Таську я опустил на перрон, только далеко она не ушла, вместо этого вцепилась мне в рукав. Видимо, держала на случай, если соберусь уехать обратно вместе с поездом, на котором вернулся в Светлогорск с подтверждения в Новосибирске.

— Ромка! — Мать обняла меня, потом отстранилась, вытянув руки, и оглядела мокрыми глазами. — Первый в стране! Мы же от телевизора не отходили всю церемонию, я реветь начала раньше, чем тебя объявили. Как же я тобой горжусь, сынок!

— Ну что ты, мам, — сказал я, взяв ее за руку. — Это вы меня всей семьей толкали, так что, считай, победа общая.

— Общая, как же… — засмеялась сквозь слезы мать и махнула рукой. — Исхудал-то как! Ничего, дома борщ и котлеты, пирожки твои любимые с утра наготовила — откормим.

Отец улыбнулся и сжал мне плечо.

— Ну, вот ты и приехал. Молодец, сын. Гордимся. — Помолчав, он усмехнулся и добавил: — В порту мне, Ром, теперь проходу нет: Гончаров да Гончаров. Мужики руку жать в очередь выстраиваются.

Уйти нам не дали. Оркестр догремел марш, взяв паузу, и к нам наконец пробился тот самый немолодой грузный человек с лентой через плечо. Он обеими руками держал перед собой цветы, которым по дороге здорово досталось: гладиолусы торчали во все стороны сразу. Следом с трудом поспевал молодой помощник с папкой и вторым букетом наготове, за ним шли директор третьей школы Семен Аркадьевич Полозков и сухощавый служащий управы в сером костюме, а сбоку уже пристраивалась решительная девушка с блокнотом — та самая, из «Светлогорского вестника».

— Роман Петрович! Дорогой ты наш человек! — воскликнул городской голова, после чего отдышался и вручил мне гладиолусы вместе с рукопожатием.

Семен Аркадьевич, незаметно образовавшийся у моего плеча и, очевидно, не имеющий иллюзий относительно политической сознательности вчерашних школьников, свистящим шепотом бросил на ухо:

— Деркач Анатолий Леонидович! — И тут же отвернулся, будто его тут и не было — просто мимо проходил, торопился починять примус. Признаться, я был директору благодарен. Потому что, в отличие от одноклассников, имя головы не забыл, а вообще не знал.

А тот в это самое время вдохновленно продолжал, пламенея блестящими щеками:

— От всего города, от всей управы — с возвращением и с победой, Роман Петрович! Заждались тебя, всем городом болели!

«Романом Петровичем» меня за эту неделю называли многие, но на родном перроне это звучало непривычнее всего. Городского голову я до сих пор видел только на плакате у входа в управу, и вживую он оказался ниже и шире. Я поблагодарил, а гладиолусы тут же передал матери: с гитарой за спиной для полного неудобства мне не хватало только этого растрепанного букета.

— «Светлогорский вестник»! Роман, два слова для города! — Девушка с блокнотом втиснулась между помощником и Полозковым. — Что чувствует первый ученик страны, вернувшись домой?

— Чувствует, что вернулся домой, и радуется, — ответил я, и она застрочила в блокноте, не поднимая головы. — А вот что запишите обязательно: я из Новосибирска не один вернулся. Кира Ясенева — семнадцатая в стране и государева стипендиатка. Семнадцатая из тысячи лучших, между прочим!

Все обернулись к вагону. Кира как раз спустилась на перрон, и ее мать в летнем платье уже принимала чемодан. Помощник зашуршал листами, голова заглянул в папку, приосанился и направился к Ясеневым.

— Кира… э… Сергеевна! — затянул Анатолий Леонидович с теми же восхищенными, но немного фальшивыми нотками. — Гордость города! — И развел руки еще на ходу. — Семнадцатое место из тысячи, государева стипендия! Управа поздравляет и гордится!

Сначала захлопали те, кто стоял у вагона, потом аплодисменты прокатились по всему перрону. Помощник, спохватившись, вручил Кире приготовленный букет — несли-то два, а в суматохе чуть не забыли, кому второй. Она цветы приняла, поблагодарила и, поравнявшись со мной, сказала вполголоса:

— Спасибо, Роман Петрович. Иди, тебя город ждет.

После чего вернулась к матери, а голова уже поднимал руку над толпой.

— Дорогие светлогорцы! Поезду пора ехать дальше, а перрон у нас не резиновый! — объявил он. — Приглашаю всех на привокзальную площадь! Управа приготовила для нашего героя небольшую церемонию. Прошу, прошу!

— Гончар! Гончар, мы тут! — работая локтями, пробился сквозь гвалт Витек.

— Ромыч, вещи давай сюда, мы понесем! — вынырнул следом Пашка со свернутым плакатом под мышкой. — Гитару только сам лучше, а то я ее того…

Пашка схватил мой чемодан, а Витек забрал у отца сумку.

— Там гостинцы со всей страны, не растрясите, — предупредил я, перехватив гитару поудобнее.

Толпа уже разворачивалась, стекая с перрона.

На привокзальной площади, между клумбой и трамвайной остановкой, стоял свежесколоченный помост с городским гербом на фанерном щите. У микрофона возился техник, провод от стойки тянулся к автобусу с усилителем.

Вот это размах! Управа-то, выходит, готовилась, а я сперва подумал, что они просто полотнище над вокзалом повесили.

Нас с семьей поставили у самого помоста. Поднявшись по ступенькам, голова постучал пальцем по микрофону и дождался, пока стихнут разговоры.

— Дорогие земляки! — начал он. — Этим летом наш город прогремел на всю страну! Роман Петрович Гончаров первым в истории набрал на Испытании пятьсот баллов из пятисот возможных! А на Подтверждении в Новосибирске показал невероятный результат в максимально возможные пятьсот десять и стал первым из тысячи лучших выпускников страны! Главная премия государя! Государева стипендия! И все это — наш с вами земляк, выпускник нашей третьей школы!

Полозков за моим плечом, просияв, в волнении одернул пиджак и поправил галстук. Голова заглянул в бумажку, которую держал перед ним помощник, и продолжил с новым воодушевлением:

— Спасибо школе! Спасибо учителям! И отдельное спасибо семье — Петру Ивановичу и Ольге Николаевне Гончаровым! Вырастили сына — всей стране на зависть, а нам на радость!

Мать смущенно прижала ладони к щекам, а отец стоял неподвижно, только желваки у него на лице проступили да уши слегка покраснели.

— А теперь — главное! — Голова дождался, пока стихнут хлопки. — Постановлением городской управы за выдающееся учебное достижение Роману Петровичу Гончарову присуждена городская премия — три тысячи рублей!

Помощник на вытянутых руках подал мне новенькую сберегательную книжку в твердой обложке. Я взял ее, не сразу сообразив, что надо еще и благодарить, а потом, пробубнив что-то невнятное, убрал во внутренний карман. Смутился, чего уж там. Совсем забыл про эту премию. В июне у школьных колонн шептались, что за рекорд управа обещает три тысячи — годовой доход нашей семьи, и то в лучшие времена. Потом Семен Аркадьевич отправил представление на городскую премию, а чем дело кончилось, я до сегодняшнего дня так и не знал.

— Три тыщи! Слыхала, нет? — ахнула женщина за моей спиной. — Это же целую «Ладу» купить можно, и еще на свадьбу останется!

— Не радуйся раньше времени, заберут парня в Москву, — отозвался мужской голос рядом. — Такие в нашем городе не засиживаются, помяни мое слово.

— И это еще не все, дорогие земляки! — Анатолий Леонидович сделал знак кому-то за помостом и взял у помощника новый лист. — А теперь — подарок от Совета попечителей Светлогорска! Портовое управление, судоремонтный завод, рыболовецкий союз и городской торговый банк постановили: первый ученик страны прославил наш город, и такому рекорду — особая честь!

Из-за угла вокзала, коротко посигналив, на площадь выкатила новая темно-синяя «Волга» с широкой белой лентой на капоте. Народ раздался в стороны, пропуская ее к помосту.

— А-а-а-а!!! — бешено заорал от помоста Витек. — «Волга»! Новенькая, прямо с завода! Гончар, дай хоть посидеть потом!

Аккуратный водитель в форменной кепке вышел, обогнул машину и распахнул переднюю дверцу, показывая салон. Пахнуло свежим заводским лаком. Анатолий Леонидович спустился с помоста, принял у водителя ключи и повернулся ко мне.

— Роман Петрович! От попечителей города — владей! — С этими словами он сунул мне два ключа на новеньком кольце и потряс руку, уже не отпуская, чтобы фотограф успел сделать снимок и запечатлеть этот аттракцион невиданной щедрости для потомков.

Сухощавый служащий управы наклонился к моему уху:

— Документы оформим завтра, Роман Петрович. Подойдете с родителями в управу, впишем владельца и выдадим бумаги.

Ключи холодили ладонь, и в голове все сложилось само собой, ведь у отца были права, а в порт он всю жизнь ездил на автобусе.

— Тогда впишите владельца сразу, — сказал я. — Гончаров Петр Иванович. Это моему отцу.

Толпа одобрительно загудела. Отец стоял у самого помоста, и я спустился к нему по скрипучим ступенькам.

— Погоди, Ром. Тебе же подарили… — Он не спешил подставлять ладонь. — Как это — на меня?

— Так, пап. Прав у меня нет, а осенью уеду. Кто на ней ездить будет — ты да мама. Значит, пусть по-честному и записана будет. — Я вложил ключи ему в руку. — Ну и мне так спокойнее.

— Да как же так, Ром… Это же… тебе же это… — прошептал отец, глядя на ключи в ладони. — Спасибо, сын.

Обниматься на глазах у всей площади он не стал бы никогда, таков уж характер, но тут не выдержал и крепко обнял.

— Петру Ивановичу — ура! — гаркнули из толпы, и народ подхватил.

Вернуться к семье мне не дали.

— И последнее, дорогие земляки! — Анатолий Леонидович уже разворачивал у микрофона новый лист, на этот раз с гербовой шапкой. — Постановлением городской управы за выдающиеся заслуги перед городом Роману Петровичу Гончарову присвоено звание почетного гражданина Светлогорска-на-Азове! С занесением в Книгу почетных граждан и портретом на городской Доске почета!

Захлопали со всех сторон, и меня вернули на помост. Честно говоря, я, со своими холодцовыми ногами задрался уже ходить туда-сюда.

Помощник поднялся следом с бархатной подушкой, на которой лежал большой, литой ключ с городским гербом на головке. Таким ключом не открыть ни одну настоящую дверь, но выглядел он внушительно. К ключу прилагались диплом с золотым тиснением, удостоверение в твердой синей корочке и номерной нагрудный знак.

— Ключ от города! — Анатолий Леонидович поднял мою руку с ключом над головой. — Отныне наш город открыт для тебя, Роман Петрович, в любой день и час!

Он перевернул лист и перешел на другой голос — казенный, каким читают только по бумаге:

— Званием предусмотрено: ежемесячное городское содержание тридцать рублей, пожизненно. Бесплатный проезд в трамвае и городских автобусах. Оплата городской доли коммунальных платежей по месту жительства. Внеочередное обслуживание в городских лечебных учреждениях. И право приема у городского головы без предварительной записи!

— Трамвай ему теперь бесплатно! — восхитилась за моей спиной та самая женщина, что пересчитывала премию на «Лады». — И тридцатка в месяц! Живут же люди!

— Заслужил — пусть живет, — осадил ее мужской голос. — Ты сначала сама попробуй, потом завидуй.

Ключ оттягивал руку. Куда его вставлять, мне не объяснили, но, судя по весу, им в свое время не столько городские ворота отпирали, сколько оборонялись. Почетный гражданин Гончаров, семнадцати лет, с правом бесплатного проезда в трамвае. В прошлой жизни я до такого не дослужился вовсе. Но тогда у меня и системы не было, и ценилось в обществе совсем другое.

А городской голова Анатолий Леонидович поманил меня обратно к микрофону — сказать ответное слово. Речей за эту неделю я наговорил больше, чем за обе жизни, вместе взятые, и запас торжественных слов у меня подходил к концу. Ну и ладно, скажу без торжественных.

— Спасибо, земляки, — начал я. — Спасибо третьей школе. Семен Аркадьевич, это и ваша победа, и учителей нашей замечательной школы. Спасибо моей семье — они это лето отстояли, как смену в порту, от звонка до звонка. Дома все на цыпочках ходили, чтобы не мешать мне готовиться.

— Даже телевизор без звука смотрели! — звонко встряла Таська, и все засмеялись.

— Да, — улыбнулся я, глянув на сестренку. — Первое место мне уже дали, а вот выучиться по-настоящему еще только предстоит, так что хвалить меня рано, ведь вся работа еще впереди. И где бы осенью ни оказался — я всегда буду помнить, что родом из Светлогорска.

Оркестр грянул туш, Полозков полез жать мне руку, Анатолий Леонидович сиял так, будто премию вручили ему самому. А снизу, от ступенек, меня уже дергала за рукав Таська: домой, Ромка, борщ стынет, сколько можно.

До дома на Космонавтов мы добирались долго, потому что по дороге со мной поздоровался, кажется, весь микрорайон. Отец на время вернул водителю ключи, и тот пригнал «Волгу» во двор, поставил под тополем, отдал связку и руководство по эксплуатации в плотном бумажном конверте, козырнул и ушел пешком в сторону остановки.

Вокруг машины тут же собрались пацаны со всего двора, и Таська успела сообщить им, что трогать можно только глазами. А если кто руками, тот пожалеет — никогда его Таська на этой машине не покатает!

— До утра здесь постоит, под окнами, — решил отец, обойдя машину кругом. — А завтра, как из управы вернемся, решим. Хоть бы и в дедов гараж. Его только расчистить надо будет, а то там хлама — с Гражданской войны копится.

Дома пахло недавно испеченными пирожками и борщом.

Помыв руки, все уселись за стол.

Таська по привычке забралась на свою табуретку с ногами, мать разлила по тарелкам суп, пока на плите разогревались утренние котлеты, а на клеенке в подсолнухах постепенно собралась целая выставка: золотой знак лауреата, свидетельство с подписью государя, знак стипендиата, синяя корочка почетного гражданина с ключом от города, серая книжка вузовских предложений, сберегательная книжка и ключи от «Волги» — отец так и не убрал их в карман, положил перед собой и время от времени поглядывал.

— Подпись-то настоящая? — спросила мать, повернув свидетельство к окну на свет. — Прямо его рука?

— Настоящая, мам. Государь мне это свидетельство из рук в руки отдал и руку пожал.

— Господи… — Мать положила свидетельство на самую середину стола и вытерла ладони о фартук, хотя они были чистые. — Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…

— А ты, Ромка, все равно круче государя, — заявила Таська, стянув с моей тарелки котлету. — Государь просто сидит и вручает. А ты пятьсот десять очков набрал. Пусть сам попробует.

— Тася! — ахнула мать. — Ты такое хоть на улице не говори, горе мое!

— Я что, дура, что ли? Так я не на улице говорю, а на кухне, — отчеканила Таська и откусила от котлеты. — На улице я всем улыбаюсь: «Спасибо государю за брата и рассвет, если бы не его величество…»

Мать махнула на нее полотенцем, и Таська заткнулась, давясь смехом.

Отец в разговор не встревал, потому что с головой ушел в руководство к «Волге», шевеля губами на технических местах, и вид у него был как у Таськи с новой книжкой.

Дочитав про расход топлива, он поднял голову:

— Расход терпимый, Оль. Десять по трассе.

— Разберетесь. — Мать поставила перед ним тарелку. — Ешьте, а то стынет.

— А после церемонии тебя еще раз показывали, уже с бала, — сообщила Таська, пододвинув табуретку ближе. — Как ты с княжной танцевал. Мама как увидела, чуть в обморок не упала. Княжна вживую какая? По телевизору она строгая.

— Обыкновенная, Тась. Высокая, — сказал я. — Танцует хорошо. Меня почти не покалечила.

— А о чем с тобой говорила? — жадно спросила мать и даже половник отложила.

— Об учебе, мам. Советовала Москву. Кстати, решать правда пора всерьез: предложения действительны до двадцатого августа. Вместе все варианты рассмотрим.

Отец отодвинул руководство, взял серую книжку предложений и открыл на первой закладке.

— Рассказывай, Ром. Куда зовут и что ты сам про все это думаешь?

— Зовут много куда, пап, но всерьез выбираю из двух: Москва и Новосибирск. В Новосибирске больше практики — лаборатории с первого курса, полигон. В Москве сильнее школа и люди, от которых потом зависит, чем ты будешь заниматься. Знания дадут и там и там.

— Москва! — сразу сказала мать. — Про нее и люди говорят, и по телевизору повторяют: все главное по науке — там.

— А сам-то ты кем себя видишь, Ром? — поинтересовался отец, водя пальцем по строчкам. — Куда тебя тянет — к бумагам или к делу?

— К делу, пап, это точно. А вот к какому именно — это я и хочу решить не торопясь. И не один, а с вами.

— А я в расписании на вокзале посмотрела, пока тебя ждали, — вставила Таська. — До Новосибирска трое суток, до Москвы — сутки с небольшим. Я за Москву. Она ближе. Значит, будешь на целых четыре дня дольше оставаться на каникулах!

— Учтем, — серьезно кивнул я. — Время до двадцатого есть, торопиться не будем. А из премии я возьму только на дорогу и на первое время: общежитие в предложениях прописано у всех, так что много не понадобится. Остальное пусть лежит на книжке.

— И правильно, — сразу согласилась мать. — Пусть лежит. Мало ли что.

— Мало ли что — это ты хорошо сказала, мам. Понадобится — снимем. — Я подвинул сберкнижку на середину стола, к остальной выставке. — И сумма эта, кстати, семейная. Случись что — берите без меня и не спрашивайте.

— Не случится, — накрыл книжку ладонью отец. — Мы с мамой сейчас оба хорошо зарабатываем. Но пусть будет.

Ближе к одиннадцати, когда Таська в третий раз ушла чистить зубы и в третий раз вернулась с новым вопросом, я вспомнил о том, о чем весь этот праздничный день старался не думать. Долг-то перед системой никуда не делся — до 23:59 подтянуться сто раз.

Тело после пятисот приседаний, пятисот отжиманий и, в меньшей степени, десяти тысяч шагов отзывалось на каждое движение. Дебаф с каждым днем лишь нарастал.

Я тихо оделся в коридоре и спустился во двор.

Там было пусто и тихо, только у соседнего подъезда бубнил в темноте чей-то приемник да пахло нагретой за день пылью и тополем. За весь этот день я в первый раз остался один, без оркестра, камер, речей и рук, которые надо жать. Оказалось, я по такому соскучился сильнее, чем по борщу.

«Волга» стояла под тополем, и я поймал себя на том, что все еще не считаю ее нашей. Ничего, отец за неделю привыкнет.

Турник у гаражей остался тот же, что и в чужом мальчишеском детстве, доставшемся мне вместе с телом: труба, отполированная ладонями до блеска. Я подпрыгнул, повис и попробовал подтянуться.

Первые пять раз дались терпимо, вторые пошли уже со скрипом. Дальше делал по три и по два, с долгими передышками, а по всему телу отзывались и вагонные отжимания, и поручень тамбура, и все, что я делал руками последние трое суток. После сорок второго раза я просто висел, пока не отпустило.

Потом пошло по одному, со срывами. Шестидесятое подтягивание взял на упрямстве, восьмидесятое — на злости, и подбородок над трубой вытянул уже с рычанием.

До сотого доходил потом дольше, чем делал все предыдущие восемьдесят. Дошел.

На сто первом, взятом из принципа, спрыгнул, отряхнул ладони и постоял, пережидая звон в ушах.

Перед глазами развернулось окно.

Обязательное задание № 5 выполнено. Осталось: 9.

Фух…

Зато до восьми утра она меня не тронет, и это, кажется, самый человечный пункт во всем нашем договоре. Наконец-то можно будет завалиться в постель и отдыхать…

Стоило так подумать, по стене гаражей полоснул свет фар.

Во двор, мягко переваливаясь на колдобинах, вкатился длинный темный автомобиль незнакомой мне марки, встав рядом с нашей «Волгой» — и подарок попечителей рядом с ним разом стал как-то проще. Мотор работал так тихо, что громче шуршала листва тополя. За рулем сидел водитель в форме, а из машины вышли двое аккуратных мужчин в темных костюмах, слишком плотных для светлогорской жары.

— Роман Петрович Гончаров? — спросил тот, что постарше, остановившись в трех шагах.

— Допустим, — ответил я.

— Нас попросили доставить вас на встречу, — продолжил он.

— Интересное кино. А кто приглашает?

— Имя нам не велено называть, — ответил старший, не меняя тона. — Вам представятся лично.

Вместо дальнейших объяснений он достал из внутреннего кармана плотную карточку с золотым обрезом и подал мне. Наверху карточки темнел тисненый герб: щит, корона и что-то крылатое. Мне он не говорил ничего: в местных гербах я разбирался хуже, чем Таська в моих экзаменах. Но, по крайней мере, стало понятно, что эти люди не из органов и к государству отношения не имеют. Тогда кто?

Я повернул карточку к свету фонаря над подъездом. Под гербом шли три строки без подписи:

'Роману Петровичу Гончарову.

Просим уделить время для разговора о Вашем будущем. Экипаж доставит Вас на место и вернет домой'.

Этим вечером Таська дошла до ванной, чтобы почистить зубы, только с третьей попытки. Родители упорно гнали ее спать, но заканчивать вечер не хотелось. На кухне смеялась мать, гудел про обкатку новой «Волги» отец, Ромка отвечал обоим сразу, и все наконец были дома.

В зеркале над раковиной тем временем не происходило ничего нового. Хвост набок, брови густые и сердитые, на подбородке зреющий прыщ. Да уж, не княжна! Та по телевизору была высокая, с красивой прической и безупречным лицом. Тася попробовала убрать волосы так же, подержала и отпустила. Ерунда получилась. Но до сентября время еще оставалось, а начать стоило уж точно не с прически. Куда важнее было заняться бровями.

Из ванной она вернулась с вопросом: а княжна Ромке понравилась или нет? Брат поперхнулся чаем, отец засмеялся, а мать велела идти спать уже без разговоров. Прямого ответа Тася не получила, но и это годилось.

А начался этот день на перроне. Там она добежала первой и повисла у Ромки на шее, а когда он поставил ее на землю, вцепилась в рукав и так и ходила за ним, пока взрослые говорили речи. Она почти две недели ждала. Дома все эти дни было как-то непривычно, словно перед грозой. Все ходили нервные и напряженные — слова лишнего не скажи. А теперь рядом стоял довольный Ромка с гитарой за спиной, и пахло от него поездом.

Новой темно-синей «Волге» Тася обрадовалась, кажется, громче всех. Такая красивая, на такой даже ездить жалко, и не чья-нибудь, а их, Гончаровых. Весь остаток дня она бегала во двор проверять, не трогает ли кто, и заодно выяснила, что теперь люди спешат поздороваться с ней первыми. Даже те, кто еще в июне смотрели на нее и не видели. А теперь в друзья набивались целыми компаниями. Опоздали, положим. Но пусть стараются, Тася не гордая, может, и простит.

Алька пришла после обеда и первым делом потребовала подробностей про княжну: какая вживую, что на ней было и правда ли, что она выше Ромки. Тася выдала все, что знала от брата: обыкновенная, высокая, танцует хорошо. Про платье добавила от себя, потому что не хотела разочаровывать человека. От княжны Алька перешла к государю, и тут они поругались. По Алькиному выходило, что государь все равно главнее: дворец, корона и за него вся страна. Тася выложила факты. Государь только речи произносит и награды вручает, работа непыльная. А Ромка взял и набрал пятьсот десять из пятисот десяти, первый в истории. Пусть государь сядет и наберет, тогда и поговорим про корону.

— За государя вся страна, — возразила Алька. — А за Ромку кто?

— Я. И мама с папой.

На этом спор вывели к ничьей: у Альки просто кончились аргументы, а признаваться она не стала. Ничего. Завтра Тася скажет ей так: государем рождаются, а первым в стране становятся. Пусть оспорит, если сможет.

А еще Алька отдала ей записку. Сложенную вчетверо, с полным Таисиным именем снаружи и без единой ошибки внутри. Там было всего две строчки: «В среду вечером наши будут на набережной, приходи тоже». Вместо подписи стояла одна буква, но Тася и так поняла, от кого послание. В той компании только у одного имя начиналось на эту букву: у парня из параллельного, который тогда на Косе единственный молчал, пока остальные дразнили ее и Ромку. Компания у него так себе. А Руслан после того семейного извинения на глаза не показывался и уважал ее издали.

— Передай, что подумаю, — сказала она Альке. — К среде решу.

Зовут ее, конечно, из-за Ромки, раньше не звали. Но такую записку не пишут ради чужого брата. Выходит, одному человеку там нужна не сестра того самого, а она сама.

В целом получалось, что в девятый она войдет уже не сестрой того, который «в мае булькнул», а сестрой того самого, и сочинения теперь можно писать какие хочешь, потому что ставить ли ей двойку училка трижды подумает. Таське и самой не понравилась эта мысль. Что она, как эти аристократы, будет чужими успехами гордиться да выезжать на славе брата? Нет, учиться она будет так, чтобы Ромкино имя не опозорить. А то скажут еще, а точно ли ты, Таисия, родная ему? Ну уж нет!

Тем более через три года выпускаться ей самой. Раньше Тася думала об этом просто, что доучится и поедет поступать. Теперь к этому прибавилось неприятное — мерить-то ее будут Ромкиными баллами. Если даже наберет четыреста пятьдесят, все равно скажут, что брат-то получил пятьсот десять. В общем, если она меньше четырехсот восьмидесяти наберет, это будет неприятно. И хотя об этом она старалась пока не думать, получалось через раз.

Подарок брата лежал на подоконнике высокой стопкой: «Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о тройке», «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», «Земля Санникова», «Кондуит и Швамбрания», «Голубятня на желтой поляне» и «Республика ШКИД». Не книги — золото! До конца лета точно хватит.

Куда Ромка поедет, семья пока решала, но Тася свой голос подала еще на вокзале, сверившись с расписанием: Москва ближе. Но выбирать, конечно, Ромке.

«Понедельник», кстати, она начала читать сразу после ужина и просидела в обнимку с книгой до самой ночи, пока не пришлось нехотя идти спать. Вместо закладки сунула записку.

Одно Тасю все-таки царапало: с чего это после того случая на Косе Ромка вдруг стал таким умным? Тройки его она помнила прекрасно, а за одно лето такого не выучишь. Она уже спрашивала. Ромка ответил, что раньше просто не брался, а теперь взялся, и больше ничего объяснять не стал. Ну и ладно. Изменился так изменился. Зато больше не отмахивался, слушал и книги привез те самые, которые она давно хотела. Ответ мог подождать. А вот зазнаваться первому ученику страны Тася все равно не позволит.

Но уснуть не получалось, потому что день был слишком большой. Родители легли, квартира затихла, только во дворе бубнил чей-то приемник. Потом еле слышно стукнула входная дверь. Тася прислушалась: на лестнице никого не было, но она точно знала, что секунду назад раздались Ромкины шаги.

Тихих уходов брата она не любила. Один такой случился в конце мая, на рассвете, и она слышала, но не окликнула. Дальше были Коса, больница и мокрые насквозь отцовские ботинки у порога. С тех пор ей больше нравилось, когда дверью хлопают.

Но то было тогда. А сейчас Ромка никуда не уходил, просто спустился во двор. Выглянув в окно, она убедилась, что брат просто подтягивается. Раньше Таська такого за ним не замечала, но сейчас Ромка совсем другой.

Успокоенная, она вернулась в кровать и незаметно задремала, а проснулась от внезапного света. По потолку проехала белая полоса. Тася удивилась со сна, села в кровати и услышала, что во дворе мягко работает мотор. Это уже было необычно — совсем!

Она неслышно вылезла из постели, зябко ступив на холодный пол, и подошла к окну, готовая к худшему — за «Волгой» приехали. Угнать хотят!

Но нет, она стояла на месте, под тополем. Зато рядом остановилась длинная темная машина. Там же ждали двое в темных костюмах: в таких по телевизору объявляют важное. И Ромка. Ему передали что-то маленькое, вроде открытки, и он спокойно читал это под фонарем, не оглядываясь на подъезд.

Министерство, решила Тася. Или академики. За первым в стране теперь и ночью приезжают, у них там без Ромки, видно, ничего не решается. А за государем ночью не приезжает никто: он сидит во дворце и ждет, пока нужные люди приедут к нему сами.

От окна Тася не отходила, пока Ромка сам не повернул к подъезду. Внизу хлопнула дверь, на лестнице послышались его шаги, а через минуту за стеной вполголоса заговорили — Ромка с отцом. Ну и все: он дома, взрослые в курсе. Остальное она узнает утром, в подробностях и с самого начала.

Снова забравшись под одеяло, Тася повернулась к стене и стала представлять среду. Вечер, набережная. Она приходит не первой и не последней, а ровно когда надо. Молчаливый стоит у перил и делает вид, что смотрит на воду. Что было дальше, она придумать не успела — уснула.

Впереди были еще понедельник и вторник. Как раз хватит решить, что надеть.

— Не узнав имени приглашающего, никуда не поеду, — сказал я и протянул карточку обратно.

Старший брать ее не стал. Вместо этого переглянулся с напарником, и тот едва заметно пожал плечами: решай, мол, сам, тебе же отвечать.

— Никита Андреевич Трубецкой, — сказал старший. — Нам велено назвать имя, если иначе вы откажетесь ехать.

Вот теперь все сложилось. И герб с короной, и роскошная машина ценой в половину нашего двора (я все-таки разглядел необычный здесь логотип немецкого автоконцерна), и разговор о моем будущем среди ночи. Вспомнилось, как Трубецкой наблюдал за моим танцем с княжной, но тогда он так и не подошел. Видимо, общение со мной, по его мнению, не предполагает свидетелей. Зато в Светлогорске, куда я только вернулся, перехватил меня сразу. Мог бы и днем, но, что тоже возможно, его попросили действовать без отлагательств.

По уму, следовало вернуть карточку и лечь спать: с Трубецким мы расстались не так, чтобы ездить друг к другу в гости, тем более среди ночи. Но я решил поехать. Хотели бы похитить — сделали бы это без всяких карточек и записок. Бояться, скорее всего, нечего, ведь парня, которого всю неделю показывают по телевизору, ночью не станут топить в лимане. Зовут поговорить. Ну и, чего скрывать, было любопытно, во сколько меня оценили. И все же непонятно — почему в такое время? Спешат? Стало еще любопытнее.

— Тогда ждите, — ответил я. — Мне надо предупредить своих. Без этого тем более никуда не поеду.

— Мы не торопимся, — ответил старший и убрал руки за спину. — Нас уполномочили при необходимости переговорить с вашими родителями.

— Не надо.

Не хватало еще этого. Родители перед такими костюмами и фамилией могут и прогнуться. А я уступать не собирался, сам решу.

В подъезде я взялся было за перила и тут же отдернул руку: ладони после сотни подтягиваний горели. Наверх я поднимался, придерживаясь за стену плечом, потому что последний квест сдал Системе только что, а платить за это телом мне предстояло, похоже, до утра.

Отца я разбудил, тронув за плечо. Он открыл глаза сразу, посмотрел на меня и молча сел.

— Тихо, пап, — прошептал я, косясь на спящую мать. — Разговор есть. Не здесь.

На кухню мы вышли на цыпочках. Мать так и не проснулась, а из Таськиной комнаты не доносилось ни звука. Я положил карточку на клеенку и рассказал все как есть: машина во дворе, двое в костюмах, приглашение на разговор о будущем. Ну и номер записал, хотя, если это реально похищение, номер мог быть фальшивый.

Отец повернул карточку к свету и прочитал сообщение.

— Трубецкой… — проговорил он наконец. — Тот, что на вас городовых натравил?

— Тот самый, пап.

— И чего ему от тебя надо в такой час?

— Вот и хочу понять. Не думаю, что такие люди имеют привычку мириться по ночам, — сказал я. — Значит, дело у него ко мне серьезное. Вернее, не у него даже, а у семьи. И лучше узнать какое.

Отец опустил карточку и накрыл ее ладонью.

— Мать будить не станем, — решил он. — А то она нас обоих до сентября из дома не выпустит. Но я поеду с тобой.

Подумав, я покачал головой.

— Батя, оставайся дома лучше. А то если мы оба исчезнем посреди ночи, мать сердечный приступ хватит. И не волнуйся, мне пора становиться самостоятельным. Я через пару недель уеду в другой город и буду жить сам. Не сможешь же ты и там все время рядом ходить.

Он нехотя кивнул:

— Ладно. Назад чтобы к двум, Ром. Я буду ждать. Не вернешься к двум — позвоню приставу в Городовую службу.

— Хорошо, пап.

— И не подписывай там ничего. Ни одной бумажки.

— Да мне и нечем, — улыбнувшись, я показал ему ладони, ободранные о перекладину. — Выходил во двор размяться, перестарался. Пальцы теперь не гнутся.

— Нашел время, — покачал головой отец, но глаза у него остались серьезными. — Кто же на ночь глядя тренируется? Это утром надо делать!

Зевнув, он поставил чайник на плиту, а сам вытащил из Таськиной стопки «Республику ШКИД» и начал читать.

Я умылся, сменил футболку на рубашку и причесался. Торопиться не стал, подождут.

Во двор мы спустились вдвоем. Отец, не здороваясь, обошел машину, наклонился к номеру и убедился, что я не ошибся, прочитал его вслух. Потом выпрямился перед старшим:

— Куда сына везете?

— На Косу, в усадьбу, — ответил старший. — Доставим и вернем.

— Вернете к двум часам, — велел отец. — Позже двух я позвоню в Городовую службу. Нас там знают.

— Вас теперь вся страна знает, вернем, — уважительно кивнул старший и подал отцу вторую такую же карточку с гербом, только на обороте от руки был вписан телефонный номер. — Это прямая линия усадьбы, Петр Иванович. Звоните в любое время.

Хмыкнув, отец убрал карточку в нагрудный карман, после чего сжал мне плечо, угодив по больному, но я стерпел.

— Головой работай, Ром. Руками ты сегодня уже поработал, как я погляжу.

— Само собой, пап.

Старший сел рядом с водителем, его напарник — напротив меня, на откидное сиденье, спиной к ходу. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком. Ехали тихо: мотора было почти не слышно, а в сиденье моя гудящая спина утонула так, что я почти простил системе сегодняшний турник.

— И долго нам ехать? — спросил я водителя.

— Минут двадцать, — ответил тот и больше за всю дорогу не сказал ни слова.

Дорогу на Косу я знал. В прошлый раз шел туда пешком, с пирогом и гитарой, а обратно нас везли в фургоне Городовой службы. Теперь я ехал по ней в машине Трубецких.

За поселковым шлагбаумом сторож поднял стрелу, не выходя из будки: приметное авто здесь знали. Фары мазнули по высокой сетчатой ограде, за которой блеснуло покрытие корта. Так вот откуда Никита Андреевич пришел тогда со своей ракеткой наводить у нас порядок.

Белокаменная усадьба открылась за соснами, оттуда смотрела на море остекленная веранда, в которой горел свет. Никакого дворца, дом как дом, только большой и явно недешевый. За ним голубым светилась вода бассейна, играла музыка, и пахло тут не тиной, как у нас на общем берегу, а хлоркой и какими-то благовониями.

Провожатые выпустили меня у крыльца и остались при машине.

У бассейна в плетеных креслах сидели две девушки с бокалами, а между ними, свесив руку со стаканом, полулежал в шезлонге хозяин.

— А вот и Рома! — радостно воскликнул Никита Трубецкой. Он поднялся мне навстречу и развел руки, будто мы сто лет дружили. — Приехал все-таки! А мне говорили, что гордый, мол, не поедет.

— Поздно вы в гости приглашаете, Никита Андреевич, — сказал я. — У первых учеников страны, говорят, режим.

Девушки засмеялись громче, чем предполагала шутка. Обе были старше меня, красивы той ухоженной красотой, каковой в наших дворах не водится, и, как выяснилось тут же, прекрасно знали, кто я такой.

— Пятьсот десять баллов, с ума сойти, — протянула одна, разглядывая меня поверх бокала. — А вблизи обыкновенный мальчик. Даже жалко.

— Не жалей его, — сказал Трубецкой, сунув мне ладонь. Рукопожатие я вытерпел, даже не покривившись, хотя пальцы гнулись со скрипом. — Роман не мальчик, а чудо природы. Шампанского, Гончаров?

— Нет, спасибо. Я по делу. Вы же сами написали, что разговор есть важный. О будущем.

— По делу, по делу… — Никита отпил из стакана. Пьяным он не был, но согласные выговаривал старательнее, чем нужно. — Идем в дом, деловой человек, раз так.

Вторая девушка, поднимаясь, как бы невзначай взяла меня под локоть теплыми пальцами. Меня такими фокусами было не пронять, и я мягко высвободил руку. Что характерно, девица, ничуть не обидевшись, вернулась к креслам. Смеялись они красиво, но при этом посматривали на хозяина дома, явно ища одобрения.

По дороге к дому Никита приостановился у веранды и развернулся ко мне.

— Кстати, тогда, на берегу, я назвал вас самозванцем, — сказал он и внезапно перешел на вы. Видимо, переключился на деловой тон. — Беру свои слова назад, ведь подтверждение не подделаешь, я узнавал, как эта кухня устроена. Ну а остальное… Погорячились. Оба, чего уж теперь.

Оба погорячились, ага. В фургон Городовой службы тем вечером сажали и мою четырнадцатилетнюю сестру. Но напоминать об этом сейчас было не время. Тогда бы мне пришлось гордо развернуться и уехать восвояси, а я твердо вознамерился узнать, чего тут от меня хотят.

— Дом у вас красивый, — сказал я вместо этого, будто невзначай оглядываясь по сторонам.

— Санаторная дача начала прошлого века. — Никита похлопал ладонью по деревянному столбу веранды. — И не вздумайте спрашивать, вернули ли ее нам, Гончаров. Никто нам ничего не возвращал: реституции в Союзе нет и не будет. Дед купил ее у города после реформ, за живые деньги. Все честно.

— Я и не спрашивал.

— Все спрашивают, — отрезал он и толкнул дверь.

В кабинете на первом этаже хотелось говорить вполголоса: лампы под зелеными абажурами, тяжелые шторы, на полках корешки с золотом. Тихий человек в белой куртке внес кофе для меня, пузатую бутылку для хозяина и исчез.

Тут я заметил на комоде модель портального крана и подошел к ней. Литая фигурка, выполненная детально до последней тяги, хоть сейчас на рельсы, так и притягивала взгляд.

— Узнали? — спросил из-за спины Никита. — Наша машина. Судовые механизмы, железнодорожная техника, краны, строительная механизация — это все Трубецкие, Гончаров. Ваш отец, к слову, каждую смену забирается в нашу кабину.

— Отец работает в порту, — заметил я. — А порт, я слышал, в управлении у Строгановых.

— Порт строгановский, — легко согласился Никита. — А кран в порту наш. Чувствуете разницу? Они управляют местом, где машина стоит. Мы решаем, какой она будет.

Рядом с краном стоял макет машины, которой я не видел ни в одной книжке: гусеничная платформа, решетчатая стрела и ковш странной, вывернутой наружу формы.

— А это что за зверь?

— Это, Гончаров, машина для лунного строительства, — проговорил Никита так вкусно, по слогам, что у меня сердце екнуло. — Пока макет. Программу ведет Главкосмос, базу проектирует институт в Новосибирске, двигатели потянут Шереметевы, а строить и возить там будут машины Трубецких. Если мы, конечно, не удавимся раньше, согласовывая каждый болт с академиками Оболенскими.

Никита сдержанно рассмеялся над собственной шуткой, а я предпочел промолчать, разглядывая комнату.

Над столом висели фотографии. С большой смотрел государь — я узнал его сразу: живьем он был точно такой же, невысокий и усталый. Вокруг него стояли немолодые мужчины в штатском.

— Государь принимает промышленные Дома, — сказал Никита, проследив за моим взглядом. — Мой отец там же, второй слева. А вот это, — он кивнул на снимок поменьше, где совсем юная великая княжна сидела на садовой скамейке между взрослыми, — дачный прием у императорской семьи. Рядом с княжной — Вяземские: у них дача через забор от императорской. Мы на этом снимке тоже есть. С краю. Мы богаче Вяземских, Гончаров, а вот забора такого у нас нет. Улавливаете?

— Пока не очень, Никита Андреевич.

— Уловите. Вы же способный, хе-хе. — Смешок прозвучал, как хихиканье человека, выкурившего чего-то нелегального. — Я сейчас вам расскажу чуть больше, чем преподают по школьной программе.

Чашку кофе я взял двумя руками, потому что пальцам веры уже не было.

— Вы ведь читали Уложение, Гончаров? — спросил Никита, присаживаясь на угол стола. — Ну конечно читали, вы же у нас все читали. И что там сказано про титулы?

— Титул не дает ни собственности, ни власти, — сказал я. — Заводы принадлежат народным фондам. То есть гражданам.

— Все верно. — Он наклонился ко мне, и глаза у него заблестели. — Народ владеет, Гончаров. Дома управляют. Владение приносит дивиденды. Управление дает власть.

— Управляющие компании?

— И советы фондов. Назначение директоров. Банки, где фонды держат деньги, поставщики, патенты. А заводы, построенные уже после реформ, на свои, наши целиком. И главное — люди, Гончаров. Директора не с неба падают: их кто-то находит, растит и двигает. Угадайте кто.

— А гражданам что остается? Кроме дивидендов?

— Фондовые выплаты раз в год, в декабре, — пожал плечами Никита. — Ваша матушка их небось тринадцатой зарплатой зовет, нет?

— Зовет. Слово в слово.

— Вот вам и вся народная собственность — тринадцатая зарплата и чувство обладания. Неплохой размен, между прочим. Все довольны.

Угадывать про директоров было нечего. В моем мире заводы в свое время просто украли. Здесь их оставили народу, а себе тихо забрали право решать, кто сядет в директорское кресло.

— А двор? — кивнул на фотографию я. — Государь ведь хозяйственных бумаг не подписывает.

— Государь вообще ничего не подписывает, кроме законов да наградных бумаг. Он царствует, а не правит, так и задумано, — чуть раздраженно, словно объяснял мне прописные истины, проговорил Никита и поднял палец. — Но, если он на приеме спросит у министра, как продвигается дело инженера Гончарова, наутро этому инженеру сами перезвонят из двух банков и трех попечительских советов. Внимание двора на бумаге не стоит ничего. Поэтому в жизни оно дороже всего.

— Петербург — двор, — подытожил я. — А деньги тогда где?

— Казенные — в Новосибирске, при министерствах и Госбанке. Частные — в Москве, при науке и театрах. Некоторые семейства вроде банкиров Вяземских, правда, как сидели в Петербурге при дворе, так и сидят, но работают на всю страну… — Сделав паузу, Никита прищурился. — Поэтому умные люди и советуют вам Москву, Гончаров. Я ведь угадал? Советуют?

Угадал. Я промолчал, и дожимать он не стал, отпил из стакана и продолжил:

— К чему я это все рассказываю. Вы собираетесь строить машины. Об этом после ваших интервью знает вся страна. Так вот, представьте: вы ее построили, свою замечательную машину. Дальше что?

— Дальше ее надо выпускать серией.

— Верно. Металл вы купите у Демидовых. Энергию согласуете с Голицыными. Связь вам продадут Юсуповы. Кредит дадут — или не дадут — Вяземские. Что о вас узнает и подумает страна, решат Ланские с Севериным. А выпускать вашу машину, ставить ее на рельсы, на причалы и отправлять на Луну будут Трубецкие, потому что больше некому. Теперь спросите меня, зачем я вас позвал.

— Зачем вы меня позвали, Никита Андреевич?

— Дом Трубецких предлагает вам покровительство.

И он заговорил трезвым, поставленным голосом, причем слова были явно не его:

— Отец хотел отправить к вам семейного поверенного с папкой бумаг. Я отговорил: незачем пугать человека, мы же с вами старые знакомые, — хищно улыбнулся он, отчего я вздрогнул. — Так что цените, Роман. Слушайте внимательно, второй раз перечислять не стану. Десять тысяч рублей на семейный вклад — сразу после подписания соглашения. Личное содержание — двести пятьдесят рублей в месяц сверх всех ваших стипендий. Квартира в Москве на время учебы. Коммуникатор, поездки, репетиторы, доступ в закрытые библиотеки.

Я слушал, забыв про кофе.

— После первого курса — практика на наших заводах, не с пробирками, а с машинами. После третьего — собственная лабораторная группа. Любой ваш проект, который инженерный совет Дома признает стоящим, получает финансирование. Это вам.

— А семье? — спросил я, потому что не спросить было нельзя.

— А семье, Гончаров, вот что. Отцу — обучение в нашем техническом центре и место мастера в сервисной службе крановой техники при вашем порте. Захочет семья дом попросторнее — будет им дом. Может, даже на Косе.

Замолчав, он посмотрел на меня с откровенным удовольствием.

Десять тысяч. Пай трехкомнатного кооператива стоил восемь. Двести пятьдесят в месяц — больше, чем отец с матерью приносили домой вдвоем. Таких денег у Гончаровых не водилось никогда, ни при какой жизни.

— Мне семнадцать, Никита Андреевич, — напомнил я. — Что я, по-вашему, могу подписать?

— Сегодня — ничего, и этого никто не требует. Пока что от вас нужно принципиальное согласие, на словах. Дальше — предварительное соглашение, его подписывают родители. Основной договор подпишете сами, после восемнадцати. Юристы Дома все это организуют так, что комар носа не подточит.

Отцовский совет ничего не подписывать не пригодился, и это слегка успокаивало.

— И все-таки почему я? Вы же пока не знаете, умею ли я что-нибудь. Теоретические знания — это не практическая работа.

— Наверняка мы действительно не знаем, — легко согласился Никита. — Хотя Гордеев из лунного института, говорят, до сих пор пересказывает, что вы наговорили ему про уплотнения. Наш Дом такие разговоры без внимания не оставляет. Но главное в другом, Роман. Когда докажете, что умеете строить машины, вы будете стоить в десять раз дороже и принадлежать кому-нибудь другому. Наш Дом предпочитает приходить первым. Желательно до двадцатого августа, пока вы не выбрали одно из предложений в своей книжке. Тогда мы и с выбором поможем.

— Допустим… Но тогда скажите прямо, — проговорил я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул, — что от меня потребуется, если я стану человеком Дома. Все, что придумаю, сначала показывать вам?

— Подопечным Дома, — поправил Никита. — И да, все показывать нам. А еще не принимать покровительства других семей. Все разработки по транспорту и тяжелым машинам сначала предлагать нам. После выпуска — десять лет в инженерной группе Дома. И не делайте такое лицо, Гончаров: это не кабала, а гарантии. Обоюдные.

— Тогда у меня встречное предложение, — сказал я. — Обычный договор: практика на ваших заводах, отдельная оплата каждой разработки, которую вы примете, и право первыми смотреть мои проекты по вашей теме. Начнем с малого и посмотрим, сработаемся ли. А все мое инженерное будущее оптом не продается.

— Наемный инженер… это скучно, — разочарованно сказал Трубецкой. — У нас их тысячи, причем первоклассных. Нам не нужен еще один наемный работник, Гончаров. Дому нужен свой человек. Свой. Понимаете?

— Пока нет, — покачал головой я. — Объясните.

Вместо ответа он выдвинул ящик стола, достал оттуда и положил передо мной фотографию.

С карточки смотрела светловолосая девушка лет восемнадцати со спокойным умным лицом. Снимал хороший фотограф и явно не для семейного альбома. Что-то вроде профессиональной фотосессии.

— Софья Михайловна Трубецкая. Моя троюродная сестра. Восемнадцать лет, умница, языки, рояль, характер лучше моего. — Никита усмехнулся собственной шутке. — За ней доля в конструкторском бюро и семейный вклад. Ветвь боковая, в главном совете Дома ее линия не голосует, но Трубецкая настоящая, без притянутых архивных контор.

Я смотрел на фотографию и уже понимал, куда все едет, но все равно спросил:

— И при чем тут я?

— Брак, Гончаров. В Дом входят через брак — так входили люди и познатнее вас. Сейчас помолвка, свадьба после вашего совершеннолетия, все пристойно. И берете фамилию.

— Какую фамилию?

— А вы как думаете?

— Трубецкой-Гончаров? — ухмыльнулся я.

— Нет же, — весело качнул головой Никита. — Гончаровы, без обид, не Дом. Условие Дома — фамилия Трубецкой. Нам нужно, чтобы все ваши будущие достижения принадлежали этой фамилии. Иначе предложение теряет смысл.

Где-то в глубине дома часы пробили один раз. С учетом дороги и прощаний времени на разговор оставалось полчаса.

— Софья Михайловна об этом знает?

— Софья Михайловна дала принципиальное согласие на брак по решению семьи. — Никита пожал плечами. — Имя жениха ей назовут, когда будет что называть.

Что у меня в этот момент было с лицом, не знаю, но ему хватило.

— Только не надо вот этого, Гончаров. Никто ее под венец веревкой не тянет. У нас так женится половина Петербурга! И живут, заметьте, не хуже вашего.

Я посмотрел на снимок. Красивая, умная, из семьи, о которой пишут в светской хронике. Согласие у нее взяли заранее и подшили к делу. Оставалось вписать имя жениха.

А потом я вспомнил нашу кухню. Клеенку в подсолнухах, свидетельство с подписью государя посреди стола и мать: как она вытерла чистые руки о фартук и сказала: «Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…»

Для Трубецких моя фамилия не стоила ничего, ее даже через дефис брать не хотели. А для меня в ней теперь были отец Ромки с его краном, мать с ее пирожками с вишней и Таська с вечной книжкой за едой. Вся жизнь, которую я только-только начал считать своей.

— Что вы молчите, Гончаров? — поинтересовался Никита и взболтал остатки пойла в стакане. — Такие предложения мой Дом делает раз в поколение.

— Я все понял, Никита Андреевич. И отвечу по-деловому, без обид. — Я отодвинул фотографию по столу к нему. — Договор на практику — да. Оплата за каждую принятую разработку — да. Приоритетное право на мои проекты по вашей теме — готов обсуждать. Фамилия, брак и десять лет работы на Дом — нет.

— Вы что, торгуетесь? — удивился Никита, со стуком поставив стакан. Стукнуло сердито. — Это не рынок, Гончаров. Условия Дома не обсуждаются. Либо все, как вы выражаетесь, оптом, покупаем с потрохами, либо ничего.

Ответить я не успел: перед глазами развернулось серое окно.

В восемь утра система разбудила меня раскрытым окошком, и я спросонья подумал: ну вот и ответ Трубецких. Глупость, конечно, ведь Трубецкие в моей голове окон не открывают. Пока, во всяком случае.

За своей ракеткой Нина всегда ухаживала сама, никому не доверяя, а тут как раз надо было поменять обмотку. За время, проведенное в Новосибирске, старая потемнела и протерлась у большого пальца. Играть еще можно было, но так уж повелось, что после каждой дальней поездки Нина меняла обмотку полностью. Поздним вечером в четверг, когда дома все стихло, она села на пол у кровати и сняла обветшалую ленту одним длинным витком.

За такой работой хорошо думалось, а поразмышлять тут было о чем. Неделя дома вышла суетливая.

Началась она с самолета. Боря Долгоруков сел рядом, хотя место у него было через два ряда, и всю дорогу рассказывал, как отоспится и уедет с отцом на юг. Нина спросила, извинился ли он перед Гришей Шульгой, у которого сломал удочку. Боря сначала не понял, о ком речь, а потом отмахнулся, сказав, что пятнадцать рублей отдал еще на корте и новую удочку на них купили. Спорить Нина не стала. Все это она уже говорила ему там, в Новосибирске, и второй раз объяснять разницу между «заплатил» и «извинился» было противно.

Обиднее всего оказалось другое. Она знала Борю с двенадцати лет, с юношеских турниров, где он, если проигрывал, не искал ни оправданий, ни отговорок. Злился, швырял полотенце, один раз ревел в раздевалке при всех. Но на следующий день после неудачного выступления приходил на тренировку раньше других. Все эти годы она с ним разговаривала, потому что верила, что тот мальчишка никуда не делся. Теперь стало ясно, что она ошибалась. Пусть дальше сам с собой разбирается, ее это больше не касается.

Дома Нину встречали как с войны. Мать первым делом велела показать запястье и осталась недовольна, отец забрал сумку и весь вечер пересказывал, кто звонил. Церемонию они смотрели целиком и записали на память на видеокассету. Коммуникатор Нины не замолкал третий день: поздравляли девочки из группы, тренер требовал явиться во вторник со свежими ногами, ежедневный «Спортивный экспресс» просил хоть пару слов для своих читателей.

Газетчики все же уговорили. Вернее, семейный пиарщик настоял, чтобы Нина дала интервью.

Она ждала вопросов про подтверждение, а спрашивали про другое: кем ей приходится Игорь Ланской, часто ли она видится со знаменитой родней и не думала ли о сцене. Про теннис спросили в конце, из вежливости. Нина ответила и попрощалась, окончательно убедившись, что «Спортивный экспресс» куда больше желтое издание, чем спортивное.

Впрочем, так было всю жизнь. Страна знала Ланских по сцене и экрану: поколения актеров, жюри всех конкурсов, лицо страны в каждом телевизоре. Нинина ветвь в этом роду была боковой и непарадной. Отец оформлял патенты на чужие изобретения, мать принимала пациентов, а корты и сборы оплачивала юношеская программа. Фамилия обеспечивала внимание и открывала многие двери, только жить на нее, как в некоторых других Домах, было нельзя, потому что дальше все равно спрашивали, что Нина умеет сама. Заметка вышла в субботу под заголовком «Ланская выбрала корт вместо сцены». Третье место в стране на подтверждении уместилось в одну строчку спортивной газеты. Всех затмил Гончаров со своим удивительным бэкграундом и рекордом.

В понедельник Нина отвезла в приемную комиссию подписанный бланк Московского университета. Химический факультет она выбрала еще в июне, и подтверждение ничего в этом не изменило.

Во вторник вышел тяжелый разговор. После шумного лета в федерации о Нине вспомнили очень вовремя: в осеннем составе молодежной сборной освободилось место, а первой запасной по весеннему рейтингу проходила именно она. За такое полагались две тренировки в день и сборы по всей стране. Тренер сказал прямо, что дневная учеба в такую жизнь не влезает. Девочки из группы поступали в физкультурный, где сборы входили в учебный план, а пропущенное разрешали сдавать по своему графику. То же самое он советовал и Нине, пока зовут.

— До первой сессии попробую совместить, — ответила она. — Не потяну — уйду из состава. Химфак не брошу.

Тренер покачал головой, но переубеждать ее не стал, потому что знал, что бесполезно.

К тому же про то, чем часто заканчивается спорт, ей рассказывать было не нужно. В пятнадцать лет Нина повредила запястье и пропустила почти весь сезон. Из состава ее убрали через две недели, на сборы звать перестали и разговаривать с ней начали ласково, как с бывшей, с той, кто уже закончил, но сам об этом пока не догадывается. Девочки сначала спрашивали, как она, но недолго, потому что у них были турниры, а у нее лечение. Вытащила ее оттуда мать — жестким расписанием, насыщенным дневником нагрузок и злющим терпением на двоих.

Фамилия тогда помогла ровно в одном: у нее остались хороший врач, тренер и корт. А место в заявке пришлось отыгрывать самой, турнир за турниром.

С химией Нина рассчитывала на то же самое. Фамилия могла открыть дверь лаборатории, но запустить реакцию была не в силах.

Вот только внутри нее все это время тлела другая химия. Биохимия.

О Гончарове за эту неделю Нина вспоминала чаще, чем полагается думать о случайном знакомом. И нет, дело было не в загадке, откуда у школьника из маленького городка такой поставленный прием.

Хотя сама Нина оправдывала себя именно этим, когда дала ему свой номер в день отъезда.

С ним было интересно разговаривать, он не заискивал перед ее фамилией и, кажется, даже не понимал ее ценности. Ту задачу с подтверждения показал только с начала, а когда Нина забрала карандаш, не полез с подсказками и молча дождался ее ответа, хотя тот же Вяземский не упустил бы случая показать свое превосходство.

А еще Гончаров не оставил себе выигранные деньги, что на самом деле говорило о нем куда больше, чем он мог предположить. На такие поступки способны либо дураки, живущие одним днем, либо те, кто считает деньги лишь инструментом. Дураком Гончаров точно не был, а деньги, очевидно, не сберег не из расточительства, а потому что уверен, что это не последние. Что добудет еще, причем столько, сколько нужно.

Нина хотела ему написать, но было некуда, да и незачем. Найти первого ученика страны она при желании могла бы за час, через редакцию или областное управление. Только это было бы уже не общение, а навязчивость. Свой ход Нина сделала еще в Новосибирске. Дальше решать полагалось Гончарову.

Коммуникатор пискнул, когда она подцепляла ногтем край новой обмотки. Номер был незнакомый.

«Нина, это Гончаров. Теперь на связи. Выбрал Московский университет. До встречи в столице».

Нина засмеялась и тут же оглянулась, потому что звук этот странно отдался эхом в пустой комнате. Сохранив номер, она написала в ответ: «Здравствуй, Роман. Хороший выбор. Позвони, как приедешь, — покажу университет».

Про свой химфак она писать не стала. Скажет, когда встретит его у главного входа, — тогда и посмотрит на лицо.

Коммуникатор мигнул и погас. Нина взяла ракетку и закончила обмотку.

Утром система дождалась, пока я умоюсь, и развернула окно прямо над кухонным столом.

Утро субботы началось для меня с нового задания. Окошко развернулось, едва я сел завтракать.

Долго уговаривать дядю Толика не пришлось. Подхватив папку с пола, он развязал на ней тесемки и выложил на стол сразу все свое богатство: несколько листов распечатки с лиловым штампом наверху, картонку с наклеенной картинкой и коробку мини-дисков, за которой он специально сходил в прихожую.

— Значит, смотри, Ромка, — начал он, придвинувшись ко мне вместе со стулом. — Студия «Бриз» при Доме культуры портовиков. Настоящая, с пультом и кабиной, я сам видел. Хозяин там Тарас Богданович, человек серьезный, на этом деле много лет сидит. Он сейчас делает сборник молодых исполнителей нашего края. Называется «Голоса побережья». Пробный тираж — триста дисков, а если пойдет… — Он широко развел руками. — А главное имя на сборнике чье? Вот!

Он поднял картонку над столом. На ней под золотыми буквами «Голоса побережья» красовалась вырезанная из июльской газеты и подклеенная поверх морского пейзажа моя собственная физиономия. Эдакий фотошоп местного разлива. Смотрел с этого коллажа я хмуро, потому что снимали меня сразу после интервью на крыльце.

— Ой, — сказала Таська. — Ромка злой какой тут! И укоризненно так смотрит…

— Это макет, — сконфуженно пояснил Толик, положив диск подальше. Но фотографический я продолжал таращиться на него и с края стола. — Тарас Богданович сам склеил, чтобы наглядно было, — кхекнул он, пытаясь вернуть голосу уверенность и задор. — От тебя, Ромка, три песни на пробную запись, одну потом выберут на диск. Ну и ту, само собой, с телевидения, с крыльца, «Я свободен». Я по этому делу местный организатор, распространение тоже мое. А доход, — тут он торжественно вскинул палец, — пополам. Ну, почти пополам.

Получалось у Толика, чего скрывать, зажигательно. Только мать, уже насмотревшаяся на его аферы, раздраженно кашлянула от плиты. Но сидевший в углу с газетой отец супругу не поддержал и строго посмотрел на нее поверх страницы.

— Дядь Толь, а то, что пополам, откуда взялось? — спросил я. — Покажи, где написано.

— Ну, как откуда… — Взяв верхний лист, он ткнул в какую-то строчку пальцем. — Диск в магазине семь рублей. Триста дисков, вот тебе две тысячи сто. Половина — моя. Ну, там за минусом расходов, конечно… Тарас Богданович так и сказал: расходы вычтем и поделим по-честному. Три рубля с диска, Ромка, а то и больше!

— По-честному, ага, конечно, — задумчиво сказал я с интонациями матери и протянул руку. — Дай-ка сюда договор, дядь Толь.

Убористо набранный договор на четырех страницах выглядел вполне пристойно, так что мне стало даже неловко за подозрения. А потом я дошел до пункта об остатке тиража.

— «Организатор обязуется выкупить нереализованный остаток тиража по отпускной цене студии в течение тридцати дней с момента окончания срока реализации», — прочитал я вслух и посмотрел на Толика. — Это о тебе, дядь Толь. Организатор — это ты. Раз не продал диски, покупаешь их сам. По отпускной цене, которую они же и назначают.

— Так продадим уж как-нибудь, как же иначе… — неуверенно сказал он.

Я стал читать дальше, и с каждым абзацем неловкости во мне оставалось меньше, а злости больше. Расходы студия определяла сама и вычитала до распределения прибыли. Возвраты из магазинов оплачивал организатор. Отчета о продажах в договоре не имелось вовсе, зато была гарантия организатора, что права на все песни очищены и по всем претензиям отвечает он. Меня предлагалось вписать автором музыки и слов. Разрешение на запись давалось бессрочно, с правом допечатки и передачи третьим лицам, а мое имя и фотографию студия могла использовать в рекламе без отдельного согласования.

— Ну что там? — не выдержал Толик. — Чего ты молчишь, как на экзамене?

— Сейчас, дядь Толь. Тась, дай листок и ручку.

Сестренка молнией метнулась к себе и принесла все раньше, чем Толик успел нахмуриться, после чего молчаливым цербером встала за спиной. Перевернув макет обложки чистой стороной вверх и положив на него лист, я написал столбиком: магазин, изготовление, запись, авторы, исполнители, организатор.

— Значит, так. Диск стоит семь рублей, ты сам сказал. Магазин с этих семи берет свое, треть примерно, как везде, иначе он вообще торговать не станет. Это рубля два, а то и два десять. — Я написал число и повел дальше. — Изготовить сам диск и коробку к нему, напечатать вкладыш. Богданович тебе говорил, сколько это стоит?

— Рубль восемьдесят, — неохотно вспомнил Толик. — С коробкой. Он говорил, у них свой изготовитель.

— Рубль восемьдесят. А за запись и за свою долю студия сколько берет, дядь Толь?

— Копеек девяносто с диска, кажется… Ромка, я же не записывал!

— Ничего, я запишу, — кивнул я и записал. — На авторские для расчета заложим копеек шестьдесят. Исполнителям, а в сборнике не один человек, тоже копеек шестьдесят. Складываем.

— Ну и сколько остается? — Толик уже не улыбался, почуяв, куда ветер дует.

— Остается тебе, дядь Толь, от силы рубль с диска. Не три. Продашь все триста, получишь триста рублей. Не продашь…

— Прогоришь ты, дядь Толь, — злорадно закончила за меня Таська из-за спины.

— И это если по-хорошему, — добавил я. — А по этой бумаге тебе еще и остаток выкупать. Продал двести, сто вернулось из магазина, вот ты их и купишь у студии по ее же цене.

За столом стало тихо. Вытерев руки полотенцем, мать открыла было рот, но я поднял ладонь, в зародыше прерывая ее обличительный монолог.

— Мам, погоди. Дядь Толик еще ничего не подписал, так? — Толик мотнул головой. — Значит, его пока не обманули. Только попробовали.

— Попробовали, — эхом отозвался он и потянул к себе договор. — Ромка, да я же не… Тарас Богданович же со мной как с человеком разговаривал. Даже коньяк открыл!

— Идея, может, и рабочая, дядь Толь, вот только тебя не идея подводит. — Я постучал пальцем по пункту про выкуп. — А условия договора.

Отец сложил газету, встал и, подойдя к столу, взял бумаги. Читал он недолго, потому что искал, похоже, одно место и нашел его сразу.

— Это как у нас в порту с нарядами, — проговорил он, возвращая листы. — Сначала подпиши, потом узнаешь, во что впрягся. Оль, налей ему чаю. Видишь, побледнел человек.

Толик и правда спал с лица, а потом, наоборот, покраснел и обиделся. И, что показательно, не на того, кто его облапошить пытался, а на меня.

— Ты меня за дурака держишь, Ромка? — набычился он вдруг, глядя в чашку. — Я, между прочим, всю неделю к этому Богдановичу ходил. Он мне и студию показал, и как у него там поют, дал послушать…

— Я тут при чем, дядь Толь? — пожал я плечами и подвинул к нему свой листок с раскладкой. — Это они тебя развести хотели. Причем, думаю, даже не на глупость понадеялись, а на нетерпеливость. Все же тебя знают, ты, как загоришься, уже остановиться не можешь, обещания слышишь, а условия читать перестаешь. На этом всех новичков ловят.

Слова о том, что за дурака его тут не считают, подействовали благотворно. Великий махинатор еще поерзал немного, поскрипел зубами, глядя на мои цифры, и наконец вздохнул.

— И что, все? Отбой?

— Почему отбой? — удивился я. — Записать три песни я не против. Только договор будет другой. Мы сейчас распишем условия, а завтра ты отнесешь их Богдановичу. Примет — я в деле. Не примет, значит, ему не сборник на самом деле нужен, а ты, с которого он стрясет потом за нераспроданный остаток.

Обнадеженный Толик тут же воспрял духом, и мы стали переписывать. Вернее, писал я, а он торговался за каждую строчку, потому что легко расставаться с мечтой не умел.

— Первое, дядь Толь. Никаких моих денег, родительских сбережений и семейных гарантий. Ни рубля.

— Это само собой! — даже обиделся Толик. — Я разве просил?

— Ты не просил, а вот договор требовал, — хладнокровно осек его я. — Второе: остаток тиража ты не выкупаешь, за возвраты из магазинов не отвечаешь. Третье: тебе платят только с реально проданных и оплаченных дисков, а не с отгруженных.

— А если магазин возьмет и не заплатит, Ромка? — забеспокоился Толик.

— Тогда это забота студии, а не твоя. Четвертое: письменный отчет о продажах, и не на словах, а с накладными из магазинов, сколько взяли и сколько оплатили. Пятое: расходы студии должны быть перечислены заранее, отдельным листом, и после подписи измениться не могут. Шестое: твоя доля должна быть не половина от того, что останется, а твердая сумма с каждого проданного диска. Седьмое: тираж триста дисков и ни одним больше, и без допечатки.

— Ромка! — взмолился Толик, чувствующий, что протолкнуть договор в таком виде у него не хватит авторитета. — А если пойдет? Если на всем побережье спрашивать начнут?

— Пойдет — сядете и подпишете новый договор, на новых условиях, — отрезал я. — А не так, чтобы они допечатывали хоть десять тысяч, а ты потом бегал по магазинам. Дальше. Запись нельзя передавать, переиздавать и пускать отдельно от сборника. Имя мое и фотографию в рекламе не использовать. На лицевой стороне только «Голоса побережья», без моей рожи.

— Так ведь в этом и суть! — вырвалось у Толика. — Кто там этих молодых знает?

Вот именно. Собственной физиономии на каждом лотке вдоль всего побережья мне только не хватало, да еще и с чужими песнями.

— А я не продавец. Я один из исполнителей, дядь Толь. Так и запишем: получаю только исполнительскую и аранжировочную долю, и все. Авторское вознаграждение по всем трем песням идет отдельной строкой и мне не перечисляется.

— Как это не перечисляется? — опять не понял Толик. — Ты же их поешь!

— Пою-то я, но не писал. Кто писал, я скажу Богдановичу сам, дядь Толь, у него на такие случаи должна быть своя бумага. — Я написал следующий пункт и подчеркнул его. — После пробной записи я вправе отказаться, причем без всяких штрафов и обид.

— А это зачем? — насторожился он.

— Затем, что я сначала послушаю, что получилось, и, если выйдет плохо, такое на диск не отдам. Стыдно.

Толик поворчал, но кивнул, и я дошел до последнего пункта. Он мне дался труднее всех, потому что касался не студии.

— И последнее, дядь Толь. Это уже между нами. Твои деньги с этого дела. Половина, не меньше, идет Севе с рынка. Так его вроде зовут? Тому самому, кому ты торчишь за диски, на которые у него под процент брал.

Толик разинул рот и невольно оглянулся на стоявшую на краю стола коробку со «Звездами юга». Глянцевые диски с чайками так и лежали в ней: продал он далеко не все. Очень далеко.

— Вот это правильно — с Севой рассчитаться надо, как люди. А то непорядочно, — сказала мать от плиты и больше ничего не добавила.

— Половину так половину, — сдался Толик. — Сева, между прочим, человек терпеливый, он сказал, до октября подождет…

— Вот с октября долг и начнешь закрывать, дядь Толь. — Сложив пополам, я отдал ему листок. — Утром отнесешь Богдановичу. Скажешь, племянник участвует, если примут все пункты. Не примут, тогда могут забыть про нас с тобой.

— А ты правда со мной завтра не сможешь сходить? — жалобно спросил он.

— Завтра нет. Сначала пусть твой Богданович ответит на то, что я написал. А когда согласится, приду и сам с ним поговорю.

Толику такой расклад явно не понравился. Судя по всему, «дела» свои он привык сводить к тому, что безропотно принимал все условия «партнеров», питаясь иллюзиями и лапшой с ушей. Меня такой расклад не устраивал, и, коли уж речь зашла о совместном заработке, мне предстояло вырастить в мягком и безвольном Толике металлический хребет. Ну и ответственность с честностью — если получится. Во всяком случае, пока речь идет о совместном финансовом творчестве. А иначе я не согласен.

Толик ушел в одиннадцатом часу с моим листком, который положил во внутренний карман, и тяжелыми мыслями. В дверях он попытался пошутить, глядя не на меня, а куда-то мимо, на вешалку:

— Оль, у тебя не сын, а барыга какой-то растет… Или нотариус.

Получилось не смешно, и он сам это понял, видимо, потому что договаривать не стал и просто вышел. Мать дверь за ним закрыла не сразу, а постояла, слушая, как он спускается по лестнице.

Окно всплыло перед глазами, когда я уже гасил у себя свет.

Светлогорский Дом культуры портовиков стоял за рынком. На его дверях висела афиша кружка бальных танцев.

По дороге Толик успел рассказать мне про Тараса Богдановича все, что знал, а заодно и все, чего не знал: как тот полжизни играл на клавишах в портовом ресторане, сам таскал аппаратуру, выставлял звук и записывал местные ансамбли, а потом выбил себе под студию две комнаты в Доме культуры, и пишется у него теперь весь город, от свадебных ансамблей до детского хора.

Студия занимала две комнаты в правом крыле, на втором этаже. Найти ее оказалось нетрудно, потому что из-за двери на весь коридор разносилось женское пение. Выводила она хорошо, грамотно, только слишком высоко, на самом пределе.

Неловко постучав, Толик сунул внутрь голову и сразу же сделал мне знак входить.

В первой комнате работал плотный лысоватый мужчина за сорок в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Пульт перед ним и правда был настоящий, широкий, с двумя рядами ползунков, а за стеклом, в кабине, стояла у микрофона русоволосая девушка лет двадцати с наушниками на голове. У стен на стуле сидел худой парень в черной футболке и перебирал струны на неподключенной гитаре.

— Вот он! — объявил Толик с порога. — Роман Гончаров, племянник мой. Тарас Богданович, знакомьтесь.

Хозяин студии убавил что-то на пульте, и пение за стеклом стало тише, а потом и вовсе прекратилось. Сам мужчина не встал, а только развернулся на стуле и оглядел меня с ног до головы.

— Тарас, — поправил он, протягивая руку. — Без отчества. Богданович я только для налоговой. — Он кивнул на стул. — Садись, Рома, чего стоишь. Толик мне утром от тебя такую бумагу занес, я думал, из области комиссия приехала. Сам писал?

— Сам, — сказал я. — Вы хотите что-то оспорить?

— Да почти ничего, если по делу, — неожиданно легко пошел навстречу он и, взяв с пульта мой листок, поднес его к свету. — С выкупом остатка согласен, убираем. Отчет дам, расходы распишу, они у меня все равно одни и те же. Платить с проданных так с проданных. Но с допечаткой ты мне руки связываешь, Рома. Пойдет диск, а мы что, сидеть будем и на людей смотреть?

— Пойдет — подпишем новый договор, — сказал я ему то же, что вчера Толику. — На триста экземпляров я согласен. На десять тысяч и передачу записи кому-то третьему — нет. Записать меня можно один раз и для одного сборника.

Тарас помолчал, переводя взгляд с листка на меня. Ему явно хотелось поспорить, но без меня сборник терял единственного исполнителя, которого уже показывали по телевизору. Тарас быстро сопоставил будущие продажи со спорными пунктами и махнул рукой.

— Ладно. Твои песни, тебе и решать. Один тираж. — Он что-то отметил на моем листке. — Обложка тоже, я так понимаю, не нравится?

— Тарас, я уже сказал: на «Голосах побережья» все исполнители должны перечисляться одинаково, списком на обороте, без крупных букв, — сказал я. — А лицевая сторона только с названием.

— Без твоего лица магазины будут брать хуже, я тебе точно говорю, — заметил он.

— Хуже, — согласился я и не стал объяснять, почему все равно уберу лицо. — Теперь про песни. Я спою три, но они не мои.

— Кипелова, про которого ты журналистам рассказывал?

Ложь про встреченного в дороге Кипелова меня все-таки догнала. Тогда я хотел просто отделаться от журналиста, не соврав, но все равно соврал, а теперь эта информация превратится в официальные сведения. Так что, если настоящего Кипелова найдут и он скажет, что в глаза меня не видел, объясняться придется мне. Но вписать автором себя означало уже не просто соврать в разговоре, а присвоить чужое.

— Не только, — ответил я, окончательно приняв решение.

Хмыкнув, Тарас снял с полки папку с надписью «Формы» и, полистав, вытащил лист.

— Ну, называй тогда всех. У нас на такие случаи есть стандартная строка для песен, которых в реестре нет. Не ты первый чужое поешь, не ты последний. — Он повернул лист ко мне и прочитал по нему: — «Сведения о предполагаемом авторстве представлены исполнителем. Произведение в авторском реестре не обнаружено. Указанные сведения сами по себе не подтверждают правообладание. Авторское вознаграждение депонируется до установления правообладателей». Так пишем всякий раз, когда человек поет чужое, а хозяина найти не может. Деньги лежат себе на счету, никто их не тронет, я на чужое не зарюсь. Устраивает?

А вот это вариант: и он не зарится, и я не буду. Внутри что-то категорически противилось этому. Одно дело, кавер-версии спеть, такое и в моем мире не возбраняется, другое — приписать себе чужое творчество. Я понимал, что в этом мире реальных авторов песен никто не найдет и что, отказываясь от авторства, себе больше проблем создаю, чем решаю, но вот принять это не мог никак.

Поэтому выбрал меньшее из двух зол и ответил Тарасу:

— Устраивает. — И уточнил: — То есть по одной фамилии деньги не отдадут?

— Конечно нет. Кто объявится, пусть сначала докажет, что песня его. Пока не докажет, не получит ни копейки. Деньги будут храниться на отдельном депозитном счете, не у студии.

— А если никто не докажет?

— После установленного законом срока их перечислят в областной фонд поддержки детских музыкальных школ. Таков порядок. Ни ты, ни я этими деньгами распоряжаться не можем.

Кивнув, я взял у него ручку и записал на бланке рядом с названиями песен все как есть, так, как это стояло на вкладышах к дискам в моей прошлой жизни: «Я свободен» — музыка Сергея Маврина и Валерия Кипелова, слова Маргариты Пушкиной и Валерия Кипелова; «Районы-кварталы» — музыка и слова Романа Билыка; «„Свежесть“ без сахара» — музыка Александра Васильева, слова… и тут совесть тоже не дала соврать, так что, вздохнув, помимо Васильева, я вписал и свое имя. Все-таки переработать стихи пришлось почти полностью. И отдельно, мелким почерком: «адаптация для исполнения».

Тарас прочитал список, пожал плечами и убрал его в папку.

— Билык, значит. Ну, депонируем Билыку. Найдется — получит, не найдется — полежат. — Он покосился на меня. — А ты, выходит, только поешь? Ни копейки с авторских?

— За чужую музыку и чужие слова — ни копейки, — согласился я. — Мне платят за исполнение, аранжировку и отдельно за адаптацию «Свежести».

Он хмыкнул, будто не его это дело, и повернулся к стеклу.

— Олеся! Этот дубль готов. После обеда продолжим. Выходи, знакомься с рекордсменом. Артур, тащи стул. Рома, ты гитару принес? Вот и покажи нам все три вещи, одну мы пока только с телевизора знаем. И сразу учти: ты у меня не один поешь, сборник общий. Олеся у тебя вторым голосом, она у меня тоже солистка, ребята на инструментах.

Русоволосая девушка вышла из кабины, стягивая наушники, и оказалась совсем не робкой, крепко пожав мне руку.

— Олеся, — назвалась она, и все, ни отчества, ни фамилии. Сама при этом вела себя подчеркнуто вежливо и строго на вы.

Парень в черной футболке оказался Артуром, гитаристом. Стул он поставил так, чтобы видеть мои руки на грифе. Я расчехлил гитару и сыграл им все три отобранных песни, одну за другой, без остановки, как во дворе. «Районы», «Свежесть» и под конец ту самую, с крыльца. Тарас слушал, откинувшись на стуле и прикрыв глаза, Артур смотрел на гриф, а Олеся — на меня, причем так, будто уже с середины первой песни собиралась что-то сказать и только ждала, когда я закончу.

— Ну как, годится? — спросил я, приглушив струны.

— Годится, — сказала Олеся. — Только у вас, Роман, все три песни подобраны под ваш голос. Мне в «Свежести» вторым голосом не вытянуть, слишком низко для меня, надо переносить. А нас — меня и Артура с Маратом — вообще никто не спросил, что мы умеем. Так и получится, что мы у вас на подпевках, а сборник называется «Голоса».

Мне очень хотелось сказать, что подбирал я эти песни для себя, а не для сборника, что про них троих до сегодняшнего дня и не знал, и вообще… Но не стал.

— Верно, — сказал я. — Перенесем. Какая тональность вам удобна?

— Повыше. Тона на два хотя бы, — сказала Олеся и, не дожидаясь ответа, пропела первую строчку припева там, где ей было комфортно.

Тарас, крякнув, полез в ящик за нотной бумагой. До обеда мы с Олесей и Артуром переписывали «Свежесть», и это оказалось совсем другой работой, потому что аранжировал я теперь не под себя, а под чужой голос.

— Вот здесь мне неудобно, — постучала ногтем по строчке Олеся. — У вас тут все на низах, а у меня низы не звучат. Отдайте мне второй куплет целиком, Роман, я его наверх уведу, а вы в припеве снизу подхватите.

— Целиком? — переспросил я.

— Целиком. Вы послушайте сначала, как выйдет, а потом решайте.

Второй куплет ушел ей.

— И вступление, — сказал Артур, не отвлекаясь от струн. — На гитаре оно у тебя сухо звучит, Ром. Марату отдай, он такое на клавишах в один проход соберет, только показать надо.

— Марат — это который клавишник? — спросил я, потому что в глаза его еще не видел.

— Который клавишник, — подтвердила Олеся. — Придет, сами увидите.

Вступление ушло Марату. А потом Артур наконец поднял голову.

— А проигрыш в «Районах» перед последним припевом? Ты его сам играешь или отдашь, Ром? Я его по-другому слышу.

Уступать проигрыш было жалко, я его с самого начала играл сам. Но, чего скрывать, он бы сделал лучше.

— Давай ты, — сказал я.

Толик все это время тихо сидел у стены, а когда мы закончили, почему-то сказал мне:

— Ромка, а ты чего такой покладистый сегодня? Не заболел?

Я только пожал плечами. Как ему объяснить, что напористость хороша там, где ты лучше знаешь или умеешь, а когда другой человек объективно профессиональней, упираться — признак тупости и эгоизма. Всегда считал, что именно тупые эгоисты виноваты во всех бедах нашей страны: от соседа, которому лень убрать дерьмо за своей собакой, до чиновника, пилящего бюджет ради сиюминутной личной выгоды.

Макет обложки я забрал с собой. По сегодняшнему заданию системы мне требовалось получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Третье лицо я нашел по дороге домой. Музыкальный отдел в универмаге на площади помещался в углу второго этажа: два стеллажа кассет, витрина с мини-дисками и продавщица, которая узнала меня раньше, чем я открыл рот.

— Ой, ты же из сегодняшней газеты, — сказала она и зачем-то поправила прическу. — Что-то ищем?

— Совета, — сказал я и показал ей макет обложки. — Допустим, принесут вам на продажу вот такой сборник: молодые исполнители с юга, тираж триста штук, а распространять будет мой дядя. Возьмете?

Она посмотрела на картонку и вернула ее обратно.

— С твоим лицом на обложке первые штук двадцать уйдут, тут и думать нечего. А дальше… — Она пожала плечами. — Что там за песни, кто поет, сколько стоит? Мне ведь нужно ценник ставить и людям объяснять, что это за сборник. Приносят мне такие «голоса» каждое лето, с рук, без понятной цены и нормального списка песен, а потом обижаются, что не берем. Ваш организатор, вижу, про магазин думает в последнюю очередь.

Я выслушал и снова промолчал, лишь поблагодарил. Что и требовалось доказать. Хоть я и не собирался выставлять свое лицо на всеобщее обозрение, где-то в глубине души испытывал угрызения совести. Что, если я этим в самом деле мужиков подведу. Оказалось, нет. Ну и слава богу, я только рад.

— Список песен положите на обложку сзади, — посоветовала она уже в спину. — И цену не задирайте. Рублей семь — максимум.

Дома я перерисовал лицевую сторону макета: море, название и больше ничего. На обороте разметил одинаковыми клетками места под исполнителей и музыкантов, дальше — список песен, а в самом низу поставил цену, семь рублей. Заполнить все это можно будет только после пробной записи, когда станет ясно, кто и что на этом сборнике поет. Получилось скучнее, чем с моей физиономией, зато не стыдно и никому не обидно.

Окно возникло, когда я убирал карандаши Таське в пенал.

В среду, двадцатого августа, срок предложений истек.

В тот же день почтальон принес заказное письмо в плотном конверте с университетским гербом и заставил меня расписаться в получении. Мать была на смене, отец на работе, а Таська, увидев герб, села рядом со мной на диван и не ушла, пока я не дочитал письмо. Декламировать пришлось вслух, потому что иначе она бы отобрала.

Ничего особенного там не было, просто констатировалось, что заявление принято и зачисление состоялось. Прибыть требовалось не позднее двадцать восьмого августа, при себе иметь паспорт, аттестат с приложением, медицинскую справку по форме и шесть фотографий три на четыре. Место в общежитии мне гарантировалось, а направление обещали выдать при оформлении. Ни этажа, ни комнаты не уточнялось, зато внизу отдельной строкой стоял адрес: Москва, Ленинские горы, дом один.

— Ленинские горы, — повторила Таська, дослушав. — Это та самая высотка, со шпилем? Которую по телевизору показывают? — И, не дожидаясь ответа, выпалила: — Жалко, что ты пока своего соседа по общежитию не знаешь. Я бы про него все заранее разнюхала, а то придется тебе жить неизвестно с кем. А вдруг он подлец? Или космический пират? Или еще чего похуже. Храпит, например, или по ночам конфеты ест. Будет тебе шуршать обертками над ухом.

С этим глубокомысленным замечанием сестра удалилась к себе в комнату — наверняка дочитывать очередную книжку, а я убрал письмо в папку с документами.

Вечером мать прочитала письмо, стоя в прихожей, даже не сняв туфель, потом сложила по сгибу и долго смотрела на меня, ничего не говоря.

— Двадцать восьмого, значит… — сказала она наконец таким тоном, будто провожала меня прямиком в преисподнюю и размышляла, нужно собрать пирожков в дорогу или там кормят. А потом спохватилась: — Господи, Ромка, это же через неделю с небольшим. А справка какая им нужна, по форме? Я завтра в нашей больнице сделаю, чего по поликлиникам бегать. Ты только не переживай!

И даже не став слушать заверение, что я вообще-то и не думал переживать, сбросила туфли и понесла письмо отцу, который пришел с работы раньше нее и как раз только переоделся.

Тот прочитал его за столом, отложил и помолчал.

— Через неделю, значит, — наконец сказал он. — Тогда сделаем так. Пока все дома, надо съездить куда-нибудь вместе. Например, в это воскресенье на лиман. Заодно машину на трассе погоняю, а то она у меня, кроме двора и гаража, ничего не видела. Путевку в порту возьму, база наша.

— На Лебяжий? — спросила мать. — Куда детей маленьких возили? Петь, там же, наверное, все развалилось, сколько лет прошло.

— Ничего не развалилось, наоборот, лучше стало. Стоит база. Наши ездят, говорят, нормально. Сама же все уши прожужжала, все поехать хотела.

— Ну, хотела… — нехотя согласилась мать и посмотрела на письмо у себя в руке. — Ладно. На смену не выйду, договорюсь. И не смотри на меня так, Петь, договорюсь.

— Там пеликаны, — сказала Таська из своей комнаты, не показываясь. — Если еще не улетели. В учебнике написано, что к сентябрю улетают.

Пеликаны решили вопрос, и стало окончательно ясно, что лиману быть.

Весь четверг я закрывал бумажные хвосты. Справку для общежития мать провела через свою больницу за одно утро: сама водила меня по кабинетам и разговаривала с врачами, не давая мне рта раскрыть, так что я только садился, где скажут, и дышал, исключительно когда попросят. В фотоателье на углу сделали снимки три на четыре, и там же, пока они сохли, я купил недорогую мыльницу и две пленки по тридцать шесть кадров. Направив ее на витрину, я по привычке поискал пальцем экранчик на задней крышке, конечно, не нашел и усмехнулся. Тут снимали вслепую, а что получилось, узнавали после проявки. Впрочем, как и у нас четверть века назад. Ничего. Так даже интереснее.

А вот с билетом вышло не так просто. В железнодорожной кассе на вокзале женщина в окошке выслушала меня, не поднимая глаз от бумаг, и сказала, что на Москву на нужные мне числа мест нет.

— Совсем нет? — не поверил я.

— Совсем, молодой человек. Конец августа, вся страна в Москву детей учиться везет. Есть на тридцатое, плацкарт, только верхние места.

С плацкартом и верхним местом проблем у меня не имелось, но тридцатое августа было слишком поздно. Оставалась авиакасса через площадь. К счастью, там на утренний рейс из Приазовска в Москву места еще оставались.

— Вылет двадцать восьмого, в четверг утром, в Москве будете к десяти, — сказала кассирша, заполняя бланк. — Тридцать шесть рублей. Багаж двадцать килограммов, ручная кладь отдельно.

Через десять минут я уже держал в руках плотный голубой бланк с моей фамилией и словом «Внуково».

Дома билет лег на кухонный стол.

— Тридцать шесть рублей, — прочитала мать, взяв его, и посмотрела на отца. — Петь. Тридцать шесть рублей. Я за такие деньги две недели в процедурной стою, а он их за одно утро… — Она не договорила и перечитала еще раз, будто сумма могла поменяться.

— Поезда на нужные числа нет, мам, — чуть пристыженно сказал я, стало неловко от того, что родителям деньги доставались таким трудом, а я, считай, получил свою премию на шару. — Ближайший тридцатого, а мне двадцать восьмого оформляться. Купе стоило бы двадцать пять, то есть переплачиваю я одиннадцать рублей. К тому же проведу дома лишний день и к полудню буду в Москве.

Мать помолчала.

— Ничего, деньги ведь твои, — сказала она и положила билет на стол. — Заработанные. Только чтобы я про эту сумму больше не слышала, у меня от нее в глазах темнеет.

— Правильно все сделал, — внезапно буркнул отец, не отрываясь от газеты. — Поезд только тридцатого, а ему двадцать восьмого надо быть в Москве, чего тут считать. Я бы тоже полетел.

— На самолете, — благоговейно проговорила Таська из-за его плеча. — Ты там хоть в окно посмотри за такие деньги, Ром. И расскажи потом, что увидишь.

Я клятвенно пообещал, что взгляда от облаков не отведу, хотя совершенно не был уверен, что мне достанется место у иллюминатора. Или что в аэропорту, как в моем мире, за выбор места не потребуют дополнительную плату.

Кире Ясеневой я позвонил в субботу вечером.

— Привет, Ром, — сказала она, и где-то на заднем фоне у нее зазвенела посуда. — Ты чего так поздно?

— Узнать вот хотел. Ты когда уезжаешь?

— Во вторник, в два часа дня. А ты когда?

— В четверг утром. Самолетом лечу, из Приазовска.

— Самолетом… — повторила она, и мне опять сделалось неловко. — Ну да. Тебе теперь можно… Придешь проводить?

Развивать тему перелета я не стал, вместо этого торжественно пообещав:

— Приду. Куда я денусь.

— Приходи… Я буду рада, — сказала Кира, и я отчетливо услышал в ее голосе улыбку.

Она отключилась первой, а я еще подержал трубку в руке, глядя на экранчик, где светился ее номер. Разговор о том, от кого на самом деле эта трубка, откладывался до вторника, и я не горел желанием его начинать. А потому, вздохнув с облегчением, положил трубку на подоконник экраном вниз и пошел ужинать.

В воскресенье мы собрались с утра, все четверо. Мать вышла к машине первой, с одной небольшой сумкой, в которую влезли термос, полотенца и книжка, и отец, увидев, что особого багажа нет, одобрительно хмыкнул. Сам он с чашкой чая ходил вокруг «Волги» во дворе и протирал левое крыло тряпкой, хотя ехать предстояло по степной пыли. Таська вышла последней, с книжкой под мышкой, и с порога объявила, что сидит у окна справа, потому что там будет море.

— Море будет слева, штурман, — сказал отец.

— Тогда слева, — не смутилась она и полезла на заднее сиденье первой.

На машине отец ехал осторожно, вцепившись в руль обеими руками, и на каждом встречном грузовике чуть сбавляя, — а мать сидела рядом и, кажется, помогала ему тормозить, потому что ее правая рука то и дело упиралась в бардачок. Дорога за городом пошла прямая, стрелой разделяя бесконечные поля.

— Не читай в машине, — сказала мать, когда Таська достала книжку. — Укачает — весь день насмарку. И зрение испортишь!

— Не испорчу. И меня давно не укачивает, мам. Мне не три года.

— Тебя укачивает с трех лет, Таисия. Первый раз как раз в автобусе до этого лимана и укачало, всю дорогу у меня на коленях пролежала зеленая.

— То был автобус, — сказала Таська. — А это «Волга». Совсем другое дело.

Но книжку убрала.

На полпути слева пошли ровные до горизонта бахчи. В какой-то момент у обочины показался доверху заваленный арбузами грузовик с открытым кузовом, рядом с которым топтался скучающий мужик в майке. Отец решительно затормозил и вышел, потому что здоровенный спелый арбуз был как раз тем недостающим элементом, который обязательно требовался в такой день.

— Бери вот этот, с сухим хвостиком, — бросился советовать повеселевший мужик, стуча по арбузу ладонью — тот ответил характерным треском. — Сахар, а не арбуз. Я детей не обманываю.

Арбуз и в самом деле был хорош, никаких сомнений. В итоге отец купил сразу два: один на сегодня, второй домой. Оба легли Таське под ноги. Сестра, не жалуясь, сбросила сандалии и уселась по-турецки. Арбузы стоили любого неудобства.

Лиман открылся за подъемом, причем сразу весь. Он лежал белой от солнца полосой в полкилометра шириной и блестел так, что резало глаза, а за ним тянулась узкая песчаная пересыпь, за которой начиналось синее море. На мелководье у берега что-то белело сотнями точек, и Таська раньше всех поняла, что это не пена.

— Лебеди! — заорала она и стукнула отца по плечу. — Пап, стой! Стой, смотри, это лебеди!

— Вижу, — сказал он, съезжая на обочину. — Не ори, Таська, улетят.

Птицы не улетели. На самом деле их было столько, все море казалось белым, они стояли на мелководье, опустив головы в воду, а чуть в стороне тяжело ходили по кругу совсем другие птицы с огромными клювами.

— Пеликаны, — уже спокойнее сказала Таська, потому что к этой встрече готовилась заранее. — Розовые. Только они белые почему-то.

— У них перья с розовым отливом, Таська, — сказал я. — Отсюда просто не разглядишь.

— А ты их в детстве чемоданами звала, — припомнила мать, поворачиваясь к нам. — Кричала: «Мама, смотри, чемодан с клювом летит».

— Не было такого, — моментально надулась Таська. — Ты это сейчас придумала.

— Было. А Ромка к лебедю полез. Тебе года четыре было, Ром. Мы с отцом на минуту отвернулись, а ты уже по колено в воде и руку тянешь. Погладить хотел.

Я поймал себя на том, что смотрю на воду у берега и прикидываю, докуда там по колено.

— Не помню, мам, — сказал я, и это была чистая правда.

— Зато я помню. Лебедь на тебя шею вытянул и зашипел, а ты подумал маленько и тоже принялся на него шипеть. Отец тебя за штаны выдернул.

— За шиворот, — сказал отец.

— За штаны, Петь. Шиворота у него не было, он в одной майке стоял.

— А я где была? — спросила Таська.

— У меня на руках спала. Всю дорогу — и ни одного лебедя не увидела.

— Типично, — фыркнула Таська. — Самое интересное всегда без меня.

Они смеялись, все трое, а я сидел посередине и слушал историю про мальчика, который шипел на лебедя. Мальчика я не знал. Не помнил ни его штанов, ни лебедя, ни отцовской руки на поясе. Мне досталось только его имя и вот эта машина, где все трое смотрели на меня и ждали, что я тоже засмеюсь. Я не стал их разочаровывать. Смеяться было легко, а вот слышать о четырехлетнем Ромке как о чужом от людей, которые мне ближе всех на свете, — тяжело.

База отдыха стояла на пересыпи, между лиманом и морем: два ряда деревянных домиков с верандами, столовая под выцветшим тентом, пляж с грибками, дощатая танцплощадка с громкоговорителем на столбе и старая железная вышка на мысу, там, где кончались домики и начинался заказник. Ворота открыл сторож, дед в брезентовой куртке, посмотрел на бумажку из порта, которую протянул ему отец, и сказал все, что положено говорить в таких местах:

— К вышке можно, к воде на лиман нельзя, птицу не пугать, мусор увезти с собой. Машину за столовую, там тень.

Домик нам выделили крайний, с видом на море: две комнатки, четыре койки с полосатыми матрасами и стол под клеенкой. Таська немедленно выбрала себе кровать у окна, хотя ночевать никто не собирался, а мать вышла на веранду, села в плетеное кресло, вытянула ноги и зажмурилась.

— Все… — сказала она, не открывая глаз. — Я приехала. Дальше сами, без меня. Петь, ты слышал? Сегодня я ничего не разбираю, не мою и не режу.

— Слышал, Оль. А сумку? — спросил отец с порога.

— Сам разберешь. Там термос и полотенца, справишься.

Отец хмыкнул и разобрал сумку. Мать посидела в кресле еще немного, а потом первой собралась на пляж.

Термос остался в домике, с собой я прихватил только полотенца и арбуз, потому что Таська заявила, что его надо охладить в воде, и никто не стал с ней спорить. Арбуз положили в авоську и привязали к мосткам, чтобы не уплыл.

В море полезли втроем. Таська с разбегу, с визгом, что холодно, отец следом, ровными саженками поплыв до буйков, а я вошел не спеша. Вода была теплая, тело слушалось, и все равно я отца не догнал. Он ждал меня у буйка, держась за него одной рукой, и, когда я наконец добрался, сказал только:

— Плывешь хорошо, Ром. А дышишь как паровоз. Ровнее дыши, тогда догонишь.

Мать в воду не пошла, безмятежно раскрыла под грибком свою книжку и с берега следила, чтобы Таська не заплывала дальше отца, хотя та все равно не слушалась.

После моря Таська потребовала бадминтон, потому что на базе был прокат. Ракетки взяли четыре, а желтый волан был только один, и играли родители против детей, потому что Таська объявила такой состав справедливым. Силы все равно оказались неравными: лучше всех играла мать, и, судя по тому, как ойкала после каждого выигранного очка, сама от себя такого не ожидала.

Била она коротко и точно, из-под руки. Отец объяснял каждый проигрыш ветром. Таська спорила из-за каждого аута и проиграла все споры до одного. А я старался бить вполсилы, потому что после той сотни подтягиваний во дворе уже знал, чем это кончается. Но все равно в какой-то момент ударил так, что волан улетел на тент столовой и остался лежать в складке, откуда его пришлось доставать шваброй. Ее вынес повар в переднике, увидевший мой конфуз в окно. На улице он задрал голову, глядя на волан, и сказал:

— Новый тент-то у нас, второй год всего. И чего к нему за лето не прилетало: и воланы, и мячи, и кроссовка один раз.

— Это ветер, — сказал отец. — С моря дует, вот и снесло. Надо было за домиком играть, там тише.

— Это Ромка, пап, — возразила Таська. — Какой ветер, он его сам туда закинул.

Спорить я не стал, но подумал, что бить надо теперь в четверть силы. А то швабр не напасешься.

Волан после тента расклеился и летать перестал, другого в прокате не нашлось, и ракетки мы сдали.

Потом были желтые катамараны с облупленными пластмассовыми сиденьями и педалями, которые крутились с хрустом. Отец с Таськой уплыли на одном далеко вдоль буйков.

— Правее, пап! Да правее же, там мель! — доносились до нас крики, летящие над водной гладью.

Отец, судя по курсу, слушал ее через раз. А мы с матерью чинно двигались на втором, и я налегал на педали, а она держала руль и вела нас вдоль берега, где вода была совсем прозрачная и на дне лежали ракушки.

— Ты ведь домой звонить будешь? — спросила она, не глядя на меня.

— Буду, мам, — искренне пообещал я. — И писать тоже.

— Писать ты не будешь, — отмахнулась мать, — я тебя знаю. Но хоть звони. Раз в неделю, по вечерам, когда я дома. Мне все равно, про что, хоть про погоду рассказывай. Просто чтобы голос твой слышать.

— Ладно, мам. Буду звонить и рассказывать тебе про московскую погоду, — пообещал я. — Ее там на неделю разговоров точно хватит.

Она засмеялась и ничего больше не спрашивала, а я крутил педали и смотрел на ее руки на руле, загорелые до запястий, с белой полосой от часов, и думал, что голос-то у меня в самом деле Ромкин. Пусть слышит.

После катамаранов Таська сама потребовала живой уголок, но пошла туда с видом человека, который делает это исключительно ради семьи. За столовой примостился небольшой закуток, где сгрудились загон с седым от старости пони, две козы, кролики в клетках и два павлина, которые ходили по крыше сарая и орали дурными голосами. У калитки бабка в халате продавала стаканчики с нарезанной морковкой, и Таська, продержавшись с гордым лицом около минуты, купила один и кормила пони с ладони, разговаривая с ним тише, чем со всеми нами.

Обедать пошли в столовую, и мать, которая дома не села бы за стол, пока все не накормлены, здесь первой раскрыла меню.

— Сегодня тебя кормят, Оль, — сказал отец, — а не ты всех. Выбирай, что хочешь, и на цены не смотри.

Ели на веранде под тентом, за столами, накрытыми клеенкой: шашлык на шампурах, помидоры с хлебом и «Буратино» в потеющих на жаре стеклянных бутылках.

— А помнишь, как ты ключи в морозилку спрятала? — спросил отец. — Чтобы не украли.

— Мне шесть лет было, пап.

— Мы два часа на лестнице просидели, — напомнила мать. — Всем подъездом, пока она не вспомнила.

— Я не вспомнила, а проголодалась, — поправила Таська. — Это вообще-то разные вещи.

— А ты, Петь, на этой самой веранде поднос уронил, — поддела мать. — С четырьмя компотами.

— С тремя, Оль. Я его нес, мне лучше знать, сколько на нем стояло.

— С четырьмя, Петь. Я четыре и заказывала, на всех.

И они спорили про этот поднос так, будто от него что-то зависело. Таська ела шашлык руками, мать делала замечания, а сестра пропускала их мимо ушей. Я жевал и слушал. Вставлять мне было нечего, но на душе царило умиротворение.

После обеда отец сел в кресло на веранде домика, сказал, что просто прикроет глаза, и через минуту спал. Мать сняла с него кепку, чтобы на лбу не осталось полосы, и положила рядом на перила.

Я принес с мостков остывший арбуз, и мы с матерью и Таськой разрезали его тем самым отцовским ножом, который я не раз видел у него на кухне вместе с бруском. Арбуз оказался красным до самой корки и сладким, а к нему мать налила всем чаю из термоса, который до этой минуты возили зря. Отец проснулся как раз тогда, когда на клеенке остался один, самый большой ломоть из середины, взял его не торопясь и ничуть не удивился, что этот кусок оставили ему.

— Мы остальное съели, потому что ты спал, — объяснила Таська.

— Прикрыл глаза. Все слышал, между прочим. Отдай мне корку, не грызи до белого.

К этому времени мы почти извели первую пленку: снимали все подряд и по нескольку раз, Таську с пони и с арбузом, мать в плетеном кресле, отца у машины. А сестра фотографировала павлинов, которые для этого специально не позировали, чем она осталась крайне недовольна.

Под вечер, когда спала жара, мы всей семьей пошли к старой железной вышке на мысу, взяв с собой только купленную в столовой бутылку воды и мыльницу. Тропинка вела через сухую траву мимо таблички «Заказник Лебяжий лиман. Проход к воде запрещен», а рядом стоял заброшенный ветряной насос без половины лопастей. На вышку поднялись все. Даже мать, которая до самой лестницы говорила, что не полезет, а на первую ступеньку встала раньше Таськи. Наверху дул ветер, и мать прижала ладонью волосы.

— Вот здесь, — сказала она отцу. — Помнишь? Ты меня сюда затащил, а я на этой лестнице чуть не родила.

— Ты не беременная тогда была, Оль, — хмыкнул тот.

— Все равно чуть не родила. От страха.

Отсюда лиман был виден целиком, и пересыпь, и море за ней, и белая птичья полоса вдоль всего берега, а далеко справа, на самом краю степи, стояли на решетчатых опорах три огромные чаши, и все они были наклонены в одну сторону.

— Пап, а это что там за тарелки?

— Станция слежения, — сказал отец. — Наши в порту говорят, будто она за Луной смотрит и за аппаратами, которые возле нее ходят. Может, и врут. Но стоит она там с моего детства, и охрана при ней серьезная.

Таська посмотрела на меня, потому что после лунного института в Новосибирске я считался в семье главным по космосу, и ничего не спросила. Я тоже промолчал. Луна никуда не денется, и разговор про нее мог подождать.

Мать с отцом стояли у перил рядом: она поправляла волосы, он делал вид, что смотрит на море, а сам придерживал ее за локоть, потому что лестница ей и правда не понравилась. Я поднял мыльницу и снял их вдвоем, на том месте, где они стояли когда-то без нас. Никто не позировал.

Таська свесилась через перила и считала лебедей, сбивалась и начинала заново, а я стоял и смотрел на них троих. В четверг меня здесь уже не будет, а эти трое останутся: у лимана, в городе, на кухне.

Я выбрал Москву, потому что там учат чему-то для меня новому. Но здесь, на вышке, понял и другую причину, которую до сих пор себе не проговаривал: из Москвы сюда можно добраться за сутки с небольшим и приезжать на каждые каникулы, а не раз в год. Мне хотелось остаться в этой семье своим, а не редким гостем с подарками.

— Сорок один лебедь, — объявила Таська. — Или сорок два, один нырнул.

— Сорок два, — сказал я. — Который нырнул, тоже считается, Тась.

Перед отъездом мы зашли в столовую за мороженым, и там, на пустой танцплощадке, из громкоговорителя на столбе хорошо поставленный мужской голос пел про белый теплоход и про то, что осень еще нескоро. Эту песню я слышал в первые свои дни в этом городе, из окна кафе, и тогда не знал ее. Теперь знал.

Отец дослушал припев, доел мороженое в два укуса и протянул матери руку.

— Оль, пойдем, что ли. Раз уж приехали. Когда еще выберемся.

— Пойдем, раз зовешь, — сказала мать и отдала свое мороженое мне.

Они вышли на площадку и стали танцевать, поначалу немного неловко, а потом все уверенней. Отец держал мать за талию, она положила руки ему на плечи и что-то говорила, а он молчал и вел. Доски под ними были крашеные, старые, и шаги отдавались глухим эхом. Таська сначала хихикала, потом перестала, отобрала у меня мыльницу и сняла их сама, присев, чтобы влезли целиком.

— Мама молодая, — сказала она, не отрываясь от мыльницы. — Смотри.

Я смотрел. Мать смеялась, запрокинув голову, и была не матерью и не медсестрой из процедурной, а девчонкой, которую когда-то вытащили танцевать на эти самые доски.

— А кто кого тогда позвал, мам? — спросила Таська, когда они вернулись к столику. — Ну, в первый раз?

— Он меня, Тась, — сказала мать.

— Она меня, — сказал отец.

Таська потребовала подробностей.

— Не лезь, — сказали они одновременно, не сговариваясь.

Общую фотографию сделал сторож, у ворот, уже на исходе пленки. Он долго целился и отступал, чтобы влезли все.

— Кепку сними, отец, тень на все лицо. А ты, девушка, рожи не корчи, пленка не казенная.

И щелкнул. Мы стояли вчетвером у «Волги»: я посередине, мать и отец по бокам, Таська впереди, потому что иначе ее не было бы видно. Что там вышло, я узнаю, когда проявлю пленку в Москве. А может, и не проявлю до зимы.

Обратно отец ехал увереннее и однажды даже обогнал автобус.

— Петь, — одернула мать. — Не на пожар спешим.

Больше он не обгонял. Красная от солнца Таська уснула, привалившись к моему плечу. Второй арбуз катался под ногами на каждом повороте, и мать оборачивалась на него, как на еще одного ребенка. В машине пахло нагретыми полотенцами и морем.

— Весной надо приехать, — тихо сказала мать отцу, чтобы не разбудить Таську. — Когда пеликаны розовые.

— Летом, когда Ромка вернется, — сказал отец. — Пеликаны подождут.

И не спросил, вернусь ли.

Историю про лебедя, шипевшего на маленького Ромку, я по-прежнему не помнил и никогда не вспомню. Зато теперь у меня появилась другая, про отцовский проигрыш в бадминтон, который он списал на ветер, про нырнувшего лебедя, который тоже считается, и про танцевавшую на старых крашеных досках мать. Эту историю я знал с самого начала. И когда ее станут пересказывать за кухонным столом, мне уже не придется угадывать, где надо кивнуть.

В понедельник с утра мать выдала мне список и Таську в придачу, чтобы я ничего не забыл и не купил лишнего. Первыми пунктами значились костюм, ботинки, две рубашки, белье, носки, а потом уже всякая общежитская мелочь. Даже мыльница — на этот раз настоящая, под мыло.

В универмаге на площади мы управились за час с небольшим, потому что Таська заранее знала, чего хочет, я же мечтал только об одном: чтобы это поскорее кончилось. Первый попавшийся темно-серый костюм сел на меня без переделки, его и взяли. Рубашки выбрала Таська, а ботинки я присмотрел, и по ее лицу было понятно, что зря.

— Ты в них в университет собрался или на кран к отцу? — спросила она, разглядывая подошву. — Тяжеленные же. Ну ладно, тебе носить, не мне.

— Зато в них хоть в дождь, хоть в снег, а в Москве, я слышал, и того и другого хватает.

Из отдела одежды я потянул ее не к выходу, а к лестнице.

— Так, Тась. Теперь секретное задание. Матери надо что-то подарить от меня, только не сковородку или скалку, понимаешь? Ты ее вкус знаешь лучше моего, так что показывай, куда идти.

Задумавшись на пару секунд, Таська решительно потащила меня на первый этаж, к стеклянному прилавку в углу, где под лампой лежали цепочки и колечки. Продавщица вынула для нас четыре медальона, и три из них Таська отодвинула сразу, даже не глядя на меня.

— А вон тот, с камушком, чем плох, Тась? — не понял я. — Красивый же.

— Большой не бери, она носить не станет, — тихо сказала она. — И с камнем не бери, подумает, что дорого, положит в шкатулку и никогда не достанет. Вот этот подойдет. Он открывается, туда фотографии вставляются, маленькие.

Медальон был золотой и гладкий, размером с ноготь, на тонкой цепочке. Продавщица показала, как он открывается: щелк, и внутри две пустые створки под два крохотных снимка. Не думаю, что она меня узнала, потому что ювелирку демонстрировала с явной неохотой и недоверием к тому, что подросткам это по карману.

— Молодой человек, этот медальон стоит сто…

— Беру, — перебил раньше, чем она закончила, потому что торговаться тут было не о чем. На матерях не экономят.

— Вы, наверное, не поняли, этот медальон стоит слишком…

Я молча вытащил пачку купюр и отсчитал требуемое двадцатипятирублевыми банкнотами.

— Впредь рекомендую вам не судить потенциальных покупателей по обложке, — съязвила Таська, забрала коробочку с медальоном и сунула в карман.

Когда озадаченная продавщица выдала нам сдачу и чек, а мы отошли от прилавка, сестренка объяснила:

— Мама коробочку в твоем чемодане найдет, она его до среды еще пять раз будет перекладывать. А у меня на книжной полке она не роется, туда и спрячу. Отдашь, когда скажу.

Командовать Таська любила, наверное, потому что младшая в семье, такой своеобразный компенсаторный механизм. А потому спорить я не стал — мне не сложно, а ей приятно.

С дядей Толиком мы пересеклись уже во дворе, причем он шел от подъезда навстречу так торжественно, что я на всякий случай насторожился.

— Ромка! — воскликнул он с нездоровым энтузиазмом, и я насторожился вдвойне. — Стой, куда бежишь. Я к тебе третий раз за день иду, все не застаю.

— Что случилось, дядь Толь? — осторожно спросил я, перекладывая пакет с покупками из одной руки в другую. — Ты сам не свой.

— Ничего не случилось, — неискренне рассмеялся он, и я окончательно убедился, что это не к добру. — Областное телевидение к нам едет. Сегодня к трем, прямо к Тарасу в студию, а вечером сюжет покажут в новостях. И потом еще в утреннем повторе.

Ну, вот чего-то такого и следовало ожидать.

— Ты кому и сколько за это заплатил? — прямо спросил я, не горя желанием слушать его виляния и попытки убедить, что «ничего не сделал, только вошел».

— Никому и ничего, вот тебе крест! — даже обиделся он. И ведь почти натурально! Был бы дурак — даже поверил бы. Хотя нет, вру, тут и последний кретин бы не купился. Толик тоже что-то подобное подозревал, а потому с позорной скоростью залопотал, пытаясь убедить то ли меня, то ли хотя бы себя: — Ты понимаешь, Ромка, как получилось, я же в редакцию звонил, в Приазовск. Три раза звонил…

В этот момент я понял, что звонил он туда раз двести, не меньше, и, видимо, допек редакцию. Похоже, преуменьшать Толик умел не хуже, чем преувеличивать.

— Говорю: у нас тут прекрасные ребята, простые, но… — Натолкнувшись на мой взгляд, он понял, что это уже слишком, и переобулся в полете: — В смысле, я сказал, у вас тут человек, которого вся страна знает!

— Та-а-ак…

— Да! — с вызовом в голосе забурел Толик, тем более что деваться ему было уже некуда. — Так им и сказал! Мол, уезжает учиться и перед отъездом записал диск с нашими ребятами. Хотите сюжет — приезжайте. И ты представляешь, — сделал он потрясающе искреннее и столь же потрясающе глупое лицо, — согласились! Бесплатно, Ром. Это же новости, а не реклама. Понимаешь?

Понимал я как раз слишком хорошо: новости это или реклама, тут поди разбери, а Толик разбираться и не станет. Зато я вспомнил договор, где было написано черным по белому, что мое имя и физиономию в рекламе не используют. И испытал непреодолимое желание послать его так далеко, что никакой физподготовки не хватит дойти. Но дело было уже сделано, скандалами тут ничего не решить, и я проглотил все слова, так и просящиеся на язык.

— Тогда условия, дядь Толь, — сказал я, скрипнув зубами. — Песни моими не называть ни под каким видом, они не мои. Про карьеру певца ни слова. Ты меня понял?

— Так ты же сам пел, — заблеял Толик, видимо, надеясь, что меня еще удастся уговорить, — тебя вся страна знает, Ромка…

— Я еду учиться, а не петь, — сделал я суровое выражение лица, вероятно, не вязавшееся с юной физиономией Ромки. — Дальше: показать всех, кто записывался.

— Само собой, — сказал Толик, и глаза его при этом стали еще честнее, чем были. — Я им так и сказал: студия наша, ребята наши.

Он загнул два пальца и ждал третьего.

— И последнее, дядь Толь. По телевизору никаких обещаний — ни концертов, ни новых тиражей. Будут — тогда и скажем. А если из этого выйдет рекламный ролик за деньги, объясняться с Тарасом придется мне, и хорошего в таком разговоре будет немного. Запомнишь?

— Да что ты меня, как маленького. — По глазам, однако, было видно, что он повторяет про себя список. — Запомнил.

— И еще, — мстительно добавил я, — сам я в кадр не полезу.

— Как⁈ — ахнул Толик.

— А вот так, — безжалостно покачал я головой. — Пусть кадры с крыльца берут, у них полно. Диски-то в магазинах уже, дядь Толь?

— С утра развезли — в универмаг, на вокзальный киоск и в два ларька на рынке. Тарас всю ночь коробки паковал, я помогал, — закончил он гордо, но было видно, что разговором недоволен, только поделать ничего не может.

В итоге ни к каким телевизионщикам я, конечно, выходить не стал, хотя Толик еще дважды звонил домой, пытаясь уговорить меня под предлогами один глупей другого. Но нет. Сам заварил — сам пусть и расхлебывает. Я ничего никому не обещал, более того, с самого начала было ясно, что все это мне не понравится, так что извиняться и подстраиваться под чужие ожидания не возникало ни малейшего желания.

Хотя областные новости мы все же сели смотреть всей семьей, отказать Толику даже в этом не позволила совесть. Сюжет, по счастью, шел минуты полторы, не больше. Сначала показали тот самый кадр с крыльца, с гитарой, который за лето крутили столько, что я его уже видеть не мог. Потом вывеску Дома культуры портовиков, коридор, студию «Бриз», Тараса за пультом в клетчатой рубашке, Олесю в наушниках у микрофона, Артура с гитарой, Марата за клавишами и Гарика за бонгами. Тут я выдохнул с облегчением, за ребят все же было радостно, они в самом деле заслужили.

Обложку «Голосов побережья» показали крупно: море, название и ничего лишнего. Дальше дали по нескольку секунд от каждой из трех песен, и в конце появился Толик. Он стоял перед вывеской, в такой белой рубашке, что слезились глаза, и говорил коротко и по делу, чего я от него еще не слышал и, признаться, не ожидал.

— Тираж у нас местный, небольшой, — заученно сказал он. — Сборник общий, ребята все молодые, наши. Слушайте сами, чего я рассказывать буду.

Ведущая закончила сюжет одной строкой:

— Сборник «Голоса побережья» с этой недели поступил в музыкальные отделы города.

Ни адресов, ни призыва спешить за покупкой, придраться было не к чему. Только теперь весь город знал, что спрашивать и где.

— Дядя Толик в кадре дольше всех музыкантов, — сказала Таська. — А он там даже не играет ни на чем.

— Зато при деле, — отозвался отец. — И дело сделал, и новых долгов не набрал. Это для него лучший результат, прям победа. Растет над собой Анатолий.

Мать смотрела не на обложку и Толика, а на меня с гитарой. Когда кадр сменился, она, протянув руку, поправила мне воротник футболки.

— По телевизору ты всегда старше, Ром, — сказала она. — Не знаю почему. Живой младше.

Я промолчал, потому что знал ответ на этот вопрос, а сказать не мог.

Во вторник по дороге к вокзалу я прошел мимо универмага. У входа человек десять толпились не у дверей, а у лестницы на второй этаж, к музыкальному отделу.

— Мне два давайте, — сказала женщина у перил, не оборачиваясь. — Один сыну в армию пошлю, он у меня песни любит.

Останавливаться я не стал. Это все затея Толика, а у меня в два часа было собственное дело.

Кира стояла у прицепного вагона с матерью и отцом. Ее высокого сутулого отца в летней шляпе я уже видел на этом перроне, когда мы уезжали в Новосибирск. Кирин вагон шел последним, в самом хвосте состава. Вещей у Ясеневых было много: чемодан, сверток с едой в газете и Кирина сумка через плечо.

— А я думала, ты опоздаешь, — сказала девушка, увидев меня. — Помоги чемодан затащить, Ром, он неподъемный.

Чемодан и правда был тяжелый. В вагоне я задвинул его под нижнюю полку. А когда вышел, ее родители уже отступили к соседнему вагону, оставив нас вдвоем, и я не знал, Кира их попросила или сами догадались. Она молчала, глядя на меня, а я стоял и думал, с какого слова начать. Этот разговор я откладывал с субботы.

Но начала она.

— Звонила я в управу, Ром. В приемную. Хотела спросить, кому там сказать спасибо за трубку: думала, назовут фамилию, я запишу и поблагодарю.

Я кивнул, потому что догадаться, куда она ведет, было нетрудно.

— Служащий очень удивился, — сказала Кира. — От города мне была одна выплата, тысяча рублей. Никакой связи город никому не выдавал и не собирался. Он даже переспросил, не путаю ли я чего-нибудь.

Пока Кира молчала, я чувствовал, как краснею.

— Дальше уже несложно. Два одинаковых аппарата, соседние номера, и эту трубку передал мне ты. — Она посмотрела на меня прямо. — В общем, осталось понять, зачем ты это сделал?

Выкручиваться я не стал. Одного раза хватило, а врать ей второй было бы уже совсем свинством.

— Да, Кир, я купил, обе трубки — себе и тебе. И соврал, потому что боялся, что дорогой подарок ты не возьмешь, а без связи нам с тобой будет совсем никак.

Кира не удивилась и не рассердилась. Достав трубку из сумки, она вернула ее мне. Настойчиво. Так что пришлось взять.

— Я потом в узел связи зашла и цену спросила, — сказала она. — Сто шестьдесят пять рублей… Ром, такие дорогие подарки ни одна порядочная девушка не примет. Ты меня поставил в неловкое положение своим подарком.

— Она уже подключена, Кир. Обратно ее никто не примет.

— Дело не в том, примут или нет, Ром, — нахмурилась девушка. — Я потом каждый раз, когда буду тебе звонить, стану думать, что говорю за твои деньги. И так все годы, пока мы учимся.

— Тогда считай, что аппарат мой, а у тебя он на хранении, — предложил я. — Мне же с ним разговаривать.

Она усмехнулась, но трубку обратно не взяла.

— Кир, — слова давались мне на удивление тяжело, — да, я соврал, чтобы ты ее взяла, и это было глупо. Но купил ее не для того, чтобы сделать тебя должницей. Ты сейчас уедешь, я послезавтра улечу, и без этой штуки у нас с тобой вообще ничего не останется. А мне это нужно.

Вот этого я говорить не хотел, само вырвалось. В глазах Киры на мгновение мелькнуло что-то эдакое, чего я не понял. Она помолчала немного, глядя на трубку, потом сжала ладонь и убрала ее в сумку.

— Хорошо. Возьму, — сказала она. — Только, Ром… больше за меня ничего не решай. Захочешь что-нибудь сделать — спроси. И не ври мне, у тебя все равно не выходит.

— Не выходит, — согласился я. — Значит, буду спрашивать, а не решать за тебя.

— Вот и хорошо. — Она поправила сумку на плече. — Как доберешься до Москвы, напиши мне.

— Напишу в тот же день, Кир. А от тебя когда ждать?

— Через трое суток. В дороге связь не везде, а депеши дорогие, так что по десять штук на дню от меня не жди.

— Мне и одной хватит, Кир. Просто сообщи, что благополучно доехала.

Краем глаза я заметил, что ее родители уже вернулись от соседнего вагона и остановились у ступенек, не подходя слишком близко. Проводница посмотрела на часы:

— До отправления пять минут. Провожающих просим выйти из вагона.

Кира оглянулась на своих.

— Все, Ром. Мне пора.

Она протянула руку, передумала, шагнула ко мне и быстро поцеловала в щеку, чуть выше того места, куда целует мать. Обнялись мы непроизвольно и как-то неловко, но, когда я прижал ее к себе, она не отстранилась. Постоял, чувствуя ее запах, касание груди, изгибы талии под ладонями… и постарался запомнить крепко-накрепко. Потому что получится у нас с Кирой что-то или нет, а память останется навсегда.

— Ладно, мне пора… — чуть хрипло сказала Кира, отстранившись.

И пошла к своим.

В среду с утра почтальон принес заказное из Новосибирска. Канцелярия совета подтверждала, что персональную поддержку сняли решением уполномоченного органа, право на зачисление за мной оставили, а имя того, кто это предложил, и обстоятельства обсуждения раскрывать отказалась. Подпись, печать, ничего лишнего.

Гордеев так и обещал: основание напишут то же самое, перераспределение средств. Бумагу, которую требовал, я получил, а про то, кто это придумал, в ней не было ни строчки. Ну и ладно, я и без нее знал. До Москвы с этим было ничего не сделать. Я убрал лист в ящик стола, к телеграмме и почтовой квитанции.

К обеду заявился Толик, и на этот раз в руках у него была не коробка с дисками, а картонная папка с тесемками. Поздоровавшись с матерью, он сел, положил папку на стол и молча развязал тесемки.

— Смотри, Ромка. Сначала сам пролистай, а потом уже говори, что думаешь.

Он выкладывал бумаги передо мной по одной.

— Музыкальный отдел универмага взял сто восемьдесят — вот подпись, вот оплата. Привокзальный киоск отчитался за шестьдесят, а два ларька на рынке — за тридцать каждый. Итого триста. Все до одного.

— Все триста? — Поставив на стол чайник, мать заглянула ему через плечо. — За два дня, Толь? Да как же так вышло-то? Он же семь рублей стоит, не всякий возьмет.

— За два дня, Оль. После сюжета народ в универмаг с утра пошел. Продавщица говорит, спрашивали «тот диск, где Гончаров» и брали по два: себе и в подарок. Сувенир, понимаешь?

Он повернулся ко мне.

— Цена семь рублей, как была. Тарас хотел до десяти поднять, пока хватают. А я говорю: на обложке семь напечатано, значит, семь. Правильно?

— Правильно, дядь Толь, — задумчиво согласился я. — Раз напечатали семь, пусть будет семь.

А сам перебирал накладные и ловил себя на том, что ищу подвох и не нахожу. Подписи стояли на месте, суммы сходились. Сводный отчет Тарас составил от руки, но разбил по столбцам и магазинам, как требовал договор.

— А со своими что будешь делать, дядь Толь?

— А вот. — Достав из внутреннего кармана конверт, он отсчитал сто пятьдесят рублей и переложил их в чистый конверт из папки, а сверху надписал: «Севе». — Рубль с диска, триста дисков, триста рублей. Половина Севе с рынка, как договаривались.

— Ты вроде с октября собирался, дядь Толь.

— Ну так деньги-то уже есть, чего тянуть. Сегодня и отнесу, пусть удивится. Расписку возьму, не переживай.

Похвалы он не ждал и, кажется, даже не смог бы принять, застеснявшись. Слишком много проблем он раньше доставил семье со своими прожектами. Поэтому я сказал просто:

— Хорошо получилось, дядь Толь. По-настоящему хорошо, без дураков.

— Так а я о чем! — радостно воскликнул он и вытащил из папки последний сложенный пополам лист. — Заявки. Универмаг просит еще двести, киоск сто, и из двух музыкальных магазинов Приазовска попросили по сто. Тарас хочет сразу несколько тысяч печатать, а я ему говорю: без племянника не подпишу.

Мне оставалось только вздохнуть и согласиться.

Хотя, по правде, вся эта бизнес-идея не приносила мне особой радости, просто потому что связана была с чересчур большим вниманием ко мне и чужим, одолженным мной без разрешения песням. Но теперь идти на попятную было уже поздно. Изначально я никак не рассчитывал на большое будущее этой затеи, просто хотел немного поддержать неудачливого, но загорающегося Толика. А теперь, когда дело выстрелило, я уже был частью всего этого и других вариантов не видел…

К Тарасу мы пошли сразу после обеда. Увидев нас, он радостно кивнул — видимо, ждал — и, отодвинув наушники, полез в ящик за бумагами.

— А что теперь со старым договором, Тарас? — суетливо спросил Толик.

— Исполнен. Триста напечатали, все триста проданы и оплачены, в накладных это есть. Больше по нему ничего не будет.

Новый он составил без споров о пунктах, просто воспроизведя все так же, как было в предыдущей версии. Только пять тысяч экземпляров, которых ему хотелось, пришлось сократить до тысячи: пятьсот под заявки магазинов, пятьсот на повторный спрос и новые точки. Цену оставили прежнюю, семь рублей. В самом конце я, спохватившись, вычеркнул из проекта строку про технологический резерв до десяти процентов, потому что с ней можно было напечатать тысячу сто и нас не спрашивать, а брак пусть списывают по акту. Заодно попросил внести отдельную строку про телевидение: понедельничный сюжет был разовым мероприятием, нарезать из него рекламу и крутить дальше студия права не получает.

— Так и запишем, — сказал Тарас. — Слушай, ты часом не в юристы едешь, маэстро?

— В инженеры. А это я так, для порядка.

Прочее осталось по-старому, но все равно я прочитал договор построчно: нолик ведь можно дописать не только к тиражу. Подписали три экземпляра на том же пульте, другого стола в студии так и не появилось, и один я забрал с собой.

На улице Толик пошел рядом, сунув папку под мышку, и молчал дольше обычного.

— Дядь Толь, теперь все на тебе. Я в Москве буду далеко, и быстро до меня не докричишься.

— Докричишься, не докричишься, я и без твоего крика справлюсь. Не маленький уже.

— Знаю, что справишься. Давай только так договоримся: магазины, накладные, отчеты — решай сам и меня не спрашивай. А вот новый тираж, реклама, концерты или условия поменять — тут лучше дождись моего письменного согласия. Не то чтобы я тебе не верил, дядь Толь. Просто подпись там моя, а меня рядом нет.

— Это справедливо, — сказал Толик. — Отчет за тысячу привезу Тарасу к середине сентября, тебе копию вышлю. Заявок у меня уже на пятьсот экземпляров, я их в тетрадку записываю.

Удивительно, но рассуждал он вполне здраво. У меня даже закралась крамольная мысль, что дядя Толик наконец-то начал понемногу взрослеть. А может, я просто выдавал желаемое за действительное.

— И еще, дядь Толь. Мою часть, как Тарас ее насчитает, домой отнесешь, матери. Мне в Москве на первое время хватит, а тут она нужнее.

— Отнесу. С Оли расписку брать?

— С мамы моей расписку? С твоей родной сестры, дядь Толь?

— Ну, тут да, сглупил, — улыбнулся он. — Но это ты виноват! Совсем застращал меня, племяш.

Домой я пришел довольный.

Но расставание было недолгим, и к ужину Толик явился снова, осторожно, обеими руками сняв с плеча старую сумку. Таська сидела за столом с «Голубятней на желтой поляне» из новосибирской стопки и на него даже не посмотрела.

— Тась, я тебе плеер обещал, помнишь? — спросил Толик. — Еще в июне, когда мы с этими дисками только начинали.

— Помню. Даже два обещал, и по себестоимости.

— Вот. — Поставив перед ней коробку, он сверху положил диск в прозрачном футляре, с морем и названием на обложке. — Плеер. Под мини-диски. По себестоимости обещал, отдаю так, с первых денег. Второй, извини, не потяну, я тогда сгоряча ляпнул.

На этих словах, признаюсь, у меня отпала челюсть. Кажется, первый успех и в самом деле не ударил Толику в голову, а удивительным образом пробудил в нем зачатки здравомыслия и ответственности. И ведь как красиво получилось! Зуб даю, Таська напоминала ему просто так, чтобы жизнь медом не казалась, а в действительности никаких плееров от него не ждала, равно как и исполнения тех тысяч обещаний, которые он бездумно дал ей до этого.

А Толик не только купил — да еще из личных денег, — но еще и, что на мой взгляд даже более ценно, честно сказал, что ляпнул не подумав, и покаялся. Вот это действительно чудеса на виражах. Кстати, надо бы узнать, есть ли в этом мире «Чип и Дейл». Уж больно задорная там интро-песня: «Слишком часто беда стучится в двери…» Я бы спел.

А пока я думал о грызунах, Таська открыла коробку. Внутри лежал маленький серебристый плеер с откидной крышкой и наушники в отдельном пакетике. Она вставила диск, надела их и нажала кнопку. Мы все смотрели на нее не отрываясь. Причем мать, кажется, была поражена так же, как и я, если не сильнее. Послушав, Таська сняла один наушник и одобрительно сказала:

— В первой песне Ромка поет. Спасибо, дядь Толь. Я правда не верила, что ты подаришь плеер.

— Я и сам до последнего не верил, — признался он и, расплывшись в улыбке, сел за стол.

Вероятно, он впервые чувствовал себя в этой семье не болтуном, а человеком, на которого смотрели с уважением.

После ужина Толик спохватился, что до Севы с рынка с конвертом так за день и не дошел, и убежал. Когда за ним закрылась дверь, я попросил мать на минутку присесть. Это далось ей непросто: сперва она унесла посуду, потом проверила пирожки в духовке и потянулась за моей кофтой. Села только тогда, когда Таська молча принесла из своей комнаты коробочку и положила передо мной на стол.

— Мам. Это тебе.

Мать ее открыла и долго ничего не говорила. Потом сказала то, чего я и ждал:

— Ромка, зачем?.. У меня же твоя новосибирская шкатулка стоит… Куда мне золото, я на работе в халате.

— Шкатулка была гостинцем из поездки, мам. А это мы с Таськой вместе тебе выбирали отдельно и специально.

— Медальончик открывается, — вставила Таська. — Видишь? Туда два снимка влезают.

— Пленку с лимана Таська на днях проявит, — сказал я. — Выберете вдвоем, мам, два кадра покрупнее, где лица видно. Мой и Таськин, отца ты и так каждый день видишь.

Мать осторожно взяла цепочку двумя пальцами и спросила:

— Ром, а сколько он…

— Бери, Оль, — сказал отец. — Сын подарил, значит, бери. И про цену не спрашивай, у подарков цены не бывает. От сына — значит, бесценный.

Вот молодец! Очень вовремя батя вписался. Я согласно кивнул, будто сам это сказал.

Повертев медальон, мать вздохнула, отдала мне и повернулась спиной, чтобы я застегнул. Застежка была крохотная, возился я с ней долго, а мать терпеливо ждала, придерживая волосы. Потом обернулась, тронула кулон пальцами и вдруг обняла меня так, что стало трудно дышать.

— Спасибо, Ромка. Спасибо тебе, сынок.

Она сказала это в плечо, и голос у нее сел. Таська на всякий случай отвернулась к окну. Мать отпустила меня, вытерла глаза ладонью, еще раз посмотрела на медальон, засмеялась и вытерла глаза.

— Все, все. Кофту теплую положил? Покажи куда.

Собирали меня всей семьей, и каждый принес свое. Чемодан с раскрытой пастью лежал на моей кровати и послушно глотал все, что ему предлагали. Так в него легли обновки, ботинки в газете, теплая кофта, полотенце и туалетные мелочи. Принесенный из прихожей сверток отец положил сверху, в угол.

— Это тебе в общежитие, Ром: собрал отвертку с пассатижами, изоленту и иголку с крепкой ниткой — розетку прикрутить да штаны зашить.

— Пап, в общежитии вообще-то есть свой комендант, зачем мне это все?

— Комендант тебе розетку чинить не побежит, — сказал отец. — А отвертка под рукой будет. Положи и не спорь.

Приподняв чемодан за ручку и подержав его на весу, отец поставил обратно.

— Кило восемнадцать-девятнадцать навскидку. Значит, в двадцать твоих уложились. А притащит мать банку — уже лишнего будет. Оль, слышишь?

— Слышу, — отозвалась мать из кухни. — Не банку, а пирожки и яблоки. На первый день, пока он там столовую не найдет. И это в сумку, а не в чемодан.

В сумку, кроме материнской еды, легла папка: паспорт, аттестат с приложением, медицинская справка, шесть фотографий, письмо из университета и голубой бланк билета. Я проверил все по письму: ничего не забыто. Туда же ушли деньги: часть в кошелек, часть во внутренний карман куртки, остальное в самый низ сумки, под еду. От идеи зашить неприкосновенный запас денег в трусы я отказался, да и Таськин хохот отрезвил мать. В чемодан я не положил ни рубля, потому что он поедет отдельно от меня. Отец видел, как я это делаю, и ничего не сказал, только кивнул.

Чуть позже зашел к Таське, когда она сидела с плеером и делала вид, что читает.

— Тась, есть еще одно дело. — Я положил перед ней мыльницу и два черных цилиндрика: один с отснятой на лимане пленкой, другой с новой. — Забирай, теперь твое. Пленку только проверь и камеру заправь.

— Камеру проверяют, а пленку заправляют. Чему тебя только в школе учили?

— Вот и проверяй, и заправляй. Когда лиманскую проявишь, общий снимок, где мы вчетвером у «Волги», мне пришли, я его в общаге над столом повешу.

— А ты сам чем тогда снимать будешь? — спросила Таська.

— А я в Москве первое время буду ходить и глазами хлопать. Мне бы разобраться, где там что, а не пленку переводить. Приеду на каникулы, тогда и поснимаю, у тебя же фотик и возьму.

Новую пленку Таська без единой подсказки заправила сама, а отснятую убрала в стол.

— Тогда я тебя сама завтра сниму. В аэропорту.

— Тась, только не со спины, когда я уже на посадку пойду.

— Это уж как встанешь, — сказала она и положила мыльницу рядом с плеером.

К ночи комната стала другой. У стены, где стояла гитара, остался пустой угол, дверца шкафа была распахнута, покрывало лежало сложенным на стуле, а на подоконнике не было ничего, кроме телефона. Мать еще ходила по квартире, открывая и закрывая шкафы, отец проверил будильник и документы на «Волгу», а Таська в своей комнате шуршала страницами так редко, будто и не читала.

Я лег и долго лежал с открытыми глазами. Система молчала. Внеочередное задание за отказ Трубецким она так и не выдала, и ждать его каждый вечер я уже перестал. Заснуть от неожиданного волнения никак не получалось. Ну и черт с ним, в самолете досплю.

Встал я затемно, когда за окном не было ни серого, ни синего, только фонарь во дворе. Одевался не крадучись, а как обычно, и дверь в комнату открыл так, чтобы слышали. Телефон с подоконника убрал во внутренний карман, к деньгам. Когда вышел, на кухне уже горел свет, и за столом сидела одетая Таська перед полной кружкой остывшего чая.

— Ты чего не спишь в такую рань, Тась?

— Не спится, — пожала плечами она. — Легла, полежала… а потом уже и сон пропал. Ты когда обратно на каникулы, в декабре или в январе?

— Не знаю, Тась. Как сессия сложится, видно будет.

— Долго это. Почти полгода… — проговорила она и отвернулась к окну.

В аэропорт ехали все вчетвером. Отец за рулем, мать рядом, мы с Таськой сзади. Чемодан отец убрал в багажник, гитару в чехле мы поставили между собой, сумку я держал на коленях. Фары напоследок высветили наш двор, порт с кранами, темный универмаг, площадь, вокзал, где я позавчера провожал Киру. Потом за окнами пролетел город и началась степь.

Разговор в машине не пошел. Отец следил за дорогой, мать иногда оборачивалась и смотрела на нас, а Таська сначала говорила без остановки: про то, что в самолете дают леденцы, что из иллюминатора видно облака сверху, а не снизу, и что она тоже полетит, когда поступит, и не в Москву, а куда-нибудь подальше — в Алма-Ату или Хабаровск.

А потом замолчала на полуслове, привалилась к гитаре и уснула. Мать обернулась, посмотрела на нее и ничего не сказала. Медальон был на месте, я видел его в зазоре между сиденьями всякий раз, когда она оглядывалась.

Аэропорт Приазовска оказался длинным одноэтажным зданием с башенкой. На поле стояли два самолета, и моим, наверное, был тот, что поменьше. Поставив «Волгу» на стоянке подальше от автобусов, отец сам взялся за чемодан. Мать несла сумку, Таська гитару, я шел налегке и чувствовал себя из-за этого глупо. Провожающих у входа было мало, все свои, никаких оркестров и журналистов, как могло случиться после сюжета по телеку.

Перед стойкой мать отдала мне сумку, я достал из нее папку и дальше нес все сам.

Сотрудница регистрации, проверив билет и паспорт, вернула их мне и кивнула на весы:

— Ставьте чемодан сюда.

Отец поставил.

— Восемнадцать с половиной, укладываетесь, — обронила она, и за моей спиной отец коротко хмыкнул.

Гитару она попросила открыть, осмотрела шестиструнку с якорем на нижнем ободе и прикрепила к ручке номерную бирку.

— В салон можно. У входа передадите бортпроводнице, она уберет гитару в передний шкаф. Бирку сохраните до получения.

До посадки оставалось полчаса, и мы сели на пластиковые стулья вчетвером, в ряд. Разговор пошел рваный и бытовой.

— В Москве в конце августа дожди, Ром, — сказала мать. — Ты кофту сразу достань, не жди, пока продует.

— Достану, мам, я же не дурак мерзнуть.

— И белье общежитское перестирай, как приедешь. А лучше новое купи. Неизвестно же, кто на нем до тебя спал.

— Оно казенное, мам, его там наверняка стирают перед каждым заездом.

— Мало ли как они там стирают, — отрезала мать. — Ты перестирай, и весь разговор.

Таська сидела с краю, молчала и болтала ногой.

Важного никто не говорил.

Потом мать взяла меня за руку.

— Звони по вечерам, Ром, после смены я всегда дома. Все остальное как хочешь, а раз в неделю звони.

Свободной рукой она тронула медальон, проверяя, на месте ли он.

Таська достала из кармана куртки заклеенный конверт с надписью «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше» и сунула мне в папку, к паспорту.

— В самолете откроешь, — велела она, — когда взлетишь. И в иллюминатор посмотри, ты обещал.

— Посмотрю и расскажу, Тась. Во всех подробностях.

Из динамика объявили:

— Объявляется посадка на рейс номер триста восемьдесят два Приазовск — Москва. Вылетающих просим пройти к выходу номер шесть.

Мать встала первой и обняла меня. На этот раз коротко не вышло. Она держала меня за плечи, что-то говорила, отпускала и снова притягивала к себе, уже не пряча слез. Таська стояла рядом и смотрела в пол. Когда мать наконец меня выпустила, сестра ткнулась мне в грудь и обхватила руками так, что я едва устоял.

— Ты только приезжай, — сказала она. — И когда позвонишь, меня тоже к телефону зови. Понял?

— Понял, Тась.

Плакала она молча. Оторвалась сама, раньше, чем я успел ее отпустить, и сразу отвернулась вытирать лицо. Отец речей не говорил и в этот раз. Спросил, все ли документы при мне, второй раз за утро, потом протянул руку и пожал мою так, что в пальцах хрустнуло. Передумал, обнял крепко и хлопнул по спине.

— Не пропадай там, сынок. Делай свое дело, а остальное мы сами.

— Я позвоню, как долечу, пап. И на каникулы приеду.

— Знаю, — сказал отец. — Иди уже, а то без тебя улетят.

Я взял сумку и гитару.

— Ром, стой! — Таська вскинула мыльницу, которую, оказывается, все это время держала в кармане куртки, и щелкнула.

— Теперь вали.

Перед самым поворотом коридора я обернулся. Они стояли втроем, там, где я их оставил: мать с медальоном и мокрым лицом, отец рядом, заплаканная Таська впереди. Я поднял руку. Отец кивнул, мать несмело подняла дрожащую ладонь, а сестренка замахала обеими руками. Я шагнул за поворот, и они пропали.

В папке, рядом с паспортом, лежал Таськин конверт, который было велено открыть в самолете, не раньше. Ладно, потерплю, раз обещал.

Табло над проходом погасло, когда Приазовск с его аэропортом уже остался за бортом, а под крылом потянулась степь с ниточками дорог. Прежний Ромка вряд ли когда-нибудь летал, но самолет его тело переносило неплохо: разве что уши заложило на подъеме, но почти сразу отпустило. Сам я в прошлой жизни так налетался, что давно перестал смотреть в иллюминатор, а тут глазел не отрываясь, потому что обещал Таське.

С местом мне, кстати, повезло. Девушка на регистрации, едва глянув, сама решила, что вчерашнему школьнику интереснее будет сидеть у окна, и молча пробила мне сиденье под литерой «А». Сначала под крылом текли непривычно геометрические поля, рассеченные дорогами, по которым, не двигаясь с такой высоты, ползли машины. А минут через десять все закрыли облака, разлившиеся под неестественно чистым и ярким небом, как очень густой туман. Сверху они казались белыми и ровными, только в разрывах изредка просвечивала земля, на которой уже ничего нельзя было разобрать.

Тогда я вспомнил и достал из папки конверт с надписью: «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше». Ну вот, самолет, мы взлетели, Тась.

Заклеен конверт был на совесть, так что открывать пришлось по-варварски, оторвав край.

Внутри лежал тетрадный листок в клеточку, с одной стороны исписанный аккуратным Таськиным почерком.

'Ромка.

Раз читаешь, значит, летишь. Посмотри в окно. Ты обещал рассказать про облака, так что потом не отделывайся своим «белые, и все».

Это письмо не выбрасывай. Когда в Москве станет грустно или одиноко, достань и перечитай. Только не воображай, что я тут плакала, когда писала. Даже не думала! И вообще…

Короче, дома все останется на месте. Кружку твою со стола не убираю, книги не трогаю, на твое место за столом никто садиться не будет. Только если гости придут, тогда место все равно понадобится, а тебе оно не нужно. Ну, или дядя Толик.

Пленку с лимана мы с мамой проявим и выберем карточку в медальон. Самые смешные оставлю себе, на случай если ты там зазнаешься.

Напиши мне про комнату про высотку: какая она вблизи, сколько в ней лифтов. А еще какая у тебя комната и что видно из окна. Какой сосед. И сразу узнай, когда можно приехать в гости. Не «когда-нибудь», а зимой, весной или летом. Чтоб конкретно!

Маме звони, а то она меня изведет — ей больше некого. Папе скажи, что чемодан доехал и ремень не лопнул. А мне пиши, потому что по телефону ты отделаешься своим «нормально, Тась», и все, а мне тут скучно и все интересно. Мне-то еще вон сколько лет ждать.

Без тебя дома будет тихо. И заруби на носу, что скучать я по тебе не буду.

И не исчезай там молча.

Таська (твоя сестра, чтобы ты не забыл!)'

На том месте, где она даже не думала плакать, у меня защипало в носу. Я отвернулся к иллюминатору, чтобы сосед не пялился. Посидев так, успокоился, после чего сложил листок по старым сгибам и убрал в папку, к паспорту. Насчет облаков я мог ответить сразу — досрочно: они были внизу, а над головой ничего, кроме синевы. Только надо будет придумать что-нибудь этакое вместо слова «белые», чтоб и красиво, и пафосно, с ароматом приключений и волшебства. Главное, не ляпнуть ненароком, что они были красные.

Сосед по ряду у меня оказался всего один: место у прохода занимал мужчина лет пятидесяти в пиджаке поверх клетчатой рубашки. На коленях он держал толстую кожаную папку, не выпуская ее, даже когда бортпроводница разносила конфеты. Леденцы, кстати, дали, тут Таська не ошиблась.

Поначалу сосед читал свои бумаги, шевеля губами, а потом закрыл папку и посмотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где мы виделись.

— А я сижу и думаю, откуда тебя знаю, — наконец сказал он. — А тебя же все лето по телевизору показывали. Гончаров, да? Рекордсмен из Светлогорска?

— Он самый, — признался я. — Роман.

— Виктор Григорьевич, — представился он и протянул мне через пустое кресло широкую, сухую руку. — Ну надо же… — Он оглядел салон, будто искал камеру. — А я думал, тебя после такого лета на казенном самолете возят, отдельно от нас грешных. Жена не поверит, что я с тобой рядом сидел.

— Да бросьте, Виктор Григорьевич, какой казенный самолет, я же не государь. Вернетесь, расскажете жене, что я в самолете конфеты ел и в окно смотрел, как маленький, потому что летал впервые. А билет у меня самый обычный, за тридцать шесть рублей, мать чуть в обморок не упала, когда цену узнала.

Мужчина рассмеялся и заметно расслабился, опустив папку на колени. Видимо, близость рекордсмена из телевизора его слегка нервировала, а тут оказалось, что я обычный пацан, каких на улице толпы.

— Неужто даже встречать тебя в Москве никто не будет? — крякнул он, умащиваясь поудобнее в кресле. Очевидно, что этот факт показался мужчине слегка возмутительным. Ну как же, главного ученика и никто не встретит, обязаны же вроде, как бы не потерять мамкино сокровище.

Я так не считал. Даже если отбросить прошлую жизнь, Ромка уже давно был здоровым лбом и в няньках, а тем более в конвоирах не нуждался. Если уж рекордсмен из аэропорта до общаги добраться не в состоянии, то на кой черт он вообще нужен? Он, такой беспомощный, не то что до Луны, до туалета самостоятельно не доберется — заблудится.

— Не договаривался ни с кем, — покачал я головой. — Там только в общежитие заселиться да бумаги оформить, доберусь сам, дорога простая.

— Простая… — протянул он. — Ну, дело твое. А чего в Москву-то? Умные сейчас все в Новосибирск рвутся, там новые институты открывают, при министерствах, и деньги там. У меня племянник в прошлом году туда поступил, на каникулы приезжал довольный.

— Меня в Москву один профессор позвал, еще в Новосибирске, на подтверждении, — ответил я. — А мне предложение его понравилось.

— Ну, раз сам позвал, тогда понятно, лишь бы профессор твой дело свое знал, — согласился он, подумав.

Листы у соседа на коленях так и лезли мне в глаза, и я кивнул на них:

— А вы по делам летите?

— По делам, Роман, куда ж еще, — охотно подтвердил он. — У нас в порту новый кран поставили, а заключение на него дает московская комиссия. Без ее бумаги в Новосибирске разрешение не оформят, а без этого кран стоит, и порт каждый день теряет деньги. Вот меня и посадили в самолет, а не в поезд: три дня на комиссию, и назад.

Говорил он с обидой.

— А не проще было и комиссию перевезти туда же, за Урал? — спросил я, потому что и правда не понимал.

— Для нас проще, а для них… Нас не спрашивали, в общем. Когда министерства увозили за Урал, старые институты остались в Москве, где были, а с ними и эксперты, и кафедры. Ради одного крана к нам никто из них не поедет, значит, надо к ним, и хорошо еще, если сразу примут. А могут и не принять, ведь кто я для них? — похлопав по папке, печально вздохнул он.

Дальше разговор пошел про кран, и тут я слушал уже с интересом. Своего мнения вслух не высказывал и только спрашивал, потому что не школьнику рассуждать про допуски на портовые механизмы.

— Кран-то сам хороший, новый, — вздохнул Виктор Григорьевич. — Зато бумаги к нему завод прислал такие, что я в них три ошибки нашел, хоть и не эксперт. Месяц с ними переписывались. Теперь вот комиссию назначили, а заседают они, когда им удобно, никого не волнует, что у меня кран простаивает.

— А завод что говорит, Виктор Григорьевич? — спросил я, не удержавшись. — Ошибки-то признал или отпирается?

— Завод говорит, что у них все правильно, а это мы читать не умеем. — Раскрыв папку, он развернул передо мной какую-то таблицу. — Вот, полюбуйся. — Но тут же и закрыл, покачав головой: — Хотя тебе это пока ни к чему, рано. Тебе ж еще учиться и учиться. — И незаметно для себя переметнулся на другую тему, сказав с затаенной обидой: — Тот племянник мой, что в Новосибирске, тоже вот учится, так он за полгода домой одно письмо написал, и то на открытке. Приехал на каникулы, про институт свой рассказывает, а матери хоть бы строчку лишнюю. Молодежь.

Я его понимал и досаду его тоже. И сразу сделал себе зарубку в памяти, решив, что буду писать чаще, чем раз в полгода, иначе Таська мне этого не простит.

Дальше разговор шел ни шатко ни валко, болтали мы в основном о погоде и об общаге. А перед снижением, когда скомандовали пристегнуться, Виктор Григорьевич вдруг кивнул на мою сумку, в которой кроме прочего лежали все документы.

— Раз встречать тебя в Москве никто не будет, слушай меня, Роман. Оригиналы никому не отдавай. Ни носильщику, ни таксисту, ни соседу подержать. И в багаж не клади. У меня в прошлом году акт уехал в чужом чемодане, две недели восстанавливал. Вообще документы из рук не выпускай, понял?

— Понял, — сказал я. — Из рук не выпущу до самого университета.

И так же, как и он, положил сумку на колени, придерживая рукой. Отец утром спрашивал про документы тем же голосом, и от чужого человека слышать это было неожиданно тепло. Словно домашней заботой повеяло.

Снижались мы долго. Сначала под крылом пошли лесополосы, поселки, потом дорога с развязкой, по которой ползли крохотные машины. Центра Москвы видно не было, только окраины, размазанные до самого горизонта. Потом двигатели взвыли в другой тональности, погас свет, заскрежетали шасси — и самолет с легким ударом опустился на полосу.

В отличие от моего мира, никто не вскочил. Все остались спокойно сидеть, ожидая, когда передние ряды начнут выходить.

На выходе я получил от бортпроводницы свою гитару в обмен на предъявленный номерок на бирке. Повесил за спину на ремне и так спустился по трапу.

Внуково моего мира я помнил стеклянным, с рукавами прямо к самолету. Здесь к трапу подали автобус, и, зажатые вместе с чужими сумками, мы долго ждали в нем, пока спустятся остальные и за последним закроют дверь. Небо над полем висело низкое и серое, и еще на трапе меня продуло так, что я вспомнил про кофту. Черт. Она лежала в чемодане, а тот ехал где-то отдельно, и мать оказалась права.

Виктор Григорьевич втиснулся следом за мной и, пока автобус тащился вдоль поля, прижимал свои бумаги к груди. У здания, когда двери открылись, он пожал мне руку еще раз и тепло попрощался:

— Ну, бывай, Роман. Мне теперь три дня по кабинетам, а тебе, глядишь, пять лет по аудиториям. И про документы помни.

— Не потеряю, — улыбнулся я, — не волнуйтесь. А вам удачи с комиссией.

— Удача у меня вот она, в бумагах. — Виктор Григорьевич усмехнулся и, приподняв папку, пошел на выход, а я за багажом.

Чемодан я получил в зале выдачи, узнав его издалека по отцовскому ремню, которым он был перетянут поперек. Выглядел он чужим и маленьким среди кожаных чемоданов на колесиках: у нашего ничего подобного не было, его носили в руках.

На табло прилета над залом значились Новосибирск, Хабаровск, Нальчик и Ереван, и я не сразу сообразил, что стою и читаю их все подряд. Дома табло было одно, и рейс на нем тоже один.

Сообщений на трубке ждать было не от кого. Кира сейчас ехала где-то по Уралу, и до Новосибирска ей оставалось больше суток. Наши от Приазовска до дома добирались три часа на «Волге» и сейчас разве что подъезжали к городу. Отцу я сказал, что позвоню, как долечу, и сделать это решил уже из университета: к тому времени родители как раз будут дома. С этими мыслями я проверил внутренний карман, где лежали деньги и трубка, поправил гитару и направился к дверям.

— Помочь, молодой человек? — Ко мне уже подкатил тележку носильщик в синем халате. — Полтинник до такси, донесу и посажу.

— Спасибо, я сам донесу, не тяжело. Мне сначала дорогу спросить, я еще не решил, на чем ехать.

Он пожал плечами и покатил дальше, к семейству с тремя чемоданами. Я повесил сумку на плечо и, взяв чемодан в правую руку, пошел к справочному окну. Восемнадцать с половиной килограммов тянули, но терпимо, а останавливаться на середине зала я не стал бы и с двадцатью.

За стеклом справочного сидела девушка в синей форменной блузке с приветливым лицом.

— Девушка, до Ленинских гор как лучше добраться? Мне в университет, в главное здание.

— Автобусом от аэропорта до метро «Юго-Западная», дальше по красной линии до «Университета», молодой человек, — отчеканила она. — От метро до главного здания пешком минут двадцать пять, или еще автобусом. Пешком выйдет копеек тридцать пять, а с автобусом от метро полтинник. Или такси: диспетчер там, у выхода, до Ленинских гор восемь рублей по талону, тариф твердый.

— Восемь рублей? Это до самого университета или только до метро?

— Этого не знаю, спросите в диспетчерской. Но цена по аэропортному тарифу. — Она посмотрела на гитару за моей спиной. — У выхода вам частники предложат довезти быстрее и без очереди. Не соглашайтесь, молодой человек, это без счетчика и без квитанции.

Я поблагодарил и отошел к колонне подумать. Полтинник против восьми рублей — это понятно. Но в конце августа автобус набит приезжими с чемоданами. В метро с вещами надо еще спуститься и подняться. А потом или жди второй автобус, или полчаса топай пешком от метро с чемоданом в руке и гитарой за спиной. Гитара стоит куда дороже, чем разница в семь с половиной рублей, а в автобусной давке ее недолго и расколоть. И кто его знает, до которого часа там оформляют иногородних.

В моем мире я бы вызвал машину с телефона за две минуты и видел бы на экране, где она едет. Здесь полагалось идти к окну диспетчера за талоном. Эта простая мысль привела к следующей — а ведь в моих силах сделать так, чтобы и в этом мире такси можно было вызвать парой касаний экрана коммуникатора.

Полная диспетчерша в очках на цепочке записывала адреса в тетрадь через копирку.

— Ленинские горы, дом один, — сказал я. — Главное здание университета.

— Восемь рублей по талону, оплата водителю, квитанцию попросите. — Она оторвала талон и протянула мне. — Желтая машина, третья в ряду. Следующий!

До третьей машины меня попытались перехватить. Парень в кожаной куртке отделился от стены у выхода и пошел рядом, подстраиваясь под мой шаг.

— Студент! Быстрее и без очереди, за жалкие двенадцать рубликов домчу в любую точку столицы! Гитару в багажник, чемодан в багажник, сядешь по-человечески. Угощу «Тархуном», «Дюшесом» или «Буратино» — на твой выбор! Освежишься с дороги!

— Спасибо, не надо, у меня уже талон.

— Ну и топай себе тогда со своим талоном, — сказал он без злости и сразу отстал.

Третьей в ряду стояла желтая «Волга» с шашечками на борту и московскими номерами, а водитель уже вылезал открыть багажник. Седой усатый мужик в аккуратной светлой рубашке принял чемодан молча. Левая рука у него загорела сильнее правой. На гитару он кивнул:

— Инструмент в салон бери. В багажнике я за него не отвечаю.

Сумку я поставил себе на колени, а гитару пристроил рядом на сиденье. Пока водитель заводил машину, я достал трубку, поглядел на пустой экран и убрал обратно. Таксист обернулся ко мне через плечо:

— На Ленинские горы, к университету? Центральный вход или общежитие?

— Центральный, — ответил я. — Направление в общежитие мне еще только должны выдать. Долго ехать?

— Час, если на въезде не застрянем. С утра там стояли, так что закладывай полтора. — Больше вопросов у него не было, и когда машина ухнула на первой же выбоине, он лишь крепче взялся за руль.

От аэропорта мы ехали по широкому шоссе среди леса, а перед въездом в Москву поток сгустился так, что автобусы ползли рядом с фургонами, а между ними лезли легковушки. Водитель каждого лезущего ругал вслух, и это, похоже, была единственная тема, на которую он умел говорить.

— Куда прешь, а? Вот куда ты прешь, я тебя спрашиваю. — И мне, уже другим тоном: — Каждый год грозятся развязку переделать. И каждый год все согласовывают.

— А кто согласовывает? Город?

— А кто их разберет. Раз грозятся, значит, кому-то надо согласовать, а нам от этого не легче, мы тут стоим. — Он посигналил кому-то. — Ты, студент, из каких мест будешь?

— Из Светлогорска. Это Приазовская область, на море.

— На море… — повторил он. — Самолетом, с трубкой, в университет. Родители, значит, при деньгах?

— Родители при работе. Билет я сам оплатил.

— Сам?.. — не поверил он. — Это как?

— Заработал, — сказал я.

Он хмыкнул, и по этому хмыку было непонятно, поверил или записал в сочинители. Меня он не узнал, это было ясно, и я поймал себя на том, что от этого сделалось легче. Видимо, по московским телевизорам меня крутили все-таки меньше, чем по нашему.

На въезде мы и правда простояли долго. За развязкой с МКАД Москва пошла настоящая. Широкий проспект, дома в семь и девять этажей, деревья вдоль тротуаров. Проспект был шире всего, что я видел в Новосибирске, а центр Светлогорска с площадью поместился бы тут в пару кварталов. Москву прошлой жизни я знал наездами, и она то совпадала с этой по повороту дороги, то нет: там, где я ожидал увидеть стеклянную башню, стоял огороженный пустырь. На строительном щите была крупно выведена фамилия Трубецких, а что именно они здесь строят, я разобрать не успел. Подумал только: вот вы где, здравствуйте. Вспомнилось, как Никита говорил, что шуметь мне дадут недолго.

По проспекту Вернадского мы доехали до метро «Университет» и свернули налево, на Ломоносовский. Слева за деревьями открылась стройка: котлован, краны, длинный забор с воротами, за которыми разворачивался грузовик. Кранов было четыре, и я невольно прикинул их вылет.

— А что тут строят, не знаете? — спросил я.

— Библиотеку для твоего университета. С зимы начали, к юбилею обещают сдать. — Он покосился на стройку. — Раньше здесь пустырь был, я тут разворачивался. Теперь вот объезжай.

— А старая библиотека тогда где?

— Внутри где-то, в самом здании университета. Тебе там покажут. — Он сбавил ход перед поворотом и сказал не оборачиваясь: — Ну вот, приехали почти. Смотри вперед, студент.

Водитель свернул направо, к университету. Шпиль я заметил еще у метро, но только теперь разглядел высотку вблизи. Слишком много камня для одного здания. «Про высотку, Тась, рассказать будет что: по телевизору она помещается в экран, а вживую от нее шею сворачиваешь. Лифты сосчитаю», — мысленно пообещал я.

Вытащив из сумки папку с письмом из университета, я зачем-то сверил адрес, хотя знал его наизусть. Москва, Ленинские горы, дом один. Видимо, сработала профдеформация, заставляющая перепроверять все, что можно перепроверить.

Обогнув здание, мы подъехали к широким ступеням главного входа. Дорога от аэропорта заняла час с лишком. Водитель остановился, вылез и достал чемодан, а я повесил сумку на плечо и вытащил гитару. Протянул восемь рублей, он выписал квитанцию на бланке с печатью и подал мне без лишних слов. Чаевых я не оставил, потому что потратился сегодня и так порядочно, хотя знал, что в этом мире такое поведение стало нормой вежливости. Впрочем, и я не буржуй.

— Удачи, студент, — сказал водитель, уже отъезжая.

Я поднялся по ступеням, причем багаж показался мне неожиданно тяжелым. У входа дежурил немолодой скучающий охранник в темной форме.

— Пропуск предъявите, молодой человек.

— Нету пока, я только приехал. Вот письмо о зачислении и паспорт.

Прочитав письмо целиком, он сверил фамилию с паспортом и оглядел гитару с чемоданом. Фамилия ему, похоже, ничего не сказала. Мне это начинало нравиться.

— Оформление иногородних первокурсников по указателю, направо по коридору, до конца. Инструмент без присмотра не оставлять, народу сегодня много, унесут, и не заметите.

— Спасибо, найду.

За дверьми было прохладно, высоко и гулко, как на вокзале, только без объявлений. Посреди фойе под стеклом был выставлен макет: серый лунный грунт, купола, гусеничная машина размером со спичечный коробок и крохотные фигурки людей возле нее — лунная база. Разглядывать макет сейчас, с чемоданом в руке и оформлением впереди, было не время, и я решил вернуться сюда без багажа.

Приколотый к стойке указатель смотрел на правый коридор, и в ту же сторону шли люди с такими же чемоданами, как у меня, только поновее. Очередь я увидел раньше, чем окно: она загибалась вдоль стены и насчитывала человек тридцать, половина которых были с родителями. У окна с табличкой «Иногородним. Первый курс» какая-то девушка с пачкой документов что-то уточняла, наклонившись к стеклу.

Я поставил чемодан, прислонил к нему гитару и пристроился в хвост. Достал было трубку — позвонить домой, но сигнала внутри не оказалось ни одной черточки.

— Не ловит здесь, и не старайся, парень, — сказал, обернувшись, мужчина впереди меня, и показал мне свою трубку. — Сам уже пробовал. Стены, что ли, такие.

Значит, отсюда не позвонишь. Ладно, позже, как выберусь. Система за всю дорогу так и не подала голоса. Вот и хорошо, без нее спокойнее.

Очередь двигалась рывками. Позади меня какая-то женщина пилила сына:

— Говорила же я тебе: справку надо было по форме брать, а не какую в поликлинике дали. Ты точно смотрел, что по форме? И печать там круглая, не треугольная?

— Мам, я по форме и брал, там печать стоит, — ответил сын, парень в новом, явно великоватом ему пиджаке. — Ты уже пятый раз спрашиваешь.

— А если справку не примут? Обратно в Курск поедешь?

— Примут… — сказал он без особой уверенности и кивнул на мою гитару. — А ты с гитарой на музыкальный, что ли? Так это, наверное, не здесь, не в университете, ты очередь не перепутал?

— На инженерный, — ответил я. — А гитара просто со мной, я без нее никуда не езжу.

— Понятно, — сказал он и, помолчав, добавил: — А я на физику. Если справку примут.

— Примут, — сказал я уверенно, потому что мне дома такую же бумажку выдали за одно утро, так с чего бы курской быть хуже.

— А туалет тут где, не знаете? — спросил кто-то спереди на весь коридор.

— Вниз по лестнице и налево, — ответили ему сразу с двух сторон. — Да иди спокойно, место твое никто не займет.

— Это они так думают, что не займут, — сказала мать курского парня сыну, но так, что услышал и я.

Я передвигал чемодан с гитарой на шаг, переступал следом и думал про Таськин вопрос: какой мне попадется сосед по общежитской комнате. Какой-нибудь да попадется, в этом я был уверен. Возможно, он даже стоит где-то тут неподалеку, в той же очереди. Поживем — увидим.

Когда я подошел к окну, худая служащая с карандашом в седых волосах даже не подняла головы.

— Письмо о зачислении и паспорт, пожалуйста.

Я подал, и она наконец коротко на меня глянула. Паспорт раскрыла на фотографии и долго сверяла ее с моим лицом, а письмо только пробежала глазами.

— Гончаров Роман Петрович, — буднично проговорила она. Потом отложила паспорт с письмом, выдвинула ящик и достала оттуда тонкий скоросшиватель, который лежал отдельно, поверх общей стопки. — Гончаров… Ваше личное дело у нас с прошлой недели. Мы вас ждали.

— Гончаров?.. — переспросил кто-то у меня за спиной. — Тот самый, что ли? Который по телевизору?

— Тот самый, — ответил ему другой голос. Радости в нем не было никакой.

Я не оглянулся, но почувствовал острую досаду: началось. А служащая уже листала мое дело. Интересно, кто еще, кроме этой канцелярии, ждал меня в Москве?

— Аттестат с приложением, медицинскую справку и фотографии, пожалуйста.

Я послушно выложил на стол свою папку с документами. Служащая привычным жестом выдернула карандаш из седых волос, сверила номер аттестата с какой-то строчкой в моем деле и поставила галочку, потом развернула медицинскую справку и прочитала ее до печати, а фотографии пересчитала, разложив веером.

— Шесть, все верно, — сказала она и убрала их в конверт. — Гончаров, вы зачислены по результатам Всесоюзного подтверждения без вступительных испытаний на инженерное отделение механико-математического факультета, программа «Механика и управление машинными системами». Стипендия государева. Все верно, Гончаров?

— Да, все правильно.

Программу эту я вписал в московский бланк еще дома. Инженерных направлений там было на выбор с десяток, и первое, что попалось на глаза, я вычеркнул без раздумий: подъемно-транспортные машины. Краны я в прошлой жизни знал изнутри, в НИИ мы их и доводили: гоняли на стенде до отказа, смотрели, что треснет первым и почему гудит редуктор. Учить это заново пять лет значило бы прожить ту же жизнь второй раз, только с зачеткой.

Совсем уж уходить от железа тоже не хотелось, без него я себя не представлял. Зато точно знал, куда это железо пойдет дальше, потому что видел своими глазами: через двадцать лет в любой машине будет больше датчиков, электроники и программ, чем шестеренок, и тот, кто не мыслит на перспективу уже сейчас, останется чинить старое. Здесь до этого еще не дошли, и глупо было бы с моей стороны не подготовиться заранее, встав в нужную колею.

Машинные системы и управление ими были как раз про это: не машина сама по себе, а электрика, датчики, программы и человек за пультом. А заодно впереди просматривалась возможность окунуться в то, чего мне в прошлой жизни не хватило: узел я починить умел, а объяснить тем, кто будет платить за работу, зачем это делать, так и не научился. Что касается профиля, то его я мог выбрать чуть позже, а первый курс у всех общий, так что ошибиться пока было негде.

Почему не химия с моими профессорскими знаниями? Именно поэтому. Зачем учить уже известное? В универ я пошел не ради блестящих оценок, а чтобы чему-то научиться.

— Ну понятно, — хмыкнула служащая. — Я себе заранее пометку сделала, потому что личные дела подтвердившихся раньше остальных пришли к нам из Новосибирска. Так что не пугайтесь, никто вас тут специально не караулил, у меня таких дел на курсе несколько. — Она впервые коротко и по-деловому улыбнулась. — Теперь по порядку. В памятке это все есть по пунктам, так что запоминать не обязательно, но дослушайте.

Очередь и в самом деле была ого-го, к тому же я буквально спиной чувствовал устремленные на меня взгляды, и не сказать, что мне это особо нравилось.

Служащая, не теряя времени, принялась выкладывать передо мной документы, по каждому выдавая короткую справку.

— Временный пропуск в главное здание — действует до получения студенческого билета, предъявлять на входе вместе с паспортом. Направление в сектор Б, к коменданту, ей же отдадите ордер. Первый курс вашей программы живет в главном здании, вместе с мехматом, поэтому сектор Б. Ордер: двенадцатый этаж, блок тысяча двести тридцать четыре, левая комната. Комнату сами вы выбрать не можете, меняться без одобрения коменданта запрещено. Памятка на завтра, двадцать девятое: с девяти утра поликлиника университета, это отдельное здание, дорога в памятке; врач сверит вашу справку и поставит допуск к занятиям. Потом студенческий билет в учебной части, потом читательская карточка. В субботу в десять организационное собрание вашей учебной группы, аудиторию вам скажут в учебной части. Расписание и все прочее получите на собрании. Вопросы?

— Один. Сектор Б — это куда идти?

— По указателям: направо, через переход до второй проходной. Там дежурная, она направит к комендантше. — И подвинула ко мне паспорт и стопку. — Все. Следующий!

Я убрал бумаги в папку в том порядке, в каком она их выдала, поднял чемодан и, придерживая гитару за спиной, двинулся по коридору обратно, к макету лунной базы и указателю «Сектор Б». По правде говоря, ее объяснений оказалось не так чтобы достаточно, и поначалу без опытной собаки-поводыря заблудиться тут было раз плюнуть.

— Это тот, с подтверждения? Который при государе стоял? — донеслось мне в спину.

— Он самый. По телику казалось, он повыше, — ответили ему, и кто-то хихикнул.

Выше так выше. Мне за эти недели уже до черта надоело быть великим и ужасным Гарри Поттером, тьфу, то есть рекордсменом и стипендиатом, и очень хотелось влиться в толпу, сделавшись обычным студентом. Молекулой в бескрайнем университетском море, ничем не лучше, но и не хуже других.

У макета лунной базы я поставил чемодан, прислонил к нему гитару и достал трубку, чтобы проверить, ловит ли тут вообще. Связь, как ни странно, мгновенно появилась, черточки загорелись все до одной. Я набрал домашний.

Поначалу мне долго не отвечали, я успел подумать, что они еще не доехали из Приазовска, и тут трубку сняли, и стало слышно, как на заднем фоне журчит вода.

— Ромка! Господи, ну наконец-то! Я тут посуду мою и на телефон смотрю, уже в Приазовск в справочную звонить собиралась, а отец говорит: не смей, он же не маленький. Долетел? Все нормально?

— Долетел, мам, все нормально, стою в университете с бумагами, комнату уже дали. Сейчас заселяться, а вечером позвоню как следует и все расскажу по порядку. Отцу и Таське передай, что я на месте.

— Передам. Кофту достань, слышишь? И поешь!

— Достану кофту и прямо в ней и поем, мам, не волнуйся. Вечером все расскажу.

Топать пришлось долго: переходы, лестницы, и через каждый второй поворот указатель, чтобы такие, как я, не заблудились с чемоданом. Оказалось, без собаки-поводыря тоже можно справиться — правда, с третьей попытки. К стыду своему я дважды умудрился спутать повороты, но, чуток поплутав, все же вернулся на заданный курс.

Во второй проходной, уже внутри сектора Б, дежурная переписала меня из пропуска в толстый журнал и показала на дверь напротив лифтов.

— Комендантша там. С ордером и паспортом. Вещи здесь пока можете поставить, не унесут, я пригляжу.

Я с облегчением избавился от чемодана и гитары, пристроив их рядышком с чужими баулами, которые, очевидно, оставили студенты, пришедшие до меня.

Кабинет комендантши оказался узкой комнатой с двумя столами, на одном из которых лежали рассортированные по номерам связки ключей. За другим сидела высокая сухощавая женщина в очках на темном шнурке. Перед ней стоял смуглый парень моих лет, только повыше, в импортной на вид куртке. Он обернулся на скрип двери и кивнул мне.

— Атажукин Кантемир Асланович, ордер в блок тысяча двести тридцать четыре, левая комната, — прочитала комендантша, водя по бумаге маркером. — Так. Электроприборы с открытой спиралью, оружие, животные, посторонние жильцы есть?

— Есть, — сказал парень. Говорил он правильно, без спешки, будто вслух проверял каждое слово. — Кинжал. Фамильный, мне его дед подарил. Он в кофре, могу показать.

Комендантша не удивилась и голоса не повысила. Развернув к парню лежавший под стеклом отпечатанный лист, поставила карандаш на строчку:

— Пункт седьмой. Хранение холодного и огнестрельного оружия в общежитии не допускается, независимо от происхождения и ценности предмета. Сдаете мне под расписку в сейф. Выдам тому, кого вы укажете, с паспортом и доверенностью от семьи. Как ваши заберут, расписку погашу. Это все, что я могу предложить, Атажукин.

Я ждал, что он сейчас начнет спорить: дед, род, честь. Но парень оказался покладистым и здравомыслящим.

— Понял, — сказал он. — Сдам сейчас. Заберет мой земляк, аспирант, он в Москве живет, доверенность отец ему вышлет. Кинжал я нашел в кофре уже перед посадкой в самолет: отец положил, не сказав мне. Не выбрасывать же его было в аэропорту, вот и довез. Дед бы нас обоих за это выпорол.

Он присел к стоявшему у двери кофру, щелкнул замками и достал сверток в темной ткани, не разворачивая. Комендантша нудеть не стала, даже посмеялась над упоминанием деда и убрала запрещенку в железный шкаф за спиной. После чего заполнила расписку, дала Кантемиру подписать и протянула ключи и талон.

— Ключ от комнаты, ключ от блока, ключ от вашего ящика в секретере. Талон на белье обменяете у дежурной на этаже. Ведомость одна на комнату, заполните вдвоем с соседом, ему и выдам. Следующий.

Соседом, судя по всему, предстояло стать мне. Женщина взяла мой ордер, прочитала целиком, сверила с паспортом и посмотрела на меня поверх очков.

— Гончаров Роман Петрович. Тот же блок, левая комната. Меня зовут Рябцева Антонина Павловна, комендант сектора Б. Электроприборы, оружие, животные?

— Отвертка с пассатижами. Отец в дорогу собрал. Это не оружие?

— Это инструмент, — успокоила она и выложила мои три ключа и два листа. — Инвентарная ведомость, один экземпляр на комнату. Талон на белье такой же. Теперь оба слушайте, потому что каждый год кто-нибудь этого не слышит. Ведомость вслепую не подписывать. Придете в комнату — проверите замок, лампу, стекло, розетки, мебель по списку. Что сломано, поцарапано или треснуто, пишете в графу «Примечания», и я это заверю. Если сейчас подпишете не глядя, в июне с вас спросят за царапину, которая была там до вас. Ясно?

— Ясно, — сказали мы вразнобой, и Кантемир добавил: — Все проверим, Антонина Павловна.

Тетка посмотрела на нас взглядом, в котором откровенно читалось «видала я таких проверяльщиков, пока дойдете — все забудете, а мне потом расхлебывать», но ничего не сказала и сделала вид, что поверила.

— Столовая сектора в цоколе, до восьми вечера. Второе одеяло, если замерзнете, у дежурной. Розетки в комнате только под лампы и зарядку. Кипятильники, плитки и самодельные нагреватели запрещены, пункт девятый: первый раз акт и разговор со мной, второй раз выселение. Чайник кипятите на кухне, там плиты. Если что-то сломается, сами не чините, скажите дежурной, заявку передадут в хозяйственную часть. — Она уже тянулась к следующему ордеру. — Идите, лифты сейчас свободнее, чем будут через час.

В коридоре мы оказались вдвоем, сразу потянувшись к вещам. Причем у Атажукина с собой был кофр такого размера, что в нем запросто могли поместиться мой чемодан вместе с гитарой, а если хорошенько утрамбовать, то и Таська со щуплым дядей Толиком.

— Кантемир, — сказал парень и протянул руку. — Можно просто Кан. Соседи, значит.

«Кан. Шао Кан», — мысленно улыбнулся я, но озвучивать не стал.

— Роман, — представился я и пожал его жесткую ладонь. — Раз уж нам в одну комнату, давай сразу на ты, Кан.

— Давай, Ром, — кивнул он. — Если не рассоримся, нам пять лет одним воздухом дышать. К диплому или побратаемся, или станем смертельными врагами.

— Лучше первое.

— Ага, — ухмыльнулся он. — Но даже кровные братья, если живут в одной комнате, могут друг друга та-а-ак задолбать, что туши свет!

Посмеиваясь и перешучиваясь, мы подошли к лифтам. Правда, далеко не первыми, там уже столпилась очередь с чемоданами, коробками и одним фикусом в кадке. Пока мы ждали, я успел прикинуть, что в Таськином вопросе про лифты одним числом не отделаешься: их тут было много, но заняты оказались все.

Кантемир, окинув взглядом толпу, поставил кофр на пол и не сел на него, как другие, а замер рядом, не касаясь стены.

— Смотри, — сказала за нашими спинами девчонка своей соседке, не особо понижая голоса, — на двенадцатом теперь будут жить лауреат и князь, причем в одной комнате. Комендантша, конечно, отожгла. Веселая тетка.

— Какой еще князь? Ты чего выдумываешь? — буркнула ей в ответ девчонка с сиплым, как при простуде, голосом и шмыгнула носом — наверное, так же как я, не послушалась мать, твердящую про кофту.

— Да этот, кавказский, с кофром. Фамилию в проходной называли, я сама слышала. Жуков, что ли, только не Жуков.

Я не обернулся, а Кантемир и бровью не повел. Только когда двери лифта открылись и мы втащили внутрь его кофр и мой чемодан, я спросил:

— Ты правда князь или девчонки выдумали?

— Правда, — хмуро ответил он, уставившись на светящиеся цифры над дверью. — Здесь это ничего не значит, Ром. Пропуск у меня спросили, как у всех, и кинжал забрали, как забрали бы у любого. Я за этим сюда и ехал. Чтобы как все.

Ну вот, приехали. Теперь про нашу комнату будут трындеть все кому не лень, и простуженные, и здоровые. Слился, называется, с толпой — нарочно не придумаешь.

— Ну и комнату нам собрали, — не сдержался я, — весь этаж обсуждать будет.

— Я так и понял, когда комендантша твою фамилию прочитала, — ответил он и все-таки посмотрел на меня без тени улыбки. И непонятно было, доволен он новым соседством или раздражен.

Лифт, пока мы болтали, остановился на двенадцатом. Двери разошлись прямо в коридор, где у стены поставили длинный стол, и за ним женщина в халате выдавала по талонам постельное белье.

Жизнь на этаже кипела вовсю, народ приезжал и осваивался, пытаясь по-быстрому устроить нехитрый быт: двое пацанов стояли перед столом с талонами, парни и девушки сновали туда-сюда по коридору, перетаскивая какие-то баулы, стопки белья и полотенца, из открытой двери где-то вдалеке бубнило радио и кто-то бренчал посудой, а из-за поворота доносились громкие девичьи голоса, создающие какофонию, какая бывает только на привозе и птичьем рынке.

Через пару минут, когда парни отошли, слегка взмыленная женщина забрала наши талоны, выдала по стопке белья и записала обе фамилии в журнал.

— Тридцать четвертый блок по левой стороне, мальчики, — сказала она. — Душ в блоке свой. Кухня за поворотом, общая, полки подписаны, чужое не трогаем. Сушилка для белья там же, на кухне.

Пока шел к комнате, я вспомнил, что мать велела все белье перестирать, а лучше купить новое. Сегодня, решил я, застелю что дали, а перестирывать буду постепенно.

Кантемир открыл дверь блока, за которой был тесный тамбур, две двери по бокам и еще две в торце: туалет и душевая с раковиной на четверых. За правой дверью кто-то ходил и передвигал стулья. Наша была левая.

— Давай ты, — кивнул мне Кантемир.

Я отпер дверь и вошел.

Комната была три на четыре, не больше. Две узкие кровати вдоль стен, на каждой скатанный матрас, подушка и одеяло, между кроватями проход шага в полтора. Два письменных стола, один у окна, другой у стены, к каждому по стулу, секретер с откидной доской и двумя ящиками на отдельных замках, встроенный шкаф, полка над каждой кроватью, лампа под абажуром.

Никаким привычным мне «евроремонтом» тут и не пахло, но все было свежее и чистое: стены недавно белили, паркет натерли. Из окна открывался вид на крышу соседнего корпуса и небо, а по стеклу ползли капли. Дождь, о котором предупреждала мать, все-таки начался.

— Тесновато, — сказал я. — Зато высоко, и окно на весь простенок.

— Я и потеснее жил, нормально, — ответил Кантемир, поставив кофр в проход, так что до окна теперь было не пройти. — Так. Давай сразу решим, где что стоит, пока не разложились.

Решали мы по-хозяйственному, без споров.

— Кофр никуда не влезет, даже под кровать, — сказал Кантемир, примерившись к нему и так и этак. — Разберу и сдам пустым в камеру хранения, вещей там немного.

— Мой чемодан под кровать уйдет — не проблема. Шкаф тогда пополам: тебе правая половина, мне левая?

— Согласен. Теперь столы. — Кантемир посмотрел на стол у окна так, будто уже разложил на нем свои книги.

— Стол к кровати. Кто у окна спит, тот у окна и сидит, чтобы через всю комнату не ходить.

— Хорошо, — согласился он, щелкнув замками кофра.

— А кровати? — спросил я. — У окна светлее, у двери к выходу ближе, зато кто ночью зайдет, разбудит.

— Выбирай ты, — уступил он. — Мне не принципиально.

— Не-не. Давай рандомом… — брякнул я и тут же поправился: — Монетой, в смысле, чтоб потом без обид.

Князь чиниться не стал, молча достал из кармана рублевую монету, посмотрел на нее и подбросил, не спрашивая, кто орел. Поймал и, не глядя, накрыл ладонью.

— Орел — окно мое, решка — твое. Согласен?

— Идет.

Кантемир убрал руку. Сверху был орел.

— Ладно, — пожал я плечами. — Мне у двери даже удобнее: утром выходить спокойнее.

Так у меня в Москве появилась кровать — узкая и у самой двери. Я сел на нее, проверяя, и сетка подо мной спружинила. Только тут я сообразил, что вместе с окном соседу ушел и стол у окна, а мне достался тот, что у стены. Вот же я дурак, сам монету предложил. Ладно, зато не побеспокою его, если поздно вернусь. А я вернусь и не раз, надеюсь, все-таки в монахи не записывался, а молодое, здоровое тело требует. Эх, блин, может, и права была Ленка Пападаки, только зря время потеряли.

Ладно, мне бы сначала с чувствами к Кире разобраться, мои они или от Ромки в наследство достались, а девушки потом.

Потом мы с Кантемиром проверяли все по ведомости. Замок в двери держался, ключ ходил туго, но работал. Розетки у обоих столов сидели крепко, лампа горела, стекло было целое. Единственное, что нашлось, — старая царапина поперек моей столешницы, глубокая, будто кто-то тащил по ней утюг. Я вписал ее в «Примечания», и Кантемир расписался следом.

Защелка на чемодане за дорогу разболталась, и я, достав отцовский сверток, подтянул в ней винт, а отвертку с пассатижами и изолентой убрал в свой ящик секретера.

Документы и деньги я переложил туда же, в секретер. Папка и все крупные купюры, что лежали во внутреннем кармане, на дне сумки и в кошельке, кроме мелочи на день, перекочевали в ящик под замком, а ключ от него я убрал во внутренний карман, к трубке.

Гитару в чехле поставил в щель между шкафом и стеной. Встала как влитая. Сестрино письмо я из папки вынул, прежде чем убрать ее под замок, и положил на полку над кроватью, а над моим столом пока оставалось место для карточки с лимана. Хотелось верить, что Таська из вредности не выберет тот кадр, где у меня один глаз закрыт, а второй косит.

Кантемир к этому времени вытащил из кофра половину вещей, разбирая их на кровати. Отойдя к двери, я закрыл ее, потому что из тамбура тянуло сквозняком, повернулся к своей кровати… и увидел серое системное окно.

Рубашки Кантемир складывал на своей кровати так же, как дома, одним и тем же способом, чтобы любую можно было взять из стопки не глядя. Кофр стоял раскрытым в проходе, половина вещей уже лежала на одеяле, а вторая ждала своей очереди.

Роман в это время закрыл дверь, потому что из тамбура тянуло холодом, и внезапно затих. Кантемир поднял голову от рубашек. Побледневший сосед стоял у своей кровати и смотрел в простенок у шкафа, где не было ничего, кроме полки. Сперва Кантемиру даже сделалось не по себе, настолько это было странно. Складывалось ощущение, что парень призрака увидел, или, что еще хуже, это какой-то приступ и сосед сейчас упадет и забьется в припадке. И что тогда делать, куда бежать, где искать врача в незнакомом здании?

Кантемир сразу же спросил, не нужна ли помощь, но Роман тряхнул головой и как ни в чем не бывало отговорился последствиями перелета, во что, в принципе, легко было поверить: в горах на спуске тоже так бывает. Кантемир вздохнул с облегчением и вернулся к рубашкам. Роман тоже посидел пару секунд, после чего встал и раскрыл левую половину шкафа.

Днем у коменданта Кантемир принял его за такого же иногороднего первокурсника, каких было полно в каждой очереди. Но когда Рябцева прочитала его фамилию, стало ясно, с кем предстоит иметь дело. Первые слова Гончарова были про отвертку с пассатижами, которые отец собрал ему в дорогу. Не оружие ли это, спросил он так серьезно, что даже непонятно было, шутит или нет.

Церемонию Подтверждения в августе Кантемир смотрел дома, с матерью и Дисаной, и Гончарова запомнил. Школьник из маленького города взял первое место на подтверждении и стоял рядом с государем, а потом про него неделю говорили по всем каналам.

Кантемир ждал избалованного высокомерного хмыря, рассудив, что такой человек будет либо держаться отстраненно, либо говорить исключительно о себе.

А этот первым предложил перейти на ты. У лифтов не обернулся, когда девчонка за спиной назвала его лауреатом, а в кабине спросил в лицо, правда ли Кантемир князь, вместо того чтобы шептаться об этом за дверью. Кантемир ответил, что титул ничего не значит, потому что правда так думал.

Дальше пошло удивительнее. Рекордсмен предложил разыграть кровати монетой, а столы отдать по кроватям, проиграл и место у окна, и стол при нем, а спорить не стал и спокойно продолжил разбирать вещи.

Чемодан у Романа был набит под крышку, и собирали его, судя по тому, как в нем все лежало, всей семьей. На самом деле в этом парне не было ничего заносчивого, даже наоборот. Обычный провинциальный мальчишка, приехавший в Москву так, как наведываются к родне из райцентра, с одним чемоданом и гитарой.

Стопка рубашек у Кантемира вышла кривой, пришлось переложить ее заново, а потом вынуть из кофра последние вещи. На дне остались книги, а между ними, в углу, еще днем лежал завернутый в темную ткань кинжал деда. Теперь он хранился внизу, в железном шкафу у Рябцевой, отданный под расписку.

Отец положил его в кофр, когда вещи были уже собраны, и не сказал об этом ни слова ни дома, ни на прощание. Кантемир узнал об этом, когда отца рядом уже не было.

Квартиру в Москве Дом снял бы ему по первому запросу в тот же день, но Кантемир отказался. Ему нужны были обычная студенческая жизнь и удаленность от землячества, где многие знали его отца и кое-кто уже присмотрел ему невесту. Семья согласилась только потому, что в главное здание не войти без пропуска. И все же отец попросил земляка присматривать, а Кантемир об этом знал, хотя ему никто не говорил, и молча злился.

Кинжала в багаже дед бы не потерпел. Дед Темрюк родился в чужой стране и полжизни прослужил в гвардии чужого двора. Домой он вернулся, когда Кантемиру было шесть, и Дом Атажукиных снова встал в реестр его стараниями. При деде кинжал либо носили, либо не брали вовсе, и, сказав коменданту, что старик выпорол бы обоих, Кантемир не шутил.

Теперь придется самому звонить отцу, потому что комендант выдаст клинок только по доверенности от семьи. Сказать нужно один раз, коротко и без объяснений: отец их не любит, и дед не любил. Дома про Атажукиных говорили, что они «слово не повторяют», и Кантемир учился этому у отца, как и тот у своего.

Книги он поставил на полку над кроватью.

Девчонка у лифтов назвала его князем. Это слово он слышал с детства и понимал, что оно означает дома: тебя знают, ты платишь за столом, а на застольях сидишь где положено и улыбаешься кому положено. Мать держала фонд, из которого горские студенты получали стипендии, и каждая женщина в этом фонде помнила Кантемира малышом и охотно об этом говорила.

Старшему брату все это шло. Казбек был наследником, вел конезавод и отцовские подряды в Нальчике, здоровался за руку с половиной республики. От этого слова он не морщился, потому что оно было про него. Отъезд младшего он называл московским проектом отца и произносил это так, что мать выходила из комнаты.

В роли младшего жилось неуютно, не было у него той четкой колеи, на которую брата с сестрой поставили прямо с рождения. Им и в голову не приходило хотеть чего-то другого. Дисана, органичная в своей роли, даже научилась скучать на смотринах так, чтобы мать не заметила. А вот Кантемир был вторым сыном, и от слова «князь» ему доставались одни обязанности.

Товарищество отца строило тоннели, мосты и противолавинные галереи по всему югу, а канатные дороги он считал своей гордостью. Нормы, допуски и крупные подряды при этом писали в московских комитетах, где кавказский подрядчик до сих пор был диковинкой. Говорил отец об этом за ужином спокойно, без сожалений.

Кантемира первым из рода отправили в Москву за инженерным дипломом и именем, которое в этих комитетах будут читать как любое другое. А сам он хотел строить мосты и знать, что они держатся на его расчетах. А еще мечтал о простой студенческой жизни, как у всех, без отца, деда и Казбека за спиной. И не любил слова «князь», потому что на самом деле князем себя не чувствовал и очень надеялся, что тут, в Москве, подальше от рода, сможет наконец вдохнуть полной грудью и начать общаться с людьми не как младший сын, а как обычный человек.

И первыми такими новыми людьми — кроме Гончарова — оказались соседи: говорливый Денис Веденеев и молчаливый Илья Мальцев. Кантемир, услышав, что чайник на кухне общий, а кружки у них есть, позвал всех вечером к себе.

Завтра он купит то, чего ему тут не хватает: свой чайник на кухню, чтобы не ждать общего, и хороший чай. Отец дал на это денег отдельно, и обсуждать тут было нечего. Дома гость не платит, а первые дни все трое были у него гостями, что бы они сами об этом ни думали. Второй сын или первый, он вырос в своих традициях, отказаться от которых было все равно что отпилить себе руку. Можно, но кто ты потом будешь, без руки?

К вечеру кофр наконец опустел. Рубашки легли в правую половину шкафа, и, прежде чем отнести кофр в камеру хранения, Кантемир набрал земляка.

Говорили на своем. Земляк обрадовался, расспросил про дорогу и про комнату, а дослушав про кинжал и расписку, помолчал и спросил, знает ли отец.

— Еще не знает. Я сам ему сегодня позвоню и все скажу, — сказал Кантемир. — Доверенность он вышлет завтра, раньше субботы она сюда никак не дойдет. Как дойдет, я тебе позвоню, и придешь с паспортом.

В том, что отец выправит бумагу завтра же, Кантемир не сомневался. Кинжал деда в чужом сейфе он не оставит ни на один лишний день.

Земляк обещал прийти, как только позовут, и спросил, с кем Кантемира поселили. Посмотрев на Романа, он ответил, что сосед нормальный. Фамилии не назвал, хотя земляк узнал бы ее с первого слова. Отцу сообщать об этом было ни к чему, а земляк спрашивал для него.

Кантемир защелкнул пустой кофр, взял его за ручку и, протиснувшись мимо кровати, вынес в тамбур. Отцу он позвонит снизу, когда за спиной никого не будет.

Прежде чем продолжить читать, я убедился, что Кантемир занят своими делами, и только после этого просмотрел все сообщение системы целиком.

Проснулся я не от будильника, а от того, что в темноте хлопнула дверца шкафа и что-то стукнуло об пол. Спросонья не сразу понял, где нахожусь и почему потолок такой высокий, потом вспомнил и сообразил, что это Кантемир собирается на пробежку. Причем без света и почти без звука, вот только молнию на его сумке в ночной тишине было слышно через всю комнату.

С этой мыслью почему-то вспомнилась вчерашняя идея системы: выборы старосты в субботу в десять утра. Все, больше я не усну, а лежать и думать про это дурацкое задание — только лишний раз себя накручивать.

— Ты чего вскочил? — спросил Кантемир, заметив, что я сел. — Спи, Ром, я тихо. К семи вернусь.

— Ага, тихо. У тебя шкаф на всю комнату хлопает, — сказал я и потянулся за штанами. — Кан, ты же на стадион? Я с тобой.

От неожиданности сосед застыл с кедами в руке.

— Ты бегаешь? — свистящим шепотом спросил он. Стены тут были такие тонкие, что голоса запросто могли разбудить соседей.

— Не-а. Но хочу взяться за себя, раз уж начал новую жизнь. Можно с тобой за компанию?

— Пойдем, почему нет, — сказал он и, кажется, усмехнулся. — Только ждать не буду, учти, буду бегать как обычно.

— А я и не прошу. Отстану, так сам дойду, не потеряюсь. В крайнем случае днем с собаками поищете.

Я натянул спортивный костюм и кроссовки, и мы вышли. Длинные гулкие коридоры в утреннем полумраке казались незнакомыми, ничто уже не напоминало о вчерашнем шумном дне. Все еще спали, и каждый шаг отдавался в тишине длинным дребезжащим эхом.

Кантемир, не дожидаясь меня, потрусил в своем темпе прямо от крыльца общаги, так что мне ничего не оставалось, кроме как пристроиться вслед, стараясь поймать ритм. До стадиона бежали по мокрой аллее, и первые метры я просто дышал, потому что тело еще толком не проснулось. Потом Кантемир прибавил, и я тоже поднажал. Соревноваться я не собирался, а вот отстать не хотелось, так что просто сохранял дистанцию, стараясь не сбить дыхание. Сила и выносливость у меня после летних издевательств системы проснулись такие, что можно было бы и обогнать, только зачем?

На стадионе Кантемир сделал два круга и комплекс упражнений у турника. Я повторил все в точности и повисел на перекладине, чтобы не растерять то, что набрал за лето.

— Ну как, Ром, живой? — спросил Кантемир на обратном пути. Он даже не запыхался, а смотрел на меня уже не так, как вчера. — Завтра тоже со мной пойдешь или хватит с тебя?

— Пойду, почему нет-то? Только, если просплю, ты меня не жди, беги один.

— Не проспишь, я тебя растолкаю, — улыбнувшись, пообещал он. — Ты же сам напросился.

В блок мы вернулись почти в семь. Оба соседа уже встали: Илья Мальцев вытирал голову в тамбуре, а за дверью душевой громко и фальшиво пел Денис Веденеев. Когда он вышел, Кантемир кивнул мне на дверь.

— Иди первый, Ром. Тебе в поликлинику, а я и попозже успею, чего нам вдвоем в одной очереди толкаться.

Вода была горячая, напор нормальный, и я простоял под ним дольше, чем собирался.

Денис успел одеться и повесить полотенце на шею. В тамбуре, пока я вытирал голову, он будто ненароком спросил:

— Слушай, а ты как сюда добирался, поездом? От вас же ехать и ехать. Мне-то час на электричке, а тебе сколько?

— Самолетом, — ответил я без задней мысли, занятый своими делами. — А от Внуково на такси, автобус искать не стал, чемодан здоровый. Не то чтобы тяжелый, но в метро с таким было бы капец неудобно…

— Самолетом? — присвистнул Денис. — А билет почем, если не секрет?

— Тридцать шесть.

— Ничего себе, — сказал он с уважением, и по лицу было видно, что он примеряет эти тридцать шесть к своим электричкам. — Ну да, зато за два часа. А такси от Внуково сколько?

— Восемь, по талону.

Тут я спохватился, но было поздно: Денис уже ушел к себе. Ведь я-то получил наградные, да и опыт той жизни, где я был уже взрослым, состоявшимся человеком, наложил отпечаток. Да, не князь, но деньги у меня были, а он мои тридцать шесть рублей к своим электричкам примерял. Я хотел, но не мог сказать ему, что отсутствие денег — это не порок и уж точно не его вина, за которую перед кем-то из нас надо оправдываться.

Завтракать я пошел сразу после душа, найдя столовую сектора в цоколе по указателю. Вчерашний пропущенный обед давал себя знать ноющим чувством в животе и мечтами о яичнице. Яичницы на раздаче не оказалось, зато каша была горячая, с маслом, а к чаю дали булку с маком, и после стадиона я бы съел еще одну.

Вернувшись, достал из внутреннего кармана куртки ключ от своего ящика, открыл секретер и собрал папку: паспорт, памятку служащей, временный пропуск. Крупные купюры остались лежать под замком, с собой я взял только на проездной, еду и то, что мы сегодня будем покупать блоком.

В половине девятого я закрыл комнату, подергал дверь, проверил ключ и спустился вниз. Поликлиника стояла отдельно, за деревьями, и дорогу к ней в памятке нарисовали одной стрелкой: из проходной, через двор и вдоль аллеи. Дождь за ночь кончился, асфальт подсох, и идти без чемодана оказалось приятно.

В поликлинике к девяти уже собралась очередь человек в двадцать, все с одинаковыми памятками в руках и нетерпением на лицах. Я занял свое место за девушкой с двумя косами и стал ждать, как все.

Очередь, на удивление, двигалась довольно резво: справки мы все сдали еще вчера, и врачу оставалось только сверить их с формой и поставить допуск.

Так что уже через полчаса медсестра выдала мне бланк допуска, который я кривовато заполнил на подоконнике, а врач нашел мою справку в стопке, спросил, на что жалуюсь, дождался ответа, для порядка послушал и поставил отметку. Обычная процедура, если не считать одного: название моей программы не влезло в строчку бланка.

— Молодой человек, у вас тут обрывается, — сказала медсестра, повернув ко мне бланк. — «Механика и управление…» И что дальше? Сокращать нельзя, у них потом в учебной части не примут.

— Машинными системами. — Я достал памятку и показал ей полное наименование. — Вот, тут написано, можно с нее списать.

— Так бы сразу и показали. — Поджав губы, она дописала меленько поверх линейки и шлепнула печать. Будь ее воля, она бы, выстроив нас всех в коридоре, пробежалась вдоль ряда со стетоскопом. А потом отшлепала печати прям на спинах: годен, годен, годен. Конвейерным методом, как при фасовке куриных тушек. — К занятиям допущен. Бланк сдадите в учебную часть, они его в дело подшивают. Следующий!

У выхода из поликлиники я пересекся с Кантемиром, который шел занимать ту же очередь с такой же памяткой.

— Народу там как в лифте с утра, — предупредил я его. — Человек двадцать.

— Постою, — беспечно махнул он рукой. — Мне все равно до обеда делать нечего.

Ну а я к десяти уже был свободен, с бланком в папке и целым часом до встречи. Обратно пошел той же аллеей, попав в здание через главный вход.

Без чемодана лунная база показалась мне куда привлекательнее, чем вчера! У гусеничной машины сзади стоял прицеп с бочками, между куполами тянулись трубы, а у одной из фигурок в руках было что-то вроде планшета. Я обошел макет кругом и только тогда заметил рядом стенд с объявлениями, а на нем среди расписаний секций и продажи учебников листок, отпечатанный крупно и без украшений:

«Семинар профессора П. И. Кологривова. Для студентов всех факультетов с первого курса. По субботам с шестнадцати часов, в центральной части здания; аудитория будет указана здесь же накануне. Первое занятие 6 сентября. Тема первого занятия: „Как доказать то, что и так всем очевидно“. Запись на первом занятии».

Как доказать то, что всем очевидно. Я перечитал и усмехнулся: в Новосибирске Кологривов именно этим меня и добил, потому что очевидного, как выяснилось, в моей работе было меньше, чем я думал. Суббота, шестое, четыре часа. Через неделю. Ну вот, Павел Игнатьевич, я приехал.

Настроение заметно улучшилось, и я, насвистывая, вышел на крыльцо, к ступеням.

Ждал и почему-то волновался, хотя это была просто встреча с другом. И совсем неважно, что другом была симпатичная девушка. Нет, не так, очень красивая, обаятельная девушка.

Ланская появилась к одиннадцати, поднявшись по ступеням со стороны аллеи, с ракеткой в чехле за спиной и влажным после душа хвостом. В Новосибирске я видел ее на корте и в зале при государе, а тут она была дома, в своем городе, и это ощущалось даже по тому, как она шла: не читая табличек над дверями.

— Ну вот, — сказала Нина, оглядев меня с головы до ног. — Без чемодана ты уже почти похож на студента, Роман.

— Привет. Почти? А чего не хватает?

Она подошла и одернула на мне воротник кофты, который завернулся под куртку. Прикосновение вышло короткое и совершенно бытовое, а я ощутил его острее, чем хотел бы.

— Вот теперь студент, — заметила она. — Ну, куда сначала? Что там у тебя в памятке?

— Студенческий, потом читательская карточка, — ответил я с позорной поспешностью, потому что про бумаги говорить было проще. — И проездной где-то надо купить, а где, не знаю.

— Пойдем, покажу, где что. Только в очередях сам стоишь, ладно? У меня после тебя тренер, а он ждать не любит.

— Да мне только показать и надо. Дальше сам, не маленький.

Мы вернулись в вестибюль и пошли к учебной части, а по дороге Нина показывала не университет вообще, а то, что мне понадобится в ближайшую неделю, давая бытовые советы: где короткий переход, какой лифт всегда забит, где по лестнице подняться быстрее, и что за Ломоносовским проспектом стоит забор, а не библиотека.

— Строят, — объяснила она. — Новую библиотеку. Обещают года через два, а пока все в старую ходят.

— А ты сама-то где учишься? — спросил я. — В физкультурном? Тебе же с тренировками по-другому никак.

Нина не ответила. Она шла рядом и молчала так, что я сначала решил, будто вопрос прозвучал бестактно: может, со сборной у нее что-то не так и я наступил на больное. А потом она сказала, прямо и внимательно глядя уже не в переход, а на меня, словно хотела увидеть, какая реакция отразится на лице.

— Здесь. На химфаке. Я еще в июне решила, до подтверждения.

Нина внимательно на меня смотрела, но если рассчитывала на какую-то особую реакцию, то ее не было.

— На химфаке? — переспросил я. — Серьезно? А почему химия, а не спорт?

— Потому что мне это интересно. — Она наконец отвела глаза, и мне показалось, что Нина довольна тем, что увидела. — И потому что получается. Я же премию по химии получила, забыл? Куда мне еще идти…

— А тренер что сказал?

— Что дневная учеба со сборной не совмещается, — вздохнула она, пожав плечами. — До первой сессии попробую и то и другое. Не потяну, уйду из сборной. А химфак не брошу.

Я понял, что Нина сейчас выложила мне то, из-за чего у нее дома, наверное, состоялся не один разговор. Хвалить не хотелось, кто я такой, чтобы решать за нее, что правильно, а что нет. Но все равно мне такой выбор понравился, может, потому что сам я тоже тяготел к наукам, а не к спорту. Профессиональный спорт… он все равно больше про тебя самого, про личные успехи и славу на потеху зрителям. А вот наука… Впрочем, и наука науке рознь.

— Главное, что сама решила, Нина, — сказал я вместо этого. — Я бы, наверное, не рискнул.

— Ты рискнул больше, — ответила она не оборачиваясь. — Ты, Ром, вообще из своего города уехал, а я дома осталась. Пойдем, там очередь наверняка уже до лестницы.

Насчет очереди Нина угадала, так и было: окно «Студенческие билеты. Первый курс» и человек тридцать перед ним, все с такими же памятками, как у меня. Мы подошли к хвосту, Нина встала рядом, и я успел подумать, что она могла бы уйти и подождать в стороне, но осталась.

В толпе нас узнали почти сразу, причем сначала не меня. Неудивительно, ведь лицо у Нины запоминающееся, да и третье место по стране она взяла.

— Ланская, — сказал рослый парень в темной рубашке, стоявший впереди, человек через пять от хвоста, и произнес это во весь голос, — а ты чего ухажера через служебный не проведешь? Не стесняйтесь, мы поймем. Таким все можно, чего вы тут с простыми смертными толкаетесь.

Нина успела только повернуться, но я заговорил первым.

— Девушка, вы же последняя? — спросил я у девчонки с двумя куцыми хвостиками, в спину которой дышал последнюю минуту.

— Да, — сказала она растерянно, глянув мне за спину.

— Ну, тогда правильно стоим, — удовлетворенно заключил я.

Парень в темной рубашке хмыкнул и отвернулся. Нина так ничего и не сказала, но и в сторону не отошла, хотя ее эта толпа вообще никак не касалась.

Очередь, в отличие от утренней в медблоке, еле ползла. Впереди кто-то долго объяснял в окно, что фотографии он привез, но не такие. Потом подошел тот самый рослый парень в темной рубашке, и я услышал, как служащая в окне сказала ему:

— А бланк из поликлиники где? Без отметки о допуске студенческий не выдам.

— В комнате оставил, — сказал он. — Я же с утра там был, я сейчас…

— Без бланка выдать не могу. Следующий.

Он растерялся, потому что за ним стояло еще человек двадцать, и уйти значило потерять место и полдня.

— Слушай, ты беги за бланком, — сказал я ему через головы, не громко, но так, чтобы он услышал. — До меня очередь еще полчаса ползти будет, успеешь. Скажу, что ты тут стоял.

Служащая уже тянулась к следующему заявлению. Он посмотрел на меня с нечитаемым выражением лица, чуть посомневался, а потом кивнул и припустил к дверям. Краем глаза я заметил удивленный взгляд Нины, которая после его подначки не проронила ни слова.

Вернулся рослый весь взмыленный, зато с бланком, когда до окна мне оставалось два человека, и я пропустил его перед собой.

— Э, а этот куда? — буркнули сзади. — Мы, значит, стоим, а он с улицы приходит?

— Он тут стоял, — ответил я. — За бланком бегал, пока я его место держал.

Это была правда, и сзади замолчали.

Билет ему выдали. Отойдя от окна, парень поравнялся со мной и сказал:

— Спасибо. Ну… спасибо, короче. Я думал… в общем, не думал.

— Да ладно тебе, — ответил я. — Я бы тоже мог забыть.

Про служебную дверь он больше не вспоминал. Ушел, я остался стоять.

Нина снова промолчала и ничего не говорила до самого окна. Студенческий мне выдали с фотографией, которую служащая вынула из моего дела. Печать, подпись, синяя корочка с фамилией — и вот я уже числился студентом первого курса. Самым обычным.

— Временный пропуск сдаем, — сказала служащая и протянула руку. — Студенческий теперь и есть ваш пропуск, на входе показываете его. Бланк из поликлиники тоже мне, мы его в дело подшиваем.

Там же в окне я спросил про выборы старосты, и мне назвали аудиторию на четырнадцатом этаже и время: в десять. Заодно спросил, как быть с приездом родных, и получил ответ, что это не к ним, а к коменданту общежития, так как гости оформляются в секторе. Ладно, значит, когда Таське можно приехать, мне скажут не здесь.

Когда мы вышли в коридор, Нина спросила:

— Зачем ты ему помог, Роман? Он же тебя при всех…

— Ну ляпнул, и что? — сказал я. — Из-за этого ему полдня терять? Ты же видела, какая очередь, второй раз он бы до обеда не пробился.

Она не ответила, а взяла меня за рукав и повернула к другой лестнице:

— Нам не туда. Сначала обед, а потом тебе на седьмой, за карточкой. Туда доведу, а там уж без меня.

Обедать Нина повела меня в столовую сектора А, потому что до нее было ближе, чем до нашей в цоколе, и, как выяснилось, знала ее девушка не сильно лучше меня.

— Я тут сама всего третий раз, — призналась Нина, разглядывая раздачу. — Один раз бланк отвозила, потом документы сдавала, вот и все мои экскурсии. Зато столовую нашла в первый же день, потому что есть хотелось.

Заплатили каждый за себя, и она не дала мне даже дернуться к ее подносу. Мы сели у стены, и вот тут я поймал себя на том, что мы обедаем вдвоем. Не в зале, где вокруг тысяча человек, а за столом с двумя тарелками, как на свидании. Я не знал, что с этим делать, так что просто ел. И чувствовал себя почти неловко, потому что ничего подобного не планировал.

За компотом я достал трубку и посмотрел на экран, хотя она не пищала. Сообщения от Киры я ждал с утра. Нина, конечно, заметила.

— Ты чего в трубку все смотришь? Ждешь кого-то? — спросила она.

— Кира сегодня должна до Новосибирска доехать, — объяснил я. Врать не хотелось, да и незачем было. — Обещала написать, как доберется. Она туда в политех поступила.

— Ясенева? — уточнила Нина. — Вы же с ней из одного города?

— Из одной школы даже. Мы одноклассники.

— Понятно, — сказала Нина и отломила хлеб.

А я ощутил себя полным придурком. Сидит напротив девушка, специально ради тебя утро выкроила, а ты в трубку пялишься и про другую рассказываешь. Вспомнилось, как сам писал язвительные комментарии на литературных порталах, когда главный герой вот так же сглупил с девушкой или бездарно все испортил. Ну вот, Гончаров, можешь себя поздравить: теперь ты сам и есть тот герой. Дурак, короче.

Следующие несколько фраз Нина говорила чуть суше, чем до этого: про то, что компот тут лучше, чем чай, и что читательскую выдают до пяти. Ни про Киру, ни про то, кто мы друг другу, она больше не заговаривала, и я бы не смог доказать, что что-то вообще изменилось. А потом она сама вернула прежний тон, спросив, купил ли я уже тетради, и разговор вернулся в колею. Кажется, пронесло.

Расслабившись, я рассказал ей про Кантемира и других своих соседей и общую кухню. Нина удивилась, что мне не предоставили хотя бы отдельную комнату, учитывая мой статус рекордсмена, после чего спросила:

— Ром, если нужно будет помочь подобрать жилье, комнату или квартирку, скажи.

— Пока вряд ли, — сказал я, сделав испуганный вид, мол «упаси боже!». — Не хочу потерять лучшую часть студенческой жизни. Потом же вспоминать будет нечего! Все интересное в общаге происходит, ты что, не знала?

— Ром, я с детства по сборам с командой, уж мне-то не рассказывай, — рассмеялась Нина.

После обеда она довела меня до лестницы на седьмой этаж, к абонементу, и там остановилась.

— Все, Ром, дальше сам, — сказала она. — Мне правда пора, а то от тренера влетит.

— Спасибо, Нина. Я бы тут до вечера по указателям кружил.

Она не стала отмахиваться и не ждала, что я предложу встретиться еще, а сказала так, как будто это уже решено:

— Сегодня я тебе показывала, а как освоишься, ты мне покажешь, как устроился в общежитии. Мне интересно. И про твой удар справа я не забыла, не надейся.

— Ох, Нин… если узнают, что в гости к рекордсмену и кавказскому князю пришла сама Нина Ланская… — ответил я. — Нас с Каном и так уже вся общага обсуждает. А про удар спрашивай сколько хочешь.

Она улыбнулась и ушла первой, а я снова остался стоять, глядя ей в спину, пока ракетка в чехле не скрылась за поворотом. И только тогда осознал, что стою и улыбаюсь. Да, я ступил, но то, что Нина не стала из этого создавать повод обидеться, добавило ей очков в моих глазах.

Читательскую карточку на седьмом этаже мне оформили по студенческому и без очереди, а проездной на сентябрь я купил в окошке рядом с вестибюлем, куда меня отправила библиотекарша: три пятьдесят для студентов.

Итого, к половине третьего дела были переделаны и все бумаги оказались на руках. Студенческий и проездной я убрал во внутренний карман, к трубке, а читательскую карточку решил положить в секретер к остальным документам, потому что таскать ее по городу было незачем.

В комнату я поднялся около трех, почти одновременно с Кантемиром, а за стенкой уже громко переговаривались оба соседа — значит, все были в сборе. Денис заглянул к нам буквально через пару минут, не дожидаясь даже, пока позовут.

— Мужики, я в хозяйственный за тетрадями ходил, чайники там есть, два вида, — доложил он с порога. — Эмалированный подешевле и со свистком подороже. Пошли прямо сейчас? А то вечером собрание, и у вас завтра группа.

Спорить о деньгах в дверях никто не стал: чайник на четверых, все остальное каждый себе. Мне на свой стол нужна была лампа, потому что казенная стояла у окна, у Кантемира, а читать при верхнем свете, когда сосед уже спит, не выйдет. Илья собирался за мылом и тапками, а Денис, как выяснилось, шел с нами за компанию и чтобы показать, где что.

В хозяйственный магазин в цоколе мы спустились в половине четвертого. Народу там было не протолкнуться, у каждого второго прилавка стояли вернувшиеся с лета студенты с сумками, и все покупали одно и то же: мыло, зубную пасту, тетради, лампочки и прочие важные мелочи.

Что интересно, известные мне по прошлой жизни западные бренды почти отсутствовали, зато местных, вроде той же жвачки «Свежесть», в продаже было сколько угодно. Объяснялось это, впрочем, не только государственной поддержкой отечественного производителя, но и требованиями к иностранным компаниям: обязательное производство на территории Союза и адаптация торговых марок. В общем, никакого Head Shoulders, только «Чистые плечи».

У посудного прилавка продавщица выставила перед нами оба чайника. Кантемир глянул и кивнул на тот, что со свистком. Но Илья уже взял в руки дешевый, снял крышку, посмотрел на просвет и провел пальцем по донышку.

— Донышко ровное, а вот тут, — он показал на носик, — шов кривой. Потечет через месяц. Роман, глянь.

Посмотреть было на что: шов у носика и правда шел волной, а ручка сидела с перекосом. Я покрутил второй: у того и крышка садилась плотно, и ручка не болталась.

— Этот, — сказал я. — Свисток нам ни к чему, зато сделан по-человечески. Пять лет прослужит.

— Дороже же, — заметил Денис.

— На рубль на всех, — сказал Кантемир. — Мелочи.

Спорить никто не стал, и свистковый экземпляр был одобрен.

Себе я выбрал простую настольную лампу с металлическим абажуром и длинным шнуром и проверил, как ходит выключатель. Денис купил себе мыло, шампунь и плечики, Илья мыло и резиновые тапки для душа, и я выбрал такие же, потому что ходить в общий душ в домашних не хотелось.

Платили как договорились: за чайник вчетвером, по рублю с копейками, и Илья выложил свою долю первым. Кантемир на это ничего не сказал, только сложил сдачу в карман.

Потом я поднял вопрос насчет готовки.

— Иногда можно и самим что-нибудь пожарить, — предложил я, когда мы проходили мимо сковородок. — Картошки с луком, например, как те парни вчера на кухне. Только нужны сковородка и тарелки. Один раз купим — и пять лет можно.

Предложение готовить у князя и двух вчерашних школьников энтузиазма не вызвало: все трое считали, что заваривать чай — уже большое достижение. Удивительно, но о кофе никто не вспомнил, пока мы не зашли в продуктовый отдел по соседству, где Кантемир взял две пачки чая, того же, что вчера, с надписью не по-русски, а я снял с полки банку растворимого. Не привыкли к такому допингу еще эти юнцы.

— Он же горький и невкусный, Ромыч, — скривился Денис.

Хмыкнув, я взял банку себе, а к ней сахар и большую кружку. Освоюсь, возьму и турку с молотым.

— Ближе к сессии вернемся к этой теме, — сказал я, ухмыляясь.

И только на обратном пути я сообразил, что Денис назвал меня так же, как Пашка — Ромыч. Мелочь, а приятно.

В комнате я поставил новую лампу на свой стол, воткнул в розетку и включил. Комната не стала больше, зато свет в ней теперь был у каждого свой, и чтобы включить его, мне не требовалось даже вставать с кровати. Чайник Илья унес на кухню и поставил на нашу полку, приклеив к ней бумажку с номером блока.

Пока раскладывались, на улице нагнало тучи и по стеклу забарабанил монотонный, уже почти осенний дождь. Выходить наружу сразу расхотелось, так что ужинать мы все вместе пошли в столовую сектора — потому что для этого не требовалось выбираться наружу, а до собрания оставался час. На раздаче взяли котлеты с макаронами, а Кантемир так очаровал повариху, что она не пожалела подливки, да и котлеты подобрала покрупнее.

Денис, как всегда в своем репертуаре, за день успел перезнакомиться с половиной этажа и за ужином выкладывал нам все, что узнал.

— Собрание будет вести Марина из студсовета. Кстати, дежурства раздают сразу на две недели, и кто зевнет, тому достанется воскресенье. А еще про гостевые пропуска будут рассказывать, это вы, мужики, слушайте внимательно: тут без пропуска даже родную мать не пустят.

— Пустят, — сказал Илья. — Оформят и пустят.

— Оформят, — согласился Денис. — Только сначала полдня посидишь у дежурной.

Илья на этом закончил и вернулся к еде, а я задумался про задание системы.

Трубка пискнула в кармане, когда мы поднимались обратно.

«Добралась. Заселили, комната на троих. Тут дождь. И почему-то не так страшно, когда есть кому написать. Кира».

Обещала Ясенева написать мне через трое суток и написала. Я ответил, стоя на лестничной площадке, пока соседи ушли вперед: «Наконец-то. Обживайся. В воскресенье напишу подробно, все расскажу. Роман». Сообщение ушло, и я убрал трубку в карман. У нее дождь, у меня дождь. Хоть что-то общее.

Комната отдыха двенадцатого этажа оказалась большой, в два окна, с телевизором в углу и старым диваном, на котором до собрания кто-то дремал под газетой, и к половине восьмого она была полна. Стулья сдвинули к центру неровными рядами, а на стол положили тетрадь с надписью «Дежурства». Там же я заметил опись имущества и шахматную доску с расставленными фигурами. Белого ферзя на ней в самом деле не было, а на его клетке стояла красная крышка от лимонада. Денис вчера ничего не выдумал.

Собрание вела невысокая девушка в свитере с закатанными рукавами.

— Марина Абдуллина, студсовет сектора, — представилась она, не вставая на стул и не повышая голоса. — Третий курс, физфак, живу тут не первый год, так что все, что скажу, я не из правил читаю, а на себе проверила. Коротко, потому что все устали. После одиннадцати тишина, и это не шутка, дежурная все записывает — кто, где и что нарушал, так что серьезнее отнеситесь. Кухня общая, полки подписаны, чужое не берем, чайник на кухне общий, за собой моем. Гости с восьми утра до одиннадцати вечера, по паспорту и с временным пропуском, оформляет дежурная внизу. Ночевать у вас в комнате гостю нельзя. Если родня приедет, идите заранее к Рябцевой, она скажет, где устроить и что для этого написать. Вопросы по гостям?

— А пропуск гостю каждый раз новый? — спросила с первого ряда девчонка с такой же памяткой, как у нас.

— Каждый раз новый, на один день, — ответила Марина. — Паспорт гостя вниз, пропуск на руки, к одиннадцати сдать дежурной. Постоянных пропусков тут нет ни у кого, у меня в том числе.

— А девушку в гости можно? — спросил кто-то от окна, и по комнате прокатился смешок.

— Можно. С восьми до одиннадцати и по паспорту, как всех, — сказала Марина, не улыбнувшись. — Только в одиннадцать она должна покинуть общежитие через проходную. Дежурная все пересчитывает по пропускам: сколько зашло, столько и вышло.

— А если не выйдет? — спросил тот же голос, не унимаясь.

— Тогда выйдешь ты! — хохотнул кто-то с заднего ряда, и вокруг заржали.

— Значит, объяснительная и разговор с Рябцевой, — все так же монотонно, не меняя выражения лица, сказала Марина. — И придумала это не я, ребята, так что претензии не ко мне. Я все понимаю, личная жизнь и все такое, но давайте не забывать, что вы живете не одни, так что уважайте правила. Они для всех одинаковые.

Отвечала она на каждый вопрос неизменно ровным голосом, а я слушал.

Потом Марина раздавала дежурства по комнате отдыха на две недели вперед, записывала фамилии в тетрадь и заодно сверяла опись: телевизор, антенну, стол, стулья, шахматы. На шахматах она остановилась.

— В описи комплект полный. А тут ферзя белого нет. Кто последний брал?

— Я, — сказала девчонка с первого ряда. — Днем играла. Только его и до меня не было… там крышка лежала.

— По тетради ты последняя, — сказал парень постарше в тренировочных штанах, который отвечал за игры. Подойдя со своим журналом выдачи, он постучал пальцем по строчке. — Расписалась, значит, с тебя и спрос. Кто там до тебя крышку положил, я не знаю. Если все так отговариваться начнут, к июню ни одной фигуры не останется.

Девчонка покраснела и замолчала.

В стороне от всех, у окна, стоял Феликс Корф.

— Все просто, — сказал он. — Расписался — значит, отвечаешь. И это для всех. Иначе тут будет не общежитие, а проходной двор.

Мне сделалось противно от того, как человека заставляют платить за то, что сломали до него. Кто-то в рядах пожал плечами, кто-то смотрел в пол, и все ждали, чем кончится.

— Крышка там лежала еще до нас, — резко сказал я. — Мы с Кантемиром заселились вчера днем, и нам про нее вечером рассказали. Денис, ты когда шахматы видел?

— Вчера утром, часов в десять, — сказал Денис, обрадовавшись, что его спросили. — Я первый заселился, пошел этаж смотреть. Крышка уже лежала, я еще подумал: прикольно, красная. Вечером всем нашим рассказывал, Илюха слышал.

— Слышал. Он нам за чаем и про ферзя, и про крышку рассказал, — подтвердил Илья, не поворачиваясь.

— Свидетель у вас ваш же сосед, — заметил Феликс.

— Сосед, — согласился я. — Только он это вчера вечером рассказывал, за чаем, при всех наших. Так что это не только ее слово. И вообще, нельзя по тетради крайнего назначать. Нас вчера комендантша заставила комнату проверить, прежде чем подпись ставить, чтобы в июне за чужую царапину не платить. С шахматами то же самое: сначала записать, чего нет, а потом уже выдавать.

Марина выслушала и, кажется, приняла это как предложение по делу.

— Правильно, — сказала она и открыла свою тетрадь на чистой странице. — Пишу: комплект шахмат без белого ферзя, вместо него крышка, ферзя не было уже утром двадцать восьмого августа. — Она дописала и подняла глаза на девчонку. — Ничего покупать не надо, забудь. А остальные игры я завтра сама проверю до выдачи, чтобы больше никто никому не был должен за чужое.

Парень с тетрадью пожал плечами и записал. Феликс ничего не сказал. Он хотел получить одно решение, в итоге услышал другое, и на лице у него это никак не отразилось. Вот только Феликс еще не закончил.

— Гончаров у нас, я вижу, человек справедливый, — сказал он почти дружеским тоном. — Это хорошо, справедливость нам тут нужна. Правда, интересно получается. Пока все пыхтели на экзаменах, а потом добирались сюда на перекладных, кое-кого приняли по подтверждению, без вступительных, назначили ему государеву стипендию, поселили в одну комнату с целым князем, причем прилетел этот кое-кто самолетом и приехал в общежитие на такси… Я ничего не путаю? — Он подождал, никто не возразил. — Значит, не путаю. Вопрос у меня только один: так правила у нас одни для всех или как, справедливый ты наш?

Он не соврал ни в одном слове. Каждое я мог подтвердить сам. Ну и жук.

Про самолет и такси я говорил утром Денису, и мне стало не то чтобы обидно, а как-то тоскливо. Денис сидел рядом, слушал с интересом, и, судя по лицу, ему в голову не пришло, что этаж узнал это от него самого.

Ловушку, расставленную Корфом, я видел целиком. Начни сейчас объяснять про билеты на поезд, которых не было, про свои деньги и про такси, и получится, я хочу, чтобы мой частный случай рассмотрели отдельно. То есть делал бы именно то, в чем он меня обвинял. Так что исправить я мог только то, что проверяется.

— Называется это так, Феликс: девчонке не надо платить за чужого ферзя, — сказал я. — Все остальное ты сам сказал правильно: по правилам. А сессию в декабре я буду сдавать со всеми, там и посмотрим, кому что досталось.

— Посмотрим, — легко согласился Корф.

И я замолчал. Сказать хотелось еще много, но все это было бы лишнее.

— Феликс, у тебя все? — устало поинтересовалась Марина. — Если это все претензии к Гончарову, то я продолжу. Осталось воскресное дежурство по комнате отдыха. Кто берет? Уборка, стулья, столы. Час, не больше.

Никто не поднял руку, потому что воскресенье придумали не для дежурств, так что вызвался я. Не потому, что хотел что-то доказать Корфу, а потому, что кто-то должен был, а я на воскресенье ничего не планировал, только написать письмо.

— Гончаров, воскресенье, — записала Марина.

— Ну надо же! — с деланым удивлением воскликнул Феликс, и было понятно, что он имел в виду: знаменитость хорошо играет простого парня. Он не покраснел и не смутился. — Снизошел!

Я посмотрел на него. Чего он вообще ко мне прицепился? Ладно бы обычный парень, но он же сам целый барон! Надо бы выяснить, что это вообще за титул в местных реалиях.

— Да брось, Феликс, дежурство-то он взял, — откликнулся кто-то с заднего ряда. — Если что-то не нравится, мог бы и сам вызваться.

— Хватит, — оборвала Марина. — Что вы как дети малые. — Она посмотрела на меня и сказала: — Не обращай внимания на Феликса, Гончаров, он просто завидует.

— Вот еще! — фыркнул тот.

Впрочем, большинству было все равно, лишь бы поскорее собрание закончилось.

— Никакой от тебя помощи, Феликс, — сказала Марина и закрыла тетрадь. — Все, расходимся. Дежурные, даты свои посмотрите.

Расходились шумно. Девчонка с первого ряда, проходя мимо, быстро и не глядя сказала мне спасибо и ушла. Имени ее я не спросил. Феликс не спеша вышел одним из первых.

Когда почти все разбрелись, Марина задержала меня и с досадой в голосе тихо сказала:

— Неудобно с тобой, Гончаров.

— Это еще почему?

— Я про тебя еще вчера все поняла, весь этаж про тебя трещал, — сказала она без всякой улыбки. — А уж когда Феликс вызвался помочь мне с этим собранием… Видишь ли, Феликс — человек тщеславный, в общаге его любят, и он этим пользуется. А тут ты. Ты для него человек, на которого смотрят, а он такое плохо переносит.

— А мирно сосуществовать никак?

— Никак, — помрачнела Марина. — При мне не получалось. В прошлом году был у нас такой Вениамин. Художник, талантливый, добрый, пел хорошо. Где какая вечеринка — Веню первым звали. Потом они с Феликсом поссорились, при всех, из-за какой-то ерунды…

Сглотнув, Марина замолчала.

— И что с Веней? — спросил я.

— Через месяц перевелся. Куда и почему, никому не сказал, на письма не отвечает. Я не говорю, что это Феликс его выжил, я этого не знаю. Я говорю, что так было.

— И что мне с этим делать, Марина?

— Быть аккуратнее, Гончаров. Про тебя будут рассказывать, и не все правду. Если дойдет до такого, что уже не разговоры, а дело, приходи ко мне с фактами: кто, когда, что сказал. Студсовет не полиция, но и Феликс не комендант… Иди давай. И про воскресенье не забудь.

Парни ждали меня в коридоре.

— Чего она хотела? — поинтересовался Кантемир.

— Объясняла, как убираться в комнате отдыха, — отмахнулся я, решив, что о Корфе подумаю потом.

В комнате мы включили обе лампы, каждый свою, и устроились каждый в своем пятне света: Кантемир с книгой, я с памяткой. Комната за один вечер стала другой: два стола, две лампы, чайник на нашей полке на кухне и кофе в секретере.

Илья с Денисом зашли на минуту обсудить собрание, и Мальцев вспомнил Корфа:

— Странный тип этот барон. Вроде бы и ни слова не соврал про тебя, Ром, а как будто дерьмом облил.

— Ага, — согласился я. — Все так и было, не соврал, только вывода не сделал, оставив народу додумывать. Сложно отмыться от того, что о тебе люди нафантазировали сами.

— Во дает этот Феликс! — сказал Денис с восхищением. — Красавец прям, я так не умею. И интересно, откуда он вообще про такси с самолетом знает, а, Илюх?

Я посмотрел на него. Дураки сюда не поступали, но Денис так искренне продолжал восхищаться Корфом, что невольно закрадывались мысли о том, что он все же глуповат. Вот как такому объяснить, что не нужно выбалтывать услышанное всем подряд? Такие люди думают, что повышают свою ценность и интересность в глазах окружающих, но по факту выглядят обычными болтунами, к каким доверия нет и уже вряд ли будет.

Кантемир, наоборот, отнесся серьезно к словам Корфа.

— У нас с таким перестали бы разговаривать, — сказал он. — Все, не только я. За то, как он правду повернул. Гад он, самый натуральный!

— Так то у вас, Кантемир, а тут, в столице, по-другому, — сказал Илья, и они с Денисом ушли к себе. — У вас там все друг у друга на виду, а тут людей больше, поэтому таким гадам проще.

Когда за стенкой щелкнул их выключатель, я набросал на памятке две строчки для завтрашней речи на выборах старосты.

Не ради галочки для системы, а потому что мне действительно предстояло встать и сказать людям, что я готов делать, и не хотелось бы пообещать им что-то невозможное.

Первая строчка — получать в учебной части изменения расписания и сразу передавать группе. Вторая — собирать общие заявления, ведомости и списки и сдавать в срок.

Все. Никаких обещаний решать любые вопросы, защищать каждого или выбивать группе что-то особенное. Сроки и бумаги я знал, чего стоят, а выше головы прыгать не собирался. По крайней мере вслух.

И еще одно я себе сказал, чтобы больше к этому не возвращаться. В окне стояло «обнуление навыка», и что именно система умеет отнять, а что нет, я проверять на себе не собирался. Навык уже поработал на меня и в Новосибирске, и дома, и сегодня при Корфе, наверное, тоже. Хотя дело было даже не в нем. Главное, что струсить я себе не дам. Не после того, как она сунула мне это окно в первую же минуту за закрытой дверью.

Кантемир из своего пятна света посмотрел на мою памятку. Слово «староста» он прочитал вверх ногами, потому что почерк у меня теперь был разборчивый даже так.

— Ты правда завтра в старосты пойдешь, Ром?

— Пойду. Я уже решил.

— И зачем тебе это?

Про систему я сказать не мог, а изображать честолюбие не хотел, тем более при нем.

— Да не знаю, Кан… Надо встать и сказать, что готов делать. А выберут или нет — это уже группа решит, не я.

Недосказанность он чувствовал, это было видно, но давить не стал, как и вчера.

— После сегодняшнего это будет выглядеть так, как Корфу и надо, — сказал он. — Что ты выскочка, Ром. Ты это понимаешь?

— Конечно. Так и будет выглядеть, только ничего не поделаешь, Кан. Не должны такие, как Феликс, диктовать, что нам делать, а что нет. Давай делать то, что считаем важным без оглядки на других?

— Давай, — сказал он и пожал мне руку.

Потом Кантемир вернулся к книге, а я убрал памятку в ящик и повернул ключ. Лампа горела, трубка заряжалась на столе, на полке лежало Таськино письмо, и в комнате было почти уютно, как в настоящем человеческом жилье, а не временной ночлежке.

Свет мы погасили в одиннадцать. Комната опять стала серой от уличного света, за стенкой соседи еще что-то доспаривали, а в коридоре кто-то ходил на цыпочках.

Завтра в десять я увижу людей, с которыми мне учиться пять лет. Кто из них сидел сегодня в комнате отдыха и слушал Корфа, а кто живет вообще в другом секторе, я не знал.

Встану и скажу. А дальше как решат.

К аудитории на четырнадцатом этаже мы с Кантемиром поднялись без четверти десять, а до того уже сбегали на стадион, и два круга я держался с ним вровень.

У двери уже стояли человек десять, правда, ни одного знакомого лица я тут не увидел: ребята как ребята, молчаливые и сосредоточенные. Только одна девчонка здоровалась со всеми подряд.

Памятка с двумя строчками для речи лежала у меня в кармане, и до этой минуты казалось, что этого хватит. А тут я сообразил, что через полчаса надо будет попросить этих незнакомых людей выбрать меня старостой. И нет, проигрыша я не боялся. Боялся, что встану, отбубню свои две строчки, и вся группа увидит парня из телевизора, который зачем-то принялся себя выпячивать. Уверенности у меня заметно поубавилось.

Когда двери открылись, народ ломанулся внутрь и принялся рассаживаться как попало, при этом на меня, кажется, никто особенно не смотрел.

Но стоило мне сесть, как между мной и доской всплыло окно.

Чай мы допить не успели, потому что у Кантемира зазвонила трубка. Он коротко ответил на своем и поднялся, все еще договаривая.

— Земляк внизу, у проходной, — сказал он мне, зажимая рукой микрофон. — Доверенность дошла. Я пойду вниз сбегаю. Ты со мной? Вроде ж хотел ведомость заверить, комендантша как раз на месте.

Ведомость, куда мы еще в четверг вписали царапину на столе, так и валялась в ящике секретера. Вставать было лень, но бумажку и правда давно пора было заверить, к тому же я теперь староста. Не хухры-мухры, а образец для подражания. Поэтому, призвав на помощь бога и совесть, я нехотя оторвал зад от стула и потянулся к секретеру. Кан ждать не стал, так что мне, зажав ведомость в зубах и практически на ходу завязывая кроссовки, пришлось догонять его вприпрыжку.

Земляк Кантемира, топтавшийся на первом этаже, оказался смуглым парнем лет под тридцать в светлом пиджаке.

— Знакомься, Ром, это Тамерлан, — представил его Кантемир, и я пожал протянутую руку.

Потом они обнялись, заговорили на родном языке, и я отошел к двери комендантши, чтобы не стоять над душой.

Антонина Павловна Рябцева, к которой мы отправились уже всей толпой, оказалась на месте. Спихнув очки на кончик носа, комендантша подозрительно проверила у земляка сначала паспорт, потом доверенность, и с таким видом, будто делает большое одолжение, открыла железный шкаф. После чего, зарывшись в него по пояс, долго и выразительно рылась среди гор студенческой контрабанды, грозно шевеля лопатками и периодически выбрасывая изнутри подозрительного вида кульки. Наконец, испустив вздох облегчения, она выудила на свет божий скрутку темной ткани и, не разворачивая, сунула нам.

— Ваш! — строго гаркнула она. — Расписывайтесь. — После чего черкнула на старой расписке какую-то закорючку и трепетно запихнула бумагу в папку. — Все, Атажукин, вопрос закрыт, — сказала она таким тоном, что стало ясно: жить ему осталось недолго. И сурово повернулась ко мне: — Гончаров, вы с чем?

И я, взрослый человек, повидавший в той жизни слабый огонь, грязную воду и ржавые трубы, вытянулся глистой, как какой-то малолеток, уж больно сурова глянула коменда, как ее называли старшекурсники.

— Ведомость заверить, Антонина Павловна. Примечание мы с соседом вписали еще в четверг, но все руки не доходили занести.

Окатив меня полным недоверия взглядом, она прочитала про царапину, поставила подпись, шлепнула печать и вернула мне лист.

— Сделаю вид, что поверила, будто царапина появилась до, а не после. А вообще, удивительно, что дошли. Половина первокурсников ведомость сначала не заверяет, а в июне негодует, почему с них за чужие погромы деньги берут. — И внезапно гаркнула во весь голос: — Следующий!

Следующего за дверью не оказалось, но мы поспешили убраться подобру-поздорову, пока выпускают.

Тамерлан, слегка пришибленный видом суровой Рябцевой, ушел, напоследок обняв Кантемира. И мы отправились к себе.

В лифте Кантемир помолчал, а потом сказал, глядя на цифры над дверью:

— Ну вот… Теперь у меня в этом здании ничего своего из дома не осталось, кроме книг.

— Книги у тебя никто не отберет, Кан, — заверил я. — Зато сосед пока на месте.

— Сосед казенный, — ответил он и наконец улыбнулся. — Но пусть будет.

Денис Веденеев перехватил меня в тамбуре, когда Кантемир уже прошел в комнату. Илья Мальцев побежал в столовую, и мы оказались вдвоем.

— Ромыч, а можно вопрос? — спросил он, понизив голос. — Ты говорил, что хочешь насчет Корфа пообщаться, но разговор не для кухни. А сейчас можно, пока никого нет?

Момент был подходящий, и откладывать я не стал.

— Сейчас можно. Только сначала я тебя спрошу. Про такси от Внуково я в пятницу утром рассказывал только тебе. А вечером Феликс выдал это на собрании при всем этаже, упомянув еще и про самолет. Ты же сам потом удивлялся, откуда он знает. Так откуда, Денис?

Он не сразу нашел, что сказать. Но потом, кажется, дошло.

— Так я… — начал он и замолчал. — Блин. Я же на кухне рассказывал, в пятницу днем. Спросили, как ты добирался до Москвы и не заблудился ли в метро, ну я и сказал, что ты вообще-то на такси приехал… Капец… Но я же ничего плохого не имел в виду, Ромыч! Это же правда, чего тут скрывать?

— Правда. Но ты же видел, как он потом эту правду перед всеми выставил, и пол-этажа теперь думает, что я какой-то мажор, сорю деньгами и приехал на все готовенькое, как Феликс Корф выражается.

— Так это что, получается, я виноват? — спросил Денис уже с обидой. — Я, что ли, тебя дерьмом облил?

— Облил Феликс. И я тебя не обвиняю. Вот только давай договоримся, да? Если я тебе один на один что-то рассказал, дальше разносить не надо. А то получается, что мы по-соседски доверяем друг другу, а ты это доверие сливаешь на сторону.

— Да что такого, Ром… — запротестовал Денис, но я перебил:

— Иногда ничего. А иногда какой-нибудь Феликс из любой мелочи раздует слона.

— А про старосту? — спросил он. — Я же сегодня на всю кухню…

— Про старосту кричи на здоровье, меня при всей группе выбирали. А про личное не стоит.

Смутившись, он отвел взгляд и задумался.

— Обидно, Ромыч, блин, — сказал он наконец. — Я же как лучше хотел. Думал, помогаю, чтобы вас тут быстрее приняли. А выходит, я болтун.

— Ты и помогаешь. Кто нам за два дня весь этаж показал? Где утюг взять, где читалка, где что покупать. Без тебя мы бы до сих пор по указателям плутали.

Он хмыкнул, но виноватым себя, похоже, все равно не считал. Ну и ладно, переубедить его за один разговор я и не рассчитывал.

— Кстати, — вспомнил он совсем другим тоном, — сегодня в семь вечера в холле внизу дискотеку старшекурсники устраивают. Пойдем? Мы с Илюхой собираемся.

И что-то в моей душе всколыхнулось. Что-то из собственной юности, когда ждал этих школьных и общажных дискотек, как главного события, как ждет любовник молодой минуты верного свиданья… К тому же хороший повод посмотреть на людей не только на собраниях, а в более расслабленной обстановке.

— Пойдем, — сказал я. — Кана только уговори, а то у него настроение после кухни нетанцевальное.

— Уговорю, — воодушевленно пообещал Денис. — Ему развеяться надо, а то хренов Корф ему настроение тоже испоганил.

И ведь надо же — уговорил. Все-таки у бескостного языка есть и достоинства. В итоге к семи мы спустились вчетвером, правда, Кантемир шел с лицом человека, которого ведут к зубному — рвать зуб мудрости без анестезии.

— В прошлом году, говорят, нормально было, — приободрил его по дороге Денис. — Никого даже не покалечили вроде. Ну, почти…

— Там это… — решил добавить экспертного мнения Илья. — Важно понять, какие девчонки с кем двигаются, и не пристраиваться к ним.

— Парни, это точно МГУ, а не колхозная дискотека? — хмыкнул я.

— А какая разница? — пожал плечами Кантемир. — За своих девчонок морды одинаково бьют и у нас на танцах в ауле, и при царском дворе, и в ПТУ.

Музыку я услышал еще в лифте, а на первом этаже она уже била по ушам. Под дискотеку отвели большой холл первого этажа со стороны нашего сектора: столы сдвинули к стенам, свет пригасили наполовину, а у дальней стены на двух стульях выставили колонки, рядом с которыми парень в жилетке перебирал коробку с мини-дисками.

На столах у стены стояло пиво, бутылок двадцать, стопка пластиковых стаканов и две коробки с бутылками лимонада. Народу в этом полумраке набралось человек шестьдесят. Старшаки держались компаниями и танцевали, не оглядываясь, а первокурсники стояли вдоль стен со стаканами и делали вид, что пришли сюда послушать.

Музыка, надо сказать, была знакомая до смешного. Быстрый ровный бит, синтезатор, девчонка, милым козлетоном выводящая припев не по-русски. Под такое у нас в девяностых прыгала вся школьная, а потом и студенческая дискотека, только тогда я хотя бы знал, как группа называется. Честно говоря, по сей день… вернее, до последнего дня в той жизни сводило олдскулы при первых звуках каких-нибудь Ace of Base, 2 Unlimited или, прости господи, E-Type.

Здесь же я не знал ничего, и от этого было немного не по себе.

У колонок, чуть в стороне от танцующих, стоял Глеб Оболенский. Один и без стакана, только очки грозно сверкали под то, что должно было быть светомузыкой.

— Здорово, Глеб, — сказал я, подойдя. — Тебя тоже соседи вытащили?

— Сам пришел, — ответил он. — Решил посмотреть, как тут отдыхают. Вот стою… смотрю.

— Это Денис и Илья, наши соседи по блоку, — представил я. — Глеб Оболенский, из нашей группы.

— Оболенский? — переспросил Денис, пожимая ему руку. — Как князья, Глеб?

— Как в учебнике истории, — сказал Глеб без всякого выражения. — Меня про это каждый второй спрашивает лет с восьми. Давай что-нибудь поновее, а?

Денис, к моему удивлению, не обиделся, а заржал.

Знакомиться дальше не пришлось: нас нашли сами. Две симпатичные девчонки у столика с аппаратурой спорили с диджеем — парнем в жилетке. Рыжая с конским хвостом до лопаток держала в руке футляр от мини-диска и не собиралась его отдавать просто так.

— Один трек, — сказала она. — Один, и я отстану. У тебя третий подряд одинаковый, народ уже зевает.

— Народ и так танцует, чего им еще, — возразил непритязательный парень в жилетке.

— Народ стоит по стенам, посмотри сам. Ставь, не пожалеешь.

Вторая, большеглазая, фигуристая, коротко стриженная и на полголовы ниже подруги, обернулась к нам и оглядела всех пятерых.

— Вы с двенадцатого? — спросила она. — Мы тоже, из блока за поворотом, мехмат, первый курс. Я Жанна. Чего стоите, как на остановке?

— Ждем, чем спор кончится, — сказал я. — Роман. Тоже мехмат, только с инженерного.

— Вера, — сказала рыжая, не оборачиваясь, потому что парень в жилетке уже брал у нее футляр. — Вот, сейчас услышите чем.

Трек пошел, и бит сменился: пожестче и с оттяжкой, девчонка запела ниже, и человек десять у стен в самом деле сдвинулись к середине.

— А это кто играет? — спросил я у Веры.

— Не знаю, — ответила она, ничуть, кажется, не смущаясь. — Шведы какие-то, сборник без вкладыша. Оригинал у парня с четвертого курса, ему сестра из Стокгольма привезла, а мне он вчера переписал. Зато вот этот трек я за вчера раз двадцать прогнала, узнаю с первых трех нот. Он там самый лучший.

Я прислушался… но нет, шведы были не те. И не ABBA. Какие-то совсем другие шведы, но с той же структурой: два женских вокала и два мужских.

— А что-нибудь нормальное там есть, Вера? — спросил Илья.

— Нормальное — это что? — обернулась девчонка. — Чтобы по-русски и медленно?

— Чтобы по-русски хотя бы. А то поют, а про что, непонятно. Может, они там ругаются.

— Про любовь они поют, про что еще. Да и не в словах дело. Под это танцуют, а не у стены стоят.

— А я лучше постою, — сказал Илья, и по его лицу было непонятно, шутит он или обиделся.

Жанна ждать не стала: взяла Дениса за рукав, Кантемира за локоть и потащила обоих к танцующим. Вот это мощь… харизмы. Но смех смехом, а спустя пару песен я увидел, что Кантемир уже улыбается. И не сквозь зубы, как днем на кухне, а прямо-таки хохочет, запрокинув голову, и танцует так, что на него оборачиваются. Про Корфа он, кажется, забыл, и я был этому рад.

— А ты чего, Роман? — спросила Жанна, вернувшись за мной. — Ты же Гончаров, да? Рекордсмен, который пел? Спой!

— Гитара на двенадцатом, а очередь к лифту вы сами видели, — сказал я. — И вообще, я сюда танцевать пришел, а не работать.

— Так танцуй, чего стоишь, — сказала Жанна и потащила меня тоже.

Танцевал я, как и в прошлой жизни, на уровне корпоратива: в такт попадал, а руками старался лишний раз не махать, чтобы не позориться. Не Марис Лиепа, но юное тело хотя бы не уставало — и на том спасибо. Зато никто на меня не смотрел. А вот Жанна танцевала за троих, командовала, кому куда, и через пару минут рядом с нами оказался даже Глеб, который делал шаг влево и шаг вправо, как на зарядке в доме престарелых, и явно считал шаги.

Компания старшекурсников рядом орала припев, не зная слов, и попадала через раз, и это, пожалуй, было лучшее, что я слышал за последнее время.

Вера успела еще раз сходить к парню в жилетке, доспорить и вернуться к Илье, который так и стоял у стены.

— Пошли, — сказала она. — Постоял, и хватит. Под эту слова вообще не нужны.

И Илья повиновался. Танцевал он хуже нее, а она хуже Жанны, но обоим, по-моему, было все равно.

Отдышаться мы вышли к столам у стены без Жанны: ее у входа перехватила какая-то знакомая, и девчонка махнула нам рукой, что догонит. Последним пришел мокрый Кантемир с расстегнутым воротом. Денис разлил пиво по стаканам, Кан взял лимонад, и Вера, отпив, посмотрела на меня.

— Значит, с инженерного, — сказала она. — У вас железки, у нас доказательства. Матан у вас тоже с понедельника? Вот и посмотрим, кто первым взвоет.

— Точно не я, — сказал я, потому что из матана, положим, кое-что помнил еще с той жизни.

Народу в холле прибавилось. Феликс Корф в белой рубашке встал у входа, а вокруг него уже собралась компания: Йося Лапидус, плечистый парень с кухни, еще двое незнакомых. Корф оглядывал холл, как хозяин.

— Слушайте, а чего за ним вечно народ ходит? — спросил Денис Веденеев, тоже его заметив. — Он же третий курс, а таскается с нами, с первокурсниками. Это баронство так работает, что ли?

— Не знаю, при чем тут баронство, Денис, — сказал Глеб Оболенский, не поворачиваясь к входу. — Он тут третий год живет и всех знает, с таким удобно. Впрочем, может, и титул помогает.

— Пусть ходят где хотят, — хмуро сказал Кантемир. — Лишь бы к нам не приближались.

Мне тоже этого не хотелось, и я даже подумал, не увести ли наших к лифту. Не успел.

Феликс Корф чуть наклонил голову в нашу сторону, вроде бы здороваясь, и пошел к нам навстречу вдоль стены. Компания потянулась следом. У столов нас было шестеро: я, Денис, Кантемир, Глеб, Илья и Вера рядом с ним.

— Вы только посмотрите, как эти перваки уже устроились! Два дня в общаге, а уже девочками обзавелись, — почти восхищенно сказал Корф, подойдя к нам. — Учись, Матвей, как люди устраиваются.

Плечистый парень с кухни, который, выходит, был Матвеем, хмыкнул: идея учиться у первокурсников ему, судя по всему, не зашла.

— Мы тут отдыхаем, Феликс, — сказал я. — Присоединяйтесь или… не присоединяйтесь, главное, не мешайте людям расслабляться.

— Так и мы отдыхаем, никого не трогаем, — усмехнулся Корф, после чего взял со стола бутылку и, посмотрев на этикетку, поставил обратно. Потом покосился на плечистого: — Смотри, Матвей, какие перваки ныне борзые пошли. Учить придется, но аккуратно.

— И не таких воспитывали, — хмыкнул Матвей, и Йося Лапидус издал смешок.

Только сейчас я ощутил запах крепкого алкоголя. Понятно, старшекурсники уже поддали и пришли развлечься.

— Ты только, Матвей, с князем поаккуратнее, — дружелюбно заметил Корф. — Обидишь его, папа приедет и всех тут купит. Они там все горячие головы, чуть что, сразу за кинжал хватаются. Хорошо у нашего горца кинжал коменда отобрала. А то порежется еще, маленький, пока только папиным кошельком орудовать может.

Вера перестала улыбаться. Кантемир поставил стакан и тяжело задышал.

— Феликс, я тебе один раз сказал про отца, — тихо и очень четко проговорил он с легким акцентом от волнения. — Второй раз повторять не буду.

— А че ты сделаешь, князь? — спросил Матвей и шагнул к нему. — Папе позвонишь?

Он не ударил и даже не толкнул. Просто встал почти вплотную, на ладонь, не ближе, и смотрел сверху вниз, хотя ростом они были одинаковые. Кан говорил тихо, и я принял этот тихий голос за спокойствие. Решил, что он выдержит еще минуту, пока я найду слова.

И ошибся.

— Отойди, — сказал Кантемир.

— Холл общий, где хочу, там и стою, — ответил Матвей и подался вперед еще, так что ладонь между ними уже не прошла бы.

Кантемир толкнул его обеими руками в грудь. Толкнул сильно, Матвей отлетел на шаг, зацепил спиной край стола, и бутылки повалились: две покатились по полу, а одна, крутанувшись на краю, плеснула пеной Корфу на рукав и брюки. Матвей подскочил раньше, чем я успел среагировать, и коротко, без замаха ударил в скулу, а Кантемир бросился на него.

Драка вышла короткая и некрасивая: они сцепились, повалили стаканы, Матвей попал еще раз, Кантемир вцепился ему в рубашку и потащил вниз, вокруг закричали сразу несколько голосов.

— Э, э, вы чего, сбрендили⁈

— Разведите их, что стоите!

— Князь первый толкнул, я видел!

Йося с двумя приятелями стояли за спиной Корфа и в драку не лезли.

— Да разнимите же кто-нибудь! — заорал громче всех Йося, сам не двигаясь с места.

Корф разнимать не полез. Он отступил на шаг и отряхивал пену с рукава.

— Матвей, хватит! — крикнул он, но тот не слышал.

Я схватил Кантемира сзади, под руки, и потянул на себя. Весил он больше меня и рвался вперед, одному мне было его не удержать, но Денис, не дожидаясь, пока его попросят, повис у Кантемира на правой руке, и вдвоем мы его оттянули.

Матвея оттаскивали с другой стороны. Илья взял его за плечо, с другой стороны его перехватил парень постарше, из старшекурсников, а Глеб встал между дерущимися, спиной к Матвею, и развел руки. Парень в жилетке выключил музыку и пошел к нам через холл, в тишине стало слышно, как тяжело дышит Кантемир и матерится Матвей.

— Пусти, Ром! — рванулся Кан.

— Да пустите, я ему… — дернулся с другой стороны Матвей, и у Ильи с парнем постарше выходило не лучше, чем у нас.

Тогда Корф все-таки подошел к Матвею сзади и сказал ему что-то на ухо. Материться тот перестал, а дергаться нет.

— Кан. На меня смотри. На меня, не на него. — Когда между ними стало шага три, я разжал руки, перехватил Кантемира за плечи и развернул к себе. — Его держат, до тебя он не дотянется. И ты к нему не лезь, хватит.

У него была разбита губа. Он вытер кровь тыльной стороной ладони, размазав по подбородку. Смотреть на меня не хотел и рваться бросил не сразу, а Денис так и висел у него на руке.

Тут от входа прибежала Жанна, подруга Веры.

— Что случилось-то? — спросила она, оглядывая нас. — Я на минуту отошла… Кто ему губу разбил?

Ей никто не ответил. Побелевшая Вера молчала у стола с пустым стаканом в руке, а вокруг собирался круг. Подоспевшие увидели такую картину маслом: разбитая губа князя Кантемира Атажукина, рубашка Матвея с оторванной пуговицей, пивная лужа под столом и общая атмосфера двух сцепившихся альфа-самцов с выражениями лиц и позами «держите меня семеро».

Диджей, парень в жилетке, чье имя я пока так и не узнал, протолкался в круг.

— Так, все, — громко и зло сказал он. — У нас тут дискотека, а не бокс. Оба на выход, разбираться будете у себя на этаже. — Он кивнул старшекурснику, который держал Матвея: — Костромитина на фиг с пляжа. И князя этого, первака, тоже.

— Обоих-то за что? — удивленно спросил Корф и шагнул к нему. — Матвей стоял и спокойно разговаривал, а князь на него с двух рук, при всех. Это хорошо еще, что у него кинжал отобрали! Ты, Руслан, лучше бы спросил сначала старосту князя, Гончарова, он рядом был. Гончаров, кто первый начал?

— Первым толкнул Кан, — не стал отрицать я. — Вот только до этого твой Матвей…

— Вот, — перебил Корф и повернулся к парню в жилетке. — Князь первый начал, староста сам сказал. А что там было до этого, он потом расскажет, он у нас байки плести мастер. Вчера всем объяснял, что такое справедливость, а сегодня его сосед человеку морду бьет, и он его отмазывает. Для дружка твоего кавказского правила другие, да, Гончаров? Успел Атажукин тебя отцовскими бабками купить?

Во время этого спича Кантемир под моими руками дернулся вперед, и мне стало не до Корфа.

— Кан, стой! — удержал его за плечи я, а Денис перехватил руку крепче. — Стой, говорю. Ему только этого и надо.

— Я его пальцем не тронул! — крикнул Матвей, дернувшись у Ильи в руках. — Стоял, разговаривал, а он с двух рук! Дикарь какой-то, кто его принял сюда вообще?

В круге заговорили с нескольких сторон.

— Так а чего вы к ним полезли-то?

— Кто полез? Князь толкнул, я сам видел!

— Да ты конец видел, а не начало!

— Первокурсники вообще охренели, руки на старшаков распускают!

— Да выводите уже обоих и музыку включайте!

— Ладно, — решил парень в жилетке и махнул рукой. — Князь, давай на выход. Может, сделаешь выводы. А потанцуешь в следующую субботу. Костромитин пусть умоется и сидит тихо, еще раз полезет, вылетит следом. Понял, Феликс?

Корф довольно кивнул и развел руками — мол, а я что, я только за.

Старшекурсник отпустил Матвея, а сам шагнул к нам.

Вот так. Как Кан толкнул, видели многие, а что было до толчка, слышали лишь те, кто стоял вплотную. Корф, похоже, тоже это понимал и решил дожать общественное мнение. Он оглядел круг, нашел в нем кого хотел, и барон уже мягче, почти по-приятельски, сказал:

— Да вон хоть Дениса спросите, он рядом стоял с самого начала. Денис у нас парень прямой, всем всегда все рассказывает, весь этаж знает. А, Денис, как дело было?

Веденеев стоял рядом, а потому я почувствовал, как он дернулся. Уши у него заалели, и на меня он не посмотрел.

— Первым толкнул Кантемир, — сказал Денис. — Это правда, я видел.

Корф кивнул, довольный. Денис посмотрел на меня. Я кивнул:

— Давай, Ден.

И тогда Денис, глядя Феликсу прямо в глаза, севшим голосом продолжил:

— Только ты, Феликс, перед этим про его отца очень плохие вещи сказал. Что папа его приедет и всех купит. А потом Матвей на Кантемира полез, и Кантемир его только после этого толкнул. Ты это почему-то не рассказал… — закончил он совсем тихо, и тогда пришлось вступить мне.

— Руслан, погоди, — обратился я к диджею в жилетке.

Он обернулся с таким лицом, будто еще немного, и выгонит вообще всех, включая аппаратуру.

Кантемир опять напрягся под моей рукой, и я спокойно попросил:

— Кан, отпусти.

Он посмотрел на меня непонимающе, потом опустил голову и понял, что все это время он сжимал мой рукав. Пальцы его разжались, и я спросил:

— Ты сейчас сможешь постоять спокойно?

— Смогу.

Я убрал руку с его плеча и кивнул Денису. Тот тоже отпустил.

Пожалуй, следовало сделать это раньше. А то мы вдвоем держим человека, как бешеного, и одновременно объясняем окружающим, что он вполне нормальный. Очень убедительно получается.

Потом я снова повернулся к Руслану и сказал:

— Ты решил вывести обоих. Потом Феликс сказал, что Матвей просто стоял и разговаривал, и ты передумал. Так?

— Ну?

— Денис сейчас рассказал, как он стоял и как они разговаривали. Дениса Феликс сам в свидетели позвал.

— И Денис подтвердил, что князь первый… — начал Корф.

— Это я подтвердил. Еще до Дениса. Дальше-то что?

Я подождал, глядя на него, но продолжения не последовало.

— Получается, что за толчок ты выгоняешь Кантемира, — сказал я Руслану. — А за два удара Матвей может остаться. Ты так решил?

— А ему что, подставляться надо было? — подал голос Йося Лапидус.

— Тебя спросили? — неожиданно огрызнулся Руслан.

Йося закрыл рот.

Руслан посмотрел на Кантемира, потом на Матвея. Последний уже поправил рубашку и теперь пытался соединить ее полы там, где не хватало пуговицы.

— Костромитин, на выход, — сказал Руслан. — Как я сразу и сказал. Оба.

— Да ты охренел? Я из-за этого…

— Матвей. Я музыку хочу включить. Ты мне мешаешь.

Старшекурсник, стоявший рядом с нами, развернулся к Костромитину.

— Ну, продавил, Гончаров, поздравляю, — усмехнулся Корф. — Надо же, какой хороший у князя персональный староста, отрабатывает горские денюжки.

Вот теперь мне захотелось его ударить. Очень отчетливо захотелось — даже место на его довольной физиономии выбрал.

Но вместо этого я подвинул ногой откатившуюся бутылку к столу, чтобы никто не навернулся, и ухмыльнулся:

— Не поверишь, но я за своих вступаюсь бесплатно, Феликс. Привыкай.

Кто-то отрывисто хохотнул, и недовольный Корф сразу посмотрел туда, вычисляя, свой или нет это сделал. Тогда я наконец понял, насколько ему сейчас важен этот круг.

Мне же он был больше не нужен.

— Пошли, Кан. На фиг эти танцы, тут морды бьют. Я вам щас сам спою.

Но Кантемир не двинулся, и на мгновение я решил, что все придется начинать сначала.

— Стол я задел, — признался он. — Уберу, потом уйду.

Руслан потер переносицу.

— Под столом стекла нет?

— Вроде нет, — сказал Илья, наклоняясь.

— Тогда у вахты тряпку возьми.

— Я принесу, — вызвался Денис и ушел раньше, чем кто-нибудь успел ответить.

Плечистый здоровяк Матвей Костромитин все еще стоял на месте и не спешил уходить.

— А он чего остается? — спросил он.

— Лужу вытрет и уйдет, — сказал Руслан. — Тебе тоже тряпку дать?

Костромитин выругался и пошел к выходу. Старшекурсник двинулся следом.

Толпа начала расходиться. Сзади кто-то попросил включить наконец музыку, другой голос немедленно потребовал поставить что-нибудь нормальное. Руслан махнул рукой и направился к аппаратуре.

У стола остался только Корф.

Я присел, собрал бутылки и поставил их к стене. Илья помог поднять стаканы. Вера молча протянула Кантемиру пачку бумажных платков.

— К губе приложи, — сказала она. — Ты весь в крови.

— Спасибо.

Когда вернулся Денис, мы с Каном быстро вытерли пол. Под первые удары баса я отнес тряпку на вахту, а вернувшись, обнаружил у лифта всю нашу компанию.

— Вы-то куда? — спросил я. — Оставались бы на дискотеке, вас же не выгоняли.

— Провожу вас, — сказал Денис.

— А мне там уже не нравится, — сказала Вера.

Жанна нажала кнопку вызова и как бы между делом спросила:

— Мальчики, у вас же гитара наверху есть?

— Есть, — вздохнул я.

— Ну вот. Значит, мы к вам. Да, Вер?

— Конечно! — откликнулась та.

Когда лифт открылся, я придержал дверь, пропуская наших, потом вошел сам. Последним заскочил непонятно откуда взявшийся Глеб Оболенский.

— А ты чего ушел? — спросил я.

Он поправил очки и пожал плечами:

— Я же посмотреть ходил. Посмотрел. Теперь хочу послушать, как ты поешь. Пригласите?

Семерых наша комната вместила с трудом, но мы кое-как втиснулись, рассевшись кто на кроватях, кто на стульях, а Глебу Денис принес табурет из своей комнаты. Чайник он же поставил на кухне, а девчонки сбегали за своими кружками, потому что наших на всех не хватало.

Пока Кантемир сидел на своей кровати с бумажным платком у губы и молчал, остальные эмоций не скрывали. Первой не выдержала Жанна, которая пропустила начало заварушки.

— Да расскажите мне наконец, из-за чего он полез? Я на минуту отошла, возвращаюсь, а тут музыку вырубили, кровь, толпа и этот Корф довольный стоит.

— Из-за отца, Жанн, — сказала Вера. — Феликс Корф при всех наговорил обидных слов об отце Кантемира. Ну и самого тоже задел, сказал, что правильно у него кинжал отобрали, а то маленький, порежется.

— Прямо при всех? И ему за это ничего не будет⁈ — не поверила Жанна.

— А что ему сделаешь? — мрачно буркнул Илья. — Он же не бил никого. Скажет, что со своими разговаривал, а Кантемир сам полез. Скотина этот Корф. Чего он вообще к нам, первокурсникам, привязался?

— Он специально! — поддакнул Денис, вскочив со своего стула. — И, главное, гад, меня в свидетели позвал, слышали? Знал, что я врать не буду и расскажу, как Кан первый толкнул, потому что так и было. А что он до этого про отца сказал, это же тоже считается! Я правильно сказал, Ромыч? — запальчиво посмотрел он на меня, ожидая поддержки. — Правильно?

После нашего разговора он явно чувствовал себя не в своей тарелке и потому периодически заискивающе на меня поглядывал, пытаясь понять, не накосячил ли в чем-то еще. Ничего хорошего я в этом не видел, потому что, если человек сам не понимает, свои мозги ты ему в голову не засунешь, но он хотя бы незлой и не пытался намеренно нагадить, просто поверхностный, а с такого какой спрос. Ничего, обтешется еще.

— Правильно, Денис, ты молодец, — со вздохом подтвердил я. — Ты сказал все как было. Сядь.

— Ну да, я первый толкнул, — мрачно буркнул Кантемир, не отнимая платка от губы. — Это правда. Но когда на тебя так напирают… я что, отступить должен был?

— А я бы тоже толкнул этого Матвея, — вдруг сказал Глеб Оболенский, и все посмотрели на него. — И Корфу морду набил бы, если бы мне так про отца. Только я бы, наверное, промахнулся. А тебя, князь, могли если не из универа, то из общаги попереть. А тебе оно надо?

Кантемир коротко хмыкнул, и это была первая его эмоция, которая мне понравилась, потому что до того он мрачно молчал, глядя в стену и ни на кого не обращая внимания, и это заставляло меня нервничать.

— Ромыч, а то, что Руслан сказал, типа разбираться будете у себя на этаже, — вспомнил Денис. — Это как понимать? Что нам с этим Матвеем еще разбираться?

— Это чтобы вы оба ушли, — сказала Вера. — А не чтобы разбирались.

В разговор я встревать не спешил, больше слушая. За сегодня я уже наговорился за всех, а объяснять, почему дал Кану влезть в драку, не видел смысла: все были в одинаковом положении, много кто дернулся, но пресечь никто не успел. А вот чего на самом деле добивается Корф, я и сам хотел бы знать. Как-то не похоже это все на поведение умного человека. Может, он и правда тупой?

— Хватит про него, — сказал Кантемир. — Мы петь собирались, а не Корфа обсуждать.

А вот это было неожиданно. Будто и не он минуту назад сидел, напряженно расправив плечи и прокручивая в голове нечто, что почти наверняка мне бы не понравилось. А тут вдруг раз — и про пение вспомнил, словно ничего и не случилось.

— Вот именно, — неожиданно поддержала его Жанна. И засуетилась, моментально сменив тон: — Гончаров, ты сам обещал. Где гитара?

Пришлось подчиниться. В конечном итоге попеть про «Свежесть» и свободу сейчас было лучше, чем бесконечно обсуждать, кто в чем виноват и чем это все нам теперь грозит. Вытащив гитару из щели между шкафом и стеной, я ее расчехлил.

— Веселую давай, — решительно велела Жанна, очевидно, думавшая о том же, о чем и я. — Чтобы подпевать, а то сидим как на поминках. И выпить у вас нечего, совсем скучно живете, ребята!

— Выпить — это мы щас сообразим, — вскочил Денис, но я его одернул:

— Потом. Успеется. Кстати, откуда вообще взялись напитки на дискотеке? Неужто коменда проспонсировала?

— На дискотеку старшаки скидывались, — быстро ответил Денис. — Мне Руслан сказал, что они типа так решили перваков поприветствовать. Там они должны были еще речь толкнуть, но мы этого не дождались.

— Понятно, — сказал я, после чего посмотрел на ребят и улыбнулся: — Значит, веселую?

— Ага, — синхронно заулыбались девчонки.

Ну, веселую так веселую. Я тронул вступление того самого хита «Пятого океана», который летом пела вся страна, и дальше мне оставалось только играть. Жанна громче всех запела со второй строчки, а за ней подхватили и остальные, и Кантемир наконец расслабился.

Потом были еще две песни, которые знали все. На второй Жанна сбилась и рассмеялась:

— Денис, ну ты меня сбиваешь! Я уже забыла, как правильно петь.

— А я за тобой пою! — возмутился он. — Ты каждый раз по-разному, попробуй тут не сбиться.

— Вы оба хороши, — вмешался Илья. — Рома одно играет, вы совсем другое поете.

— Тогда сам спой, — предложила Жанна. — Мы под тебя подстроимся.

— Я подпевать собирался, а вы меня уже одного петь заставляете! — запротестовал Илья.

— А судить тебя кто просил? — спросил Денис, смеясь.

Глеб наклонился ко мне, пока они препирались.

— А ты по нотам играешь или на слух? — спросил он. — Я не понимаю, как ты помнишь, куда и как пальцы ставить.

— На слух, Глеб. Ноты я знаю, но с гитарой они мне не пригодились. Сыграешь сто раз и уже не думаешь, куда ставить.

— Сто раз… — повторил он.

Потом я сыграл «Свежесть», просто потому что мне самому захотелось. Ее слушали тихо, даже Жанна не подпевала.

— А еще раз можно, Гончаров? — попросила Вера, когда я закончил.

Я сыграл еще раз, и на этот раз она тоже включилась, хотя и путалась в словах.

Чайник мы опустошили, и Жанна, никого не спрашивая, назначила время и место следующих посиделок.

— Так, мальчики, в следующую субботу давайте вы к нам, — сказала она. — Мы с Верой что-нибудь приготовим, а то у вас один чай.

— И выпить нечего, — хохотнул Денис.

— Вот и прихватите, — сказала Вера. — Только гитару не забудьте.

— Серьезно приготовите? — оживился Илья, который явно не прочь был навернуть чего-нибудь не столовского, но еще не до такой степени, чтобы лично взяться за поварешку. — А что приготовите?

— Придешь и узнаешь, — загадочно отбрила его Жанна.

Разошлись ровно в одиннадцать, чтобы дежурная не записала нас в нарушители тишины. Глеб поднялся первым, кивнув всем разом и еще раз мне отдельно. Вера на пороге сказала спасибо, а Жанна напомнила про субботу и пошла за ней, а потом обернулась и сказала:

— Кстати, не обязательно субботу ждать. Просто так заходите тоже.

Когда Денис с Ильей закрыли за собой дверь в тамбур, Кантемир наконец встал и осторожно потрогал губу.

— Ром, — сказал он, не глядя на меня. — Спасибо… Я, честно говоря, думал, вы все там останетесь. Ну реально, вы же веселиться пришли, а из-за меня… А вы за мной пошли. Короче…

— Не дури, куда мы без тебя, — сказал я, когда он запнулся. — Да и вообще, чем молоть ерунду, лучше спать ложись, так отек на губе быстрее спадет…

Спать мы легли, но проболтали в темноте еще часа два.

На следующий день, в воскресенье, настал мой час расплаты за инициативу на собрании. И, как бы ни хотелось спать, с утра я уже взял у дежурной ведро с тряпкой и пошел отрабатывать дежурство в комнату отдыха. Работы там оказалось всего ничего: расставить стулья, которые ребята, уходя, оставили как попало, протереть стол и вымести из-под дивана фантики и расплющенную крышку от лимонада. Справился меньше чем за час.

Побыть одному мне не дали. У телевизора спорили двое парней: здоровяк в растянутой футболке хотел смотреть футбольный матч, а до него хоть что-нибудь, а худой с толстой книгой на коленях требовал тишины, потому что в комнате у него спал сосед после ночной и храпел как паровоз, а на улице холодно и идти больше некуда. Марина Абдуллина из студсовета, зашедшая оценить мою исполнительность, послушала их с порога и решила все сама: до матча тишина, потом два часа телевизор, потом опять тишина. Здоровый согласился, худой посопротивлялся, но тоже кивнул.

Я тем временем домывал пол и в судьи не набивался. Только подумалось мне, пока выжимал тряпку над ведром, что если захочется в этом доме что-то поменять, хоть телевизор, хоть душ у Гинейтиса, одной речью не обойдешься, придется договариваться с каждым отдельно, как Марина сейчас с этими двумя.

— Гончаров, готово у тебя? — спросила Марина, оглядев стулья.

— Ага, почти.

— Ведро дежурной отнеси, — сказала она и черкнула в своей тетради.

Про вчерашнее я ей рассказывать не стал: вынести это еще и в студсовет значило бы разбирать все по второму разу. А Кану и одного хватило. Но с Корфом надо будет решать как-то. Оставалось понять как. Физически я, может, и окреп, но драться формально повода не было. Да и научиться сначала нужно, как правильно кулаками махать. Клепать доносы и жалобы? Тоже как-то гнило. Нет, бить Корфа придется его же оружием на его же поле.

С этими мыслями я отправился в свою комнату писать письмо Таське. Вышло оно на четыре тетрадных листа с обеих сторон. Комнату я ей описал вплоть до царапины на столе, соседа тоже, а про окно упомянул так: «Из окна видно полгорода и крышу соседнего корпуса, а вечером огни до самого горизонта. Гостей сюда пускают только до одиннадцати, а ночевать в комнате нельзя никому, даже сестре рекордсмена. Так что про приезд вот что: на зимние каникулы я сам приеду домой, а тебя в Москву возьму, когда потеплеет и будет что показать, кроме общаги. Это я тебе обещаю, Тась».

Конверт я опустил в ящик у почты в главном здании.

А в три уже стоял у высокого окна за лестницей, где никого не было, и набирал домашний номер. Трубку, конечно, взяла Таська и начала с главного:

— Так, Ромка! Ты мне письмо написал? Признавайся, написал? Учти, ты обещал, и если только не…

— Написал и отправил, — перебил я поток угрожающего красноречия, — сегодня. А ты сама-то как, к школе готова?

Голос у Таськи моментально скис и даже несколько растерял командные нотки.

— У-у-у… ну нашел о чем говорить. Что там интересного, это же школа. — И моментально перевела тему, пока я не спросил еще что-нибудь неудобное: — А мы карточку тебе выбрали, представляешь? Классная! Ты там косишь, один глаз направо, второй налево. А еще на свету прыщ на подбородке так хорошо видно, прям закачаешься! Я в письме пришлю, когда… — Тут послышалась возня и короткий вскрик: — Не, мам, ну я еще не все сказала! Погоди, это важно!

Я усмехнулся, слушая эту козу. Карточку она выбрала, надо же.

— Ты же хотела ту, где я нормальный, — заметил я, слыша, что Таська отвоевала трубку.

— Нормальных у тебя не было, — деловито заявила она, — я все пересмотрела. Так что скажи спасибо, что взяла не ту, где ты вообще спиной стоишь и задницу чешешь. Все, не могу говорить, тут мама уже кулаком угрожает — щас лупить начнет, а у меня натура нежная, могу не перенести.

Трубку мать у нее все-таки отобрала и тут же забросала новостями:

— Ромка! Ты вовремя, у нас тут полная кухня. Витек с Пашкой зашли, Паша завтра уезжает, вот и пришли попрощаться, а заодно тебя дождаться. Пирожки вон едят — я, как знала, напекла с утра. Ты сам-то там ешь нормально? Столовая как?

— Столовая, мам, нормальная. Сегодня кормили рассольником, кашей с маслом и куриными котлетами. Не такие вкусные, как у тебя, конечно, но жить можно.

Пирожки я представил себе так ясно, что сглотнул и переложил трубку в другую руку.

— Ну хоть не всухомятку, — вздохнула мать. — Тут тебе от Гриши Шульги письмо пришло, на наш адрес, я не открывала, вложу в свое, когда буду писать. Все, даю Витька, а то он мне в спину дышит.

— Гончар! — заорал Витек так, что я отодвинул трубку от уха. — Ну че, как там столица? Девчонки красивые?

— Очень красивые, — рассмеялся я, — две прямо на нашем этаже. Одна, Жанна, меня вчера чуть не силой танцевать вытащила, а я ей ноги оттоптал.

— И она тебя за это не прибила?

— Нет, еще и в гости нас позвала.

— Ну ты даешь, Гончар. Ладно, слушай про меня: я с понедельника тоже учусь, в крановом, батя все устроил. Год отучусь — и на кран. Чуешь? Настоящая работа! А ты там пять лет просидишь на жопе, ха-ха! — В трубке что-то стукнуло, зашуршало, и Витек крякнул: — Ой, извините, теть Оль. Ром, ты там?

— Ага, тут, Витек. Пока я буду просиживать штаны, ты там с крана не навернись. А то на девчонок сверху засмотришься — и привет.

— Не дождешься. Слушай, тут Пашка в ухо пыхтит, спрашивает, пускают ли к вам гостей. Он так-то только по субботам выходной, но грозится к тебе зимой прикатить. Прям настроился. Он же теперь курсант! Пофорсить, небось, хочет. К вам там пускают? Дадут ночку-другую перекантоваться?

Курсант. Это лето развело нас троих: Витька на кран, Пашку в мореходку, меня в Москву.

— Пускают, — улыбнулся я, хотя этого никто не видел, — вот только ночевать нельзя. Но это я у комендантши спрошу, она вроде такие вопросы улаживает. Если что, как-нибудь решим этот вопрос.

— Лады, так и передам. Все, давай, тут отец твой в очереди стоит! — Там началась какая-то возня, и я успел услышать Пашкин голос: — Я приеду, Ромыч! Жди!

Тем временем трубку взял отец и сразу спросил:

— Ром, с деньгами как, хватает?

— Хватает, пап.

Он недоверчиво крякнул, но спорить не стал. Голос у отца, в отличие от всех остальных, был серьезный и деловитый.

— Смотри, если что, скажи, не терпи, — предупредил он. — Завтра первая лекция?

— Ага, матанализ с самого утра, — подтвердил я.

— Ну и хорошо. Отучись неделю, потом расскажешь, что там за люди. Все, сынок, давай, а то дорого.

И, толком не попрощавшись, положил трубку — заботился, не хотел тратить мои деньги. Меня окутала странная нежность к этому немногословному, серьезному человеку, хоть я и не был по-настоящему его сыном. Но это он со своей рассудительной основательностью держал всю семью, давая незримую, но надежную опору, и я был ему за это благодарен.

Кире я позвонил следом. У нее там уже был вечер, седьмой час.

— Ром! А я думала, ты напишешь. Ну, звонок даже лучше, — сказала она, и по голосу было слышно, что ей хорошо. — Меня девчонки в бассейн затащили, тут через дорогу. Абонемент купила, теперь по утрам плаваю, представляешь?

— Ты? По утрам?

— Я, по утрам, — подтвердила она, будто и сама еще не совсем верила. — Вода теплая, дорожек четыре, народу никого. И не смейся, я слышу, что ты смеешься.

— Не смеюсь, Кир, завидую. А соседки как?

— Нормальные обе, неместные, одна из Томска. Ой, чуть не забыла: тебе привет от Лены Пападаки. Она тоже тут, мы с ней вчера столкнулись в гастрономе. Сегодня идем в кино, с ней и с Вадимом Осокиным, он нам билеты взял.

Вот тут меня и зацепило. Тот самый Осокин, который заигрывал с Кирой еще на Подтверждении.

— С Осокиным? — переспросил я. — А он-то как с вами оказался?

— Лена его в городе встретила, он и позвал, — сказала она спокойно. — Он же тоже сюда поступил. Ром, вообще-то мы идем в кино впятером, с девчонками из комнаты. Тебе поименно перечислить?

— Да не надо поименно… — сказал я и сам услышал, как это прозвучало.

Учиться мне еще и учиться скрывать эмоции. А еще взрослый человек… вроде бы. Кто я Кире, чтобы допрашивать, с кем она ходит в кино? Сам позавчера с другой девушкой обедал и не отчитывался. Ну вот и не лезь тогда, Гончаров, со списками.

— Ну, удачно вам сходить, Кир, — сказал я напоследок.

— Спасибо. Завтра у тебя первый день, не проспи.

В понедельник без пяти девять я подошел к окошку учебной части. Служащая выдала мне единственное изменение для нашей группы: лекция по анализу сегодня не в той аудитории, что в расписании, а на этаж выше, в большой, потому что нас соединили с соседним потоком. Крылов, наш куратор, к которому я зашел следом, выслушал, кивнул и добавил от себя:

— После приветствия ректора сразу на лекцию, время не тяните. И еще, Гончаров, на неделе будут бумаги по группе, зайдете, когда позову.

У входа в большой зал, где перед приветствием собиралась наша группа, меня перехватила однокурсница Полина Третьякова с пачкой листков.

— Держи, Гончаров, — сказала она, отдав мне верхний. — Список, который ты просил.

— Ага. Народ! — сказал я, повернувшись к своим. — Матан сегодня не в нашей аудитории, а над ней, этажом выше, в большой!

— Тут половины еще нет, Гончаров, — сказала Полина, не повышая голоса. — Напиши листок на ту дверь и второй на доску у деканата, а то будут стоять под старой аудиторией.

— Напишу. Спасибо, Полин, — поблагодарил я, смутившись. Хорошая она была девчонка, незлобивая. Ведь и она, и я понимали, что из Полины староста была бы лучше — во всяком случае, на начальном этапе. Но она не обижалась и подсказывала, и я был ей за это жутко благодарен.

Два листка я написал на страницах из тетради, один приколол на дверь старой аудитории, а второй у деканата, кнопкой из чьего-то оторванного объявления. Полина к тому времени уже разговаривала с кем-то другим.

Первокурсников факультета собрали в большом зале. Ректор, Лев Анатольевич Серебряков, оказался седым человеком с негромким голосом и не сказал он ничего, кроме привычных банальностей.

— Вас приняли не за то, что вы уже знаете, а за то, что вы сможете узнать, — заверил он. — Здесь за вами никто ходить не будет. Не поняли — спрашивайте. Не ответили — спрашивайте еще раз…

Ну, положим, такие слова, я своей группе и сам мог бы сказать. Но от него они звучали так, что несколько десятков человек притихли, и в целом были сказаны не зря. А сразу после его ухода мы, руки в ноги, побежали в верхнюю аудиторию.

Первую лекцию по математическому анализу читал Владимир Матвеевич Беляев, профессор, о чем он сообщил сам и без всякого пафоса. Писал он разборчиво, не торопясь, и вопросы разрешал задавать по ходу.

— Чему равен предел единицы, деленной на эн, когда эн растет? — спросил он у зала.

— Нулю, — сказали с разных мест.

— Верно, нулю. А теперь докажите мне, что нулю.

Стало тихо. Беляев подождал и продолжил:

— Вот вы и увидели разницу. Ответ вы нашли, а доказать не доказали. Учить вас буду второму. Кто скажет, чего не хватает?

Ответ я знал, но мне было интересно, как это принято говорить здесь, поэтому молчал и слушал. Первым руку поднял Глеб Оболенский с первого ряда.

— Надо показать, что какое бы малое положительное число мы ни взяли, найдется номер, начиная с которого все члены меньше этого числа, — сказал он. — Через эпсилон.

— Через эпсилон, — согласился Беляев и спросил фамилию. — Идите к доске, Оболенский, и покажите. А остальные ищите, где он схитрит.

Глеб не схитрил, но сделал, на мой вкус, лишнее: отдельно сослался на то, что у любого числа найдется натуральное побольше. Мне это казалось само собой разумеющимся, а Беляеву, судя по кивку, нет. Вот об этом я бы с Глебом поспорил.

После лекции мы вышли к деканату вместе, и там, на доске, под моим листком про аудиторию, висел новый отпечатанный лист:

«Отбор в студенческое конструкторское бюро. Первый этап. Участникам выдается пакет измерений учебного датчика: журнал калибровки и сводная ведомость. Требуется письменное обоснование проверки: что именно вы будете проверять, каким способом и почему. Предварительный разбор — вторник, после занятий. Окончательный результат — пятница, до девяти утра. Пакет получить у инженера СКБ сегодня до пяти».

Такие задачки в прошлой жизни мне присылали письмом на ноутбук с пометкой «срочно», и радости они не вызывали. А тут висит на кнопке, и я от него отойти не могу.

Глеб дочитал раньше меня и уже улыбался.

— Ты идешь за пакетом? — спросил он.

— Иду.

— Тогда я тебя сделаю, Ром, — пообещал Глеб, поправив очки. — Я такие разборы люблю.

— Попробуй, — ухмыльнулся я.

Мы пошли за ним вдвоем, и я поймал себя на том, что иду быстрее, чем нужно. Просто мне наконец дали настоящую задачу, и руки чесались до нее поскорее добраться.

Глеб поймал меня во вторник на перерыве после второй пары, выскочив из-за угла с журналом калибровки в руке, и с ходу спросил:

— Ты до времени докопался, Ром? До того, что нагрузку в журнале прибавляли ровно по минуте?

— Докопался еще вчера вечером, — ответил я. — А ты до чего дошел?

— А я по-другому сделал. Я прежний коэффициент оставил, а к нему добавил уход показания по времени. И все это садится на те же пять точек не хуже, остатки те же самые. Так что одна красивая прямая ничего не доказывает, а в ведомости из нее целый вывод сделали.

— Тогда у нас ничья, Глеб, — сказал я. — Ты показал, что ведомость ничего не доказывает, а я знаю, как проверить прибор. Порядок опыта у меня расписан, вместе с контролем. Хочешь, вместе на стенд? Если правила позволяют.

— Обоснование все равно у каждого свое, — уточнил он, поправив очки. — Так что я тебя и на стенде сделаю.

— Ну-ну, — усмехнулся я, и мы ударили по рукам.

Пока перерыв не кончился, я отошел к высокому окну за лестницей и позвонил Нине Ланской. Ответила она, по всей вероятности, на ходу, потому что голос прорывался сквозь шум.

— Нин, привет, — сказал я. — Помнишь, ты хотела посмотреть, как я устроился? У меня сегодня вроде вечер более-менее освободился, так что могу показать. Сможешь?

На мгновение гомон в трубке стал громче, а потом резко стих, как будто она специально свернула туда, где потише.

— После тренировки только, — прикинула Нина вслух, — как насчет семи? Только скажи, куда прийти, а то я заблужусь.

— Сначала к проходной сектора Б, — предложил я, — все равно пропуск надо оформлять. Потом на двенадцатый этаж — блок тысяча двести тридцать четыре, левая дверь. Скину еще сообщением.

— Да я и так запомнила. — В голосе Нины послышалась улыбка. — Слушай, Ром, у меня к тебе тоже дело есть, но это не по телефону. Увидимся, тогда и поговорим. Ну все, побежала!

И она свернула разговор, явно спеша по своим делам.

Отключившись, я начал размышлять о том, правильно ли вообще поступаю… Хотя нет, поймав себя на этой рефлексии, я сначала подумал, почему вообще этим заморачиваюсь. Странное дело, когда в той жизни сам читал про всех этих попаданцев в юное тело, вполне себе упивался их постельными похождениями и вместе с героями ставил галочки после каждой завоеванной красавицы. Зато как сам попал в такую ситуацию… Ну вот, казалось бы, давай, Гончаров, имеешь полное право ответить взаимностью всем девчонкам, что сами на шею вешаются! Ты больше не уставший мужик за сорок, а без пяти минут восемнадцатилетний парень, и то, что гормоны требуют своего, понятно по всем сопутствующим признакам, так почему бы не разрядиться? Далась тебе эта Кира?

И вот в том-то и дело, что однозначного ответа на этот вопрос не имелось. У меня было стойкое ощущение, будто я предам того Ромку, что сочинял для нее песни и пел перед всем классом, если забуду о Кире. Черт, не на ту профессию я пошел, наверное. Надо было идти в психологи, чтобы разобраться в этой хрени.

Ладно, попробую порассуждать иначе. Вспомнились слова Киры про то, что она идет в кино с Осокиным, и моя реакция на них. Что бы я сам почувствовал, узнав о том, что она пригласила кого-то к себе в комнату? Кого-то настолько же привлекательного, как Нина?

Нину я пригласил, потому что обещал и выдалась возможность сдержать слово. Ну и все. Покажу ей комнату, а дальше не пойду, пока не разберусь. «И разбираться надо быстрее, — подумал я, заметив стройные ножки какой-то студентки в мини-юбке впереди меня, — а то от воздержания у меня и так все мысли только об одном…»

Задумавшись, я свернул к аудитории и заметил идущего навстречу Крылова, только практически столкнувшись с ним нос к носу.

— Гончаров, зайдите ко мне после занятий, — бросил мне куратор, лишь на мгновение сбавив шаг.

— У меня СКБ сразу после пар, Герман Павлович, — растерялся я, но он тут же поправился:

— Тогда после СКБ. Я до шести.

— Буду.

— Ну и ладненько, — кивнул Крылов и на всех парусах двинулся дальше по коридору.

Размышлять, чего хочет от меня куратор, было некогда, и я просто выбросил эту встречу из головы. Впереди маячило еще две пары и только после них долгожданный учебный стенд.

В СКБ пришлось спускаться на лифте, а потом еще плутать по коридорам, прежде чем мы разобрались и постучались в закрытую аудиторию. Внутри Евгений Игоревич Бережной, инженер, парень лет под тридцать в синем халате, как раз прикручивал к стойке учебного стенда площадку под грузы и в ответ на наше появление только кивнул. Стенд был простой: площадка давит на датчик силы, датчик через усилитель выдает напряжение, вольтметр его показывает.

— Евгений Игоревич, у нас с Оболенским вопрос по правилам, — начал я. — Опыт на стенде можно делать вдвоем?

— Измерения можно, в протоколе оба, каждый со своей подписью, — ответил он, не отрываясь от гайки. — А обоснование, расчет и ответы на вопросы у каждого должны быть собственные. Оценивать их я буду по отдельности. Кстати, и место на первый этап не одно, так что шкуру пока не делите. Ну, рассказывайте, Гончаров, что нашли.

Я положил журнал на стол. Пять строк в нем были такие:

'0 мин — 0 Н — 0,1001 В;

1 мин — 10 Н — 0,2009 В;

2 мин — 20 Н — 0,3020 В;

3 мин — 30 Н — 0,4031 В;

4 мин — 40 Н — 0,5039 В'.

А сводная ведомость к ним заканчивалась так: «Чувствительность по результатам калибровки 0,0101 В/Н. Рекомендуется корректировка коэффициента на +1 %».

— Прежняя чувствительность цепи была десять милливольт на ньютон, — сказал я. — По этим пяти точкам в ведомости провели прямую, получили на процент больше и предложили поднять коэффициент. Про время в ведомости ни слова. А в журнале время есть: каждую следующую нагрузку ставили ровно через минуту.

— Минута, — повторил Бережной, забирая журнал. — Ну и что вам в ней не нравится?

— То, что вместе с каждыми десятью ньютонами прибавлялась минута. Если показание у прибора само по себе понемногу ползет, то в наклон этой прямой вошел и уход по времени. Это как весы, у которых стрелка сама ползет, а ты каждую минуту докладываешь по гире. По одной стрелке не поймешь, весы стали чувствительнее или просто ноль уехал.

Я записал на листе: «U = a + kF + dt». И объяснил, что t — это время от первого отсчета, a — показание без груза в начале серии, дальше оно может уйти, k — сколько вольт добавляет каждый ньютон, а d — на сколько показание уходит за минуту само.

— Дальше у Оболенского цифры, — сказал я. — Он обе версии посчитал.

— Две версии, — подхватил Глеб, придвинув раскрытую тетрадь.

Там у него было выписано:

'1) k = 0,0101, d = 0.

2) k = 0,0100, d = 0,001 В/мин. Точка 40 Н, 4 мин: 0,100 + 0,0101·40 = 0,504 и 0,100 + 0,0100·40 + 0,001·4 = 0,504'.

— Первая версия такая, — сказал Глеб. — Чувствительность выросла, ухода нет. Вторая: чувствительность прежняя, а показание уходит на милливольт в минуту. Последняя точка в обеих версиях одна и та же.

— У вас ноль пятьсот четыре, — подчеркнул ногтем последнюю строку журнала Бережной, — а в журнале ноль пять тысяч тридцать девять.

— Так это не подгонка, — обрадовался Глеб. — В журнале она чуть другая, на доли милливольта, но обе версии от нее отстают одинаково. Они друг с другом совпадают, а не с каждой точкой журнала. И так по всем пяти строкам, одни и те же остатки, потому что сила в этом журнале равна десяти на время. Вместо двух слагаемых, kF и dt, получается одно, а из суммы два слагаемых обратно не достанешь. Хоть еще десять точек в том же порядке добавь, они уточнят прямую, а причину не разделят.

— Это и есть первый ответ, — согласился Бережной. — Ведомость не обоснована. А что обосновано?

— Пока ничего, — сказал я. — Мы не знаем, что чувствительность не менялась. Знаем только, что по имеющимся данным этого не доказать. Поэтому нужен другой порядок нагрузок.

— Сначала я бы подержал одну нагрузку и посмотрел, ползет или нет, — вставил Глеб.

— Это у меня в плане отдельным контролем, — сказал я. — Только оно покажет, ползет ли показание, а чувствительность не даст. Чтобы разделить, беру две нагрузки, десять и тридцать ньютонов, и снимаю их в порядке десять, тридцать, тридцать, десять. Через равные промежутки, после того как стрелка успокоится.

— Стой, — сказал Глеб, придержав мою руку. — А зачем тогда отдельный контроль? У тебя же на тридцати два отсчета подряд. Не снимай между ними груз, и вот тебе постоянная нагрузка прямо внутри серии: уползет между ними, увидим.

Возразить было нечего: отдельный контроль я тащил по привычке.

— Годится. На тридцати груз не снимаем, второй отсчет с того же груза. А отдельный контроль оставим один, длинный, в самом начале.

Я перевернул лист чистой стороной, нарисовал четыре точки в строчку и подписал под ними минуты: ноль, один, два, три.

— Среднее время двух крайних отсчетов — полторы минуты. Среднее время двух средних — тоже полторы. Если показание уходит по прямой, обе пары получили одинаковую добавку от времени. Складываю два отсчета на тридцати, вычитаю два на десяти, делю на два и на двадцать ньютонов разницы. Постоянный уровень и уход по времени в этой разности сокращаются, остается чистая чувствительность.

Глеб посмотрел на мои четыре точки, потом отобрал ручку и подписал под ними веса: −1, +1, +1, −1.

— Сумма весов нулевая, значит, a уходит, — сказал он, дописывая. — Взвешенное время: минус ноль, плюс один, плюс два, минус три. Тоже ноль, значит, dt уходит. Остается k на минус десять плюс тридцать плюс тридцать минус десять, то есть сорок k. Красиво, Ром. И без всякого стенда видно, почему работает.

— Вот это и пишите в обосновании, Оболенский, весами, а не словами, — сказал Бережной и подтянул табурет ближе. — А теперь скажите мне оба: а если показание уходит не по прямой?

— Тогда прямая добавка сократится, а кривая нет, — ответил я. — Поэтому делаем несколько повторов и хотя бы один в обратном порядке: тридцать, десять, десять, тридцать. Если повторы и обратный порядок сойдутся в пределах разброса, а при постоянной нагрузке показание уходит по прямой, прямую можно считать годной для этой проверки. Но не больше того: что изгиба нет вообще, мы этим не докажем. А разойдутся — значит, прибор ведет себя сложнее нашей модели, и надо смотреть дальше. Между точками усилитель и ноль не трогаем, время пишем настоящее, а не по плану. Только сколько ждать после смены груза, я не знаю, это ваш стенд.

— Минуты хватает, но я бы дал две, — сказал он. — А засыплетесь вы, если засыплетесь, на втором отсчете на тридцати: кто-нибудь тронет площадку. Один снимает, второй руки за спину. Допустим, получите свои десять милливольт. Что напишете про старый журнал?

— Что вывод ведомости необоснован, а чувствительность между десятью и тридцатью ньютонами на сегодня такая-то. Почему тогда числа легли именно так, мы не узнаем, и весь диапазон этим тоже не проверим.

— Вот это и пишите, Гончаров, — кивнул Бережной, поднимаясь. — Среда, четыре часа, обычный час доступа. Полтора часа у стенда вам хватит?

— С повторами хватит, Евгений Игоревич…

Уже в коридоре, когда я шел и улыбался, проснулась система:

В среду я проснулся рано, даже раньше Кантемира.

На краю зрения тускло мерцал таймер системы по ее предложению арендовать на час метрологическую компетенцию на уровне ведущего инженера — до конца срока оставалось еще полдня. Час чужого умения за сутки без чтения, и это на первой учебной неделе, когда без тетради никуда.

И вот вопрос: а нужно ли мне такое счастье? С одной стороны, неплохо получить такие знания, хоть и временно. С другой — порядок опыта у меня уже был расписан, контроль тоже, инженер в СКБ живой, а стенд дают в четыре. Платить важнейшим в учебе навыком за работу, которую способен сделать и сам, просто глупо.

«Отклонить» — решил я.

Предложение отклонено.

Перемещено в раздел «Отложенные».

Сбросив груз с плеч, я выбросил систему из головы и решил, что все буду делать своим умом. Во всяком случае то, на что этого ума хватит. Да и дел у меня сегодня было просто завались — не до сомнительных предложений коварной системы с дорогой оплатой.

Объяснение по заявлению Феликса Корфа я отдал куратору Крылову, забежав перед первой парой. Кана я еще во вторник вечером предупредил, что его тоже вызовут, посоветовав, раз пошла такая пьянка, писать оскорбления Корфа не общими словами, а дословно.

В четыре, когда мы с Глебом Оболенским встали у стенда, Евгений Игоревич Бережной, инженер СКБ, выложил на стол два груза с надписями маркером на боку, «10 Н» и «30 Н», а рядом выставил секундомер.

— Усилитель включен с обеда, ноль и усиление не трожьте, — сказал он. — Груз поставьте на середину площадки, после смены выждите две минуты. Полтора часа ваши. Если что, я тут.

— Евгений Игоревич, а сама площадка? — спросил я. — Ее вес в ноле сидит или его вычитать?

— Сидит, ноль на нее и выставлен. Площадку не снимайте, груз кладите сверху.

Начали с контроля: я поставил десятку, а Глеб взял секундомер и тетрадь. Каждые две минуты по секундомеру он записывал время и показания, и через шесть минут в тетради стояло: «10 Н: 0,1940; 0,1961; 0,1979 В».

— Ползет, — сказал Глеб, постучав ручкой по строчке. — Примерно милливольт в минуту, как в моей второй версии. Только по трем точкам не скажешь, по прямой оно ползет или нет.

— По трем не скажешь, — согласился я. — Для этого серия нужна. Десятку трогать не будем, еще через две минуты с нее же пойдет первый отсчет, и от него будем считать время.

Через две минуты Глеб записал: «0,2001» и пустил секундомер заново: время ноль. Я снял десятку, поставил тридцатку и стал ждать, глядя на секундомер в его руке. Вытерпеть две минуты, когда руки чешутся, оказалось неожиданно трудно.

— Две минуты, — сказал Глеб. — Пишу 0,4020.

Груз мы не трогали. Еще две минуты, и Глеб прочитал следующее число, а потом посмотрел на меня поверх очков:

— 0,4042. Груз тот же, а прибавилось два милливольта с хвостиком.

— Вот оно, — сказал я. — Груз стоит, а число ползет. Одной нагрузкой это не объяснишь, хоть ты какую прямую проводи.

Тут же после отсчета я снял тридцатку и вернул десятку, и мы опять ждали две минуты, не сводя глаз с секундомера. На шестой минуте Глеб записал 0,2060.

Считать было некогда: через две минуты по расписанию шел следующий отсчет, уже в обратном порядке. Мы поменялись: Глеб ставил грузы, а я держал секундомер и записывал.

— Запишите показание без груза и оставьте его в покое, крутить ничего не будем, — сказал Бережной, когда Глеб после последнего отсчета снял с площадки десятку.

Записали и не тронули. Только после этого я взял лист и посчитал первую серию, проговаривая каждый шаг, чтобы Глеб видел. Посчитав результат, подвел итог:

— Среднее время у обеих пар одно, три минуты, так что уход по времени из разности сократился вместе с исходным уровнем. Остались десять милливольт на ньютон. Около десяти: лишние знаки — это арифметика, а не точность прибора.

— А если по первой паре, как в ведомости? — спросил Глеб, записывая рядом свое. — Опять на процент больше, Ром.

— Потому что между ними прошло две минуты, и уход по времени залез в разность. А в симметричной серии он сократился.

— А что там уходит, Евгений Игоревич? — спросил Глеб. — Греется что-то?

— Греться там есть чему, Оболенский, и усилитель, и сам мост, — ответил Бережной со своего табурета. — Только это пока догадка, а не причина. Захотите проверить, приходите с прогревом отдельно: грейте стенд с холодного и смотрите сами, что поплывет первым.

Вторую серию Глеб посчитал сам и получил десять милливольт без хвоста, третья дала 0,0099975. Три оценки разошлись на сотые доли процента, а на постоянной нагрузке показание уходило по прямой. В какой-то момент я поймал себя на том, что сижу над листом и улыбаюсь как дурак.

— Ну и что, Гончаров, достаточно вам этого для вывода? — спросил Бережной, поднимаясь с табурета.

— Для нашего достаточно, — ответил я. — На этом стенде между десятью и тридцатью ньютонами чувствительность прежняя, а уход по времени в пределах проверки ведет себя как прямая: три серии сошлись, контроль тоже. Вот только то, что прибор исправен на всем диапазоне, мы этим не доказали, и почему данные в старом журнале получились именно такими, тоже не узнали. Причину ухода мы тоже не нашли: греется там что-то или нет, отсюда не видно.

— И разброс мы толком не оценили, четыре точки на серию, — добавил Глеб. — Для статистики этого мало, тут только проверка.

— Значит так, — сказал Бережной. — Сергей Евгеньевич Томилин принимает в пятницу с восьми. Записываю вас обоих на половину девятого, до лекции успеете.

После стенда мне захотелось нормальной домашней еды, а не столовской. Возможно, из-за последнего разговора с матерью, а может, просто начал осваиваться на новом месте и дошла очередь до питания. В общем, в продуктовом в цоколе я купил связку молочных сосисок, пару кэгэ картошки, две луковицы, соль и бутылку масла. Постоял над морозильником с куриными ножками, но решил, что в другой раз.

Сковородки у нас по-прежнему не было — никто из наших к плите не рвался, а я готовить на всех все время не нанимался, своих дел полно. Созреют, тогда и будем кашеварить по очереди. А пока девчонок всякой утвари полным полно, можно одолжить. Тем более что соседки у нас классные, а Жанна сама предлагала заходить просто так, «если что». Ну вот и зайду.

Заинтересовавшемуся моими покупками Кану я объяснил:

— Пожарю картошки на всех. Кстати, скажи Денису с Ильей, пусть с тарелками приходят, как позову. Я за сковородкой к девчонкам.

— Гуляем! — обрадовался Кантемир, потирая руки. — Парням скажу, что столовка отменяется, сегодня у нас блюдо от шефа Гончарова.

Идея поесть домашнего — пусть и в моем исполнении — ему явно пришлась по вкусу. Что ни говори, а столовская еда имеет свойство надоедать. Вот вроде и вкусно, а не тянет. Проклятье на ней лежит, что ли.

— Ты только там не пропадай надолго, Ром, — сказал Кан. — А то мы тут с голоду помрем, пока ждать будем.

Клятвенно пообещав грудью лечь на алтарь общественного пищеварения, я рванул к девчонкам — в дальний блок за поворотом, рядом с кухней. Постучал, и мне открыла Жанна в футболке до середины бедра и тапочках, с высветленной почти добела прядью надо лбом. Вблизи и при дневном свете она оказалась еще ниже, едва доставая мне до плеча.

— О, Рома, — сказала она, глядя на меня снизу вверх большими карими глазами и ничуть не смущаясь, и улыбнулась во весь рот, отчего лицо преобразилось и стало совсем другим.

— О, Жанна, — улыбнулся в ответ и я. — Привет, дело есть.

— Что за дело? — насмешливо спросила она. — Личное? Или скучное?

— Общественное, по вопросу сковородки, — покаялся я. — Хочу картошки пожарить своим, а у нас нету ни фига. Еще сосисок взял, под них бы кастрюлю, но, если нет, ничего страшного, пожарю с картошкой.

— И кастрюля, и сковородка пока заняты, — покачала головой Жанна. — Вера на кухне драники дожаривает. Не одни вы любите на ночь глядя на картошку подналечь. Заходи, чего в дверях стоять.

В комнате у них было так же тесно, как у нас, только стол уже накрыли: две тарелки, сметана в банке, хлеб и кастрюлька, из которой торчали сосиски. Возможно, точно такие же, какие и я купил.

Жанна усадила меня на свой стул и, не спрашивая, вытащила из шкафа третью тарелку.

— Я ненадолго, Жанн, — сказал я. — Мне же ребят кормить, они с тарелками ждут.

— Накормишь, — отмахнулась Жанна. — Сковородка освободится, пока ты ешь. Раз уж попался, Ром, сиди.

Дверь открылась, и вошла Вера с тарелкой, на которой горой лежали еще шипящие драники. Волосы она подобрала повыше, чтобы не лезли в еду, и рыжий хвост торчал на макушке, а лицо от плиты раскраснелось. Увидев меня, она тоже улыбнулась, и между передними зубами у нее оказалась маленькая щербинка, которую я раньше не разглядел.

— Вер, Ромка за сковородкой пришел, — сказала Жанна. — А я его поесть усадила.

— Правильно сделала, — сказала Вера, ставя тарелку на середину стола. — Сковородка все равно раскаленная, Гончаров, ее пока отмоешь. Ешь, пока горячие, а то Жанка все слопает, она с утра ничего не ела.

Нет, ну совесть моя чиста, в такой ситуации никто бы не устоял. Во всяком случае, я таких стоиков и циников не знаю. От драников шел такой дух, что аж живот сводило. Первый я съел, не дожидаясь сосиски, и, конечно, обжегся, а второй уже со сметаной, и это было так вкусно, что я, кажется, замычал. Жанна засмеялась и подложила мне еще два.

— А ты сам-то что умеешь готовить? — спросила она, устраиваясь на кровати с тарелкой на коленях. — Кроме картошки с сосисками.

— Все, что можно изобразить на одной конфорке. Суп, макароны, котлеты, если фарш есть, — сказал я. Не объяснишь же им, что я много-много лет готовил себе один в пустой квартире.

— Тогда почему у вас до сих пор сковородки нет? — спросила Вера, опуская сосиску в сметану.

— Потому что мои соседи считают, что заварить чай — уже достижение. А я не буду один хомячить — если решу готовить, то на всех. Сажать на голову трех здоровых лбов? Ну уж нет. Так что жду, пока они сами от столовской еды взвоют. А ты драники где научилась готовить?

— А чего тут учиться? Дело нехитрое: натер, отжал и жарь, — сказала Вера. — Только натирала сегодня Жанка.

— Натирала и полпальца покрошила, — вставила Жанна, показав мне заклеенную пластырем костяшку. — Так что картошка сегодня с мясом, Гончаров, приятного аппетита.

— Ты его не пугай, он есть перестанет, — сказала Вера.

— Меня не напугаешь, так даже вкуснее, — прочавкал я, честно пытаясь побороть разгул чревоугодия и прекратить жрать.

— Как там у Кантемира губа? — спросила Жанна.

— Почти зажила. Только злится. Оттого остервенело бегает по утрам и меня с собой таскает.

— Раз бегает, пусть в субботу и Дениса с собой прихватит, ему полезно, — сказала Жанна. — А петь с ним я больше не буду. Он в прошлый раз так фальшивил, что у меня уши в трубочку сворачивались.

— Будешь, — усмехнулся я. — Денис у нас вместо информбюро, без него скучно.

Смотрел я на них и думал, что в воскресенье по телефону сказал Витьку чистую правду: очень красивые обе девчонки, только по-разному. Жанна все время в движении, даже сидя: то за хлебом потянется, то мне подложит. А Вера спокойная, с веснушками на носу, и глаза у нее красивые, серо-зеленые, как у ведьмы, а смотрит она прямо и будто с вызовом: ну что, Гончаров, рискнешь?

Стоило так подумать, как Вера спросила:

— Ну что, Гончаров, взвыл на матане?

— Пока нет, Вер. А вы как?

— Вера вчера сатанела и материлась так, что я даже не знала, что так можно, акробатика какая-то, — сказала Жанна. — Нам эпсилоны на лекции дали, она полночи над ними просидела.

— Я не сатанела, я разбиралась, а маты мне помогают сосредоточиться, — хмыкнула Вера. — Слушай, Ром, в субботу вы же придете? Сыграешь еще раз «Свежесть»? У меня за неделю только она в голове и осталась, шведов тех даже переслушивать не хочется.

— Сыграю, Вер, куда я денусь.

— И что-нибудь потанцевать, — сказала Жанна. — А то «Свежесть» твоя красивая, но под нее только вздыхать.

— Под гитару не танцуют, Жанн, под нее поют.

— Это ты просто со мной не пробовал.

— А во сколько в субботу? — спросил я, пока она не потащила меня танцевать прямо тут. — А то у меня куча дел после обеда. В четыре семинар…

— Ну давай вечером, после семинара, соберемся? — перебила Жанна.

— … а после, к восьми, меня пригласили в гости, — закончил я мысль.

— Нина? — уточнила проницательная Вера.

— Угу. Только не к ней, а к какой-то ее подруге.

— Ты у нас нарасхват, Гончаров, — сказала Жанна, ничуть не обидевшись. — У нас в субботу две пары, до двенадцати. Значит, в час. Успеешь поесть и попеть до своего семинара?

— Часов до трех — запросто. Потом пойду собираться к Кологривову, слышал, что к нему лучше прийти пораньше, а аудиторию скажут только накануне, надо будет ее еще найти… — Я запнулся, заметив, как обе улыбаются и переглядываются.

— Зануда, — вынесла вердикт Жанна.

— Зануда, — издала смешок Вера. — Извини, Ром, мы просто спорили о том, какой ты.

— И пока ты не обиделся, скажу, что нам нравятся занудные типы, — рассмеялась Жанна.

Мне оставалось только пожать плечами и рассмеяться в ответ, потому что девчонки видели меня насквозь. Я спокойно мог отделаться простым «после трех у меня дела», а вместо этого принялся объяснять, почему на семинар собираюсь идти за час до начала. Дурацкая привычка, но касалась она только своих. Похоже, подсознательно я уже внес Веру и Жанну в этот узкий круг.

А Вера уточнила:

— Слушай, Ром, ну два часа — это вообще не о чем. Пять песен споешь и убежишь.

— Могу и шесть, — улыбнулся я, — но ведь вы вроде на обед звали, да и пообщаться хотелось бы.

— Ладно, лучше шесть, чем ни одной, — вздохнула Вера. — Значит, в час?

— Спрошу у парней.

— Спроси, — кивнула Жанна. — Если кому не подходит, скажешь, мы на другой час передвинем.

Когда мы съели все драники, я помог убрать со стола, а Вера сходила на кухню и принесла уже отмытые кастрюльку и сковородку.

— Только верни сегодня, Гончаров, — сказала она. — Нам с утра яичницу жарить.

Когда я вернулся к себе, в нашей комнате меня уже поджидали три помирающих от голода студента. Причем страдали они особенно живописно, давя на мою совесть. Пришлось добить их историей о том, как две сногсшибательные красотки коварно заперли меня у себя в комнате и надругались, заставив съесть шесть драников с тремя сосисками.

С этими словами я забрал продукты и пошел на кухню. Голодающие Поволжья и Северного Кавказа группой узников Азкабана поперлись за мной.

Сосиски я поставил вариться, пока чистил картошку и лук. Потом на свою голову поручил парням почистить сосиски и сообразил, что это было крайне непредусмотрительно. С утробным урчанием парни сожрали половину, не заморачиваясь с оболочкой, так что пришлось отгонять их… ненадолго.

Потом они обступили плиту и завороженно наблюдали за тем, как жарится картошка с луком, и глотали слюни.

В общем, зарекся я готовить на всех после такого шоу — хорошо, на кухне не было ни Корфа, ни его пристяжи.

Правда, потом передумал. Картошка с луком вышла как надо, с корочкой, и парни ели так, что я решил купить свою посуду. Насчет субботы Денис сказал, что в час нормально, он все равно до обеда спит, как раз к этому времени глаза продерет и умоется. А Илья даже обрадовался, сказав, что для него это самое удобное время. Кан только кивнул с полным ртом. Семинар, как мне днем сказали в учебной части, шел до шести. Значит, все складывалось.

Потом я позвонил Нине.

— Привет, это я. Насчет субботы — смогу. У меня семинар Кологривова до шести, так что успеваю.

— Тогда в семь встретимся, а где, я тебе еще скажу, — обрадовалась Нина.

Помыв сковородку до блеска, я отнес ее девчонкам. Открыла Жанна.

— Говорила же: зануда, — довольно констатировала она.

— Не зануда, а ответственный, — поправила ее Вера, лежавшая с книгой на кровати. — Спокойной ночи, Ром.

* * *

В четверг после занятий мы с Глебом сели в комнате отдыха и сверили числа. Я развел по разным абзацам три вещи: что старая ведомость не обоснована, какую модель мы приняли и что показал опыт. Глеб свое написал короче и с формулами, и я, заглянув, позавидовал.

— Ты чего это, списываешь, Ром? — спросил он, прикрыв тетрадь ладонью.

— Сверяю. Ты последний знак в третьей серии потерял.

— Блин, точно, — признал он, посмотрев. — Но это фигня. Все равно я завтра тебя сделаю.

К десяти вечера у меня было все готово, и я лег спать: утром оставалось только отнести.

В пятницу в половине девятого нас принял Сергей Евгеньевич Томилин, руководитель СКБ, невысокий человек в очках, который не вставая показал нам на стулья. На столе у него уже лежала стопка чужих папок. Бережной сидел сбоку, с нашим протоколом в руках.

— Измерения делали при мне, в том порядке, что написан, — сказал он, положив протокол перед Томилиным. — Усилитель не трогали, времена настоящие.

Томилин не торопясь прочитал оба обоснования и сначала повернулся к Глебу.

— Оболенский, чувствительность у вас вышла прежняя. Что вы теперь напишете в ведомость вместо поправки на процент?

— Ничего не править, Сергей Евгеньевич, — ответил Глеб. — Коэффициент оставить, а в журнал добавить графу времени и порядок нагрузок, при котором сила и время не идут в ногу. Иначе следующий, кто снимет пять точек через минуту, получит лишний процент.

— Гончаров, а вот представьте: вам завтра отдают этот датчик в настоящую установку. Что потребуете, прежде чем им мерить?

— Прогрев и выдержку до первого отсчета, чтобы уход успокоился или его можно было учесть, и показание без груза в начале и в конце каждой смены, — ответил я. — И сначала выяснить, что там ползет: если усилитель — это одно, если сам мост — совсем другое. А пока мы этого не знаем, я бы ставил его только туда, где измеряют разность, а не абсолютную величину: в разности уход сокращается, мы это в среду и видели.

Томилин посмотрел на Бережного, и тот кивнул.

— Первый этап у обоих принят, — сказал Томилин, делая пометки на папках. — Следующее отборочное занятие на той неделе, день вывесим в понедельник. Вас там будет человек десять, не двое, так что готовьтесь.

В коридоре Глеб остановился и поправил очки.

— Десять человек, прикинь, Ром, — сказал он. — Ну посмотрим, кто из них считает быстрее нас.

— Никто, Глеб, — сказал я.

Мы пожали друг другу руки и пошли на первую пару по матанализу.

Преподаватель Владимир Матвеевич Беляев разбирал с нами предел с дробью внутри дроби и как раз дошел до места, где ребята вокруг перестали успевать, а я начал получать удовольствие от процесса. Глеб сел рядом со мной, потому что на первый ряд мы опоздали, и писал не отрываясь.

В этот момент в дверь постучали. В аудиторию вошла женщина в строгом сером костюме. Она остановилась у кафедры, не подходя ближе.

— Владимир Матвеевич, прошу прощения, что прерываю, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Быстрова, секретариат ректора. Лев Анатольевич просит отпустить с лекции студента Романа Гончарова. Он ждет его сейчас.

Беляев не обернулся к ней и дописал до конца строчку.

— Сейчас, а не после занятия? — уточнил он, положив мел.

— Сейчас, Владимир Матвеевич.

— Гончаров, идите, — сказал Беляев в зал, отыскав меня глазами. — Конспект возьмете у товарища.

Я закрыл тетрадь, сунул ее вместе с ручкой в сумку и пошел между рядами к двери, стараясь не задевать колени. На меня оборачивались, и по лицам я видел, что никто ничего не понимает.

А вот я, кажется, понимал. Заявление Корфа шло с просьбой довести дело до руководства университета. Вот и довели. Из-за разбитой губы на дискотеке первокурсника не зовут к ректору лично, для этого есть деканат, куратор, кто угодно… но раз позвали, значит, кто-то попросил, и этот кто-то повыше куратора. Похоже, я недооценил длину рук барона Корф и очень надеялся, что ошибаюсь.

Быстрова ждала меня у кафедры, и лицо у нее было самое обыкновенное, по такому ничего не прочитать. Зато Владимир Матвеевич смотрел на меня с нарастающим раздражением, торопясь продолжить лекцию.

— Идемте, Гончаров, я провожу, — равнодушно сказала Быстрова.

И мне пришлось выйти.

Конец третьей книги.

Продолжение здесь: https://author.today/work/654161

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.