себя одёрнуть. Правая кисть сработана вчистую, шея тянет голову чуть набок. Бланк она мне сунула не глядя, ткнула пальцем в графу «причина» и велела писать разборчиво, так что я написал: «по семейным обстоятельствам».

Она открыла моё личное дело, задержалась взглядом на той строке, где у меня в графе про родственников стоит аккуратный прочерк, потом подняла глаза на меня. Промолчала. Пришлёпнула штамп и спровадила к куратору за подписью.

Ну а что, обстоятельства и правда семейные. Двое, оба в подвале. Один требует протоколов, второй забывает есть…

Куратор подписывать отказался минут пятнадцать.

Стул для посетителей у него был завален чужими курсовыми. Он снял стопку, подержал на весу, не нашёл куда пристроить и сгрузил на пол, а мою бумагу всё это время держал двумя пальцами на отлёте, как чужую квитанцию.

— Подожди-подожди-подожди. — Очки у него сползли, он поймал их и сдвинул обратно. — Как тебя… Денисов. Ты у нас лучший на потоке, у тебя проект, который я… я, между прочим, третий год такого не видел. А ты мне приносишь бумажку. На ГОД!

— На год, — согласился я.

— Здоровье? — Он вгляделся мне в лицо так, будто ему это уже приносили не раз и ничем хорошим оно не кончалось. — Ты болен?

— Здоров как бык. Работать надо.

— Рабо-отать. — Он сгрёб лист, положил, снова сгрёб. — Все идут работать. Господи, ну какая работа, тебе семнадцать лет…

Семнадцать, ага, плюс-минус одна прожитая жизнь…

Подписал он размашисто, нажав так, что ручка продавила лист. Потом посидел над ним и вздохнул.

— Через год придёшь — тема твоя будет лежать там же, где лежит. Никому не отдам. Слышишь?

— Слышу.

Мой бланк он отложил в отдельную папку, минуя общую стопку. Мне на секунду сделалось паршиво, потому что ему, похоже, просто не с кем стало разговаривать, а проект тут дело десятое.

Прощаться я не собирался, потому что соображение тут простое и невесёлое: прощание тянет за собой вопросы. Куда, зачем, надолго ли, а адрес какой, а телефон тот же? Спросят по-доброму, а перескажут в тот же вечер. Через неделю в общаге знают всё. Уехал себе да уехал.

Кампус я обошёл в тот же день, между парами, с сумкой на плече.

За батареей в двести седьмой медяшка простояла в щели с ноября и прикипела так, что вытащить её удалось только ножом. Нож пригодился и в библиотеке, где я честно изобразил интерес к подоконнику за шторой, поковырялся в пазу и подцепил вторую. Третью выудил в столовой, у трубы, завязывая шнурок. Посудомойка глянула, узнала, кивнула и вернулась к своим лоткам.

Каждый раз, разгибаясь, я на секунду задерживался. Место, из которого я вынимал медяшку, остывало прямо под ладонью, как забытая кружка в холодной комнате. Мелочь ведь, три рубля лом, а жалко было до глупости…

Клубную, за стойкой с тренировочными мечами, я оставил.

И дворовую, что под скамейкой, тоже оставил, хотя достать её было проще всего. Сам себе объяснил это тем, что медяшка копеечная, лезть за ней на глазах у курильщиков глупо, а пусть тут будет чуть теплее, чем везде. Врал я себе так себе. Просто не хотелось выгребать из этого места вообще всё…

Полину я углядел уже от дверей, оглянувшись на зал напоследок. Тянуло оттуда паром и гречкой, а поверх стоял ровный гул, в котором отдельных слов уже и не разобрать.

Сидела она у окна, спиной ко мне, в компании человек шести, размахивала руками и что-то расписывала, а те ржали. Рыжий хвост мотался в такт. Парень напротив заметил меня раньше, мотнул подбородком в мою сторону, так что она обернулась.

И замахала обеими руками, как с перрона уходящему поезду, с лицом, которое читалось через весь зал: иди сюда, тут место, тут котлеты!

После того кафе у аптеки она звала меня ещё на три субботы, и все три раза я отговаривался работой…

Я вскинул руку в ответ, улыбнулся, ткнул в часы, мол, бегу, и вышел.

Вот, собственно, и попрощались…

На Нику я наскочил на лестнице между вторым и третьим, и вот с ней разминуться не вышло. Сверху валили с пары, меня успели дважды задеть сумкой, а она стояла на своей ступеньке так, что поток обтекал её сам: журнал на сгибе локтя, рубашка заправлена, хвост волосок к волоску, серебряные звёздочки в ушах.

— Денисов. Твоё заявление у куратора?

— Подписано сегодня.

— Обходной лист в учебную часть до конца недели. — Она раскрыла журнал, отыскала нужную строку, черкнула галочку. — Ключ от комнаты сдаёшь коменданту. Если оставляешь вещи, пишешь опись, иначе их выкинут. Так тут заведено.

— Понял.

Журнал она закрыла, но не ушла.

Пункта у неё не осталось ни одного, я это видел по её лицу так же ясно, как вижу чужой пульс. Смотрела она молча долгих три секунды, что при её манере укладывать в одну фразу три пункта распорядка было очень долго, потом щёлкнула ручкой, один раз.

— Хорошо… — обронила она и пошла вниз.

Дима не спросил вообще ничего.

Вечером он лежал под пледом с ноутбуком на животе и штурмовал на экране крепость с красными флагами, в которой его убивали с завидной регулярностью, а я собирал сумку. Тетради, кружка, зарядка, две рубашки, банка с вишнёвым вареньем, которую он мне сунул сам, потому что «мамка ещё пришлёт, а ты худой».

— Бро, ты это… — Он оторвался от экрана. — Свет выключишь, когда пойдёшь? Я тут лягу, наверное.

— Выключу. Слушай, просьба есть.

— М?

— Коты у крыльца. Корм я оставил в тумбочке, пакет большой. Высыпай им вечером, много не надо, горсти хватит. Особенно серому, старому, с белым пятном на груди. Он гордый, он последним подходит, ему обычно не остаётся.

Дима подумал, не отрываясь от экрана.

— Ну-у, лады. — И вернулся в свою крепость.

Единственное, о чём я попросил вслух за всю неделю, и то про котов…

Обманывал я себя тут, впрочем, тем же манером, что и со скамейкой. Ходят они за мной, миска тут ни при чём. Знаю я это с сентября, когда первый дождался меня у двери в двести седьмую и остался до утра. Так что корм Дима высыпать будет, а гарнизон рано или поздно снимется с крыльца и потянется за мной через полгорода…

Койку я заправил, миску с подоконника снял и оставил на батарее в коридоре, чтобы не выкинули. Половина комнаты, которая была моей, за десять минут сделалась ничьей: заправленная койка, пустой подоконник, на гвозде ни куртки, ни полотенца. И от батареи больше не тянуло тем тихим тёплым, за которым я всю осень сюда возвращался, потому что тепло это лежало теперь у меня в кармане медяшкой…

Дверь я закрыл в половине одиннадцатого.

Дорога от кампуса до стэша идёт мимо забора со стороны пустыря. Там, между третьим и четвёртым пролётом, у меня в декабре закопана железка. Я отыскал взглядом третий столб от угла, с загнутой макушкой, и куст шиповника слева от него, который зимой ни с чем не спутаешь. Снег под кустом нетронутый, лежит горбом. Значит, пистолет на месте, в пакете, ровно там, где я его и оставил. Куда ему деться из промёрзшей насквозь земли?

Я прошёл мимо, не сбавив шага.

Копать там нечего и незачем, потому что место чужое, ходят по нему теперь другие люди, а повод появляться на кампусе у меня только что кончился вместе с подписью куратора. Пусть лежит.

В подвале горел свет, а тепло взяло меня в охапку вместе с травяным паром уже со второй ступеньки, так что я остановился и с полминуты просто в нём постоял, отходя от улицы.

Артём сидел над своими экранами и грыз сушку. Ужинать ему, видно, опять было некогда. Глеб домывал колбы в тазу и ругался на воду:

— У тебя из крана течёт извёстка. У меня по стенкам осадок, а ты хочешь от меня повторяемости.

По дороге к горелке я приподнял крышку на кастрюле, убедился, что уварилось как надо, и заодно прошёлся взглядом по стеллажу. Банок к отгрузке стояло заметно меньше, чем я обещал клиенту к концу месяца, а значит, три ночи у горелки я себе только что назначил. Сырья на эти ночи было вдоволь, мешков в углу оставалось ещё на две такие партии. А под ногами, в земле, по трём кольцам вокруг дома, тихо гоняли фон сорок восемь медяшек. Эту ровную тягу от пола я чую теперь, даже не примеряясь.

Сумку я поставил у стены, где ей и место.

Потом, больше по привычке, открыл коробку из-под чая и вытряхнул содержимое на ладонь. Мятый кусок свинца величиной с фалангу мизинца, борозды по бокам, тусклый отблеск в жёлтом свете лампочки. Я покатал его пальцем. Мягкий, ноготь оставляет след. За два с половиной месяца я так и не выяснил, почему для такого дела берут именно свинец и отчего он у них такой мягкий. Спросить у Глеба ничего не стоило, он бы за вечер расписал его состав с процентами, но не спросил я ни разу. Пусть эта дрянь полежит просто так, для памяти о том, с чего у меня всё началось.

Я закинул свинец обратно, захлопнул коробку и оглядел свой подвал.

Всё на месте. Работа кормит, деньги впервые не приходится считать до копейки, а люди тут мои, выбранные, и отвечаю за них теперь я. И ученик, который на прошлой неделе на полном серьёзе требовал от меня определить, что такое «это».

И ведь я никому не соврал: ни куратору, ни Полине. Просто ушёл тихо, не оставив ни одного вопроса, на который кто-то захотел бы искать ответ.

Совесть, конечно, слегка ворочалась, но так, для порядка.

Теперь меня в этом городе не найдёт никто.

В железную дверь поскреблись.

Открыл я, поёжившись от холода. На верхней ступеньке караулил серый полосатый старик с белым пятном на груди. Тот самый, который всю осень сидел на скамейке во дворе общаги и с места не двигался.

Он смерил меня взглядом с претензией и вошёл.

В дверь мне скреблись с семи утра, вежливо и по очереди.

Сперва кто-то один прошёлся когтями по железу снизу вверх, проверяя, дома ли хозяин. Через минуту подключился второй, уже требовательно и в две лапы. А после паузы, за которой стояло короткое совещание, скребанули в три лапы разом. Тут я и понял, что поспать мне больше не дадут…

— Иду я, иду — сообщил я потолку. — Ироды хвостатые.

Серый на это даже ухом не повёл. Он спит у меня в ногах с той самой ночи, на сложенном вдвое ватнике, кверху белым пятном на груди, и наружу за неделю не попросился ни разу. Своё он в этой жизни уже отсидел. На скамейке.

Вылезать было жалко до слёз. За ночь обогреватель нагнал в подвал столько тепла, что одеяло я откинул ещё в темноте и досыпал поверх, а теперь надо лезть на мороз ради хвостатых, которые и сами прекрасно устроились у трубы. Куртку я натянул поверх футболки, полез по четырём ступенькам, отставил подпорку и потянул дверь на себя.

Мороз сразу же цапнул меня за уши прямо на пороге.

Гарнизон занял крыльцо плотно. В первом ряду, как положено, сидела трёхцветная, которая ходит сюда с самого новоселья. За ней топтался рыже-бурый с куцым хвостом, а пёстрый увалень даже не встал, так и лежал на верхней ступеньке боком и таращился на меня так, будто это я опоздал на приём. Я скользнул взглядом поверх их голов. Двор лежал ещё синий и нетронутый, от котельной валило паром и уносило вбок, а вдоль стены под трубой была натоптана в снегу тропка, вся в отпечатках лап. Судя по ней, у трубы этой ночью грелись далеко не трое.

Корм я держу у самой двери, под тряпкой, и с новоселья мешок пошёл уже четвёртый. Насыпал я щедро, в две плошки и в старый противень, а увальня отодвинул носком ботинка, чтобы он не лез мордой под поток. Постоял минуту, пока они с воплями делили добычу. На вопли соседка со второго этажа распахнула форточку над головой, ругнулась в мою сторону невнятно и захлопнула её.

— Доброе утро, — пожелал я вежливо в ответ.

В подвале я зажмурился от тепла не хуже своих нахлебников. Пар от чайника стоял под лампочкой столбом, потому что поставил я его, конечно же, ещё до котов и, конечно же, про него забыл. Кран за перегородкой молчал, потому что я его наконец починил на прошлой неделе. Теперь по вечерам я ловлю себя на том, что мне не хватает капель, под счёт которых хорошо думалось…

Артём сидел за своими двумя мониторами в той самой позе, из-за которой я чиню ему шею с декабря, а он к следующему разу успевает всё испортить обратно. Шея вбок, плечи к ушам, левое запястье лежит на краю стола под неправильным углом. От плиты мне это было видно насквозь, и увиденное не понравилось. Под лопаткой у него опять забило, а к вечеру поплывут пальцы.

— Ты давно сидишь?

— Не-а, — буркнул он экрану. — Час всего.

Кружку я тронул мимоходом — холодная, а судя по тому, какой коркой взялся кофе на дне, всего час у него шёл уже третий.

Я снял с плитки кастрюлю, вывалил в тарелку гречки с тушёнкой и молча сунул ему под нос, сдвинув мышь. Вилку он сгрёб так же молча, не отрываясь от строчек. Полтарелки ушло вообще без участия головы, а потом голова подключилась.

— О-о. Слушай, а это вкусно. Ты чего туда кладёшь?

— Еду, — сказал я. — Иногда помогает желудку.

Глеб пришёл к девяти, в двух свитерах и с термосом, поздоровался кивком и первым делом свернул в свой угол. Неделю за свой счёт он у себя в конторе выпросил ещё в понедельник, сказав про это ровно четыре слова, из которых два были «надо». Куртку он снял не сразу, а сначала прошёлся взглядом по столу: весы на месте, штатив на месте, тетрадь для замеров лежит углом к краю, ровно как он её вчера положил. Место у стены, подальше от двери, я отдал ему сразу, а он выстроил там свою маленькую крепость и завёл отдельный журнал, куда заносит только собственные упражнения, с датой, временем и номером попытки.

Сел он, отвернул у термоса крышку, отхлебнул и положил ладони на стол, ребром друг к другу.

Я подхватил свою кружку, устроился на ящике и стал смотреть.

Зрелище, честно говоря, так себе. Сидит невысокий сутулый парень в чинёных очках и держит руки на столе. Зато я вижу, как между его ладонями натянулась нитка, мутная и слабая, толщиной в волос. Тянется она у него, как мокрая шерсть. С виду ниточка, а поведёшь — расползается на волокна и рвётся посередине.

Она и порвалась, а Глеб выдохнул сквозь зубы что-то короткое и совершенно непечатное, схватил ручку и записал.

— Двадцать шестая, — отчитался он, не оборачиваясь. — Из них дольше трёх секунд четыре. В понедельник была одна.

Ради таких минут я в это и ввязался. Человек, которому на прошлой неделе открылся целый новый пласт мира, сидит и меряет его в попытках и секундах!

— Веди медленнее, — поправил я. — Ты её тащишь, а надо просто дать ей идти.

— Что значит «медленнее»⁈ — Он обернулся, очки съехали на кончик носа. — В чём меряем? У меня есть время до разрыва и есть ощущение. Ощущение я в журнал писать не могу, оно у меня вчера было «тёплое», а сегодня «щекотно». В таблицу такое не укладывается, это не факты!

— Это ремесло.

— Это отговорка. — Он снова положил ладони на стол. — Допустим, ты прав. Тогда сформулируй так, чтобы я мог повторить. «Медленнее» я повторить не могу, зато «на счёт три вместо счёта раз» повторю сколько угодно.

Учить его оказалось отдельным удовольствием, за такое дома доплачивают. Меня двенадцать лет натаскивали в Цитадели, и никто ни разу не потребовал перевести «веди мягче» в цифры. Я, в общем-то, и сам об этом словами не думал никогда, до самого января…

— На счёт три, — сдался я. — И не тяни на себя. Она, нить маны, не верёвка.

На счёт три нитка у него дожила до пяти секунд и лопнула, а Глеб занёс результат в тетрадь раньше, чем успел обрадоваться.

Пока он воевал, я вытащил свою тетрадь, ту самую Димину, в клетку и с бурым кругом от кружки на углу. Открыл на середине, где расписан я сам. Столбиком, по системам, с цифрами там, где они есть.

В декабре мои лёгкие держали пять минут настоящего боя, я тогда мерил секундомером и записал с некоторой обидой. Вчера на снегу, по тому же секундомеру, вышло почти восемь. Ниже по столбику всё было так же приятно. Кожа стала плотнее ещё осенью, кости давно другие, а регенерацию я и мерить перестал, потому что заживает всё быстрее, чем я успеваю удивиться. В этом теле. Раньше то и не такое было у меня…

Дальше в списке у меня стояли нервы. Вот там всё оставалось ровно как было. Трогал я их четырежды, каждый раз наугад, и потом сутки ждал, не аукнется ли. Работы там на неделю ночей и на весь мой резерв, а резерва у меня двадцать два процента, и весь он до последнего нужен на живое дело, так что не сейчас…

— Тридцать вторая, — сообщил Глеб столу. — Семь секунд. Записал.

— Мхм.

А вот через год, а если крепко повезёт, то и раньше, у меня за столом будет сидеть человек, который умеет держать нитку и отдавать её мне. Тогда чужая мана оплатит перерасход, а в собственную нервную систему я влезу наконец спокойно и с запасом, вслепую больше лазить не придётся. Пока это перспектива, я так её и записал, трезвым словом «перспектива». Потому что перспектива эта сидит за соседним столом и матерится над оборванной ниткой.

Забавно, кстати, что я сидел, грел ладони о кружку и планировал, куда расти дальше, а то, что до весны я доживу, подразумевалось само собой. Раньше у меня такие списки как-то не составлялись…

— Сав. Иди сюда.

Смотреть смешное видео с собаками Артём зовёт совсем иначе, так что кружку я отставил и шагнул к нему.

Он развернул левый монитор ко мне и ткнул пальцем в столбик сообщений.

— Значит, смотри. Вот это площадка, где обсуждают всякое спортивное, вот это барахолка, вот это чат по району. Три разных места, друг с другом никак не связаны. И вот тут, тут и тут за две недели всплывает твоя мазь.

— Про мазь спрашивают с осени.

— Спрашивают «где взять». — Он поднял палец. — А эти спрашивают «кто варит».

Разницу я уловил раньше, чем он договорил, и мне это не понравилось. Барыге нужен товар, ему всё равно, чьи руки. Этим нужно откуда.

— Смотри дальше. Формулировки почти одинаковые, будто человек список по бумажке отрабатывает. Аккаунты новые, заведены в январе, ни одной живой переписки до того.

Он подтянул к себе второй листок.

— И вот ещё, из чата по району выписал отдельно. На рынке в травяном ряду ходили и выясняли, кто тут раньше стоял с краю и куда он делся.

Я дочитал столбик до середины, чувствуя, как внутри всё подбирается, и обнаружил, что уже вцепился в край стола. Досчитал до трёх и разжал.

Сильнее всего, впрочем, царапнуло меня его лицо. Артём, когда волнуется, начинает говорить втрое быстрее и руками, а тут сидел неподвижно и говорил в экран…

— Сколько всего?

— Девять точек за четырнадцать дней. Само по себе это ничто, шум. — Он потёр переносицу под очками. — Но шум за две недели садится, а этот растёт. Мне это не нравится вообще ни капли…

— Кто?

— Не знаю и врать не буду. — Он пожал плечами. — Но по почерку это не пацаны с гаражей. Пацаны бы уже написали в личку «продай ящик». Скучные вопросы, по порядку, и никто ничего не покупает. Так работают, когда им нужен изготовитель, а товар постольку-поскольку. Сав, я бы сворачивал всё это дело. Поставки на паузу, каналы почистить, лечь на дно и месяц не отсвечивать.

— Сворачиваем, — сказал я.

Он поморгал.

— В смысле… Ты не против?

— Ну так, логично же?

За спиной у нас перестала шуршать ручка. Я оглянулся. Глеб развернулся на своём стуле и слушал, не встревая.

Спорить тут было решительно не о чем. Три месяца назад я считал деньги до субботы, а сейчас у меня есть место, работа и запас до лета. И всё это держится ровно до того дня, когда в мою железную дверь постучат чужие. Ещё месяц торговли этот запас не удвоит, зато вполне может стоить мне подвала…

— Партию не трогаем, — бросил я, оглядывая стеллаж. — Ящики затянуть, пометить датой и задвинуть под мешки, к дальней стене.

— Ты её не… — Артём осёкся и почему-то покосился на плитку. — А я думал, ты скажешь вылить.

— Двести двадцать банок вылить? — Я даже фыркнул. — Тём, какая это улика? Мазь для синяков. Заряд в ней держится месяцами, банки чистые, лежать они могут хоть до осени. Полежат. И деньги тем более подождут.

С клиентом вышло короче. Через канал Артём отправил ровно то, что я продиктовал. Месяц тишины, выйду сам. Пауз этот человек не любит, дела ведёт по срокам и на слово «подожди» реагирует плохо, но, во-первых, я ему за три месяца ни одного срока не сорвал, а во-вторых, это уже его дело.

— Он расстроится, — протянул Артём, глядя, как уходит сообщение.

— Переживёт.

— Слушай, а если… — Он крутнулся вместе со стулом. — Ну-у, смотри, одну поставку. Последнюю. У нас двести двадцать банок лежит, это восемьдесят восемь тысяч, сырьё под них уже закуплено, тайник рабочий, отдать можно в один заход и сразу залечь. Один раз, Сав, и мы с деньгами…

— Нет.

Уронил я это коротко, как когда-то осаживал сержанта, собравшегося геройствовать в чистом поле.

Артём открыл рот, глянул на меня и закрыл; второй заход не начался.

— Чай поставлю, — сказал я уже нормально. — С мятой.

— Буду, — отозвался он и всё-таки покосился на меня через плечо.

Дальше мы просто работали, так что весь день на это и ушёл. Артём вычистил, что чистится: снёс аккаунты, ушёл со всех площадок, где я хоть раз светился, сменил симку, затёр по кусочкам старую переписку. Ник свой я тоже похоронил, без панихиды. Два тайника решили не трогать вовсе, третий он выпотрошил сам, вечером, в темноте. Мне же сворачивать было почти нечего. Рынок для меня закрыт с января, в клуб я не хожу с февраля. А Глебу мы объявили, что сырьё возить с той стороны города перестаём и что ближайший месяц он будет гонять замеры по тому, что уже стоит на полке. Глеб проворчал, что так у него поедет вся серия по свежести, потом подумал и махнул рукой. Пересчитает.

Одну вещь я всё-таки сказал вслух, потому что мне важно было её услышать самому.

— Ты понимаешь, что осеннее мы не отзовём?

— Понимаю, — вздохнул Артём.

— Полторы сотни банок уже на руках. У травниц, по гаражам, в раздевалке, у бабок с рынка, у той женщины с коленями, которая брала три штуки сразу. Осенняя банка сейчас ходит уже по третьим рукам и стоит втрое дороже, чем я её отдавал. Оно живёт само по себе…

— Ну хоть новых не добавим, — рассудил он. — Знаешь, как с протечкой: сначала перекрывают, а лужу вытирают потом.

Мысль была правильная, поэтому я не стал говорить, что вытирать её будет некому…

Глеб ушёл в девятом часу, а у двери застрял, потому что на верхней ступеньке лежал увалень и вставать отказывался наотрез.

— Уйди, — сообщил ему Глеб. — Я не тёплый.

Кот подумал и, судя по всему, решил, что данных недостаточно. Глеб перешагнул через него, ругнулся на наледь и ушёл в свою темноту, а я закрыл дверь и подпёр её изнутри.

Артём остался за мониторами: он там всегда, а ложится под утро, сколько его ни гоняй.

Я постоял у окна, которое у меня под самым потолком и уходит наружу в приямок, так что смотреть в него станет только человек без гордости. Гордости во мне к вечеру не осталось. Я задрал голову и повёл взглядом по раме: кусок стены, серый снег, чьи-то ботинки протопали поверху. Зато сегодня в приямке устроилась трёхцветная, привалилась боком к тёплому стеклу и урчала так, что было слышно через раму.

Итог выходил простой. Место моё, и дела в нём хватит на годы вперёд, даже если месяц простоять на паузе. Деньги не богатство, конечно, но до лета я их не считаю. Рядом человек, который держит всё, чего я не понимаю в этом мире, и парень, который сегодня больше тридцати раз порвал нитку маны и записал каждый разрыв в журнал.

Чайник за спиной засипел и пошёл паром.

Впервые за месяца в этом новом мире, я был готов встретить… многое, прямо в лицо. А дальше — больше!

В кампусе ЭОЦ-17 февраль дотаивал грязью одной. Снег у крыльца сгребли в серые валы, между корпусами стояла каша по щиколотку. Студенты пробирались через неё по вытоптанным гребням, поодиночке, как по бревну.

Двое людей приехали к двенадцати, на разболтанной иномарке, которую бросили за воротами, чтобы дальше идти пешком. Вылезая, оба натянули вязаные шапки на уши и застегнули тёмные куртки под горло, причем у младшего куртка была такая же, только новее. Другой разницы между ними не находилось. Во дворе на них никто бы не обернулся, слишком уж незаметные.

Путь к этому кампусу занял у них четыре дня и один разговор.

Костю нашли в клубе, спросили вполголоса, у стойки. Он ответил: да, знал, сам и привёл. Выдумывать он ничего не стал, топить парня тоже, просто в этот раз смолчал вместо того, чтобы прикрыть. Парень за зиму поднялся, отдалился, потом отказался от того, что ему предлагали, а потом взял и пропал, не сказав ни слова. За это Костя и держал на него обиду, сухую, но не шибко уж жесткую. Спать она ему не мешала. Академию он назвал не задумываясь, секрета тут никакого не было, после чего вернулся к своему манекену. И так бы нашли, а какая разница, быстрее или медленнее?..

Старший из пары был при Мосоле не первый год и лишних вопросов ему не задавал. Сказано найти, где парень бывает, значит, надо ходить и стучаться в двери.

Работали они мягко, останавливались у курилки за корпусом, угощали сигаретами, представлялись знакомыми, мол, Савка нам должен по мелочи, телефон сменил, а мы не в обиде, просто найти бы. Студенты курили чужое и рассказывали охотно.

Рыжеватая девочка в мешковатой худи, увешанной значками по всей груди, оказалась лучшим собеседником за весь день. Она даже обрадовалась, что парня кто-то ищет… Чужую сигарету завертела в пальцах, забыв прикурить. Вывалила всё: что зовут Сава, что жил на втором этаже, что у него всегда коты и он их кормит, что взял академ и вообще исчез.

— Он классный вообще-то, просто пропада-ает вечно! Пишешь ему, а он одно слово в ответ, ну куда это годится, а?

Из полезного там нашлось одно слово: «академ». Старший запомнил и его, и то, как она стояла потом с телефоном в руке…

Со старостой разговора не вышло вовсе. Она шла по коридору с папкой под мышкой, прямая, как по линейке; чёрный низкий хвост качался в такт шагам, в ушах поблёскивали серебряные звёздочки. Остановилась ровно настолько, чтобы дослушать вопрос до конца, подняла глаза и обронила:

— Не знаю такого.

И зашагала дальше.

Так и вышло, что самым надёжным человеком в этом городе для Савы оказалась та, что собрала на него досье…

Настоящую зацепку дал куратор, у себя в кабинете.

Никакой родни ему изображать не стали, это было бы глупо, ведь парень сирота из интерната, и в академии об этом знали все. Ему объяснили просто. Нужна справка о студенте. Даты зачисления, чем занимался, кто вёл, с кем работал по проекту. Всё это и так лежит в папке, ничего криминального, никто ни о чём не узнает.

Конверт, немного пухловатый, положили на край стола, ближе к бумагам, чем к нему.

Куратор же был в неизменном мятом пиджаке с заплатками на локтях, протёртыми до блеска, и опирался о столешницу рядом с бутербродом в развёрнутой бумаге и стаканом кофе из машины в холле. Третий год он обедал одним и тем же и привык настолько, что уже не считал это обедом. Пока говорили, руки он всё никак не мог пристроить: то отодвигал бумагу с бутербродом, то брался за стакан, то тянулся поправить и без того ровно сидящие очки.

Ему было стыдно, он это прекрасно понимал. Взял он конверт всё равно.

Дальше он говорил уже сам и наговорил куда больше, чем у него спрашивали.

— Толковый мальчик был… Нет, вы не думайте, он не то что толковый, он… — Он поискал слово и не нашёл. — Фитопроект тянул один. Я ему и химика хорошего подсказал, Глеба, он у меня диплом писал в своё время, светлая голова, а сидит на анализах воды за копейки. Ну вот, я и свёл. Мальчик всё жаловался, что мерить ему нечем.

Старший записал: «химик Глеб, анализы воды». Ни он, ни человек в пиджаке в эту минуту не понимали, что от этой строчки идёт прямая дорога в подвал…

А потом куратор дописал справку и брякнул то, от чего всё сложилось:

— Странно вовремя ушёл в академический отпуск… Я его, э-э-э, подписывал на прошлой неделе. Сессию сдал, модуль закрыл, практику отходил, а следом приносит заявление. И даже не объяснил толком.

На улице младший вытряхнул из пачки две сигареты. Докурили их уже у забора со стороны пустыря, где снег за оттепель осел и сделался ноздреватым. Свой окурок старший вмял подошвой в снег у бетонной опоры, между третьим и четвёртым пролётом, после чего натянул шапку и двинул к воротам.

Говорили они по пути о том, что обратная дорога через центр в это время встанет.

Полина сидела в темноте на своей кровати, подтянув колени, лицо ей подсвечивал только экран. Свет она погасила давно, ради Маши. Та спала на соседней кровати, отвернувшись к стене, и время от времени что-то бормотала в подушку.

Написала она ему днём, сразу после курилки и той встречи: «Сав!!! Тебя тут какие-то спрашивали, двое, ты вообще живой??? Ответь нормально пж». К ночи под сообщением так ничего и не появилось.

Вот это молчание её и не отпускало. Он всегда отвечал, пусть одним словом и через полдня…

Искать она умела лучше всех на потоке, потому что за этим занятием она могла просидеть часы. Сначала прошлась по нему самому: старые фото, отметки, чужие сторис, где он мог случайно попасть в кадр. Пусто. Потом зарылась в районные паблики, где соседи замечают всё и пишут об этом охотно.

Про него в пабликах молчали, зато нашлись… коты.

Пост попался ей в группе старого района, за трамвайными путями. Женщина жаловалась, что во дворе двухэтажек развелось котов, штук пятнадцать, сидят вдоль трубы от котельной, орут по ночам, а кто-то их, между прочим, регулярно прикармливает, потому что мешки корма сами по себе там не появляются. Жильцы просили принять меры, а в комментариях спорили сорок человек, поровну ругаясь и умиляясь. А под конец кто-то выложил фотографию: труба, снег, и на снегу сидит рыже-бурый котяра с куцым хвостом.

Полина растянула фотографию пальцами и долго вглядывалась в куцый хвост…

Коты у него были всегда и везде. Семеро жили у крыльца общаги, она сама их фотографировала месяцами, а восьмой ходил по карнизу и никого к себе не подпускал. Кошки в столовой тянулись за Савой от самой двери, а она сто раз над этим смеялась.

Она открыла карту и вбила адрес из поста. От кампуса выходило полчаса пешком, а трамваем вдвое быстрее.

Завтра суббота, пар нет, значит, с утра и поедет.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.