Я сидела на стуле перед массивным столом из красного дерева и держала в напряжение прямую спину, нервничая под тяжёлым взглядом Немцова. Когда-то, будучи подростком, я заболела им, и с годами моя болезнь не излечилась, а переросла в хроническую.

В Игната невозможно было не влюбиться. Высокий, широкоплечий, жилистый. Сколько его знала, он всегда уделял время на спортзал и следил за своей внешностью. Мажор, баловень судьбы, лакомый кусочек для всего женского окружения повзрослел, стал ещё круче, привлекательнее и возглавил корпорацию отца, после внезапной кончины старшего Немцова.

Несмотря на мою тайную любовь к Игнату, я не зацикливалась на ожидание и верности, отлично осознавая своё место. Дочь финансового директора, хоть и приближённого к семье, но всего лишь наёмного работника. Это, как любить певца или актёра. Восхищаешься, страдаешь, мечтаешь перед сном, а он всё так же недостижим для тебя.

К своим двадцати четырём годам у меня случилось два бурных романа, закончившиеся полным разрывом после предложения руки и сердца. Не видела я себя в роли жены. То ли песочные часы не досыпали до нужного этапа, то ли мужчины рядом были не те.

— Игнат, папа работает на вашу семью больше тридцати лет, честно выполняя свои обязанности, — после дежурных приветствий, начала свою речь. — Лев Владимирович всегда доверял ему, советовался, прежде чем принять важное решение. Папа не мог украсть деньги. Только не он. Ты же знаешь его с детства.

Немцов переплёл пальцы, хрустнув суставами, нарочито медленно потёр щетину на скуле, окинул меня пренебрежительным взглядом и, достав из ящика тонкую папку, бросил на стол передо мной.

— Твой отец не деньги украл, — ровно, с металлической тональностью произнёс Игнат. — Он обворовал компанию на охрененную сумму бабла. В евро. Посмотри отчёт службы безопасности и оцени ущерб.

Если я ещё смогла скрыть нервную дрожь в теле, то подрагивание пальцев оказалось не в моём подчинение. Папка елозила по отполированной поверхности, а верхний лист не поддавался захвату. Казалось, стоит взять его, и по руке полоснёт электрическим разрядом. Да и что я сейчас могла рассмотреть, когда на белой бумаге расползались чёрные строчки, отказываясь выстраиваться в слова.

— Игнат, его подставили, — перевела на мужчину несбыточных грёз взгляд. — Он бы никогда. Проведи ещё одну проверку, ознакомься с нашими расходами. Уверена, если бы папа воровал, то мы жили бы на более широкую ногу.

— Я не собираюсь дополнительно что-то проверять. Моё время слишком дорого стоит, — Немцов встал, обошёл стол и направился к двери. — Пусть разбираются в следственном отделе, а твой отец посидит за решёткой. Думаю, признательных показаний от него добьются быстро.

Внутри всё заледенело от его слов, грудную клетку разрывало от сбившегося дыхания, лёгкие, казалось, раздулись, как кузнечные меха, и отказывались схлопываться обратно, чтобы выпустить остывающий воздух, впивающийся ледяным иголками.

— Послушай, отцу шестьдесят пять лет, у него больное сердце. Ему нельзя в тюрьму. Папа не вынесет. Умрёт там.

Я сползла со стула, плюхнулась на колени и поползла к Немцову, представшему вершителем судеб. Было плевать на унизительность своего положения и состояния. Единственное, что в данный момент представлялось ценным и важным, так только жизнь отца, заменившего мне умершую при родах маму.

— Забери дом, бабушкину квартиру, украшения, деньги со счёта, но не отправляй папу в камеру, — добралась на коленях до него и вцепилась в руку, тянущуюся к ручке, чтобы выпроводить меня из кабинета.

— Ваши копейки не покроют и десятой части сворованного, — отмахнулся, делая шаг в сторону и стряхивая с рукава пиджака невидимую грязь. — Не в моих принципах заниматься благотворительностью.

— Я отработаю. Буду всю жизнь расплачиваться с тобой, только не губи отца, — взмолилась, снова подползая вплотную. — У меня никого нет кроме него. Прошу, не забирай папу.

— Где ты собираешься столько заработать? — не удержался от хохота Игнат, брезгливо пройдясь взглядом по моей ссутулившейся фигуре. — Проституция? Продажа органов? Что может заработать искусствовед, только окончивший институт? Самой-то не смешно, Ира?

Замотала головой. Мне было не до смеха. Знала, что если не уберегу папу от тюрьмы, то потеряю единственного родного человека. Проституция. Продажа органов. Что угодно, лишь бы не допустить незаслуженной расправы над отцом.

— Я готова на всё, Игнат, — опустила голову, заранее смиряясь с его требованиями. — Всё, что ты запросишь.

На тот момент не задумывалась, через какие испытания придётся пройти. Спустя два года после сегодняшней унизительной встречи, я смотрела на своего мужа и пыталась ответить на один единственный вопрос. Куда делся тот беззаботный парень, подтрунивающий надо мной во время семейных ужинов, на которые нас всегда приглашала чета Немцовых? Где потерялся добрый мальчишка, прикладывающий мне подорожник на разбитую коленку? Как и когда мой мажорчик, моя тайная любовь превратился в жестокого монстра, не ценящего человеческую жизнь, ломающего судьбы, растаптывающего прошлое, не оставляя надежду на будущее?

— Уверена, Ира? — в его взгляде появились отблески заинтересованности. — На всё, что потребую?

— На всё, Игнат, — кивнула, почувствовав поднимающуюся надежду в разрешение конфликта.

— Хорошо, — жёстко схватил пальцами за подбородок, задирая голову и торжествуя над полученным смирением в моих глазах. — Поднимайся. Обсудим условия сделки.

Он вернулся к столу, откинулся на спинку кресла и задумчиво принялся разглядывать ладони, сцепив их в замок. Незаметно выдохнула тяжёлый воздух, поднялась и, стараясь не стучать каблуками, прошла к своему стулу. Ну что он потребует? Надеялась, что вполне приличные отношения в прошлом и совместные, новогодние каникулы, проведённые в особняке Немцовых в детстве, смягчат решение в отношении меня. Надеялась… Зря… Нельзя рассчитывать на жалость и моральную щедрость от человека, забывшего, что есть душа.

— Я не трону Алексея и вашу недвижимость, но ты переедешь ко мне, — тихо, но чётко, так чтобы каждое слово впивалось в мозг, произнёс Игнат. — На год ты отказываешься от контактов с друзьями и родными, отказываешься от своей личности, забываешь о наличии гордости, достоинства и чести. Ирина Светлова остаётся в этом кабинете, а отсюда выходит моя послушная зверушка, не имеющая права голоса и живущая моими интересами. Беспрекословное подчинение, отсутствие возражений, строжайший запрет на сопротивление. Готова ради спасения отца продаться в рабство?

Формулировка прозвучала грязно и низко. Никогда не считала себя ханжой и старалась не осуждать наклонности сторонних. Знала, что в клубах по интересам приветствуются такие отношения, а некоторые привносят их в личную жизнь. Но меня такие развлечения не трогали. Пусть удовлетворяются в стороне. Но сейчас я резко вошла в ступор, когда Игнат примерил сей костюмчик на меня.

Не подозревала в друге детства склонности к БДСМ. Что обычно хозяева делают с рабынями? Из разрозненных воспоминаний выстроилась невнятная картинка. Тяжёлые работы, наказание кнутом, скудная еда и длинная цепь, дребезжащая при каждом шаге.

Посмотрела на свои аккуратные ногти с неброским маникюром, на гладкую кожу рук, перевела взгляд на колени, крепко сжатые от волнения. Рабство на год против тюремного заключения отца, которое он вряд ли переживёт.

— Готова, — не поднимая глаз, ответила Немцову. — Когда я должна переехать?

— Сегодня, — потёр ладони Игнат, громко усмехаясь. — Водитель отвезёт тебя к врачу, чтобы сдать анализы и позаботиться о предохранение, а юрист подготовит договор. Вернёшься из клиники, подпишешь и поедем в мой дом.

— Мне надо вещи собрать и предупредить папу, — дрожащим голосом выдавила из себя.

— Вещи тебе не понадобятся, а Алексея предупредишь по телефону, — жёстко оборвал мои потуги. — После подписания соглашения все контакты умрут для тебя на год. Никаких встреч и звонков. Придумай, что скажешь отцу.

Не успела ничего возразить и попытаться выпросить немного поблажек. В дверь раздался уверенный стук, затем в проём протиснулся хмурый мужчина кавказской наружности в строгом костюме.

— Это за тобой, — кивнул в сторону вошедшего Игнат. — Гасан тебя отвезёт и вернёт обратно.

Мужчина освободил проход, выжидательно пялясь на меня и всем своим видом говоря, чтобы я пошевелилась. Немцов демонстративно придвинул к себе стопку бумаг, лежащих на углу стола, обозначая отсутствие интереса к моей персоне.

Молча поднялась и вышла, почувствовав спиной лёгкий порыв ветра от резко закрывшейся двери. Обернулась, обнаружив отсутствие хмурого мужика, пожала плечами, поймав любопытный взгляд секретарши. Девушка за стойкой источала хищную энергетику, не оставляя сомнений, что она на охоте за щедрым спонсором.

Белая блузка, обтягивающая четвёртый размер груди, тонкая талия, крутой переход на бёдра. Сложно было сказать, сколько пластических процедур претерпело лицо, делая похожей носительницу на большинство голливудских звёзд. Правда, крупноватые зубы добавляли что-то лошадиное в улыбку, но это совсем её не портило.

Остановилась на замысловатой причёске, скрученной из несколько кос, собранных в объёмный пучок. Почему-то подумала, что Игнат нагибает её на своём столе между утренним кофе и очередным совещанием. Ну не может молодой, здоровый мужчина пройти мимо предлагающей себя красоты. Внутри зашевелилась ревность, как обычно случалось, стоило увидеть Немцова с девицей, позирующей на очередном приёме. Мне рядом с ним никогда не стоять…

Дотянуть мысль до финального конца не успела, дёрнувшись от громкого хлопка. Повернула голову и столкнулась взглядом с Гасаном, не скрывающим пренебрежения в отношении меня. Либо горец не переносил всех женщин, либо испытывал брезгливость именно ко мне, зная, о моей продажи в рабство.

Молча он вздёрнул кверху подбородок и, больше не глядя на меня, направился в сторону холла. Засеменила за ним, боясь отстать и не найти нужный автомобиль. Уже в салоне рассматривала коротко стриженный затылок сурового бородача и размышляла о его статусе в кругу Немцова. Кем бы Гасан не был, но на водителя он мало походил. Только то, как захлопнулась дверь, говорило об особенных отношениях между мужчинами.

В дорогой клинике меня встретила девушка и, тараторя об оказываемых услугах, провела в кабинет. Довольно молодая гинеколог провела осмотр, сделала УЗИ, отправила на сдачу крови, а после предложила сесть.

— Результаты будут готовы сегодня вечером, но предварительно могу сказать, что у вас всё хорошо, — дежурно растянула губы в улыбке врач. — Из контрацепции предлагаю либо таблетки, либо гормональную инъекцию на три месяца.

Не уверена, что в новых реалиях мне будет дело до каждодневного принятия таблеток, поэтому укол показался более приемлемым. Неизвестно, что меня ждёт, а рисковать неожиданным залётом не хотелось.

— Давайте укол, — кивнула в утверждение. — Когда он начинает действовать.

— Сразу, и хорошо переносится.

Лариса Юрьевна открыла стеклянный шкафчик, достала ампулу и шприц, набрала нужное количество прозрачной жидкости и повернулась ко мне, держа инструмент иглой вверх. Не любила уколы, да и вообще какие-либо медицинские процедуры. На подсознательном уровне боялась больниц, всегда помня, что мама оттуда не вышла.

— Смелее, — улыбнулась врач. — Это не больно.

Задрала юбку, подставляя бедро и стискивая от волнения зубы. Умом понимала, что это всего лишь укол, а сердце подпрыгивало до горла. Задержала дыхание, а потом выдохнула, почувствовав слабую, ноющую боль в месте введения препарата.

— Результаты я пришлю на почту Игнатию Львовичу и сообщу о дате следующей инъекции, — на прощание поставила в известность Лариса Юрьевна, провожая до ресепа.

Там уже ждал Гасан, тихо воркуя с встретившей меня девушкой. Оказывается, такое брезгливое отношение у него было только ко мне, потому что от стойки слышался его хрипловатый, низкий смех. Он ей что-то шепнул, сжал в кулаке бумажку и повернулся ко мне, сменяя похотливость на холодность. Ничего не говоря, мотнул головой в сторону выхода и сам пошёл вперёд.

Игнат в офисе был не один. Сухой, с сединой на висках, мужчина сидел по правую руку от Немцова и с интересом и какой-то издёвкой смотрел на меня. Мне, наверное, стоило привыкать к таким взглядам, раз я себя продала.

— Мы, как раз, ждём тебя, Ира, — указал на стул напротив себя Игнат. — Ознакомься и подпиши.

Передо мной положили экземпляр договора, а от Немцова покатилась ручка по столу. На первой же странице стояла сумма долга, от которой помутилось в глазах. За такое количество нулей убивают, а не сажают в тюрьму. Как можно было украсть столько денег? И как Игнат мог подумать на моего отца?

Дальше шло чёткое описание моей продажи и полного отказа от личности, собственного мнения, желаний, требований, просьб. Отдельным пунктом мои обязательства выполнять абсолютную волю хозяина и послушно сносить положение рабыни в течении года с сегодняшнего дня.

За непослушание и пререкание следовало наказание на усмотрение владельца. После третьего инцидента Немцов имел право аннулировать договор, а папа в этом случае отправлялся в следственный изолятор. Ещё раз глянула на сумму растраты, перечитала строчки о наказание и расторжение, и подписала каждую страницу, до онемения в пальцах вцепившись в ручку.

Игнат выхватил у меня листы, размашисто поставил росчерк и передал их мужчине, продолжающему открыто изучать мою персону. Тот старательно вывел свою фамилию, поставил нотариальную печать, коротко простился, окинул меня напоследок нечитаемым взглядом и вышел, тихо прикрыв дверь.

— У тебя десять минут чтобы проститься с близкими и оставить прошлое здесь, — безэмоционально произнёс Игнат, оставляя меня одну.

Достала телефон и набрала номер папы. Больше звонить мне было не кому. Подругой не обзавелась, посвящая всё время учёбе и дому, а знакомые не заметят моего исчезновения. На работу ещё не успела устроиться, так что единственный, кому нужно объяснить отсутствие как раз сейчас принял вызов.

— Пап, — то ли проскулила, то ли проблеяла в трубку. — Игнат не будет передавать дело в суд.

— Что он потребовал взамен? — хрипло спросил отец. За эти два дня он очень сдал. Постоянный приём лекарств, не справляющихся с давлением и болью в груди.

— Ничего ужасного, — сглотнула колючий ком, стараясь сделать более безразличный тон. — Всего лишь пожить у Немцовых в течении года. Единственное условие, озвученное Игнатом, чтобы я это время не контактировала с окружением.

— Не говори только, что этот паршивец сделал тебе предложение, — глухо буркнул отец, и на заднем фоне послышался характерный звук от таблеток, перекатывающихся по стенкам стеклянного пузырька.

— Нет, пап, — поспешила успокоить. — Мне это не нужно. Главное, я целый год буду рядом. Ты же знаешь, как я люблю его. И ты останешься на свободе, а я за это время реабилитирую тебя.

— Обещай, что не позволишь обидеть себя, — перешёл на шёпот отец, проглотив неприятную новость.

— Обещаю, — смахнула слезу с щеки. — Увидимся через год, папа. Я люблю тебя.

Поспешила проститься с отцом, боясь не сдержаться и рассказать ему правду. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга, предпочитая делить проблемы и радости на двоих. Родители долго не могли зачать ребёнка, и когда случилась поздняя беременность, мама решила рожать, несмотря на предупреждения врачей о проблемах вынашивания. Отходила со мной она нормально, а во время родов остановилось сердце, и завести его не смогли.

Папа остался один на руках с новорождённой малышкой и с угрызением совести, что не послушал докторов и позволил любимой женщине рискнуть. Несмотря на горе, чуть не убившее и его, он полностью отдал всего себя мне. Наверное, именно я удержала его на этом свете, не дав похоронить себя в запойном угаре.

— Закончила? — вздрогнула от резкого голоса.

Игнат выхватил из рук телефон, сгрёб с соседнего стула мою сумку, вытряхнул из неё паспорт с правами и засунул всё это в сейф, скрытый за дверцей шкафа.

— Через год получишь обратно, если не соскочишь раньше, — зацепил со спинки кресла пиджак и надел его, поправляя манжеты рубашки. — Вставай. Начинается новая жизнь… или ад, — добавил тише.

На тот момент я решила, что Игнат пошутил. Не могла серьёзно относиться к словам мужчины, которого любила. Мы же когда-то вместе лазили по деревьям, прятались от охраны, воровали конфеты из буфета. Он заступался за меня перед братьями Казанцевыми, выгораживал перед своим отцом. Как давно это было. В той, другой, беззаботной жизни.

За рулём сидел всё тот же Гасан, скользя оценивающим взглядом по зеркалу заднего вида. Неловко стало от постороннего внимания, ощутимо вдавливающего в спинку сидения.

— Домой, — коротко отдал приказ Игнат, бросил между нами пакет из зоомагазина и активировал экран планшетника.

Всю дорогу он бегал пальцами по экрану, игнорируя моё присутствие. Долго пялилась невидяще в окно, пропуская смазанные пятна домов, облетевшие скелеты деревьев, проносящиеся мимо машины, забрызганные грязью. Неосознанно тискала край пальто, заплетаясь в пуговицах и крутя их вокруг оси.

Странная зима в этом году навевала тоску из-за серости и слякоти на дорогах. Через неделю Новый год, а почерневшая земля всё ещё не покрылась белоснежным снегом. Где-то мелькали разноцветные огни гирлянд, люди спешили в торговые центры, яркие вывески ресторанов манили в уютное тепло, но я ничего вокруг не видела.

Несмотря на тепло в салоне, меня трясло от нервного озноба. Впервые чувствовала вымораживающий холод рядом с любимым мужчиной. Ни жар, опаляющий каждый раз в его присутствии, а колючая стужа, впивающаяся иголками в кожу изнутри.

Пребывая в прострации, не заметила, как автомобиль въехал в открытые ворота, прошелестел покрышками по влажной брусчатке, резковато дёрнулся, останавливаясь у мраморного крыльца.

— Выходи, — выдернул из вакуума резкий голос Игната. — Шевелись. Привыкай быстро выполнять команды.

Выскочила, как ошпаренная, совсем не понимая такое отношение к себе. Ну решил Немцов поиграть в хозяина и рабыню, вспомнил, наверное, какие-то детские обиды. Зачем же кричать на повышенных тонах и разговаривать, как с приставучей дворнягой?

Засеменила за ним, путаясь на ступенях в полах пальто и ещё не понимая, во что ввязалась. Всё ещё верила, что Игнат слегка заигрывается, пытается напугать, продемонстрировать свою власть. На самом деле он добрый, заботливый. Вон, питомцу чего-то купил. Вкусняшку или игрушку. Немцов старший был против животных, а Игнат, скорее всего, завёл.

В доме было тепло, сухо, и умопомрачительно пахло запечённым мясом с чесноком и травами. Желудок предательски заурчал, напоминая, что кроме чашки кофе сегодня ничего не пробовал. Привычно разулась, сняла верхнюю одежду, как пять лет назад. Здесь всё осталось прежним. Банкетка, шкаф-купе, безобразная статуя с держателями для зонтиков.

— Ирочка! Хорошо, что заехала в гости, — радушно поприветствовала Полина Фёдоровна, работающая, сколько себя помню, экономкой у Немцовых. — Как Алексей Викторович? Не болеет?

— Всё хорошо, тётя Полина, — улыбнулась, обнимая мягкую и уютную женщину. Она всегда напоминала мне маму, которую я видела только на фотографиях. — Папа в порядке. Как ваша спина?

— Да что с ней будет. — всплеснула руками Полина, отмахиваясь от жалоб. — На ужин останешься? Маша такое мясо приготовила…

— Ирина останется здесь на год, — грубо обрубил наши любезности Игнат. — Жить будет в моей комнате.

— А вещи? Вещи позже привезут? — не растерялась Полина Фёдоровна, хотя полезшие наверх брови демонстрировали удивление.

— Займись делами, Поля, — сдавил от раздражения челюсть Игнат. — И чтоб я больше не видел сюсюканий. Не дом, а сборище расшаркивающихся баб.

Почему-то стало обидно за тётю Полю, с учётом того, что она вырастила этого неблагодарного говнюка. Если моя мама умерла, то его оказалась кукушкой, оставив двухгодовалого малыша на вечно работающего отца и укатив в Испанию с молодым и горячим красавцем.

— Зачем ты так? — не смогла сдержаться.

Погладила Полину по плечу и повернулась к Игнату, встречаясь с ненавистью в чёрных глазах. Хотела пристыдить его, но от испепеляющего взгляда подавилась порцией возмущения. Так и стояла с открытым ртом, схватившись за горло и замерев от шока. Не ожидала ощутить на себе столько презрения от Немцова.

— Рот закрой и иди наверх, — рявкнул он, стискивая кулаки и издавая характерный шелест смятым пакетом. — Ужин подавай через пятнадцать минут, — дал указания экономке.

Поднималась по лестнице, сжимаясь от саднящего зуда на коже. Такие перепады настроения пугали. Свалившаяся ответственность и годы ведения бизнеса изменили беззаботного мажора, сделав его жёстким и нетерпимым к слабостям. Шла, как овца на заклан, всё ещё не понимая, что меня ждёт и как вести себя с Немцовым.

— Раздевайся, — захлопнул дверь Игнат, бесшумно проходя к кровати и бросая на неё измятый пакет.

Напряглась, замерев соляным столбом. Допускала такое использование моего тела, но не сходу, зайдя в спальню. Рука взметнулась вверх, пальцы зависли над пуговицей. Столько раз мечтала об этом, лёжа в одинокой постели, представляла, как Игнат подминает под себя, вдавливая в матрас. Но сейчас, почему-то, окатило жутким стыдом, парализовало от какой-то девственной неловкости. Было бы легче сделать этот шаг, если бы он хотя бы поцеловал.

— Со слухом проблемы? — послышался язвительный тон. — У тебя всего два варианта, Ира. Либо беспрекословно и быстро выполняешь мои приказы, как послушная рабыня, либо идёшь на хер и сушишь сухари своему отцу.

Последняя фраза отрезвила и вернула меня в реальность. Я здесь ради папы. Продажная девка, обменявшая свободу за жизнь родного человека. Справилась с первоначальным шоком, вцепилась в пуговицу, не рассчитав силы, вырвала её с корнем.

На кресло полетела блузка, сверху упала юбка и неловко снятые колготы. Подумала, что нужно было надеть чулки, чтобы избавиться от них красиво, выгнуть спину, оттопырить упругую попу, обтянутую чёрным кружевом.

Выпрямилась, не поднимая глаза, рассматривающие ворсинки пушистого ковра. Чувствовала, как горят багрянцем щёки, как потеют ладони и, почему-то, немеют от холода ноги. Странное состояние — жар, смешанный с ознобом.

— Всё снимай, — резанул в тишине Игнат, бросая на мою одежду свой пиджак и рубашку.

Судорожно вдохнула, сглотнула порцию противно сгустившегося кислорода, закрыла глаза, прячась от тяжёлого взгляда в темноту. Завела за спину руки, дёрнула крючки и быстро стянула с плеч лямки, кажется, покрываясь краской с головы до ног. Мне, конечно, приходилось раздеваться перед мужчиной, но там процесс проходил естественно, обоюдно и с вполне понятной целью.

— На колени, — тем же резким тоном приказал Немцов, стоило мне стянуть с бёдер трусики.

Не выходя из темноты, медленно осела на колени, подалась немного корпусом вперёд, стыдливо прикрываясь волосами. Не любила делать минет. Слишком чувствительно реагировала на попытки пролезть поглубже, выворачиваясь от рвотного рефлекса. Сразу отвесила себе внутренне пинок, напоминая почему я здесь. Если надо, то, наверное, научусь делать горловой.

От ожидания зачастил пульс, кровь хлынула к лицу, давя на уши и болезненно врезаясь в виски́. Сквозь шумное дыхание и монотонный гул в ушах, услышала шелест пакета, мелодичный, металлический звон, ощутила вибрацию в воздухе. По коленке мазнула ткань, на затылок легла тёплая рука, в волосы зарылись пальцы. Ждала толчка головки в губы, неосознанно стиснула зубы.

Готовилась к чему угодно — к грубому внедрению в рот, к лёгкому шлепку по щеке, даже напряглась, ожидая удара плетью по спине, но не готова была к тому, что на шее туго сомкнётся ошейник, а по плечам полоснёт холодная цепь.

Дёрнулась, резко распахивая глаза и встречаясь с издевательским, надменным взглядом. Медленно подняла руку, коснулась шершавой кожи с металлическими клёпками на ней, издала непонятный звук, сглатывая подступивший комок горечи. Никакого питомца нет. Вернее есть… Немцов завёл себе зверушку.

— Это твой парадно-выходной костюм. Специально заказал для тебя в пет-шопе — оскалился Игнат, дёргая за цепь и подтягивая к себе. Заклёпки болезненно впились в шею, и я невольно потянулась вперёд, в попытке уменьшить давление. — Передвигаться будешь на четвереньках, есть и спать на полу. За нарушение приказа последует наказание, которое тебе очень не понравится.

Он говорил, и с каждым словом накатывала тошнота. Не смогла сдержать слёз, жалящих солью щёки и капающих на грудь. Стыд накрыл с головой, унижение чернотой просочилось в сердце, разрушая защитную оболочку.

— Будешь держать всё время в комнате? — прошептала, пытаясь смириться с новым положением.

Лучше бы тяжёлая работа, скудное питание и кандалы, чем так… голышом, с ошейником и с цепью в его руке. Всхлипнула, представив, как выгляжу со стороны. Господи, не дай бог кто-нибудь войдёт в спальню.

— Нет, — присел на корточки, равняясь со мной глазами. — Когда я дома, будешь везде следовать за мной, как послушная сука за хозяином.

— Голой? На поводке? Ты же шутишь, Игнат? Дом полон прислуги, наверняка, наведываются гости. Как я буду ползать перед ними без одежды и на четвереньках?

— Твоя задача служить и выполнять любые мои приказы, — процедил сквозь зубы, наматывая звенья на кулак и притягивая меня к себе. Злость ощутимо полоснула по лицу, царапая острой ненавистью. — Повторю тебе последний раз, Ира. Я не занимаюсь благотворительностью и прощать твоему папаше такой долг не собираюсь. Или ты расплачиваешься за него своей душой и телом, которые я за такую сумму пропущу через мясорубку, или Светлов пойдёт по этапу за финансовые махинации. Поверь, минимум пять лет я ему обеспечу. А теперь задай себе вопрос. Вернётся ли он к тебе?

Каждое его слово пробивало бронь, старательно наращенную годами. На что я готова ради отца? Наверное, на всё. Как когда-то он, заменивший маму, делавший возможное и невозможное ради моего счастливого детства и комфорта. Но чего мне будет эта жертва стоить? Унижения, позор, издевательства, порицание общества, невозможность жить после всего в этом городе, или вообще в стране. Вряд ли я когда-нибудь смогу выйти замуж, родить детей.

Дай бог, если смогу себя по кусочкам, излечить растерзанную душу, собрать растоптанную гордость, вернуть вкус свободы. Хотя… Вряд ли… Игнат весь фонит ненавистью и злостью. Он не оставит от меня живого места. Пустая оболочка, не видящая смысла жить.

Ад... Человек, которого я любила, кажется, десять лет, решил устроить мне ад. Где-то, скорее всего в другой жизни, я сильно провинилась, раз сейчас меня забросило в это пекло. И кто бы мне сказал ещё вчера, что моим мучителем, моим ангелом возмездия станет Немцов, тот мальчишка, что давным-давно выискивал подорожник в саду и прикладывал его к моей разбитой коленке.

— Вижу, ты призадумалась, нахер тебе это надо… Твой ответ, Ирина?

— Я расплачусь за долг отца, — казалось, мои губы онемели и отказывались двигаться, а вместо внятной фразы из горла просочился сиплый шёпот. Не расслышала сама себя, но Игнат всё понял.

— Хорошо, — прищурил глаза, всматриваясь в лицо, обескровленное осознанием. — Следующим этапом при неповиновении последует жестокое наказание. Не вынуждай меня делать тебе больно и ломать больше, чем собираюсь. Во мне нет ни капли жалости. Перед тобой дьявол, упивающийся твоими страданиями.

В каком-то тумане кивнула головой, закусывая губу и проглатывая скопившуюся, вязкую слюну. Слёзы ручьями стекали по подбородку, остро капали на грудь, змеями вились по животу, выжиная на теле невидимое клеймо, означающее только одно — моё падение, мою маленькую смерть. Пощады не будет. В этом доме я пройду все круги ада, если выживу за предначертанный год.

— Что ж, — поднялся и дёрнул цепь, вынуждая встать на четвереньки и подползти к ноге. — Пойдём ужинать, сучка. Пора отрабатывать долг.

Тонкие швы ламината расползались мутными нитями, в колени нещадно впивался мелкий песок, ладони царапались о металлическую окантовку ступеней. Я ползла, скорее всего по инерции, подтягиваясь за поводком, дёргающим вперёд. Кажется, из-за отсутствия зрения в отёкших от слёз глазах, болезненно обострился слух, ловя каждый шорох, далёкие голоса, ненавистное бряканье цепи, звон посуды и столовых приборов, одуряющий стук моего сердца.

Пульсирующее давление грозило разнести голову, и я мечтала провалиться в обморок, отключиться от кровоизлияния в мозг, переломать себе конечности, лишь бы как-то притормозить грядущий позор. Видно, мои стенания были услышаны. Рука неловко соскользнула с лестничного пролёта, ноги подломились, стремясь по наклонной вниз, бок полоснуло острым краем мраморной облицовки.

Почему-то совсем не испугалась падения. Наоборот, понадеялась, что оно станет фатальным. Сверху раздался отборный мат, резкий рывок сдавил шею, перекрыл дыхание, удерживая голову на весу и тормозя набирающее скорость сползание.

— Дура, блять… — ещё один рывок, выкручивающий позвонки и лишающий возможности шевелиться, пинок ботинком под бедро, приказывающий собраться в кучу. — Ходить разучилась?

Захрипела, судорожно схватилась пальцами за грубую кожу ошейника, ломая ногти в попытке отодрать его и пропустить немного воздуха. Почувствовала крепкий захват под рёбрами, и следом устойчивую поверхность под попой. Подтянула ноги к груди, закрываясь от внешней угрозы, и сглотнула вязкую слюну, морщась от спазма в напряжённом горле. Я больше не знала этого Игната и не представляла, что ещё можно от него ожидать.

— Поднимайся, — рявкнул, дёргая цепь. — Нечего сидеть.

Собралась с силами, как мантру твердя себе ради чего я ползу голой по лестнице, перевалилась на колени и продолжила спуск в ад. Я смогу. Достаточно только отстраниться от реальности, закрыть глаза, заткнуть уши, представить, что вокруг никого нет.

На ровной поверхности Игнат ускорился, вынуждая быстрее перебирать коленями. Тело покрывалось ледяной испариной, лицо горело, стылая кровь еле продиралась по венам. Состояние, когда не понятно — холодно тебе или жарко. До столовой доползла в невменяемом состояние, то ли на грани обморока, то ли приблизившись к стадии сумасшествия.

— Господи, Игнат, ты с ума сошёл? — сквозь густое марево ввинтился визг тёти Поли. Где-то на периферии булькнул непонятный звук, изданный, скорее всего, Марией. — Ирочка, доченька. Как же так…

— Ты забыла своё место, Полина?! — приложился кулаком по дубовой столешнице Немцов, повышая голос и одновременно подтаскивая меня к ноге. — Твоя работа прислуживать! Вот и прислуживай молча!

— Когда ты стал таким? — прошептала Поля, сдавленно всхлипывая. — Отец устал в гробу переворачиваться.

— Ничего. Движение жизнь. Правда, не про него, — зло хохотнул Игнат, скрепя деревянными ножками. — Накрывай на стол.

Немцов сел на стул, перекидывая цепь на спинку, взял стакан с водой и, как будто происходящее норма, спокойно его опустошил, гулко глотая живительную жидкость. На мгновение промелькнула мысль попросить попить и смочить пересохшее горло, но сразу её отогнала. Не самый лучший момент, чтобы привлекать к себе внимание. Апофеозом тихого, семейного ужина стала тарелка с едой, небрежно поставленная на пол передо мной.

— Ешь, шавка, пока хозяин добрый, — с издёвкой обронил Игнат, двигая миску мыском ботинка, пока она не упёрлась краем в мои колени.

От доброты хозяина тошнота подпёрла к глотке. Если, зайдя в дом, запах мяса показался божественным, то сейчас от специй, чеснока и трав только мутило, накапливало кислую слюну и вызывало полное отторжение к пище. Я не знаю, с кем Немцов привык играться, кого кормил как собаку на полу, но мне кусок не лез в горло. Как вообще всё это можно сносить, набивать желудок и культурно потягивать вино.

Смотрела невидящим взглядом в расплывающееся блюдо, ссутулившись и стараясь хоть немного прикрыться волосами, повторяла причину своего положения и отсчитывала секунды до конца этого вечера. Время, на удивление, замерло. Время, вообще, странная штука.

Когда тебе хорошо, когда ты смотришь на закатный горизонт, раскрашенный яркими мазками уходящего солнца, сидя на берегу моря, когда рассекаешь дорожку в бассейне, и прохладная вода приятно обволакивает тело, держа его в невесомости, когда несёшься на автомобиле по пустынной трассе, соревнуясь скоростью с неугомонным ветром, оно стремительно осыпается песком, не позволяя зависнуть в вечности.

Сейчас же минуты растянулись в часы, в сутки, в неопределённую, резиновую субстанцию, облепившую кожу противной, вязкой плёнкой. Ощущала себя поруганной, изнасилованной и выставленной на стеклянной тумбе для всеобщего обозрения.

— Жри давай, сука, — в бешенстве процедил Игнат, пиная тарелку ногой и переворачивая её, — пока дают нормальную еду.

Мясо, овощи, брускетта с паштетом расползлись по тёмной плитке абстрактной картинкой чудаковатого художника. Не с первого раза подцепила задеревеневшими пальцами стручковую фасоль, подкатившуюся к бедру, поднесла ко рту и, склонив ниже голову, зажала в кулаке, старательно впустую двигая челюстью.

Почему-то была уверена, что стоит сделать лишнее движение, разозлить ещё больше Немцова, и он применит силу, скорее всего, пройдётся по мне кулаками. Несколько раз проделала тот же манёвр, изображая привычное поедание ужина и давясь слезами. Боже, когда же закончится этот день.

— Смотрю, ты уже сыта? — небрежно заметил Немцов, поднимаясь и наматывая на запястье поводок. — Сучку надо выгулять.

Мне только оставалось тяжело вздохнуть, пошевелиться на затёкших ногах и поползти следом, молча превозмогая болезненные покалывания миллиона мелких иголок под кожей. Игнат протащил меня по всему дому. Позанимался в спортзале, посмотрел телевизор, пару раз вышел покурить на неотапливаемую террасу. И всё это время я послушно сидела на полу, ожидая, пока хозяину надоест скрашивать свой досуг. Иногда он похлопывал меня по макушке, как послушную псину, ждущую ласки, только как-то остервенело, брезгливо, со злостью.

Наверное, нужно было поблагодарить Полину за то, что по дому не бегала любопытная прислуга ради просмотра новой зверушки Немцова. Большее количество осуждающих, насмешливых взглядов я вряд ли бы вынесла. И так мне мерещились перешёптывания, перемалывания моей персоны. Было бы легче, если б меня здесь никто не знал, но бывшая вхожесть в этот дом усугубляла удушливое состояние.

За окном уже давно темноту рассеивали уличные фонари, когда демонстративная пытка закончилась. В спальне я, наконец, смогла немного расслабиться, не дёргаясь от каждого шороха, раздающегося в стороне. Больше не надо было прятать лицо в волосах, прислушиваться к голосам, бояться прилюдной порки или требования заняться сексом.

Игнат закрылся в ванной комнате, а я осталась сидеть в углу, где хозяин оставил свою собачонку. До слуха донёсся шум воды, фальшивое пение Немцова, стук баночек о стеклянную поверхность, а потом резкая тишина.

Прикрыла глаза, когда дверь ванной отворилась, выпрямилась в струну, насколько позволяла ломота в коленях и суставах от непривычной нагрузки. Скорее почувствовала, чем услышала приближение Игната, как только окатило давящей волной морского бриза.

Волос коснулись пальцы, зарылись в них пятернёй, сжались в кулак, до судорог натягивая корни. Казалось, стоит мотнуть головой, как скальп останется в руке Немцова. Взмахнула ресницами и наткнулась взглядом на стоящий член, покачивающийся в неприличной близости к лицу.

— Открой рот и отработай, — ткнул в губы головкой Игнат, надавливая и впечатывая в зубы. — Давай, сука, отсоси на миллион, в который мне обходится каждый твой день.

Приоткрыла, впустила, почувствовав солоноватый вкус на языке. Окатила ненавистным взглядом и сразу задохнулась от глубокого толчка. Знаете, все мои познания о минете оказались детским лепетом. Всё это — «можешь взять поглубже, Ирусик?», «помоги себе рукой», «прости-прости, я увлёкся» — осталось в прошлой жизни с нормальным мужиком.

Немцов же натягивал мою голову на себя, намотав волосы на кулак, параллельно толкался бёдрами сам, грубо вбиваясь в горло, отказывающееся свободно впускать его и упрямо сопротивляясь. Его не смущал мой хрип, покрасневшее от отсутствия кислорода лицо, стекающие сопли, брызгающие крупными каплями слёзы, капающие на грудь слюни, пошло хлюпающий звук, нечеловеческий бронтид рвотного позыва. В какой-то момент порадовалась, что ничего сегодня не ела.

Он долбил, впечатывая меня носом в пах, задерживался, сжатый спазмами, выходил и с размаху внедрялся снова. По спине сползали ледяные дорожки пота, темнело в глазах, пекло в лёгких, а глотка горела, словно в неё вставили раскалённую арматуру. Ощущение, приближающейся смерти. Не самый лучший конец в двадцать четыре года.

На краю сознания, прощаясь с жизнью, захлебнулась горечью спермы, потоком пошедшей через нос. Хозяин, садист, насильник с противным хлюпаньем высунул свой ствол, несколько раз шлёпнул им по моим щекам и оттолкнул, сыто потягиваясь.

Поняла, что держалась за счёт хватки в волосах, а, получив свободу, завалилась на бок, судорожно хватая ртом кислород, всхлипывая, давясь вязким семенем и из последних сил сдерживая истерику. Почему-то не хотелось лишний раз тешить представлением Немцова. Не проникнется. Не пожалеет.

Он ничего больше не сказал. Просто выключил свет, лёг в кровать, немного поворочался, устраиваясь поудобнее, и через несколько минут мерно засопел, изредка тихо всхрапывая. Только тогда я почувствовала себя в нестабильной безопасности и смогла отпустить удерживаемые весь вечер эмоции.

Как завалилась на бок, так и лежала, рискнув подтянуть только колени к груди и обнять их, содрогаясь в безмолвной истерике. Тело пробивала крупная дрожь, цепляясь и обвивая позвонки, по венам сочилась ледяная лава, вымораживая изнутри, во рту стоял отвратительный вкус спермы, раздражая повреждённое горло. Казалось, в нём не осталось живого места, а каждое сглатывание сопровождалось болезненным спазмом.

Корчась от ломки в костях, поняла, насколько замёрзла без привычной одежды. Сбрасывая её перед принятием ванны, обнажаясь перед тем, как заняться сексом, не испытываешь такой нехватки и потребности в ней. Сейчас же меня маниакально плющило от желания натянуть и укутаться хоть во что-нибудь. Брось мне половую тряпку, и я была бы рада ей больше, чем когда-то новой шубке.

Странно, но, скорее всего, сработала защитная реакция организма. Вместо воспоминаний сегодняшнего вечера, меня терзали картинки детства. До сих пор не могла принять такого изменения друга. Что случилось с тем Игнатом? Откуда в нём столько жестокости? За что он так со мной? Чем я ему не угодила?

Постепенно мои рыдания перешли в нервную икоту, звонко щёлкающую в темноте, пропахшей густой похотью. Зарылась лицом в колени, чтобы снизить громкость и не тревожить сон хозяина, и морщилась от исходящей от меня вони. Навязчивая потребность в ду́ше стала тем самым рычагом, который на время отключил другие переживания. От засохших следов «любви» Немцова стянуло кожу, и невыносимость терпеть на себе грязь сводила с ума.

Не рискнула пошевелиться и посетить ванну, хоть через некоторое время захотелось не только в душ. Страх удерживал на месте, а вместе с ним снова навалилась истерика, переходящая в апатию. Так я себя чувствовала после ревностного всплеска, когда первый раз увидела Игната, тискающего девицу. Именно тогда, пролежав два дня в кровати, тупо пялясь в стену, пройдя все стадии от ненависти до смирения, переболев, я поняла, что Немцова стоит любить на расстоянии, не теша себя надеждой быть когда-нибудь с ним.

Как нельзя кстати пришлась фраза: «Бойтесь своих желаний. Иногда, они могут сбываться». Сбылось… Сейчас я в его спальне, несколько часов назад делала минет, что в нормальной ситуации можно было бы посчитать за сексуальный контакт… Только место моё на полу, а на взаимное удовольствие права не выдавали, как и на свободу.

Папа всегда говорил, что я похожа на маму. Такая же упёртая и свободолюбивая. Он с тоской повторял, что посадить на цепь меня невозможно. Я всегда буду смотреть на волю, пока не сломаюсь и не уйду. Как же так получилось, что на мне ошейник, и от свободы отказалась сама? Как папа позволил загнать в ловушку себя и позволил попасть туда мне?

Ни разу не усомнилась в честности отца. Мы всегда жили по средствам. Отпуск за границей раз в год, при поступлении на бюджет в подарок автомобиль средней ценовой политики, купленный на отложенные для обучения деньги, сезонный шопинг не в особо брендовых магазинах. Папа мог бы тратить больше, зарплата позволяла, но он никогда не стремился к роскоши и излишествам, предпочитая вложиться в ценные бумаги, чтобы потом у меня была подушка безопасности.

Я готова была отдать всё. Отказаться от дома, квартиры, счетов и бумаг, лишь бы не проходить через унижение и весь этот ад. Согласна была на комнатку в коммуналке и работу продавцом в супермаркете, только бы не ползать голышом перед посторонними.

За окном темнота растворилась в серости, сквозь прозрачные занавески вползая длинными тенями в комнату. Языки полумрака лизнули кровать, исполосовали сумрачными кляксами безмятежно спящего Игната. Сволочь! Как можно причмокивать и улыбаться во сне, когда так поступил с человеком?

Тварь! На глаза снова навернулись слёзы, в груди сжался болезненный ком. Когда-нибудь я отомщу ему. Если не сломаюсь…

Не заметила, как серость сменилась беспокойным забытьём. Я стояла в столпе света и не могла пошевелиться. Вокруг клубился душный туман, из которого раздавались злорадный смех, крики, оскорбления. В какой-то момент из молочной пелены потянулись крючковатые руки, толкая и стараясь разодрать на куски, а сверху прогремел резкий голос Немцова:

— Вставай, сука! Хватит спать!

Еле разомкнула глаза, опухшие от нескончаемых слёз. Ощущение, что в них совком засыпали мелкий песок, а ещё и в горло. Игнат навис сверху, давя волной негатива, что-то громко выговаривал, дёргая за цепь, но от слабости, сухости во рту, саднящего дискомфорта в глотке, я ничего не слышала, погрузившись в себя и в свои потребности.

Это какой-то идиотизм. Такая простая потребность посетить ванную комнату сейчас оказалась под запретом. Даже собак выводят на улицу и всегда ставят миску с водой. Наверное, положение моё намного ниже, чем у домашнего питомца.

— Оглохла, идиотка? — рванул за волосы, подтягивая наверх. — Приведи себя в порядок. Воняешь, как подзаборная шлюха. У тебя пятнадцать минут.

На этих словах Немцов освободил меня от ошейника, грубо сдёргивая и царапая клёпками кожу, бросил в лицо полотенце и многозначительно посмотрел на открытую дверь. Попыталась подняться на ноги, но колени тряслись от напряжения, заваливая, как неваляшку. От смены положения потемнело в глазах, и передвижение на четвереньках показалось самым безопасным.

Игнат хмыкнул вслед, но мне в данный момент было на него наплевать. Передо мной маячила возможность добраться до санузла, смыть засохшую сперму с соплями и промочить саднящее горло. Глядя в зеркало, испытала мерзкую брезгливость по отношению к себе. Докатилась. На голове сплошной колтун, на шее яркая полоса с мелкими царапинками, на коленях синяки с ссадинами, на подбородке и груди… Фу… Всё смыть. Срочно…

Прошёл всего какай-то день, а я действительно похожа на потасканную шлюху, отдающуюся за дозу. Увидел бы меня папа. Господи, нет… Лучше бы не видел никогда. Он не перенесёт позора своей дочери. Застрелит Немцова и наложит руки на себя.

Оттолкнулась от столика и шагнула в кабину, выкручивая краны на всю. С каким-то диким остервенением тёрлась мочалкой, сдирая грязь, унижение и воспоминания прошлого вечера. Когда кожа горела огнём, а пространство заволокло паром, позволила себе сделать воду похолоднее, шипя от резкой смены температуры.

Ледяные капли неприятно били по плечам, потоком стекали по спине, возвращая в «здесь и сейчас». Только одни сутки из трёхсот шестидесяти пяти дней. Впереди придётся с захлёбом жрать издевательства, молча глотать и ждать следующего удара.

Зубы чётко отстукивали дробь, по лопаткам пошло онемение, душу заволакивала стужа, когда с грохотом открылась дверь, ударяясь о столик с раковиной и со звоном роняя бутылочки и флакончики.

— Твоё время вышло. Какое ты имеешь право заставлять меня ждать?

Словила губами последние крохи воды, сворачивая кран и сутулясь под тяжёлым взглядом Игната. Почему-то вспомнила, что так и не попила, хотя долго простояла под душем. Не поднимая глаз, потянулась за полотенцем, но была остановлена жёстким захватом за плечо. Уверенное давление пригнуло к полу, в колени впились острые швы плитки, звяканье расстёгиваемой пряжки не оставило сомнений в последующем требовании.

Послушно открыла рот, закрывая глаза и принимая волю Немцова. Такими темпами через полгода стану профессиональной минетчицей. Всё прошло как вчера. Больно, жёстко, грубо, тошно, но без слёз. Холод изнутри будто отключил эмоции, превращая жертву в бездушную тварь, подчиняющуюся хозяину.

Поднялась на ноги, дождавшись контрольных шлепков по щекам, обмоталась полотенцем, противно царапающим по замёрзшей коже, склонилась над раковиной, смывая вспененную слюну со сгустками спермы. Отвратительное ощущение беспомощности и безнадёжности. С упоением прополоскала рот, выдавила на палец пасту и размазала её по языку и зубам, жадно вдыхая свежий аромат мяты.

Игнат ждал меня в спальне, держа в руке ошейник и брезгливо осматривая съёжившееся тело и волосы, свесившиеся мокрыми сосульками. Молча опустилась на колени, слегка отклоняя в бок голову и подставляя шею. Поморщилась от стягивающего ощущения, глотая вновь подступившую тошноту.

— Помимо наказаний, я решил ввести поощрения, — похлопал меня по макушке Игнат, старательно демонстрируя моё положение дворовой суки. — За хорошее поведение будешь получать один элемент одежды. Глядишь, через неделю будешь ползать одетая.

Ублюдок! Поощрять он собрался! Непотребные слова рвались наружу, но я с усилием придавила их, зарывая подальше. Откинулась назад, заглядывая в красивое и надменное лицо. За что моё сердце когда-то откликнулось на него? Избалованный деньгами и властью мальчик, лишённый чести, фамильной гордости и сострадания. Извращённый пороками и безнаказанностью.

— Заработала, — как пощёчину, бросил у ног резинку для волос, с язвительным интересом наблюдая за моей реакцией. — Научишься отсасывать от души — возможно, получишь трусики.

Подцепила пальцами резинку, раскатала по руке, оставив на запястье. Не решилась собирать в хвост единственную защиту наготы. За завесой волос появлялась маленькая, призрачная стена от чужих, порицательных взглядов. Да, прозрачная, за которой не спрячешься, но если закрыть глаза, отрешиться от реальности, то в уме она становилась затонированной, скрывающей истекающую слезами душу.

В столовой нас встретила только тётя Поля. Никогда не устану её благодарить за незаметную для Немцова заботу и поддержку. Она натянуто поздоровалась, расставляя посуду на столе. Рядом со стулом Игната оказался постеленный коврик. Полина постаралась или Игнат приказал? Какая разница…

К ногам плюхнулась тарелка с сырниками, ягодами и горячими круассанами, а чуть в стороне приземлился стакан с свежевыжатым апельсиновым соком. Есть совсем не хотелось, горло нещадно саднило, но я всё равно заставила себя покрошить и проглотить половину порции.

После завтрака Игнат отвёл меня в спальню, оставил в привычном углу и вышел, заперев на замок за собой дверь. С облегчением выдохнула, оказавшись одна в закрытой комнате. Временная передышка без Немцова, переполненного злостью и властью, без нечаянной заботы тёти Полины, относящейся ко мне как к дочери, без безмолвных свидетелей в виде стен этого дома, принимающих меня когда-то по праздникам и в новогодние каникулы.

Хотелось рушить всё, кричать, рвать волосы и истерить. Что же ты делаешь, Игнат? Неужели в твоём сердце не осталось человечности?

Вместо этого свернулась в углу, отвернувшись от двери, подтянула ноги и позволила себе окунуться в счастливое, как оказалось, недавнее прошлое, заливая его солёными слезами.

Моё существование превратилось в день сурка. Пятнадцать минут в ванной, утренний минет, тарелка с завтраком на полу, после него полное одиночество. С приходом Немцова ужин, культурная программа, включающая спортивный зал, просмотр телевизора в гостиной, работа с бумагами в кабинете. Всем этим занимался Игнат, а я смиренно сидела на коленях.

Сложнее всего давался вечерний минет. Если утром хозяин кончал быстро, то перед сном он с каким-то извращённым удовольствием растягивал процесс. Приходилось отрабатывать до ломоты челюстей и до непроходящих мозолей на коленях.

Смешно, но спустя пять дней в его доме, для меня такая жизнь постепенно становилась нормой. Я всё чаще погружалась в себя, отключаясь от реальности и не замечая отсутствия одежды, не реагируя на присутствие людей, не откликаясь на злость Игната.

Даже угол в спальне, где я проводила большую часть своего времени, стал родным, будто меня туда заселили ещё в младенчестве и сказали, что теперь это мой маленький домик. В нём было комфортно лежать, невидяще пялясь в окно или в стену.

Больше не пыталась найти причины чёрствости и ненависти Немцова, не мучалась вопросом «почему?». Он просто такой, со своими тараканами, со своими пристрастиями, со своими взглядами на досуг и на живность в доме в моём лице. Странная эта сука-любовь. Тебя унижают, над тобой издеваются, твою душу втаптывают грязными кирзачами в ад, а сердце не может отказаться от неё, как бы ты не пыталась выдрать.

Всегда удивлялась приспособленности крыс и тараканов. Что бы на них не выливали, как бы не травили, они привыкали к любым условиям, с двойным усилием начиная плодиться и размножаться. Вот и я, как крыска или тараканчик, принимала в себя всю грязь, срастаясь с ней, впитывая её, становясь роднее что ли…

Бред, конечно, но изоляция, тишина, запрет говорить, постоянный холод, изматывающее чувство стыда, скорее всего стали притуплять мозговую деятельность. Смотреть с надеждой на очередной пакет в руках Игната и, всего лишь, испытывать малюсенький укол разочарования, когда к мои ногам летел чулок, затем второй, на четвёртый день пояс с подвязками.

Немцов не обманул. Поощрения выдавались стабильно после изматывающего контакта перед сном. Только они больше издевались, чем одевали, лишний раз указывая на моё место. Полина тяжело вздыхала каждый раз, видя меня в обновке, качала головой и со свистом выдыхала воздух. В моём полузомбированном состояние я уже не могла оценить даже этой жалости с её стороны.

На шестой вечер Игнат ворвался в спальню излишне возбуждённым, нервным, заведённым что ли. Как будто принял что-то запрещённое, разогнал адреналин до бешенной скорости и никак не может остановиться.

— Надевай, — кинул в лицо свёрток и в нетерпение качнулся на пятках. — У меня для тебя сюрприз.

От его насмешливого взгляда и от издевательской интонации, с которой он произнёс слово «сюрприз», под языком неприятно засосало. Больше походило на очередную подлость с его стороны, но разве был у меня выбор?

Вытряхнула из пакета щедрый дар хозяина, сглотнув очередной ком разочарования. Микроскопическая комбинашка чёрного цвета из прозрачного шифона, отстроченного тонким, красным кружевом. Подавила возмущение, навешивая маску послушания. Поняла уже, что, если покорно выполнять приказы, не взывать к жалости, молчать и не давиться слезами, и в роли рабыни можно сносно существовать.

— Поторопись, — процедил сквозь зубы, сбрасывая пиджак с галстуком и подворачивая рукава рубашки. — Поля на стол накрыла. Время ужина здесь по чёткому расписанию.

Просунула руки в тонкие лямки, почувствовала приятное скольжение ткани по коже. Кажется, забыла ощущение прикрытого тела. Да, абсолютно блядский наряд. Да, совершенно ничего не скрывает, а наоборот, подчёркивает только развратность хозяйки, но этому сумасшедшему чувству незримой защиты я была по-человечески рада.

Подцепив цепь, Игнат пошёл выгуливать «нарядную» собачку. По лестнице спускалась бочком, стараясь снять нагрузку с покоцанных коленей. Может, через пару месяцев они привыкнут к грубому трению, но пока ступени болезненно впивались в суставы.

Затормозила, услышав мужской смех, доносящийся из столовой, испуганно глянула на Немцова и замотала головой. С меня достаточно свидетелей моего позора. В данный момент Игнат вознамерился переступить последнюю черту.

— Чего остановилась? Друзьям детства не рада? — повернулся Немцов, растягивая рот в жестоком оскале. — Бесполезно упираться. Надо будет, втащу тебя туда за волосы.

Мне было всё равно. Пусть за волосы, пусть пинками. Лишь бы не сама, не добровольно. Вцепилась в перила, сжав губы, отказываясь играть по его правилам.

— Я предупреждал тебя о поведение и последствиях? — обманчиво ласково проговорил Игнат, наклоняясь и хватая меня за волосы. — Сейчас ты вползёшь в столовую и будешь послушной сукой, иначе сегодня же твой отец окажется за решёткой.

Захотелось вцепиться ему в морду, разодрать её в кровь, выцарапать ненавистные глаза и покинуть навсегда этот дом, но проблемы с сердцем папы не позволили вспылить. Вспомнились его слова, которые он часто повторял в тяжёлые моменты. «Бог отмеряет нам ровно столько испытаний, сколько мы можем вынести». Кивнула головой, стараясь восстановить сбившееся дыхание и выровнять пульсирующую в висках аритмию.

Стоило ступить в проём, как голоса сразу затихли, погружая помещение в звенящую тишину. На стульях развалились братья Казанцевы, когда-то в детстве гнобившие меня. «Нищебродка, по ошибке оказавшаяся на празднике жизни» — так любил говорить Влад, цепляя меня на мероприятиях, устраиваемых Немцовыми. «Плоскодонка» — вторил ему Денис, оттягивая моё платье в области груди.

— Смотри-ка, — разбил вдребезги тишину Денис. — У Ирки сиськи с задницей выросли.

— Даааа, хороша сучка стала, — протянул Влад, проходя по мне похотливым взглядом.

Чувствовала, как горят от стыда щёки, и одновременно по спине ручьём стекает мерзкий, ледяной пот. Ноги перестали шевелиться, и до коврика Игнат практически меня доволок. У коленей брякнула миска с едой, демонстративно подвинутая мыском ботинка, а рядом с бедром Поля осторожно поставила стакан с соком, незаметно погладив по плечу ладошкой.

Казанцевы наперебой стебали меня, разражаясь смехом при более похабных шутках, а Немцов неспешно попивал коньяк, злорадно улыбаясь и кивая в подтверждении их слов.

— Что-то твоя собачка совсем не ест? Зажралась на дорогих продуктах, — заржал Влад, наклоняясь и заглядывая под стол. — В следующий раз привезу ей чаппи. А если будет хорошо себя вести, то перепадёт сахарная косточка.

Пропустила мимо ушей его слова, беря стакан и делая глоток. По языку растеклась терпкость креплёного вина, разбавленного в соке. Не очень крепко, но на голодный желудок должно было дать нужный результат. Слегка отключиться, отстраниться от выжигающего позора, погрузить ощущения в пьяный дурман. Прикрыла глаза, чувствуя тепло, расползающееся по венам. Воздала благодарность высшим силам за то, что подарили мне тётю Полю.

Больше не слышала издевательств, уйдя в себя и слушая ток крови. Мысли плавно погружались в приятное небытие. Из неги вырвал звон посуды и разметавшаяся по полу еда.

— Ничего, — выплюнул Игнат, дёргая за цепь и подтаскивая к стулу. — Поголодает и будет с удовольствием жрать чаппи.

Казалось, Немцов достиг дна в моём унижение. Выставить голышом перед общими знакомыми, заставить ползать перед ними на четвереньках и кормить как собаку… Если бы тогда я знала, что до дна ещё очень далеко, что таких ныряний будет ещё нескончаемое количество, что вот это дно окажется всего лишь неглубоким погружением в загнившую воду.

Намотав поводок на кулак, он тащил меня в гостиную, передавливая доступ кислорода и не обращая внимание на хриплое сопротивление. Перебирала ногами, цеплялась пальцами в жёсткий ошейник, но всё равно за ним не поспевала. Игнат дошёл до дивана, пнул меня мыском, заставляя собраться и принять сидячую позу, и развалился на мягких подушках, широко расставив ноги.

Казанцевы сели напротив, с животным интересом разглядывая меня. Они пили, курили, разговаривали о делах, вспоминали приколы из детства, и всё это время я чувствовала на себе хищные взгляды. Отсчитывала секунды, ожидая, что вот-вот хозяин отведёт меня в спальню… пока, вдруг, не звякнула пряжка ремня, и болезненно не натянулась цепь, стягивая шею.

— Давай, сучка, обработай хозяина, — нетрезво бросил Игнат, подтягивая к своему бедру. — Покажи гостям, какая ты послушная рабыня.

Упёрлась в его колени, отталкиваясь и заваливаясь назад. Комбинашка задралась, демонстрируя всё, что я тщетно пыталась прикрыть. Немцов подскочил, схватил за волосы и с силой вдавил лицо в пах, царапая молнией щёку.

— Ты будешь сосать, тварь, сама, иначе я вгоню тебе член по самый гланды, — рычал он, наматывая прядь на руку.

— Нет, — с остервенением боролась за свои права, лупя кулаками его по ногам. — Ты не посмеешь насиловать меня при всех.

— Какая непослушная у тебя сука, — материализовался сбоку Влад, выворачивая за ошейник мою голову и сдавливая пальцами подбородок. — Могу поучить смирению, раз сам не справляешься.

В его бледных, мутных глазах горела извращённая похоть, губы подрагивали в чудовищном оскале, а хватка сжималась словно тиски. Затопило каким-то первобытным страхом, и мне бы притихнуть, сделать всё, что приказывает Игнат, но тело отказалось подчиняться, забившись в истерическом припадке.

Помощь пришла от Дениса, чего я совсем не ожидала. Он оттащил брата от меня, смеясь и успокаивая:

— Ну зачем ты Иришку пугаешь, Влад? Они с Игнатом сами разберутся. Не лезь. Немец сейчас выведет свою игрушку, пожурит её, накажет, может быть, а потом вернётся к нам, и мы обсудим проект «Роско». Не стоит трепаться о нюансах при посторонних.

Вопросы бизнеса перевесили желание Игната заняться моим перевоспитанием прямо здесь и показать друзьям, как глубоко он вбивается в глотку. Хватка в волосах ослабла, поводок с лязганьем вытянулся в струну, утаскивая меня за пределы гостиной. Вместо спальни Немцов воспользовался кладовкой. Я влетела туда от грубого пинка, заваливаясь на бок и сдирая кожу на бедре о кафельную плитку.

— Посидишь тут до утра, а завтра получишь своё наказание, сука.

Дверь с грохотом захлопнулась, в замочной скважине провернулся ключ, лампочка на потолке моргнула и тесное помещение погрузилось в темноту. Здесь холод шёл и от пола, и от стен, пробирая до костей и покрывая кожу зудящими мурашками. Поток кондиционированного воздуха равномерно поступал из вентиляционной решётки, и спасения от него не было.

На ощупь убрала с узкой полки овощи, переставляя тяжёлые ящики на свободный пятачок, примостилась, скрючившись и обхватив плечи руками. Истерика постепенно сходила на нет, уступая место иступлённому бессилию. Сколько я так пролежала, стуча зубами, проклиная Игната, впадая в вязкий, изматывающий полусон?

Не заметила, как стих шум кондиционера, как кто-то тихо поскрёбся в дверь. Где-то по краю сознания скользнул шёпот Полины, прерывающийся всхлипами и словами сожаления. Не было сил отвечать, да и не хотелось шевелиться и выплывать из небытия. Организм сдался и отключил меня, помогая пережить очередную ночь.

Если бы я знала, к чему приведёт мой протест. Насколько высока будет оплаченная цена. Что придётся мне потерять. Лучше бы я с упоением отсосала им всем, причмокивая и заглатывая глубоко в горло. Знала бы…

То, что наступило утро, я поняла только по открывшейся двери и режущему по глазам яркому свету, проникающему через большое, кухонное окно. В проёме стоял Игнат, сверля меня злым, колючим взглядом, а за его спиной топталась тётя Поля, держа в руках поднос с едой.

Все действия происходили в гнетущей тишине. Немцов отодвинулся, пропуская Полину, та на соседнюю полку поставила тарелку с кашей и стакан сока, следом хозяин втолкнул ногой пустое ведро. Несложно было догадаться для каких нужд.

Спешно впихнула в себя завтрак под присмотром действующих лиц, залпом проглотила напиток, щедро сдобренный градусами. Как ещё Игнат не унюхал нотки дубовых бочек и типичный запах клоповника? Никогда не любила алкоголь, но сейчас была ему рада. Стала понимать тех людей, которые топили проблемы в бутылке. Пьяное тепло, стремительно растекающееся по кровотоку, приятно ласкало и одурманивало мозг.

Полина собрала посуду и вышла из тесной конуры, низко опустив голову и тяжело вздыхая. Немцов ещё мгновение прожигал ненавистью и хлопнул дверью, отсекая от меня свет и оставляя с жестяным ведром, громко дребезжащим при попытке сдвинуть его в угол.

Мне оставалось снова влезть на полку и довольствоваться отдыхом от очередных унижений. Пока от такого наказания не испытывала большого дискомфорта. Поток холодного воздуха остановили, лежать на жёстком я уже привыкла, а в темноте лучше представлялось, что ты на свободе. Просто затянувшееся беспокойство, от которого спасёт скорое пробуждение.

Несколько раз я проваливалась в забытье, не отключая слух и ловя звуки подготовки к новогоднему вечеру, но большую часть вечера тупо сканировала черноту, стараясь не шевелиться и не растрачивать драгоценное тепло.

Волновал всего один вопрос. Сколько дней меня продержит здесь Немцов? Вспоминала промелькнувшее где-то ранее, на каком этапе люди начинают сходить с ума, оказавшись изолированными в темноте. Не припомнила, и, как оказалось, одиночество мне не грозило.

С приближением ночи начался какой-то абсурд. Происходящее даже в кошмарном сне не могло мне привидеться. Игнат молча выволок меня из кладовки, дотащил до большого зала, где Немцовы всегда устраивали банкеты и вечеринки.

Наряженная ёлка на постаменте в углу, накрытые столы для фуршета по периметру комнаты, удобные диваны, отделяющие зону отдыха от места для танцев. Не сразу заметила предмет, резко выделяющийся из праздничного антуража. Посреди гостиной стоял большой, деревянный столб с перекладиной вверху, по которой сползали цепи с кандалами.

— Ты не сделаешь этого, Игнат, — посмотрела на него забитой собакой. — Это уже слишком.

— Сделаю. Ты сама подписалась под договором и продала себя. Помнишь пункт про непослушание и последствия? — прищурился, с полным превосходством глядя на меня. — Хозяин наказывает рабыню по своему усмотрению.

Я вырывалась, кричала, пыталась сопротивляться, но наши силы были неравны. Немцов очень быстро справился со мной, растянув вдоль столба и приковав по рукам и ногам. Он чересчур аккуратно поправил задранную комбинашку, стянул порванные чулки и надел глухую маску без прорезей для глаз, закрывающую половину лица.

— Игнат, умоляю, не оставляй меня так, — взмолилась, оказавшись снова в темноте, но на обозрение. — Я буду послушной. Что угодно сделаю, только не надо публичности.

— Ты сегодня развлекаешь гостей. Начинай быть послушной.

Его смех отдалялся от меня вместе с шагами, а моё сердце бешено пробивало грудь, учащённо подпрыгивая от страха. Господи. Ещё вчера я думала, что нет ничего постыднее есть с пола на виду у троих мужиков, а неделю назад не могла даже подумать, что буду ползать голышом на четвереньках перед Полиной и Марией. В данный же момент я прислушивалась к тишине и молилась, чтобы Новый год Немцов справлял в одиночестве.

Увы… Мои молитвы не были услышаны. Вдалеке послышались голоса, приближающиеся с каждой секундой. Кожей чувствовала, как помещение заполнялось жаждущим зрелищ народом. На мгновение шум смолкал, натыкаясь на скульптуру в прозрачном одеяние, а потом сыпался удивлёнными комментариями в адрес находчивости хозяина и в мой.

То справа, то слева раздавались тосты, звон бокалов, неразборчивая речь, тихий и не очень смех. От разномастного гула, от страха и стыда кружилась голова, пульсировала кровь по венам, то ли бросая в жар, то ли рассыпая табун леденящих мурашек. Гости ели, пили, желали счастья и благосостояния в следующем году, а я болталась на грани срыва, боясь пошевельнуться и привлечь к себе внимание.

После курантов и запуска фейерверков ситуация резко поменялась. Почувствовала, как меня касаются чужие руки. И если изначально они были мимолётны и, скорее всего, из любопытства изучали порог дозволенности, то, с повышение градуса от спиртного, стали наглыми с прямой, нескрываемой похотью.

Через некоторое время по мне шарило несколько жадных рук, сжимая грудь, залезая под подол комбинации, сжимая ягодицы и протискиваясь между ног. Попытки отстраниться, мольбы отстать, слёзы, стекающие из-под маски, беспомощные рыдания, абсолютно не трогали обожравшихся уродов. За свою истерику я получала шлепки по бёдрам, пошлые обещания разделить на четверых и громкий гогот, привлекающий желающих развлечься.

Последней каплей стало вино, вылитое на грудь, и последующий за струями язык, прошедший от подбородка вниз. Наверное, переизбыток адреналина вскипятил кровь, болезненно ворвался в голову, разрывая все связи с реальностью. Ощущение, что меня накрыло душным куполом. Резко сократилась подача кислорода, гул завибрировал где-то вдалеке, ноги подогнулись, отказываясь держать. Режущая от наручников боль — последнее, что осталось существующим.

Провалилась в сгущающийся мрак, больше не чувствуя себя в этом мире. Кажется, по венам побежала наркота, активирую ту часть мозга, что стимулировала галлюцинацию. Послышался голос папы, где-то сверху донёсся рёв сирены, из яркого пятна света материализовалась мама, такая же красивая и молодая, как на свадебной фотографии с комода в гостиной.

Она погладила по волосам, слегка сжала плечо и пообещала, что всё будет хорошо. Уверила, что я сильная и смогу многое пережить. Поверила ей, улыбнулась, не в силах пошевелить губами и вымолвить хоть одно слово. Будто застыла в какой-то грани, не чувствуя собственного тела.

Мама нежно поцеловала в лоб, помахала рукой и исчезла в мерцающем коридоре, а за ней захлопнулся свет, погружая меня в кромешную темноту.

Я лежала на дне, стянутая путами, видела просвет, но не могла всплыть. Словно придавили мраморной плитой, похоронив заживо. Меня, то бросало в жар, и казалось, я готова была содрать кожу, вздувающуюся пузырями от языков пламени, то втягивало в обжигающий лёд, впивающийся миллионами иголок в тело. Ощутила присутствие кого-то рядом, но как не старалась, приподнять, свинцом налитые веки не получалось.

— Давай, моя хорошая, надо выпить лекарство, — услышала женский голос, и по горлу потекла тёплая горечь, вызывая спазм мышц. — Что же он с тобой сделал, девочка? Лев Владимирович в гробу переворачивается.

— Тебе кто-нибудь позволял рот открывать? — вклинился резкий голос Игната, а следом хлопнула дверь.

— Ты не понимаешь, что творишь, — перешла на повышенный тон Полина. — Поздно будет, когда поймёшь. Ничего не сможешь исправить. Назад такое не откатить. Ира никогда тебя не простит.

— За языком следи, Полин! — прикрикнул Немцов. — Не дай бог скажешь ей хоть слово. Уничтожу! Не посмотрю, что ты, фактически, вырастила меня.

— Я буду молчать. Но не потому, что боюсь тебя, — тихо произнесла Поля, и по лицу с шеей скользнула приятная прохлада от влажного полотенца. — Ирина не выдержит в своём состояние. Ты заигрался, Игнат, перешёл черту. Такое не отмолишь.

— Твою ж мать! Словарный понос? — процедил мужчина, и даже я, не открывая глаз, почувствовала еле контролируемую злость. — Мне не придётся отмаливать. Каждый получил по своим заслугам.

— Но Ира-то что тебе сделала? — всхлипнула Поля, укутывая меня в одеяло.

— Она расплачивается за…

Мне очень хотелось узнать за что плачу я, но, видно, в питьё примешали снотворное, и меня просто выключило, погрузив в спокойную темноту. Там было хорошо, тепло и комфортно. Там не было Игната, ассоциирующегося в данный отрезок времени только с унижением и болью.

Проснувшись, я, наконец, смогла открыть глаза. Странно, но меня разместили не на полу в спальне Немцова, а в моей старой комнате, которую выделяли, когда Лев Владимирович был ещё жив. Те же персиковые обои с белыми завитушками, та же кровать, застеленная весёлым, жёлтеньким бельём, те же кофейные занавески, плотно отгораживающие свет из окна.

Сложно было понять, какое сейчас время суток. Помещение освещали настенные светильники, слегка разбавляющие неоновыми шарами полумрак. Странная тишина, полное отсутствие звуков, будто имение Немцовых вымерло.

Поля позаботилась обо мне в своё отсутствие. На тумбочке стоял стакан с соком, графин с водой и булочки под салфеткой. Есть не хотелось. Только пить. Во рту драло от сухости, как будто я не пила несколько дней. Осушила стакан сока и плеснула туда воды. Никак не могла смыть горечь и избавиться от саднящей боли в горле.

С сарказмом подумала, что хозяин приходил за своим утренним минетом, совсем не чураясь бессознательного состояния рабыни. Смешно, если бы не было так плачевно. Попыталась сползти с кровати, плюхаясь на колени. Шатало по страшному, в голове пульсировало и кружились вертолёты, а зрение мутило от чёрных пятен. В ванную комнату решила привычно ползти. Не факт, что Игнат разрешил мне ходить, так что не надо расслабляться.

Очень хотелось отодрать прилипшую комбинашку, оставшуюся на мне с новогоднего фуршета. Ощущала на себе вонь пота, смешанного с вином и с лекарствами. Всё ещё чувствовала следы чужих лап, словно меня измазали грязью и облили помоями. Кое-как содрала прозрачную тряпку, без сожаления бросила её в угол. Лучше ползать голой, чем надеть ещё раз эту пошлость.

Поднялась, держась за раковину, посмотрела в зеркало и отшатнулась. Оттуда выглядывало бледное нечто, обтянутое посеревшей кожей, с глубокими тенями на лице, с колтунами в засаленных волосах, свисающих жирными лохмами. Отвернулась и, держась за перегородку, шагнула в душевую кабину, выкручивая вентили на всю.

Упругие струи срывались сверху, жалили кожу и, кажется, вытягивали ту малость сил, что дотащили меня сюда. Опёрлась руками о стену, низко склонила голову, подставляя плечи и спину под тропический дождь. Жуткая потребность смыть всё то дерьмо, в котором вывалил Игнат, теша своё эго.

Наверное, он перешёл ту грань, которая удерживала больную любовь в моём сердце. Что-то надломилось во мне у столба. Уверенность? Вера в справедливость? Убеждённость, что у всего живого есть душа? Ничего не осталось. Только ненависть, погребённая под полнейшим безразличием к себе.

Странно, но стоя под обжигающим потоком воды, дыша тяжёлым, густым паром, упираясь лбом в нагревшийся кафель, мне было всё равно, что ещё сделает со мной хозяин. Прошлое осталось в старом году, настоящее ничего хорошего не предвещало, а будущее здесь окончательно стёрто для меня. После такого позора я не смогу вернуться к отцу и жить так, будто всего лишь каталась в отпуск.

— Ирочка, что же ты встала? — ворвалась в ванную комнату тётя Полина, и сквозняк противно скользнул по ногам, запуская крупную дробь мурашек. — Тебя три дня лихорадило, а ты полезла в душ.

Женщина протянула руку, отсекая воду и вытягивая меня. На плечи лёг длинный, махровый халат, укутывая в пушистый кокон. Поля подтолкнула в спину, охая и бубня неразбериху под нос.

— Посиди в кресле, пока я сменю бельё, — засуетилась Полина, скоро перестилая постель. Только перья летали, да невесомые пылинки поблёскивали в свете фонарей.

Встала, как только Полина закончила, и резко потемнело в глазах, заваливая обратно. Сколько же надо восстанавливать сил, чтобы так не штормило?

— Быстро в кровать, — прикрикнула она, как только меня повело в сторону. — И чтобы не смела вставать, пока достаточно не окрепнешь.

— Мне нельзя долго лежать, — качнула головой, послушно влезая поверх одеяла. — Игнат будет недоволен и зол.

— Улетел Игнат, — вздохнула Полина.

— Куда? — безразлично спросила, лишь бы не молчать. Жутко соскучилась по общению за неделю молчания. Хотелось просто поговорить.

— В Италию. Партнёр там у него, — не глядя ответила Поля, связывая бельё в узел. — На все новогодние каникулы уехал. Так что отдыхай, Ириш, и не волнуйся.

Время неспешно текло, отсчитывая день за днём. В отсутствии Немцова дом спокойно спал, снизив всю деятельность до минимума. Мария ушла в кратковременный отпуск, пользуясь короткой передышкой, а непритязательную еду на трёх человек готовила Поля.

Я с каким-то болезненным кайфом отлёживалась в кровати, куталась в халат и ела как нормальный человек, а не как послушная собачка. Никогда не думала, что буду с восторгом сидеть за столиком и орудовать столовыми приборами. Как ничтожно мало нам надо для счастья. Забери привычные вещи, отними устаканившуюся жизнь, а потом выдавай по капельке, строго дозируя, чтобы не было передоза.

Сколько бы тётя Полина не уговаривала выбраться из ракушки и пойти погулять во двор, я упиралась и сидела в комнате, боясь высунуть из временного убежища нос. Было стыдно даже перед фотографиями, занимающими место на стенах. Знала, что ни в чём не виновата, но все действия Игната покрывали позором именно меня.

Много думала все эти дни. Вся моя гордыня в прошлой жизни, всё моё деление на хороших и плохих, все мои скептические взгляды на мужчин, оказались погребены под толстым слоем рабского договора, спасающего отца от тюрьмы. Кто я теперь? Не человек, не женщина, не свободная личность, имеющая право на гордость и самоуважение. Уважения больше нет. Я была сама себе противна. Знал бы папа…

Очень хотелось позвонить ему, поздравить с Новым годом, узнать, как у него дела, просто послушать голос и утереть не сдержавшуюся слезу. Только вбитые в подкорку мозга правила, заставляющие отвечать за взятые обязательства, не давали нарушить договорные условия. Вот зачем отец с детства вкладывал эту догму в меня?

Если первые два дня я была готова к любым причудам Игната, то чем ближе маячил его приезд, я всё больше закрывалась в себе, страшась новых вспышек его садизма. Выбора у меня не было. Второго публичного столба я не переживу.

Вползла, стараясь не смотреть на Казанцева, развалившегося на угловом диване. Кожу жгло от его голодного взгляда. Хотелось закрыться, спрятаться, но я послушно двигалась в сторону зоны отдыха. Представляла, что они вдвоём могут сделать со мной, и старалась морально подготовиться ко всему, что здесь произойдёт. Лучше так, чем обездвиженной у столба перед несколькими десятками народа.

Немцов протащил меня по дуге, старательно обходя бильярдный стол, барную стойку и демонстрируя гостю ручного питомца. Дышала через раз, ощущая нехватку горького кислорода. Ремешки нещадно сдавливали под грудью, вызывая зуд и затруднение дыхания.

С приближением к Владу я всё больше замедлялась, а Игнат всё сильнее натягивал цепь, зло пыхтя и раздувая ноздри. Видела, в каком он состояние, понимала, что его лучше не бесить, но страх сковывал тело. С трудом подтягивала ноги, пытаясь не упасть и не вызвать в хозяине взрыв гнева.

Немцов сел на вторую половину кожаной громадины и подтянул меня вплотную к ногам, как обычно широко расставленным, когда владелец находился в расслабленном состояние. Мужчины начали одним им понятный разговор о перекрытиях, плотности металла для конструкций, перешли на стоимость акций конкурирующей компании. И всё это время Игнат гладил меня по голове, будто я его любимая собака, а Влад жадно пялился на грудь, гулко глотая виски.

— Твоя псинка, наверное, тоже хочет выпить, — указал стаканом на меня Влад, крутя головой и выискивая посуду. — Это как раз подойдёт.

Губы растянулись в пьяной улыбке, когда он узрел подставку под цветком. Потянулся, выломал поддон от горшка, вытряхнул мелкие комья земли и торопливо протёр рукавом. Тут же плеснул на дно приличную порцию вискаря и, подавшись вперёд, поставил его к моим ногам.

— Пей, — дёрнул за волосы Игнат. — И без рук.

Сгорая от стыда, закипая от ненависти, наклонилась и лизнула противную жидкость, надеясь, что спирт обезвредил грязь в поддоне. Собиралась выпрямиться, но тяжёлая рука схватила за шею и нагнула ещё ниже, впечатывая лицом в миску.

От неожиданности втянула ноздрями виски, подавилась, закашляла, чувствуя, как спирт продирается через носоглотку в кишечник. Сразу стало горячо, обжигающая лава потекла по пищеводу.

— Ещё, — ткнул мыском ботинка Игнат, довольно скалясь над моей неудачей. — Не поднимешь свою морду, пока всё не вылакаешь.

Скотина! С каждым разом он всё искуснее издевался, озвучивая более извращённые приказы. Вытянула губы в трубочку, потихоньку всасывая пойло. Пить, так пить. Почему-то подумала, что нажраться сейчас было бы лучшим вариантом. С пьяной бабой многого не сотворишь.

От усердия закружилась голова. Или от градусов, отравляющих кровь. Доза для меня оказалась не маленькой, особенно, если учесть, что ужин я пропустила. Оторвавшись от миски, бесполезно переводила помутневший взгляд по предметам мебели. Во рту стояла вязкая горечь, мозг приятно затягивался в туман, по позвоночнику заструилась умиротворённая слабость.

— Чего расползлась? — напомнил о себе Игнат, ухмыляясь и расстёгивая ремень. — Отрабатывай давай.

Странно, вместе с алкогольной эйфорией внутри поселилось безразличие и опустошение. Было наплевать, есть ли здесь свидетели моего позора или нет. Протянула руку, расстёгивая ширинку, оттянула трусы, ловя ладонью выпрыгнувший член.

Закрыла глаза, чтобы уйти от действительности, придвинулась, размещаясь между ног. Накрыла губами головку, почувствовав и там запах дешёвых духов. На мгновение стало противно до тошноты, но я проглотила образовавшийся от неприятия ком и насадилась на ствол чуть глубже.

— Языком, сучка, работай, — прикрикнул Игнат, вцепляясь в волосы и насаживая на себя. — Мне нужен качественный отсос, а не вялое сосание леденца.

Поперхнулась от резкого внедрения в горло, оттолкнулась от коленей, чтобы вдохнуть порцию кислорода. Поспешила скорее снова взять в рот, пока Немцов не решил научить искусству глубокого, горлового минета. Отрешённо вбирала, посасывала, крутила языком, стараясь быстрее довести до разрядки.

Чувствовала, как плоть мелко подёргивается в приближение оргазма, приготовилась к очередному сбросу спермы, когда на бёдра легли чужие лапы, приподнимая и подхватывая под животом. Ощутила попытку проникновения постороннего предмета, напряглась, сжимая ягодицы и отстранилась, выпуская блестящий от слюны член.

— Ты охренел, Казан? — отмахнулся от меня Игнат, от чего я неловко завалилась на бок, радуясь спасению от потуг Влада. — Если я разрешил смотреть, это не значит, что позволил тебе пихать свой хер в мою подстилку. Мне потом не в кайф собирать после тебя грязь. Ты сегодня шлюху натягивал без гандона, а теперь им же лезешь в принадлежащую мне дырку.

— Твоя сучка заскучала совсем. Она не будет против, если мы её отдерём вдвоём. Соглашайся. Будет весело.

Мразь! Повеселиться решил. Я против! Да я даже под вискарём не согласна на его веселье. Из-под ресниц смотрела на Немцова, с содроганием ожидая его ответа.

— Веселиться будешь на расстояние, Влад, — заключил Игнат, сверля Казанцева недобрым взглядом. — Можешь подрочить, пока я вдую своей рабыне.

— Да ты не в состояние её нормально трахнуть. Чтобы искры из глаз и хрип от сорванных связок, — усмехнулся Влад, садясь обратно и протискивая в кулак свой агрегат. — Могу продемонстрировать, как это делается.

— Я сам могу научить тебя драть бабу до визгов, — выплюнул Немцов, дёргая меня за плечо и толкая на диван.

Грубо заставил залезть коленями на него, уткнул лицом в спинку и резко вошёл туда, где никогда никого не было. Завизжала, срывая голос, от невыносимой, разрывающей боли. Казалось, мне в зад засунули здоровый тесак и провернули, впихивая по рукоятку.

Вцепилась зубами в кожу, царапая обивку дивана, попыталась отползти ужом, но хватка в волосах и на бёдрах усилилась. Каждый толчок нещадно раздирал на части. От нескончаемой пытки потемнело в глазах, место проникновения жгло калёным железом. Пульсировала и кружилась голова, пытаясь выключить реальность.

Несмотря на затапливаемую истерику, чётко слышала шлепки тел, сбитое дыхание Немцова, стоны Влада и надсадный хрип с моей стороны. От очередного режущего толчка подступила тошнота. Не стала сдерживать рвотный позыв, освобождаясь от остатков алкоголя. Насрать, что подумают обо мне уроды.

Игнат дёрнулся последний раз, впечатываясь пахом в ягодицы, замер, издал звериный рык и только после этого вышел, отпуская меня. Ноги отказывались держать, и я завалилась на бок, поскуливая и содрогаясь в рыданиях. Трясущейся рукой провела по развороченному заду и чуть не потеряла сознание, увидев на пальцах кровь.

— Какой же ты тварью стал, Немцов! — выкрикнула, смахивая с подбородка слёзы и проводя кровавыми пальцами по бедру. — Игры в рабство это одно, а изнасилование слабой и беспомощной женщины, это уже дно, Игнат. Вряд ли в тебе ещё можно найти что-нибудь от мужчины, ублюдок!

В памяти почти не отложился остаток ночи. Смутно помню, как Немцов молча вёл меня в комнату, сдавливая до синяков предплечье побелевшими от злости пальцами, как тяжело давался мне каждый шаг, как, оставшись одна, я сдирала с себя портупею с ошейником, царапая кожу и ломая под кромку ногти.

Осторожно смывала с себя следы насилия и рыдала от режущей, жгучей боли. Кое-как доковыляла до кровати, кутаясь в халат и проклиная Игната. Накрылась одеялом с головой, всхлипывая и подвывая. Хотелось заснуть, забыться, убежать от ноющей пульсации, оказаться дома под крылом отца. Папа бы меня сейчас обнял, предложил бы выпить чашечку липового чая, подоткнул бы одеяло и сидел со мной, гладя по плечу, пока я засыпала.

Скорее всего, к утру поднялась температура. Ощутимо ломало кости, выворачивало суставы, плющило от жара и вставали дыбом волосы, реагируя на озноб. Сквозь провалы в темноту почувствовала чужое присутствие. Прохладная ладонь коснулась лба, принеся мимолётное, недолгое облегчение.

Снова утянуло в гудящую тишину. Мечтала остаться в ней пока не пролетит рабский год. Только бы не трогали меня, не унижали, не насиловали тело и не ломали душу. Хотя… Стержень внутри подломился. Читала однажды про предсуицидальное состояние, когда над пропастью удерживает тонкая нить, готовая вот-вот порваться от слабого ветерка.

Во время коротких провалов снился один и тот же сон. Немцов, с головой быка, выпускающей струи дыма ноздрями, врывается здоровым стволом, одновременно раздирая мою грудь когтями. Напротив сидит Казанцев с мордой кабана, наяривая кулаком по члену и ожидая своей очереди додрать то, что осталось. Полина с белокурыми кудряшками овцы ползает по полу с тряпкой, вытирая потоки крови, льющейся не переставая, и рыдая в голос.

Из кошмара вырвала чья-то рука, тряся за плечо и сдирая одеяло. Кажется, я кричала, потому что воспалённое горло саднило, сжимаясь в болезненном спазме, стоило попытаться издать звук. Смахнула остатки сна, открывая опухшие от слёз глаза. На краю кровати сидела женщина в белом халате, раскладывая на тумбочке градусник, ампулы, шприцы и остальную медицинскую ерунду.

— Здравствуйте, Ирина. Меня зовут Наталья, — миролюбиво улыбнулась врач. — Игнат просил осмотреть вас и прописать лечение.

Прохрипела в ответ, прося воды, и пальцев сразу коснулся прохладный стакан. Залпом осушила его, проливая часть на халат и постель. Стало чуть легче. По крайней мере, глотку уже так не драло. С какой-то беспомощной надеждой посмотрела на Наталью, надеясь, что она взмахнёт волшебной палочкой, и боль с температурой пропадут.

— Игнат вкратце обрисовал мне проблему. Сказал, что перестарался слегка…

С трудом сдержала истерический смешок. Хорошая формулировка изнасилования. Перестарался слегка, разворотив девственную задницу. Господи, ну почему он такой мудак? Даже здесь не виноват, а перестарался… слегка…

— Давайте сразу разберёмся с проблемой, а потом проведём общий осмотр, — спокойно произнесла Наталья, обходя кровать и откидывая в ноги одеяло. — Я осторожно, Ирин. Не зажимайтесь.

Со слезами перенесла вторжение и внимательную пальпацию повреждений. Врач обработала раны мазью, наложила марлевую салфетку, сделала внутривенный укол. Во время основного осмотра она поджимала губы, метала молнии в сторону двери и часто шептала в адрес виновника нелицеприятные высказывания.

— Кровоостанавливающее и обезболивающее вколола, жаропонижающее пить пока не надо. Если температура станет выше, растворите таблетку. Мазь оставляю. Обрабатывать три-четыре раза в день, — отчиталась Наталья, закончив и собрав инструменты. Видно было, как ей не терпелось выйти из спальни и покричать.

— Спасибо, — благодарно кивнула. — Уже значительно легче.

— Хорошо. Отдыхайте, Ирина, — попрощалась Наталья, двинулась на выход и резко остановилась. — Заеду к вам через два дня. И ещё… Не позволяйте ему так обращаться с вами.

Не дожидаясь моего ответа, женщина вышла, и за дверью послышался голос Игната:

— Ну что?

— Вроде взрослый мужчина, а ведёте себя как подросток, — начала отчитывать его Наталья. — Не умеете, не лезьте. Не знаете, что без подготовки анальный секс травматичен?

— Выпил. Увлёкся, — промелькнули виноватые нотки.

— Увлеклись? — возмутилась доктор. — У неё несколько разрывов! Это как надо было увлечься, чтобы рвать, не обращая внимание на крики. Вы представляете, какую боль испытала Ирина? Засуньте себе в задницу нож и поелозите им туда-сюда.

— Так сделайте что-нибудь, — несдержанно перебил Немцов. — Зашейте, если требуется, помажьте чем надо. Любые расходы я оплачу.

— Засуньте себе… — оборвалась на полуслове. — Значит так. Полный покой, хорошее питание, больше кисломолочных продуктов и пищу готовить на пару. Организм истощён. Взяла анализы, но и без них могу сказать, что у Ирины низкий гемоглобин и железодефицит. Поэтому до сих пор не остановилось кровотечение. Никаких диет, голоданий, физической нагрузки. И полный половой покой как минимум три недели.

— Прослежу. Какие лекарства нужно купить?

— Вот список. Желательно прокапать несколько дней. Могу прислать медсестру. Заодно она сможет обработать повреждения.

— Пусть позвонит. Отправлю за ней машину, — согласился Игнат и голоса постепенно отдалились.

Последнее, что до меня донеслось, был очередной укор Натальи:

— И приведите в порядок комнату. Душно, пыльно, постельное бельё влажное и заляпанное кровью. Грязь и дискомфорт не способствуют быстрому выздоровлению.

Больше ничего не удалось услышать, да и нервное состояние дало о себе знать. Прикрыла глаза и не смогла открыть, проваливаясь, наконец, в спокойный сон.

Никогда не думала, что стоит порвать жопу, и на тебя посыпятся блага. Да-да. К обеду Полина в три захода внесла в спальню пакеты с одеждой, и, причитая над моей нелёгкой судьбой, заполнила под завязку шкаф. Не знаю, зачем мне платья и костюмы, но комфортному белью и мягкой пижаме я была по-детски рада. Это как получить плюшевого медведя, которым хвалится Ленка из соседнего дома.

В общем-то, целый месяц моё пребывание больше походило на отпуск в дорогом санатории. Питание по часам, медсестра, ставящая капельницы и следящая за приёмом лекарств, уборка комнаты два раза в день, проветривание, ежедневная смена белья.

Самое приятное — я не видела Игната. Знала, что он каждый вечер возвращается домой, привычно ужинает в столовой, посещает зал, бассейн, а потом тихо возвращается в свою спальню. Немцов не беспокоил меня. Либо стыдно было смотреть в глаза, либо давал время успокоиться и восстановиться.

Наталья приезжала несколько раз. Контролировала состояние, проводила осмотр, показывала результаты анализов. Знаете, разговаривая с ней, обсуждая случившееся, становилось легче, будто сходила на сеансы к психологу.

Конечно, я обходила тему рабства и насилия, опуская нюансы, загнавшие меня сюда. Почему-то было стыдно признаться в своих унижениях, в том, что сама позволила Немцову издеваться над собой. Через неделю после первого визита, Наташа приходила просто поддержать. Видно чувствовала, что мне требуется общение со сторонним человеком, который не лицезрел меня голой и у столба.

Женщина исповедовала буддизм, стремясь в каждой незначительной мелочи найти определённый смысл. Даже в том, что случилось со мной, она умудрилась сыскать положительные стороны.

— Вряд ли мы смогли бы познакомиться, если б Игнат немного не увлёкся, — с улыбкой сделала вывод. — И, знаешь, я первый раз лечила чужую попу.

— Знаешь, — ответила ей, слегка покраснев. — Мне первый раз лечили попу.

— Расскажешь, почему ты не остановила его? — поинтересовалась, внимательно наблюдая за мной и считывая эмоции.

— Он был пьян, невменяем, а меня накрыл какой-то ступор, — пожала плечами, чувствуя, как по хребту поползли мурашки от неприятного воспоминания. — Я только потом, когда увидела кровь, вышла из него. Был бы в руке пистолет, не задумываясь выстрелила бы ему в пах.

— Игнат хоть извинился, объяснился, попросил прощения? — допытывалась Наталья.

— Решил не беспокоить меня, — мотнула головой, про себя кроя его разными эпитетами. — Может, это к лучшему. Не хочу видеть Немцова. Я всё ещё зла на него.

— Направь свою злость на восстановление, Ира, — накрыла своей ладонью мою. — Тебе необходимо выходить на улицу и гулять. Вчера выпало столько снега, сколько не выпадало за всю зиму. Буду рада, если ты составишь мне компанию.

— Меня не тянет на улицу, — вежливо отказалась. — Не люблю зиму и снег.

— Давай всё-таки выйдем, — продолжила настаивать Наташа. — Проводишь меня до машины, а я сделаю тебе выгодное предложение.

Сдалась на её уговоры, нехотя поднимаясь и открывая шкаф. В отдельном отсеке висело тёплое пальто с мехом на большом капюшоне и под ним стояли высокие ботинки на толстой, тракторной подошве, чтобы не скользить по льду. Надо же. Игнат позаботился обо всём, понимая, какую сотворил гадость.

Оделась и обречённо посмотрела в окно. Так и не решилась за всё это время выйти из комнаты, боясь услышать презрительный шёпот за спиной. Это Поля с Машей промолчат, жалея между собой бедную Иру, а молодые горничные или охрана, скорее всего посмеются и будут сплетничать по углам.

Не поднимая взгляда, вышла в коридор, слыша за собой тихие шаги Натальи, минула ряд дверей в гостевые спальни, у лестницы затормозила, задержала дыхание и стала спускаться. Непривычно было идти по ней на двоих ногах, до боли выпрямив спину.

Как же быстро человек привыкает к принудительному лишению свободного передвижения. Уверена, через положенный срок, выйдя отсюда, заперев возможность когда-нибудь вернуться в этот дом, я ещё долго буду переживать творящееся здесь в кошмарных снах.

На счастье, никто не попался нам на пути. Мы спокойно пересекли полдома, проскользнули через гостиную, где меня в первый раз принуждал Игнат делать минет перед Казанцевыми, вышли в холл — последнее препятствие перед выходом. Почти перешла на бег, хватаясь за ручку и дёргая на себя дверь. Вывалилась на улицу, жмурясь от солнечных бликов, отражающихся от белой, искрящейся поверхности.

Колючий ветер ворвался в лёгкие, обжигая их и на мгновение схлопывая, выбивая дух. Стояла не шевелясь, открывала как рыба рот, пытаясь протолкнуть воздух и начать нормально дышать. Наврала Наталье, что не люблю зиму и снег, лишь бы не выбираться из замкнутого пространства. На самом деле, всегда считала это время года сказочным, особенно когда снежные хлопья лежали на почерневших ветках деревьев, кутая голые скелеты пушистым покрывалом.

С каким-то отчаянным удовольствием смахнула с перил тысячи мелких снежинок, закрыв глаза зарылась в сугроб у крыльца, почувствовала, как по щекам стекают горячие слёзы, так контрастирующие с холодом вокруг. Как же мне не хватало этого глотка свободы. Как же я ненавидела Немцова за то, что лишил меня даже такой малости.

— Я улетаю через неделю в Тибет, — прервала мой порыв взлететь Наташа. — Мне, наконец, подтвердили пермит и позволили провести там несколько месяцев. Не знаю, где по возвращении окажешься ты, куда занесёт меня, но не хочу потерять с тобой контакт. Внутренне чувствую, что не просто так нас свела судьба… Бывает такое состояние, когда в груди распирает от сожаления при расставание, а в голове селится страх, что больше не увидишь человека.

Она осеклась, заметив идущего по протоптанной дорожке охранника, делающего вид, что чешет по делам, а сам боковым обзором следил за нами.

— Послушай, — опустилась она до шёпота. — Я отлично вижу, что у вас здесь не всё гладко. Меня обыскивают перед входом, запрещают брать с собой телефон и сумочку, перерывают весь чемоданчик, прежде чем пустить к тебе. Ещё заметила, что в доме вообще нет ни у кого телефонов или планшетов. Не удивлюсь, если везде натыканы камеры и прослушка. Не хочешь рассказать?

— Нет, Наташ. Давай оставим эту тему, — оборвала её допрос. — Мне будет не хватать тебя. Отдохни там за меня.

— Обязательно, — кивнула Наталья, снимая с блокировки машину и незаметно вытаскивая из за ворота рукава тонкую, скатанную бумажку. — Мой номер. Запомни и позвони, как сможешь. Я всегда тебе помогу.

Сжала листок в кулаке, потёрла замёрзшие щёки и, не сдержавшись, обняла женщину, ставшую за три недели таким необходимым другом.

— Обязательно позвоню, — тихо пообещала, отстраняясь. — К следующему Новому году.

Стояла и смотрела, как её белый, компактный автомобиль скрылся за воротами, остановившись перед ними на считанные секунды. Сжимала в кулаке телефонный номер и чувствовала, что держусь за ниточку, способную вытащить меня из ада.

Почему-то подсознательно знала, что в своё время эта женщина сыграет важную роль в моей жизни, поможет собрать в совок осколки, заботливо вклеит в общую композицию каждый из них, даже самый острый, мелкий и корявый, подшлифует неровные края, подкрасит, добавит ярких красок.

Не услышала, как сзади подошла Полина, обняла за плечи и прижала к себе.

— Рада, что Наталья смогла вытащить тебя из дома. Холодно, конечно, но какой вкусный воздух. Не надышаться.

— Погуляю немного, тёть Поль, — грустно улыбнулась ей. — Неизвестно, когда ещё удастся выбраться из заточения.

Полина только вдохнула, покачала головой и вернулась в дом, оставляя меня в одиночестве среди белоснежного простора. Набрала полные лёгкие морозного воздуха, соглашаясь с Полей, что действительно вкусно. Решила не стоять перед парадным входом на обзоре. Свернула на узкую тропинку, протоптанную обслугой, зашла за угол особняка и по памяти направилась в сторону беседки, укрытой от постороннего взгляда пушистыми соснами.

Резные доски трещали от продирающего до нутра холода, усиливая чувство панического одиночества. Вроде, Наталья уехала только что, но мне её уже не хватало. Снова одна в мире, не принадлежащем мне. Где я всегда буду чужой. Где моё место у ног таких, как Немцов. Тошно… В какой момент я свернула не туда? Когда меня затянуло в болото?

Не знаю, сколько простояла, прижавшись к резному столбу. Мысли неспешно плыли в каком-то тумане, цепляясь за воспоминания и сразу отпуская их. В этой беседке когда-то я пряталась от противных Казанцевых и плакала после их злых насмешек. Больше не спрячешься. От себя не убежишь. Ту порядочную грань, где я оставалась приличным человеком, Немцов с лёгкостью переступил.

Застыла в каком-то анабиозе, не чувствуя, как промерзаю до костей. Очнулась от мелкой дроби зубов, звонко щёлкающих в снежной тишине. Не ощущая холода, попыталась подцепить снег, но негнущиеся пальцы не справились с поставленной задачей, сигнализируя, что пора возвращаться в тепло.

Только в доме поняла, насколько заледенела в зимнем царстве хрусталя и снежинок. В руки впились тысячи иголок, щёки нещадно запылали огнём, ноги болезненно заныли, словно их всунули в кипяток. Сняла пальто, ботинки, быстро проскользнула к себе, стараясь нигде не задерживаться.

В комнате пахло свежестью, чистотой и цветочным кондиционером для белья. Чашка горячего чая и вазочка с вареньем пришлись как нельзя кстати. С удовольствием выпила, отогреваясь изнутри и благодаря Полю за ненавязчивую заботу.

Обжигающий душ дополнил благотворное влияние чая, а пижама, ставшая моим спасением от кошмарных снов, нежно окутала мягким теплом. Опустошение накрыло с новой силой, утягивая в безнадёжную пустоту. Не стала сопротивляться, цепляться за реальность, позволила себе в ней утонуть.

Несколько дней проплавала в этой пустоте, выныривая только для принятия еды и короткой прогулки до беседки. В ней взахлёб дышала свободой, содрогаясь от мысли, что вернётся Игнат и сломает хрупкие крылья.

Он пришёл в первый день весны, посчитав, что дал достаточно времени для восстановления. Куклу починили, дали почувствовать себя человеком, и её снова можно ломать. Неосознанно сжалась, прощаясь с краткосрочным спокойствием и нормальной жизнью. Тут же, как наяву, почувствовала давящую тяжесть ошейника, леденящий холод, сковывающий обнажённое тело, выжигающий нутро стыд и полную беспомощность.

Игнат не произнёс ни слова. Надавил на плечо, заставляя встать на колени, не спеша расстегнул ремень и ширинку, достал своё добро и ткнул им в губы, брезгливо наблюдая за действием. Послушно открыла рот, опуская ресницы и уходя в себя. Отрешённо принимала член, ритмично долбящийся в горло, стараясь представить себя далеко. Настолько отстранилась от реальности, что не сразу заметила окончание процесса.

Очнулась от вязкой спермы, наполняющей рот и стекающей в раздражённую гортань. Немцов так же молча упаковался, поправил рубашку и штаны, и вышел, не обернувшись, тихо прикрыв за собой дверь.

Долго сидела на полу, приходя в себя от внезапного визита. Странное поведение Игната ввело в замешательство и породило неуверенность и неопределённость. Одни вопросы, заданные в пустоту. Что это? Очередная пытка с его стороны? Как мне теперь себя вести? Чего ожидать от хозяина?

Поймала себя на чувстве какой-то щенячьей радости. Странно, глупо, ненормально, но я была рада его видеть. Несмотря на всё, что он со мной сделал, моё сердце всё ещё скучало и скулило от остатков любви. Стала противна сама себе за внутреннюю слабость. Немцов урод, скотина, самодур, которого нужно ненавидеть, а я вот-вот растекусь лужицей у его ног. Дура! Больная извращенка с наклонностями мазохистки!

Осознание болезни, неизлечимой, неоперабельной, подкосило не меньше, чем отъезд Натальи. Без сил упала на кровать, пытаясь смириться с диагнозом. Тяжело, болезненно, бесперспективно. За весь день так и не смогла подняться. Поля, тяжело вдохнув, унесла нетронутый завтрак, потом обед, вечером уговаривала поужинать, но я выпила только чай, пребывая в состояние потерянности.

Ночевать Игнат не пришёл. Не вернулся домой и на следующий день... и на следующий… Кое-как дожила до конца недели, доведя себя до невменяемого состояния. Немцов вернулся в воскресенье, стремительно открыл дверь, громко захлопывая её за собой. От меня не скрылось его нервное состояние, фонящая злость и желание крушить всё на своём пути.

Приготовилась к худшему, но он одним взглядом приказал опуститься перед ним. Молчаливый минет, торопливая поправка одежды, хлопок двери и застывшая тишина. Такова стала моя жизнь. Визит хозяина утром, вечерний или ночной подход, а дальше я была предоставлена самой себе. Вполне сносное существование. Можно сказать, что даже очень ничего.

Впервые Игнат заговорил недели через три, зайдя утром в комнату и, вместо сексуальных утех, потребовал спуститься в столовую. Оторопела в мгновение, не понимая в чём идти — в ночной сорочке, голышом и на четвереньках, или одеть что-нибудь нормальное из предоставленного гардероба.

— Чего застыла? — прогремел подзабытый голос, выдёргивая из заторможенности. — Оденься и приведи себя в порядок. У тебя пятнадцать минут. Жду внизу.

С такой скоростью я ещё не собиралась никогда. Умудрилась быстро принять душ, закрутить волосы в пучок, натянуть чулки и платье, сунуть ноги в лодочки без каблуков. По ступеням практически скатывалась, держась за перила, чтобы не упасть и не переломать все кости. У стола затормозила, нерешительно топчась возле Немцова. На стул или на пол? Сегодня я собака или человек? Бред. Но именно эти глупые вопросы атаковали голову.

— Сядь и ешь, — шумно выдохнул Немцов, с хрустом сжав вилку в кулаке. — Завтракаешь и ужинаешь ты теперь здесь. Без опозданий и без недовольной мины. Поддерживать беседу не стоит, как и показывать характер. Меня не волнует твоё настроение, как и твои желания.

Кивнула, тихонько отодвигая стул и присаживаясь на его край. Почему-то, в обществе Игната кусок не лез в горло, но я аккуратно цепляла вилкой омлет и тщательно пережёвывала, стараясь не показывать смятение и не становиться раздражителем для него.

Сейчас меня вполне устраивала замкнутая жизнь, если опустить минетную обязанность, поэтому боялась обострить ситуацию неправильным поведением, разозлить хозяина и вернуться к унижениям с его стороны. Ели почти что в тишине, не считая звон приборов о тарелки. Казалось, весь дом притих, замер в предвкушение спектакля. Даже Поля старалась не шоркать обовью, передвигаясь бесшумно и сервирую стол.

Игнат с невозмутимым лицом проглотил яичницу с помидорами, несколько тостов с авокадо и творожным сыром, пару блинчиков с персиковым вареньем, стакан сока, чашку кофе. Пылесосил только так, будто не ел неделю. В меня же с трудом поместился омлет, да и тот пришлось проталкивать с усилием.

Отзавтракав, хозяин встал, крикнул Поле, чтобы ужин подавала вовремя, и ушёл, не глянув на меня. Через пять минут послышался рокот мотора, подъехавшего автомобиля, шелест шин о брусчатку, покрытую утренней влажностью, и всё это растворилось в тишине, подсвеченной яркими, солнечными лучами.

Странно, но утреннюю порцию удовлетворения Немцов променял на совместное застолье. То ли нашёл куда приткнуться, то ли натёр прибор накануне длительным трением.

— Может всё теперь образуется? — с толикой радости произнесла Полина, убирая тарелки и не скрывая доброй улыбки. — Он успокоится и отпустит тебя.

— Сомневаюсь, — качнула головой, не допуская самой мысли о полной свободе. — Игнат обязательно что-нибудь придумает, чтобы взять всё сполна, а потом выбросит поломанную в канаву.

Вернулась в спальню, обдумывая произошедшее или не случившееся. Вроде, радоваться надо, но меня преследовало стойкое чувство незаконченности нашего общения. До какого-то невменяемого зуда захотелось позвонить папе или Наталье, выговориться, услышать слова успокоения, но я в очередной раз передавила себе глотку, чтобы не рвануть и не совершить непоправимую глупость. Всё потом, через девять месяцев. Скорее бы они прошли.

Ужинала я одна. Игнат почему-то не пришёл, хоть и обещал вернуться вовремя. Размазав по тарелке овощи и раскрошив рыбу, поняла, что аппетита совсем нет. Какой-то невроз не давал сконцентрироваться на еде. Не просто так Немцов ведёт себя как паинька. Кружит, как лев вокруг жертвы, играется, ждёт пока расслаблюсь, чтобы ударить побольнее.

Измучившись и не дождавшись хозяина, легла спать, только сон совсем не шёл. Прислушивалась к каждому звуку, вертелась в кровати, то откидывала одеяло, мучаясь от жара, то накрывалась, начиная мёрзнуть на нервной почве. В какой-то момент провалилась в серь, но сразу подорвалась, услышав щелчок замка.

Чёрный контур, подсвеченный со спины тусклым светильником из коридора, качался в проёме, держась за косяк. Игнат еле держался на ногах, невменяемо всматриваясь в комнату. Даже в потёмках могла рассмотреть, как его глаза светились зашкаливающей злостью.

— Сука, — прохрипел и направился в мою сторону. — Чем же ты меня так тянешь.

Подошёл вплотную, навис, содрал одеяло, шаря ненормальным взглядом по ногам, бёдрам, груди, скрытой сорочкой. Не уверена, что он видел меня, что слышал, как я, практически, перестала дышать. Игнат просто смотрел, издавая непонятные звуки, перемешанные с рычанием и матом.

С каждой секундой, стекающей мелким песком, напрягалась всё больше, судорожно сжимая в кулаках простынь. Последний раз, когда Немцов был в нетрезвом состояние, я испытала жуткую боль. Сейчас он был во много раз пьянее, и чем это закончится для меня оставалось неизвестно.

— Сними, — ткнул в сорочку Игнат, болезненно вдавливая пальцем в грудь.

Послушалась, потянула её вверх, елозя и извиваясь по матрасу. Руки тряслись, пальцы не слушались, коряво цепляясь за подол. Стащила рывком, слыша треск наэлектризованных волос и чувствуя, как тяжелеет вокруг воздух. Казалось, он давит на грудь, переползает на живот, намертво впечатывая в кровать. Судорожно глотнула вязкий кислород, попыталась наполнить лёгкие, скукожившиеся от безрассудного страха.

Дёрнулась, когда Немцов скинул пиджак и стал расстёгивать рубашку, выдирая с корнем пуговицу за пуговицей. Та же участь постигла брюки, трусы и носки.

— Сука, — в очередной раз рыкнул Игнат, заваливаясь рядом и стискиваю ручищей грудь. — Как же я тебя…

… и захрапел, уткнувшись лицом в волосы, притягивая к себе.

Кажется, я так и не сомкнула глаз. Жарко, тесно, неудобно. Хозяин завладел своей игрушкой, пригвоздив к матрасу рукой и ногой. От горячего дыхания покрылись испариной волосы и шея, а от амбре щипало в носу. Стоило мне попытаться отвернуться и отползти, как хватка усиливалась, и к храпу добавлялся нечитабельный бубнёж. Единственное, что можно было различить, так только слово «сука», на котором давящая нагрузка на мои суставы увеличивалась.

Уже утром, когда серость рассвета расползлась по спальне, провалилась в вымученный сон. Странно, но расслабившись, позволив отпустить раздражение и злость, я даже почувствовала себя комфортно в таком тесном контакте.

Никогда не спала с мужчиной в одной кровати. Все мои отношения носили оздоровительный характер. Встретились, сходили куда-нибудь, на пару часов сняли номер или заехали в квартиру партнёра, а после домой, чтобы папа не волновался. Да и не ощущала я единения с бывшими парнями, как не старалась придумать его себе.

Их всех затмевал Игнат. Тот, из прошлого… возможно, приукрашенный и придуманный мной. Я каждого сравнивала с ним, возведя ореол святости над жестоким ублюдком. Знала бы, что из себя представляет Немцов, искала бы полную противоположность ему и добровольно пила приворотное зелье вёдрами, лишь бы привязать себя к другому.

Не получилось. Злая судьба на что-то обиделась и толкнула в самый эпицентр влияния этого монстра. Не раз задавала себе вопрос — что у Игната в голове? Как можно издеваться над человеком и спокойно спать ночью. То, что его не мучает совесть, смогла убедиться лично. Не храпят так сыто те, кого беспокоят муки несправедливости.

Проснулась, когда сквозь неплотно задёрнутые занавески пучками проникли солнечные лучи, протыкая яркими стрелами полумрак комнаты. От Немцова остался только след на подушке и последки угарного амбре, впитавшегося, кажется, и в бельё, и в мои волосы.

Удивилась тому, что хозяин не стащил меня на пол и не потребовал горловой минет. Пожалел? Позаботился о моём отдыхе? Вот не верю. Скорее всего беспокоили последствия возлияния, да так сильно, что совсем не хватило сил поиздеваться надо мной.

Ещё больше удивил завтрак на столе и записка, оставленная Игнатом. Не решилась сразу брать листок, боясь нарушить равновесие приятного утра. Сначала приняла душ, смывая с себя запах мужчины, потом не спеша позавтракала, переоделась в домашнее платье и осторожно взяла сложенный листок.

«В два часа Гасан отвезёт тебя к гинекологу. Сделаешь новый противозачаточный укол». — гласило короткое послание, удивившее меня.

Зачем колоть себя гормонами, если всё, что нужно Немцову от меня, это только чтобы я заглатывала по самые яйца. Наверное, он не в курсе, что таким способом трудно забеременеть, сколько бы раз не спускал мужчина семенную жидкость.

Отвесила себе оплеуху в уме. Почти искусствовед, который вряд ли теперь закончит образование, дочь из интеллигентной семьи, не позволяющей себе общаться вульгарно и с матом, не испорченная деньгами и молодёжной искушённостью девушка, а так спокойно рассуждала о минетах, яйцах и сперме. Стало страшно. Что же будет со мной к концу срока. Это, как сиделец, ушедший на зону культурным человеком, а вернувшийся с татуированным жаргоном.

Посмотрела на часы и немного поностальгировала по телефону. В нём заключалась половина моей жизни, как и у большинства современных людей, и его безумно не хватало. Интернет, соцсеть, каталоги с товарами, родной голос отца. Глянула на скомканную записку и пошла собираться.

Платье сменила на джинсы, единственные в моём гардеробе, поверх спортивного топа одела объёмный свитер, спускающийся с одного плеча, на ноги нацепила кроссовки, отказавшись от туфель на каблуке. Пара взмахов туши по ресницам, брезгливый взгляд на коротко обрезанные и не накрашенные ногти, небрежная гулька на голове.

Непроизвольно глубоко вдохнула. Совсем перестала за собой следить. Эпиляцию в салоне сменил бритвенный станок, масла для волос — обычный шампунь два в одном, скраб для кожи изображала мочалка и массирующее давление на кожу. Дорогие крема, духи, гели и пенки остались в прошлой жизни, донося изредка фантомный аромат воспоминаний.

Гасан ждал в автомобиле перед входом. Не вышел, не открыл дверь, не поздоровался в элементарной вежливости. Наоборот, как только вышла на крыльцо, так он демонстративно газанул, поторапливая и выказывая пренебрежение.

Стоило сесть на заднее сидение, и сразу почувствовала надменный взгляд, пропитанный нотками брезгливости. Так, наверное, смотрят на блядь, надевая сразу три презерватива. Вроде хочется, но противно. Сама смутилась от проведённой параллели. Хотя, чем я оказалась лучше. Та же женщина пониженной социальной ответственности, ползающая по дому голышом, висящая в неглиже на новогодней вечеринке и отсасывающая по требованию при зрителях.

Горький ком подкатил к горлу, пригнав жуткие воспоминания, погружающие в депрессию. Тогда из неё вытащила Наталья. Теперь вытягивать не кому.

До больницы доехали в тишине. Этот горец не соизволил включить даже музыку. Напряжение заполнило весь салон, давя на виски и грудную клетку. Постоянный, прожигающий взгляд впивался в кожу, усугубляя и так не самое радужное настроение. Сборище уродов, что хозяин, что его подчинённый!

Как только машина остановилась у клиники, сразу выскочила, громко хлопнув дверью. Хотелось показать этим несдержанным жестом всё, что я думаю о сопровождение. Он никто, просто служащий Немцова, и смотреть на меня так уничижительно не имеет право.

В кабинете Ларисы Юрьевны провела где-то полчаса. Несколько вопросов о самочувствие, три пробирки крови, взятые медсестрой, обязательный осмотр на кресле, болезненный укол в бедро. Гасана застала у стойки ресепа, воркующим и улыбающимся с молоденькой девушкой, вывалившей от счастья всё добро на стойку.

По телу прошла новая волна раздражения. Вот что я ему сделала? Ведь может же быть нормальным. Умеет улыбаться, спокойно говорить, смотреть без ненависти и превосходства. Передо мной не надо стелиться, приклоняться, лебезить. Мне всего лишь нужна капля уважения. Я не хочу ощущать себя грязью, стыдливо валяющейся под ногами.

Чувствовала, как снова вязну в болоте воспоминаний, страха и безнадёжности. То, над чем так долго работала, собирая себя по крупинкам, обволакивало удушливой серостью. Всего лишь визит ко врачу, умудрившийся сорвать пластырь с затянувшейся раны.

В дом влетела бегом, мечтая закрыться в комнате, залезть под одеяло и порыдать. В гостиной столкнулась с Полиной, убирающей вазу с поникшими цветами.

— Ужинаем сегодня одни, — улыбнулась она, ставя на стол букет и протягивая руки для объятий. — Игнат улетел на неделю в Италию. Зачастил он чего-то туда. Никогда столько не ездил.

— Я пойду, тёть Поль, — коротко прижалась к ней и сразу отстранилась. — Неважно чувствую себя после укола. Если засну, не будите к ужину.

Полина вдохнула, с жалостью посмотрела и кивнула, отпуская. До спальни не смогла донести слёзы. Уже на лестнице они вырвались с жалобным всхлипом. Во всём виноват Немцов. И в том, что вырвал меня из нормальной жизни, и в том, что безвозвратно испортил репутацию, и в том, что растоптал уважение к самой себе, что разбил розовые очки, показав, насколько много гнили влезает в людей. Успокоившаяся ненависть взбунтовалась, заполоняя собой всю меня. Чтоб ты переломал себе обе ноги в этой Италии. Чтоб провалился в самое днище ада.

Знаете, у меня, наверное, случился передоз одиночества. То ли депрессия свернула не туда, то ли сердце чахло от тоски. Помнила, как ненавидела Немцова, как проклинала его, скрючившись в углу комнаты. Гадко, только я оказалась как та дворовая собака, которую избил хозяин, но она всё равно скучает и преданно жмётся к ногам, трусливо мотая хвостом.

Готова была продать душу, лишь бы не чувствовать отголоски первой любви. У неё не было прошлого, нет настоящего и не может быть будущего. Не построить что-то светлое и доброе на унижениях, обиде и ненависти. Пока отсутствовал Игнат, взращивала в себе неприязнь, лелеяла разочарование, подпитывала чувство гордости, выискивая жалкие крупинки в себе.

Все мои старания оказались перечёркнуты возвращением хозяина. Почему-то подумала про стокгольмский синдром, поняв, что ноги сами почти подогнулись, чтобы встать на колени. Месяц-два, и я начну перед ним ползать, выгибая спину, вываливая язык и отклячивая задницу. Тьфу. Что же изоляция делает со мной?

Немцов оригинальностью не отличился. Вошёл, указал взглядом на пол, расстегнул штаны и долго проверял устойчивость глотки к трению. Чем-то он был озадачен, бестолково пялился в никуда и машинально двигал бёдрами. Если раньше в нём бурлила злость, то сейчас я обсасывала безэмоциональное тело.

Так и не добравшись до финала, Игнат раздражённо оттолкнул меня, упаковался, сосредоточившись на пряжке, и вышел, обронив лишь одно слово — «ужин». Разгадка происходящего с ним раскрылась за поеданием бифштекса.

— Через неделю я женюсь, — прервал скрип ножей по тарелкам Немцов. — Утром моя невеста приедет сюда, и она вряд ли обрадуется соседству с блядью. Поэтому за ночь переедешь в крыло для прислуги. Полина выдаст тебе форму и определит на уборку второго этажа, включая хозяйскую спальню.

Опустила глаза, медленно пережёвывая ставшее резиновым мясо. Что я чувствовала в данный момент? Боль. Удушающую, впивающуюся в сердце, разрывающую грудь. Мне бы радоваться, что теперь он не посмеет издеваться надо мной, но уборка спальни счастливых молодожёнов для меня была убийственнее прошлых унижений. Видеть мужчину воркующим с другой, обнимающим и целующим чужую…

— Сразу хочу предупредить, — заметил моё замешательство. — Твоё положение в этом доме не изменилось. Ты рабыня, отрабатывающая охрененный долг. Попробуешь косо посмотреть на Лору, расстроить её своим поведением, и наказание будет страшнее, чем предыдущее. Поняла?

Поспешила кивнуть головой, откладывая столовые приборы и беря онемевшими пальцами стакан с соком. Мне бы добавить туда коньяка, но последнее время дозы успокоительного не требовалось. Дождалась, пока Немцов доест и уйдёт в кабинет, поднялась, чтобы собрать вещи. Правда, мне они больше не нужны, разве только пижама.

— Это ж хорошо, девочка моя, — подошла сзади Полина. — Работать горничной не так зазорно. По крайней мере, он перестанет таскать тебя на поводке. Не думаю, что новая хозяйка позволит так развлекаться своему мужу.

Навесила натянутую улыбку, погладив Полю по руке. Всё она понимала. Всегда знала, что я влюблена в Игната. Уверена, что Полина чувствовала моё смятение. Поэтому и поспешила найти плюсы в сложившейся ситуации, решила направить по нужному пути.

Не знаю, откуда взяла силы сдержать поток слёз. Мелкими глотками вдыхала воздух, ощущая, как огненный шар набирает тягу и раздувается в груди. Кислорода лихорадочно не хватало, как и стойкости удержаться на ногах. Казалось, стоит шевельнуться, и меня затянет очень глубоко, в самое пекло.

Отстранилась от женщины и неровной походкой пошла в сторону выхода. Вырваться из тесноты стен, наполнить лёгкие свежестью вечера, позволить ветру высушить влагу, готовую вот-вот пролиться из глаз. В чём была выскочила на улицу, не замечая, как апрельский холод пробирается сквозь одежду. Бежала в беседку, ставшую центром спокойствия для меня. Дождь смешивался с солью на лице, ледяные потоки полосовали кожу, но я не чувствовала ничего. Только боль, расползающаяся ядом по венам. Немцову удалось доломать меня. Не прилагая усилий. Вот так, простой фразой, перечёркивающей жизнь.

В голове пульсировало только одно — «она вряд ли обрадуется соседству с блядью». Заскулила в темноту, переходя на протяжный вой. Ветер подхватил его, унося в тяжёлое небо, нависшее жирными тучами над землёй.

— Она будет счастлива замужем за ублюдком, сделавшим меня блядью! — крикнула вдогонку дотошному вою.

Показалось, что с выходом эмоций что-то лопнуло в груди. Ощущение, будто натянутая до предела нить с треском разорвалась, погружая в тёмную пустоту. Плыла в ней бестелесной оболочкой, расслабившись и закрыв глаза. Холодно, тепло, больно, приятно, плохо, хорошо — стало неважно.

Пустота обволакивала, успокаивала, убаюкивала, всё дальше унося от реальности. Резкий рывок дёрнул из колыбели безмятежности, за ним последовал хлёсткий удар по щеке.

— Дура! — зло прорычал еле знакомый голос, продолжая меня трясти. — Ты бы ещё сбросилась с крыши, идиотка! Нашла из-за кого убиваться. Он об тебя ноги вытирает, с грязью смешивает, а ты, тряпка, слёзы льёшь. Давай, — пощёчина обожгла лицо. — Приходи в чувства.

С трудом открыла глаза, натыкаясь на перекошенное от злости лицо Гасана. Он склонился надо мной, испепеляя почерневшим взглядом. Оскалился, читая разбегающиеся эмоции. Что он увидел во мне, раз сразу развеселился.

— Поднимайся, девочка, и прекращай дурить, — стянул с себя куртку и укутал меня, подтягивая за руку и поддерживая за талию. — Запомни, хуже может быть только смерть. Всё остальное не имеет значения.

Гасан проводил меня до дома, не выпуская из захвата, сдал ошарашенной Полине, приказав напоить чаем. Сам воспользовался хозяйским баром, до половины наполнил пузатый стакан коньяком и заставил всё выпить до капли, вцепившись в шею и не позволяя отстраниться. Залив в меня согревающую жидкость, хмыкнул в кулак и, не прощаясь, вышел, оставив нас медленно приходить в себя.

В небольшую комнатку три на три, рядом с техническим помещением, где работали насосы и бойлер, переезжала в глубокой ночи. Мимо спальни Игната пробиралась на цыпочках, перенося вещи, купленные здесь. В одностворчатый шкаф не влезло и половины. Пришлось запихивать в пакетах под кровать.

Поля выдала мне два комплекта формы, состоящей из светло-серого платья чуть ниже колен и белого фартука с кружевом по груди. Выслушав свои обязанности, отпустила её спать, а сама упала на постель, обдумывая всё произошедшее.

Сколько не пыталась, не могла найти объяснение поступку Гасана. Странно, но в его глазах не присутствовала привычная брезгливость, а лицо не перекашивало от ненависти. Зачем пошёл за мной? Почему не бросил задыхаться от боли? Что за непонятная забота промелькнула с его стороны?

Можно сказать, что к шести утра я смирилась с ролью прислуги в супружеской спальне Немцовых, как недавно приняла рабскую кабалу. Если выбирать момент отсутствия хозяев, делать всё быстро и лишний раз не отсвечивать, то вполне можно избежать болезненных контактов.

Всю неделю в дом съезжались родственники и друзья невесты. Времени не было ни то, что отдохнуть, но и просто поесть. В помощь мне больше никого не давали, хоть и наняли несколько горничных из агентства, поэтому приходилось носиться между комнатами с раннего утра до позднего вечера.

Глубоко внутри свербило ощущение, что Немцов специально запретил Полине выделять на второй этаж прислугу, чтобы я в полной мере прочувствовала тяжесть работы на своей шкуре. В прошлой жизни мне не приходилось столько пахать, и от повышенной, физической нагрузки кости и суставы безумно ломало.

Если до знакомства с Лорой я намеревалась её избегать, то после услышанного разговора старалась мельтешить рядом. Очень занятные темы проскакивали между ней и подругами, касательно планов на совместную жизнь с Игнатом.

Из отрывков информации стало ясно, что отец Лоры вкладывает большую сумму денег в завод по виноделию Немцова и, как гарантию сделки, подсунул свою дочь для брака. Всё то время, что Игнат летал в Италию, они обсуждали условия брачного контракта, жёстко регламентирующего поведение супругов.

Самое неприятное и, скорее всего, болезненное для Немцова являлась потеря завода и половины имущества в пользу жены в случае измены. Условия были двусторонние, и как раз на них Лора собиралась сыграть, зная, что муженёк, тот ещё блядун.

Сам счастливый будущий глава семейства старался не появляться в перегруженном посторонними доме, ночуя частенько в другом месте. Где он пропадал? С кем? Если бы не выматывающая беготня, моё глупое сердце, наверное, сбивалось бы с ритма, но, благодаря усталости, я падала с ног, моментально проваливаясь в темноту без снов. Казалось, не успев заснуть, моментально звонил будильник, не давая нормально отдохнуть.

К концу недели на меня страшно было смотреть. Думала, худеть после депрессии дальше некуда. Оказалось есть. Коленки, ключицы, позвоночник и рёбра чуть ли не пропарывали одежду своей остротой, платье, сидевшее при выдаче слегка свободно, теперь крутилось, как хулахуп, волосы потускнели и превратились в солому, обламываясь на концах и вылезая пучками, а из зеркало взирало нечто с кругами под глазами и с кожей, похожей на застаревший пергамент.

От систематического недоедания кружилась голова и темнело в глазах, стоило нагнуться или подняться по лестнице. Приходилось придерживаться за стену, глубоко и часто дышать, чтобы не упасть при очередном госте.

Но, как бы тяжело мне не приходилось, махать тряпкой и чистить унитазы было менее унизительно, исполнения извращённых приказов хозяина. Лучше валиться с ног, шататься от слабости и усталости, чем ползать голышом и проверять на прочность глотку.

Надеялась, что в предсвадебной суматохе Немцов про меня забыл. А нет. Накануне торжества Поля принесла короткое, чёрное платье с микроскопическим передником и туфли на высоком каблуке.

— Игнат приказал приставить тебя на разнос напитков во время банкета, — покачала головой женщина, с жалостью смотря на меня. — Не успокоится никак. Мало ему того, что загонял тебя за неделю, так решил выжать последние соки.

— Приказал, так приказал, тёть Поль, — коснулась её руки в успокоительном жесте. Больно было смотреть на то, как она переживает и мечется между мной и любимым Игнатом, которого растила с рождения. Наверное, каждой матери тяжело смириться с тем, что её чадо превратилось в жестокого монстра.

Утром с трудом подняла себя с постели. Не знаю, на чём ещё держалась и как передвигалась. Мысли витали в какой-то прострации, а тело подвисало в невесомости. Не помню, как дотянула до обеда, как стилист прилизывала волосы и накладывала яркий макияж, на автомате переоделась, влезла в туфли и схватила поднос с шампанским.

Сквозь пелену наблюдала за регистрацией, держась в стороне и сгибаясь под тяжестью весело пузырящихся фужеров. В памяти отложилось только красное платье Лоры с открытыми плечами и глубоким декольте, да чёрный, классический костюм Игната, сидящий, как влитой. Почему-то, глаза цеплялись за его галстук в цвет наряда невесты, выбивающийся из строгого образа.

— Объявляю вас мужем и женой… — донеслась фраза, и у официантов начался ад.

Совершенно сбилась со счёта, сколько раз пробежалась туда-сюда. Каждый следующий поднос казался тяжелее, а дорога до банкетного зала становилась длиннее. Постоянно ловила на себе взгляд Немцова, светящийся превосходством и изощрённым удовольствием. Этот ублюдок кайфовал, наблюдая за моими мучениями.

Знаете, часто на торжествах ставят хрустальные фонтаны с шампанским, с красиво расставленной вокруг пирамидой из бокалов. Именно такая пирамида стала конечной точкой этого невыносимо длинного дня. То ли подвернулся каблук, то ли сознание сказало «хватит», и я полетела вниз, с громким звоном снося игристую конструкцию и чувствуя, как мелкие осколки впиваются в кожу.

Порадовалась, что меня мгновенно поглотила темнота. Правда, ненадолго. Лица коснулись холодные брызги, по щеке прошлась шершавая ладонь, а слизистую носа обожгло резким запахом нашатыря.

— У тебя входит в привычку падать передо мной, — сквозь гул услышала хриплый голос Гасана, и сильные руки подхватили меня с пола и куда-то понесли.

— У тебя входит в привычку ловить меня и возвращать в реальность, — прошептала, держась в сознание из последних сил. — Спасибо.

Накрыла тишина, покой и лёгкость. И снова на короткое время. Выдернула из воздушного состояния мужская ругань. Различила рычание спасителя и режущие слова Немцова.

— Не узнаю тебя, Игнат. Когда ты успел стать таким дерьмом? Не наигрался? Решил убить её сам, или довести до суицида?

— Не лезь, Гасан, — рубанул Немцов. — Твоё дело следить за безопасностью, а не учить меня жить.

— А я слежу. Только, глядя на тебя, тошно становится. Хочется самому переехать тебя грузовиком, или шею тебе свернуть, — сорвался Гасан. — Ты её до чего довёл? Она же с трудом передвигается. Не видишь, что Ирина совсем на грани? Когда девчонка ела в последний раз? Когда нормально спала? Ощущение, что ты месяц держал её в подвале, без света и без еды.

— Вызови врача, — холодно распорядился Игнат. — Сам здесь разберись, а меня жена ждёт. Вряд ли Лоре понравится отсутствие мужа в первую брачную ночь.

С хлопком двери пропало всё, и теперь уже надолго.

Медовый месяц молодожёнов дал мне две недели передышки и возможность подпитать организм для набора сил. Через пару дней отёчность от порезов с лица и рук сошла, оставив мелкие росчерки потемневших царапин. К возвращению хозяев на месте них виднелись бледно-розовые следы, легко скрываемые тональным кремом.

Мне очень повезло, что завалилась на пирамиду спиной, а не снесла её грудью. Упади я лицом, и повреждения были бы ужаснее. Не знаю, кто позаботился обо мне, пока душа плавала в потёмках, но очнулась я переодетая в сорочку, с катетером в вене и с обработанными порезами.

В окне серел рассвет, поддёрнутый молочной дымкой, первые лучи пропарывали громоздкие облака, а в приоткрытую щель рамы доносился запах озона. Он тяжело проникал в лёгкие, наполняя их весенней сыростью.

Полина сидела рядом на стуле, облокотившись боком к стене и посапывая под тихий свист. На тумбочке стоял остывший бульон, гранатовый сок и несколько баночек с витаминами и лекарствами. Значит, врач был, и вряд ли это Наталья.

— Тёть Поль, — коснулась колена женщины, слегка тряся, и дождалась, когда она откроет глаза. — Мне уже лучше. Идите спать.

— Господи, как ты меня напугала, — встрепенулась Полина, склоняясь и вглядываясь в глаза. — Врач сказал, что у тебя истощение на почве голода и большой физической нагрузки. Как только так долго продержалась? И чем ты зацепила Игната, что он совсем озверел?

— Мы разберёмся, — сразу оборвала её допрос. Помнила про пункт в договоре, запрещающий озвучивать зерно проблемы. Немцов устроил всё так, чтобы для окружения Светлова стала продажной девкой, позволяющей самовольно издеваться над собой за деньги. — Вы идите. Я устала и хочу спать.

Даже врать не пришлось. Ничтожных крупиц сил хватило только на несколько коротких фраз и одно движение рукой. Глаза закрылись сами собой, не дожидаясь ухода Полины. Спала ли я? Сложно сказать. Моя отключка больше была похожа на спуск в ад.

Ноги упирались в крутой подъём, руки толкали тяжёлый валун, обнажённую кожу выжигали до крови дорожки пота. А дотащенная на верхушку утёса ноша, срывалась с другой стороны вниз. Камень останавливался ровно у кромки цветущей поляны, где молодожёны занимались страстным сексом. Во взгляде Игната, затянутого пеленой желания, читалась любовь и поклонение в отношении женщины, в которую он исступлённо вбивался, жадно зацеловывая грудь и шею.

Лора громко стонала, извиваясь под сильным телом мужа, не реагируя на шум скатывающихся камней. Почему-то, моё внимание цеплялось за их переплетённые пальцы, с силой вдавливаемые в траву. Накрывало ощущение, что они стараются срастись, склеиться, стать одним целым, не обращая внимания на окружающий мир.

Не знаю, отчего мне было невыносимо тошно. От страшной тяги к очередному булыжнику, лежащему на краю утёса, или от лицезрения любви, исходящей от Немцова. Это как показать трепетное, нежное отношение Игната к другой, и в момент получить от него удар кулаком под дых самой.

Вырвавшись из кошмара, долго успокаивала натяжное дыхание. Простынь подо мной пропиталась влажностью, ресницы слиплись от слёз, а в груди болезненно распирало чувство обиды и несправедливости. Сколько раз я уже прокляла тот день, когда влюбилась в Игната, воздвигнув его на пьедестал мужественности. Столько же раз пожалела, что, не думая, согласилась на рабский договор. Надо было давить, уговаривать, доказывать невиновность отца, не кидая себя в эту грязь.

Поздним утром тихо вошла Полина, принеся с собой кашу, ягоды и травяной чай. Странно, но голода совсем не чувствовала, будто организм впал в растительный анабиоз. Вроде жив, вроде бьётся сердце, перекачивая кровь, вроде мозг функционирует. И в тоже время он больше не хочет жить, перекачивать и функционировать.

— Не расстраивай меня, Ириш. Надо поесть, — подавленно всхлипнула Поля, видя, как я морщусь и отворачиваюсь к стене. — Скоро врач придёт и подключит тебя к капельнице, если будешь отказываться от еды. А там и до принудительного кормления недалеко. Достаточно доктору пожаловаться Игнату.

Пересилила себя, проглотив шесть ложек овсянки с мёдом. Чай выпила весь, а от ягод отмахнулась. Пора было окончательно принять своё место в этом доме. Рабыня, бесправная тварь. А ягоды в апреле для бездушной животинки, расточительная роскошь. И не стоило привыкать. Вряд ли ту же Милу или Машу баловали деликатесами.

— Не могу больше, — отодвинула пиалу, одуряюще пахнущую клубникой и малиной. — Не влезет.

Полина поджала губы, но не стала спорить. Раздвинула занавески, открыла на проветривание окно, собрала посуду и, протяжно выдохнув, вышла из комнаты. Попыталась снова заснуть, но дверь отворилась и в помещение протиснулся Гасан, кивком приглашая низенького, пухлого мужичка.

— Что же, милочка, вы себя довели до такого состояния? — сходу налетел толстячок, зарываясь пятернёй в кудрявую шевелюру. — Ну зачем вам все эти новомодные диеты? Вы и так тростинка. Нехватка минимум пяти, а лучше десяти килограммов. Вы же женщина. Вам ещё рожать. Знаете, какой процент бесплодия на почве многолетнего голодания. Глупые девчонки. Насмотрелись на подиумных доходяг и портят своё здоровье.

Доктор померил давление, подвесил капельницу, ввёл в трубку какое-то лекарство, и всё это время причитал, обвиняя меня в предумышленной голодовке. Даже не делала попыток оправдаться. Вставить хоть слово в его речь было невозможно.

Проделав все манипуляции, говорун так же быстро выкатился за дверь, погрозив на прощание пальцем. Гасан окинул меня проницательным взглядом, кивнул и последовал за врачом. Больше начальник службы безопасности не появлялся, но я точно знала, что каждый день он дотошно расспрашивает Полину о моём самочувствие.

Странное поведение Гасана вызывало недоумение. Уж от кого, а от него я совсем не ожидала увидеть заботу и человеческое волнение. Казалось, что моё присутствие раздражает его и вызывает ненависть, но, оказывается, за брезгливостью и злостью пряталось что-то большее.

Знала ли, что среди всей этой грязи, я, в тот самый миг, обретала преданного друга? Могла ли надеяться, что появился человек, готовый пожертвовать своими желаниями и чувствами ради меня и моего счастья?

Супруги вернулись загорелые, отдохнувшие, с багажом, распухшим, кажется, в десять раз. Лора оторвалась на отдыхе, скупив столько вещей, сколько обычному человеку не сносить за всю жизнь. Самое ужасное, что места в гардеробной не хватило и на пятую часть, учитывая любовь Лоры к цветовым разграничениям.

Процесс разборки усложняла хозяйка, выдёргивая из рук наряды и тут же примеряя их. От зеркала раздавались различные звуки, то обречённый стон, то довольный визг, то грязные словечки, недобро отзывающиеся о бёдрах и о пятой точке.

Поражалась её энергии. Перенести сборы, многочасовой перелёт, дорогу домой, и носиться потом, перемеряя обновки. У меня уже подкашивались ноги, а она всё мерила, мерила и мерила. Остановилась только к обеду, распорядившись перенести все зимние вещи в соседнюю комнату, а шубы упаковать и спустить в подвал, где организовали специально для них хранилище.

В этот день я опять осталась без обеда, а на ужин не хватило сил. Единственное, что приносило облегчение — срочный отъезд Игната в офис. Тяга к трудоголизму перечеркнула усталость и внимание к молодой жене, которое проецирует большинство новоиспечённых супругов.

Чета Немцовых слишком плохо играла на публике. Вроде улыбались друг другу, обменивались на прощание поцелуями, но в глазах обоих стояла холодная злость, а в воздухе искрило раздражение. Оставалось только догадываться, что происходило между ними в отпуске, и как они осточертели друг другу.

Даже отъезд Игната на работу больше похож был на бегство. Ночью он не вернулся, предупредив жену сообщением, а она как-то повеселела, проведя спокойный вечер с телефоном перед телевизором. Уже за полночь оставила её, попрощавшись и проскользнув в свою комнатушку. Прохладный душ, рекомендованный пухлым доктором, стакан воды с горстью витаминов и обезболивающих, глубокий сон, снимающий усталость.

Замерла, с силой вдавливая пальцы в ношу, развернулась, продолжая надеяться на звуковую галлюцинацию. Не она… Игнат стоял посреди комнаты и с голодной похотью смотрел на меня. Взгляд зацепился за крупную каплю, стекающую по обнажённой груди и впитывающуюся в край полотенца, низко повязанного на бёдра. Видела, как заметно начинает топорщиться ткань, недвусмысленно намекая на возбуждение Немцова.

Пересохло во рту, повело от слабости, растекающейся по кровотоку. Словно под наркотой. Слишком громкая тишина. Слишком сильно бьётся сердце. Слишком болезненное давление со стороны Игната.

Он молчал, но ему и озвучивать не пришлось приказ. Я всё прочла по глазам, остальное дополнил кивок головы. Ноги сами понесли к нему, как бы разум не сопротивлялся. Приблизилась, замялась, почувствовала уверенный нажим на плечо. Зажмурилась, стоило полотенцу свалиться белой тряпкой на пол, символизируя моё очередное падение.

Оказывать интимные услуги женатому мужику… Игнат знал толк в унижениях. Для меня такие отношения всегда были табу. Более того, когда-то с пеной доказывала подлость и нечистоплотность таких связей. А сейчас… Я стояла на коленях перед чужим мужем, в губы требовательно тыкалась головка, а жена в неведении ждала внизу, когда служанка принесёт её сумку.

Послушно приоткрыла рот, готовясь к грубому вторжению в горло, попыталась спешно нырнуть в себя, отрешаясь от неприятного действа. По позвоночнику пронеслась болезненная дрожь, затылок и шея покрылись липкой изморосью. Член медленно заскользил по языку, собирая слюну и стремясь погрузиться глубже.

— Тебя за смертью посылать, тупая дура? — донёсся истеричный крик Лоры, разбавляемый звонким стуком каблуков. — Так сложно выполнить приказ?

Отпрянула, сжимаясь и со страхом переводя взгляд на приоткрытую дверь. Вцепилась в палантин, как в спасательный круг, предчувствуя грандиозность скандала.

— Пошла вон, — рыкнул Игнат, дёргая за плечо и поднимая с пола.

Толчок придал ускорение, и я выскочила в коридор, налетая на подошедшую Лору. Пульс бил набатом по вискам, в груди клокотал неуёмный страх, руки тряслись, как после отбойного молотка. Сунула ей шарф с сумкой и понеслась, не видя ничего перед собой. Чувствовала прожигающий спину взгляд итальянки, но продолжала петлять по длинному коридору.

Что скажет Немцов жене? Как объяснит моё нервное состояние супруге? Мне было наплевать, как Игнат выйдет из скандального положения. По ступеням сползала, держась за перила, боясь потерять сцепку с лестницей и с реальностью. Только не упасть, не споткнуться и не скатиться кубарем.

Не заметила Полину, пролетая мимо, зацепила Милу, оттолкнув её к стене. По краю сознания донеслась её недовольная ругань, но мне было не до неё. Распирающие лёгкие грозились вот-вот разорваться, а закипающие слёзы выжигали глаза. Почему-то спасение видела в беседке, оплетённой лианами зазеленевшего хмеля.

Упала на пол и завыла раненым зверем. До чего же больно. Казалось, что от напряжения разлечусь на части, забрызгивая кровью и ошмётками белоснежное кружево ограждения. Отскулившись, перевернулась на спину и тупо пялилась в голубое небо, затянутое ватными облаками. Тело налилось свинцовой тяжестью, притягивая к земле, в голове роились недобрые мысли. Я не выдержу до конца года. Я сломаюсь и что-нибудь сделаю с собой, или убью Немцова.

— Ир, он уехал, — заглянула в проём тётя Поля, нависая надо мной и тревожно всматриваясь в лицо. — Возвращайся к себе, отдохни.

— Мне убраться надо, сменить бельё, — вдохнула, корректируя резкость на ней. — Пойду, пока Игнат не вернулся.

— Я сама, — тронула меня за руку. — А ты выпей успокоительный чай и поспи.

— Но как же, — поднялась, отряхивая платье. — У вас своей работы достаточно. А там тряпкой махать, унитаз с ванной мыть.

Полина подбоченилась, прищурила глаза и окатила меня ощутимым раздражением. Сразу вспомнила этот её давящий взгляд. В детстве она часто смотрела на нас так, стоило нам с Игнатом нашкодничать.

— Думаешь, я забыла, как хозяйскую спальню убирать? — наигранно строго спросила Поля. — А ну марш в свою комнату. Будет всякая мелочь меня учить.

Решила не идти на конфликт. Да и права тётя Поля, сил работать совсем не было. Выплеснула их, скуля от боли. Кончился заряд, а штекер с подзарядкой не подвезли. Успокоюсь, посплю, а завтра буду как новенькая.

— Спасибо, — обняла Полину, подпитываясь теплом и нежностью. — Что бы я без вас делала.

Чашка чая замедлила сердцебиение, опустошила голову, вытолкнув расшалившиеся мысли. Либо произошёл откат, замедляя реакцию, либо травка притупила сознание. Тело накрыло такой пустотой, что захотелось закрыть глаза, расслабиться и утонуть в ней.

Не поняла сама, как заснула, пригревшись под одеялом и обняв вторую подушку. Проснулась от нехватки воздуха и от тяжести, навалившейся на меня. Попыталась отмахнуться от навязчивого дыхания, обжигающего шею и грудь. Не сразу очнулась, всё ещё пребывая в остатках сна. Заворочалась, желая скинуть помеху, передавившую дыхалку, но услышала недовольный рык. Следом зубы прикусили сосок, неожиданно вызывая слабую волну возбуждения.

— Не двигайся, — прохрипел Игнат, облизывая укус и сминая рукой грудь. — Просто лежи и не шевелись.

Замерла, стиснув челюсть и борясь с предательством тела. Жалящие поцелуи прошлись по шее, мазнули по губам, с какой-то жадностью впились в подбородок. Почувствовала руку, скользнувшую по животу и в нетерпении стягивающую трусики. Неосознанно напряглась, ожидая новой порции боли. По-другому Немцов не умел, если дело касалось меня.

— Расслабься, — жаркий шёпот, и пальцы с ужасающей нежностью проникли между ног. — Не делай хуже себе, Ирина.

Не могла последовать приказу, даже когда Игнат вывел восьмёрку вокруг клитора, задевая пульсирующую плоть. Палец с лёгкостью погрузился внутрь, за ним второй, запуская колючие разряды тока. Видно, тело истосковалось по мужской ласке, реагируя так неправильно на скупую страсть Немцова.

Игнат вытащил пальцы и, довольно хмыкнув, подтолкнул коленом бедро, требуя раскрыться. Нерешительно раздвинула ноги, постаралась не зажиматься. Близости мне не избежать, а расслабившись я минимизирую болезненные ощущения.

Спешная возня, и меня заполнило до предела. На мгновение забыла, как дышать, то ли от горячего распирания, то ли от нежелания смириться, что увлажнилась, как течная сука. Так и лежала звездой, дёргаясь от глубоких, ритмичных толчков.

Противоречие накрыло удушливым жаром. Не могла понять, нравится мне, или противно. Жуткий коктейль из возбуждения, растерянности, ненависти к самой себе. Господи, какая дура. Немцов столько измывался надо мной, а я растеклась под ним, сжимаясь вокруг члена.

До оргазма я не свалилась. Всё закончилось слишком быстро. Пара, может тройка минут, и Игнат с хрипом излился, сдавливая со всей дури бёдра и с силой втираясь в меня. Несколько минут шумного дыхания, и тяжесть соскользнула, оставляя прохладную пустоту. Так и не шевельнулась, бестолково всматриваясь в посеревшую темноту.

Не шелохнулась, пока Немцов поправлял одежду, не дёрнулась от резкого хлопка двери. Хозяин воспользовался телом рабыни и с чистой совестью отправился в спальню к супруге. Тошно, стыдно, но такова реальность жизни рабыни.

Я так и пролежала всю ночь, натянув только до подбородка одеяло. Вихрь мыслей, судорожные попытки осмыслить произошедшее и разобраться в себе. Ненамного легче было найти объяснение прихода Игната и выбранный им способ близости. Ни привычный ему минет, ни извращённый анал, а простая миссионерская поза. Даже его хриплый шёпот, его сиплые слова выбивали полностью из стабильного состояния.

Перепутал с женой или очередной любовницей, с которыми, скорее всего, был по-своему нежен? Вряд ли. Ведь он чётко назвал меня Ириной. Поругался с Лорой и пришёл расслабиться? Тогда почему не воспользовался обычным способом? Наглотался чего-нибудь запрещённого? Сомневаюсь. У него дурман вызывает излишние злость и агрессию.

Не найдя оправдания странной мягкости Немцова, погрузилась в себя, вылавливая каждую ниточку ощущений. Тело точно оказалось не против, и даже более того, желало продолжения. А сердце? Удивительно, но оно спокойно билось, не сжимаясь от тоски. Только мозг слабо генерировал неприятие всей ситуации. Лучше грубо, больно, с унижениями, чем почти как с нормальным человеком.

С рассветом я всё же заставила встать и неслышно проскользнула по коридору в ванную комнату. Смыла засохшие следы спермы, выдавила шампунь и взбила пену на волосах. Казалось, стоит уничтожить запах Игната, и между нами ничего не было. Он не приходил ко мне ночью, не кусал, не прожигал поцелуями, не трогал, не… Знаю, по-детски так думать, но с обманом, иногда, легче смириться, даже если врёшь сама себе.

Очень боялась попасть Лоре на глаза. Пока шла к гостиной, где она до завтрака читала кулуарные новости, яркими вспышками проносился вчерашний мой побег и невменяемость. Не сложно было догадаться, чем я занималась в спальне с её мужем, потерявшим, случайно, полотенце с причинного места.

Госпожа Немцова сидела на угловом диване, обняв подушку и улыбаясь увиденному в телефоне. Попыталась прошмыгнуть мимо неё, низко опустив голову. Надеялась, что она меня не заметит, и появится шанс избежать скандал. Не сбылось.

— Эй, как тебя там, — крикнула в спину, останавливая меня в проёме, ведущем в столовую. — Я поговорила с Игнатом. Он больше не будет выходить голым из душа, так что можешь спокойно убираться в комнате.

Так и застыла, некультурно раскрыв рот. По спине скользнула струйка липкого пота, тело противно зачесалось, щёки запылали огнём. Изворотливая скотина. Выкрутился, даже не запнувшись. Можно было ещё долго придумывать определение неверному мужу, но с кухни раздался звон посуды, и Поля выглянула в дверь, ища меня глазами.

В последнее время завтракающих за столом обслуживала я. Распоряжение Немцова или Лоры. Правда, чаще всего Игнат уже отсутствовал дома, но сегодня он решил помучить меня до конца, с интересом следя за моими действиями.

Лора щебетала о понравившихся серёжках и о желание погреться на морском побережье, а её супруг послушно кивал головой, не особо прислушиваясь к её разговору. Он даже не краснел и не потел в муках совести, как будто всю ночь провёл в постели с женой. То ли всё было проекцией моего сходящего с ума воображения, то ли у Немцова совсем отсутствовали рамки приличия по отношению к супруге.

— Игнааат, — капризно протянула Лора, увлечённо разминая ягоды в творожном муссе. — Так что с поездкой? Я могу брать билеты и лететь с Кармилой?

— Когда? — оторвался от слежки Немцов, переводя внимание на жену.

— Билеты сегодня вечером, — расползлась в слащавой улыбке, а я замерла, занеся руку над пустой тарелкой Игната. Двоякая реакция пронеслась по телу. Низ живота стянуло в пульсирующем спазме от предвкушения, а в груди закололо от нехорошего предчувствия и осознания всей пагубной ситуации. Не отстанет от меня хозяин просто так. Как пить дать, воспользуется отсутствием итальянской красотки по полной.

— И на сколько? — заинтересованно прищурился счастливый супруг. Разве что в пляс не пустился.

— Нууу. Недели на три… Может на пять, — накрутила на палец локон Лора. — Там сейчас сезон для сёрфиров начинается. Такие волны…

— Хорошо, — с лёгкостью согласился Игнат, при этом не сдерживая оскала. — Гасан отвезёт тебя в аэропорт.

Схватила опустевшую посуду и метнулась в кухню, отгораживая себя от бурной благодарности жены к мужу, и спасаясь от потемневшего взгляда мучителя, в котором читалось обещание. Боли? Извращённых игр? Грубой ласки? Скупой нежности? Горьких слёз? Удовольствия?

В царство Марии влетела пулей, отбиваясь от картинок, всплывающих перед глазами. Почему-то все они были до такой степени интимными и откровенными, что самой перед собой стало стыдно… и тошно… За слабость на передок, за попытки оправдать такую реакцию на Игната больной любовью, за перекладывание последствий на его плечи, пользуясь сложившимися обстоятельствами и своим бесправием.

Нет, я не строила воздушных замков и, как всегда, трезво оценивала положение. Знала, что меньше чем через восемь месяцев я уйду, вычеркнув Немцова из своей жизни. Слишком быстро он разбил мои розовые очки и показал свою сущность. Слишком жёстко растоптал моё мировоззрение и измазал грязью честь, гордость и достоинство. После такого даже близкое существование невозможно, а что-то большее означало бы сломать себя.

Весь день ходила как не в себе. На автомате упаковывала чемоданы Лоры, протирала пыль, до блеска натирала сантехнику и плитку, поливала цветы в кадках. Как-то мимо прошёл обед, не запоминающе проплыл ужин. В полночь Игната ещё не было, и я позволила себе расслабиться и лечь спать. На удивление, сон пришёл быстро, и даже вполне спокойный, несмотря на всю нервозность. И так же быстро испарился, когда в глухой тишине щёлкнул замок двери.

Немцов долго стоял у двери, подпирая её плечом и хмуро всматриваясь в темноту. Кожей ощущала его нетерпение, прорывающуюся злость и что-то ещё, не определяемое, но разъедающее душу. Приподнялась на локтях, ожидая дальнейшего действия Игната. Ведь, явно не проверить пришёл, сплю я или нет.

Хозяин издал непонятный звук, отлепился от деревянного полотна и направился в мою сторону, попутно расстёгивая и сбрасывая одежду. За три шага до моей кровати он умудрился избавиться от пиджака с рубашкой и взялся за ремень.

Приготовилась сползти с постели и опуститься на колени по приказу, но Немцов молчал, расправляясь с оставшимися вещами. В стену с глухим стуком отлетел ботинок, по полу звонко брякнула пряжка, с шелестящим шуршанием спали брюки и бельё, со скрипом прогнулся матрас на узкой полуторке.

— На ней невозможно лежать, — буркнул Игнат, цепляя за край пижамной майки и раздражённо сдёргивая её с меня. — Завтра привезут новую кровать. И не смей надевать при мне эти тряпки. Либо кружево, либо, вообще ничего.

Знаете, что угодно ожидала, но не голодный поцелуй, обжигающий жаром губы. Властное внедрение языка, жёстко прошедшего по зубам и дёснам, грубое сжатие рукою рёбер, бескомпромиссная хватка за волосы, обездвиживающая голову и позволяющая откровенно пожирать меня.

Когда-то я мечтала о поцелуе с Немцовым, но он в моём представление был нежнее, мягче, легче. Ни такой жадный, болезненный, лишающий кислорода. Не заметила, как начала отвечать на него, сплетая языки, с отчаянием цепляясь за плечи, кажется, оставляя на них отметины от ногтей.

Игнат с рыком оторвался от истерзанных губ, провёл влажную дорожку по шее до груди, поймал сосок, прикусывая и втягивая в рот. Выгнулась в спине, подставляя тело для жалящих прикосновений, для отчаянной ласки, скупо дарящей моим личным мучителем. Временно выветрилась обида и ненависть, оставляя только похоть, томление и пульсирующий гул в голове.

Жуткая нехватка воздуха, перегревшийся кислород, с трудом проникающий в лёгкие. Ощущение, что меня поместили в кузнечный цех, где меха раздувают адское пламя. Закипала кровь, казалось, покрывалась волдырями кожа, плавились кости, и я сама. Никогда так остервенело не сминали моё тело.

Где-то валялись порванные трусики, из окна проникал стрёкот сверчков, а мой мир аккумулировался на глубоких толчках внутри, набирающих ускоренный темп. Немцов снова приник к губам, заглушая стоны и крик, перемешанные со скрипом и с бьющейся о стенку спинки кровати.

На последних толчках вытянулась в струну, срываясь в бурный оргазм, сопровождающийся неконтролируемыми спазмами и сокращениями. На пике удовольствия в плечо впились зубы, и раздался вымученный рык, оповещающий, что зверь кончил.

Замерло всё. Я, Игнат, посторонний шум, удары сердца, темнота, трель насекомых. Только частое дыхание продолжало самостоятельно жить. Моё свистящее, и его хриплое, неспешно замедляющее темп. Про себя считала секунды. То ли ожидая конца, то ли мысленно продлевая нашу близость. Глупая, но сейчас я забыла унижения и издевательства, позволив на мгновение побыть просто женщиной, пережившей свой лучший оргазм.

Постепенно в комнату проникли звуки с улицы, заработал насос, перекачивающий кровь, по телу расползлась тёплая нега, и приятная слабость отключила сознание, погружая в сон. Снилось что-то мягкое, пушистое, невесомое, продлевающее наркотический кайф, полученный от принудительной инъекции.

А утром я мучалась от противоречивых чувств, атаковавших мозг. Было стыдно за стоны, за выгибающееся от ласк тело, за полученный оргазм. И в тоже время тянущее томление сворачивалось в животе от воспоминаний прошедшей ночи. Снова пыталась врать себе, что такая реакция от длительного воздержания, что совсем не важно, кто целовал и вбивался в меня, что в любом случае кончила бы под любым мужчиной, истосковавшись по ласке и по подобию любви.

Сполоснулась, оделась и пошла на кухню помогать Полине. Почему-то была уверена, что Игнат сегодня завтракает дома. Хотела ли его видеть? Наверное, да. Желание посмотреть в его глаза и понять, что это было с его стороны ночью. Пугал тот резкий переход от насилия к умопомрачительной близости. А это была именно близость. Возможно, не особо нормальная, скорее всего частично ущербная, но слишком отличная от похода в бордель.

Не знала бы Немцова со стороны жестокого монстра, приняла бы сегодняшний демарш за проявление симпатии и страсти. Но, я всё ещё помнила, что значит внимание хозяина, и не расслаблялась, ожидая следующего удара.

— Сядь за стол и позавтракай со мной, — оторвался от планшета Игнат, когда я принесла поднос с кофе, с черничными кексами и с другой снедью, приготовленной Марией.

Ошарашенно кивнула и послушно разместилась напротив, беря пиалу с творогом и свежими ягодами. Несмотря на неловкость и растерянность, аппетит никуда не пропал, как обычно случалось в обществе мужчины. Сжала ложку, сдерживая мелкую дрожь в пальцах, опустила голову, наблюдая из-под ресниц за Немцовым.

Он сам налил себе в чашку кофе, пробежался взглядом по ассортименту, выбрал бутерброды с сыром и ветчиной, с жадностью откусил большой кусок и… подмигнул мне. Как раньше… когда я была влюблённым подростком, заворожённо следящим за каждым движением объекта своей любви.

Позавтракав, Игнат поднялся из-за стола и, ничего не говоря, оставил меня одну, пребывать в шокированном состояние и с поднесённой ложкой ко рту.

— Лучше так, Ириш. Лучше так, — тихо подошла сзади Полина и крепко обняла за плечи. — Без боли, без унижений. И не смей истязать себя муками совести. Ты не делаешь ничего плохого. Всё Игнат, чтоб ему икалось. А ты просто приспосабливаешься чтобы выжить.

Полинины слова стали хорошим оправданием для моей совести. На протяжение полутора месяцев, пока отсутствовала законная супруга, я как-то сжилась с новой ролью и с непривычным поведением… любовника? Другое определение не формировалось в голове.

Мы завтракали и ужинали вместе, днём я убиралась, гуляла во дворе, ночь была наполнена какой-то ужасающей нежностью, а после Игнат притягивал меня к себе и засыпал в моей постели. Правда, наше общение протекало, в основном, в молчание, не считая коротких команд в кровати.

С Немцовым что-то происходило. Он мог надолго зависнуть, задумчиво смотря на меня, и всё заканчивалось тяжёлым вдохом и опустошением стакана виски. Где плавали его мысли в тот момент, для меня оставалось загадкой, только после такого вдумчивого препарирования, Игнат был особенно нежен.

Мне бы включить мозг, наложить его поведение на себя, заподозрить неладное, но я просто расслабилась, устав от постоянного напряжения, и позволила погрузиться в обжигающую страсть. Понимала, что с возвращением Лоры капелька ненормального счастья закончится, вернув меня в новую боль, ревность и стыд от неправильной связи, но, как сказала тётя Поля: «лучше так», «я не делаю ничего плохого», «вся ответственность на Игнате».

Где-то через три недели нашего странного мира произошёл не очень приятный конфликт, окончательно поставивший жирную точку на моих планах вернуться в конце года в отчий дом. Немцов не вернулся ещё с работы, а в гости пожаловали братья Казанцевы.

К ним бы отправить Милу или Полину, но первая сослалась на головную боль, провожая меня ехидной улыбкой, а вторая ругалась с поставщиком продуктов, оттесняя разгневанную Марию. Пришлось выходить самой, о чём сразу пожалела.

— О, Ирусик пришла развлечь друзей хозяина, — довольно протянул Влад, похабно облизывая губы. — До сих пор перед глазами стоит, как ты отсасывала Игнату.

— Предлагаешь разделить, пока Немец в пробках застрял? — подобрался Денис, готовясь к броску.

Сделала шаг назад, собираясь ретироваться на кухню, но младший Казанцев оказался быстрее, подрываясь с дивана и хватая меня за грудки платья. Начала задыхаться в паническом страхе, бесполезно открывая рот и пытаясь глотнуть недостающего кислорода. Впилась ногтями в удерживаемую руку, выворачиваясь и теряя оторванные с корнем пуговицы.

— Тихо… Тихо, — развернул спиной Денис, впечатывая в себя и давя всё сопротивление. — Ты же будешь хорошей шлюшкой, Ира? Ты же не хочешь, чтобы мы сделали тебе больно.

Он говорил о боли? Да меня разрывало от неё. Снова почувствовать себя беспомощной, бесправной, грязной шлюхой, которую может натянуть любой. Это же никогда не закончится. Игнат поставил на мне вечное клеймо. Каждый, встретивший меня из его знакомых, будет стараться нагнуть ради любопытства и спортивного интереса.

— Отпусти, — со свистом выдохнула, зажмуриваясь и дёргаясь вперёд. — Я не блядь и не развлекаю гостей.

— Отпустим, — присоединился Влад, подпирая меня пузом и одаривая алкогольным смрадом. — Поработаешь ротиком, и отпустим.

Сзади на плечи надавил Денис, заставляя встать на колени, а старший братец завозился, расстёгивая ширинку. Вырывалась, сопротивляясь, хотела закричать, но шершавая ладонь, пропитанная никотиновым дымом, вдавилась в губы. Мычала, дёргалась, но справиться с двумя подвыпившими уродами была не в состояние.

Сердце исступлённо пробивало грудную клетку, кровь болезненно пульсировала в висках, глаза затянуло тёмными пятнами. Обессилив в неравной схватке, позволила страху и обречённости взять вверх, отрешаясь от жестокой реальности и погружаясь в поверхностное беспамятство.

— Убрали от неё руки! — прорезал гул в ушах голос Игната. — Совсем охерели?!

— Да ладно тебе, — отмахнулся Влад, немного отстраняясь и перестав возиться с ремнём. — Подумаешь, развлечёмся с твоей шлюшкой. Разве она не для этого здесь?

Спиной чувствовала злость и гнев Немцова. Воздух сгустился до такой степени, что его можно было нарезать кусками. Казалось, поднеси к Игнату спичку, и он взорвётся, снося стены и оставляя глубокую воронку.

— Я что-то неясно сказал в прошлый раз? — сквозь зубы процедил Немцов, делая к нам шаг. — Ты перепутал мой дом с борделем, Влад. Шлюх поищи вдоль дороги, а моё трогать не смей!

Младший Казанцев отступил, поднимая руки в жесте сдачи и всем видом показывая, что не претендует на меня, а вот старший решил испытать друга на прочность и сдержанность, за что отлетел на диван от удара в челюсть.

— Иди к себе в комнату, — прорычал Игнат, не отпуская взгляда с матерившегося товарища и отслеживая траекторию движения Дениса. — Быстро!

Побежала со всех ног, снося по пути какую-то дорогую, напольную вазу, со звоном бьющуюся о мраморную плиту. Странно, всё это случилось из-за Немцова, а виноватой чувствовала себя я. Это ведь он полностью измарал мою репутацию, унизил и опозорил при посторонних, загнал в чистилище, из которого не было выхода в нормальную жизнь.

По его избалованной прихоти, из-за его раздутой ненависти, благодаря его мужскому, сраному эгоизму я была близка к очередному изнасилованию. И кем? Братьями Казанцевыми, которые издевались надо мной всё детство и юность.

Настолько униженной и грязной я себя не чувствовала с того вечера, как мне посчастливилось познакомиться с анальным сексом. Начала уже подзабывать то чёрное, вытравляющее всё живое состояние. Влетела в комнату и захлопнула дверь, защёлкивая замок и подпирая ручку стулом. Упала на кровать и позволила разрыдаться, поджимая колени к груди и натягивая одеяло на голову.

Слышала, как Игнат стучал, бился в дверное полотно, требовал впустить, угрожал наказать, только я не могла заставить себя подняться и не хотела видеть его. Первый раз с момента своего пребывания здесь мне было плевать на договор и его нарушение.

Всё, что сейчас бушевало внутри, так это ненависть к Немцову и ко всем мужчинам, живущим на Земле. Они все были сволочами и тварями, возомнившими себя выше нас, выше чести, выше человечности. Этакие божки, считающие, что им всё позволено.

Утром мутило, болела голова и от слабости не поднимались руки. Ощущение, что дошла до полного упадка сил, с трудом передвигаясь. Постояла под прохладным душем, не смотря на лёгкий озноб, и, тщательнее, чем обычно пригладила волосы, стягивая их в пучок. На глаза Немцову попадаться не хотелось, но кто же давал выбор в последовательности действий.

Странно, но тот страх, который сидел во мне постоянно, выветрился вместе с ночной истерикой. Наступило какое-то безразличие. Я больше не боялась Игната и его гнева, не сжималась от мысли, что к нему могут наведаться друзья. Кажется, внутри снова заселялась пустота, из которой меня долго вытаскивала Наталья.

Наверное, дошла до состояния домашней собаки, выброшенной из дома и посаженной на цепь в мороз. Холодно до промерзания костей, обидно до судорог в животе. Ощущение, что хозяин предал ни за что, но всё, что ты можешь, так только свернуться в клубок и уткнуться мордой в лапы, чтобы хоть чуть-чуть отогреть заледеневший нос. А тоска в глазах… К ней со временем привыкаешь.

В столовую тащила себя как на аркане. Желание увидеть хозяина так и не появилось, а выслушивать оскорбления и исполнять бредовые приказы высокомерного придурка, заигравшегося в господина, не было никаких физических и моральных сил.

Немцов сидел за столом и внимательно листал страницы в планшете, сосредоточенно сдвинув брови к переносице. Стоило мне сделать шаг в сторону кухни, как он поднял взгляд и сурово посмотрел на меня. Дотошно медленное сканирование от мысков туфель до глаз, с упрёком смотрящих на мужчину.

— Не смей закрываться от меня, — жёстко донёс своё раздражение Игнат, отодвигая гаджет и резко хватая чашку с кофе. — И они больше не появятся в моём доме.

Господи. Немцов так и не понял подноготную произошедшего. Он даже не пытался признать и осмыслить свою вину. Казанцевы же просто так набросились на меня с гадкими намерениями, и просто так открыто окунули в грязь.

— Не слишком суровое наказание за попытку изнасилования, — прошептала на границе слышимости, но Игнат вычленил из шума с кухни мою фразу.

— Они бы не тронули тебя, — напрягся, сжимая фарфор, который с глухим звоном треснул в руке, расползаясь по дурацкой, пёстрой скатерти, купленной Лорой, чернильно-коричневым пятном. — Просто пошутили по пьяни.

— Хорошая шутка, — спрятала руки за спину, чтобы не вцепиться в наглое лицо и не разодрать его в кровь. — Силой заставлять встать на колени и расстёгивать при этом ширинку. Задержись ты на пять минут, и мой рот был бы заткнут членом.

— Но я же не задержался! — раздражённо ссыпал на стол осколки чашки, повышая тональность. — Не раздувай из мухи слона! Сядь, и будем завтракать!

Опустилась на стул, подавляя уже свою злость. Не стоило бесить Немцова, прерывая наш временный, молчаливый мир. Если я и надеялась услышать от него извинения, то отсутствие оного не повод бесить бессердечное животное.

У него же всё в шутку. В шутку заставил прилюдно делать минет. В шутку подвесил голой на вечеринке. В шутку подверг насильственным действиям. В шутку показал обществу, что я на всё готовая блядь. Шутник, твою мать.

Мы поели в гробовом молчание, каждый по-своему переживая состоявшийся разговор. По коротким, но настойчивым взглядам, бросаемым на меня, я видела, что Игнат тоже думает, и умозаключения не очень нравились ему. Скрежет ножек стула противно проехался по ушам, привыкшим к тишине. Немцов встал, выпрямился и покинул пределы столовой, больше ничего не сказав.

Весь день я занималась делами, отрываясь на швабре и тряпке, и цедя сквозь зубы ругательства в сторону хозяина и его друзей. Надеялась, что их всех выворачивает от икоты, а разожравшиеся морды пылают в огне. Так было легче переварить сказанное и смириться с чёрствостью Игната, чтобы к возвращению хозяина гнев поутих и так не распирал грудь.

Вечером всё было, как всегда. Мы поужинали, Немцов посидел над бумагами, пока я тупо пялилась в телевизор, расположившись у него под боком. Семейная идиллия. Было бы смешно, если бы не тянуло порыдать.

Ночью же Игнат долго не мог угомониться. Поначалу набросился, словно оголодал, и, поставив меня на четвереньки, с остервенением вбивался, оттягивая волосы и кусая за плечо. А после мучал удушающей нежностью, как будто я самое дорогое, что у него есть.

И если первая часть оказалась вполне привычная то, когда он расположился с поцелуями у меня между ног, я замерла, не зная, как реагировать на такой порыв от мужчины, предпочитающего засовывать в глотку свой прибор.

— Тебя что, никогда не лизали? — вогнал в ещё больший ступор Игнат, никак не облегчая восприятие интимной ласки. — Расслабься. Я всё равно не отстану, пока ты не кончишь.

И не отстал, изматывая подкатывающим оргазмом, переходя на внутреннюю сторону бёдер, и с новой силой возвращаясь и подводя к грани. Взрыв был головокружительный, крышесносный и умопомрачительный. На последней судороге Немцов вошёл в меня и в два толчка довёл себя до концовки.

Засыпала у него на груди, млея от мягких поглаживаний по волосам и спине. А утром проснулась одна в ещё не остывшей постели. Игнат совсем недавно ушёл, оставив на моём запястье браслет из розового золота с россыпью бриллиантов, играющих множеством граней в солнечных лучах.

Сложно передать моё смятение, от дорогого украшения на руке. Никогда не получала такие подарки, а этот выглядел как откуп после секса или способ заткнуть рот возмущению после чуть не случившегося изнасилования. В другой ситуации я бы, наверное, порадовалась и польстила себе, но в разрезе наших долговых отношениях этот браслет подчёркивал грязь, окружающую меня.

Под ним раздражающе чесалась кожа, а сам металл, казалось, прожигал до кости. Сняла запредельную вещицу и спрятала в ящик, чтобы вечером вернуть. Не мне носить такие вещи. Пусть совестливо дарит жене, пополняя её очередную шкатулку.

Стоило подумать о скором возвращение Лоры, как сразу под рёбрами запекло. Ревность — слишком нестабильное и неподконтрольное чувство. Мы можем испытывать его к сокурснице, получившей лучшую оценку и похвалу от ректора, его часто можно спутать с завистью к карьерному росту коллеги.

Кто-то испытывает нестабильность и раздражение от столба, посмевшего стоять рядом с объектом увлечения, кто-то настолько влюблён в свой автомобиль, что ревностно оберегает салон от вторжения детей и второй половины. Кто-то не испытывает этих эмоций вообще, так и не познав дрожь в пальцах, стягивающийся узел в животе, болезненное распирание в грудной клетке, желание стереть в порошок соперника и весь мир.

Несмотря на страсть, клубящуюся между нами в последнее время, я всё так же трезво оценивала и своё положение, и совсем не ангельский, а вернее сказать уродливый, характер Немцова. Как любил повторять папа: «лучше полюбить козла, чем связать свою жизнь с говном». Грубо, но сейчас я, как никогда, поняла и прониклась его изречению.

Вот Игнат относился ко второму определению, требующемуся специальной утилизации в отстойниках. Хоть и задевало, что он выбрал Лору с активами её отца, а не меня, дочь обслуживающего персонала, только с таким добром и с деньгами не обретёшь счастья. Мало кто сможет с ним жить, не испытывая всей палитры ненависти и разочарования.

Из раздумий вырвал стук в дверь, что было мало похоже на Немцова. Слишком резко задвинула ящик с брюликами и одёрнула руку, как от проказы. Не моё. И Игнат не мой. И ломаться мне ещё полгода.

В комнату скользнула тётя Поля, принеся поднос с едой, и важно водрузила его на тумбочку. В её глазах светилось столько радости, что у меня во рту скопилась приторная слюна, вызывающая лёгкую тошноту и совсем нелёгкое опасение, вернее предчувствие чего-то нехорошего.

— Игнат распорядился принести тебе завтрак и освободить от работы по дому, — широко улыбнулась Полина, раскрывая объятия. — Наконец-то твои мучения кончились, Ирочка. Может, отпустит он уже тебя?

— Вряд ли, — прижалась к ней, вдыхая уютный запах ванильных булочек. — Скорее посадит на цепь и заставит есть с пола.

Сомневалась, что Немцов даст мне свободу, наигравшись в хозяина и рабыню. Возможно, ему надоело воспроизводить Тему, строить из себя злобную тварь с садистскими наклонностями, но, уверена, он ещё не раз сделает мне больно.

— Ну что ты, Ирусь. Игнат, конечно, может вести себя как идиот и делать глупости, но он всегда был честным, хорошим мальчиком, так похожим на своего отца.

Почему-то я отлично понимала тётю Полю, привязавшуюся к Игнату как к родному сыну. Большинство родителей так и ходят всю жизнь в розовых, мутных очках, не снимая их даже ночью. Скажи матери, что её сын подонок и конченная мразь. Она быстрее расцарапает тебе лицо, чем поверит в эту чушь.

— Как под копирку изготовили, — согласилась, не желая спорить и портить ей радужное настроение. — Не возражаешь, если я помогу тебе. Безделье навевает мрачные воспоминания.

— Буду рада, если возьмёшь на себя отчёт. Должна была сделать на прошлой неделе, а всё никак не соберусь.

Во мне умер великий бухгалтер. С удовольствием окунулась в цифры расходов на содержание дома и поддержание штанов. Сумма, потраченная на продукты, поражала. Это сколько и чем надо есть, чтобы приблизиться к семизначному числу? Мы с папой жили на эти деньги несколько месяцев, позволяя себе разнообразие и оплачивая обслуживание коттеджа.

Как же я скучала по отцу, по его объятиям, по чашечке чая, заваренной им для меня на ночь, по ненавязчивым советам и по житейской мудрости. Ещё чуть меньше полугода назад для меня всё это было обыденностью, а сейчас оказалось недостижимой роскошью.

До прихода Немцова я загружалась, как могла. Только не сидеть без дела и не накручивать себя. Чего только не лезло мне в голову, когда анализировала прошедшие ночь и утро, и на всё всплывал один вопрос. Что же ты задумал, Игнат?

Всё-таки хозяин этого дома непробиваемая скотина. Вернувшись, он вёл себя так, будто ничего не произошло. Правда, глянув на запястье, поджал губы, свёл вместе под углом брови и нервно дёрнул кадыком. Молча поужинал, потащил меня на диван, обложился бумагами, поработал, отправился в спортзал, усердно не раскрывая рот.

Видела, что лучше не затрагивать тему с браслетом, не злить и не нарываться на очередной конфликт. Не стоило подставлять попу и ждать в ответку кнута. Предпочла быть послушной и тихой, затоптав в себе протест и продолжив до конца играть роль отсутствующей супруги.

Правда, меня напрягало моё состояние. Бесконтрольные скачки настроения, бредовый бардак в голове. Ощущение, что в организме раскручивается гормональная карусель, перемалывающая гнев, обиды, ненависть, тоску, зависимость. Я скучала по Игнату, ждала ночи с ним, но в тоже время мечтала об окончание договора, желала спрятаться от него. Как будто внутри копошились две личности, растаскивающие меня на куски.

И только ночью они находили компромисс, сливаясь и отдаваясь мужчине, разбередившему их. И только в темноте, засыпая, накрывало спокойствием, и казалось, что всё должно быть именно так, несмотря ни на что. Идиотизм, но именно в нём я жила, постепенно сходя с ума.

Наверное, сходила бы и раньше, если бы две недели спустя дверь в комнату не ударилась о стену, пробуждая грохотом крыло и являя на пороге горлопанящую Лору.

Спросонья не сразу поняла весь ужас произошедшего, как и Игнат, хрипло рычащий мне в затылок и притягивающий к себе крепче. Несложно представить, какая картина нарисовалась перед разъярённой Лорой. Столько гонять частного детектива хвостом за мужем, надеясь собрать доказательства измены вне дома, а компромат оказался под боком.

— Ты совсем охренел, Немцов? Включил свою кобелиную натуру? И с кем? С поломойкой? Ниже пасть не мог? — голосила обманутая супруга, перемешав итальянский, русский и английский языки. — Думаешь, я буду терпеть твоё блядство у себя под носом? Нет, дорогой. Ошибаешься. Я папе звоню. Он из тебя душу вытрясет.

Глубоко внутри кольнуло от обиды. Неужели как женщина я настолько плоха, что Лору больше задела моя персона, чем сам факт измены? Но обида быстро скрылась под шквалом стыда и неловкости, потому что Игнат так и не выпустил меня из рук. Лишь слегка приподнялся на локте, смерил жену расфокусированным взглядом и сцедил сквозь зубы ругательство.

— Прежде чем орать и звонить отцу, поднимись в кабинет и загляни в конверт на столе, — спокойно, даже с ленцой, произнёс неверный муж. — Не уверен, что твой папа испытает удовольствие от горячих фотографий дочери, заткнутой со всех сторон.

— Ты… ты… ты скотина! — задохнулась словами Лора, прищуриваясь и прожигая его ненавистью. — Если хоть…

— Решила, что вышла замуж за придурка, не знающего весь расклад? — вернул ей Игнат. — О твоей сучной и жадной натуре досье мне собрали давно. А то, что ты предпочитаешь массовые оргии, стало для меня, честно говоря, сюрпризом. Не думал, что женился на бляди слабой на передок. И не только на передок…

— Я этого так не оставлю, — ударила кулаком по косяку Лора, чуть ли не топнув ногой. — Твоя шлюшка не останется в моём доме.

— Иди, дорогая, отдохни после перелёта, — устало кивнул на выход Немцов. — Утром выскажем друг другу претензии. А сейчас выключи свет, закрой дверь и не мешай мне спать.

Лора издала непонятный звук. То ли сдулась, как шарик, то ли сглотнула больше кислорода, чем смогла пропихнуть в лёгкие. Свет нервно моргнул и погас, а мстительный хлопок деревянного полотна отсёк посторонний шум.

— Идиотка, — пробормотал Игнат, устроившись поудобнее и придвинув меня поближе. — Лоха с папашей нашли.

Больше он ничего не сказал, достаточно скоро спокойно засопев в мои волосы, а я долго лежала, смотря в растворяющуюся темноту, поражаясь его толстокожести. Моментально заснуть и мирно спать, не переживая о последствиях. Таким непробиваемым мог быть только Немцов. Самоуверенный, наглый, привыкший играться людьми как с марионетками.

Солнечные лучи уже вовсю пробивались сквозь занавески, но Игнат всё так же проводил приятное время в стране Морфея, настойчиво упираясь стояком мне в ягодицы. Пошевелилась, попыталась выползти из его захвата, собираясь принять душ и привести себя в порядок, но всё чего добилась, так только требовательное внедрение колена между ног, и характерный толчок вперёд, насаживающий на член.

Немцов уверенно перевернул меня на живот, накрыл собой и в чётком темпе на раз-два-три сбросил утреннее напряжение. После нежно чмокнул в плечо, перекатился на спину, притягивая и распластывая меня на себе, и, пробормотав «спи», урчаще захрапел. Мне оставалось только подчиниться, расслабиться, пригреться, и под монотонное тарахтение послать всё напряжение к чёрту. Раз хозяин впал в спячку, кто я такая, чтобы мешать и переживать о грядущем.

До такой степени разморило что, когда Игнат встал, перевернулась на другой бок и отказалась подниматься, зарывшись в подушку. Пусть он идёт выслушивать претензии без меня, а я хоть высплюсь напоследок. Не знаю, что меня ждало, но была уверена в своём недолгом проживание в этом доме.

— Пришлю Полю с завтраком, — шепнул, касаясь губами виска. — Не выходи из комнаты, пока я за тобой не приду.

— Угу, — сонно кивнула головой, собираясь прятаться под одеялом как минимум час или два.

Пропустила тётю Полю, принёсшую еду, как и разборки семейства Немцовых. Из сна вытянул навязчивый запах кофе и аромат горячих булочек с корицей. Ощутила зверский голод, будто не ела несколько дней. Может отдохнула, а может сорвало внутренний барьер, сдерживающий в напряжении.

Почему-то, в момент стало на всё наплевать, стоило окунуться в спокойствие Игната. Его жена, его семья, его совесть и его проблемы. Пусть несёт на своём горбу так, как ему удобно.

Полина вернулась за посудой ближе к обеду. Не сказала бы, что на её лице отразилось нервное расстройство, когда хозяева срутся, а прислуга жмётся к плинтусам. Скорее, в ней проскальзывали некая задумчивость и растерянность.

— Что там? — не сдержала любопытства. Можно было не интересоваться, но, в конце концов, решалась моя дальнейшая судьба.

— Всё прошло на удивление спокойно, — пожала плечами Поля, присаживаясь на край кровати. — Лора попыталась покричать в столовой, но Игнат затащил её в кабинет, сам проорался на неё, а потом тишина. Она сидит в своей спальне, которую определила под гардеробную, а он куда-то уехал, запретив Гасану к тебе кого-либо пускать. Только меня и всё. Ещё приказал помочь собрать твои вещи. Так что я совсем ничего не понимаю.

Мы совместно упаковали чемоданы, складывая их у двери. Я предпочитала молчать, пытаясь понять, что задумал Игнат, а Полина делилась со мной догадками и версиями, одна бредовее другой. Послушать её, так я вытащила счастливый билет на пути к райскому острову, где мы будем питаться экзотическими фруктами, плавать в тёплых водах и размножаться.

Жалко было лишать женщину радужных надежд, поэтому я опустила своё мнение по поводу совместного будущего, проглотила тошноту на теме потомства и не стала делиться своими планами, в корне противоречащими её мечтам.

Игнат вернулся к вечеру, когда горизонт окрасился багряными мазками, а солнечный диск пылал кровавым факелом. Распорядившись отнести мои вещи в машину, он приказал Полине вернуть в комнату старую кровать и, взяв меня за руку, повёл на выход, так ничего и не объяснив.

Ехали мы недолго. Сельские пейзажи сменились новостройками спальных районов, следом мимо окон замелькали элитные высотки, затянутые стеклом. У одной из таких машина остановилась, минув шлагбаум с постом охраны. На территории аккуратные клумбы теснились к детской площадке, вокруг петляли выложенные камнем дорожки, а весь периметр был огорожен кованым забором с острыми шпилями поверху.

В холле нас встретил консьерж, поприветствовав Игната по имени-отчеству, суетливо отдал карту-ключ, сделав сразу запись в журнал. Насчитала ещё трёх охранников, перемещающихся от входа к лифтам. Скорее всего, их значительно больше, чем в поле видимости, потому что в доме, судя по обстановке, жили непростые люди.

Немцов потянул меня к дальнему лифту, пока Гасан втискивался с чемоданами в боковой, ругая весь бабский род с их непомерным количеством тряпья. Створки закрылись, отсекая от нас любопытных охранников и матерящегося начальника службы безопасности. Не спускала взгляда с табло, отсчитывающего красными цифрами этаж за этажом. На последнем из динамика раздалось «пилим-пилим», и створка бесшумно отползла, выпуская нас в огромное пространство со светлыми стенами.

Белизна интерьера полоснула по глазам, подчёркивая чистоту и стерильность квартиры. Незначительные вкрапления серой, голубой и чёрной мебели, совсем не добавляли уюта и комфорта, в котором хотелось бы жить. Всё кричало о новизне, о работе дорогого дизайнера, о жилище, где никогда не слышны детские голоса. Типичные апартаменты для состоятельных карьеристов, приезжающих только переночевать, и устраивающих иногда пафосные вечеринки.

Где-то за стеной хлопнула дверь и, под некультурный лексикон Гасана, громыхнули чемоданы, рассыпающиеся по полу. Немцов на это только хмыкнул, убрал карту в карман пиджака и, не выпуская моей руки, повёл показывать новое пристанище.

Кухня со стальными фасадами и, почему-то, с красной плитой и с такой-же бытовой техникой, гостиная с огромным, сине-серым диваном, стоящим идеально по центру, ванная комната в серо-чёрных тонах с прозрачной купальней и с хромированными кранами, спальня в неожиданном зелёном цвете с широкой кроватью на троих.

И если увиденное меня совсем не впечатлило, то крыша, находящаяся в личном пользование, поразила до глубины души. Кадки с деревьями и цветами заполняли собой основное пространство, оставляя свободной зону отдыха с двумя шезлонгами, с круглым столиком и ажурными креслами. Высокое ограждение из стекла не мешало проникать свету и позволяло любоваться панорамой вечернего города.

— Ты будешь жить здесь, — отвлёк Игнат от темнеющего неба, затянутого сизыми облаками. — Квартира и крыша в твоём полном распоряжение. Уборка и готовка на тебе. Список со всем необходимым будешь передавать охраннику, стоящему за дверью. Как всегда, к семи должен быть готов ужин. Выходить тебе запрещено. Кабельное телевидение подключено, интернет и связь вырублены.

Лаконично, коротко и доходчиво. Одна клетка сменилась на другую. Только там я могла общаться с Машей и Полиной, а здесь оказалась в полной изоляции. Что ж, за полгода в одиночестве сложно сойти с ума, особенно с такой крышей.

— Обживайся. Холодильник наполнен, — продолжил инструктировать. — Приеду завтра к ужину.

Постояв ещё пару минут, задумчиво скользя взглядом по зажигающимся фонарям вдалеке, Немцов сжал мою руку и оставил меня в окружение кадок с растениями. Мягкое освещение уютно окружило зону отдыха, маня желтоватым спокойствием примоститься на лежаке. Вернулась в квартиру за пледом и за чем-нибудь съестным из холодильника.

В дверце обнаружилось белое вино, в ящиках разнообразные фрукты, полки и морозилка ломились продуктами и деликатесами. Откупорила бутылку, плеснула в бокал, набрала тарелку вкусностей, захватила пушистое покрывало. Долго отмечала новый этап, удобно расположившись на шезлонге.

Город остывал от дневного зноя, кутаясь в ночную свежесть и расправляя лёгкие. Великолепный вид, но не хватало звёздного неба. Раньше я часто выбиралась во двор, ложилась на газон и до усталости в глазах считала яркие точки. Папа ругался, застав на остывшей земле, приносил одеяла, располагался рядом и рассказывал о маме. Столько нежности и любви было в его словах, что казалось я знала её лично.

Как-то быстро кончилось вино, пеленой подёрнулись воспоминания, небо накрыло чернотой. Не заметила, как провалилась в небытие, пригревшись под пледом. Сквозь сон почувствовала чужие руки, подхватывающие меня, и услышала тихий голос, шепчущий что-то в макушку.

Всегда говорила, что спиртное — зло. Всю ночь меня преследовали бредовые картинки. Игнат признавался в любви, жаловался, что не смог провести вдали и несколько часов, обещал никогда не отпускать и присвоить себе, уговаривал родить ему ребёнка, а лучше трёх. Что только не приснится после выпитой бутылки вина.

Пробуждение оказалось мучительным. Жарко, тяжело, сложно дышать. Последствия возлияния просто размазали по кровати. Стая дятлов в голове, жуткий перегар вокруг, жжение в груди. Попыталась выползти из-под одеяла и замерла, ощутив посторонний предмет, упирающийся в ягодицы.

— Проснулась, алкоголичка? — раздражение прошлось горячим дыханием по затылку. — Надо же так накидаться, чтобы отключиться на улице. Хорошо, что крыша принадлежит только нам, а то заходи кто хочешь, делай что хочешь.

— Тебя Лора выгнала? — не подумав, спросила, разворачиваясь к Игнату.

Просканировала недовольное лицо Немцова, плечи, руки. Повреждений, вроде, не обнаружила. Ни царапин, ни синяков. Значит обошлось без драк и физических разборок. Только непонятно было, что он здесь делает. Ушёл же, приказав приготовить ужин и ждать вечером к семи.

— Угу. Бесит она меня, — промямлил Игнат, зевнув и притянув меня к себе, с нажимом укладывая голову себе на грудь. — Спи. У меня выходной.

Всё это время Игнат постепенно переселялся ко мне. Сначала заполонил своей одеждой шкафы, потом вынудил потесниться на полочках в ванной, расставив тюбики и пузырьки, следом отсёк часть гостиной под кабинет. Со стороны казалось, что мы обычная ячейка общества. Муж работает, добывает мамонта, а жена весь день разделывает тушу, не в состояние оторваться от кухни и выйти на улицу.

В общем-то, к этому и шло, если б в отсутствии Немцова я не тискала договор. Дни перетекали в недели, а те в месяцы, отсчитывая срок заточения. Как бы не хотелось сохранить кусочек счастливой картинки, но от меня не укрылась вся фальшь, пропитавшая её. Я не разделывала мамонта, не порхала над уютом дома, не ждала с нетерпением супруга с работы.

Конечно, хозяйственная суета помогала ускорить цепочку минут, с неимоверной медлительностью тянущуюся, когда все дела переделаны. Больше готовила и убиралась ради занятия самой себя, чем для комфорта и удовольствия Игната.

В последние дни я безумно боялась моментов безделья. Мысли… Они и так не отличались трезвостью и разумной ясностью, а с метаморфозным преображение Немцова скакали, словно у пациента психушки. Знаете, как легко поверить в чудо, будучи в изоляции. Хозяин делал для этого всё.

Самое страшное, мы стали разговаривать. Это были именно беседы. Не приказы, не односторонние замечания, не монолог, лишь бы разбавить неловкую паузу. Мы обсуждали погоду, политику, готовящиеся пакеты договоров. Всё случилось совершенно случайно. Заболел переводчик с итальянского языка, а я предложила свою помощь.

Игнат с сомнением дал мне письмо с предложением, а после доверил проверку договоров. С моей щепетильностью и любовью к языкам, я стала корректировать нестыковки и, совсем осмелев, вносить предложения. Странно, но Игнат не обрубил мои неуклюжие попытки быть полезной, а выслушал и распорядился внести отдельными пунктами в коммерческое предложение.

Такое общение сближало, вытесняя обиду и снижая яркость воспоминаний. Сколько раз ошалевший мозг готов был дать согласие на продление существующего положения любовницы. Подумаешь, что женат. Сейчас он со мной, а штамп в паспорте ничего не значит. Глупо. Столько женщин обманывались подобными рассуждениями, загоняя себя в безвыходную ловушку. Столько несчастных просыпались в какой-то момент в пустой постели, бесполезно прожив на вторых ролях. Не хотела так. Всю жизнь на птичьих правах.

Несмотря на внимание Немцова, о котором я мечтала многие годы, в его отсутствии меня всё чаще и беспощаднее глушила тоска по отцу. Может, если бы круг моего общения был чуть шире, потребность услышать родной голос так не зудила. Успокаивала себя тем, что меньше, чем через два месяца увижу его, кинусь в объятия и, скорее всего, расплачусь на крепкой груди. Главное, что долг отдан, папа остался на свободе, а дальше я справлюсь со всем остальным.

Почему-то в памяти отложился мой последний визит к гинекологу за оставшейся противозачаточной вакциной. Игнат пребывал в состояние какого-то ненормального подъёма, словно что-то решил для себя, сделал важный выбор и устремился навстречу ему. Отправив Гасана на отдых, он сам сел за руль, улыбнулся и пообещал маленький сюрприз.

Лариса Юрьевна встретила нас у стойки администратора, кивнула Немцову и повела меня в кабинет. Сама взяла кровь, провела осмотр, задала кучу вопросов и сделала укол. То ли я к ним уже привыкла, то ли у неё лёгкая рука, но распирающей боли не почувствовала, только незначительное онемение в бедре.

— Поступила новая вакцина, — улыбнулась она, прикладывая спиртовую салфетку и убирая пузырёк с жидкостью в шкаф. — Легче переносится и совсем не влияет на цикл.

— Хорошо, — кивнула, поправляя юбку. — Последнее время частые сбои. Нервничаю, наверное. Похудела и никак не могу набрать вес.

— Ничего. Пропьёшь витамины, наладишь режим и всё восстановится, — с уверенностью посмотрела на меня, оторвавшись от монитора. — Хорошо бы прокапать тебя. Поговорю с Игнатием Львовичем о курсе капельниц. Можно с выездом на дом.

Игнат внимательно выслушал предложение и, пообещав перезвонить, потянул меня на выход. Усадив в машину, достал с заднего сидения розы и положил на мои колени, сразу направив взгляд на лобовое стекло. Испытала какую-то подростковую неловкость, как будто это мой первый букет. Почувствовала расползающийся румянец по щекам и поспешила уткнуться лицом в цветы, пряча растерянную улыбку.

В молчание мы доехали до небольшого ресторана, где Немцов забронировал весь зал. Тихая музыка, французская еда, дорогое вино, официант, ненавязчиво мелькающий при обслуживании стола. Обстановка напоминала свидание, которого у меня не было давно.

Странно, но говорить не хотелось. Ощутила потребность в тишине. Кажется, Игнат проникся моим состоянием, не настаивая на общение. Он неотрывно смотрел, отвлекаясь только на бутылку вина, когда мой бокал пустел.

Вишенкой на торте стала бархатная коробочка, положенная на стол передо мной. Сердце замедлило бег, лёгкие вытеснили весь воздух, смятение расползлось по крови.

— Откроешь? — словно взрыв, прогремел вопрос.

Не смогла вымолвить и слова, лишь кивнула, боясь пошевелиться. Пальцы била мелкая дрожь, когда рука тянулась к бархатному детонатору, способному разнести меня на куски.

— Смелее, Ира, — добавил Игнат. — Она не кусается.

Глубоко вдохнула, накрыв крышечку ладонью, нащупала кнопку и вдавила её, зажмурившись на секунду. Открыв глаза, наткнулась на серёжки, лежащие на чёрной ткани. Облегчённо выдохнула. Не кольцо…

— Они к браслету, который я дарил ранее, — вкрадчиво заметил Игнат. — Надеюсь, в комплекте ты их будешь теперь носить?

Ну и что я должна была ответить ради сохранения стабильности и равновесия?

Серьги надела сразу, а браслет по возвращению домой. Подумаешь, комплект не подходил под мои домашние наряды. Зато Игнат весь раздулся от удовольствия. В ту ночь он был до ужаса нежен и ненасытен. Так и не поняла, что вызвало порыв чрезмерной страсти с его стороны. Приятно проведённый вечер? Подписанный с итальянцами договор? Моё послушание? Не важно. Главное, походы в рестораны стали минимум раз в неделю, а иногда и три.

В течение десяти дней ко мне приходила медсестра, присланная Ларисой Юрьевной. Два часа под капельницей, разговоры ни о чём, восхищение заботой «мужа». Бесило нескрываемое любопытство и завуалированная зависть. Знала бы Карина, как я ползала голышом по дому. Прочувствовала бы всю «заботу» на себе, и восхищение значительно померкло бы.

— Вот чего бабам надо? Красивый мужик, денег куры не клюют, квартирка суперская, холодильник битком. Живи, радуйся жизни, а нет. Сидишь, нос морщишь, — обнаглела в конец девица. — Правда, помешан он у тебя на безопасности. Охранник чуть ли в трусы не залазит, обыскивая. Ничего не позволяет пронести. Даже леденец из кармана забрал и сказал, что вернёт на выходе.

Игнат так и остался верен себе. Витамины, физраствор, наборы для капельницы, даже спиртовые салфетки и пластыри приобрёл и привёз Гасан, как и до этого лично занимался закупками по моим спискам. То ли Немцов боялся, что в батоне хлеба мне передадут телефон, то ли переживал, что меня отравят. Хотелось бы думать, что ошибаюсь в своих догадках, чем подозревать в маниакальном недоверие к собственному персоналу.

— Квартира и холодильник не самые важные вещи, — ответила на упрёк, окидывая взглядом разноуровневый потолок с россыпью светильников. — Готова сменить это всё на глоток свободы.

Ну как ей объяснить, что деньги не предел мечтаний? Возможно, раньше мои желания были приближены к её. Состоявшийся муж, способный обеспечивать жену, уютный дом, где по полу топают маленькие пяточки. И представляла на месте супруга я всегда его.

Бойтесь своих желаний… Теперь я с Игнатом, но какая непомерная цена была уплачена за место рядом с Немцовым. Стоило хлебнуть и подавиться той заботой, как ценность семьи резко ушла в минус. Лучше одной, без зависимости от кого-либо. Что бы никаких приказов, требований и унижений. Закончится срок, и больше ни один мужчина не поставит меня на колени.

— Конечно, тебе легко рассуждать о неземном, — не согласилась Карина, подкручивая на ускорение колёсико капельницы и поджимая губы. — А мы с сестрой пашем с утра до вечера, чтобы однушку размером со спичечный коробок снять. И в холодильнике у нас чаще всего пельмени, купленные по акции.

До конца я её понять не могла, но дальше в спор не вступала. Молча слушала восхищённый щебет и дифирамбы в сторону Игната. Ещё заметила, что она стала краситься ярче и надевать более откровенные наряды. Наверное, надеялась застать хозяина квартиры и повилять хвостом, но каждый раз всё больше расстраивалась его отсутствию, особенно на фоне приближающегося конца витаминной терапии.

В последний день медсестричка совсем обнаглела, пристав к охраннику с требованием сказать адрес офиса Немцова, а стоило вмешаться мне, как стала выдумывать чушь об указание Ларисы передать ему важную информацию. Видно, моя фраза о замене всех благ на свободу сильно засела ей в душу, и сердобольная девочка решила помочь.

Не скажу, что скучала по общению с ней, когда, взяв кровь, Карина исчезла из моей жизни. Лучше тоска и одиночество, чем такой объект, давящий своей энергией. Скорее всего, охранник доложил об инциденте куда следует, потому что в следующем месяце анализы брала другая медсестра, хмурая и молчаливая.

Лариса Юрьевна беспокоилась о моём здоровье, контролируя уровень витаминов и минералов в крови. Как она и обещала, за два месяца цикл полностью восстановился, нервозность и утомляемость прошли, любимое платье уже не болталось как балахон. А настроение… Оно, к сожалению, было далеко от стабильности.

Этакие весы… Радость от приближающейся встречи с отцом, и в тоже время грусть от скорого расставания с Игнатом. Злость при отъезде Немцова в командировки, и счастливое ликование, когда, вернувшись, он прижимал меня к стене, не доходя до спальни. Ненормальная зависимость, противоречащая моим убеждениям.

И поведение Игната совсем не способствовало снижению привязанности. Цветы, украшения, наряды и другие не дешёвые презенты с постоянством пополняли места хранения квартиры. Разве что завтрак в постель он не приносил. Но и тарелки с фруктами по вечерам было достаточно, чтобы растечься липкой лужей от умиления у него в ногах. А однажды, проснувшись, застала его фотографирующим на телефон меня спящей.

Держалась из последних сил, затаптывая порыв сдаться и продать душу хозяину. Останавливала только горечь воспоминаний о начальном этапе наших отношений. Никогда не верила в полный переворот мужского сознания, исправляющий характер и поведенческие инстинкты. Сколько бы не притворяться, даже если сам убеждён в изменение мировоззрения, пороки и пристрастия всё равно вылезут, спровоцированные спиртным или нервным потрясением. Если бы не те первые недели, месяцы… Что ж… Прошлое нельзя повернуть вспять.

С таким противоречивым сознанием протекли оставшиеся дни, ставящие точку в наших договорных отношениях. Накануне заботливый Игнат потребовал контрольно произвести забор крови. Смешно… Решил убедиться в здоровье отпускаемой добычи.

Странно, но за всё время совместного проживания в квартире, между нами ни разу не всплывала тема рабства и продажи. Как будто не был заключён контракт, не существовало долга, а издевательства и вовсе промелькнули в страшном сне. Связь нормальных людей, встретившихся и полюбивших друг друга.

Последний день больше напоминал аттракцион «американские горки», причём прохождение трассы проходило в обдолбанном состояние. Я металась между сбором небольшого чемодана, положив в него мелочи, с которыми сроднилась, и перечитыванием особо жёстких пунктов договора, пытаясь разжечь костёр злости. Меня затапливало приливами противоречий самой себе. В груди болезненно сжималось от страха переступить черту невозврата, в голове пульсировали бьющиеся о стенки мысли. Я должна уйти… Я не смогу без него…

К приходу Немцова всё же собралась. Вещи стояли у двери, подаренные украшения лежали на потрёпанном договоре, я нервно мерила шагами размер гостиной, проговаривая разговор. Шатало и тошнило, будто влила в себя бутылку водки. Чуть не упала, услышав его голос.

— Это что? — оскалился Игнат, выйдя из лифта.

На лице рябью промелькнула масса эмоций. Непонимание, растерянность, обида, злость, кажется, даже обречённость и бессилие.

— Я ухожу, Игнат, — сжала за спиной кулаки, сминая край кофты. Уверенность стремительно прогибалась под его прожигающим взглядом.

— Почему? У нас же с тобой всё хорошо, — удивился мужчина, опуская руку с букетом и роняя его на пол. — Я думал, что ты останешься со мной.

— В качестве кого, Игнат? — поинтересовалась, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони. — Кем ты предлагаешь мне быть при тебе? Любовницей, вечно сидящей взаперти? Рабыней, ползающей на поводке и жрущей с пола? Послушной подстилкой для твоих партнёров, раздвигающей ягодицы и открывающей рот по требованию? Что ты ещё хочешь?

С окончанием действия договора внутри меня как будто что-то лопнуло. Словно я весь этот год катила в гору снежный ком, собирающий на себя мусор, грязь, обиды, увеличивающийся в размере, превращающийся в отвратительное, склизкое, вонючее месиво. А добравшись до вершины, я просто отпустила его вниз по крутому склону, наблюдая, как он сносит и забрызгивает всё на своём пути.

— Я разведусь, Ир, и женюсь на тебе, — подошёл, провёл пальцами по плечу и уверенно прижал к себе. — Больше никаких любовниц, рабынь, партнёров.

— Господи, Игнат, ты себя слышишь? — оттолкнулась, делая шаг назад и увеличивая дистанцию. — Какая жена? После того, как ты меня подвесил голышом на столбе перед всем обществом? Или предлагаешь мне скромно улыбаться и изображать радушную хозяйку перед Казанцевыми после того, как пихал при них свой член мне в глотку? А может заставишь прислугу с охраной кланяться в ноги той, которую таскал без одежды на четвереньках по всему дому?

— Тебе никто не посмеет ничего сказать, — повысил голос, ловя за руку. Попыталась выдернуть, но хватка оказалась железной. — Даже в твою сторону не посмотрят.

— В глаза… нет. А в спину? — собрала оставшиеся силы и посмотрела на него. — Почему ты так поступил с нами, Игнат?

Немцов замер, с лица сошли все краски, глаза болезненно светились лихорадочным блеском. Он как-то дёргано отошёл, пересёк гостиную, со звоном плеснул себе виски и сел на диван, облокачиваясь локтями на колени и зарываясь пятернёй в волосы. Последовала за ним, располагаясь на подоконнике и готовясь услышать причины.

— Сколько себя помню, отец во всём прислушивался к Алексею. Только и слышал: «Лёша считает, что ты не готов», «Лёша ознакомился и не видит перспектив». Что бы я не предложил, куда бы не попросился, отец всегда от меня отмахивался, мотивируя неодобрением Лёши.

— Ты унижал и ломал меня из-за ревности и обид к моему папе? — прохрипела, чуть не задохнувшись ставшим вдруг тяжёлым воздухом. — Серьёзно, Игнат?

— Да при чём здесь обиды, Ирин? Твой отец лишил меня матери, а следом отобрал отца, оставив сиротой при живых родителях. Я всё думал, почему мама сбежала, бросив двухлетнего малыша, а оказалось, что тут руку приложил твой папаша, практически насильно вывезя из страны.

Немцов тщательно всматривался в почти пустой стакан, растянув до предела паузу и погрузившись в себя. Казалось, он провалился в воспоминания и тонет в них, погрузившись слишком глубоко. Уже решилась его позвать, опровергнуть наговор на папу, убедить, что Игнат ошибается, как он снова заговорил севшим до хрипа голосом:

— Нашлись добрые люди, которые всё рассказали. Оказалось, мать всегда любила твоего отца, и между ними была интрижка. Они даже собирались сбежать вместе и подать на развод, только в последний момент Алексей передумал, решив остаться с женой.

— Это не правда, — замотала в отрицании головой. — Папа всегда любил маму и не смотрел на других женщин. Тебя обманули.

— Да, любил, а моя мать была ошибкой, — кивнул, поднимаясь и забирая со столика бутылку. — Он так и сказал ей, а она продолжала бегать за ним и настаивать. В конце концов Светлов подсадил бывшую любовницу на наркоту и продал испанскому приятелю, забравшему ту с собой. Я до сих пор не могу её найти, чтобы вытащить из рабства.

— Папа не мог. Ты ошибаешься, Игнат.

— В тот день я пришёл к отцу. Просил поставить во главе нового проекта с итальянцами, а он снова меня заткнул Лёшенькой, — как будто не слыша ничего, продолжил Немцов. — Светлов убедил его, что я не готов возглавить отдел, что мне следует начать с низов. Вот тогда меня прорвало. Рассказал ему, какой его друг преданный и верный. Знаешь, что я видел в глазах отца, когда тот держался за сердце и сползал на пол? Неверие и осуждение. Он так и не пришёл в себя, не смог спросить с Алексея за всё.

— Почему тогда ты просто не уволил папу? Зачем столько ждал? Мог бы отомстить, выгнав на улицу.

— Не мог, — криво усмехнулся Игнат. — Все наши контакты оказались завязаны на нём, а также двадцать процентов акций каким-то образом стали принадлежать Светлову. Пришлось сжать челюсти и продолжать работать с ним. Знаешь, каково общаться с человеком, который отнял у тебя семью? Видеть, как он вмешивается в управление и ничего не суметь сделать? Но мне повезло. Аудит нашёл утечку денег, и все документы были подписаны твоим отцом. Но дело даже не в подписи. Переводили средства на компании подрядчиков, оформленные тоже на него и на его приятелей.

— Папу подставили, — воскликнула, пребывая в шоке от информации. Не верила ни одному слову, озвученному здесь. Он не мог завести интрижку за маминой спиной, а после приучить ставшую навязчивой любовницу к наркотикам и продать её в рабство. Отец всегда учил меня быть честной, благородной, презирал подлость и ложь.

— Я знаю, — тихо признался, пряча взгляд в стакане. — Спустя некоторое время прошло несколько крупных сумм, но Алексея в компании уже не было.

— Тогда почему ты не разорвал договор? Почему не отпустил меня? Как ты мог продолжать издеваться надо мной, зная, что папа не виноват в краже?

Не укладывалась в голове такая подлость. Может я бы и поняла ненависть по отношению к человеку, так обошедшемуся с влюблённой женщиной, но ломать жизнь его дочери, выставлять и позорить в окружении, которое являлось частью её существования…

— Я не смог тебя отпустить, поддался притяжению, позволил себе влюбиться и мечтать о будущем. Все эти месяцы я старался исправить всё, что натворил, заботился о тебе, показывал и другую свою сторону, способную любить. Рассчитывал, что ты поймёшь, проникнешься, ответишь взаимностью. И ты отвечала. Я же чувствовал.

— Это ничего не меняет, Игнат, — оторвалась от подоконника и пошла к выходу. — Я не готова тебя простить и не желаю оставаться с тобой.

— И куда ты пойдёшь? — приблизился ко мне, но не стал касаться, хоть и протянул руку, зависнув в сантиметре.

— К папе. Я должна увидеть его. Должна спросить о твоей маме.

— Ты не сможешь, — проглотил слетевшее ругательство и зажмурился. — Алексея больше нет. Инфаркт. Умер по дороге в больницу.

— Врёшь. Это снова твои игры, — выдавила, впиваясь с надеждой в него взглядом. Казалось, пол выползает из-под ног, воздух стремительно наполняется удушливой гарью, а внутренности выворачивает наружу.

— Хотел бы, но нет, — упрямо мотнул головой Игнат, до побеления губ сжимая челюсти. — Его похоронили рядом с женой, как он всегда хотел.

— Когда? — беззвучно прошептала, чувствуя, как что-то тёмное и страшное сворачивается спиралью в груди, вырываясь наружу. — Когда это произошло, Игнат?

Пауза растянулась на вечность. Может, и прошло несколько секунд, но мне казалось, что лунный цикл сменился ни один раз. Неужели так сложно назвать дату? Зачем столько молчать?

— В новогоднюю ночь. Приступ случился в моём доме, — признание болезненно врезалось в мозг, расползлось ядовитой горечью по крови, разорвало черноту. Папа всё видел, всё понял. Он не смог пережить такой позор и унижение дочери. — Ты была нестабильна. Врач запретил тебе говорить. Потом депрессия, а дальше я собирался сказать, но не находил подходящего момента.

— Какая же ты тварь, Немцов! — набросилась на него, цепляясь ногтям в лицо. — Ты же отнял у меня всё! Честь, достоинство, гордость! Но тебе мало было извалять меня в грязи! Ты ещё и забрал самого родного мне человека!

Всё перемешалось, разлетелось на части, вывернулось наизнанку. В одночасье рухнул весь мир, корчась на развалинах прошлого и настоящего. Лупила и царапала ублюдка, выплёвывая ругательства, проклиная, а он молча, не двигаясь, сносил удары. В нос бил металлический запах крови, под ногти забилась содранная кожа, но я только всё сильнее воспламенялась, мечтая растерзать стоящего напротив в клочья.

— Будь проклят, Игнат! Ты, и вся твоя семья! Таким мразям нельзя размножаться! Желаю тебе никогда не узнать радости отцовства!

Я ещё что-то кричала, извивалась в его руках, содрогалась в неконтролируемой истерике, а потом сдулась, кончилась, стекла на пол и в невменяемости раскачивалась вперёд-назад. Он не дал мне даже проститься с папой, не позволил проводить его в последний путь. Насколько надо быть жестоким и чёрствым человеком, чтобы не дать дочери исполнить последний долг.

Где-то на отголосках сознания промелькнул врач, мерящий давление и пускающий по вене успокоительное, резанул голос Гасана и короткая фраза: «Я тебя предупреждал». Дальше заполнила темнота, погружая в чавкающее болото.

Поговорила с папой. Обняла. Поплакала на груди.

Эта вязкая жижа засасывала, тянула на дно, где катастрофически не хватало воздуха. Можно ли окоченеть во сне, будучи укрытой одеялом? Я замерзала, покрывалась инеем, превращалась в глыбу льда. Ничего не чувствовала, кроме обжигающего холода. Руки, ноги, тело мне не подчинялись, утопая в ледяном огне.

Так бывает, когда сердце ещё бьётся, а душа отказывается жить. Не мёртвая, не живая, не ощущающая движение крови, не слышащая стук моторчика.

Господи, как же больно было просыпаться. Несмотря на притупленную реакцию, осознание безвозвратной трагедии обрушилось со всего размаха. Единственное, чего хотелось, так только попасть на могилу, а затем спрятаться в нашем доме. Острая необходимость запереться в родительской спальне, достать коробку с фотографиями и заскулить от одиночества и горя.

Открыла глаза и мутным взглядом обвела комнату. Немцов сидел в кресле и невидяще пялился в одну точку. Жгучая ненависть заполонила всё нутро. Уничтожить, доставить невыносимую боль, довести до смерти.

— Проснулась? — оторвался от внутреннего созерцания. — Врач сказал, что тебе лучше полежать.

— Отпусти меня, Игнат. Не могу находиться рядом с тобой. Тошнит, — выдавила, борясь с головокружением и с горечью, подступившей к горлу.

— И куда ты пойдёшь? — настороженно спросил, поднялся, налил из графина воду и протянул мне.

— Домой, — отодвинула его руку, поморщившись. — Мне нужно оплакать отца.

— Тебе некуда идти, Ира, — поставил стакан на тумбочку и отвлёкся на телефон, печатая сообщение. — Алексей взял большой кредит под залог всего движимого и недвижимого имущества. После его смерти денег не нашли, и банки продали всё с молотка. У тебя ничего не осталось.

— Ты поспособствовал? — на удивление, спокойно задала вопрос. То ли действие лекарства ещё не прошло, то ли предел удивления дошёл до грани.

— Нет, — с тревогой просканировал моё состояние и нервно посмотрел на дверь. — На тот момент не вмешался, а когда попытался, было уже поздно. Очень быстро сработала банковская и судебная система. Как будто кто-то приложил максимум усилий, чтобы провернуть сделку быстрее.

— Это уже не важно, — встала с кровати, держась за спинку и пережидая вертолётную вертушку в голове. — Мне без разницы куда идти, лишь бы не видеть тебя.

— Ир, послушай. Я всё могу исправить, — шагнул и поддержал, надавливая на плечи и заставляя сесть обратно.

— Вернёшь мне отца? — истерично рассмеялась, глотая соль и размазывая ладонью слёзы. — Ты, прям, волшебник, Игнат. — Что ещё вернёшь?

— Смысл жизни, — с какой-то глупой уверенность произнёс он. — Мне нужно отъехать на два дня, а тебе успокоиться, чтобы выслушать и принять моё предложение. Побудешь под присмотром Гасана и врача, а когда вернусь мы поговорим.

Тут же в комнату вошли мои надсмотрщики, прикрывая за собой дверь. Старый, пухлый добрячок покачал неодобрительно головой и сразу схватился за тонометр, цепляя мне на руку манжету, а Гасан с сочувствием за всем этим наблюдал, периодически зло поглядывая на Немцова.

— Не спускай глаз, — приказал перед уходом Игнат. — Отвечаешь головой.

Стало ли легче дышать после его ухода? Нет. Казалось, я никогда больше не смогу набрать полную грудь воздуха. Та чернота, поселившаяся внутри, вечно будет высвобождать себе место, лишая возможности расправить лёгкие. Слишком мощный удар получила я в этот раз от Игната. Невыносимо больно после него.

— Давайте я вам успокоительное вколю? — засуетился врач, тяжело вздохнув и с вопросом взглянув на Гасана, оставшегося стоять в проёме открытой двери. — Отдохнёте, поспите.

— Не надо, — отодвинулась от него, перебираясь ближе к изголовью и поджимая ноги под себя. — Я в норме.

— Ну как же? — растерялся мужчина, сведя брови домиком. — Давление высокое, пульс бьёт рекорды. И это несмотря на действие прошлого укола.

— Я успокоюсь сама, — повысила голос, добавив твёрдости. — Хватит с меня лекарств.

— Что ж, не насильно же колоть? — неуверенно пожал плечами, поглядывая на монументальный профиль Гасана. — Пойду, на всякий случай проверю всё необходимое в чемоданчике. Если что, я в гостевой комнате.

Доктор шустро подскочил и выкатился из спальни, оставив меня наедине с правой рукой Немцова. Если честно, то в данный момент не хотелось никого видеть. Они все, даже тётя Поля и Маша, знали о папе и молчали, скрыв от меня то, что я обязана была знать, но единственный мой шанс выбраться отсюда стоял передо мной, удерживая на лице скупые эмоции.

— Ты же понимаешь, что я чувствую, узнав о смерти отца? — не стала ходить вокруг и около. — И представляешь, что единственное моё желание сделать так, чтобы вы все навсегда исчезли из моей жизни.

Гасан молча кивнул, нервно дёрнув кадыком и стиснув челюсти. Неодобрение, но явно не ко мне, чётко читалось во всём его виде. Знала, что он осуждает Игната, что ни раз мелькало в их диалоге, но при этом не считала его в меньшей степени виновным. Меня предали все, находящиеся в особняке Немцова. Разве что Лору можно было не винить.

— Мне не нужны оправдания, объяснения, чушь о прощение. Я хочу просто уйти и попытаться собрать себя по кусочкам. Ты можешь помочь мне, Гасан. Уверена, у тебя в крови благородство горцев и впитанные с рождения инстинкты защищать женщин. Я прошу помощи. Прошу спасти меня от Игната, избавить от его лживой заботы.

— Что ты хочешь? — кивнул, пересекая комнату и садясь в кресло, где совсем недавно сидел Немцов.

— Мне нужны сутки форы, немного наличности на такси и один телефонный звонок, — перечислила, не спуская с него взгляда.

— Деньги и телефон ты получишь, но с одним условием, — подался вперёд, расставляя ноги и облокотившись локтями на колени. — До места назначения я довезу тебя сам.

— Но…

— Сохраню его в секрете, — перебил моё возмущение. — Игнат не узнает, куда я тебя отвёз.

— Алексей сам загнал себя в ловушку, — тяжело дыша, сел напротив Николай. — Он всегда излишне доверял окружению, отмахивался от моих предупреждений. Нельзя так расслабляться в том гадюшнике, где он работал. Ради денег там воткнут нож в спину, не поморщившись. Их ничего не остановит.

— Что с домом и с квартирой бабушки? — решила уточнить. Вдруг Игнат соврал или понял не так.

— Банк слишком быстро всё провернул. Я в это время находился с семьёй за границей. Дочь, как раз, рожала. Возникли осложнения. Пришлось задержаться. Вернулся, а дом уже опечатан, внутри всё перевёрнуто, по имуществу второй этап торгов закончился. Если деньги и лежали в сейфе, то их мог забрать кто угодно, начиная от полиции и заканчивая самими же сотрудниками банка.

— Мне-то как теперь быть? — проскулила, утыкаясь лбом в руки, лежащие на столе.

— О тебе Лёшка давно позаботился, — несмело тронул макушку и потрепал как ребёнка. — Подстраховался. Каждый месяц переводил небольшую сумму, откладывая на чёрный день. Кто бы знал, что он так рано наступит. Вот, — поковырялся в ежедневнике и вырвал листок. — Здесь все данные и код доступа. Должно хватить на всю жизнь, если не шиковать и тратить с умом.

— Мне уехать надо, дядь Коль, желательно из страны, — перехватила бумажку, всматриваясь в название и цифры. — Срочно, до утра. И документы нужны. У меня ничего не осталось.

— Что ж, позвоню человечку, — закряхтел, поднимаясь из кресла. Совсем крёстный сдал за этот год, как будто и не был ровесником моего папы.

Его не было несколько минут, а когда вернулся, тревога отпечаталась на лице. Подошёл к секретеру, повозился в нём и достал деревянный ящичек, изрезанный потемневшими иероглифами.

— Стас подъедет через два часа, — вернулся на своё место, ставя шкатулку на стол. — Он неразговорчив, но ему можно доверять. За расходы не волнуйся. Мальчишка должен мне, так что всё сделает на совесть. Главное, слушайся его во всём. А это тебе, — подвинул принесённую коробку. — Здесь немного, но, думаю, важное.

Откинула крышку и не сдержала слёз. Чёрно-белые фотографии мамы и папы, цветные — мои. Сверху пачка пятитысячных купюр и стопка долларов.

— Это лишнее, дядя Коля, — указала на деньги. — На первое время меня снабдили наличностью, а дальше воспользуюсь счётом.

— Бери, Ириш. Неизвестно, как быстро удастся вытащить тебя из страны, а расходов не избежать.

Хмурый мужчина, больше похожий на бандюка, закапывающего трупы десятками, подъехал за десять минут до оговоренного срока. При нём была только спортивная сумка, предназначенная для меня. Переоделась в привезённые джинсы и толстовку, натянула невзрачный пуховик серого цвета. Шапку по брови Стас натянул на меня сам, с недовольством посмотрев на сапоги.

— Обувь сменим в другом городе, — громыхнул тяжестью в голосе. — Пока не доберёмся до точки назначения, ты обычная баба, носящая дешёвое шмотьё. Документы на выезд подготовят через три недели. До этих пор по петляем по матушке России.

И мы петляли, передвигаясь на машине, ночуя в придорожных мотелях, питаясь в дешёвых забегаловках. От отвратительной еды меня всё чаще стало тошнить и выворачивать наизнанку. Постоянное, сосущее ощущение в желудке, слабость, головная боль. Казалось, с моим бегством за мной тащились все болезни, случившиеся в доме Немцова.

А ещё каждый раз парализовало от страха, стоило увидеть чёрный внедорожник. И не важно, что за модель, что за номера и что отсутствует тонировка, достаточно было заметить похожего монстра, как мраморная плита вдавливала в землю.

Наверное, суета, волнение, усталость отвлекали от мыслей о смерти отца, не давая остановиться, сеть, погрузиться в себя, и я боялась, что наступит та пауза тишины, затягивая в вакуум одиночества. А она наступит, сомнений в этом не было, и убереги меня тогда Бог от непоправимых глупостей.

Стас всё время молчал, предпочитая общаться кивками и взглядами. И это лишний раз напоминало поведение Игната. Даже в многочасовые переезды мой сопровождающий оставался верен себе, хмурясь, играя желваками и периодически меняя радиоволну, но не издавая ни звука.

Сложно было с ним. Очень явно ощущалось давление мрачности и безысходности. Надеялась, что мужчина знает, что нам делать, куда двигаться, и полностью доверилась ему. В любом случае мне было всё равно, где осесть и попытаться собрать себя по частям.

Уфа, Челябинск, Омск, Новосибирск. Мы двигались строго на восток, сменяя село за селом, город за городом. Всё однообразно проносилось за окном, различаясь только уровнем снега и температурой. Приходилось кутаться в шарф и в воротник, чтобы добежать до входа в очередную гостиницу. Мои модные сапоги сменились на меховые угги, а вязаная шапка — на объёмный чурбан, оставляющий открытыми только нос и губы.

К концу нашего бегства мой организм выбился из сил и сломался. Температура, дрожь, скованное болью горло. Хотелось умереть и положить конец бессмысленной жизни. Что там предлагал Игнат? Смысл? А в чём он есть? Жрать, спать, справлять нужду и работать? Где то маленькое важное, ради которого стоит жить?

Зарывала себя в черноту, которую окружала серость. Серый снег, серое небо, серые люди вокруг. Кажется, моя депрессия достигла пика, усугубляя состояние простудой. В какой-то момент я отказалась вставать, с трудом впихнула в себя чашку чая и снова легла спать, укрываясь с головой одеялом.

Удивительно, но Стас оказался хорошей сиделкой. Бульон, горячее питьё с малиной, клюквенный морс, жаропонижающая таблетка. Когда надо, укутывал, по часам устраивал проветривание. В Чите мы задержались на несколько дней, борясь с моей болезнью.

— Тебе надо выговориться, пообщаться с кем-то, кто тебя поймёт и окажет душевную поддержку, — как-то вечером прервал молчанку Стас. — Я не психолог. Не смогу помочь. А без чуткого слова ты можешь не выбраться.

— Ты кого-то потерял? — сделала вывод, заметив перекошенное застарелой болью лицо.

— Жена, — скупо кивнул, отворачиваясь к окну. — Перерезала вены, когда я был в командировке.

— Мне очень жаль, — прикрыла глаза, уютно кутаясь в свою черноту безразличия. Там не чувствовалось тревоги и безнадёжности.

— Себя пожалей, дура.

Он вышел, громко хлопнув дверью, и, кажется, встряхнул меня от какого-то забытья. Достала телефон, включила и набрала трясущимися пальцами спасительный номер.

— Наташ. Мне нужна твоя помощь. Я не справляюсь сама.

Наталья прибыла через четыре дня, встревоженно влетев в номер. Температура к тому времени прошла, оставив слабость и лёгкое недомогание. Странно, но стоило подруге заполнить своей энергетикой помещение, как у меня произошёл значительный подъём сил. Ощутила радость и нужность кому-нибудь, без чего одиночество пожирало заживо.

— Хвост не привела, — улыбнулась Наташа Стасу, вытаскивая из большой сумки чемоданчик с медикаментами и разворачивая складную капельницу. — Пришлось обращаться к бывшему мужу за помощью. Так что по документам я сейчас отбиваюсь от мух и лечу африканских детишек от дистрофии и кишечной инфекции.

Стас как-то странно на неё посмотрел, без привычной настороженности и подозрительности, приосанился и изобразил на лице что-то типа животного оскала, обозначающего… улыбку? Наташка на это подмигнула и занялась поиском какого-нибудь отвеса для закрепления держателя бутылочки с лекарством, двигаясь плавнее и изящнее. Перед установкой нацепила на меня манжету тонометра, косясь из-под ресниц на мужчину.

— Когда был последний цикл? — оторвалась от дисплея, замерев пальцами на запястье и сведя брови на переносице.

— Не помню, — задумалась, вспоминая. — Недели за три до побега.

— Подозреваю, ты беременная, — осторожно сообщила Наташа, протягивая руку к косметичке и доставая оттуда тест.

— Нет, — истерично хохотнула, неосознанно отодвигаясь от розовой коробочки. — У меня вакцина. Немцов чётко отслеживал сроки.

— Сходи всё-таки в ванную, — настояла она, протягивая тест. — Дело пяти минут.

Не стала спорить и отнекиваться, прикрыла за собой дверь, а уже минуты через три смотрела, как жирным росчерком наливаются две полоски. Бред. Этого не может быть. Сразу вспышками накрыли воспоминания. Странная реакция на укол, усиленный курс витаминов, постоянный сбор крови и слова Игната о смысле жизни.

Какая же тварь! Лора отказалась рожать, так он решил использовать меня как инкубатор. Удобно же. Послушная любовница, оставшаяся без средств и защиты, рожающая потомство для образцовой семьи. И супруга стройна, и наследники множатся. Хорошо устроился.

— Я хочу избавится от него, — швырнула на кровать кусок пластика, ненавидя и Немцова, и семя, что он оставил во мне. — Срочно.

— Уверена? — выгнула бровь Наталья, с какой-то завистью смотря на тест. — Знаешь же о возможных осложнениях после аборта?

— Мне плевать, — зло выплюнула, обхватывая себя за плечи. — Мне ничего не нужно из прошлой жизни.

— Давай сейчас поставим капельницу, а ты успокоишься, — примирительно подняла руки Наташа, соглашаясь со мной. — В таком состояние тебе ни то, что под нож ложиться, тебя даже выпускать нельзя. Свалишься от глотка свежего воздуха.

Послушно легла, позволяя поставить иглу и пустить по вене раствор. Всплеск негатива исчерпал остатки сил, наливая тело свинцовой усталостью. Кажется, стоило коснуться головой подушки, как глаза сами собой закрылись.

— Так лучше, — шепнула Наталья, поправляя одеяло. — Принимать решения нужно на холодную голову.

— Документы готовы. Когда ей можно будет лететь? — сквозь вату донёсся голос Стаса.

— Дай мне дня три, может неделю, — неуверенно произнесла Наташа. — Она нестабильна.

Больше я ничего не услышала, провалившись в беспокойный сон. Там я лежала на стальном столе, как в мясницком цехе, надо мной стоял человек в костюме химзащиты, и огромным тесаком ковырялся между моих раздвинутых и привязанных ног.

Кровь стекала по желобкам и звонко шлёпалась густыми каплями на кафельный пол, насыщая воздух приторной, металлической вонью. С каждым движением ножа раздавался слабый писк, похожий на жалобный мяк котёнка, и отчётливый звук, пересекаемых сухожилий и суставов.

— Господи… — вынырнула из кошмара, ощущая под собой влажные и липкие простыни. Стёрла с лица холодный пот, прилизывая ладонями взмокшие волосы. — Приснится же такое.

Из соседней комнаты, отсечённой дверью, доносился приглушённый бас Стаса, перемежаясь тихим смехом Натальи. Я же упала на подушку и уставилась в посеревший, требующий ремонта, потолок.

Жестокие шутки судьбы. Когда-то мечтала о близости с Игнатом, представляла наших детей, примеряла себе фамилию Немцова, а сейчас… Ненависть на него стойко проецировала такое же отношение к не родившемуся ребёнку. Это же прямое напоминание о пережитом. И оно не сиюминутно. Оно на многие, многие годы вперёд.

Глядя на взрослеющего малыша, я подсознательно буду искать в нём черты отца. Взгляд, улыбка, мимика, походка. Почему-то была уверена, что родится мальчик, как под копирку похожий на Немцова. Даже характер, скорее всего, пойдёт в него. Такой же жёсткий, непримиримый, непрощающий.

Готова я была пожертвовать свей жизнью ради отпрыска Игната? Страдать от токсикоза, мучиться во время родов, валиться с ног от бессонных ночей? А самое главное, вечно пребывать в страхе, что Игнат когда-нибудь найдёт, растопчет и заберёт того, который стал роднее всех.

А он найдёт. Ради одной меня он бы, может быть, так не старался. Но из-за сына, о котором, уверена, знает, Немцов перероет землю, достанет меня из любой точки вселенной.

Сто́ит ли маленькое зёрнышко, пустившее корешки внутри меня, такой жертвы? Не проще ли избавиться от него, развязав тем самым себе руки? Что там сейчас? Эмбрион с ноготок? Ничего нет. Ни чувств, ни сознания.

Несколько раз проваливалась в поверхностное забытие, чутко реагируя на посторонние звуки, подрывалась и вновь прокручивала свой кошмар, перекладывая на свои ощущения. К утру вертелся всего один вопрос.

Могу ли я лишить жизни маленького человечка?

— Он, ведь приходил ко мне, когда ты сбежала, — поделилась Наташа, заправляя держатель утренней капельницей. — Сначала угрожал, требовал раскрыть место твоего пребывания, обещал уничтожить, стереть в порошок. Ушёл ни с чем, громко хлопнув дверью, а через два дня вернулся. Взъерошенный, осунувшийся, потасканный какой-то. Не думала, что такие особи могут умолять и просить о помощи. Знаешь, мне показалось, что он делал это искренне.

— Конечно искренне, — фыркнула в ответ, морщась от движения иглы под кожей. — Инкубатор сбежал и украл наследника Немцовых. Я бы на коленях ползала, лишь бы вернуть беглянку.

— Сомневаюсь. Тут, похоже, чувства, а не расчёт, — покачала головой, садясь на стул рядом с кроватью и нервно теребя рукав свитера. — Игнат, как будто с ума сошёл, потерялся. Просил сказать, если ты вдруг позвонишь, что он подал на развод. Именно для этого оставил тебя и улетел в Италию, чтобы запустить процесс и договориться о разделе имущества.

— Это не важно, Наташ, — резко оборвала её, чувствуя, как начинает частить пульс и подкатывает тошнота. — Он виноват в смерти отца и в отнятии банками всего нашего имущества. Немцов скрыл от меня случившееся и не дал попрощаться с папой. Он сделал всё, чтобы я возненавидела его. Даже эта беременность…

— И что ты собираешься делать с ребёнком? — поинтересовалась подруга, почти перейдя на шёпот. — Понимаешь же, что малыш не виноват в прегрешениях несостоявшегося папаши?

— Я рожу, и буду воспитывать его как мать-одиночка, — решительно ответила, сбросив, кажется, тяжкий груз с души. — Немцов не приблизится к моему сыну.

— Что ж, — улыбнулась Наталья. — Тогда мы можем послезавтра покинуть страну и решить, где остановимся окончательно.

— По плану летим в Китай, через два дня оттуда в Арабские Эмираты, а дальше в конечную точку, — вставил слово Стас, внимательно наблюдая за Наташей.

— Я всегда мечтала жить в Италии, но, учитывая прошедшие события, согласна осесть на Кипре или в Греции. Хочется что-нибудь тёплое, прибрежное и тихое, — задумавшись на минуту, перечислила я.

— Либо тёплое и прибрежное, либо тёплое и тихое, — хмыкнул Стас, кривя рот в демонической улыбке. — В туристический сезон и там, и там в прибрежных районах многолюдно.

— Кипр, с возможностью снять дом в небольшом селение, — определилась окончательно. Да и греческий язык я немного изучала, так что подтянуть знания будет не сложно.

— Хорошо. Распоряжусь, чтобы всё подготовили, — кивнул мужчина, покидая гостиничный номер.

— Ты ему нравишься, — тихо поделилась своим наблюдением, замечая, как у Наташи вспыхивают щёки.

— Думаешь? — опустила глаза, румянясь ещё сильнее.

— При тебе он стал говорить, а так молчал, раздавал кивком указания и всё время хмурил брови, — не удержалась от улыбки, удивляясь смущению Натальи. Такая боевая, открытая, прямолинейная, а покраснела, как девственница. — А уж смех и добродушный оскал вообще из рода фантастики. Наверное, если ты его приласкаешь, то Стасик в ногах твоих ползать будет.

— Да ну тебя, — махнула рукой Наташа, поднимаясь со стула и начиная ходить по комнате. — Мужчина и должен молчать, когда ничего умного сказать не может.

Дальше продолжить тему мы не смогли. Вернулся объект обсуждения и сразу скользнул заинтересованным взглядом по остановившейся посреди номера Натальи. И столько всего интересного отразилось на его лице…

— Вылетаем послезавтра ночным рейсом. Утром выезжаем в сторону Владивостока, — предупредил, не отрываясь от подруги. — На тебя билет и документы тоже будут готовы.

Кажется, я никогда столько не гуляла. Несмотря на прохладную погоду, могла часами сидеть на берегу, кутаясь в плед и вдыхая свежесть моря и водорослей. Спешила туда к рассвету, заворожённо наблюдая за сменой красок на водной глади, и торопилась к самому заворожённому моменту, когда багровое солнце скатывается в фиолетовый горизонт.

Именно там, наедине, обдуваемая ветрами, я позволяла себе отпустить свои мысли, попытаться осмыслить произошедшее, найти в себе силы на успокоение. Тоска по отцу, по родному дому, по старой, безоблачной жизни тесно сплеталась с обидой и ненавистью к Игнату. Они настолько вросли друг в друга, что вскоре я не могла различить испытываемые чувства и к кому они относятся.

Было ощущение, что заснула вместе с жителями Лачи, притихнув и ожидая прихода весны. Даже боль внутри притупилась, свернулась и залегла в спячку. Это у Стаса с Наташей всё кипело и бурлило так, что искры разлетались вокруг них, а у меня депрессия переросла в какой-то штиль, отрубая все желания и потребности.

В конце марта резко пробудилась, будто кто-то щёлкнул внутренним рубильником, запуская живительный ток. Толчок малыша стал тем самым выключателем, заставляющим осмотреться вокруг. Оказалось, что закаты ярче, восходы насыщеннее, ветер нежнее, солнце теплее. И самое главное, вдруг почувствовала, что я беременная.

Я, конечно, знала об этом. Но знать и ощущать разные вещи. Наверное, мне надо было оторваться от реальности, чтобы, очнувшись, подумать о своём ребёнке. Только сейчас я осознала, что желаю его, хоть он и является частицей Немцова. В нём и моя кровь, мои гены, а Игнат всего лишь донор спермы.

Настала пора начинать жить. Найти врача для наблюдения и родов, связаться с крёстным и рассказать, что у меня появился дом и новая семья, отправить сообщение Гасану, как обещала перед побегом. Следовало что-то сделать с деньгами, отложенными отцом. Как он всегда говорил, финансы должны работать, а не лежать мёртвым грузом.

Дяде Коле я позвонила первому, волнуясь, пока слушала длинные гудки. А услышав хриплый, родной голос, впервые расплакалась, с приезда сюда.

— Дядь Коль, — шмыгнула носом, прикрывая глаза. — Я так счастлива тебя услышать.

— Как ты, Ириш? — взволнованно спросил крёстный. — Стас сказал, где вы, и что у вас всё хорошо. И что тебе нужно время прийти в себя.

— Хорошо, — кивнула, забыв, что меня не видно. — Отошла, переболела, жду ребёнка.

— Чёрт, — выругался Николай, а в динамике раздался скрежет ножек стула по паркету. — Тут такое дело, Ириш… — замялся, выдерживая паузу. — Ко мне, как к семейному юристу, этот гадёныш приходил. В общем, он счёт на тебя открыл и перевёл туда очень крупную сумму, покрывающую весь твой ущерб. Там ещё акции, принадлежащие Алексею, и квартира на твоё имя. Бабушкина. Немцов выкупил её. Подумай, может воспользуешься. Не для себя, так для ребёнка.

— Нет, дядь Коль, — выдохнула, отгоняя нахлынувшие воспоминания, запертые всё это время в дальний ящик памяти. — Нам ничего не нужно от него. Мне достаточно денег папы, а Игнат… пусть идёт далеко и надолго. Он умер для нас.

— Как скажешь, Ириш. Как скажешь. Рад, что ты отошла и нашла новый смысл.

Смысл, обещанный Немцовым… Положила ладонь на живот, соглашаясь с крёстным. Теперь есть ради чего просыпаться, ради кого жить, для кого строить будущее. Попрощавшись с Николаем и пообещав почаще звонить, отписала короткое сообщение Гасану, выключила телефон и новым взглядом окинула море. Малышу здесь будет хорошо, как и мне.

Пока пребывала в своеобразной спячке, друзья обустраивали быт, не трогая меня и давая возможность восстановиться. Стас купил машину, Наталья занялась садом и детской комнатой, а вечерами ими активно обсуждалось открытие кафе в ближайшем городе. С удовольствием присоединилась к этой идее, с нетерпением ожидая рабочей суеты. Засиделась я, чуть не покрылась пылью, и теперь хотелось двигаться.

С улыбкой наблюдала за друзьями. Удивительно, что делает любовь. Угрюмый, молчаливый мужчина не стал, конечно, балаболом и балагуром, но немногословная речь и тёплая улыбка, похожая на хищный оскал, стали нормой в нашем общении. Наталья же из резкой и самодостаточной женщины, мотающейся по свету со своей неуёмной энергией, преобразилась в мягкую, нежную хранительницу очага, увлёкшуюся готовкой и выпечкой.

Они так вдохновлённо обсуждали бизнес-план, что я невольно заразилась их эмоциями. Через месяц мы осматривали помещение под кафе, нанимали строительную бригаду, обсуждали атмосферу в зале, приценивались к оборудованию для кондитерского и горячего цеха. Я же нашла хорошую клинику, где практикующим врачом оказалась русская женщина, приехавшая как-то отдохнуть и нашедшая здесь мужа.

На первом же узи Софья Леонидовна подтвердила то, что я и так знала. Мальчик, мой сын, мой смысл жизни.

Время понеслось с бешеной скоростью. Ремонт, покупка столов и посуды, йога для беременных, курсы по подготовке к родам. Лёшенька рос не по дням, а по часам, усложняя мне передвижение и устраивая буйные ночи. Кажется, он успокаивался только под утро, переставая крутиться и растягивать в разные стороны живот. Тогда засыпала и я, перестав встречать рассветы.

С нетерпением ждала появления крошки, хотела увидеть какой он, взять на руки, обнять, приложить к груди. Наверное, это было самое счастливое время, наполненное радостью, предвкушением и умиротворением.

Вот и кафе мы назвали простым словом «Счастье», приурочив рабочий день к началу лета. Правда, меня хватило на первые двадцать минут торжественного открытия, а дальше я сползла по стенке, почувствовав головокружение. Приготовилась к удару о кафельный пол, но упасть не дали крепкие руки, подхватившие в последний момент.

Как только туман рассеялся, увидела склонившегося надо мной незнакомца. Чёрные, волнистые волосы, прямой нос, квадратный подбородок и неземные, голубые глаза. То ли со мной случился солнечный удар, то ли мужчина — пришелец с другой планеты, но не бывает таких глаз. В них больше, чем летнее небо, глубже, чем средиземноморье. В них не сложно утонуть и потеряться.

— Как вы себя чувствуете? Может вызвать врача?

И голос. Низкий, чуть хриплый, с вибрацией, детонирующей микро взрывами в груди. Такой можно слушать до бесконечности.

— Хорошо, — попыталась улыбнуться. — Голова закружилась.

И гормоны в неё ударили, раскрашивая мир голубыми оттенками. Вряд ли это чувство можно было назвать влюблённостью, но заинтересованность тут точно была. Возможно, сказалось наблюдение за друзьями, и желание почувствовать себя нужной. Возможно, подсознательно искала защиту и заботу для моей маленькой семьи.

— Меня Никос зовут, — ответил на мою улыбку, показывая весь ряд зубов. — Надо сообщить вашему мужу, чтобы он отвёз вас домой.

— Ирина. И, у меня нет мужа, — приподнялась на локте, выравнивая вертикальное положение. — Никого нет, — зачем-то добавила.

Почувствовала, как после моих слов изменилась атмосфера. Обеспокоенный, вежливый взгляд стал заинтересованным. Теперь мужчина смотрел на меня как на женщину, ощупывая небесной глубиной каждый сантиметр тела.

— Не возражаете, если я довезу Ирину до дома? — предложил Никос, повернувшись к Наталье, которую я даже не заметила за его спиной. — У вас же открытие кафе?

— Буду вам очень благодарна, Никос, — расплылась от счастья Наташа. — Ире скоро рожать, а присмотреть за ней в моё отсутствие некому.

Эта лиса так грубо сводила меня с мужчиной, что я почувствовала себя неловко. И, говорила она, а стыдно было мне. Посмотрела на неё с укором, но вместо раскаяния Наташка усмехнулась и подмигнула, поднимая два больших пальца вверх, пока красавчик перенёс внимание на меня. Сказала бы я ей, но под выжидательным взглядом смогла только демонстративно положить ладонь на живот, напоминая о своём положение.

— Ну что я буду вас беспокоить, — решила для видимости поскромничать. — Тем более, ехать надо в Лачи.

— Бросьте, — протянул руку. — Мне в радость, Ирина.

И столько в его «Ирина» было рычащей вибрации, что я не смогла устоять, поднялась и приняла помощь, повиснув на локте.

Странно, но никогда не тянуло делиться с незнакомыми людьми о своей жизни, а здесь… Никос рассказал о себе. О том, что живёт один, служит в пожарной службе спасателем, единственный сын у родителей, а его отец занимает важный пост в национальной гвардии Кипра. А я ему всё выложила о себе, естественно, опустив нюансы своих отношений с Игнатом.

— Можно мне пригласить тебя на ужин, Ирина? — спросил Ник перед уходом.

— С удовольствием, но сегодня у меня уже нет сил куда-либо идти, — состроила страдальческую мину, потирая уставшую поясницу.

— Завтра? — с надеждой спросил, обволакивая голубым теплом.

— Хорошо, — ну как тут отказать? — В шесть?

— Буду в шесть, — кивнул, подхватывая моё запястье и оставляя невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони.

Не оглядываясь, Никос направился к машине, кажется, пританцовывая и напевая что-то под нос. Улыбнулась и вошла в дом, скрываясь в прохладе от жаркого зноя. Почему-то, захотелось покружиться, наесться мятного мороженого, закусить сушёными кальмарами и полежать в саду под апельсиновым деревом.

Остановилась на обороте и задумалась. Нужны ли мне сейчас отношения, особенно в моём положение? А я ему зачем с пузом больше арбуза? Вот дура! Есть же любители доступных женщин и секса без обязательств. А одинокая и беременная дама прям светится своей доступностью и не требовательностью.

Сразу перехотелось и сладкого, и солёного. И созерцание красот сада вызывало только раздражение. Лучше бы я осталась в кафе. Отдохнула бы на диване в кабинете, да потом помогла бы Наталье. Измотала себя настолько, что без сил свалилась на кровать и заснула, не дождавшись друзей. Странно, но Алёшенька притих от моих приливов злости и обиды, дав проспать до утра.

Проснулась раньше всех и спустилась на кухню заняться завтраком. Пользы по дому от меня было мало, и я всегда старалась хоть в готовке помочь Наташе. Вот и сейчас достала яйца, бекон, сыр зелень, приготовила омлет, напекла оладушек и сварила кофе. На запахи подтянулся Стас, а за ним Наташка.

— Как вчера добрались? — поинтересовалась подруга, засовывая целый оладушек в рот.

— Никос пригласил меня на ужин, — сразу утолила её любопытство. — Но мне кажется, что это лишнее.

— Почему? — свела брови и оторвалась от завтрака подружка.

— Я беременная, Наташ, если ты не забыла. И беременная от Немцова, а не от Никоса, — укорила, всплескивая руками. — Зачем нормальному мужику бочка с чужим ребёнком, который, к тому же ещё не родился?

— Знаешь. Если женщина нравится, то нам без разницы есть у неё ребёнок или нет, — встал на сторону почти жены Стасик. — Наоборот, — с нежностью глянул на любимую. — Беременные становятся более манкими и сексуальными.

— Вы что? Тоже? — под зависла от догадки.

— Вчера вечером узнали, — растянулся в оскале Стас, обняв Натку и запустив ощутимые волны нежности.

— Сегодня пойдём в муниципалитет подавать заявление на регистрацию брака, — дополнила радостные новости Наташа.

— Счастлива за вас, — обняла, как смогла, обоих, шмыгая носом. Чёртовы гормоны. То смех без причины и ведро мороженого в прикуску с воблой, то слёзы ручьём и сопли пузырями.

— А на ужин всё же сходи, — отстранилась Натаха, смахивая и у себя влажные дорожки на щеках. — Никос, вроде, не плохой мужик.

Никос пришёл, как и договаривались, ровно в шесть. Белая рубашка с коротким рукавом, льняные, свободные брюки, букет персиковых роз в руке и коробочка фруктов в белом шоколаде. Высокий, широкоплечий, потомственный грек, проживающий на Кипре. Мечта большинства женщин, жаждущих любви горячего парня, но с моей стороны присутствовал лишь лёгкий интерес и чисто девичье любопытство.

Любопытно было вычислить, что такой мужчина узрел в глубоко беременной бабе, с которой на таком сроке ничего нельзя сделать, кроме как сдувать пыль и кормить деликатесами. Разве что маньяк, и домой я уже не вернусь. Вот так пойдёшь с ним на прогулку, а спустя несколько дней найдут моё раздутое тело, выброшенное на берег приливом.

— Потрясающе выглядишь, — продемонстрировал свою белозубую улыбку, отметая мои сомнения в его маньячестве. Разве может извращенец и душегуб так притягательно улыбаться?

— Спасибо, — скромно опустила глаза, подхватив подол красного сарафана в пол и спустившись с лестницы. Правда, грациозно сделать это не получилось. Последнее время моя походка не сильно отличалась от утиной.

— Моя бабушка держит семейный ресторан, недалеко от вашего кафе. Приглашаю оценить её кухню, — подставил локоть, за который я благодарно ухватилась, стараясь сильно не виснуть. — Готовит она «пальчики оближешь». А как дед запекает мясо… Ароматная корочка из специй, карамель из апельсинового сока, подложка из наиспелейших томатов и сладкого лука.

Он так аппетитно расписывал кухню, что я с трудом сдерживала поток слюны, часто сглатывая и борясь с сосущим чувством под ложечкой. Кивнула несколько раз в согласие, боясь открыть рот и забрызгать белоснежную рубашку.

Дорога заняла с полчаса, и за разговором прошла незаметно. А войдя в уютный, небольшой ресторан, стало наплевать на слова. Запахи просто сносили с ног. К ним невозможно было не тянуться. Хотелось всего и сразу. И описанное мясо, и салат с морепродуктами, и пирог с хрустящей корочкой и с сочной начинкой из персиков.

Сухая, но шустрая старушка малюсенького роста выскочила в зал, затараторила быстро-быстро, так что моих познаний греческого не хватило, чтобы её понять, и упала в объятия Никоса, требовательно наклоняя его за шею и ставя звонкий поцелуй в лоб.

— Бабушка, это Ирина, — перехватил мою руку, как только освободился от крепкой бабули. — Моя бабушка, Зои, — представил старушку, с каким-то счастливым интересом рассматривающую мой выдающийся живот. — Нас бы покормить.

Зои всплеснула руками, запричитала на свою несообразительность и исчезла там, откуда изначально появилась. Не прошло и пяти минут как наш столик оказался заставлен разнообразными блюдами, от которых в предвкушение чесались ладони. Алёшенька согласно пнул ножкой, поддерживая моё намерение утолить зверский голод.

— Ты так и не рассказала, почему рядом нет отца твоего ребёнка, — поинтересовался Ник, отрезая несколько тонких кусков мяса.

— Мы ему не нужны, — отмахнулась от более расширенного объяснения, запихнув в рот салат. Лучше жевать, чем отвечать на провокационные вопросы.

— Как может быть не нужна такая женщина и малыш? — неверующе изогнул бровь, зависнув с ножом над блюдом.

— Так бывает, Ник. Мне неприятно об этом говорить, — промямлила, поставив точку в расспросе. Как отделить часть, не рассказав полностью? А мне до сих пор было стыдно от того, что позволила творить с собой, и больно, что сама загнала себя в ловушку и стала виновницей смерти отца.

Никос всё понял, переведя общение на более весёлые моменты. Весь ужин он развлекал меня небылицами с работы, показывая фотографии в телефоне, делился семейными историями, и отвешивал кучу комплиментов.

Кажется, я никогда столько не ела. Невозможно было не попробовать из каждой тарелки. Вылезая из-за стола, было ощущение, что я беременная двойней, настолько тяжело стало нести живот. Ник на это только посмеивался, говоря, что меня стоит откормить, чем он с удовольствием займётся.

Проводив до дома, ещё долго не выпускал мою руку, рассказывая древние легенды о луне, о Кипре и о появление греков на нём. Увлекательные истории, завораживающий вечер. Вернее ночь. На прощание Никос оставил поцелуй на моих кончиках пальцев, выпросив ещё одну встречу на завтра.

Незаметно, он влился в мою жизнь. Свидания под луной, встречи у кафе, обеды в перерыве, ужины в семейном ресторане. Ник совсем не скрывал интереса ко мне, как к женщине, и искренне интересовался не родившимся малышом. Несколько раз он намекал, что не прочь заменить ребёнку папу, но я всё время уводила щекотливую тему в другое русло.

Не готова была довериться другому мужчине, да и не представляла себя в роли жены Никоса, к которому относилась как к другу. Оказалось, что первоначальное влечение было вызвано необычностью цвета глаз и резким понижением давления. Позже, сколько бы раз не пыталась вспомнить те ощущения и воссоздать что-нибудь похожее, ничего не выходило.

Так и дотянула до родов, не поговорив с Ником и не объяснив ему свою незаинтересованность в отношениях. Воды отошли во время совместного обеда, напугав и Зои, и посетителей ресторанчика. Никосу помогла остаться собранным и невозмутимым работа, на которой и не такое случалось. Он уверенно подхватил меня на руки, отнёс в машину, уложив на заднее сидение, и аккуратно довёз до обозначенной клиники.

Наверное, я перенесла достаточно мучений, потому что Лёша решил долго не испытывать мать и постарался выбраться на свет быстрее. Четыре часа в родовой, и его крик огласил стены. Сильный, требовательный голос, как у отца. Он и похож был на Игната, как будто его маленькая копия.

Погладила по тёмненьким волосикам, обвела щекастый овал лица, тронула розовые губки бантиком. Мой маленький, самый красивенький мужичок. Мой смысл жизни. Уже сейчас готова была отдать весь мир за него, сделать невозможное, лишь бы Алёшенька был счастлив.

— А чего это папаша за дверью стоит? Не проходит знакомиться с сыном? — зычно крикнула Софья Леонидовна, открывая дверь и кивком приглашая Никоса, ждущего в коридоре. — Вам Ирина такого богатыря родила.

Замерла, наблюдая, как Ник заходит в палату, как улыбается, благодарит врача, как движется ко мне, с неподдельным интересом рассматривая кроху, лежащего на моей груди.

До сих пор не понимаю, как позволила себя уговорить на этот брак. Выйдя из клиники, просто окунулась в сумасшедший водоворот. Сильный токсикоз Натальи, выворачивающий её практически наизнанку, Стас, разрывающийся на кафе и на дом, Лёшка, оказавшийся очень беспокойным ребёнком.

За месяц после родов от меня осталась полупрозрачная тень с землистым оттенком кожи и нервно дёргающимся глазом. Бессонные ночи в попытке уменьшить громкость малыша, а лучше успокоить и уговорить поспать, три часа днём в готовке и в уборке, когда сын, устав, наконец-то засыпал, стопка бумаг из кафе вечером, поделенная на двоих, пока Стас выгуливал Алёшеньку на море.

— Ирин, соглашайся. Алексу нужен отец, тебе мужчина, заботящийся о вас, — снова завёл старую шарманку Никос, убаюкивая на руках Лёшу, сонно хлопающего глазками.

— Я не люблю тебя, Ник, — сотый раз повторяла как мантру. — Брак подразумевает определённые обязательства, а мне сложно даже представить, как мы делим одну спальню. Прости, если тебя обижают мои слова, но я предпочитаю быть честной.

— Да понимаю я всё, Ир, и не обижаюсь. Обещаю не давить на тебя и дать время. Со своей стороны клянусь сделать всё, чтобы вы с сыном были счастливы.

Алёшенька заснул, сладко причмокнув напоследок, а Никос расплылся в такой обворожительной улыбке и посмотрел на малыша с безграничной нежностью, что сама я размякла, поддалась помешательству и согласилась.

Никос всё это время уделял все свободные часы нам с сыном, нашёл к нему подход и был единственным, кто с лёгкостью мог успокоить его и уложить на ночь спать, а я… Кто я такая, чтобы лишать малыша такого замечательного отца?

— Ты не пожалеешь, Ира, — сказал почти шёпотом, боясь побеспокоить сопящего всё ещё на руках ребёнка.

А дальше всё закрутилось. Поиск дома недалеко от Наташи со Стасом, подача заявления, знакомство с родителями. Почему-то, встреча с родителями далась мне тяжело. Вроде, очень хорошо, даже тепло, общалась с Зои и Ерастом, её мужем, а впускать в свою зону комфорта ещё кого-то было страшновато. Ну как они воспримут невесту сына, родившую ребёнка от другого?

— Моя Ирина и наш Алекс, — с порога заявил Ник, обнимая меня за плечи и держа люльку с Лёшей.

— Добро пожаловать в наш дом, Ирина, — обняла меня Пелания, мама Никоса, чем удивила и шокировала.

Уже после, сидя за столом на открытой террасе, оплетённой виноградом, смогла рассмотреть родственников будущего мужа. Пелания была такая же небольшая и стройная, как Зои, но цвет глаз и черты лица взяла от Ераста, а вот сам Ник был копией своего отца, только светлой и доброй.

Арнеон напрягал, точнее сказать, пугал своей суровостью и щедро сочащейся властностью. Сразу видно, что мужчина привык командовать и всю жизнь посвятил службе в вооружённых силах. Его тяжёлый взгляд пробирал до самых внутренностей, переворачивал их и, практически, вытягивал наружу. Поджатые в недовольстве губы усиливали остроту скул и рубленность квадратного подбородка. Суровые складки вокруг рта и на лбу явно кричали о категоричном неприятие меня, как будущей жены его единственного сына. Ну да. Не мечта. Да ещё и с прицепом, как у нас говорят.

— Никос сказал, ты из России, — неожиданно громыхнул голос главы семейства. — Что стало причиной переезда сюда?

— Всегда хотела жить на Кипре, — чуть не подавилась долькой помидора из салата. — И климат здесь хороший для маленьких детей.

— То есть, вы всё-таки думаете об общих детях? — перевёл внимание на Ника, дав возможность мне коротко вздохнуть и перевести дух.

— Конечно, — сразу нашёлся Ник, бережно накрыв мою ладонь своею. — Алекс подрастёт немного, и обязательно займёмся.

Кивнула, как только голубые глаза, но холодные и с вкраплениями прозрачного льда, восстановили зрительный контакт с моими, а после усердно занялась поиском костей в рыбном филе под сливочным соусом.

— Ты очень понравилась родителям, — по возвращении в Лачи попытался подбодрить Ник. — А от Алекса мама и бабушка вообще без ума.

— Сомневаюсь, что твой отец в восторге от меня, — не согласилась с ним, устало стягивая босоножки, и закатила от удовольствия глаза, погружая ступни в тёплый песок.

— Да брось, — отмахнулся Ник, осторожно неся люльку следом за мной. Лёху укачало в машине и он мирно спал, раскидав ручки по бортам мягкого корытца. — Папа всегда и со всеми такой. Мы уже привыкли. Если он тебя напрягает, можем пореже ездить к ним в гости.

Вот откуда он такой взялся? Чувствительный, понятливый, заботливый? Наверное, со временем, лет через несколько, я могла бы вырастить из уважения что-то, подобное любви. Не такой болезненной, как к Игнату, а тихой, спокойной, правильной, как после сорока лет брака.

Вспоминала ли я Немцова? В тот момент больше нет, чем да. Видела его в крошечном Лёшеньке и благодарила за такой дар. Именно благодарила, несмотря на предшествующие беременности события. Сын стал тем смыслом жизни, тем локомотивом, что толкал всегда вперёд.

Что бы не случалось, как бы не били будни и какие бы сюрпризы не преподносила реальность, достаточно было обнять сыночка, зарыться носом в его тёмную макушку, и всё казалось сущей ерундой, с которой я легко справлюсь.

Мы расписались, когда Алексею исполнилось два месяца. Скромная регистрация, обед в узком, семейном кругу. С моей стороны только Стас и Наташа с заметно округлившимся животом, а от Никоса родители и бабушка с дедушкой.

По настоянию Пелании, Лёшку Ник усыновил, а Арнеон поднял свои связи, ускорив получение мной гражданства. Вот вроде, жизнь ровно текла тихой рекой, но что-то меня тревожило. И понимающий мужчина рядом, и сынуля растёт не по дням, а по часам, и друзья поженились и готовятся стать родителями, и закаты с восходами всё те же. Радоваться бы мне, получать удовольствие, но только каждую ночь меня ломало от тоски.

Смотрела на своего мужа и всё думала, думала, думала. Как судьба выбросила меня в это место и связала с нелюбимым человеком?

Почему-то в эти моменты ярче и болезненнее всплывал образ Игната, завладевшего когда-то мной и упустившего из своих рук. Как так получилось? Куда делся тот беззаботный парень, подтрунивающий надо мной во время семейных ужинов, на которые нас всегда приглашала чета Немцовых? Где потерялся добрый мальчишка, прикладывающий мне подорожник на разбитую коленку? Почему он вдруг стал монстром, загнавшим меня в эту ловушку, ставшую браком?

6 лет спустя

Говорят, годы пролетели как один миг. Может быть… у других, но не у меня. За шесть пройденных лет я честно пыталась сделать наш брак самодостаточным, старалась быть хорошей женой. Готовила обеды и ужины, встречала Ника с работы причёсанной, накрашенной и с улыбкой, советовалась с ним относительно улучшения и расширения кафе, приложила все усилия для сближения с родителями. Более того, перетянула на свою сторону его отца, нередко вмешивающегося в наши отношения.

Я снова ломала себя, чтобы из дружбы вырастить что-то большее, позволяющее совместно делить супружеское ложе. Секс? Наверное, те дежурные, отработанные фрикции раз в месяц в день овуляции, сложно назвать полноценным сексом, доставляющим удовлетворение.

Все наши отношения скатились к бесполезным попыткам родить ребёнка. Столько было пролито слёз поздней ночью, сидя на полу в ванной и распечатывая очередную пачку прокладок. Столько сдано анализов и покорено гинекологических кресел. Столько выпито таблеток и витаминов, укрепляющих иммунитет.

Странно, но ни у меня, ни у Никоса не нашли никаких нарушений. Работа яичников в норме, трубы чистые, сперматозоиды подвижные. Ник злился. Не знаю, на меня или себя, но после очередного обследования он стал пропадать на несколько дней.

— Наверное, вы плохо хотите и мало стараетесь, — развела руками в последний приём Софья Леонидовна.

— Стараемся, — покраснела от лжи, стесняясь признаться, что муж не хочет меня и не испытывает потребности в регулярном сексе. Хотя, как сказать. Регулярность в нашей постели присутствовала. Холод, непонимание, раздражение. — Отслеживаем овуляцию и стараемся вдвойне.

— Так перестаньте отслеживать и пустите всё на самотёк, — покачала головой женщина, вбивая результат осмотра в базу. — И не нервничай, Ира. Съезди отдохнуть, оторвись от быта, начни выходить в люди.

«И перестань мучать себя и Никоса. Не получается у нас» — произнесла уже про себя.

Самым сложным было оправдываться перед старшими Цости, мечтающими о внуках. Хочу отдать им должное, Лёшу они приняли как родного, с удовольствием балуя сорванца и уделяя ему много времени, но Пелания каждый наш приезд молчаливо, глазами спрашивала: «ну что», а Арнеон расстроенно хлопал меня по плечу.

Приходилось тяжело вздыхать, натянуто улыбаться и искать поддержки Ника, которой с каждым днём становилось всё меньше. Если с родителями я сближалась и много общалась, то муж прямо пропорционально отдалялся. Пропасть достигла такого размера, что больше не было смысла вытягивать из себя чувства.

Я сдалась, перестала бороться, перестала ждать, перестала говорить. Всё равно не слышал. Более того, последние три месяца стал избегать, придумывая завалы на работе, подозрительные командировки, открытие обучающего центра на другом конце острова, куда приходится постоянно ездить.

— Ир, ты рано расслабилась, — высказывала Наташа, зорко следя за гуляющими в саду детьми. Их Рози была ещё та маленькая террористка, умудряющаяся найти приключение на пухлую точку на ровном месте. — Уведут у тебя мужика.

— Да услышь ты, Наташ. Ник не хочет меня. Никогда не хотел, — психанула, вскочив с качелей и ободрав ветку ближайшего дерева. — Красивое бельё, ароматизированные свечи, массаж, соблазнительные улыбки — ничего не действует. Он устал, у него много работы, ему надо на ночь глядя ехать на какую-то встречу. Не понимаю, зачем Ник так настойчиво звал меня замуж, если не собирался строить отношения.

У них, в отличии от меня, была именно такая семья, о которой мечтают все. Стас фактически преклонялся перед женой, угадывая и исполняя пожелания. Никогда не думала, что из сурового, грубого, молчаливого мужчины выйдет такой нежный и заботливый муж.

Для него существовало всего две девочки, которые стали центром его вселенной. С рождением Рози Стас отказался от сигарет, порвал все отношения с коллегами из прошлого и самозабвенно бросился в отцовство. Памперсы, кормление, купание стали прямой обязанностью Ростовского, которые он исполнял с удовольствием.

Первое время, пока Лёша с Рози были совсем маленькими, именно Стас взял всю нагрузку в кафе на себя, и при этом забирал ночами дочку, настаивая на отдыхе Наташи. Уже позже в кабинете был организован детский уголок, позволивший нам помогать мужчине без отрыва от малышей. Для меня работа стала отдушиной, не давшей свихнуться в неудачном браке.

— Давай попросим Стаса проследить за твоим муженьком и выяснить, чем тот занимается вне дома? — поднялась следом Наташка, отнимая у меня несчастную ветку и бережно отпихивая от дерева.

— Нет, Нат, — сжала кулаки, глубоко вдохнув и досчитав до десяти. — Я обдумываю поговорить с ним о разводе. Надоело всё.

— С ума сошла? Лёшка сильно привязался к отцу, да и Ник души в нём не чает, как и старики, — возмутилась Натка, толкая меня на плетёный диван и усаживаясь рядом. — Обсудите проблемы, найдите выход из сложившейся ситуации, попробуйте больше проводить время вместе, как раньше.

— Хорошо, Наташ, — стиснула её руку, лениво растягивая губы в улыбке. — Попробую ещё раз.

Вечером, уложив Алёшу, позвонила мужу, но он не ответил. Подождала два часа, надеясь, что перезвонит, но, повторно набрав номер, услышала голос автомата, вещающего о выключенном телефоне. Почему-то не сомневалась, что Ник завёл себе любовницу. Больно? Скорее да, чем нет. За годы я привыкла, что он мой муж, научилась ему доверять, и всё происходящее сейчас больше тянуло на предательство.

Жутко защипало глаза от подступивших слёз, а в груди образовалась чёрная пустота, болезненно растущая с каждым вдохом. Невыносимое одиночество накрыло меня, выжимая последние силы. Не хочу. Устала. Не могу этого выносить.

Со злостью стёрла влажные дорожки, по пути в ванну содрала сарафан, влезла под душ, пытаясь отогреть внутренний холод горячими потоками воды. Не помогло. Лишь зуд распаренной кожи немного отвлёк от губительных и пожирающих мыслей. Завернулась в махровый халат, и так и залезла в кровать, кутаясь в одеяло.

Как провалилась в сон не помню. Обдумывала свою речь, и вдруг наступила темнота. А вырвало из царства Морфея пришедшее сообщение, громко звякнувшее глубокой ночью. Нащупала телефон, поморщилась от полоснувшего по глазам света, разблокировала экран.

«Улетел в срочную командировку. Буду через неделю или полторы».

— Ник точно завёл женщину на стороне. Уверена, что сейчас он с ней.

Я металась по кухне Наташи, еле дождавшись утра. Растрясла Лёшку, как только стрелка часов дошла до цифры семь, кое-как запихнула его в одежду и потащила к подруге, даже не дав умыться и причесаться.

— Если ты права, то я лично вырежу ему причиндалы, — накрыла крышкой омлет Наталья, с укором глянув на мужа.

— А я то чего? — встрепенулся тот, сжав ноги и сдвинувшись на край стула, пряча паховую область под стол. — Мои яйца на сторону не гуляют. Они только тебя любят.

— Да при чём здесь карательные меры ножом? — скатилась я на скулёж. — Зачем пытаться сохранять то, что разбилось на несколько осколков? Похоронить себя в браке ради сына?

— Тебе всё равно придётся с ним поговорить. Но в любом случае мы поддержим тебя, — остановила мою беготню Ната, посадив на стул. — Дети, завтракать! — крикнула и загремела тарелками.

Помещение заполнилось топотом ножек и спором двух сорванцов. Из остатков их мелкой стычки было понятно, что Рози старается подбить Лёшу на тайную вылазку к соседям, где поспели какие-то ягоды. Не сразу младшая Ростовская просекла палево их разговора, продолжая некоторое время описывать план.

— Только влезь на чужой участок, и отец отходит твою попу ремнём, — пригрозила Наташа, строго сведя брови над переносицей.

— А чего сразу я? — оторопел Стас, с возмущением глядя на супругу. — Инструмент выдам, а махать будешь сама.

— Ты поняла, Рози? — прищурилась строгая мамаша. — Сечь буду я. А тяжесть моего удара тебе известна.

— Не пойдём за ягодами, — прошептала Лёшке Рози. — Догадываюсь я о её силе. Папа иногда ночью так сильно стонет от боли, что мне его жалко.

Кажется, не покраснели в кухне только дети. Все остальные сигналили пунцовыми щеками, шеями, а кто-то и затылком.

— Ирка! Я знаю, что нам делать! — внезапно воскликнула Ната, прерывая неловкую паузу. — В Ларнаке послезавтра проходит выставка для рестораторов и владельцев пищевых цехов. Предлагаю развеяться и посетить сие мероприятие. Там будет несколько виноделен с дегустацией.

— А дети? С ними хрен расслабишься, — посмотрела на сына, закусывающего омлет тостами с джемом. Гурман. То котлеты яблоком зажёвывает, то рыбу с мармеладом смакует.

— Со Стасом оставим, — предложила подруга, пустив в ход обольстительную улыбку, адресованную всё ещё красному Ростовскому. — Посидишь с детьми, любимый? Отпустишь девочек погулять?

По мимике и обещающему взгляду не сомневалась, что кого-то сегодня ночью будут усердно наказывать, убедившись, что Рози крепко спит. Завидовала по-дружески их отношениям. Всегда мир, всегда страсть. Конечно, они, как и все, ругались и ссорились, но делали это с любовью, как-то по родному.

— Хорошо, — кивнул мужчина, всем видом намекая, что Натке придётся отработать. — Глупостей только не делайте.

Наташка готова была пообещать что угодно, а меня мучали сомнения. Вот на кой чёрт тащиться несколько часов в крупный город, где без морского ветра сущее пекло. Да и отвыкла я уже от большого скопления людей. Здесь, несмотря на разгар сезона, всё равно оставалось достаточно спокойно.

— Может всё же поедем в Полис? Посидим у Зои с Ерастом и вернёмся пораньше домой? — с мольбой посмотрела на подругу, надеясь её уговорить.

— Мы работаем в Полисе. Каждый выходной обедаем у Зои. Город искатали вдоль и поперёк, — подбоченилась Наташа. — Где ты там собралась расслабляться и развлекаться? Не смей портить мне субботний день. Я хочу новый комбайн в холодный цех, утюжок для глазури и много вина.

— Хорошо, — сдалась её давлению. — Будет тебе утюжок и вино.

Поражалась энергии Натальи. Какой-то вечный двигатель, не останавливающийся ни на секунду. На следующий день она потащила меня в салон и заставила пройти всевозможные косметические процедуры. Обертывание, скраб, массаж, эпиляция. Ногти, волосы, лицо — всё подверглось испытаниям. Выходя из пыточной, думала, что на этом всё. Но у живчика в планах была обширная программа.

— Новая причёска сделана зря, если к ней не прилагаются новые туфельки, — потащила меня в торговую зону подруга.

На туфлях дело не остановилось. Бельё, платья, шляпки с шарфиками. Что мой, что её семейный бюджет значительно похудел при подготовке к выставке. Уже к вечеру мы сидели уставшие в кофейне и наседали на десерты, восполняя потерянные калории.

— Родители расстроятся. Особенно свёкор, — посетовала Наталья, когда я в сотый раз проверила телефон на предмет каких-нибудь известий от мужа. Ни звонков, ни сообщения с той ночной смски. Пробовала набирать номер сама, но вместо гудков вещал металлический голос. — Арнеон в тебе души не чает.

— Кто ж виноват, что он не привил сыну чувство преданности и верности, — пожала плечами, отгоняя от себя мысли о родителях Ника. Мне их будет не хватать. Кажется, больше, чем мужа.

Вернулись домой поздно вечером. Стас расстарался, приготовив ужин и убрав кухню после себя. Дети в пижамах сидели на диване, сонно пялясь в телевизор, и ждали только нас. Чмокнув блудных мамок, убежали в детскую спать, вяло переговариваясь по дороге.

— Совсем загонял малышей, — обняла мужа Наташа.

— Весь день провели на море, а вечером заставил их мыть полы и вытирать пыль в гостиной, — чмокнул её в нос Стас, отвешивая лёгкий шлепок по попе. — Давайте есть. Голодный, как волк.

Поужинав, ушла к себе, оставив Лёху ночевать у Ростовских, а в шесть утра Натка уже сдирала с меня одеяло, крича, что нам выезжать через тридцать минут. С трудом поднялась, привела себя в порядок и надела чёрный, длинный сарафан с толстыми лямками и с открытой спиной, купленный вчера на шопинге. Образ дополнила бежевой шляпой и сандалиями со шнуровкой. Наташа принарядилась в красное платье чуть выше колен, а голову прикрыла белым платком в цвет лодочек на каблуке.

— Красотки, — бросила она, глядя в зеркало, схватила меня за руку и потащила в машину.

До Ларнаки добрались почти без пробок и к выставочному центру прибыли к самому открытию. Удачно поставили автомобиль недалеко от выхода и пошли расслабляться и развлекаться. Несмотря на утро, центр гудел, как пчелиный улей. Столько всего интересного располагалось на стендах. Специи, продукты, оборудование, инвентарь.

На каждом этаже располагались фуд-корты, где можно было отдохнуть и перекусить. В один из многочисленных ресторанчиков мы и зашли, намереваясь перекусить и выпить по чашечке кофе. Я уже собиралась занять дальний столик, когда меня кто-то задержал за руку. Не успела повернуться в сторону наглеца, как прозвучал голос из старательно забытого прошлого:

— Ира?

Тело задеревенело, виски́ стянуло болью, сердце провалилось куда-то в область живота, а мозг судорожно пытался обмануться. Это не он. Это глюк слуха и зрения. Сколько бы не твердила себе спасительные фразы, передо мной всё равно стоял Игнат. В нём отсутствовал прежний лоск, убийственная надменность, приторная высокомерность, но это был он, человек, сломавший мне жизнь, мужчина, от которого я бежала в другую страну, любовник, подаривший мне сына.

Страх… Ужасающий, вытравляющий все остальные чувства, парализующий все внутренние органы. Он продирался по венам, впивался в грудину, накрывал с головой. И боялась я не за себя, за сына. Немцов знал, что семь лет назад заделал мне ребёнка. Единственное, в чём не было у него уверенности — оставила я его или прервала беременность.

Почему-то, все мои переживания, вся злость, ненависть и обида последовали следом за сердцем, забившись чуть ли не в пятую точку. Волновало только одно — как поведёт себя Игнат, удостоверившись в наличии подросшего сына?

— Я искал тебя по всему миру, а ты, оказывается, не так уж и далеко, — потянул за руку, захватывая в кольцо. Его глаза с жадностью шарили по моему лицу, всё ещё не веря в окончание поиска. — Почему сбежала от меня, Ирина? Я, ведь, готов бросить к твоим ногам весь мир.

— Ты забрал весь мой мир, Игнат, — попыталась вырваться из захвата.

— Я всё исправлю, — с каким-то надрывом вскрикнул Немцов.

— Исправишь? — не сдержала истерического смеха. — Вернешь мне отца? Уважение общества? Отобранный и уничтоженный год жизни? Сотрёшь память? Нет, Игнат. Я давно замужем и счастлива. У меня семья, и в ней нет места прошлому.

— Ты позволила чужому мужику воспитывать моего ребёнка? — прошипел Немцов, до боли стискивая предплечье.

— Я избавилась от твоего ребёнка, — зло выплюнула, дёргаясь сильнее. — Неужели ты думаешь, что от садиста и морального урода рожают детей?

Да, жестоко, подло, может даже несправедливо по отношению к биологическому отцу, но за меня сейчас кричал страх. Страх, что Немцов отнимет Алёшу. Совсем не подумала, что теперь о наличии сына для него будет не проблема выяснить, но истерично продолжала лгать, отстаивая своё материнство.

— Врёшь. Ты не могла этого сделать.

Его глаза потемнели, налились кровью, прожигая мою несчастную тушку. Возникло ощущение, что мужчина взорвётся, отпустит себя и сломает мне шею. Уже представляла, как его пальцы передавливают сонную артерию, злость добавляет силы в конечности, и хруст позвонков — последнее, что я слышу.

— Не устраивай разборки, Игнат, — влезла Наталья, вернувшись так вовремя из уборной. — Здесь тебе не твой особняк, где ты мог безнаказанно издеваться над слабой девушкой. Ирина — гражданка Кипрской республики, и мне достаточно вызвать полицию, чтобы тебя забрали и предъявили статью о домогательстве.

— Почему-то уверен был, что без тебя тут не обошлось, — с сарказмом заметил Немцов, слегка ослабляя хватку и делая полшага назад. — Но красный крест запутал нам все следы. Всё гадал, кто же помог Ире скрыться.

— Не я, и очень жалею об этом, — задрала подбородок Наташа, надвигаясь на препятствие и оттесняя от меня ещё дальше. — Добрые люди помогли, а я уже на закрытие занавеса подъехала.

— Какая теперь разница кто кому помогал, — перевёл внимание с Натки на меня. — Главное, я нашёл тебя, Ира, и сделаю всё, чтобы ты снова стала моей.

— Как был упертым ублюдком с завышенным самомнением, так таким и остался, — обречённо опустила плечи, ссутулившись и потеряв всякую надежду на спокойствие. — Продолжай, трави, уничтожай мою жизнь. Тебе ж весело от этого. Ползающая на коленях шавка, ждущая твои приказы.

— Тебе больше не придётся ползать на коленях. Если только…

Он замолчал, а я чётко уловила его пошлые мысли. Даже в этой непростой ситуации Немцов продолжал думать яйцами. Я, мне, моя. Игнат ничего не хотел слушать, настаивая на желаниях своего эго. Как и тогда, семь лет назад, когда решил завести себе бесправную рабыню для игрищ.

Странно, но именно в это мгновение стало намного больнее, чем в тот день, когда с меня слетели розовые очки. Может я уже отвыкла от стресса и страха, а может затоптанные эмоции вырвались наружу, делая чувствительной к словам мужчины, потерявшего право на мою душу.

— У меня больше нет сил, Игнат, — простонала, мотая головой. — Ты, как вампир. Всё сосёшь, сосёшь, сосёшь. Тебе бы остановиться, дать жертве набраться сил, а вместо этого твои глотки становятся больше, жаднее. И вот в ход уже идут когти, раздирающие на мелкие части, не оставляющие шанса на выживание. Отпусти меня, Немцов. Я больше так не могу. Мне дышать рядом с тобой больно. Отпусти…

— Отпущу, — кивнул, пятясь назад. — Сейчас отпущу.

Больше ничего не сказав, моё проклятие развернулось и покинуло кафе, позволяя сделать маленький, безболезненный вдох. В голове сразу запульсировала всего одна мысль — бежать, искать новое место для берлоги, куда я смогу спрятаться от Игната.

— Ир, поехали домой, — тронула за плечо Ната, подталкивая к выходу. — Со Стасом надо поговорить.

Интересная вещь — время. То несётся с сумасшедшей скоростью, оставляя ощущение нехватки часов в сутках, то ползёт резиновой бесконечностью, когда от течения каждой секунды зависит будущее. Вот и дорога в Лачи растянулась до непомерно длинного отрезка к цели. И всю эту непомерность я боялась, что не успею, опоздаю и никогда не увижу своего мальчика, что каким-то образом Немцов доберётся быстрее меня, что наша встреча в кафе была неслучайной и служила очередным развлечением для него.

— Успокойся, — прикрикнула Наташка, одёргивая меня за руку. — Ты уже ногти до мяса сгрызла. Ничего с Лёшкой не случится. Игнат не сможет его забрать. Арнеон не последний человек в городе. Он закопает Немцова за внука.

— Забыла, что Алёша не родной ему внук? — отмахнулась от подруги. — Вряд ли Цости после развода пошевелят хоть мизинцем ради нас.

— Так не разводись пока, — пожала плечами Наташка. — Пользуйся бонусами своего положения, изводя потихоньку гулящего муженька. Успеешь выгнать Никосика, когда донор спермы исчезнет с горизонта. А пока мы столько гадостей для неверного понаделаем.

Покачала головой, слушая фантазии Ростовской, относительно перспектив моего брака. Ради сына я готова была притворяться, продолжать играть роль послушной жены, готовить ужины и ждать редкие приходы домой мужа, стирать одежду, пропахшую чужими духами. Только бы укоротить возможность Немцова добраться до нас. Только бы навсегда убрать его из нашей жизни.

— Нам надо уезжать, — ворвалась в дом, снося Стаса, обрядившегося в передник. Дети рубились в приставку, развалившись на диване, и совсем не обратили внимание на наш приезд. — Выправи мне новые документы, и мы улетим на другой континент.

— Объясните, что случилось? — просканировал наш взбудораженный вид Стас и прижал Натку к себе. — Чертей повстречали?

— Одного, — кивнула Наташка, с беспокойством глядя на меня. — Наткнулись на Немцова в Полисе. Он каким-то чудом зашёл в то же кафе. Кажется, Игнат настроен вернуть Иру и Лёшика.

— Твою мать, — выругался Стас, отстранив жену и двинувшись на кухню. Он молча перемещался от плиты к столу, выгружая из духовки запечённую рыбу, перекладывал из пароварки овощи и вёл мыслительный диалог внутри себя. — Ты же не собираешься теперь бегать по всему миру и менять постоянно паспорта?

— Собираюсь, Стасик, — села за барную стойку, с силой сжав ладони ногами. Руки тряслись как у человека, пребывающего в длительном запое. — У меня нет выбора. Игнат заберёт Алёшу.

— Стоп. Прекрати истерику, — прикрикнул мужчина, все эти годы негласно оберегавший меня. — По закону Лёшка сын Никоса, и никто его не может забрать, а от излишнего внимания способно избавить судебное предписание.

— А если Немцов сделает тест ДНК, если докажет своё отцовство? — проскулила, балансируя на грани невменяемого разрушения.

— Он не может сделать официальный тест без согласия родителей, а результат, полученный незаконным способом, не принимается судом, — ровно и уверенно произнёс Ростовский. — Думаю, до приезда Никоса тебе лучше пожить у нас, дабы не нарваться на новую, неожиданную встречу, а после поговорить со старшим Цости и попросить у него помощи.

Знаю, что в нём говорило нежелание отпускать меня, лишать жену лучшей подруги, а дочь почти брата. Для него было проще оградить нас судебными предписаниями, чем переживать за волнение жены. Тем более, Наташа, кажется, снова ждала ребёнка, о чём не догадывалась или не принимала она сама, но по её неустойчивому настроению подозревали мы.

— Как быстро Игнат найдёт их здесь? — поинтересовалась Наталья, воткнув вилку в тушку форели с хрустящей корочкой.

— Если видел номер машины, когда вы уезжали, то быстро, — не стал успокаивать меня Стас. — День, максимум два.

День-два. У меня совсем не оставалось времени подстраховаться и обезопасить себя с сыном. И, как назло, Ник выбрал неудачный момент для самцовой похоти. Попробовала набрать его номер, но аппарат всё ещё был выключен. Это уже было наглостью. Уезжая раньше, он хотя бы перезванивал вечером и отчитывался, что всё хорошо. Даже врал, что скучает и жаждет вернуться домой. А вот так, полностью дистанцироваться от меня, наплевать на долг и обязательства, погрузиться с головой в связь на стороне — такое произошло впервые.

Почему-то не отпускала уверенность, что Никос сделал свой выбор, и он не в пользу жены и чужого ребёнка. Конечно, лучше жить с любимой женщиной, которая в состояние родить для него. А я… Я не знала, как справиться с непростой ситуацией. Прикинуться дурой и сделать вид, что ни о чём не догадываюсь? Отсрочить развод и воспользоваться защитой семьи Цости? Или закатить скандал неверному мужу, уйти и разорвать надоевшую связь, оставив себя уязвимой?

Так ничего не решив, согласилась со Стасом. Сходила после ужина собрать наши вещи, поставила дом на сигнализацию и заняла свою старую комнату, где прожила до замужества. Лёшка визжал от счастья, узнав, что мы временно поживём у Ростовских, а Рози надула губы, отказываясь делить с мальчишкой детскую. Правда, её обида была наигранной. В зелёных глазах плясали озорные черти, расписывая девчонке, сто способов созорничать.

Ночь, как и всегда в прибрежной зоне, накрыла дома густым покрывалом. В окна заглядывала обгрызенная луна, звёзды мерцали в бездонной черноте, а я не могла найти себе место, наворачивая по спальне круги. Стоило ли устраивать побег, оставлять могилы родителей под присмотром посторонних людей, отрываться от родины и корней, чтобы оказаться в зависимости от действий Игната? Стоило ли выходить поспешно замуж, играть выданную роль, ломать себя и переделывать под мужа, чтобы столкнуться с его предательством, когда он так нужен?

Не знаю, сколько я металась по дому, пытаясь отвлечься от неприглядных ответов, упрямо лезущих в голову. Раз десять зашла в детскую комнату, поправляя одеяла и с какой-то обречённостью пожирая взглядом спящего сына.

Здесь не нужен был никакой тест. Достаточно поставить их рядом, достаточно посмотреть, как Лёша спит, перевернувшись на живот и свесив с кровати ногу, увидеть, как он ест, запихивая в рот с каждым блюдом много хлеба, как чешет ногу, борясь с эмоциями, как стягивает футболку, отбрасывая её на спинку кресла. Никогда не видев отца, он на генном уровне копировал все его повадки и поведение.

Уже серел небосвод, а по земле стелилась сизая дымка, когда я остановила свой бег на кухне, вымотавшись и физически, и морально. Почувствовала себя микроскопической песчинкой в самом центре ураганной воронки. Кто я в разрезе целого мира?

Крепкий кофе болезненно обжег горло тошнотворной горечью. Третья чашка? Пятая? Казалось, что ещё глоток, и моё сердце не выдержит такого переизбытка кофеина. Слышала, как кровь с шумом проносилась по венам, глухо пульсировала в висках, врезалась в внутренний насос и натяжно протискивалась по сосудам. Сквозь этот гул не сразу дошёл звук входящего сообщения. Внимание привлёк мигающий экран, а следом неизвестный номер.

Первой мыслью было откинуть телефон, будто передо мной извивалась ядовитая гадюка. Почему-то подумала, что это Игнат, и долго собиралась с силами, заставляя руку потянуться и разблокировать дисплей. Медленно, стиснув зубы, задержав дыхание и до онемения выпрямив спину, скользнула пальцем по тёплому стеклу.

«Сдохни! Он мой!» — высветилась надпись, и в груди что-то порвалось, сбрасывая с обрыва в темноту.

Что делают мудрые, знающие себе цену, женщины, увидев такую гадость у себя на телефоне? Правильно. Откладывают аппарат в сторону, наливают себе успокоительный чай, ложатся спать или включают триллер, а потом ждут, когда вернётся муж. Я же проявила полный тупизм, показав свою глупость.

Набрала неизвестный номер и, сглатывая пульсацию сердца в горле, слушала длинные гудки. Насчитала ровно пять штук, прежде чем в динамике наступила тишина, а потом протяжные стоны.

— Чёрт. Хорошо-то как. Твоя задница сводит меня с ума, — донёсся протяжный, маслянистый голос мужа, перемежающийся с пошлыми шлепками голых тел. — Бля, так узко. Попка, явно, скучала по моему стволу. Весь бы в неё влез и остался там навсегда.

Больше не стала принимать незримое участие в развлечениях супруга, сбросила вызов и откинула телефон. Тошнота противно продрала глотку и стремительно потекла вниз, заполоняя собой всё. Как он мог? Похотливая скотина! Предатель! Кобелина! Можно было развестись, раз жена не устраивает в постели, а потом скакать по другим бабам и исследовать тесноту их задниц.

Не знаю, как дожила до утра, когда Стас, наконец, проснулся и спустился вниз. Столько поганых мыслей вертелось в голове, столько проклятий шёпотом сыпалось с губ. Разве можно после всего услышанного делать вид, что не знаешь ничего? Это большая любовь всё прощает и даёт второй шанс, а дружба и уважение, на которых держался наш брак, не знают слова «прощение».

— Даже спать не ложилась, — покачал головой Стас, ставя кружку на кофемашину и нажимая на кнопку. — Нельзя так изводить себя, Ира. Нервный срыв сейчас совсем не к месту.

— Посмотри, — ткнула телефон, прокатывая его в сторону мужчины, севшего напротив с дымящейся чашкой, парящей тошнотворным ароматом. — Я позвонила по номеру, и Никос был там. Вызов приняли в самом разгаре… — поморщилась, вспоминая стоны супруга. — До сих пор противно.

— Мужа пробовала выловить? — кинул взгляд на сообщение и занёс информацию в свой аппарат.

— Абонент не абонент, — устало вздохнула, занявшись нарезкой бутербродов для Стаса. Необходимо было чем-то занять руки, лишь бы не заснуть и не впасть в апатичную прострацию.

— Ладно, пробью номер и узнаю, кто это у нас такими пожеланиями кидается, — благодарно кивнул друг, кладя на хлеб колбасу с сыром. — А ты поспи. Тебе отдохнуть надо и успокоиться.

Удивительно, но стоило коснуться головой подушки, как сразу накрыло темнотой. Проснувшись к обеду, чувствовала себя вполне сносно. Наверное, отсутствие снов и густая чернота, окутавшая меня, позволили отдохнуть и успокоить нервы. Прояснив серое вещество, смогла расставить приоритеты. Есть сын и я, а Никос пусть развлекается дальше. Лишь бы его психованная любовница не могла навредить Лёше и мне.

На фоне этих переживаний почти забыла о встрече с Игнатом. Как-то шокировало меня сообщение и пылающий страстью голос мужа. Со мной он никогда не проявлял страсти, ни разу не прошептал горячечно в процессе секса, не вбивался с таким азартом, что даже на расстояние я чувствовала, насколько ему с ней хорошо.

В доме никого не было, а записка, оставленная на столе, гласила, что Ростовские уехали с детьми в город и вернуться к ночи, предварительно поужинав у Зои с Ерастом. Мне же предписывался покой, персиковый пирог в холодильнике и рыба, которую практически не ели на ужин.

Есть совсем не хотелось, аппетит пропал ещё вчера, а узнать что-нибудь о Немцове однозначно было необходимо. Налив сок, опустилась на шезлонг в саду и набрала заветный номер крёстного. Он, как успешный юрист, знал все сплетни высшего общества. Обычно, мы не касались этих тем, а Игната избегали как чуму, но сегодня я решила нарушить наш негласный запрет.

— Дядя Коля, это Ира, — сболтнула глупость, нервничая и не зная, как подвести разговор к нужной теме.

— Так у меня определилось, Ириш, — хохотнул крёстный. — Как дела? Как Алексей? Грек твой не обижает тебя?

— Всё хорошо, — всхлипнула от вновь нахлынувшей тошнотворной обиды. — Лёша с Наташей в городе, а я взяла выходной.

— Что случилось? Говори, Ирина. Помнишь, чем кончилось твоё молчание?

Помнила, и никогда не забуду. Моя самостоятельность, умалчивание, попытка решить всё самостоятельно стоили потери всего, что было дорого.

— Немцов нашёл нас, — тихо произнесла, гоня от себя почерневший взгляд, когда я пыталась его убедить в сделанном аборте. — Расскажи мне о нём.

— Там рассказывать особенно нечего, — замялся Николай, чем-то шурша. — После твоего исчезновения его домик стал разрушаться. Весь итальянский бизнес он отдал при разводе, а компания пошла с молотка. Его крупно нагрели, перевели куда-то в офшоры все деньги со счетов. Вели расследование, посадили виновных, но до верхушки злоумышленников не добрались и украденное не нашли. Из-за этой аферы многие посыпались, кто сотрудничал с холдингами Немцова. Казанцевы потеряли все активы, Рогозины весь строительный бизнес, Ларионов старший объявил себя банкротом и застрелился. Мутная история. Хорошо, что Лёша со Львом не увидели падение империи. А вы держитесь. Семья мужа должна позаботиться о вас.

Простилась и надолго зависла, переваривая информацию. На языке вертелось много сарказма о бумеранге, о божьей каре, о мгновенной карме, но радости от свершившегося возмездия почему-то не испытывала. Возможно, рождение сына смягчило мою злость, а может быть, сработало определение «время лечит».

Уже стемнело, когда раздался дверной звонок. Наверное, Ростовские забыли ключи, или руки забиты покупками. Побежала в коридор и, не глядя, распахнула дверь.

— Здравствуй, Ирина, — поспешил заполнить паузу Игнат, протолкнув меня дальше по коридору и отрезав пути бегства на улицу. — Хорошо ты замаскировалась. Сменила фамилию, получила новое гражданство, замуж даже фиктивно вышла.

— И совсем не фиктивно, — зло опротестовала последнее утверждение, развернувшись и идя в сторону кухни. Выгнать я его не могла, габаритами не вышла, так что пришлось изображать радушную хозяйку и готовить кофе. — У нас крепкая, счастливая семья. Никос замечательный муж. Нежный, заботливый и сына очень любит.

— А врать ты так и не научилась, Ира, — обнял ладонями дымящуюся чашку и внимательно прошёлся взглядом по мне. Казалось, что он нагло раздевает меня, медленно стягивая вещь за вещью. — Мои люди навели справки о твоём Никосе, и знаешь, что самое интересное? Его никогда не видели в обществе женщин.

— Он женат, — встала на защиту мужа. — В отличие от тебя, Ник всегда знал, что такое верность и уважение.

— Да брось, Ириш, — как-то излишне весело произнёс Игнат. — Твой пидо… всё время изменял тебе. Только предпочитает он мужские задницы, а не киски. Месяца три у него постоянная связь с одним из сослуживцев, и судя по фотографиям, что мне переслали, там настоящая любовь.

В конце монолога Немцов брезгливо скривился, добавляя ругательство себе под нос. Я же зависла со своей кружкой, не в состояние сделать хоть шаг.

— Ты врёшь, — издала противный визг, сглатывая колючий ком, раскорячившийся в горле.

— Не врёт, — услышала за спиной сухой голос Стаса. — Не знал, как тебе сказать.

Слышала, как мой устоявшийся мир с треском рушился, осыпаясь мелкими осколками. Странно, но это случилось не тогда, когда я поняла про измену, а именно сейчас. Из-под ног стремительно уходила почва, погружая в вязкую топь, утягивающую на дно.

Я никогда не приветствовала таких отношений, более того надеялась, что не столкнусь с ними близко, а оказалась участницей цирка уродцев. Да. Именно так я себя чувствовала. Уродцем, притягивающим дерьмо. Господи, что же испытывал Никос, выполняя супружеский долг ради возможности заиметь ребёнка? Чем же он себя мотивировал, проявляя возбуждение в отношение меня? Как вообще он смог столько притворяться, играя роль примерного отца и супруга?

— Ир? Ты в порядке? — послышался встревоженный голос Игната. — Может врача?

Как можно быть в порядке, узнав, что муж предпочёл мужика жене? Стыдно-то как… И, вроде, не ползала по дому голой, не висела на столбе, не жрала с пола, а ощущение стыда не менее сильное. Глупо, наверное, но осознание никчёмности не позволяло держать гордо голову. Мной просто попользовались и вытерли ноги ради своих низменных целей.

— Мам! У тёти Наташи в животе поселился малыш, — влетел в дом Алёша, а я вмиг забыла, что из себя представляет супруг.

Кажется, забыли все, потому что гробовая тишина враз накрыла стены звенящим куполом, отрезая все звуки извне. Игнат нелепо взмахнул рукой, впился взглядом в сына, а на его лице отразилась растерянность, как у Лёши, когда он попадал в неприятные ситуации.

— Мааам, — тихо протянул ребёнок, с опаской поглядывая на чужого дядю, застывшего посреди кухни.

Это стало спусковым крючком для Немцова. Он подошёл к Алексею, опустился на колени и осторожно погладил по предплечьям, удерживая зрительный контакт. Где-то на периферии купола, заметила Наталью, прижимающую к себе Рози и впивающуюся зубами в кулак. Странно, но не увидела в ней страха. Наоборот, какое-то умиление и блеск слёз на глазах от представшей картины.

— Здравствуй, Алёша, — хрипло произнёс Игнат, судорожно шаря взглядом по знакомым с детства чертам. — Я Игнат, твой… старый знакомый мамы.

У меня что-то оборвалось в сердце на слове «твой», останавливая его, а потом болезненно дёрнуло и натяжно запустило агрегат, с трудом перекачивающий кровь.

— Игнат, — предупреждающе рыкнул Стас, делая движение в их сторону. — Тебе лучше уйти. Детей пора укладывать спать. Да и Ирине нужно успокоиться и отдохнуть.

Немцов рассеянно посмотрел на Ростовского, не понимая, чего тот от него хочет, перевёл внимание на меня, впечатлился, наверное, моей бледностью и лихорадочным мерцанием глаз, и замедленно кивнул, поднимаясь с коленей, и спотыкаясь начал говорить:

— Можно я…

— Не беспокой Ирину несколько дней, — жёстко оборвал его Стас, смещая жену с ребёнком в сторону и указывая рукой Игнату на выход. — Дай ей разобраться со своими проблемами. Потом выясните отношения.

Почему-то, обычная упертость Немцова куда-то улетучилась. Он не стал доказывать своё право, не стал скандалить, даже не стал угрожать. Просто глянул на нас глазами побитой собаки, потоптался на месте, а потом вышел, ничего не сказав.

Станислав проводил его, задержался на улице на несколько минут, а затем вошёл на кухню, ставя на стол две бутылки вина.

— Будем расслабляться, успокаиваться и говорить, — с грохотом достал штопор, нож, доску, фрукты, колбасу, сыр. — Милая, уложи детей, — повернулся к Наташе, устало улыбаясь.

— Мам, а кто этот дядя? — поинтересовался сын, прежде чем идти спать.

— Он же сказал, — вместо меня ответил Стас. — Старый друг. Пришёл поздороваться.

Не уверена, что Лёшу устроил такой ответ, но спорить с крёстным он не решился. Чмокнув меня в щёку, сынуля побежал наверх, утягивая за собой Рози.

— Прослежу, чтобы не озорничали, и спущусь к вам, — проронила Ната и пошла следом за детворой.

— Затащил её ко врачу? — попыталась разрядить напряжённую обстановку.

— Пришлось обманом заманивать к Софье, — хохотнул Ростовский. — А то всё искала причины и отговорки своим скачкам в настроение. Срок небольшой, но надеюсь на сына. Вторую Рози мы не потянем. Свихнёмся.

— Да уж. С футбольной командой спокойнее, чем с ней, — поддержала его, хватаясь за нож и фрукты. Необходимо было срочно занять руки, до сих пор мелко дрожащие. — Я рада за вас. Осталось завести собаку, и вы типичная, среднестатистическая семья.

— Уже, — расплылся в улыбке Стас. — Правда, поспорили немного. Я хочу нормальную, большую, с характером, а Натка радеет за ручного хомячка.

— Кто в результате победил? — спросила, хоть и знала ответ.

— Жена, — пожал плечами глава семейства, совсем не расстроившись. — Завтра поедем забирать.

Наталья вернулась и стала активно меня развлекать, показывая фотки резвящихся на батуте ребят, потом целый калейдоскоп щенков с мохнатыми мордами и с голыми тельцами, затем всякие домики, лежанки и костюмчики для маленьких питомцев.

Ненадолго это отвлекло, но нерешённые проблемы вернули в реальность. У меня всё ещё был муж, предпочитающий себе подобных и увлёкшийся связью совсем некстати, как дамоклов меч висел приезд Игната, и со всем этим я не знала, что делать.

— Самое страшное уже произошло, Ириш, — тронула за руку Ната, сжимая пальцы. — Немцов, вроде, настроен миролюбиво, не понтуется своими деньгами и возможностями.

— У него ничего не осталось, чтобы понтоваться, — заметил нехотя Стас. — Сбережения, конечно, есть для небольшого бизнеса, но свою империю он просрал.

— Ты знал? — воззрилась на него.

— Конечно, — упрямо дёрнул подбородком. — Мы с Николаем не выпускали его из вида. Врагов надо держать в поле зрения.

— И что мне теперь делать? — поднесла к губам бокал, третий по счёту. Тепло внутри немного расслабило, и жизнь уже не казалась такой перевёрнутой и затоптанной.

— Всё спокойно обдумать и поговорить. Сначала с Никосом, — поморщился Стас, — потом с Игнатом. Хватит бежать, Ира. У тебя здесь семья, которая любит и переживает. Мы сможем защитить, независимо на исход и твоё решение.

Не сказала бы, что события стали развиваться с огромной скоростью. Изменения набрали динамику, определённо сменили почти застойное, слабое течение быта на что-то подобное горному ручью, приближающемуся к состоянию бурной речки, которая когда-нибудь перейдёт в водопад.

В доме Ростовских появился мелкий пёс с мохнатой мордой и блестящими глазками, похожими на пуговки. Поначалу он ссался со страху от любого движения, трясясь на тонких лапках, но спустя пару дней освоился, прячась, почему-то, у меня между ног. Незаметно Ларик перебрался ко мне на руки, отказываясь перемещаться самостоятельно. Погуляет десять минут, сделает все свои дела и подбегает, скуля и умоляя взять под защиту.

— Вроде собаку просила я, а нянчится с ней Ирка, — расстраивалась Ната, видя, с какой преданностью Ларчик смотрит на меня.

— Потому что брать надо было нормального пса, а не ошибку генной инженерии, — упрекал Стас, нарезая грудку индейки для щенка. Отвешивал на весах положенную порцию и усмехался, откладывая на блюдечко. — Он даже ест как мышь. Давай возьмём дога или кане корса. Им хоть миску приличную поставить можно, а хомяка Иринке подарим.

Так Ларик с лёгкой руки Стаса стал принудительно моим, а семья Ростовских поехали за серьёзной собакой, жрущей как слон. Лёшка был счастлив появлению питомца, и приход незнакомого дяди Игната сместился на дальний план.

Если честно, очень боялась расспросов сына по поводу Немцова. Мы не рассказывали, что Ник не является ему родным отцом, будучи уверенными в сохранности нашей тайны. Сейчас же правда рисковала всплыть наружу, и как с ней справится Алёша оставалось неизвестным. Больше всего меня беспокоила реакция ребёнка, и уберечь его было мне не под силу.

Игнат не появлялся, послушав Стаса, но каждый день курьер приносил от него игрушки для детей и цветы для дам. Кажется, гормоны Натальи плавились от такого внимания, и она всё чаще намекала на положительность нового Немцова.

Меня его внезапная положительность не трогала. Знала я цену ей и всё ещё помнила, что под красивой обёрткой скрывается гниль. Развернёшь и прослезишься от вони. И не только от вони… Плавали, знаем. Сломаешься, потеряешь себя и свою жизнь.

Спустя четыре дня на пороге объявился Никос. Подмышкой коробка конфет, которые я в последнее время не переносила, а наглую морду скрывал шикарный букет цветов, который, почему-то, привёл в негодование. Вину заглаживать пришёл, осознав, что перегнул палку.

— Прости, дорогая. Срочная командировка на секретный объект, — лгал блудный муж, не смущаясь. — Телефон пришлось сдать. Пока учения проводили всю связь перекрыли.

— Прекрати, Ник. Совсем заврался, — прошла в дом, оставив дары нетронутыми. — Знаю я, где ты был и чем занимался. Сначала твой любовник отписался, после перезвонила по его номеру и в красках услышала, чем вы занимались, а потом люди добрые глаза открыли на твои увлечения.

Вот тогда супруг стал краснее роз, что вывалились от неожиданности из его рук. Не знаю, от чего он так побагровел, то ли от стыда, толи от страха, что наклонности всплыли наружу. Никогда не радовалась в такой ситуации, а тут прям злорадствовала про себя.

— Ир, я…

— Не надо, Никос, не хочу слушать очередную ложь, — оборвала его, отмахнувшись. — Скажи мне, только честно, почему? Зачем женился и дал поверить в нормальную семью?

— Знаешь же, какой у меня отец. Он всегда был патологическим гомофобом. Дай ему волю, казнил бы всех через оскопление. А тут собственный сын… — тяжело вздохнул, выдерживая мучительную паузу. — Скрывал как мог, а давление с каждым годом усиливалось. Дошло уже до маразма. Просьбы и намёки сменились требованиями. Ещё появилась возможность на повышение пойти. А там тоже предпочитают семейных. В день нашего знакомства всё сошлось. Ты одинокая, беременная, при том ещё красивая и покладистая. Представляешь. Четыре в одном. И конкурентов нет, и ребёнок готовый, и в жёны лучшую кандидатуру не найти.

— Отличное прикрытие для отца, — покивала головой, услышав подтверждение своих выводов. — Не жалко было меня? Родителей? Я себя в комплексы загнала, ища недостатки, из-за которых в нашей спальне слишком холодно. А твои о родном внуке мечтают. И где он? Они же меня замучили своими вопросами: «Когда порадуете? Ко врачу обращались? Помрём, так и не увидим свою кровиночку».

— Я думал, что у нас быстро получится сделать ребёнка, — стал оправдываться Ник. — В конце концов можно пройти процедуру ЭКО. У тебя будет малыш, у родителей долгожданный внук.

— Смеёшься? Какое ЭКО, Никос? Мне осточертел наш искусственный брак. Я не собираюсь больше играть роль примерной жены, ждущей мужа на ужин, пока тот тискается с любовниками. Мы подаём на развод.

— С ума сошла? Что я родителям скажу? А об Алексе подумала? Ребёнок должен расти в полной семье. И вообще, я всегда старался быть хорошим отцом и мужем.

— Ребёнок должен расти в счастливой семье, где мама с папой любят друг друга, или хотя бы уважают, — ответила на его возмущение. — А какое уважение между нами? Ты уже не можешь скрыть раздражения, пропадаешь с радаров на недели, постоянно врёшь. Да и я больше тебе не доверяю и не хочу никаких контактов. С Лёшкой, если хочешь, можешь общаться, а со мной не стоит. Мои взгляды не так толерантны, как тебе хотелось бы.

— Ир, дай мне время. Месяц-два. Не говори отцу и не подавай заявление, — Ник опустился на колени и ткнулся лбом мне в живот. — Я жду перевод на новое место, а развод может негативно повлиять на решение. Пожалуйста, не ломай мою карьеру.

Смотрела на него и не могла оттолкнуть. Я же тоже получила свои бонусы от нашего брака. Заботу, когда она была так необходима, родителей, которых жутко не хватало, защиту, благодаря которой успокоилась и перестала оглядываться.

Удивительно, как меняется человек, когда привычная жизнь ползёт трещинами. Вернее, не меняется, а адаптируется, корректируя своё поведение. Никос стал чрезмерно заботливым, проводя всё свободное время дома, играя с сыном в приставку, читая ему на ночь книги, помогая мне с готовкой.

Вмиг из рабочего графика исчезли командировки, внезапные учения, поздние совещания и сверхурочные по выходным. В какой-то момент семейства Цости стало до раздражения много. Словно почувствовав надлом в браке, к нам зачастило старшее поколение. Не проходило ни одной субботы без приезда родителей и попытки выгнать нас вдвоём на романтическую прогулку.

Наверное, они, как и большинство обеспокоенных родственников, считали, что надо лишь больше времени проводить наедине, чтобы вновь всколыхнуть чувства и разжечь угасшую любовь. Смешно. Всколыхнуть и разжечь то, чего между нами никогда не было и не будет.

Было противно от себя самой. Моё молчание приравнивалось к вранью. Смотреть в грустные глаза Пелании, натянуто улыбаться, позволяя обнимать себя и выводить за порог почти бывшему мужу, идти с ним за руку до машины и держаться, чтобы не оттолкнуть, было невыносимо. Казалось, меня пропитала эта ложь, вытравляя последние капли доброго отношения к Никосу.

Знаете, никогда не получала столько цветов, сколько супруг принёс за последнее время. К ним обязательно прилагался сюрприз в виде украшения, парфюма или элитного шоколада. Видно, мужчины в этом плане одинаковые. Считают, что любой женщине можно запудрить мозги подарками.

Ник старался, рассчитывая, скорее всего, убедить меня в положительности нашего брака. Каждое его действие кричало: «Смотри! Я хороший муж и отец года! Не рушь нашу замечательную семью!» Но, чем больше он старался, тем тяжелее было переносить его общество. Всегда ненавидела фарс и притворство.

Единственное, что напрягало больше заботы и внимания — вечерние звонки телефона. Никос выходил во двор, несколько минут шептался с абонентом, а потом возвращался, нервно играя желваками. Почему-то я знала кто его достаёт. До сих пор передёргивало от полученного сообщения, где мне предлагалось сдохнуть.

Все мои попытки поговорить о его отношениях пресекались на корню, убалтывались и переводились в другую тему. Ник не хотел ничего слушать, обсуждать и касаться причин надвигающегося развода. На фоне непростой ситуации я долго молчала, что нас нашёл Игнат. Скрывала бы и дальше, да только Немцову приспичило заявиться в гости.

Трели в дверь я не придала значения, решив, что пришёл очередной курьер. Ник ушёл открывать и долго не возвращался. Выглянула в коридор и застыла, услышав знакомый голос. Они спорили на повышенных тонах, выйдя на террасу. Вдоль стены скользнула в проход, прислоняясь лбом к закрытой двери.

— У нас семья и я не позволю тебе в неё лезть, — твёрдо стоял на своём Ник, доказывая своё право.

— Не смеши. Какая семья? — усмехнулся Игнат, и я ярко представила его привычный оскал, изображающий надменную улыбку.

— Настоящая, где муж с женой делят одну кровать, — с превосходством озвучил Никос, уверенный, что такой факт остудит пыл гостя.

— Поражаюсь, как ты столько лет обманывал Ирину? Она же и представить не могла на кого у тебя встаёт.

Следом раздался громкий смех, за ним последовал приглушённый стон, звуки ударов, возня, полный матерный набор слов.

— Прекратите! — поспешила прервать беседу на кулаках, пока Немцов не выказал всю свою толерантность к гей-сообществу, а Ник не вбил в него своё мнение. — Игнат, зачем ты пришёл? Мы же договаривались.

Они прервали выяснение отношений, отцепились друг от друга, продолжая угрожающе трясти кулаками и метать молнии ненависти. Лицо Никоса вытянулось, когда до него дошли мои слова, перекосило злобой, а в глазах отразилось только ему понятное и придуманное осознание.

— Так ты поэтому захотела развестись? — процедил сквозь зубы, наступая на меня. — Решила вернуться к старому любовничку? Может, и трахались за моей спиной, пока я был на работе?

— Не неси чушь, — устало произнесла, закрывая плотнее дверь. Не стоило в наших разборках участвовать Алексею. — Причину я тебе озвучила, и Игнат здесь ни при чём.

— Нам надо поговорить, — влез в наш спор Немцов, переступая с ноги на ногу от нетерпения. — Я месяц ждал, пока ты будешь готова.

Перевела на него взгляд. Разбитая губа, кровь ручейком стекает над бровью, от рубашки оторван кусок воротника. Никос выглядел намного лучше. По крайней мере из видимых повреждений только ссадина на скуле. Сказывались тренировки и работа в пожарке. Возгордилась бы им, если бы не его пристрастие, от которого я до сих пор испытывала стыд.

— Не надо, — мотнула головой, демонстрируя нежелание вести с ним диалог. — Не готова я с тобой общаться ещё. Да и вряд ли услышу что-то новое.

— Ир, десять минут, и я уйду, — с мольбой уставился, чего с ним никогда не происходило. Высокомерие — да, презрение — то же было, с похотью знакома, а смиренное прошение, надежда, страх быть посланным…

— Уходи, Игнат. И без тебя тошно. Не вынуждай обратиться к свёкру и добиться судебного запрета для тебя, — сжала кулаки так сильно, что ногти болезненно врезались в ладони.

— Я подожду, пока твой петух снова сорвётся и унизит тебя. Тогда, надеюсь, ты будешь готова меня выслушать.

Немцов развернулся и ушёл, со всей дури грохнув калиткой, а я, выдохнув, вернулась в дом, ощущая прожигающий взгляд мужа. Первый раз видела Никоса таким злым. Ущемлённая мужская гордость вылезала из всех щелей не подконтрольным гневом. Скорее всего он бы прибил меня к стене, если бы не желание сохранить прикрытие.

— И когда он объявился? — на взводе вбежал следом Ник, схватил стакан, собираясь то ли попить, то ли расколоть его об мою голову. Оказалось, первое. Слишком дёргано открыл кран, матерясь под нос, налил холодной воды и залпом влил в себя, управившись в три глотка.

— Когда ты командировался на секретном объекте, — выгнула бровь, с вызовом уставившись на мужа. Обещала себе не затрагивать щекотливую тему, но от яда пекло в глотке.

— Почему не сказала? — снизил тональность, нервно дёрнув кадыком и уставившись в пол.

— Сначала не дозвонилась, потом, узнав, где пропадает мой супруг, посчитала новость не такой значительной, чтобы о ней говорить, — пожала плечами, отворачиваясь к плите, где чуть не пригорел ужин. — Позови, пожалуйста, Алексея.

Расставляя тарелки и раскладывая еду, осознала, как перенервничала во время потасовки. Руки тряслись, словно у запойного пьяницы, проходящего этап ломки. Услышав приближающийся топот Лёшки, совсем не умеющего спокойно передвигаться по дому, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться.

Сын, как всегда, умудрялся и жевать, и не прекращая говорить с набитым ртом, разбавляя тягостное молчание на кухне. Никос при ребёнке молчал, но по тому, как он елозил ножом по тарелке и прожигал меня взглядом, было видно, что его распирает от злости. Ощущение, что воздух искрил, удушливо сгущался, и вот-вот рванёт от взрыва

— Да убери ты уже это подобие гавкающей крысы из-за стола, — раздражённо скрипнул ножками стула Ник, когда Ларик тоскливо заскулил, поднимаясь на задних лапах и просясь на ручки. — Поесть можно спокойно?

— Не срывай плохое настроение на собаке, — подцепила щенка с пола и посадила себе на колени. Лар покрутился вокруг своей оси, чихнул и улёгся, тихо посапывая. Соскучился, испереживался, пока я готовила, а потом растаскивала дерущихся мужчин. — У малыша стресс. Полдня просидел в одиночестве.

— Зачем вообще надо было его брать? Некуда энергию девать? — сквозь зубы процедил, вмиг забыв о своём шатком положение в семье.

— Ну знаешь! Командировок и учений у меня не бывает! — бросила салфетку на тарелку, подхватила Ларика и встала, угрожающе нависнув над столом. — Наелась. Спасибо.

Гордо выпрямив спину, покинула помещение, в котором повисла тишина. Находиться рядом с Ником больше не могла. Рисковала вылить на него всё накипевшее, а ругаться при сыне всегда считала последним делом. Поднимаясь наверх, услышала звон сброшенной в раковину посуды, нецензурное выражение и оглушающий хлопок входной двери.

Лёша вышел из кухни какой-то поникший, расстроенный и притихший. В глазах стояла куча вопросов, но, видя в каком я состояние, он не решился их задавать, шустро уйдя в свою комнату. Мне ещё предстояло с ним поговорить, объяснить, почему родители расходятся, а самое главное, рассказать, что Никос ему не биологический отец. Вряд ли Игнат позволит это скрыть, так что услышать правду сын должен был от меня.

Ник, ожидаемо, не вернулся ночевать и, более того, пропал на всю неделю. Почему-то не сомневалась с кем он проводит незапланированную командировку. Перенервничал, бедненький, перепсиховал так, что понадобилась расслабляющая терапия. Странно, но больше это не задевало так сильно. Решившись на развод, я как будто разорвала последнюю, связующую нить между нами.

Для меня на тот момент спасением стала работа. Она отвлекала от мыслей о Немцове, позволяла не думать о будущем и не зацикливаться на перипетиях настоящего. Натка воевала с токсикозом, Стас боялся от неё отойти, а я весь день пропадала в кофейне. Компанию мне составлял Ларик, отказавшийся вместе с Лёхой квартироваться у Ростовских. Так с ним и работали — я, закопавшись в документах, и он на моих коленях. Иногда забирался в переноску и засыпал там, зарывшись мордой в одеяльце.

Ник не звонил, не присылал сообщения, и не выходил на связь. Может я себя накрутила, но мне казалось, что Арнеон о чём-то догадывается. Слишком часто он стал забегать на чашечку кофе, проницательно сканируя меня.

— Где, говоришь, Никос? — прищурился свёкор, впиваясь льдистым взглядом в моё лицо.

— То ли командировка, то ли учения, — уверенно лгала я, растягивая губы в невинной улыбке. — Он на повышение идёт. Приходится много работать.

— Почему телефон недоступен? — налегал Арнеон, пытаясь вытянуть правду.

Что я могла ему сказать? Раскрыть секрет Ника? Позволить отцу разочароваться в сыне? Это их семейные отношения. Пусть разбираются сами.

— Он его дома забыл. Пришлось выключить, чтобы не разрывался от звонков, — пожала плечами, прячась за кружкой с чаем.

— Может Алекса дашь нам на выходные? — наконец отступил, либо поверив, либо решив додавить потом. — Пелачка соскучилась, да и я с удовольствием свожу внука на аттракционы и постреляю с ним в тире.

— Конечно дам, — с благодарностью сжала его ладонь. — Лёшка будет рад.

Почему-то захотелось расплакаться от его слов. Суровый мужчина, воспитывающий собственного сына в спартанских условиях, и в это же время постоянно балующий приёмного внука. Представляю, как бы он крутился вокруг кровиночки, рождённой от Ника. Вспомнила папу, внезапно ушедшего из жизни. Вот, кто сходил бы с ума от маленького непоседы.

— Ира, если Никос не справляется или обижает тебя, ты мне скажи. Его любимый ремень до сих пор висит в кабинете за дверью, — перед уходом строго добавил Арнеон, обнимая на прощание.

— Всё хорошо, — погладила его по плечу, глубоко вдыхая и часто моргая от жжения в глазах. — Мы справимся.

— Что ты здесь делаешь, Игнат? — выдавила из себя, машинально подтягивая ноги к груди и пытаясь скрыться от пожирающего огнём взгляда. Всколыхнулось давно забытое ощущение, что я голая выставлена на показ всему дому. — Уходи. Сейчас муж вернётся.

Тихую музыку перекрыл раскатистый хохот, отскакивая от золотистой плитки. Почему-то, не возникло сомнений, что он знал где сейчас находится мой блудный супруг, и от этого почувствовала себя ещё более раздетой и беспомощной.

Странно, я столько унижений вынесла от него, научилась приспосабливаться и давить в себе присущие человечеству стыд и стеснение, но именно перед ним было до боли позорно за голубизну Никоса. Будто жизнь снова надо мной посмеялась, демонстрируя Немцову мою несостоятельность в выборе партнёра. Словно мне суждено собирать грязь, притягивая её магнитом.

— Не смеши, Ирина, — наконец успокоился и с какой-то брезгливостью прошёлся по обстановке ванной комнаты. — Тебе не хуже меня известно, где сейчас твой гомик. Могу даже показать фото и видео, раз ты ещё не до конца поняла с кем связалась.

— Избавь меня от своих развлекательных подборок и от своего присутствия, — поморщилась, ёжась в остывшей воде. Мне хватило услышанного по телефону. До сих пор, глядя на Ника, в голове раздаётся тот его шёпот и протяжный стон.

— Нам пора поговорить, Ира, — тяжело вздохнул Игнат, встряхнув и расправив полотенце. — И пока ты меня не выслушаешь, я не уйду.

Не уйдёт. Знала. Немцов всегда был упрямый и безгранично настырным. Рогом упрётся, но добьётся задуманного. Так что от беседы мне невозможно было уйти.

— Выйди, — протянула руку к полотенцу, но он его отдёрнул, отодвигаясь в сторону.

— Думаешь, за семь лет я забыл, как ты выглядишь без одежды? — выгнул бровь, медленно ползя взглядом по моим ногам. — Поверь, помню каждую родинку и её расположение, цвет сосков и форму груди, твой вкус, насыщенный возбуждением. Все эти годы я выживал благодаря своим воспоминаниям.

Волна жара захлестнула с головой. Не сомневалась, что, не смотря на озябшую бледность, тело стремительно покрывала смущённая краснота. И я помнила. Помимо унижения и страданий были страстные ночи, взрывные оргазмы, нежные ласки. Немцов умудрился сделать больно, и одновременно доставить удовольствие. Как не горестно вспоминать, но в той квартире я была немножечко счастлива.

— Отвернись хотя бы, — сдалась его присутствию. — Я замёрзла.

Игнат хмыкнул, отвернулся и не глядя протянул мне полотенце. Поспешно поднялась, выхватила махровую защиту и обмоталась ей, следя за напряжённой спиной мужчины. Волнуется, раз так старательно расправил лопатки и вытянул шею. От расхлябанной расслабленности ничего не осталось. Странно было видеть Немцова таким.

Протиснулась мимо него в спальню, открывая дверцу шкафа и прячась за ней. Можно было обойтись халатом, но казалось слишком опасно сверкать голыми ногами перед ним. Заморочилась, надев бельё, джинсы, футболку с длинными рукавами. Чем меньше открытых частей тела, тем безопаснее ощущала себя в замкнутом помещение рядом с Игнатом.

— Пойдём, кофе тебе налью, — отвлекла его от рассматривания фотографий, развешанных на пробковой доске. На ней блестела глянцем в свете ламп вся Лёшина жизнь со дня рождения.

— Можно мне взять одну? — севшим голосом попросил Игнат, не поворачиваясь ко мне. Идеально прямая спина ссутулилась, а плечи опустились вниз.

— Возьми, — не смогла отказать, наблюдая, как он тянется к карточке, где я на больничной кровати, а сморщенный сын лежит на мне. Её он и снял, бережно убрав в нагрудный карман рубашки.

Пока машинка перемалывала зёрна и шипела, цедя кипяток, Немцов сидел за столом и не сводил с меня глаз. Нервничал, крутил пальцами овощной нож и, скорее всего, проговаривал про себя речь. Чтобы он не сказал, вряд ли бы это как-то исправило сотворённое в прошлом. Слишком убийственными были последствия, поломавшие меня.

— Лет сорок назад трое друзей, заканчивающих последний курс экономического факультета, решили заняться бизнесом, — начал Игнат, вцепившись в кружку с горячим кофе. Походу, пить он не собирался, а использовал как якорь, удерживающий его на месте. — Нюанс был в том, что деньги на реализацию оказались только у моего отца, поэтому основным собственником стал Лев, а остальные получили по небольшому проценту и по приличной по тем временам зарплате.

— Папа говорил, что знаком со Львом ещё со школы, а о третьем участнике умолчал, — тихо заметила, заподозрив, что тот неизвестный товарищ оставил след в этой истории.

— Алексей, как ты сама знаешь, оказался прошаренным в финансах, — продолжил, изобразив неопределённый жест рукой. — Красный диплом, варящая голова. Он ни раз вытаскивал компанию из жопы и предотвратил ни одну потерю дохода. Артур, третий друг, имел очень креативный мозг и его идеи зачастую удачно выстреливали. Так они и крутились, развивая общее дело. Артур часто таскал с собой младшую сестру, Алиску, которая по уши влюбилась в Алексея, а по самой Алисе неровно дышал мой отец. Не знаю, чем бы в их треугольнике всё закончилось, но на выпускной Алиса пришла с подругой. Юлия сильно отличалась от боевой и активной Алисы, была тихая, скромная и предпочитала книжки увеселительным мероприятиям. Наверное, этим она и взяла Алексея, который через пару месяцев сделал ей предложение. Алиса, разозлилась и вышла замуж за Льва, надеясь, что Лёша одумается и пожалеет, что выбрал не ту.

— Не пожалел, — отрицательно мотнула головой. — Папа до безумия любил маму и никогда не смотрел на других женщин. Даже после смерти предпочёл всю нерастраченную любовь отдать мне.

— Да, Алиса промахнулась, но, благодаря её глупому поступку на свет появился я, — добавил Игнат, как-то невесело усмехнувшись. — Знаешь, именно выбор Алексея запустил маховик последующих разрушений, докатившихся и до нас.

Он говорил, говорил, говорил. Где-то с надрывом ребёнка, брошенного родителями из-за противоречий, сломавших семью, иногда, переходя на шёпот от удушающих эмоций, подпитанных ядовитой ненавистью.

Друзья с упорством строили свой бизнес, дистанцируясь от проблем, пронизывающих до дыр, собственное личное счастье. Если мои родители смогли побороть все невзгоды, заплатив в результате слишком большую цену, то у Немцовых каждый день заканчивался скандалом.

Лев старался, надеялся, что жена, родив ребёнка, успокоится и похоронит свою амбициозную любовь-ненависть к Алексею, но с каждым месяцем, с каждым годом противостояние только набирало обороты. Алиса не упускала случая, чтобы не напомнить с сарказмом о проблемах четы Светловых с продолжением рода. Дошло до того, что мать Игната в открытую начала пенять Алексею в бестолковом выборе супруги.

— А ведь этот малыш мог быть твоим, Лёша, — всё чаще вылетало из её рта. Достаточно было смочить горло вином и Алису несло.

В какой-то момент Светлов отказался посещать семейство Немцовых и до минимума сократил своё участие в общем бизнесе. Благодаря самоустранению правой руки, на арену вышел Артур. Сначала его идеи удачно двигали растущую компанию, но со временем их бредовость стала зашкаливать, затягивая детище в рискованные схемы. Ситуация вокруг Льва накалялась, угрожая взорваться либо дома, либо на работе.

Взрыв произошёл. Одновременно. Уголовное дело на руководителя фирмы, арест счетов и имущества, бегство Артура и скандал, послуживший исчезновению из жизни двухлетнего Игната матери.

— Я совсем её не помню, — с болью в голосе прошептал он. — Отец уничтожил все фотографии, вытравил всю память. Мне долго снился один и тот же момент. Слёзы матери, умоляющей дать возможность видеться с сыном, и ор отца, сопровождающийся крушением мебели.

Если моё детство строилось на тёплых воспоминаниях папы, рассказывающего только хорошее о любимой жене, то Игнату всё время вбивалась в мозг тёмная ненависть. Кукушка, предательница, сука, подстилка — то немногое, что звучало из уст Льва.

Не удивительно, что мальчик старался во всём быть похожим на отца, а воспоминания о матери вызывали лишь брезгливое передёргивание плечами.

Алексей вернулся в почти развалившуюся компанию, выложившись на полную, чтобы очистить и поставить её на ноги. Благодаря своим знаниям он занял заслуженное место советника, заместителя и второго человека в разрастающейся империи Немцова. А Артур Сорматов исчез вместе со своей сестрой на долгие годы.

Он появился в самый подходящий момент, когда Игнату казалось, что тот готов взвалить на свои плечи сложные проекты, а отец, прислушивающийся к мнению Алексея, противился инициативе сына. Вспыльчивый, обиженный, ущемлённый — таким его взял в обработку Артур.

— Он так умело играл на моей злости и возрастном эгоизме, что я во всём стал винить твоего отца, — усмехнулся Игнат, отодвигая чашку с остывшим кофе. — Дядя искусно вложил в мою голову уверенность в то, что Светлов хочет наложить лапы на всё состояние Немцовых. Порывшись в сейфе, я нашёл документы, подтверждающие наличие крупного пакета акций в собственности Алексея. Последней каплей стал рассказ о матери.

Казалось, Игнат перенёсся в тот самый день, когда сердце Льва остановилось навсегда. Стеклянные глаза, перекошенное в страдальческой гримасе лицо, неестественно дёргающиеся крылья носа, побелевшие от напряжения кулаки.

Артур в красках поведал племяннику о завязавшейся интрижки между Алисой и моим папой, о их решении сбежать вдвоём, о последующем решении Алексея порвать эту связь и вернуться к жене и о попытке устранения навязчивой любовницы.

На и так уже отравленную душу Игната была вылита очередная грязь. Убедить в том, что Светлов организовал встречу испанца с Алисой, а фактически подложил её под горячего красавца, занимающегося поставками шлюх в публичные дома, оказалось до неприличия легко. Оказалось, что его мама не сама ушла от отца, а её похитили и продали в рабство.

Артур подкрепил слова доказательствами, всучив парню стопку фотографий двадцати с лишним летней давности, где призрачно знакомая молодая женщина извивается вокруг шеста, позирует в белье на шёлковых простынях и провокационно заглядывает в камеру.

С ними и пошёл Игнат к отцу выводить Светлова на чистую воду. Он кричал, не давал вставить Льву слово и в бешенстве отыгрывался на мебели в кабинете, пока старший Немцов не сполз на пол, вдавливая руку в грудь.

После похорон сын занял место отца, негласно введя в правление Артура. В тот момент колесо со всем дерьмом разогналось, и остановить его не представлялось возможным. Вывод крупных сумм, такие удобные доказательства вины моего папы, такая удачная возможность отомстить обидчику, уничтожившему родителей. Зуб за зуб. Кровь за кровь.

— Поначалу я упивался своей местью и твоими страданиями, — выплыл из воспоминаний и поднял на меня поплывший взгляд. — Мне казалось, что я недостаточно тебя унизил, не добрался до дна твоей боли, не до конца сломал. Меня раздирало от желания уничтожить Алексея через дочь, чтобы он испытал всё, что перенёс маленький мальчик, у которого украли мать.

— Ты добился своего, Игнат, — покачала головой, обнимая себя за плечи. — Сломал меня, уничтожил папу. Уверена, он умирал от неменьшей боли, чем испытал ты.

— Я только после похорон стал осознавать, насколько опустился, — зарылся руками в волосы, оттягивая их и склоняясь лбом к столешнице. — Гнал отрезвляющие мысли, запивал алкоголем зачатки совести. В отъезде, вроде, сознание прояснялось, а возвращаясь снова попадал под давление со стороны Артура. Злился, продолжал срываться на тебе, но всё чётче понимал, какой же я ублюдок.

Как часто желала ему испытать хоть малую часть того, что вынесла я, как сильно ненавидела и проклинала, всматривалась, пытаясь отыскать мальчишку, не пропитанного ядом. Стало ли мне легче от его исповеди? Наверное, нет. Простила ли мужчину, сидящего передо мной? Скорее всего да. Не забыла, просто отпустила прошлое. Больше не желала смерти. Пусть уживается со своей совестью.

— Знаешь, я ведь нашёл мать три года назад, — глухо проговорил, отрываясь от стола. — Она счастлива замужем за своим испанцем, растит двух дочерей и, почти, не вспоминает о брошенном сыне. Оказалось, что Артур намеренно ввёл меня в заблуждение. Да, Алиса любила твоего отца, но он никогда не проявлял к ней интереса. А встретив Энрике, поняла, что к Алексею была всего лишь симпатия и уязвлённое самолюбие. В тот день она просила у Льва развод, а он выдвинул условие отказа от меня. Алиса согласилась, подписала бумаги и исчезла из нашей жизни.

— Зачем всё это надо было Артуру? — не удержалась от вопроса.

— Сорматов считал себя обманутым, уязвлённым. Им двигала зависть, жадность и злость. Он решил уничтожить твою и мою семью через меня, — невесело улыбнулся одним уголком губ. — Нашёл самое слабое звено во всей цепочке.

— Что с ним сейчас?

— Сбежал. Уничтожил всё и сбежал.

Игнат ушёл, как и обещал. Закончил изливать душу, потрепал между ушами Ларика, с тоской во взгляде обвёл фотки более позднего периода жизни Алексея, развешенные на стене, и осторожно прикрыл за собой дверь, растворяясь в темноте ночи. Я же добавила в бокал вина, достала нарезку с сыром и обосновалась на заднем дворе, забравшись с ногами на качели.

Состояние чёрной дыры, бесконечной, густой, клубящейся, уходящей далеко за пределы зрительных возможностей, заканчивающейся где-то там, за границей всего живого. Лишь россыпь нереальных звёзд, затерянных во вселенной, рассеявших глубокую темень, не давала увязнуть сознанию в отголосках прошлого.

До сих пор не могла понять, как один человек смог уничтожить две семьи и дело всей их жизни. Как можно так ненавидеть, чтобы играть чужими судьбами?

Чувствовала себя обслюнявленным шариком, который надували, сдували несколько раз, мусолили, трепали, а потом за ненужностью проткнули, потому что надоел. Вот и я, как то потрёпанное изделие резинового производства, расползлась по покачивающемуся дивану, держась трясущимися руками за ножку бокала.

Сколько я так просидела, пялясь в сереющее небо, постепенно озаряющееся приглушённой палитрой золотистых мазков, становящихся с каждой минутой всё ярче и насыщеннее. О том, чтобы поспать, совсем не шло речи. Не смогла бы, погрузившись в прошлое, которое усиленно закапывала кипрским песком, пропитанным солью и жаром.

Вот я нахожусь в кабинете Немцова и согласно киваю головой. Влюблённая глупышка. Тогда ещё не знала на что подписываюсь, что потеряю и приобрету. Можно ли считать рождение сына равносильным потери отца? Вряд ли. Ничто и никто не может смягчить смерть самого близкого и родного человека. Однако, Лёшка стал смыслом жизни, дал силы идти дальше, научил радоваться и сделал по-настоящему счастливой.

Дождавшись всплывший солнечный диск, привела себя в порядок, подхватила Ларика и поехала в кафе. Могла устроить себе выходной, но мысль остаться в пустом доме вызывала нервную дрожь. Можно было забрать Лёху, провести весь день в кругу Ростовских, только видеть пока никого не хотелось. Одиночество, под завязку загруженное делами и заботами то, что требовалось моей потрёпанной душе.

В общем-то, время до вечера пробежало незаметно. Одобрение нового меню, отбор снимков для сайта и для рекламных буклетов, дегустация нового торта с добавлением солёной карамели и мятной крошки, рассмотрение дополнительных поставщиков молочки и фруктов.

Созвонившись с родителями, договорилась оставить сына у них ещё на день. Наверное, мне нужно было ещё время, чтобы перелопатить всё прошлое и, либо смириться с ним, либо выдрать и выбросить. В том состояние, как сейчас, я вряд ли смогу долго существовать. Как долбанные качели, кидающие туда-сюда.

Вернувшись домой, ощутила всю тяжесть гнетущей усталости. Этакий откат, высосавший остатки сил, подпитывающихся рабочей суетой. Стоило расслабиться, так сразу загудела голова, заныли мышцы спины, налились свинцом руки и ноги.

Отписалась Наташке, что ложусь спать, заперла входную дверь и поднялась в спальню. Сколько надежд было, когда выбирали этот дом, координировали рабочих, подбирали цвета стен. Тогда я обещала стать хорошей женой, сделать всё для счастья сына и мужа. Благодарность затмевала разум, ослепляла, притупляла трезвость мыслей. К чему пришли? Противно и тошно.

Несмотря на раздрай в душе, уснула моментально. Сказалась бессонная ночь и тягостные думы. Разбудил звон разбитого стекла, грохот сносимой мебели и крепкий мат, доносящийся снизу. Сразу поняла, что вернулся Ник, и состояние его далеко было от нормального. Пьян, скорее всего, с трудом стоял на ногах, занося своё тело внутрь.

Раньше Никос такого себе не позволял. Господи, да о чём я? Ещё полгода назад он многое себе не позволял, а я прочно удерживала розовые очки, чтобы ничего не замечать.

Побуянив на кухне, супруг угомонился, устроившись на диване в гостиной. Сон как рукой сняло, но, почему-то, я продолжала лежать в кровати, рассматривать потолок и прислушиваться к тишине. Знаете, боялась спуститься вниз и увидеть расхлёстанного мужчину со следами хорошо проведённого времени в чужих объятиях. И нет, это не ревность. Может гордость, может собственнический инстинкт, может жалость к самой себе.

Утром по-тихому выскользнула из дома, вцепившись в переноску и сжав ключи от машины в кулаке. Все разборки решила оставить на вечер, трусливо надеясь, что при Лёшке Ник постесняется выяснять кто прав, кто виноват.

Оказалась права. Вернувшись, застали отца семейства за приготовлением ужина. Виноватый взгляд, бегающие глаза, хриплый с нервяка голос. Чувствовала, что причина не только в муках совести. Что-то произошло, и внутри Ника ощущался какой-то надлом. Не стала ничего говорить, да и зачем драть глотку. Я всё решила для себя, а он пусть и дальше ищет своё место.

Проведя совместный семейный ужин, трусливо спряталась с Лёшкой в детской. Вроде, взрослая женщина, а вела себя как сопливый подросток. Почему-то боялась оказаться с ним наедине в спальне, боялась, что Ник станет делиться со мной наболевшим.

Уложив сына, посидев рядом с полчаса, всё же направилась в супружескую комнату. За дверью ванной слышался шум воды, занавеска с тихим шелестом раздувалась от ночного ветра, запах стойкого, мужского парфюма щекотал ноздри. Всё, как всегда, если муж соизволил ночевать дома.

Собиралась уже лечь в постель и прикинуться спящей, когда мой телефон тренькнул входящим смс, осветив на пару секунд темноту вокруг экрана.

«Сдохни, тварь! Всё равно он будет моим!»

Я стояла и ошалело пялилась на эти два предложения. Знала, от кого они. Не первый раз получала такие послания. Только сейчас не представляла, что делать. Сунуть под нос неверному супругу, или стереть и забыть? Не заметила, как в ванной комнате стихла вода, как тихонько скрипнула дверь.

— Что-то случилось, Ир?

Господи. Это был самый тупой вопрос, исходящий от него. Случилось не что-то. Случился развал семьи, в котором виноват мой муж, увлекающийся себе подобными. Это даже не измена, а настоящее предательство. Относительно ко мне, к Лёшке, к родителям. Столько лет врать, скрываться, окружать ложью родных. А тут всего лишь сообщение от чрезмерно ревнивого мужика, в чьей постели Никос отрабатывает супружеский долг.

— Ира, не молчи. Я знаю, что виноват. Мне не надо было срываться, беситься и обвинять тебя. Больше такого не повторится. Вы с Алексом моя семья, и я всё сделаю для вас.

Сейчас Ник напоминал знаменитого кота из Шрека. Так же сводил домиком брови и давил на жалость своими нереальными глазами чистейшего неба. Когда-то именно эта глубокая голубизна радужки заставила меня зависнуть и забыть, как дышать. Кто же знал, что цвет глаз так точно отражает его натуру.

Теребила в руке телефон, нервно сжимая пальцами, и никак не могла решить, стоит ли ещё больше обострять обстановку. Вряд ли очередной конфликт сможет что-либо изменить в ненормальной ситуации, нагнетающейся с каждым прожитым вместе днём. Европейские ценности, свобода выбора и самореализация. Красивые, гордые слова, с червоточиной в самом центре. Никогда не думала, что по мне так лихо ударит этими принципами.

Вибрация обожгла вспотевшие ладони, и, издав булькающий звук входящей смс, телефон плюхнулся на пол. Экран маякнул световым сигналом и потемнел, скрывая абонента и послание.

— Это он? Немцов? — несдержанно рявкнул Ник, преодолевая расстояние между нами. Странно, как быстро изменилось его лицо. Ту милую, жалостливую мордашку моментально перекрыл, гневный оскал.

За гаджетом метнулись одновременно, но я оказалась на десятую часть секунды быстрее. Шагнула назад, отвернулась и разблокировала аппарат.

«Не исчезнешь сама вместе со своим ублюдком, пожалеешь!» — высветилось жирной строкой.

— Да нет, не Немцов, — сунула в лицо супругу угрозу. — Всё намного хуже.

Никос прищурился, прочитал, дёрнул кадыком и стиснул челюсть. Взгляд потух, по скулам пошли красные пятна. Волновался, переживал. Только мне было не понятно — за меня, или за любителя пописа́ть. Тяжёлая пауза давила на виски́, отравляла кислород, с таким трудом проникающий в лёгкие.

— По какому праву твой любовник угрожает мне? — надвинулась на него, оттесняя к выходу. — Можешь ознакомиться с предыдущим сообщением. Уверена, оно не оставит тебя равнодушным. Такая любовь. На разрыв прям.

— Ир, послушай. Мы расстались, навсегда. Я выбрал вас, порвал с ним все отношения. Лео пишет всё это со зла. Войди в его положение. Расстроился, выпил. Он ничего тебе не сделает, успокойся.

— Успокоиться? — толкнула его в грудь, придя в бешенство от монолога. — Ты идиот? Он угрожает мне и сыну, а я должна входит в его положение? Тебе мало того, что ты унизил меня, так ещё предлагаешь мне сносить оскорбления от постороннего мужика, который страдает по моему мужу? Бред. Останови своего неадеквата, или мне придётся обратиться к Арнеону. Уверен, что хочешь этого?

— Остынь, Ир. Не вмешивай сюда родителей, — побледнел, оттягивая горловину футболки. — Я разберусь. Обещаю. Мне надо уехать на два дня, а когда вернусь, сразу с ним поговорю.

— Очередная командировка? — не смогла не съязвить.

— Действительно командировка. Клянусь. В документах приказ и поставленные задачи. Проверь, — засуетился, перекосившись от моей издёвки. — Скоро и их не будет. Через три недели получаю новое назначение. Пересаживаюсь в кабинет.

— Когда уезжаешь? — примирительно сбавила обороты. Мало ли, куда его отправляют. Вдруг из-за ошибки, допущенной после ругани, кто-нибудь пострадает.

— В пять утра должен быть в штабе, — слегка расслабился, выдыхая. — Соберу вещи и посплю несколько часов в гостевой, чтобы не разбудить тебя.

Теперь облегчённо выдохнула я. Какое-то ненормальное ликование внутри, будто что-то, натягивающее злость и обостряющее чувство омерзения, лопнуло в груди. Оказалось достаточным услышать о возможности не делить постель, как по телу растеклось покалывающее умиротворение.

Ещё бы провалиться в сон. Увы. Я слушала, как за стенкой ворочается Ник, как невнятно бубнит сын, как по карнизу лупит короткий дождь. Смотрела, как первые лучи несмело вползают в окно, как тени трусливо исчезают в углах.

Урчание заведённого движка и глухой хлопок дверцы стали спасительным концом бесполезному лежанию. Как же долго тянется ночь, когда бедный мозг раскаляется от мыслей. В общем-то, встала я, окончательно решив к возвращению Никоса освободить дом. Поживём пока у Ростовских, а потом найдём под съём жильё.

Странное всё-таки существо, человек. Стоит принять обдуманное решение, как в голове появляется какая-то одуряющая лёгкость. Становится проще воспринимать проблемы и неприятности, совсем не ощущаются бессонные часы.

Планируя вечером заняться сбором вещей и переездом, с удовольствием разбудила Алёшу, приготовила завтрак, завезла его к друзьям и с щемящей радостью поехала на работу. Пока стояла в привычной пробке, воображение фонтанировало свежими идеями. Нам нужны новые салфетки радужной расцветки, смена скатертей, яркие краски в украшение тортов и пирожных.

Последний месяц лета щедро делился солнцем и красотой. Стены домов, увитые лианами с гроздьями умопомрачительных цветов, персики на деревьях, лопающиеся от сладости, море, тянущее приторной солью и раскалённым песком. Если и есть рай на земле, то он, наверняка, расположился здесь.

Не заметила, как пролетел день. Из-за отсутствия в кабинете окна, совсем потерялась во времени и отвлеклась от монитора только со стуком в дверь.

— Закрываемся. Идёшь, или ещё поработаешь? — устало присела на стул Рамина, гладя уснувшего в переноске Ларика.

— Посижу немного, — потянулась, выпрямляя одеревеневшую спину. — Хочу отчёт закончить. Можешь кофе перед уходом налить?

— Два кусочка сахара и молоко? — улыбнулась помощница, направляясь в зал. — Любимый пирог захватить? Как раз осталось пару кусочков.

— Не откажусь, — кивнула, откладывая в сторону накладные от поставщиков.

Составив мне компанию за поеданием выпечки, Рамина пожелала хорошего вечера и ушла домой. Долгожданная тишина накрыла кафе. Монотонное щёлканье пальцев по клавиатуре, нескончаемый ряд цифр, мерное посапывание щенка, неспешное тиканье секундной стрелки на часах в виде торта.

Из забытья вывела трель телефонного звонка. Смутно знакомый номер, тупая боль в голове, едкий запах дыма. Как в замедленной съёмке разблокировала экран, провела вверх по зелёной иконке, с трудом подняла потяжелевший аппарат к уху.

— Смешно, — резанул по барабанным перепонкам незнакомый, мужской голос. — Ники всю жизнь борется с пожаром, вытаскивает из огня посторонних людей, а свою жену спасти не смог. Но ты не переживай. Я подставлю ему плечо в трудную минуту, поддержу, буду всегда рядом. В конце концов он останется со мной, а от твоего ублюдка я избавлюсь позже.

Уронила руку на стол, собрала последние силы, выдирая свинцовое тело из кресла. Где-то в углу скулил Ларик, в панике забившись под сейфом, там за стеной трещали языки пламени, жадно вылизывая стены и деревянные балки под потолком. Дёрнула дверь, надеясь всё-таки выбраться, но что-то снаружи не давало её открыть.

Говорят, в последние секунды бытия перед глазами пролетает вся жизнь. Чушь. Меня парализовало от страха. Липкого, продирающего насквозь каждую часть тела, забивающего лёгкие и лишающего возможности дышать. Всё, о чём я могла думать в этот момент, так только о том, что Лёша останется сиротой, а сумасшедшему, устроившему поджог, преступление сойдёт с рук.

Боже… Его угрозы в адрес моего сына… Как Никос мог связаться с неуравновешенным типом и подвергнуть опасности нашу семью?

Семья. Сегодня утром у меня ещё была семья. Не самая правильная и крепкая, но была. Сейчас же я стояла в полушаге от самой ужасной смерти, которую только можно придумать. Гореть заживо… Уверена, что больнее этого не может быть. Паника, агония, истерика. Кричала, билась в дверь, пыталась набрать номер службы спасения, но руки отказывались слушаться, а трясущиеся пальцы не попадали на нужные цифры.

Серый, горький дым заволакивал тесное помещение, резал многочисленными осколками горло и проникал внутрь. Пульсирующая боль в висках, головокружение, накрывающая темнота и галлюцинации. Никогда не думала, что последним увиденным станет призрачный образ Игната — человека, из-за которого я пришла к такому концу.

— Ира, не закрывай глаза, не отключайся. Слышишь? Давай, возвращайся ко мне, — настойчиво тянул голос Немцова. — Воды! Разойдитесь, ей надо больше воздуха!

Приподняла отяжелевшие веки, проморгалась, стряхивая мутную резь. Губ коснулось горлышко бутылки, и от воды разразился сильный кашель, выворачивающий наизнанку.

— Ещё глоток, Ириш, — приподнял мою голову Игнат, заливая очередную порцию жидкости. — Как же ты меня напугала. Если бы я не успел.

Вокруг галдели любопытные прохожие, вдали надрывались сирены скорой помощи и пожарных машин, а надо мной нависал Немцов, перепачканный сажей. Не галлюцинация. Он, действительно вытащил меня из огня, рискуя своей жизнью.

В толпе гавкнула чья-то собака, и я резко подорвалась, осматривая периметр. Ларика нигде не было. Не уследила за малышом, бросила в кабинете.

— Игнат, — вцепилась в плечо Немцова. — Там остался щенок. Ларчик погибнет. Он не сможет самостоятельно выбраться.

— Ир, там всё горит, — отрицательно замотал головой. — К нему не добраться. Я тебя еле вытащил.

По щекам потекли слёзы, губы перекосило от боли, прострелившей внутренности в груди. Представила, как бедный Ларик мечется по каморке, отрезанный стеной огня.

— Сиди здесь и никуда не лезь. Слышишь меня, Ира?

Кивнула, не понимая, чего хочет от меня Немцов. Он мазнул по моему лбу губами, поднялся, глянул, как в последний раз, и побежал к горящему зданию.

— Игнат, вернись. Туда нельзя, — крикнула, но из раздражённого горла раздался только хрип.

Какие-то секунды, и Немцов скрылся в адовом пекле. Минуты растянулись в часы, пока я не отрывала взгляда от столпа дыма, вырывающегося из окон. Стёкла на них уже осыпались от языков пламени, пожирающих всё на своём пути.

Истеричные звуки сирены оглушающе давили на слух, треск жара лупил по нервам. Команда спасателей раскатывали рукава, когда из пылающего входа выскочил очумелый Ларик, а следом раздался взрыв, обрывающий что-то у меня в груди.

— Игнат! — бросилась к зданию, где совсем недавно было наше кафе. — Сволочь, выходи оттуда!

Меня кто-то поймал за талию, скручивая и не пуская, а я, рыдая и хрипя, смотрела, как пожарные распыляли из брандспойтов пену, прибивая пламя.

Знаете, когда-то я думала, что ненавижу его, что готова убить, если он посмеет приблизиться ко мне. Проклинала, желала смерти, надеялась, что Немцов будет страдать. Теперь же меня захлестнула такая пустота, будто что-то важное вырвали из сердца. Непроглядная темнота, ощущение, что кровь застыла в венах, а насос застопорился, отказываясь прогонять ледяную жидкость.

Странная штука — любовь. Иногда, она состоит из безоблачного счастья и безграничного тепла, бывает, эта зараза выедает нутро, доставляя боль и страдание, временами чувства прячутся так далеко, что вернуть их на поверхность очень сложно. Сложно, но в моменты короткой смерти возможно.

— Здесь человек! Врачей! — прорезал натяжный гул чей-то крик.

Впилась туда, наблюдая со стороны, как мужчины в жёлтых комбинезонах вытаскивают Игната, обездвиженного и с неестественно вывернутыми ногами, как к нему подбегают врачи из скорой, раскладывая носилки, как его накрывают защитной тканью и в почерневшую руку вставляют иглу от капельницы, как грузят в фургон с крестом и спешно увозят в неизвестную сторону.

— Жив? — только и смогла вымолвить, давясь солью от слёз.

Слабость накатила внезапно, и, стоило ослабнуть хватке, удерживающей меня, как я сразу стекла на землю, тупо пялясь на скрывающиеся вдалеке стопари скорой. В себя привёл Ларик, запрыгнув на колени. Щенок дрожал, скулил и жался к животу, пытаясь влезть под блузку в поиске защиты.

— Вам надо в больницу, — тронула за плечо женщина в полицейской форме. — Пройдёмте со мной. Вам необходима помощь.

Даже не поняла, как меня запихнули в машину, нацепили кислородную маску, и автомобиль, дёрнувшись, покатил в медицинское учреждение. Так и сидела, прижимая к себе малыша, всё же забравшегося под кофту, часто дыша и думая о Немцове. Жив ли? Выкарабкается ли? Не останется ли овощем?

В больнице меня сразу накачали успокоительными. Ларика взяла сердобольная санитарка, пообещав присмотреть за ним, а я осталась под присмотром врача, измеряющего давление, прощупывающего узлы на шее и распоряжающегося о лекарственной терапии.

Лёжа под капельницей, не оставляла попыток узнать, где Игнат. Дёргала каждого заходящего, но в ответ все пожимали плечами. С места крупной аварии привезли много пострадавших, и в стенах учреждения был настоящий коллапс.

Выпросила у медсестры телефон, уговорив оставить меня на пять минут в одиночестве. Надо было предупредить Стаса и озаботить его защитой семьи. Видно, дым спутал моё сознание и заблокировал память. Его номер вспомнить так и не смогла, пришлось звонить Наташе и просить дать трубку мужу. Старалась скрыть беспокойство в голосе, соврав ей, что заработалась с рекламным материалом и не могу найти свой аппарат.

— Бросила где-то. Позже поищу. Сейчас нужен Стас по вопросу пожарной безопасности, — успокоила её и, вроде, не сильно обманула.

Голос Ростовского звучал ровно, что не могло меня не радовать. Значит им ещё не звонили, и о случившемся они не в курсе. Натке совсем нельзя волноваться, поэтому попросила его отойти от неё подальше.

— Время уже позднее. Ты где, Ира? — всё-таки ненавязчиво проявил своё беспокойство Стас.

— Любовник Ника слетел с катушек и поджёг меня в кафе. Он угрожал Алёше. Тебе надо обеспечить ему и твоим защиту, — вывалила на одном дыхание, боясь поддаться действию успокоительного и не успеть сказать самое важное. — Меня разместили в больнице. Игната тоже отвезли куда-то сюда. Он совсем плох.

— Я позабочусь обо всём. Постарайся не вмешивать полицию.

Стас сбросил вызов, а меня привлёк звук открывающейся двери.

— Инспектор Андреас Сотерио, — зашёл мужчина средних лет в полицейской форме. — Мне надо задать вам вопросы.

Он спрашивал мои данные, записывал контакты места проживания, интересовался родственниками и знакомыми, а я мучительно пыталась подобрать ответы на его вопросы. Ростовский лучше знал, что стоит говорить, а о чём умолчать, поэтому, как дурочка, на все расспросы качала головой.

— По предварительным данным в вашем кафе совершили поджог. Постарайтесь вспомнить, вам кто-нибудь угрожал? Может, были какие-то конфликтные ситуации?

— У нас очень маленький бизнес, не приносящий большой доход. Нам нет смысла угрожать.

— Может недовольный покупатель? Скандал на фоне отравления или плохого обслуживания? — не унимался инспектор, проницательно сканируя меня.

— Мы продаём только свежие пирожные, — вспылила, тратя последние силы на протест. Устало откинулась на подушку, прикрывая глаза.

— Уверен, все так говорят. Всё же, постарайтесь вспомнить, вдруг что-то странное происходило в последнее время.

В моей жизни столько странного произошло, что по ней можно снимать мелодраму с элементами триллера. Муж оказался не тем, кем считала его все эти годы, внезапно появившийся отец ребёнка с запоздалой исповедью, от которого скрывалась несколько лет, сошедший с ума любовник Никоса, решивший устранить меня самым жестоким способом.

— Обязательно подумаю, — пообещала Сотерио. — А сейчас больше нет сил. Хочется спать.

— Отдыхайте, — недовольно процедил блюститель порядка. — Я зайду завтра, и мы продолжим.

Дверь знакомо щёлкнула ограничителем, и я отпустила себя, смирившись с успокоительными и погружаясь в сон. Разбудили меня неуверенное касание к плечу и тихий, матерный бубнёж.

— Стас… Лёша?

— С ним всё в порядке. Он и девочки в надёжных руках, — поспешил восстановить моё равновесие. — Зарвавшийся ублюдок залёг на дно, но мы его обязательно выкурим. Сука! До чего додумался! Я ещё твоего муженька к стоматологу отправлю за то, что подверг тебя опасности.

— Стас, Немцов… Ты его нашёл? — схватила его за пальцы, гася бушующий пожар.

— Каким боком здесь Немцов? — подался вперёд Стас, выгибая брови и нависая надо мной. — Так и не отстал?

Не отстал. И слава богу. Если бы он каким-то чудом не оказался рядом с кондитерской. Страшно думать о последствиях. А я ещё та дура. Отправила его обратно. Поставила жизнь щенка выше. Сама во всём виновата.

— Игнат вытащил меня… А потом Ларика, и сам уже не вышел. Видела, как его выносили пожарники и увозила скорая. Узнай, Стас, что с ним. Мне не дают информацию.

— Хорошо, — провёл ладонью по моим волосам, как раньше делал это папа. — Узнаю, а ты поспи. Врач сказал, что тебе сейчас нужен покой и длительный сон.

Почему-то, не могла больше расслабиться и последовать совету. Лежала, сдерживая желание скрючиться от ноющей боли в костях, и неотрывно смотрела на дверь, ожидая и боясь возвращения Стаса. Страшно было услышать от него, что Немцова больше нет. Не готова я была. Не так. Не сейчас. Прошло всё. Обида, злость, ненависть. Осталась пустота, распирающая грудную клетку. И это не последствие дыма, засевшего в лёгких. Это страх потери чего-то важного.

Ростовский вернулся через долгие полчаса, а возможно и час. По посеревшему, хмурому лицу было сразу видно, что с Игнатом всё совсем нехорошо.

— Говори, — не дыша, произнесла, вцепившись пальцами в край одеяла.

— Ожог четвёртой степени, шестьдесят пять процентов повреждения кожного покрова, врачи борются за его жизнь.

— Боже… — закусила губу, закрывая глаза. Горячие слёзы жёстко выжигали дорожки на щеках, а внутри всё разрывалось в клочья.

— Послушай меня, Ира, — присел Стас на край кровати, подтягивая к себе на колени и покачивая, как маленького ребёнка. — С такими повреждениями Немцов вряд ли выживет, а если и выкарабкается, то сомневаюсь, что останется прежним. Он не сможет влиться в социум и уравновешенно в нём существовать. Игнат расплатился за то, что отнял у тебя. Не делай глупостей. Живи дальше ради себя и Алексея.

— Что ты такое говоришь, Стас? — попыталась вырваться, но он сильнее сжал, удерживая руки стальными цепями. — Игнат пострадал из-за меня. Это я отправила его за Лариком. Я заставила сигануть в огонь.

Ростовский молчал, продолжая раскачиваться со мной из стороны в сторону и шумно дышать. Наверное, в его сознание, как и в моём, болезненно рушились стены, воздвигнутые для отсечения всего негатива, что в прошлом источал Немцов. А я тихо плакала, до крови кусала внутреннюю часть щеки и делала бесполезные попытки не сорваться в пропасть. В пропасть, в которой в данный момент почти не билось сердце Игната.

Знаете, с чем я столкнулась после произошедшего пожара? С беспричинной преданностью, со стопроцентной верой в человека, со слепой любовью, не признающей фактов и доказательств. Думаете, всё это было направлено на меня? Ошибаетесь.

— С ума сошла, Ира? Лео не мог такого сотворить, — спорил со мной Ник, нервно накручивая круги по палате, куда пришёл, как только узнал о происшествии. Вернулся из командировки, не застал меня дома и только после этого соизволил оборвать телефоны в поиске пропавшей жены. — Поугрожать со злости, потрепать нервы, выпив лишнее, согласен. Но поджог… попытка тебя убить… Нет. Я, как пожарник со стажем, могу с полной уверенностью сказать, что, скорее всего, в кафе была проблема с проводкой. Коротнуло, и деревянное покрытие занялось.

— Он запер меня в кабинете, Ник! — воскликнула, не веря в услышанное. Как я могла не замечать с кем живу? Как он так долго мимикрировал, паразитируя на сторонней доверчивости?

— Не неси чушь. Рухнула балка и перекрыла дверь, — с уверенностью отмёл мои слова Никос, перекатывая желваками по скулам и пряча руки в карманах брюк.

Наверное, его защита убийцы стала тем скальпелем, что без анестезии вырезал последние, тёплые связи между нами. Моё сердце кровоточило, глядя в бездонные глаза цвета чистого неба, а душа рыдала, окончательно отпуская совместное прошлое.

— Я подаю на развод, Никос, — выдавила из себя, отворачиваясь и сглатывая подступившую боль со вкусом соли. — Как только восстановлю паспорт.

— Нет. Я же бросил его, выбрал вас, — взревел, делая ко мне шаг и вцепляясь в плечо.

— Бросил, — кивнула, — но выбрал не нас. Уходи, Ник. Нам больше не о чем разговаривать.

— Ты не поступишь так с нами. Я семь лет отдал этому браку, — дёрнул, разворачивая к себе.

— Убери от неё руки, Ники, пока я не переломал их тебе, — шарахнул дверью Стас, перекрывая собой проём. Давно я его таким не видела. Резко очерченная квадратная челюсть, раздутые ноздри, брови, сомкнувшиеся на переносице, потемневшие глаза, вздувшиеся на предплечьях и шее вены. Зверь, готовый броситься и разорвать обидчика на мелкие кусочки.

— Не лезь, Стас. Мы сами разберёмся, — агрессивно выплюнул Ник, занимая выжидательную позицию и сжимая кулаки.

— Разберись сначала со своим голубым другом. И, если он вылезет из норы, передай, чтобы лучше прятался. Я найду его и закопаю.

— Поговорим дома, — кинул мне Никос, оскалился, но, решив не связываться с Ростовским, покинул палату, впечатав дверное полотно в стену.

— Как ты? — приблизился мой защитник и бережно притянул к себе.

— Нормально, Стас. Что с Игнатом?

— К нему не пускают, но врачи делают всё, зависящее от них, — вздохнул и отстранился, заглядывая в лицо и хмурясь. — Полиция приходила?

— Да. Они просмотрели камеры с улицы и увидели, как в кафе вошёл мужчина в маске и с двумя канистрами в руках. Когда всё вспыхнуло, он скрылся в соседнем переулке. Там камер нет, поэтому дальнейшее передвижение поджигателя отследить не удалось.

— Поехали домой, — слегка подтолкнул к выходу. — Дети постоянно о тебе спрашивают, и Наташка место не находит.

— А как же Игнат? — забуксовала ногами, разворачиваясь к Стасу.

— Тебя к нему всё равно не пустят. Как только будут новости, врач сразу позвонит его брату, то есть мне.

Следующие две недели больше напоминали ад. Восстановление сгоревших документов, беготня со страховой компанией, заведённое дело в полицейском участке, попытки Ника поговорить, приезд Арнеона и требование назвать причину моего решения подать на развод.

Отделалась общими фразами о несовместимости характеров и отправила выяснять отношения с сыном. Поняв, что от меня ничего не добьётся, свёкор сжал мою руку, похлопал по ней и пообещал обработать сыну жопу. Прям в точку попал с обработкой. Не сдержала грустную улыбку, прощаясь с Арнеоном.

Странно, не думала, что именно с ним мне будет тяжелее всего расставаться. Жёсткий, закрытый глава семейства смог найти во мне и в Лёше что-то для себя родное и близкое. Нашёл и открыл своё сердце.

— Не пропадай, Ирина, — не сдержался и обнял. — Как бы не сложилось у вас с Никосом, ты всё равно останешься нашей любимой невесткой. Не забывай стариков. Заезжай в гости и Алекса обязательно привози. Пелачка будет рада.

Приезд свёкра оказался не самым болезненным. Страшнее было то, что происходило с Немцовым. Несколько раз его пришлось реанимировать, а после стабилизации состояния погрузить в искусственную кому. С такими повреждениями остаться в светлом уме от нестерпимой боли оказалось бы сложно.

Меня пустили к нему только раз, и то, позволили смотреть через стеклянную перегородку. Ужас и невозможность дышать съедали меня. Игнат лежал весь в трубках и перемотанный бинтами. Всю левую сторону от макушки и правую от плеча до колена покрывал пропитанный в специальном растворе материал.

— Часть шрамов можно будет убрать потом косметически, но лицо и левая рука сильно пострадали. Скорее всего, будет нарушена подвижность, — описывал состояние лечащий доктор. — Через два дня проведём первую операцию. Прикроем самые глубокие повреждения.

— Не опасно сейчас делать операцию? — на грани слышимости прошептала. — Он так ослаблен.

— Опаснее не делать. Идёт процесс отмирания тканей. В любой момент может начаться сепсис и абсцесс. Тогда возникнет риск ампутации.

Я с замиранием сердца сидела под дверьми операционной. Первая, вторая, третья. Операции шли одна за другой с промежутком в сутки. Вроде, обошлось без осложнений, и спустя неделю Игната решили выводить из комы.

И снова неизвестность. Пока над ним порхал медперсонал, проводя нужные манипуляции, я кусала губы и перебирала хорошие воспоминания нашего прошлого, ожидая, когда он очнётся. А они были, даже во время того гнусного договора.

— Пациент очнулся и сохраняет стабильное состояние, — вышел ко мне врач, вполне благодушно улыбаясь.

— Могу я его увидеть, — вскочила со стула и подалась вперёд к палате.

— Послушайте, Игнат категорически против вашего посещения. В связи с этим я не могу вас туда пустить.

Категорически против моего посещения. Что это? Очередное унижение? Болевой стресс? Вылезшие откуда-то глупые комплексы? Не верилось в его безразличие. Зачем-то искал, почему-то рвался поговорить и приобщиться к моей жизни. Следил, старался быть в курсе происходящего. Спас, рискуя собой. Вернулся в горящее здание, стоило попросить. Дура! Зачем просила? Почему не остановила?

— Он не хочет видеть меня, или вообще никого? — взмахнула рукой, обводя дугу в воздухе.

— Не могу точно сказать, но, как услышал, что вы сидите за дверью, сразу разнервничался. Пришлось успокоительное вкалывать. А потом попросил вас ни в коем случае не впускать. Дайте ему время. Попробуйте подойти через два-три дня.

Эту стену его эгоизма невозможно было пробить. Ростовский, единственный кто смог к нему попасть, да и то, выйдя из палаты, долго молчал и не шёл на контакт.

— Говори, — надавила, удерживая за рукав.

— Тебе не понравится, Ир, — мотнул отрицательно головой, одёрнув руку и устремившись на выход.

— Я не маленькая, — со злостью ткнула ему в спину. — Вполне могу справиться с его пренебрежением.

— Глупая, это не пренебрежение, а забота, — остановился и уставился в окно. — Немцов останется калекой с изуродованным лицом и телом. Ему не нужны твоя жалость и жертва. Он просил передать, что расплатился с тобой и больше не хочет видеть в своей жизни. Поехали домой, Ириш.

— Мне плевать. Я должна с ним поговорить сама. Отвлеки медсестру.

Пока Стас не опомнился и не задержал меня, почти бегом понеслась к белой двери, за которой прятался Игнат, прикрывая трусость мужеством. Воздух в палате пропитался болью, спиртом, антисептиками и чем-то приторно-сладким. Устрашающие трубки и провода отсутствовали, а повязки приобрели более чистый вид.

— Вон, — на грани слышимости прошипел Немцов, даже не повернувшись. — Мне больше не нужна сучка на поводке, ползающая голышом. Если не достаёт острых ощущений, поищи нового хозяина. От себя могу дать рекомендации.

На мгновение потемнело в глазах и к горлу подкатил колючий ком, впившийся миллионами иголок. Зачем он так? Бьёт же по больному. Заставляет окунуться в тот кошмар ещё раз. Не знаю, сколько простояла так, пытаясь справиться с обрушившимися воспоминаниями, вцепившись в косяк.

— Ты же специально говоришь гадости, — оторвалась от стены и сделала шаг к кровати. — Хочешь, чтобы я ушла и не видела тебя слабым.

— Идиотка. Ты всегда была наивной дурой. Да, Ириш? Напридумывала, нафантазировала себе разную херню, подписала, пострадала. Думаешь, игра закончилась с твоим отъездом? Мне надо было всего лишь забрать у тебя сына. В твоём же по истасканном обществе я не нуждаюсь.

— Что ж, тогда мать твоего сына поможет встать тебе на ноги и исчезнет, — с трудом справилась со слезами и с тошнотой. — Это плата за спасённую жизнь Ларика.

— Долг прощён. Исчезни, болезная.

— Не тебе решать об оплате долга, — упрямо задрала подбородок кверху, делая ещё шаг. — Уйду, когда ты встанешь на ноги и вернёшься к нормальной жизни.

Хотела прочесть лекцию о сострадание, о помощи ближнему, о дружеской поддержке, но его раздражённое состояние остановило. В первую очередь следовало сломить упрямство Игната, а упёртее Немцова я ещё никого не встречала.

— Кто позволил вам сюда войти? — строгий голос доктора прервал шипение мужчины, брызжущего ядом. — Больному требуется покой. Покиньте палату.

Вышла, намереваясь вернуться завтра. Знала, что все те злые слова сказаны в порыве избавиться от меня. Мне достаточно было прочесть реальные эмоции в глазах, когда Игнат вытащил из огня. Почувствовала всё по смазанному касанию ко лбу перед тем, как он снова бросился туда.

— Стас, мне нужен круглосуточный допуск к Немцову, даже если тот будет против. И лучшие врачи, — набросилась на Ростовского, стоило сесть в машину.

— Боюсь, в сложившейся ситуации с кафе на лучших врачей нам не хватит, — расстроенно обвёл пальцами руль, не спеша заводить движок. — Страховая переведёт выплату в течении месяца, ещё два уйдёт на восстановление и запуск процесса.

— Игнат перевёл мне крупную сумму, как компенсацию для сломанной игрушки. За семь лет она обросла процентами. Пора воспользоваться деньгами на благое дело. Заодно можем ускорить восстановление кондитерской и открыть ещё в другом районе.

Стас договорился с клиникой, нашёл специалистов, оплатил дополнительные процедуры и занялся восстановлением и открытием нового кафе, Натка полностью осела дома с детьми, готовясь к приближающимся родам, а я ходила к Игнату каждый день, как на работу.

Сначала он шипел, ворчал, пытался задеть и оттолкнуть, потом перешёл в стадию игнора, делая вид, что меня не существует. Старалась не обращать внимание. Приносила книги, фотографии Лёшки, домашнюю еду. На книги с едой Немцов не поддавался долго, а фото с сыном пропадали сразу. Как выяснилось позже, Игнат хранил их под подушкой.

Переломный момент произошёл после консультации с израильским врачом. Тот уверенно пообещал восстановить двигательную функцию лицу и руке, и постараться убрать большую часть шрамов. Странно, но ужасающие поначалу неровности и багровый оттенок со временем перестали для меня существовать. Я не замечала уродства, не видела перекоса от застывшей части лица, привыкла к стойкому запаху спиртовой стерильности.

Наверное, где-то внутри у Немцова вспыхнула надежда, потому что книги стали мигрировать по поверхности тумбочки, а еда исчезать в желудке. Постепенно между нами всплывали диалоги. В основном, Игнат просил рассказать о Лёше. Его интересовало всё. Он с жадностью слушал о первых шагах малыша, о первом осмысленном слове, впитывал информацию об увлечениях сына сейчас.

— Полиция нашла поджигателя? — однажды спросил Немцов, прервав наш спор о пользе брокколи. — Ты же в курсе, кто он?

— Полиция не знает про угрозы и звонок во время пожара. Стас занимается его поиском через свои связи.

— Это же тот ублюдок, которого трахает твой муж? — впился требовательным взглядом Игнат, пресекая любую попытку соврать.

— Бывший муж, — уточнила, глядя ему в глаза. — В конце месяца нас разведут.

Накануне развода Никос пришёл в дом Ростовских, где под охраной знакомых Стаса мы жили последнее время. Думала, что он будет уговаривать одуматься, не рушить такой удачный брак, но Ник меня буквально ввёл в шок, опустившись на колени и уткнувшись лбом в живот.

— Прости, я подвёл вас, подставил тебя и сына под удар, ослеплённый вспыхнувшими чувствами, допустил покушение, подверг опасности свою семью.

— Ты…

— Я нашёл его, и он подтвердил твои слова, — с надрывом протянул, задрав голову и впившись болезненным взглядом. Что-то в нём было невменяемое, надломленное, разочарованное. — Знаешь, нас очень тщательно проверяют на службе. Здоровье, психическое состояние, физическая форма. Да мы тестов проходим больше, чем космонавты, а тут… Не знаю, как я и система смогли не заметить и пропустить болезнь.

— Что с ним? — качнулась, отстраняясь и отходя к столу. Мне нужно было на чего-нибудь облокотиться, почувствовать опору, присесть, в конце концов. Снова ощутила в себе первозданный страх, проникающий в каждую каплю крови. Фантомный дым заполнил лёгкие, парализуя и вталкивая в паническое состояние.

— Ира, он больше не причинит вам вреда. Никому не причинит. Давай, дыши. Ты дома, в безопасности.

Ник крепко прижимал к себе, растирая спину и шепча успокаивающие слова. Позволила себе окунуться в тихие воды его голоса и утонуть в прозрачных глазах. Стало легче дышать, фразы медленно просачивались в сердце, замедляя его истеричный бег. Мы в безопасности. До Алёши никто не доберётся.

— Кофе будешь? — предложила, как только взяла себя в руки.

— Не откажусь, если сваришь, — кивнул, располагаясь за столом. — Забыл уже, как вкусно у тебя получается.

Разлила горьковатый напиток по чашкам, достала из холодильника пирог, приготовленный Наткой в виде эксперимента с новыми вкусами. Под открытие кондитерской подруга решила расширить ассортимент. Скучно было ей сидеть дома и не участвовать в рабочей суматохе, но тут Стас смог настоять, ограничив рамки энергичности жены.

— Разрешишь мне общаться с Алексом? — спросил Ник, нервно крутя тарелку по столешнице.

— Между тобой и сыном ничего не изменится, — коснулась его ладони своей, останавливая непроизвольные, хаотичные движения. — Лёша всегда будет в вашей жизни. Как он без папы и бабушки с дедушкой?

— Спасибо, и прости за всё, — перехватил руку и поднёс к лицу, прижимаясь щекой и прикрывая глаза. — Я, действительно старался. Мне жаль, что плохо.

— Ник… — попыталась его остановить. Не хотела слушать очередной пакет сожалений и извинений.

— Не перебивай, Ира. Дай сказать. Свои вещи я забрал. Дом остаётся тебе и Алексу. Только не отказывайся. Мне он не нужен.

Кивнула, не в силах издать ни звука. Я любила наши стены, наш сад. Привыкла к каждой мелочи, к каждой вещице.

— У меня к тебе просьба. Можно мне завтра провести весь день с сыном? После развода я улетаю на несколько месяцев, хочу попрощаться.

— Конечно, — выдохнула, с трудом сдержав слёзы. Была готова к окончательному разрыву, но только сейчас поняла, что это конец, что сейчас мы ставим жирную точку. — Можешь забрать его на сутки.

Можно ли чувствовать себя свободной, потеряв крылья? Без них свобода была какая-то неправильная, неполная, будто на ногах тяжёлые кандалы, а руки связаны путами. Вроде, должна радоваться. Ложный брак в прошлом, нелюбимый мужчина оставил в покое, тот, от которого бежала, исчез с горизонта, опасность для семьи миновала. Получай удовольствие, лети, но воздуха катастрофически не хватало, как и ощущения полёта, когда проблемы больше не тянут.

Год… В таком душном вакууме я прожила целый год, так и не сумев избавиться от тяжести, придавливающей к земле. Возможно, изначально отравилась той самой свободой, хлебнув больше, чем могу проглотить, а может дело оказалось в Игнате, оставившем после себя пустоту.

Неизвестность ковырялась внутри острыми когтями, отщипывала микроскопические кусочки и пожирала, уверенно продвигаясь всё глубже и глубже. Правда, до конца Немцов не исчез, только устранился из нашего биополя. Курьерская доставка всё так же привозила разные излишества для Лёши, а в мой адрес букеты сезонных цветов.

Знала, что Игнат думает обо мне, и от этого росла обида на его молчаливый эгоизм. Сложно что ли позвонить, написать сообщение, хоть как-то обозначить себя? Вот всегда был такой упёртой сволочью, думая только о себе.

Но это всё была лирика переживаний. Что же до жизни, она бежала вперёд. Стас увлёкся открытием кондитерок, и на сегодняшний день у нас образовалась маленькая сеть в количестве шести штук. Он уверенными шагами двигался к центру острова, покоряя второй город.

В то кафе, где случился пожар, я так и не смогла войти. Накатывала паника и фантомная боль в лёгких, стоило приблизиться к району. Его отдали под управление Рамине, и девушка неплохо справлялась.

Наташка родила сына, как заказывал муж. Более того, произвела мизерную копию Ростовского. Иногда, когда маленький Сашка улыбался, я замечала папин дикий оскал, только беззубый. Больше всего в восторге от малыша был Алёша, взяв с меня обещание, что когда-нибудь я подарю ему такого же гнома.

Лёшка очень повзрослел за этот год. Школа, секции футбола и римской борьбы, общение со сверстниками и старшими ребятами взращивали в нём мужскую ответственность. Наше общение тоже взрослело вместе с ним, и однажды я решилась рассказать ему о настоящем отце.

— Почему он снова бросил меня? — с детской злостью выпалил сын, поджимая губы и напоминая этим Игната. Столько раз я вычисляла настроение Немцова по такому же действию.

— Он не бросил, — взлохматила волосы на его голове, но Алёша одёрнул голову, недовольно морщась. — Тогда я сбежала от него, а сейчас Игнат ищет якорь. Ему надо справиться с внутренней пустотой и научится жить в социуме.

— А как мне быть с Ником? Я больше не должен с ним общаться?

— Глупенький, — улыбнулась, в последний момент удержавшись от объятий. Вырос, оброс колючками, перестал обниматься и ласкаться. — Никос так и останется твоим папой, просто их стало в два раза больше.

— И подарков? — оживился, крутя новый телефон, присланный Ником.

— И подарков, хитрец, — выдохнула, радуясь довольно лёгкому разговору. Когда-нибудь Немцов вернётся, и Лёхе будет проще общаться с ним.

Командировка Никоса затянулась дольше, чем тот изначально предполагал. Уверена, что он сам её продлил. Скорее всего, там он встретил новую любовь, переболев предательство и уход Лео. Намного позже я узнала, что случилось со слетевшим с катушек мужчиной. После признаний, он напился таблеток, набрал в ванну воды и порезал для верности вены. Ник нашёл его на следующий день, когда всё уже было кончено.

Но это была не последняя смерть, с которой пришлось столкнуться. Через пять месяцев после отъезда, Ника ждал ещё один удар. Ераст и Зои попали под колёса лихача, обнюхавшегося наркоты. Они уже подошли к своему кафе, когда невменяемый урод потерял управление, вылетел на тротуар и размазал их по крыльцу. Зои умерла мгновенно, Ераст пережил её на два часа.

Похороны дались тяжело, особенно Алёше. Он потом неделю засыпал со мной, обнимая и пряча слёзы. Наверное, в сознание Арнеона что-то перевернулось, смягчив отношение к Нику. В конце панихиды он подошёл к нему, коснулся спины и тихо сказал:

— Я знаю, что ты гей, и принимаю твой выбор. Кем бы ты ни был, я всё равно люблю тебя, сын.

Никосу необходимо было это услышать, чтобы продолжать жить и иметь возможность вернуться к родителям, не скрывая своих чувств.

— Больше никаких браков для прикрытия, — строго погрозил отец ему кулаком. — Но за Ирину с Алексом спасибо.

Вечером Ник, привезя нас домой, напросился на чай, не желая оставаться наедине с собой. Вряд ли ему хотелось почаёвничать, скорее всего требовалось поговорить. Он долго грел ладони о чашку, дул на пар, но так и не сделал ни глотка.

— Ира, хочу поблагодарить тебя, — не отрываясь от кружки, медленно отодрал от неё руки.

— За чай, к которому ты даже не притронулся, — попыталась пошутить, смягчая напряжение вокруг.

— За то, что хватило смелости и трезвости выгнать меня, выбросить из привычного комфорта. Знаешь, я много думал последнее время и понял очень важную вещь. Если бы не скрывал свои отношения с Леонидосом, всего этого можно было избежать. Он, ведь, не вынес мои качели, стал употреблять наркотики, поехал головой.

— Ты ни в чём не виноват, Ник, — поспешила подавить на корню его угрызения совести. — Лео сам сделал свой выбор. Никто насильно не запихивал в него наркотики. Расскажи лучше, как у тебя дела? Встретил кого-нибудь?

— Ничего серьёзного пока, — замялся Ник, пряча глаза. — Ровно, спокойно, без скачков и взрывов.

— Иногда, ровно и спокойно тоже хорошо, — произнесла, забирая чашку и включая воду в раковине.

Почему-то вспомнила своё «ровно и спокойно» на протяжение семи лет. Лучше ли такие отношения? Без огня, без боли, без страсти? Согласилась бы я снова на них, только чтобы не рвало сердце?

Приход весны всегда навевал что-то новое, светлое, богатое на ароматы цветов и свежесть моря. Ярче и глубже, чем в мае, невозможно увидеть небо. Это, как в первый раз окунуться в пенные волны тёплых вод и почувствовать, что за спиной снова расправляются крылья.

Почему-то знала, что Игнат появиться со дня на день, какое-то внутреннее чутьё, переворачивающее всё в моей груди. Ждала ли? Наверное да, но не за тем, чтобы быть вместе. Всего лишь хотелось знать, что с ним всё в порядке, что он справился и научился жить заново.

А ещё мне требовалось заполнить пустоту, образовавшуюся после его отъезда. Не ту, что появляется от расставания с любимым человеком. Ту, что давит при потери частички себя и своей души. Необъяснимое чувство, выросшее из нездоровой, первой любви.

Что-то выдернуло из сна в пять утра, подтолкнуло с кровати и потянуло на берег. Припудренное солнце уже взошло и лениво перекатывалось на волнах. Золотистые блики горизонта отражались от воды, погружая рассветные часы в чарующую атмосферу.

На фоне всей этой красоты стоял Игнат, подвернув до колен брючины и ловя свой дзен, увязнув по щиколотку в песке. Взгляд, устремлённый вдаль, плечи и спина расслаблены, будто мужчина отпустил себя и победил внутренних демонов. Такой умиротворённости мне ещё не приходилось в нём видеть. Всегда собранный, напряжённый, готовый к прыжку. Зверь, хищник, раздирающий жертву.

До последнего держалась в нескольких шагах от него, не решаясь подойти. Что-то сдерживало. Скорее всего страх, распирающий лёгкие и мешающий вдохнуть полной грудью. Страх увидеть обвинение в его глазах, злость и омерзение. Всё ещё помнила, как врачи боролись за его зрение, за подвижность лица, за психическое здоровье.

— Долго будешь стоять? — не двигаясь, произнёс тихо, но ветер донёс его слова вместе со вкусом соли. — Боишься меня, Ирина?

— Боюсь, — шевельнула губами. — Но не тебя.

Дождалась, пока он повернётся ко мне и жадно впилась взглядом, рассматривая каждую чёрточку. Чуть натянутая кожа на веке, мешающая полностью открыть глаз, белёсые неровности на щеке, ползущие от виска и петляющие вниз по шее, те же шрамы на руке, оплетающие вздувшиеся вены, отсутствие ногтей на мизинце и соседнем пальце.

— Уже не так чертовски красив, как раньше, — лениво кивнул, криво оскаливаясь. — Противно?

— Нет, — истерично замотала головой в отрицание. — Почти не изменился. Как ты, Игнат? Где был? Почему уехал?

— Много вопросов, Ира. Дай, хоть, обнять сначала.

Сократил расстояние, притянул и впечатал в себя, сжимая ручищами до хруста в рёбрах. Ладони прошлись по спине, вдавились в лопатки, зарылись в волосы и сильнее прижали к себе. Его сердце не стучало. Оно грохотало. Часто… Болезненно… Врываясь и вибрируя в паре с моим.

— Мне не хватало этого долгие девять лет, — шумно втянул воздух, утыкаясь носом в макушку, и потёрся о неё подбородком. — Временами казалось, что сдохну, так и не дотронувшись до тебя.

— Почему здесь? Не зашёл? — слегка отстранилась, чтобы заглянуть в черноту. Посветлели, как будто выцвели, впитали в себя немного солнечного тепла, отдали ту чёртову темень, которая давила и заставляла испытывать обезоруживающий страх.

— Знал, что ты придёшь.

Коснулся пальцами скулы, провёл до подбородка, сполз к ключице. Прислушалась к себе, к своим ощущениям. Непривычно расправлялись крылья, в груди пекло от вытесняемой пустоты, по венам пульсировало долгожданное чувство свободы. От неизвестности, от недосказанности, от чувства вины, которое всё чаще пожирало душу.

— Пойдём домой, — выдавила, сглатывая подступающие слёзы. — Лёшка будет рад.

— Не уверен, что готов, — затормозил, свёл брови, поджал губы, как и сын в моменты растерянности и сомнений.

— Ты же никогда не был трусом, Немцов, — возмутилась, с недоверием посмотрев на него. — Я ему всё рассказала, и он ждёт тебя.

— Всё?

— Всё, что касается твоего отцовства и причины побега, — поспешила успокоить, пока Игнат не накрутил себя ещё больше. — Алёша надеется, что ты будешь активнее участвовать в его жизни. Он растёт, и ему не хватает мужской поддержки.

— Расскажи мне о нём всё, что произошло за этот год.

Не спеша, мы пошли в сторону дома. Игнат немного припадал на одну ногу, но при этом крепко удерживал меня за плечи. Странное ощущение тепла и заботы, невесомое покалывание от лёгкого возбуждения, пьяный туман в голове.

Пока готовила завтрак, успела пожаловаться на баловство сына, поделилась его увлечениями и успехами в школе. Немцов молча слушал и не спускал с меня взгляда. Что я говорила про исчезнувшую чёртову темноту? Чем неувереннее были мои передвижения по кухне, тем ярче расползалась по радужке чернота. Игнат смущал, не касаясь, но так явственно обжигая кожу.

Не хотелось признаваться себе, что меня заводит его голод. Скорее всего, сказывалось моё длительное воздержание. Тело забыло, что значит трепетать от мужской ласки, что значит выгибаться от поцелуев и содрогаться от оргазма. Наверное, я бы согласилась на дружеский секс для здоровья. Никаких обязательств и взаимных обещаний. Переспали и разбежались. Да, именно такой формат.

— Только не говори, что ты думаешь о том, как затащить меня в постель, — горячее дыхание полоснуло по шее, а руки скользнули по животу. — Ира-Ира… У тебя так мило краснеют ушки в такой момент…

Плавая в своих фантазиях, не заметила, как Игнат подошёл и прилип к спине, вызывая рой мурашек, с сумасшедшей скоростью несущихся вдоль позвоночника. Стало стыдно от своих мыслей, так не кстати обрушившихся на меня.

— Я с удовольствием трахну тебя, но только после того, как ты выйдешь за меня замуж.

Давным-давно я мечтала услышать хотя бы такую формулировку нашего будущего. Ирина Алексеевна Немцова — именно эту фамилию шептала, ложась спать и вспоминая незначительные знаки внимания Игната в мою сторону. Дурочка. Тогда в каждой его улыбке я видела посыл к влюблённости, а если вдруг коснётся, то почти ощущала себя невестой.

— Нет, не выйду, — выскользнула из объятий, впихнув перед собой горячую сковороду с омлетом.

— Почему? — отступив назад, нахмурился Немцов.

— Во-первых, у нас с тобой есть слишком непривлекательное прошлое, — показательно загнула палец, наступая на Игната. — Во-вторых я там уже была и мне не понравилось. В-третьих…

— В-третьих, я уже не так презентабелен. Потрепали, пережевали и выплюнули, — перебил меня, отходя за стол и нервно пряча руки за спину. Старался сохранить невозмутимое выражение лица, но остывший взгляд, поджатые в белую полосу губы, хруст суставов на сжатых кулаках хорошо выдавали его подбитое состояние.

— А, в-третьих, моя жизнь принадлежит сыну, — поправила его, раскладывая в тарелки завтрак. — Для меня ты остался всё тем же мальчишкой, в которого я когда-то влюбилась, от которого родила ребёнка. Но со временем от того сумасшествия остались только благодарность за спасение и единение, как с близким другом. Мне приходилось уже выходить замуж, основываясь на эти чувства. Без любви, страсти и безграничного доверия они быстро истощаются, перерастая в раздражение.

— Я понимаю, что вёл себя как конченный ублюдок, и такое сложно простить, но мне казалось, ты подпустила меня, пережила, позволила быть рядом.

— Рядом, Игнат, но как отец Алёши, — уточнила границы, в которых Немцову предстояло с нами общаться.

Понимала, что делаю ему больно, что он вернулся к нам, а не только к сыну, но мне осточертело оглядываться на других, боясь своими действиями их обидеть.

— А ты? Как ты собираешься находиться рядом со мной и делать вид, что ничего не чувствуешь? Я же видел, как тебя трясёт от моей близости. И трясёт от желания, а не от брезгливости.

— Да, трясёт! — взвилась, пойманная на горячих мыслях, от чего стало стыдно. Ощущала себя пятнадцатилетней девочкой, смущающейся от шуток Немцова. — У меня два года не было секса. Вполне нормальная реакция на тестостерон. Но это не говорит о том, что из-за удовлетворения своего либидо я должна выходить замуж. Любовника можно на стороне иметь, не ввязываясь в длительные отношения.

— Только попробуй, — прошипел, поднимаясь и опираясь кулаками на стол. — Я твоего любовника в асфальт закатаю. Рядом с моим сыном не будет постороннего козла, и тебя…

Наверное, у Игната ещё много было чего интересного сказать, но его прервал топот ног, слетающего со второго этажа Лёшки. Глянула на часы. Через полчаса за ним заедет Стас и подбросит до школы.

— Игнат… папа… — затормозил, обеспокоенно перебегая взглядом от меня к Немцову и обратно. — Ты вернулся? Навсегда, или утром снова сбежишь?

Алексей всё ещё обижался, несмотря на прошедшие месяцы и на мои объяснения. В этом он тоже был похож на отца. Слишком долго цеплялся за обидки, разжигая и накручивая себя. Решила не вмешиваться и не помогать. Пусть они сами разбираются между собой и налаживают контакт.

— Навсегда, и надеюсь, что ты позволишь проводить с тобой время и участвовать в жизни. Мне надо многое рассказать тебе, объяснить причины, показать, что могу быть твоим отцом и нести ответственность.

— Может тогда заберёшь меня после занятий? — оживился Лёшка, занимая свой стул и придвигая тарелку. — У меня соревнования по борьбе.

— Конечно. С удовольствием поболею за тебя.

Сын быстро запихнул в себя омлет и тосты, запил какао и сбежал, с грохотом собираясь на учёбу. Его штормило от эмоций, и он несколько раз снёс в запале мебель. Лёшка ждал Игната. Наверное, даже больше, чем я, и сейчас очень сильно волновался, боялся, что отец снова от него сбежит.

— Мы с тобой не договорили, — приблизился со спины Немцов, дождавшись ухода сына. — Меня не впечатлили твои объяснения отказа выйти замуж, и, не буду скрывать, собираюсь опровергнуть все три пункта. На целый год я полностью отдался врачам, позволяя ставить над собой опыты и тестировать новую программу лечения. Знаешь, что не позволяло мне сдаться и заставляло идти вперёд, несмотря на боли, на множество операций, на ломку, когда меня сняли с антидепрессантов и с обезболивающих? Моя вера, что мы с тобой будем вместе. Я не отступлю, Ира.

— Заставишь? — напряглась, впиваясь ногтями в ладони.

— Уговорю. Заеду за тобой перед соревнованиями. Скинь время и адрес.

Коснулся губами шеи, нарисовав цепочку поцелуев по плечу, подул на вставшие дыбом волоски и исчез, хлопнув входной дверью. Я же стояла, вцепившись в раковину, невидяще пялилась на струю воды, с шипением льющуюся из крана, и старалась удержаться на ногах с подгибающимися коленями.

Всего один мазок по коже, а взрыв внутри перекрыл самые откровенные ласки с Ником. Чувствовала себя голодной кошкой в самом пике течки. Игнат был прав, говоря, что меня трясёт. От сокращающихся импульсов в конечностях крупная дрожь пробегала по всему телу, сердце крутилось по широкой амплитуде, долбя то внизу между ног, то стучась в горле. И бабочки… те, придурочные, что лупят крыльями в животе…

Но даже такая тяга и ненормальное желание не могли толкнуть меня в брак с Немцовым. Это сейчас подрывало от голода, а что случится, утоли я его? Не настолько позабылось прошлое. Не уверена, что оно не станет точкой преткновения во время ссор и конфликтов, отравляя мир в нашей семье. Кому это надо? Лёше, Игнату, мне? Лучше на расстояние. Секс и больше ничего.

— Настоящий мужик растёт. Ты молодец, Ириш. Спасибо тебе и прости, что я оказался таким мудаком.

Не знаю, кто больше волновался. Игнат, впервые видя, как его сын борется за победу, или Алёша, переживая за первое выступление перед отцом. Лёшка очень старался, при этом нервничал, поэтому сначала допустил несколько ошибок, вызвав недовольный рикошет тренера.

— Ничего-ничего, — нервно приподнялся Немцов, сжав моё плечо. — Он сейчас всё отработает и обязательно обойдёт конкурентов.

Улыбнулась, дёргая его и усаживая обратно. Для меня это были уже третьи соревнования, а Никосу не повезло. Отпускные выпадали только на тренировки, но видео боёв Лёшка всегда ему высылал.

— Это и есть биологический папа Алекса? — шёпотом поинтересовалась Пелагия, коснувшись моей ладони.

Кивнула, переводя взгляд на неё и на свёкра. Арнеон не успел переодеться, поэтому сидел в кителе, строго посматривал на соперников и усиленно болел за внука. Чувствовала, что параллельно со сканированием зала, он пытался влезть под кожу Игната. Рисковала знакомить прошлое и настоящее таким способом, но сын оказался в приоритете.

— Присмотрись к нему. Иногда, надо отпустить прошлое и открыть сердце для будущего.

Мама Ника сжала мою руку, передав своё тепло и нерастраченную любовь. Она ещё не до конца отошла после гибели родителей, и только Лёшка мог отвлечь её от тоски. Не препятствовала их встречам. Наоборот, старалась порадовать каждый выходной и отпускала на все каникулы к ним.

— Я попробую, — кивнула, прикрыв глаза и сделав глубокий, судорожный вдох. Пелагия открыто приняла Игната, несмотря на ревностное сожаление, что у нас не получилось с её сыном.

Лёшка в этот раз не взял первое место, уйдя под поощрительное похлопывание тренера на второе, но отца раздувало от гордости, как и деда. Арнеон забрал внука на выходные, вызвав перед этим Игната на пару слов, а мы решили посидеть в кафе и поесть в романтической обстановке.

— О чём свёкор с тобой говорил? — насела на Немцова между первым и вторым бокалом вина.

— Предупредил, что если не увидит тебя счастливой, спустит меня в утиль, — весело подмигнул, делая глоток и подцепив кусочек сыра.

— И чего радуешься? — в непонимание уставилась на него. Игнат редко позволял себе улыбаться вот так откровенно, изнутри. Всегда лишь механическое растягивание губ с совершенно вымораживающей холодностью в глазах.

— Моя жизнь теперь полностью в твоих руках. А с учётом серьёзности и могущества Арнеона, ты должна меня беречь и защищать.

В тот момент беречь и защищать требовалось мою психику. Немцов мастерски подводил меня к краю пропасти, искушая каждым ласковым словом, каждым жадным взглядом, каждым голодным касанием прыгнуть в неё. Ужин превратился в какую-то вязкую пытку по соблазнению.

— Попробуй кусочек рыбы в сливочном соусе с апельсинами, — протянул вилку к послушно открытому рту. — А этот маринованный с мёдом помидорчик. Только здесь можно попробовать такие.

Таким образом Игнат скармливал мне содержимое своей тарелки, втягивал ноздрями воздух и облизывался, как кот на сметану, оставленную без присмотра. Я же ловила вибрацию его голоса, прокатывая её по кровотокам и пульсируя в такт ядовитым волнам. Глупая дурочка, желающая почувствовать, как это… отдать себя мужчине по собственной воле, а не по команде «надо».

Плавилась в предчувствие, пока ехали в машине домой. Искуситель невозмутимо смотрел в лобовое стекло, не напрягаясь, крутил руль, и только огненная ладонь на моём колене, слабо подрагивающая от напряжения, говорила, что он тоже горел не меньше меня.

— Зайдёшь? — прикрывая веки, спросила я, пьянея от композиции вечерних цветов, морской соли и его дикого, с горчинкой запаха.

— Нет, — мотнул головой. — Провожу и вернусь в гостиницу. Документами надо заняться.

Не выпускал руки, пока шли по мощёной дорожке. Он вырисовывал восьмёрку по запястью, а моё дыхание набирало обороты и земля уплывала из-под ног. Дальше дверное полотно, подпирающее спину, предобморочное кружение головы, крупная дрожь, скачущая по коже, и состояние, что вот-вот взлечу.

— Невыносимо находиться рядом, — прошептал в губы, касаясь их языком. — Убьёшь ты меня, Ирина.

И следом поцелуй… Сначала лёгкий, порхающий, пропитанный нежностью, потом глубокий, пожирающий, полосующий темноту яркими вспышками. Провёл по бедру, задирая юбку и вжимаясь в пульсирующую влажность, болезненно налитую возбуждением, сдвинул в сторону полоску ткани, покружил у входа и, шипя, воткнул пальцы, вгрызаясь в губы. Застонала, содрогаясь в предоргазменной конвульсии, подалась вперёд, насаживаясь глубже, и взорвалась, захлёбываясь кислородом, перенасыщенным эндорфинами и тестостероном.

— Я, охренеть, как хочу тебя, — прервал общее дыхание Игнат, упираясь своим лбом в мой и успокаивающе поглаживая спину.

— Пойдём, — царапнула дверь, с трудом сохраняя вертикальное положение.

— Нет, Ир, — оторвался, делая шаг назад и увеличивая между нами расстояние. — Ты не сказала «да».

Смотрела, как он уходит, ни разу не обернувшись, и прикусывала губу, чтобы не издать разочарованного звука. Гадёныш. «Да» я ему не сказала. Не сразу справилась с замком, косолапо стянула босоножки и на подгибающихся ногах прошла в кухню.

Страшная жажда, разыгравшийся аппетит. И аппетит совсем не к содержимому холодильника. Тянущая тяжесть в животе, лопающиеся пузырьки в крови, невесомые крылья за спиной. Не важно, что тело покалывало от кратковременной разрядки, утолить многолетний голод такой мизер не смог.

— Господи, Нат, ты понимаешь? Мне нужен здоровый, горячий секс, липкий пот, стекающий крупными каплями от страсти и мужское, сильное тело, вдавливающее мощными толчками в матрас, — жаловалась Наталье, сидя на кухне Ростовских. — А он, сволочь жестокая, только руками играется и раздражает вкусовые рецепторы. Я же скоро на стену полезу.

— Так соблазни, доведи дело до конца, — закусила губу подруга, со звонким чмоканьем оттягивая Сашку от груди. Уменьшенная копия Стаса недовольно поморщила нос, надула маленьким ротиком слюнявый пузырь и потянулась обратно к молочному счастью, сжимая мамкину округлость пухлыми кулачками. — Иногда у меня ощущение, что он похож на папу не только внешне, но и с аппетитом от него не отстаёт.

Странно, но я совсем не помнила этот момент единения с сыном. Вроде, совсем недавно Алёша так же лежал на моих руках и с серьёзной моськой требовал покормить его. Слегка кольнуло завистью от невозможности как Натка прижать к себе маленькое чудо, втянуть молочный запах от волосиков, почувствовать себя вновь необходимой мамочкой для беспомощного ребёнка.

— Пыталась, — отогнала призрачные мечты. Мне достаточно Лёшки, второго, если и рожать, то в такой же крепкой семье, как у Ростовских. — Но он же Немцов. Упёрся, как баран на новые ворота. Вынуждает принять предложение.

— Ну, тут всего два варианта. Или найти себе мальчика на ночь и разово оторваться, или принять предложение и получать удовольствие долгие годы, — посоветовала Наташа, повторяя попытку оторвать от груди сына, но он так чутко спал, что все телодвижения по лишению груди пресекал недовольны кряхтением и судорожным цеплянием пальцев за свою собственность. — Сколько ещё ты будешь одна? Не надоело ложиться в холодную кровать?

— Надоело, но как я соглашусь после всего, что у нас произошло? — без агрессии, и как-то устало возмутилась. Сложно сосчитать, сколько раз я себе говорила эту фразу, стараясь убедить саму себя в правильности решения.

— Столько лет прошло, Ира. Игнат уже сто раз раскаялся, расплатился, наказал себя, осознал и распластался у твоих ног. Знаешь, он разговаривал недавно со Стасом и рассказал, что творил с тобой. Ростовский немного настучал ему по почкам, но потом поведал мне, что Немцов больше никогда не обидит и не унизит тебя. И не потому, что боится лишится внутренних органов.

— Всё я понимаю, Нат, и знаю, что Игнат будет сдувать с меня пылинки, но дело во мне. Не уверена, что никогда не поставлю между нами прошлое, — качнула головой, обнимая себя за плечи руками. — Ссора, всплеск гормонов, скачки в настроение. Любой негатив может спровоцировать злые слова и обвинения. Как строить семью, когда я в любой момент могу проткнуть её осколками вырвавшейся наружу ненависти?

Да я давно готова была сорваться в эту пропасть с Немцовым, если бы знала наверняка, что дно не выложено острой порослью камней. И сколько бы не убеждала себя, что простила, амнистировала, приняла, только изнутри поднималось подленькое — «простить, не забыть… простить, не забыть…»

— Игнат очень тонко настроен на тебя. Он не допустит такой ситуации, — перестала бороться Наташка с жадностью и с собственническим чувством Сашки, откинулась на спинку стула и поудобнее перехватила щекастого малыша. — Даже если ты и ляпнешь что-то во время битья посуды, то твой мужчина всё сгладит и минимизирует ущерб.

Кажется, на меня насели все родные, подталкивая в лапы Немцова. Лёша постоянно уговаривал Игната остаться с ночёвкой и намекал на обещание подарить ему карапуза, Пелагия старательно убеждала, что Алексу нужен отец, а не приходящий воспитатель, Арнеон требовал порадовать его на старости лет и дать понянчиться с внученькой, Стас всё чаще намекал на отсутствие крепкого плеча и рабочих рук в моём доме, а Наталья просто спрашивала, не затащила ли я его ещё в постель.

И в один из вечеров я сломалась, только чтобы оказаться под ним. Снова его руки, блуждающие по телу и стягивающие сарафан, снова пальцы, проникающие туда, где пульсировало и горело всё, снова губы и язык, вырисовывающие узоры страсти. На пике взрыва окончательно поняла, что не хочу больше засыпать и просыпаться в одиночестве.

— Игнат, я согласна выйти за тебя замуж, — простонала, собирая себя после оргазма. — Останься. Не уходи.

— Если ты так пытаешься затащить меня в кровать, то я, как честный мужчина, вынужден ночевать на диване, пока нам не поставят штамп.

— Ну перестань, — надула губы, расползаясь по простыне и раздвигая ноги. — Я же дала своё согласие.

— Как дала, так можешь и забрать, — подмигнул, накрыв меня одеялом и натянув на себя футболку. — Завтра заеду за тобой. Не забудь взять документы.

Утром было запущено колесо нашей совместной жизни. Подача заявления, роспись через шесть дней, маленький банкет в узком кругу родных и друзей, первая брачная ночь и давно забытое ощущение полёта в момент невесомости перед падением.

Игнат был жаден и неутолим, лаская, целуя и вылизывая каждый миллиметр моего тела. Я же плавилась, горела, растекалась лавой, разрешая выпивать меня без остатка. Содрогалась от наполненности и от резких толчков, продирающих, кажется, до самой души, умирала от нежности, качающей на волнах безмятежного моря.

Засыпала на короткое время и пробуждалась от лихорадочного танца губ по коже, позволяя втягивать себя в наше общее сумасшествие. С рассветом не осталось сил, но мы не в состояние были отлипнуть друг от друга. Руки жили сами по себе, касались, сжимали, притягивали, отказываясь подчиняться импульсам мозга и команде остановиться.

— Ты не пожалеешь, — прошептал Игнат, заключив засыпающую меня в объятия. — Я сделаю тебя счастливой.

Странная вещь, эта любовь. Мы умудрились сделать всё, чтобы убить её, изничтожить на взлёте, похоронить под толстым слоем ненависти и обид, но она, как сорняк с крепкой корневой системой, настырно давала ростки, несмотря на нещадную обработку химикатами и истребление ножом.

Правильно ли я сделала, снова впустив Игната в мою, в нашу жизнь? Уверена, что мнение сторонних наблюдателей разделилось на неравных три лагеря. Да-да, именно три. И каждый из них по-своему прав, но пятнадцать лет, прожитых душа в душу, доказали верность выбранного пути.

Помнится, я много переживала, боясь со своей стороны испортить наш брак тяжёлыми последствиями прошлого, но муж всегда мастерски сглаживал острые углы и заранее переводил набирающие обороты споры в миролюбивое русло.

Сложно ли было ему? Скорее всего да. Как-то он признался, что на протяжение первого года систематически тонул в собственных страхах, доходящих до маразма и токсичного восприятия самого себя.

— Я столько раз ловил себя на ощущениях, что моя гонка за правильным, нужным тебе мужиком может внезапно закончиться с одним твоим словом «нет». Пугающая неуверенность в своих силах сдержать обещание и сделать тебя счастливой.

Такое откровение я получила на пятилетнюю годовщину, находясь в России. Мы решили познакомить Лёшу с нашими родителями и рассказать им, что скоро у них родится второй внук. Поездка на кладбище далась нам тяжело, всколыхнула волну многолетних событий и стала настоящим экзаменом по семейной профпригодности.

Тогда, стоя на могиле папы, я окончательно приняла, что Игнат мой, несмотря ни на что. Когда-то он говорил: «простила, но не забыла». Сейчас могла честно ответить: «простила, не забыла, но теперь это не имеет значения». Прошлое было и прошло, а в будущее нужно идти с открытым сердцем.

Мишу я родила на Рождество, а ровно через год вернулась за Лерочкой, за крохой, похожей на отца, как и мальчишки. Даже не знаю, кто больше был рад девочке — муж или дед. С её появлением стартовало соревнование на лучшего мужчину, в котором Игнат с Арнеоном разве что не доходили до драки.

От конфликта интересов, на удивление, спас Ник, умудрившийся наступить на те же грабли. Он так и не отпустил мысли о нормальной семье, женился на пацанке унисекс и подарил старшим Цости долгожданную, родную внучку, на полгода младше Леры.

Смотрела на них и думала, что это и есть настоящая любовь. Она приняла его такого, как есть, с влечением к мужчинам в прицепе, и не ломала под стандартные отношения, трезво осознавая, с кем связала свою судьбу. Он же не скрывал своих дружеских чувств к жене, без страсти и надрыва.

Могла ли я так? Вряд ли. Немцов дал мне и удушающий надрыв, и одуряющую страсть, и безграничную любовь, позволяющую летать, не способную сделать вдох друг без друга, сметающую все препятствия на своём пути.

Кажется, с рождением Лерочки мы все смогли полностью отпустить то, старое, что когда-то имело смысл. Игнат решил окончательно наладить связь с матерью и пригласил её в гости. Алиса приехала с мужем и с дочерьми, а их пребывание внесли именно то равновесие и покой, которые существуют между родными людьми. Мы обрели ещё одних родителей, дети обзавелись дополнительными бабушкой и дедушкой, а Игнат узнал, что значит быть не единственным ребёнком в семье.

Перед отъездом Алиса поведала о судьбе Артура, которому не принесли счастья украденные деньги Немцовых. Они не уберегли его от быстро прогрессирующей онкологии. За два года Сорматов спустил всё на непонятных лекарей, обещающих стопроцентное излечение, и на наркотики, по первости облегчающие боль. Умер от преднамеренной передозировки, пустив по вене лошадиную дозу героина.

В тот вечер Игнат первый раз напился и вернулся домой под утро. На него было жалко смотреть. Мокрая одежда в песке, ненормальный блеск в глазах, ссадина на скуле, порядочная гематома под рёбрами и сбитые в кровь костяшки на кулаках. Так своеобразно он переболел остаточный всплеск ненависти к человеку, лишившему его всего.

Империю Немцовых Игнату создать пока так и не удалось. Не скажу, что мы жили на средние доходы, но и спать на золотых слитках не приходилось. Супруг старался, прощупывал разные направления, находил слаборазвитую нишу и бросался со знанием дела в бой. Не всегда удачно, но если выстрелило, то цеплялся зубами, вкладывая очередную победу в будущую корпорацию детей.

А дети…

Лёша пошёл по стопам папы Ника и через год пополнит ряды спецподразделения пожарной службы. Боялась за реакцию Игната на такой выбор, но он при любом раскладе гордится своим сыном и поддерживает его.

Самое смешное, что Мишка с Лерой, вслед за старшим братом, называют Никоса тоже папой, а тот относится к ним с той же заботой, что и к Алексею. Немцова поначалу бесил такой коленкор, но спустя время он смирился и стал смотреть на двойное отцовство с частичкой юмора.

И сейчас оба папы сидят за одним столом и любуются старшим сыном, ведущим в танце молодую жену в воздушном, белом платье.

— Бедный Лёша, — качает головой Ната, склонив голову на плечо Стаса и умиротворённо улыбаясь. — Женился на оторве и радуется.

Рози так и осталась мальчишкой в юбке, соблазняя Алёшу на разные авантюры. И если погоны в новой ячейке общества лежат на плечах у мужа, то генеральшей в семье, без сомнения, будет дочь Ростовских. Кто бы знал, что детские шалости и подростковое хулиганство перерастут в крепкую любовь. Они чем-то напоминают нас молодых, только без нашего багажа ошибок.

— Не преувеличивай, — поднимает бокал Игнат, чокаясь в воздухе. — У Лёхи мой жёсткий характер и безграничное терпение Ника. Он с лёгкостью подберёт ключик к Рози, если уже не подобрал.

— Дааа, — тянет довольно Стас. — Внуки будут «огонь».

Зависнув, мы все поворачиваемся к Ростовскому, пытаясь разгадать подтекст сказанного. Ник тянется к жидкости покрепче вина, Наталья промахивается вилкой мимо тарелки, Игнат задумчиво чешет затылок, а я всматриваюсь в область живота невестки.

— Лет через пять, — со смехом дополняет Стас, угорая над нашими лицами.

Мы расслабляемся, переводим взгляды на молодых, которые берут микрофон и привлекают к себе внимание гостей.

— Дорогие мамы, папы, — лыбится во все тридцать два Алексей, обнимая за талию жену. — У нас для вас потрясающая новость. Мы ждём ребёнка.

— Ты будешь самой красивой бабушкой в мире, — шепчет Игнат, притягивая к себе и оставляя нежный поцелуй за ушком. — Предлагаю мелких отправить сегодня к Арнеону и отпраздновать по-взрослому.

— Маньяк, — уворачиваюсь от укуса мочки, мечтая, чтобы день быстрее закончился и наступила наша ночь.

— Твой маньяк, любимая.

— Мой, — соглашаюсь. — Любимый.