У десятиклассника Артура есть проблема: он толком не умеет писать. Это называется дисграфией. Есть у Артура и вторая проблема — бывшая подруга Диана, которая молчит уже полгода и пугает окружающих своим поведением. Это называется заноза в заднице. Артур пытается понять причины молчания Дианы и погружается в мрачные тайны ее семьи, протянувшиеся через десятилетия. Сможет ли он вытащить девушку из этого порочного круга, прежде чем случится ужасное? Сможет ли выбраться сам? В основу романа лег ряд нераскрытых убийств 1980-х, а также 2000-х годов.
Книга вошла в лонг-листы премий "Русский детектив" и "Электронная буква" 2022 года.
1.0 - создание
Послушайте, я, конечно, мог бы рассказать очередную историю взросления с нравоучительным финалом, но, простите идиота, этого не будет.
Будет мёрзлый, звериный, колючий полумрак; будет (минуты через две) хорошенькая и не очень счастливая девочка. Хтоническая жуть древнего холма, северное сияние, каменный лабиринт и подросток с чрезмерной склонностью к рефлексии и сарказму (ваш покорный слуга).
Что ещё сказать? Радость лжива, печаль бессмертна, а эволюция вместо сильнейших отбирает психологические уродства.
Если вы не передумали, я досчитаю до трёх и мы начнём.
Раз…
Два…
А-а-а, пока не забыл — оденьтесь потеплее. Как бы не май месяц.
Итак, раз…
Два…
Под моими ногами с хрустом проламывается снежный пласт, и ледяной воздух обжигает ноздри.
Мне тринадцать. Семнадцатое февраля, девять нуль две. Дубак. Дубище. На рассвете шибануло в минус двадцать четыре, а с полудня температура упала ещё на десяток градусов. Того и гляди замёрзнет свет звёзд.
Ноги дрожат от усталости, лицо обгрызает колючий ветер. Забавно: всю сознательную жизнь я терплю этот потусторонний зимний ад и должен бы привыкнуть — но нет.
Даже вот на столечко.
Над головой изгибаются тяжи северного сияния, и зелёно-фиолетовые отсветы перетекают с крутого склона на узкую тропинку между елями. Снег клоками свисает с ветвей и иногда падает с суховатым «пух-х-х…».
Холм смерти. Подобные названия не дают зря, согласитесь? Официальная версия гласит, что во времена неолита некие инженеры построили на вершине каменный лабиринт и не то погребали там кого-то, не то ловили рыбу. В общем, с предназначением древней конструкции могу ошибаться. С эпохой тоже, но слово «неолит» мне очень-очень нравится, и я готов произносить его часами: неолит, неолит, неолит, неолит, неолит, неолит… ну, вы поняли.
Ещё десяток метров остаются за спиной, и я утыкаюсь в сетку ограждения. Посреди неё оскалилась дырища с меня ростом, рядом поскрипывает на ветру люминесцентная табличка «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!».
Я невольно приостанавливаюсь. Пока тело приходит в себя от подъёма, под кожу забирается страх, карабкается мурашами по спине и шепчет в уши: «Тебе это не нужно…»
Да уж. Ни капли.
Глубокий вдох — и я лезу через отверстие в ограде. Острые края проволоки царапают висок, сдёргивают шапку.
— Ай!
Кожу на голове покусывает мороз. Я забираю шапку обратно и, кляня всё на свете, поднимаюсь выше. Голени ноют от тяжёлого подъёма, дыхание сбивается. Ветер завывает раненым животным: дерёт щёки ворохом колючих льдинок, воняет горелой резиной.
На гребне холма я замечаю Диану. Она греется у железного бочонка в центре каменного лабиринта, и тени трескучего костра пляшут на бледном лице.
Как описать её? Представьте девочку, которая здоровается со всеми прохожими (те угрюмо молчат в ответ) и знает отличия трилобитов от белемнитов. Ещё у неё диабет, и в любую погоду мёрзнут руки — так, что прикосновение к ним навевает мысли о ледяной смерти. Внешне? По-моему, Диана более всего напоминает рыжую сосиску, на которую натянули одежду. Сегодня к нашему вниманию: чёрная парка, розовая шапка-менингитка с белыми рогами и красные штанцы. Вот такая длинная сосиска: выше меня сантиметров на двадцать, тощая, с поцарапанной мордочкой. Впрочем, Диана всё время выглядит так, словно бежала из концлагеря.
В первом классе мы с ней друг друга ненавидели. Она спорила со мной ПОСТОЯННО. Я говорил одно, а Диана всегда доказывала противоположное. Мы дрались, кусались и визжали, как два поросёнка.
— Чел, я три «о».
— М-м… околдована?
— Я О-коченела, О-тупела и О-фонарела тебя ждать.
— Соря-я-я-ян. С Валентосом по телефону заболтался.
— С кем с кем?
Диана хмурится и складывает руки на груди.
Для справки…
СПРАВКА
Валентоса я знаю с осени. Единственная радость, которая скрашивает сей малоприятный факт, что меня сослали в валентосовский «В», класс для дЭбилов, а Диану оставили в «Б». Валентос у всех цыганит жвачку — непременно по две подушечки, как в рекламе, и одну отдаёт мне. А ещё он даёт списывать, и, наверное, мы бы отлично дружили, если бы не рыжая-сами-знаете-кто.
— Ладно тебе! Он тебя поздравить хотел и всё такое… Угу.
— Угу! Надеюсь, ты не позвал сюда эту рыбу-прилипалу?
— Ну…
Я виновато улыбаюсь, и Диана вскидывает руки.
— О, Господи!
— Он хочет подарить тебе подарок.
— О! ГОСПОДИ!
— Попробуй сосредоточиться и посчитать от двухсот девяносто пяти в обратную сторону. Ну вот какая вот разница, кто чей дед?
— После того, как этот твой дед…
— Не мой.
— …промыл маме мозги этой своей пустынью? — Диана показывает варежкой в сторону огней Северо-Стрелецка. — Мне теперь — посчитать и забыть?
— Валентос про Бога не трындит. Разве что про Тора.
— Вот с ним тогда и гуляй, и живи, и… и обряд тоже с ним сделаешь. Три «с» тебе.
Диана складывает руки на груди и отворачивается. Иногда она очень упрямая и это ОЧЕНЬ бесит.
— А первое «с» где?
— Не знаю. Не важно!
Я размышляю, в каком слове Диана нашла первое «с», но потом соображаю, что для таких дум слишком холодно, и примирительно улыбаюсь.
— Обнимашки?
Диана, не понимая, смотрит на меня.
— Чего?
— Обнима-а-а-ашки-и-и-и, — я выпучиваю глаза, поднимаю руки и, как зомби, топаю на Диану. — Обнима-а-а-ашки-и-и-и.
Диана отступает от меня, едва не заваливается в огонь и с обречённым видом скрещивает руки. Я повисаю на ней всем весом, как орангутанг на дереве.
— Чел, — Диана изображает скучающий вид, — сознаёшь ли ты, что весишь с тонну?
— Я обнимашечный демон. Не могу же я весить как… пёрышко.
— Пожалуйста, обнимашечный демон, отзови своего прилипалу. Пожалуйста-пожалуйста!
— Вот объясни, как можно «отозвать» человека, если он хочет подарить подарок?
Диана задумывается на секунду, потом радостно вскрикивает и скачет вокруг.
— Скажи, м-м, что у тебя понос, и это заразное. И фурункулы! Понос и фурункулы! — Она морщится. — Бу-э-э-э! Аж самой противно!
— Я так делать не буду, — в моём голосе прорезаются железные, батины нотки, и мордашка Дианы вытягивается.
Секунд десять мы безмолвно таращимся друг на друга. Постепенно плечи Дианы округляются, она чуть наклоняет голову и исподлобья смотрит на зелень северного сияния.
Я понимаю, что переборщил, и тараторю:
— Сделаем тут всё, он подарит, и пойдём в ТЦ кататься на эксала… эскалаторах.
Лицо Дианы выражает скепсис, и я добавляю:
— Или домой к нам. Учитывая боевые действия, он там точно долго не останется.
Диана стонет.
— Чего там с нашими безумными предками?
В голове неприятно вспыхивает картинка: Вероника Игоревна после ссоры с батей, у нас дома. Она только вышла из комнаты «родителей», и сквозь застеклённую дверь протекает голубоватый свет телевизора. Лицо Вероники Игоревны отвёрнуто от меня, из причёски выбились рыжие пряди и скрыли чёрные глаза. Я только и вижу, что линию подбородка и губы, которые сжимаются в ниточку. Ворот белой рубашки расстёгнут — сколько помню, Вероника Игоревна всегда щеголяет в этих мятых белых рубашках, — рукава неаккуратно, по-мужски, закатаны до локтей и приоткрывают созвездия родинок. Я смотрю на Веронику Игоревну и чувствую себя до предела неловко, будто подглядывал в замочную скважину, и меня застали с поличным.
— Ну-у, что?.. Мой батя сказал, что я тупой, потому что ему позвонила Влада Валерьевна и нажаловалась, что в сочинении я ни одного раза из тринадцати не смог написать одинаково фамилию этого г-городничего. А твоя мама стала меня защищать. А потом… потом мой батя предложил ей ещё раз уйти жить в пустынь и никому ничего не объяснять, а твоя мама начала бить посуду.
— Опять? — Диана корчит измождённую рожицу. — У нас тарелок скоро не останется.
— Батя ей то же самое сказал. И твоя мама ушла куда-то, а мой батя заперся в комнате с бутылкой «На берёзовых бруньках» и альбомом «Машины времени».
— Похоже, я вовремя свалила.
Диана смешно растопыривает руки, но мордашка её грустнеет.
Да, с предками дело не задалось, иначе не скажешь. Не то чтобы наша семья совсем пропащая: например, Диана придумала трёхминутки нежности, когда кто-то один орал благим матом «трёхминутка», а остальные (в идеале) бежали друг к другу и обнимались. Как мама Дианы и мой батя съехались? О, это отдельная песня, достойная современного трабаду… трубуду… а, неважно.
Тем временем Диана вытаскивает из рюкзака-осьминожки пару деревянных куколок — мужскую и женскую. Чувствуя неприятный озноб, я подхожу к бочке, в круг резиновой вони и бронзового света. Лицо обдаёт горячим воздухом, пальцы отмерзают и покалывают.
Диана снова зарывается в голову рюкзака-осьминога. Что-то блестит в свете костра, и живот мне скручивает от страха.
— Готов? — Диана подходит к бочке, снимает варежки и отдаёт мне мужскую куколку. Чёрные глазища упорно высматривают что-то за моей спиной в зеленовато-фиолетовом полумраке. — Готов или нет?
Какое-то давящее, тревожное чувство появляется в груди, но я киваю. Пламя отражается в игле для инсулинового шприца. Диана медлит секунду и резко протыкает кожу на мизинце. Я чувствую, как напрягаюсь, лицо Дианы и вовсе без слов говорит «блевать». Через секунду она собирается с силами и мажет кровью деревянную куколку. Шприц будто гигантское, раскалённое жало переходит ко мне.
Ох-х. Я неуверенно стаскиваю варежку, и пальцы мигом снова немеют на ветру. На шее поднимаются от страха волоски.
Чересчур сильный удар воткнёт иглу в кость. Слабый — не пробьёт и кожи. И вообще я избегаю колюще-режущие предметы.
— Чел, если боишься, ты всегда можешь бросить нашу говназию и стать… Пост-панк-прогрессив-металлистом! Там много ума не надо.
Чтобы вы понимали, у Дианы под паркой спрятался пунцовый кардиган с «Фекальным вопросом». А дома электрогитара с логотипом «Фекального вопроса» (угадаете с трёх раз, каким?) и плакаты всех его альбомов. Не говоря о значках, которые пришпилены на рюкзак-осьминожку, на бок рогатой шапки и чёрт знает куда ещё.
— Ничё я не боюсь.
— Чел, у тебя коленки трясутся.
— Ничё у меня не трясётся.
Диана изображает лунную походку в каменном лабиринте, и её тень то удлиняется, то укорачивается — пульсирует на снегу.
Помните, я говорил о ритуалах погребения на холме? На какой-то экскурсии нам рассказывали, что живого человека тропинка между камнями всегда приводит обратно ко входу. Мертвеца же лабиринт затягивает, как водоворот, и больше не выпускает наружу. Меня рядом с этими булыжниками постоянно берёт оторопь — будто чувствуется ледяное прикосновение времени?.. древности?.. тлена?..
Я зажмуриваюсь и шпарю иглой по одеревенелому от холода пальцу.
— Вот сука!
Мой возглас замерзает с дыханием в морозном воздухе. Глазам делается тесно в орбитах, кожа на спине выпускает мураши. На мизинце набухает тёмно-алая капля.
— Чел, если ты ещё раз выругаешься, я заклею скотчем уши и с тобой месяц разговаривать не буду, — недовольно бурчит Диана и вновь складывает руки на груди. Ходить задом наперёд она не прекращает.
— Сорян. Хотя твоя мама вчера так сказала.
— Хочешь быть похожим на мою маму? Может, тоже в пустынь свалишь?
Голос у Дианы подрагивает, и я поспешно отвечаю нет, хотя у Вероники Игоревны это «вот сука» вчера вышло так смачно, что второй день приплясывает на кончике языка.
— И с кем она теперь пособачилась?
— Да не. — Я мажу кровью фигурку и выкидываю шприц. — Это когда мы гидростатикой занимались…
— «Занимались»?!?!
— Ну-у-у… — Я поднимаю взгляд на Диану и по её насупленному лицу догадываюсь, что разговор свернул на опасную дорожку. — Как бы…
— То есть моя мама учит тебя какой-то «гидре», и никто не подумал мне сказать?
— Не то чтобы учит… — Я перебираю слова, как сапёр проводки на бомбе. — Думал, ты знаешь.
— Похоже?
— Ладно тебе!
— Чего ладно? Почему я всё узнаю последней? Что наши предки встречаются — я узнаю в день переезда. Что моя мама решила жить в православной секте — я узнаю от твоего отца. Что моя мама занимается с тобой этим обдолбанным гидростроением, я узнаю…
— Гидростатикой.
Голос Дианы спотыкается, она глупо открывает-закрывает рот.
— Твоя мама — единственная училка, которая не зовёт меня «средним идиотом», — я развожу руками, — дебилом, бревном, буратино и тому подобными… нарицательными.
Диана демонстративно улыбается и продолжает путь задом наперёд — теперь уже обратно, от внешнего края лабиринта к центру. Минуты две проходят в молчании. Постепенно лицо Дианы разглаживается, и только губы её вытягиваются в трубочку. Лишь когда ушей достигает свист, я догадываюсь, что она продолжает обряд.
Насколько же всё это глупо.
Круги лабиринта медленно возвращают Диану к бочке, свист блуждает по нотам, пока не сливается с ветром в унисон. Возникает ощущение, что воздух поёт на древнем, мёртвом языке, звенит роем ледяных игл.
Бр-р-р.
Диана шагает к бочке, пересекая центр лабиринта, и вздымает руку с окровавленной куколкой. Свист оглушает, чёрные глаза выжидательно смотрят на меня.
Я поёживаюсь и заношу мужскую фигурку над огнём. Облизываю потрескавшиеся от мороза губы, бросаю взгляд на Диану.
Она кивает.
— Чтобы… — Я прочищаю горло и безуспешно стараюсь переорать хор Дианы и ветра: — Чтобы хоть по одному предмету у меня были нормальные оценки. Типа того…
Я морщусь от собственного неверия, от косноязычия и брезгливо, как грязные трусы, бросаю деревянную куколку в пламя. Она мгновенно исчезает в огне, и только сноп искр вырывается из недр бочки.
Звук ветра меняется, и я не сразу понимаю, что Диана перестала свистеть.
— Чтобы больше никогда моя мама… — она пристально смотрит мне в глаза, — чтобы никто никогда не оставлял меня одну!
Диана поправляет светло-ржавые пряди, которыми ветер укрывает её лицо, и подносит ножки куколки к потокам пламени. Две женщины зачарованно изучают друг друга: деревянную пожирает огонь, у живой — языки костра пляшут в чёрных глазах.
— Теперь всё? — спрашиваю я, когда Диана отпускает фигурку и та камнем летит вниз.
Диана вздрагивает и смотрит в мою сторону: молча, бессмысленно, словно не видит и не узнаёт. Проходит мгновение, другое, пока её взгляд не проясняется.
— Чел, ты такой трусишка.
Слова Дианы тяжестью повисают на шее, и я неохотно выхожу из каменного лабиринта, приближаюсь к краю вершины. Нутро сковывает от ужаса, волосы встают дыбом.
Мы на чёрт-те какой высоте. Посмотрите сами: ледовая тропинка тянется бесконечно вниз, и вниз, и вниз — и без вести пропадает в хмари карьера.
Не знаю, как вели себя древние люди в оригинальном обряде, но более идиотского способа доказать языческим богам, что ты смел и достоин небесной помощи, не придумаешь.
Я закрываю глаза, считаю до шести и снова опускаю взгляд. Ничего не меняется: страх всё так же парализует меня и всё так же под ногами разверзается мёрзлая пропасть. Садишься и едешь. Ничего сложного. Абсолютно.
Я стаскиваю с плеча ремень ледянки и плюхаю её в снег. На большее сил нет, если вдруг не появится щепотка той самой храбрости, которую требовали с наших предков древние боги.
За спиной трещит наст. Мимо прошмыгивает Диана, похлёстывая меня рыжими, похожими на перья снегиря волосами, и с любопытством смотрит вниз.
— Боишься? — участливо спрашивает она, и я признаюсь:
— Угу.
Огонь в бочке притухает, и снег вокруг чернеет, уходит в тень.
— Фух! Еле вас нашёл! — доносится сзади голос. Звучит он как у мальчишки, который очень спешил и запыхался. — Вы видели знак, что тут опасно?
Диану перекашивает. Я оглядываюсь: к нам идёт толстоватый парень с красным от мороза лицом и подарочным пакетом.
— Чел, запомни это для истории. — Во взгляде Дианы мелькает что-то задорное и… не знаю — идиотское?
— М-м?
Она чуть разбегается, прыгает на ледовую тропинку и летит вниз, в темноту. Летит без опоры, без поддержки, балансируя на тонких — как это возможно? — ногах, визжа от агонии бешеного восторга:
— Расскажешь моим ВНУ-У-У-У-КА-А-А-А…
Рыжие волосы-перья бросаются к небу, к призрачно-зелёным тяжам в густой черноте, и ныряют за гребень холма.
Моя рука тянется следом, как и вопль «Диана?!», который не сорвался с губ. Сердце бьётся где-то в горле, будто это я только что проделал сумасшедший трюк и съехал СТОЯ с Холма смерти. Но я лишь смотрел — как зачарованный, как загипнотизированный, — пока юная оторва это вытворяла. Делала, блин, историю.
Вы встречали людей, которые вас поворачивают, как рычаг? Вбок, в сторону — куда раньше и не смотрели? Наверное, я бы забил на всё ещё минуту назад. Тридцать секунд назад я знал, что развернусь и не поеду, что плевал на эти обряды. Но уйти теперь, когда девчонка оказалась смелее? Когда съехала на ногах, словно… словно…
Да кто так вообще делает?!
Я подхожу к самому краю. Лицо обжигает студёным воздухом, ноги подкашиваются. Конца ледового спуска не видно, и Дианы не видно — её съела потусторонняя темнота внизу.
Я не рассказывал, как лет пять назад здесь разбилась одна девушка? С тех пор число экстремалов поубавилось, и карьер с Холмом огородили, но — толку то? — на любую ограду найдётся Диана с кусачками.
— Ты ей говорил, что у меня подарок? — доносится обиженный голос Валентоса.
Я сглатываю. Костёр в бочке дотлевает, и к звёздам вытягивается султан чёрного дыма. Вершину холма поедает зелёно-фиолетовый полумрак, а в мыслях закольцованным видеороликом крутится, как рыжие волосы взлетают к небу и растворяются в темноте. Я же не трусливее девчонки? Нет?
— Ну почему она всегда так? — раздаётся всё ближе голос Валентоса.
Щёки обжигает от стыда. Я зажмуриваюсь, а потом без разбега, как камушек в пропасть, падаю на ледянку и лечу с холма. Сквозь посвист ветра меня догоняет изумлённый вскрик Валентина. Сердце ухает вниз, желудок подпрыгивает. Земля выскальзывает из-под ног, попу подбрасывает и больно бьёт о седушку.
— Артур?! — с искренней обидой кричит Валентос. — Я же к вам… с вами!..
На душе становится тяжело.
Я открываю глаза. Воздух свистит, ледянка свистит, и я верещу вместе с ними. От радости, от страха, от стыда перед Валентосом. От этой морозной черноты, в которую я лечу винтовочной пулей, разгоняясь всё больше, всё страшнее, так что ледянка бешеным зверем бьётся подо мной.
Я съехал с Холма смерти.
Я это сделал.
2018 год, мне семнадцать. Впрочем, считать вы и сами умеете.
Я сижу за сине-зелёной партой в новеньком, как запакованный «Лего», кабинете химии. За окном укрывается белым одеялом городское кладбище. На его фоне замерли силуэты учеников, и фигура Вероники Игоревны венчает безмолвные шеренги. Она оперлась руками на стол, а спину наклонила вперёд. Кажется, что-то на улице привлекло её внимание, и мама Дианы окаменела в задумчивости.
Парят, свистят трубы отопления. Шуршит мартовский снег: белит чёрные ленты кладбищенских дорожек, одевает шапками кресты. Зима стоит, не отступает. И ещё пару недель она продержится, ещё подремлет в ледяных тенях остов Северо-Стрелецка, а потом зарядят дожди. Смоют в канализацию реагенты, прибьют к земле грязно-ноздреватый снег. Брызнут солнце, зелень и цветы, и небо вспыхнет ясно-синим — весна войдёт в свои права.
Но это потом, а пока кто-то кашляет, кто-то шуршит одеждой. Ветерок вздёргивает занавеску, куполом надувает платье Вероники Игоревны, и вырывает прядь-другую из рыжего хвоста её волос.
Я моргаю, прогоняя туман из глаз, и всматриваюсь в точку, которая загипнотизировала маму Дианы. Это цифра 4. Её выцарапали на мутном стекле, на фоне серого марта, снега и кладбища.
В солнечное сплетение вонзаются коготки страха.
Весна.
Господи, всего год до конца гимназии.
Ещё будто вчера я цепенел у ледяной дорожки, и рыжие волосы Дианы взлетали к северному сиянию, а теперь…
Я взрослый?
Я ведь совсем взрослый.
Вероника Игоревна по-прежнему не двигается, и я поёживаюсь. Тягостное чувство только усиливает новый кабинет химии. Он выгорает сумеречным, эктоплазмическим пламенем: языками голубого, сине-зелёного, лазурного и фиолетового оттенков, которыми выкрасили стены и парты. На потолке синий огонь алеет, будто над морем загорается закат. Рисованный пожар, а с ним, зловещей иронией, живёт в памяти пожар настоящий, что погубил вместе с подсобкой старый химкабинет.
В голове мелькает не столько картинка — ощущение: мы с Дианой толкаемся плечами на пороге. Стены и потолок скрываются в черноте, пахнет гарью, а от Дианы — ацетоном, ибо у неё зашкалил сахар.
Когда же это случилось? Три? Четыре года назад?
— Ты понимаешь, чё происходит? — спрашиваю я Валентина. Он обрабатывает в айфоне застывшую Веронику Игоревну: подрисовывает нимб, крылья и табличку: «Не будить до конца света».
О да, это Валентин, не удивляйтесь. Полноватый мальчик с открытой, добродушной мордочкой канул в Лету, чтобы на его месте выросло стодевяностосантиметровое верзилло. Оно застёгивает до ворота белые рубашки, закупоривается в серые костюмы и собирает длинные волосы в хвост — будто уже сейчас готовится принять сан вслед за дедом. Разве что глаза Валентину оставили прежние: жёлтые глаза нечеловеческого оттенка, какой встречается лишь у ифритов из арабских сказок и диких зверей.
От этого неполного соответствия между реальным Валентином и его двойником из книги воспоминаний у меня постоянно возникает неприятное, зудящее чувство. Как если бы я увидел рассинхрон, зазор в ткани пространства-времени.
— Твоя Мадам Кюри зависла, — с запозданием подмечает Валентин и постит облагороженный портрет Вероники Игоревны в «Почтампъ».
— Чё она моя-то?
— Прости?
Я рычу и спрашиваю громче:
— Может, не надо её в инет?
— Прости?
— Ой, да иди ты в пень!
Я машу на него и смотрю на Веронику Игоревну. Она так и не шевелится, и это до ужаса пугает. Будто горгона Медуза посмотрела по глупости в зеркало и окаменела от собственного проклятия.
Нет, не то.
Сейчас…
Нарисуйте в воображении огненноволосую химичку-физичку лет тридцати пяти. Неуместно красивую. Красивую, как долбаные ведьмы, которых штабелями сжигали в средние века, красивую настолько, что у вас перехватывает дыхание.
Она неряшлива, она покусывает изнутри щёку, когда задумывается; её длинные пальцы облеплены грязными пластырями, по которым плачет санэпиднадзор. Она не ставит четвёрок, а только двойки-тройки-пятёрки. Вы уже догадались, что цифра на окне появилась не случайно?
Вишенка на торте: IQ Вероники Игоревны под 160 или сколько-там-бывает-максимально. Нет, это сложновато вообразить, так что засучите рукава — сейчас будет метафора.
МЕТАФОРА
Вы не смотрели ужастик, где в уши героям забирался инопланетный червь и пожирал мозги? Представьте человека, мозг которого поедает этих тварей сам. Так, на завтрак, в перерывах между кофе и омлетом.
Опа — и нет червя!
Вероника Игоревна. Поверьте, столь умные, красивые и язвительные классные руководители встречаются редко.
«Артур Александрович, снова будете с моей дочерью ворон ловить?»
И всё же она единственный учитель, который стоил этих мучений в гимназии. Возьмите хотя бы электив по гальванике или наш чудо-класс. Или интерактивную доску! Её привезли в феврале, и нам разрешат писать на ней пальцем, как на планшете.
Пальцем, Карл!
Сегодня мы выпускали змею из таблетки, а теперь «воскрешаем» знаменитостей. Если не верите, взгляните на доску:
Шуберт 1797–1828 (31 год) — тиф
Вагнер 1747–1779 (32 года) — туберкулёз
Гауф 1802–1827 (25 лет) — тиф
Ван Гог 1853–1890 (37 лет) — безумие
Чайковский 1840–1893 (53 года) — холера
Рафаэль 1483–1520 (37 лет) — сердечная недостаточность.
Увидели годы жизни и болезни под портретами? Каждая парта ищет в справочниках РЛС таблетки, которые вылечили бы наших гениев, если бы появились не в XX веке, а раньше. На нас с Валентином свалился Ван Гог: безумие, эпилепсия, гонорея и бог знает что ещё. Когда я таки отыскал подходящее вещество, Валентин пошутил: мол, спасти — не спасём, но хотя бы душу художнику вылечим.
Как вы понимаете, меня вырубает на любых уроках, кроме химии и физики, но накануне Вероника Игоревна прислала ссылку на статью о кевларе (из его волокон плетут ткань бронежилета, на секундочку, и, ещё на секундочку, придумала его женщина). В результате я сам себе напоминаю вампира, которого солнечным днём подняли из гроба.
Голод.
Раздражение.
Сонливость.
В классе смелеют. Парни шепчутся, ржут, пинают друг друга. Девки фоткают Веронику Игоревну на телефоны, выкладывают её в Instagram, в Telegram, в Почтампъ и тут же комментируют. На экранчике моего телефона, который подрёмывает в углу стола, одно за другим вспыхивают оповещения из чата класса.
Дегенераты.
Едва появляется новый коммент, по классу — окей, по той части, у которой телефоны, а не булыжники — разносится многоголосый «би-бип». За «би-бип» следуют шепотки, за шепотками — звуки жизнедеятельности. Кто-то шмыгает носом, кто-то пускает «шептунчики», кто-то зевает.
И снова — «би-бип» от новых комментов.
Поразительно: ещё четыре года назад люди писали друг другу СМС — теперь пришли чаты. Пулями летают фотки, видюшки, аудиосообщения. Телефоны худеют, экранчики растут. У каждого второго гимназиста появился личный карманный интернет, а с ним и удалённый доступ ко всей галактике Млечного Пути.
К вечеру из Вероники Игоревны сварганят мем, и она поселится в Google-поиске — где-то между Хитрым планом Путина и печальным Киану Ривзом.
Вы слышали выражение «испанский стыд»? Нет? Тогда вспомните, как ощущали неловкость за чужого человека, будто сами попали в глупую ситуацию. Если верить Википедии, благодарите за такое счастье «зеркальные нейроны». Красивое название, не правда ли? Ещё поблагодарите эти клеточки за печаль, когда грустят рядом, и за веселье, когда раздаётся смех. Или за человека, с которым никак не разойдётесь, шагая навстречу друг другу, и один в один повторяете движения.
Поразительно: мой разум не запоминает, как употребляется «не» с наречиями, но статья о зеркальных нейронах врезалась в память намертво.
Телефон истерически мигает уведомлениями, и я чувствую, как этот самый «испанский стыд» — не за себя, а за Веронику Игоревну — по кусочку выедает меня изнутри.
Пальцы неуверенно разблокируют экран, находят в контактах «Классрук» и, помедлив, вжимают в дисплей синюю иконку вызова.
Надеюсь, хоть это выведет Веронику Игоревну из ступора.
От учительского стола раздаётся колокольный перезвон, и народ галдит ещё громче — как в анекдоте о чукотском радио.
— Помоги сей заблудшей душе, — шепчет Валентин, когда замечает «Классрука» на экране моего мобильного, и крестит меня. — Голова у неё садовая, но желания праведные.
Наконец мой звонок действует: Вероника Игоревна тяжело вздыхает. Вздрагивает светло-сиреневая юбка, белая рука соскальзывает со стола, спина распрямляется.
Слава богу!
Пока класс затихает и замирает, Вероника Игоревна оглядывается и поднимает руку к лицу. Нездешняя муть плещется в чёрных глазах, пальцы касаются брови, носа и соскальзывают по щеке.
— Вам нехорошо? — спрашивает Олеся. — Вероника Игоревна?
Мама Дианы не обращает на Олесю внимания: роется в красной сумке и достаёт пластинку с таблетками. Фольга металлически трещит, дребезжит, позванивает в бледных руках — от этого звука у меня сводит скулы.
— Позвать медсестру? — спрашивает Олеся.
— Помолчите, — чужим голосом отвечает Вероника Игоревна. Она садится, наконец выдавливает таблетку и без воды кладёт в рот. Мышцы под челюстью ходят вверх-вниз, Вероника Игоревна набирает слюны и стискивает зубы. От гримасы на её лице у меня самого пережимает горло.
Она глотает.
— Вам плохо? — повторяет Олеся.
Весь 10 «В» с насторожённостью изучает Веронику Игоревну. Вот она подносит руку ко рту. Встаёт. Садится. Замирает, будто приступ рвоты подкатил к горлу и нельзя пошевелиться.
— На чём нас… мы остановились?
— Воскрешали… — начинаю я, но меня заглушает Олеся:
— Исцеляли знаменитостей. — Она карандашом показывает на портреты посреди доски.
— Исцеляли… — глухим эхом повторяет Вероника Игоревна. Смотрит на деятелей прошлого, на стол, на мобильный. — Артур Александрович, перестаньте звонить… Бога ради!
Тридцать пар глаз мигом вытаращиваются на меня. Щёки и шея вспыхивают, пот разъедает подмышки. Я соображаю, что церковный перезвон так и гремит над классом, и тычу в отмену вызова. Экран не реагирует, и мои пальцы бессмысленно елозят по стеклу. Заткнись. Ну заткнись же!
Сенсор запоздало срабатывает, и колокола затыкаются.
Божечки, нельзя же так.
— Исцеляли, — тихо говорит Вероника Игоревна и повторяет глуше: — Исцеляли…
Она перебирает распечатки на столе, но четвёрка, как магнитом, притягивает её снова и снова и в итоге побеждает:
— Вы думаете, это смешно? — В голосе Вероники Игоревны клокочет что-то древнее и тёмное. Словно из дикой чащи доносится рык. — Вы испортили окно ради глупой шутки.
В кабинете повисает тишина. Я устало вздыхаю, а Валентин изображает жест дирижёра, который даёт сигнал к началу мелодии.
— Это не наш класс. Ещё до урока было, — робко говорит Олеся. Ей вторят остальные: — Да, это не мы!
— Это «ашки», стопудово!
Вероника Игоревна холодно улыбается.
— Вы ведь даже не понимаете, сколько стоил гимназии этот кабинет, — говорит она. — Глупые, маленькие детишки. Глупые и…
— Вероника Игоревна, это не мы! — обиженно повторяет Олеся.
— Не мы, не мы… — Вероника Игоревна с ненавистью разглядывает четвёрку. — Раз всех так волнуют оценки… Показывайте лекарства.
Шуршит бумага, и класс белеет от страниц. Валентин передёргивает плечами и вздымает вверх наш «кветиапин». Я нервно щёлкаю ручкой.
— Ирина Олеговна, Максим Сергеевич — два. Шуберт умер. За «глюцин», — Вероника Игоревна прижимает ладонь ко рту и закрывает на секунду глаза, — с-спасибо отдельное.
Ряды бурлят от возмущения: звучат вздохи, стоны и «да ну, блин, сколько можно».
— Ольга Леонидовна — два! — повышает голос Вероника Игоревна. — Наталья Станиславовна — два! Гауф мёртв. Наталья Викторовна и Розетта Никифоровна… три — за юмор. Кардиостимулятор, вероятно, помог бы Рафаэлю, но к лекарственным веществам он никак не относится.
— Да неужели? — шепчет Коваль.
— Кирилл Гаврилович — два, — глядя на него, чеканит Вероника Игоревна. — Денис Олегович — два. Вы не вылечили Шуберта, а добили. Артур Александрович и Валентин Николаевич…
Я до боли вжимаю переключатель в корпус ручки и напрягаю слух.
— …пять, несмотря на бесстыдное опоздание и на то, что буква «В» пишется в другую сторону. Печаль Ван Гога не будет длиться вечно.
— Ну конечно! — шёпотом возмущается кто-то.
Я нервно усмехаюсь, бросаю ручку, хватаю наш «кветиапин» и понимаю, что действительно отразил «В» в невидимом зеркале.
Честное слово, это от недосыпа.
Валентин театрально поднимает кулак в мою честь.
— Мужик-опоздун. Вылечит всех, даже если его об этом не просят.
Олеся и ещё тройка девушек поворачиваются в мою сторону. В штанах тут же деревенеет, прыщи на лице чешутся, и тело делается чужим, корявым. Мне и эта пятёрка кажется чужой. Будто не я занимался, не я читал, не я смотрел видеолекции, подкинутые Вероникой Игоревной, — а подействовал ритуал Дианы. Ум понимает, что это невозможно, что магии не существует, но некий червячок сомнений вновь обвивает моё ухо и шепчет тихо-тихо:
— Ты не заслужил. Не заслужил. Не заслужил.
Ещё во втором классе у меня выявили дисграфию. Нарушение письма. Не волнуйтесь, это не детский церебральный паралич и не синдром Дауна. У кучи знаменитых людей дисграфия, и она не мешает, если не нужно много писать. Ох, ну да, если ты не в общеобразовательной гимназии.
При этой болезни люди… м-м-м, часто ошибаются. Кто-то пропускает слоги, кто-то путает закорючки или добавляет лишние. Кто-то, подобно мне, ещё и строчит буквы в зеркальном отражении.
Нет, вы не поняли.
БУКВЫ — не слова.
Я пишу «
Это выходит само собой, но эффект на окружающих производит шикарный — будто я не урок конспектирую, а вызываю полтергейст.
Первые годы осознанной жизни я думал, что книги печатают исключительно на древнеегипетском, а вместо русского изучаем мы тот же древнеегипетский. Предки угробили тьму времени, денег и сил на борьбу с моей неграмотностью, на походы к логопедам, психологам, неврологам, на проверку рефлексов, сканирования и тесты. Репетиторы отказывались от денег, врачи заявляли, что у меня недоразвита часть мозга (я обычно представляю её в виде аппендикса). Якобы такое нарушение передаётся по наследству от отца к сыну или через поколение. Я понятия не имею, правда ли это. Знаю, что дед до смерти не умел толком ни читать, ни писать, но пережил войну и сорок лет отработал на фабрике. Никто ему и слова не сказал. А мне… мне будто досталось родовое проклятие — учиться с недоразвитыми мозгами в гимназии.
Школа — это ад. Сущий ад. Ты каждый день заявляешься в пыточную камеру и садишься на кол или, не знаю, залезаешь в «железную деву». Встречали эту особу? Полая металлическая фигура, изнанку которой покрывают шипы. Человека закрывают там, и острия вонзаются в кожу. Представили? А теперь представьте, что он каждый день ходит в «железную деву». Встаёт по будильнику, умывается, пьёт кофе. Прокручивает новостную ленту. Одевается, проверяет плиту, закрывает дверь. Снова открывает дверь, снова проверяет плиту. Закрывает дверь. Проверяет дверь. Трясётся с минуту в лифте, трясётся с полчасика на троллейбусе. Минует турникеты на проходной, отключает телефон и закрывается внутри «железной девы». Часов восемь корчится от боли, истекает кровью, а под вечер радостно чешет домой, чтобы в следующий день всё повторилось снова. Бедняге не дают за это зарплату, не благодарят — вообще никак не поощряют — но кошмар продолжается год за годом, ибо какой-то старый пердун сказал, что так, блин, надо.
А-а-а-аргх!
Со временем, конечно, свыклось-стерпелось-срослось, но до сих пор учусь я не ахти. Читаю ме-едленно, пишу с ошибками. Барахтаюсь между двойкой и тройкой по русскому и, что называется, света белого не вижу.
И постоянно опаздываю, да.
Во-первых, Северо-Стрелец запихнули так близко к полярному кругу, что будильник звонит если не в темноте, то в сумерках. Во-вторых, мы живём в типичном российском постапокалипсисе: электричества нет каждые четыре месяца, а отопительная система ломается с первыми же заморозками. Вылезать из-под одеяла не хочется вдвойне. Поэтому я на ощупь нахожу сотовый, нажимаю «отложить» и тут же засыпаю, хотя в сотовом будильники у меня идут через пять минут.
Если откладываешь один будильник, а потом другой и третий, то они копятся, как снежный вал, и ВЕРЕЩАТ. В критический момент нейрончики догадываются, что проще встать, чем заткнуть этот пиликающий оркестр, и вываливают ноги на пол. Голова не поднимается, глаза не открываются, и пальцы до синяков оббивают углы. Холод собачий. Батареи еле греют, ибо снова прорвало теплотрассу. Зубы ломит от студёной воды, одежда чуть не в инее. В холодильнике мышь повесилась, и тараканы тоже повесились, потому что батя в командировке, а вечером лень обуяла идти в магаз. И вот голодный, сонный, окоченелый ты плетёшься в гимназию.
А я же не ботан и не бегу на учёбу сломя голову. Зимой мне нравится трескать лёд в лужах, весной — давить шишки на набережной (они так кла-ас-сно хрустят), и в любое время года — гладить собак, которые встречаются по пути.
Ну, вы поняли: Артур Александрович — хронический опоздун.
Сегодня объединились три факта: будило не зазвонило, зубная паста не выдавливалась, а мужик у гимназии принёс документы Веронике Игоревне и встретил такое яростное сопротивление охраны, что я вызвался помочь.
К чему я это. Сегодня хотя бы нашёлся весомый повод.
Вероника Игоревна танком идёт по оценкам: налево и направо летят параши, пятёры, трюнделя. Четвёрки отсутствуют, и это настораживает. Не хотелось бы, чтобы у Вероники Игоревны снова начались проблемы. У неё получаются действительно интересные уроки, когда она пребывает в хорошем настроении и не устраивает на занятиях «Донбас».
— Никого не забыла? — с издёвкой говорит Вероника Игоревна. — Два десятка двоек, восемь троек, четыре пятёрки — вот ЭТО реальная оценка ваших знаний. Может, кто-то считает, что заслужил… четвёрку?
Класс угрюмо молчит в ответ. Нет, иногда Вероника Игоревна четвёрки ставит, но так неохотно, что ей об этом напомнили. Впрочем, цифра на окне вряд ли изменит ситуацию к лучшему.
— Вероника Игоревна! — сердито отвечает Олеся. — Да не мы её нари…
Раздаётся звонок. Вероника Игоревна слабо машет рукой, чтобы мы расходились. Скребут о линолеум стулья, множатся голоса, взвизгивают молнии на рюкзаках.
— В столову? — спрашивает Валентин.
Я мотаю головой.
— Попозже догоню. Купите мне две булы с сосисами.
— Сам как була с сосисой.
— Ха-ха. Какая оригинальная шутка.
— Шута, — Валентин лыбится, пока не замечает мой скепсис. — Дела необычайной важности?
— И чрезвычайной секретности. — Я достаю толстый, формата А4, пакет документов. Сверху чернеет адрес Вероники Игоревны, а пониже расположилось название фирмы «Башня» с соответствующим логотипом: средневековой дурындой из необработанных камней. — Какой-то мужик просил передать у гимназии.
— Сын мой, он там с семи утра стоял.
— И чё никто не помог ему? — хмурюсь я.
Валентин театрально задумывается.
— Не хотели, не видели смысла, наши родители учили нас не разговаривать с незнакомцами.
— Твой дедушка — особенно.
Валентин открывает рот, но понимает, что попал впросак. К нам подходят Олеся и Коваль. Олеся пробегает пухлыми пальчиками по руке Валентина и тянет его к выходу. Коваль вставляет наушники.
— Смотри-ка, подловил, — Валентин хмыкает. — Ладно, мне было откровенно влом. И мужичок мерзотный.
Коваль двигает тазом вперёд-назад, будто, кх-м, сношается с Олесей.
— Можно узнать, чем ты занимаешься? — со вздохом спрашивает она.
Коваль невозмутимо отвечает: «Трахаюс-с» — и продолжает двигать тазом.
— Давай ты найдёшь для этого собственную девушку, — предлагает Валентин и тянет Олесю к себе, подальше от Коваля.
Коваль стонет и с обиженным видом включает громче музыку в ушах.
— Мобыть, и найду.
— В столовой попробуй. Путь к сердцу женщины лежит через кофе.
— Моя твоя не слышать.
Я ещё улыбаюсь шуточной ссоре, но внутри разливается жалость — к невезучему мужику и к Веронике Игоревне, которой никто не передал документы.
— Блин, я не понимаю этого. Ходить в церковь — можем. Петь на старославянском — можем. Носить кресты, вешать иконы, давать милостыню, жертвовать на приюты бездомных, подбирать замёрзших котят — да, можем! Но едва нас просит о помощи человек, мы чешем мимо. Логика, ау!
Олеся зевает. Коваль с непонимающим видом вынимает один наушник.
— Ну, начал архиерействовать, — Валентин тычет меня кулаком в плечо, но чересчур сильно, будто не прощается добродушным жестом, а злится. — Две булы с сосисами. Отправлю посылой.
Три Ко уходят. Я тру место удара, закидываю в рюкзак тетрадку и направляюсь к Веронике Игоревне.
Она оперлась виском на руку и смотрит в окно — на кладбище, засыпанное снегом. Рыжие волосы засалились и неряшливо прядями закрывают глаза. Вся Вероника Игоревна выглядит неряшливо — как и её мятая юбка, как белая рубашка с закатанными рукавами, рубашка с желтизной на воротнике, рубашка, которую давно не стирали и не гладили.
Я ловлю себя на мысли, что с этой соскальзывающей в немолодость красотой, с тенями снов в углах чёрных глаз, с огнём волос мама Дианы кажется продолжением кабинета — как если бы его инопланетное пламя сошло со стен и приняло облик человека.
— Вероника Игоревна?
Молчание в ответ. Чёрные глаза странно подрагивают, будто сознание вышло по делам, но прикрыло дверь не до конца — оставило щёлочку и одним ухом подслушивает реальность.
— Вам просили передать. — Я боязливо протягиваю документы.
— Что? — Вероника Игоревна моргает и оглядывается. — Не поняла?
Я вежливо улыбаюсь и ещё на пару миллиметров приближаю к её лицу бумажный пакет. Да, мне приятно помочь Веронике Игоревне. Всё-таки учиться у неё интересно.
— Вам просил мужчина передать. У гимназии стоял и… ждал вас. Сказал, это очень для вас важно.
Красивые черты Вероники Игоревны искажаются, и у меня в голове будто загорается аварийная лампочка.
— Кто просил?.. — с тихой угрозой спрашивает Вероника Игоревна.
— Ну, мужчина…
— Вы всегда делаете то, что просят мужчины?
Я растерянно опускаю руку с документами. Вероника Игоревна со свистом втягивает носом воздух, вырывает у меня пакет и трясёт им, чтобы листы внутри конверта съехали в сторону прозрачного окошка. Чёрные глаза напрягаются, щурятся, и бумага словно тяжелеет — гранитом ложится на руки Вероники Игоревны.
— Сколько он вам обещал?
— Чё? Нисколько! Вероника Игоревна!..
Мне стыдно и неловко — как за глупую, непоправимую ошибку. Я вытягиваю шею и всматриваюсь в надпись на документе. Увы, под острым углом ничего не видно: пластиковое окошко изогнулось и смазало текст.
— Вам… у вас с Дианой проблемы будут? Из-за этого письма?
Вероника Игоревна молча отворачивается и смотрит в окно.
Снег закончился. Небо не тёмное и не светлое — промежуточное. Розоватое, пастельно-оранжевое, полупрозрачное — будто свод Земли вырубили из халцедона или яшмы. На горизонте мрачной стеной плывут тучи. Фонари светят ярко, но всё освещение — и естественное, и искусственное — образует паранормальное… розовато-пастельно-оранжевое сочетание.
— Почему бы вам не спросить об этом у Дианы?
Хлёстко, как удар веткой по лицу.
Я сглатываю.
— Нечего сказать? — зло спрашивает Вероника Игоревна.
Она резко встаёт, хватает что-то с химического стола, подходит к раковине и поднимает бумажный пакет. К его углу Вероника Игоревна приближает… зажигалку?
— Вот вам бесплатный урок, Артур Александрович. Если встречаете проблемы — испепеляйте их.
Вероника Игоревна щёлкает кнопкой — вырывается рыжий фейерверк и гаснет. Пламя не появляется. Она хмурится и пробует снова — и снова шипят бессмысленные искры. Мама Дианы повторяет этот странный фокус в третий, четвёртый раз, затем бессильно опускает руки. Закрывает глаза.
— С-сорян. Это не моё дело, только… Сорян. Только помочь думал.
Ха-ха. Вы наверняка заметили, что мне следовало думать лучше.
— Как она? — спрашиваю я.
Вероника Игоревна так и стоит у раковины — глаза закрыты, плечи поникли, — будто снова зависла, как на уроке.
— Всё ещё обет молчания? — шучу я неловко и тут же смущаюсь от собственной неуклюжести.
— А как твой отец? Все еще предлагает всем своим женщинам массаж ног?
Моё лицо будто обдаёт невидимым пламенем.
Вероника Игоревна открывает глаза и возвращается к столу.
— Родительский комитет опять говорит об исключении.
С тех пор как Диана замолчала, все говорят об её исключении. Не удивлюсь, если и морская свинка пишет об этом в своём дневничке.
— Вам нужно с кем-то профессиональным посоветоваться, наверное. Хотя бы насчёт блужданий… ну, во сне.
— Не поняла? — Вероника Игоревна резко вскидывает подбородок. Глаза остекленели, губы кривит усмешка — будто мысли умчались дальше, за поворот, но эхо прошлой фразы ещё скользит по лицу.
— Ну вот… подкаст на «Усатом». У них отдельно про киношки, и про машины, болячки…
Голос мой звучит всё тише и неувереннее, потому что Вероника Игоревна смахивает вещи в красную сумку: ключи, ноутбук, шприц-ручку с инсулином, тетради. От каждого движения по юбке разбегается сиреневая рябь. Последним ныряет бумажный пакет — белой водородной бомбой формата А4.
— А нельзя… — выпаливаю я. — Нельзя остаться с вами на четвёртом уроке?
— Артур Александрович, — Вероника Игоревна проверяет мобильный и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу, — вы за мной следить собрались?
— Да с чего вы?!.. Нет! Нет, мне тупо понравилось сегодня. Ну, с Ван Гогом и прочее. Из-за кевлара вашего вообще не спал…
Я улыбаюсь заискивающе, но Вероника Игоревна даже не смотрит в мою сторону. Как странно она напоминает Диану из прошлого — ту Диану, которая наблюдала за Северным сиянием. Будто мать и дочь совпали, зазвучали в унисон — если не мыслями, не голосом и поступками, то хотя бы взглядами на недостижимую в пространстве и времени точку.
— Вот и идите спать на литературу.
— А нельзя… нельзя всё-таки у вас остаться? У вас же одиннадцатый «Б»? Неорганические кислоты?
Я поднимаю руку в жесте вопроса, но Вероника Игоревна по-прежнему не слушает.
Последнее время заметно, насколько ей скучно в гимназии. Заметно, что мы раздражаем или не понимаем Веронику Игоревну. Или безразличны. Как бы… слишком мелкие, глупые. Ещё год назад она водила экскурсии, вела электив, где выставляла на лабораторный стол шеренгу реактивов, раздавала стаканы и позволяла мешать вещества в любом порядке. А теперь…
Не знаю, мне нравилось. Когда неправильного ответа не существовало — поливай себе золотистое красненьким и объясни, что получил.
— Артур Александрович… — Вероника Игоревна поднимает раздражённый взгляд, но улыбается, когда замечает выражение моего лица. Черты её смягчаются, хорошеют, и она отвечает явно не так, как хотела: — Бог с вами, оставайтесь. Но очень прошу…
— Не спать? На кислотах?! — Я развожу руками. — Да ни в жизнь!
Вероника Игоревна качает головой, и улыбка на красивых губах бледнеет.
— Убедите мою дочь заговорить.
— …«Западная вахта», — раздаётся над головой женский голос. — Следующая остановка — «Храм жён-Мироносиц».
Троллейбус останавливается и с шипением сворачивает гармошки дверей.
Две ступеньки. Асфальт. Гололедица.
Я засыпаю в рот остатки сухариков, вытираю пальцы об упаковку и скармливаю её ржаво-зелёной мусорке. Кушай, монстрик. Ням-ням.
Безликие высотки нависают бело-синими стенами и словно подминают под себя. Во рту хрустят крошки с привкусом химического холодца.
Седьмой подъезд.
Шестой.
Пятый.
Приближаются серо-синие двери, посреди которых алеет граффити-сердечко. Рядом барахтается на ветру объявление о плановом отключении воды (неужели такие бывают?) и чернеет отметка: «Уровень воды 5 октября 2014».
Какая ирония.
Я повожу плечами и включаю режим камеры в телефоне. Не проходит и секунды, как пятый подъезд со всеми его сердечками, объявлениями и отметками появляется на моей странице в «Почтампе». Не проходит и двух, как Валентин ставит лайк и присылает какое-то видео с названием «Крипота».
Сколько бы ушло на подобное в девятнадцатом веке?
Раздаётся писк, и металлическая дверь грузно открывается мне навстречу.
Я пропускаю семейную пару, внутренне готовлюсь и захожу в холодистый полумрак подъезда, в зассанный лифт.
Двери закрываются, я запускаю «Крипоту» Валентина. На экранчике мобильного возникают 192 лайка, куча сообщений в духе "ну и жуть" и забитый класс общаги в нашей гимназии.
Изображение тусклое: царят чёрный, серый, бордовый. Из окон льётся бледное сияние и очерчивает сгорбленную тень, которая тяжело дышит. Видео никак не фокусируется, и я не понимаю, мужчина это или женщина.
Шорох.
Стон.
Человек выгибается как на дыбе, и по моей спине стекает ледяной ручеёк пота.
Диана.
Она открывает рот, будто плачет, но на записи не слышно ни звука. Взгляд Дианы пуст, неподвижен, рот открывается и открывается — в диком оскале, как если бы челюсти рвались на части. Тень Дианы содрогается от сухих рыданий. Мои уши закладывает, кровь приливает к голове, и я напоминаю себе, что смотрю любительскую запись, снятую на телефоне.
Это на видео мне явилась Диана.
Это на видео она беззвучно, исступлённо плачет в приступе лунатизма.
Бр-р-р.
Лифт с грохотом выпускает меня на лестничную площадку. Горько пахнет сигаретами, постукивает открытая форточка. В жёлтом свете «сороковатки» я минуты три громыхаю ключами, пока дверь не поддаётся.
— Спасибо, что не поменял замки!
Тишина в ответ.
Прохлада.
Из моей комнаты янтарным потоком течёт солнечный ручей: зажигает искрами пыльный воздух, очерчивает дрожащие тени на полу. Я с удовольствием прыгаю кроссовками по тряпке, закрываю дверь и кидаю ключи на тумбочку.
— И особенное спасибо за то, что не появляешься дома!
Рюкзак получает под зад и улетает к софе. На вешалку баскетбольными трёхочковыми летят шапка, перчатки и шарф.
Оп-ля.
Мой взгляд упирается в розовую записку на зеркале — короткое и ёмкое «Извинись». Ниже прилепилась зелёная бумажка, в центре которой нарисовали весёлую лягуху. Лягуха говорит: «Ква-а, какие грязные ботинки». Бумажка ничего не говорит. Она давно побледнела и свернулась по бокам, но у меня не поднялись руки её содрать. Да, когда-то Диана рисовала такие записочки, когда-то давным-давно, в позапрошлой жизни.
Я без удовольствия вспоминаю о просьбе Вероники Игоревны. С шумом втягиваю носом воздух и снимаю кроссовки. Топаю на кухню.
Просьба идёт следом.
Всхрапывает светло-бежевый холодильник, и металлическая дрожь проходит по его корпусу. За девственно чистыми окнами вспархивает на бельевой верёвке батина рубашка. Солнце просвечивает сквозь белую ткань масляным шаром и согревает моё лицо.
Я дёргаю створку и впускаю в форточку колокольный звон к вечерней службе. Следом проникает вкусная свежесть: соскальзывает на пол, покусывает щиколотки.
Весна.
Мои пальцы задевают берестяной магнит «Мурманск» на холодильнике и стискивают ручку. Резиновый уплотнитель на дверце чавкает, лицо обдаёт инеем. На стол, словно киты на берег, выбрасываются пакет майонеза, буханка чёрного и шмат конской колбасы. Я щёлкаю кнопкой чайника и носом, как дельфин, тычу в телефон — снимаю блокировку.
Нет новых лайков? М-м… нет. Смиритесь, Артур Александрович, по числу отметок «Лѣпота» вам никогда не победить ни снохождение Дианы, ни голую жопу Симоновой.
Я обрезаю корочку с куска бородинского и одновременно прокручиваю новости в ленте. Мелькают чёрно-белые фото пирамид, выпуск «6 кадров» в постах Коваля. Сообщение о первом туркменском спутнике.
Вы никогда не задумывались, что в эпоху интернета самое страшное — не знать, какую новость выбрать? Вот ты крутишь и крутишь эту рулетку, пока не находишь любопытственный пост, а потом ловишь себя на предчувствии, что найдёшь лучше. И палец снова елозит по тачскрину — как загипнотизированный, как если бы физически не мог остановиться.
Мем о «Кровавой свадьбе», кодекс чести русского офицера. Новый выпуск подкаста Валентина. Лавандовые поля Франции.
Я резко прокручиваю назад. К центру экрана спускается фигура отца Николая: усталая, сутулая — будто её тянет к земле грузный серебряный крест. Мой палец повисает над стрелочкой воспроизведения, качается в задумчивости влево-вправо и давит в экран.
Пиктограмма загрузки крутится раза три, будто балерина (вид сверху), и дед Валентина безмолвно открывает-закрывает рот. Я соображаю, что не включил звук, и втапливаю кнопку громкости в бочину мобильного.
— …года наша община выпускает ежемесячную газету «Доброе слово» тиражом в тысячу экземпляров, — зычным, басовитым голосом рассказывает отец Николай. Камера укрупняет его бороду, перевитую нитями седины, и у меня само собой возникает в голове слово благостность. — С две тысячи четвёртого года на частоте девяносто девять и два мегагерца работает наше круглосуточное православное радио «Глас светлый». Тридцать два ребёнка из Детского дома номер шестнадцать участвуют в нашем образовательном эксперименте по снижению преступности среди воспитанников детдомов.
— Бывают ссоры с детдомовцами? — Камера показывает неестественно прямую Олесю. Ярко-зелёный свитер приятно обтягивает девичьи формы и словно бы очерчивает их, отделяя от фона: бледной иконы в серебряном окладе и книжных шкафов.
Запах майонеза напоминает мне о бутерброде, и, доводя пищевую конструкцию до ума, я в который раз удивляюсь магическому обаянию отца Николая: он будто… обволакивает?
Или дело в свитере Олеси?
— Не без этого, — с улыбкой отвечает отец Николай и мизинцем поправляет чёрные роговые очки. — Кто-то весьма настороженно относится к православным ценностям, кто-то, бывает, вовсе придерживается иной религии.
Я наконец кусаю бутер, и жирноватый, с уксусом аромат майонеза растекается по языку. А вместе с ним — дегтярный привкус махана.
Долбаная конина. Батя жрёт её как чипсы, а мне всякий раз представляется, будто я человечину ем.
— Как вы решаете эти ссоры? Всегда ли сохраняете, ну, спокойствие?
Отец Николай складывает руки на внушительном животе.
— Нет, Олеся. К сожалению… нет. Хотя я и прикладываю все усилия, чтобы одержать победу над сиюминутными эмоциями, мне есть, за что себя винить.
— Но вы ещё, как бы, думаете про воскресную школу?
— Олеся, думаем, конечно, — отвечает отец Николай, и в верхнюю часть кадра влезает меховая ветрозащита.
О господи!
Коваль!
Тебе только и нужно, что ровно держать микрофон.
— Мы уже посещаем уроки в гимназии имени Усиевича, — продолжает отец Николай, не замечая мохнатого зверя над собой, — и кадетском училище номер пять. Читаем бесплатные лекции, проводим обсуждения. Приглашаются все желающие, в том числе взрослые. Я очень, надеюсь, что мы завершим строительство собственного учебного заведения для детей с ограниченными возможностями… к сожалению, пока мы лишились должной поддержки.
Меховое пугало наконец исчезает за верхним краем кадра.
Олеся кивает и сверяется с записочками. Пальцы её дрожат. От волнения? Словно это «Вечерний Ургант», а не выпуск доморощенного подкаста.
И всё же Три Ко сняли интервью. Без меня. Да, я никогда не выказывал интереса к их «каналу», скорее, пренебрежение или лёгкое презрение — как взрослый смотрит на рисунки первоклашек, — но отлично бы чувствовал себя там, в кадре. Задавал бы вопросы на месте Олеси, вертел бы камерой «яблофона» не хуже Валентина или хотя бы держал чёртов микрофон так, чтобы он не влезал в кадр.
Кислая смесь зависти и разочарования плавит мне желудок, и я бросаю ей на съедение ещё один ломоть конской колбасы.
Жри!
— И всё это… — Олеся наконец выуживает нужный вопрос, — вы делаете на свечки и пожертвования?
— Да, свечи, записки, молитвы, панихиды… Последнее время, стали приносить доход книги, видимо, в связи с популярностью нашей страницы в социальной сети. Кстати, хочу отметить, что данная страница — целиком инициатива моего внука. — Отец Николай чуть улыбается. — Духовенство, с нашей стороны, нисколько не цензурирует её содержание.
— Между прочим, очень интересная страница, много познавательного. — Олеся бросает лукавый взгляд за камеру и опять сверяется с записями. — Вот в Свято-Алексиевской пустыни, сколько на данный момент проживает здесь, м-м, постоянно?
Отец Николай поправляет мизинцем чёрные роговые очки и беззвучно шевелит губами.
— Предполагаю, пятьдесят два человека.
— Так мало? — Олеся наклоняется вперёд. — Кажется, что попадаешь в отдельный город… посёлок.
— Всё относительно, Олеся. Я помню, когда в девяностом году был принят закон о свободе вероисповедания, я самолично крестил несколько сотен. Никто из них больше не посетил церковь. Так что эти пятьдесят два человека куда больше значат для меня, чем те сотни.
— Эти пятьдесят два человека — одиночки или семейные люди? Духовенство? Мирские?..
— Олеся, по-разному. — Отец Николай оправляет длинную бороду. — Кто-то находит у нас необходимое уединение, кто-то — семью. Кто-то приезжает с семьёй. Наши двери для всех открыты.
— Скажите, а… ну, а много ли тех, кто однажды поселился среди вас и потом уезжает?
Отец Николай отпивает воды из бутылочки. Его светло-карие глаза затуманиваются, и ответ звучит далёким, суховатым эхом:
— На моей памяти был один такой человек.
— Как интересненько, — Олеся кивает и перебирает записки, но вскоре останавливается. Секунду она медлит, затем всё же спрашивает: — А какая причина?
— Я бы не хотел об этом говорить, Вероника.
Камера слегка дёргается.
— О… Олеся.
Дед Валентина замирает и секунд десять вовсе не дышит.
— Прости меня… — выдыхает он. — Конечно, Олеся. Олеся. Прости.
Изображение моргает от резкой монтажной склейки — словно Валентин выдрал с корнями длинную неловкую паузу.
— Если коротко… — спрашивает Олеся, — причина была в каких-то особенностях жизни в пустыни? Или…
— Нет. — Отец Николай снова отпивает воды и горбится ещё сильнее, будто крест с каждой секундой тяжелеет и прижимает его к земле. — Она… этот человек имел свои причины. Ребёнка, о котором следовало позаботиться. Дела, которые следовало завершить.
— А нельзя это было сделать, уже живя здесь, помогая?..
Слово «ребёнок» ещё звучит в моих мыслях и заглушает вопрос Олеси. Неужели отец Николай говорит о Диане и её матери? Именно Вероника Игоревна уходила жить в Свято-Алексиевскую пустынь и потом вернулась. Больше некому.
Я машинально отрезаю кусок махана и кладу с ножа в рот.
С чего же тогда всё началось?
С листовок. С четвёрок? Я помню, что гимназию перевели с двухсотбалльной системы на пятибалльную, и на уроках Вероники Игоревны не стало хорошистов.
С месяц гнойник набухал, разрастался, а затем посыпались жалобы родителей. Начались проверки, воздух классов наполнило скрытое напряжение. Тогда же в нашу гимназию пришёл дед Валентина. От него веяло обаянием светлого, настрадавшегося человека, которое притягивало людей и Веронику Игоревну тоже зацепило, но зацепило неправильно. Не как пример добродушия или открытости, а как ледяной шип Снежной королевы, что попадает человеку в сердце и лишает покоя.
Со стороны всё выглядело невинно: Вероника Игоревна зачастила в церковь, а на подоконниках у нас зацвели глянцевитые листовки. Карандашные голубые ручейки текли на карандашных зелёненьких полях и ругались непонятными словами: ЕВХАРИСТИЧЕСКИЙ! ЛИТУРГИЯ! КАТЕХИЗАЦИЯ! ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ! Через пару месяцев в углах комнат поселились иконы седобородых старцев, а на кухне что ни день выгорали тоненькие свечки.
На Масленицу Вероника Игоревна пропала. Ушла посреди лабораторной, как уходят за туалетной бумагой или шоколадкой к чаю — и дома не появилась, и след простыл.
Диана словно впала в душевный паралич: на уроках отвечала невпопад и каждую большую перемену проверяла, вернулась ли мама. Снова звонила Веронике Игоревне на сотовый, часами слушала протяжные гудки. Заклеила скотчем выключатель в прихожей и запрещала его трогать, как раньше оставляла свет до возврата мамы из гимназии. Диана не училась, не мылась, не ела, и кормил я её чуть не с ложки.
Через две недели Вероника Игоревна вернулась. Так же просто, как и ушла, будто торчала всё это время в длинной очереди.
Понимания она не встретила. Из гимназии её уволили, мой батя устраивал дикие скандалы, и скоро Вероника Игоревна с Дианой съехали от нас.
Через год после этой кутерьмы Аида Садофиевна — нынешний директор — возвратила Веронику Игоревну в гимназию. С грехом пополам появились четвёрки, а следом — новый кабинет, похожий на рождение сверхновой. Вернулись допы и элективы, но…
Вы заметили? Который раз это слово — вернуться. Забавно, что в нём самом заключён временной парадокс. Даже если ты вышел из дома, а потом, блин, вернулся, ибо зонтик забыл, тебя встречает другой дом. В нём уже сместились частицы воздуха и пыли, и фотоны навыбивали электронов. Распался атом в деревянной швабре, Земля провернулась на несколько тысяч метров вокруг своей оси — ЭТО УЖЕ СОВСЕМ ДРУГОЙ ДОМ. Ты в другой дом пришёл! Ты не вернулся!
Так и Вероника Игоревна не вернулась из пустыни. Она изменилась, и Диана изменилась. Сместилось что-то, разошлось по шву и поехало дальше, набирая ход.
Я останавливаю видео майонезными руками.
Отец Николай.
Вероника Игоревна.
Диана…
Как ты разговоришь человека, который молчит месяцами? Молчит тупо, упрямо, зло, потому что уже не верит в слова, в их силу.
Я раздражённо протираю телефон от соуса и захожу на свою страницу в «Почтампе». Палец, будто сам, пересекает экран и вжимается посреди списка друзей в аватарку Дианы. На фото она застыла в жутковатой сепии — на коленях, разведя руки в стороны и выгнувшись назад, будто тело свела судорога. Или будто её распяли?
Внутри меня всё натягивается, будто на дыбе, — когда сообщение банка стыкуется в мыслях с конвертом Вероники Игоревны.
Сколько же Фролковы задолжали, что их так прессуют?
Я прокручиваю страницу Дианы туда-сюда и, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, кликаю трек восьмидесятых. Крутится значок загрузки.
Раз.
Другой.
Третий. Солнце за окнами скрывают облака, и кухня выцветает в сумрачные, безликие оттенки.
«Убедите мою дочь заговорить».
Да как, блин?!
Я неуверенно открываю окно сообщений, тычу в букву «П», затем «Р». «В».
«И».
«В».
На «Е» я подскакиваю — потому что визжит женщина. Она визжит, как не умеют ни в кино, ни в театре, будто её заживо препарируют. Сердце ухает в груди; наваливается липкий, колючий страх. Я вырубаю громкость телефона и нажимаю на имя аудиозаписи.
Ну, я не знаю.
Ну, пипец.
Я без сил опускаюсь обратно на стул и пытаюсь отдышаться, успокоиться.
Нет, Диана не восторгается маньяками, не тупите. Она паучков-то не давит — выпускает в окно и кричит им вслед что-то вроде «Удачной кругосветки!». Но если к Диане кто-то плохо относится, она ведёт себя ещё хуже. Типа, «Да гори оно огнём». Как будто у Дианы сердце болит, ноет от дерьмового к ней отношения, и она эту рану нарочно бередит — чтобы уж совсем всё сгнило, омертвело и не чувствовало.
Нынешний этап холодной войны начался с сентября, когда отец Николай стал вести у нас ОБЖ, а Диана закрыла рот на замок. Согласитесь, если человек не говорит ни слова, но исправно ходит на уроки, ему обеспечено массовое раздражение.
Ну а дальше… Вы же знаете этих быдломамашек? Едва к молчанию добавилось видео, как Диана ходит во сне на русском, одна дурында заявила, мол, Диана устроит стрельбу в нашей гимназии.
«
Ох, знали бы вы, куда ходят ваши «зайчики» после трёх банок пива.
Так или иначе, остальные дурынды присоединились к массовой истерике. Поднялся дикий вой, Диану вызвали на педсовет — она упрямо молчала. Веронику Игоревну тоже вызвали на педсовет — она не знала, как разговорить дочь, и тоже молчала. Во всяком случае, в таком виде события дошли до меня.
И теперь Диана разместила в «Почтампе» этот жуткий трек.
Нет, Диана не зарежет никого и, тем более, не устроит бойню в гимназии. Никогда. Но убедит, что способна, и убеждение это доведёт до точки.
Какие же мои слова на неё повлияют?
Ну какие?
Да и не хочу я. Ни писать Диане, ни звонить. Не хочу. Если она устроила молчаливую забастовку против отца Николая, это её право.
Ну что вы так смотрите?
Думаете, я сам так не смотрю на себя?
Исподволь приходит осознание потусторонней тишины. Чайник вскипел, и только поскрипывает на сквозняке занавеска, да глухо ворчит желудок — как бы недовольный хозяином.
Я смотрю на бутерброды с кониной и ощущаю тошноту.
Хочется поесть что-то нормальное.
И выспаться.
Медленно движется мой большой палец: закрывает окно сообщений, тянется к кнопке «домой» по-над немецким стихотворением и вдруг на излёте не то мысли, не то решительности ставит под ним лайк. Тут же наваливается стыд — за трусость, за мелочность, за не-мо-го-ту.
Я судорожно закрываю «Почтампъ» и выключаю экран телефона.
Я мог открыть список контактов и позвонить.
Я мог написать, в конце концов.
Но я поставил долбанный «лайк».
Вам попадались фотографии зала, где выставлена Джоконда? Заметьте, я не спрашиваю, посещали вы Лувр или нет, — ибо, как говорит батя, за рубеж ездят лишь мошенники, депутаты и дегенераты, а у меня нет желания относить вас ни к одной из этих категорий. Я прошу: представьте туристический час пик. Получилось? Теперь поштучно замените избранников народа гимназистами, а деву эпохи Возрождения — снимками 10 «В».
Бинго! Вы видите ровно то же, что и я.
Снимки появились в классе благодаря Веронике Игоревне. Это она собрала фотографии, это она написала о каждом ученике в стиле «Википедии» и украсила стену. Вообще было приятно: заходишь и смотришь на себя, как на избранного. Со временем выставка, конечно, приелась. Фотографии потускнели, бумага пошла волнами от перепадов температур, достижения устарели. Мы неделями проходили мимо, не замечая себя, и тем удивительнее, что сегодня народ толпится перед нашей галереей, будто евреи у Cтены Плача (да простят мне евреи подобное сравнение).
— Чё такое? — спрашиваю я у Симоновой.
Вместо ответа она отходит в сторону, и какая-то смешинка поднимается внутри, потому что на портретах у меня и Трёх Ко обновление: проткнутые глаза. Валентин с досадой пытается содрать фото. Коваль ржёт. Олеся подрисовывает своей ослеплённой копии усы и цилиндр.
Я не сразу понимаю, откуда эта жуть взялась, только растерянно хмыкаю. А потом разум воскрешает минувший день, и делается не до смеха.
Тени оконных рам скользят по хромированным столикам, по высоким стульям. За окном темнеет набережная, блестит ледовый припай, и чайки бродят туда-сюда крикливыми патрулями.
Со мной те же Три Ко. Валентин уплетает бургер, Олеся читает нечто под названием «Горничная Усуи Такуми». Коваль цепляет на пальцы печеньки с узором из маленьких восьмёрок — как средневековый король, который надевает кольца перед приёмом иностранного посольства.
Ох, простите, вы же не в курсе, где мы. В «Повешении, потрошении и четвертовании», что посреди Советской набережной. Да-да, преклоните колени: бургерный апокалипсис захватил планету и добрался до нашего Северо-Сранска. И да, я хочу, чтобы котлета лежала между двумя кусками хлеба, проткнутыми шпажкой, а на стулья приходилось забираться, как на стремянку. По меркам северо-стрелецких рюмочных, где царят одни мухи и алкаши, ППЧ место отличное. Дорогое, конечно, но зато социально — или как там называется? — ориентированное. По первому впечатлению, здесь работают пенсионеры, инвалиды и прочие убогие. Валентин обещал нас угостить здесь чем-то редкостным и оказался прав: бургер улетает с языка прямо в рай.
Теперь извините: я подавлюсь Chicken Tsar (рубленая котлета из куриного филе, маринованные огурчики, хрусткие, как французская булка; карамелизированный бекон, соус горчичный, лук красный), ибо в дальнем углу зала — Диана. Она понуро собирает осколки зелёных стаканов, предсмертный грохот которых и привлёк моё внимание. Не знаю, что больше поражает: Диана или лососёвый оттенок её формы.
— Гы, зырьте! — показывает на Диану Коваль, пока я в приступе кашля долблю себя по груди.
— Что там? — Валентин тоже поворачивается. — Да ладно! Наша шиза тут работает?!
Олеся на секунду поднимает глаза от будней японской горничной, перекладывает жвачку на другую сторону рта и с лёгкой улыбкой замечает:
— Скорее, воюет.
— Зачем обзываешься? — спрашиваю я Валентина, когда наконец отправляю куриное филе в нужное горло.
Он прищуривается.
— Сын мой, лунатизм начинается на ранних стадиях шизофрении.
— Ты психолог?
— Я любознателен.
— Блеск! — Я хлопаю кончиками пальцев и вытираю с подбородка остатки «царского» бургера. — Давайте поаплодируем Валентину и пойдём.
Всё же странно: Диана-официантка в кафе! Неужели у Вероники Игоревны столь тяжко с деньгами?
Да, и как Диана обсуждает заказы, м-м, без слов?
Жестами?
Эсэмэсками?
Азбукой Морзе?
Валентин задумчиво улыбается.
— А не сделать ли нам выпуск?
— Мобыть, я? — радостно предлагает Коваль.
Мне становится неловко за Диану.
— Оба — успокойтесь. Не надо никаких выпусков.
— Лучше делать новости, чем жить без совести. — Валентин включает камеру мобильного и отмахивается от очередного «мобыть, я-я-я?» Коваля: — Слушай, свой телефон купи и снимай, сколько влезет! Чего ж тебя всё к моему тянет? Не к девушке моей, так к телефону… штаны мои тебе не отдать?
Коваль обиженно замолкает, а я снова перевожу взгляд на Диану: она порезалась об осколок и с отчаянием смотрит по сторонам. Мне хочется встать и помочь, но — блин — посетили же не подметают в кафе мусор официантов? Ведь… не подметают?..
Боковым зрением я чувствую пристальный взгляд Валентина и намеренно отворачиваюсь к окну. Там пасмурно, и злой ветер сметает с променада неубранный мусор. Волны выламывают ледовый припай и лупят по далёкому причалу, обдавая брызгами чугунные фонари, скамейки, прохожих. От этого пейзажа кожу мне стягивают цыпки, а по загривку скребут морозные коготки.
— Сегодня наш выпуск… — нарочито, явно в мою сторону говорит Валентин. — Сегодня выпуск будет посвящён одной из наших гимназисток. Назовём его…
— Выключи, прошу тебя.
Когда я поворачиваюсь, Валентин широко улыбается и завершает театральную паузу:
— Молчание…
— Валь, блин!
Перед моим носом возникает фига.
— …поминая известные события в гимназии. В связи с чем под выпуском мы разместим опрос: следует ли исключать таких людей из гимназии для общей безопасности или помогать им обрести душевный покой в соответствии с христианскими принципами? Спросим мнение у восходящей звезды химико-физических наук Артура Арсеньева.
Валентин переключает съёмку с фронтальной камеры на тыловую и поворачивает объектив на меня. Я застываю, будто под дулом пистолета.
— Ваше мнение, Артур Александрович? — повторяет Валентин.
Минутная стрелка настенных часов обрушивается на шесть: половина пятого. Я с шумом выдыхаю носом воздух.
— Моё мнение?
— Мы жаждем его услышать.
— Вот тебе моё мнение.
Пальцами я беру остатки «Цыплячьего царя» и, как обезьяна, запихиваю в рот. Хрустят огурчики, трещит карамелизированный бекон, котлета в панике вываливается обратно — но чёртов Валентин невозмутим.
— У меня полная зарядка.
— И чё? — спрашиваю я с набитым ртом.
— Мы можем весь день снимать, как ты проталкиваешь в себя пищу.
— Мне фиолетово.
Я демонстративно наполняю рот остатками котлеты и делаю голливудскую лыбу.
— Пока ты предаёшься чревоугодию, мы подогреем интерес и напомним зрителям поговорку из пятого класса: «Тили-тили тесто, Артур и Диана — жених и невеста». Как бывший жених прокомментирует… молчание бывшей невесты?
Котлета застревает у меня поперёк горла.
Формально в словах Валентина нет ничего ужасного. Диана не нравится мне… ну, в качестве девушки. Женщины. Например, Симонова нравится. Олеся — почему-то именно с тех пор, как замутила с Валентином. Романенко из «Б» неплохо смотрелась (Коваль это называет «с пивком потянет»), пока не потолстела. Вероника Игоревна… чёрт, да, да! — а как иначе при её внешности??? Диана же, так сказать, огня в моих чреслах никогда не вызывала, несмотря на многочисленные шуточки в младших классах.
— Мнение? Хорошо. — Я прижимаю пластиковую вилку к столу, обламываю ей зубья и с мерзким скрипом обвожу невидимый круг. — Моё мнение… Моё мнение, что, если бы твой дедушка не был бы таким… таким добрым и хорошим человеком, он бы обязательно сказал, что ему стыдно за внука. Потому что к «молчанию» скорее ведут вот такие «выпуски».
Улыбка соскальзывает с лица Валентина. Коваль разевает рот. Олеся недобро прищурилась на вилку и явно мечтает, чтобы я прекратил — как и большая часть посетителей, которые уже оборачиваются на тошнотворный скрип.
— Позови официанта и пойдём. Лады? — Я начинаю ещё один круг по металлу и вздёргиваю брови — как бы спрашиваю Валентина: «Достаточно или нет?». Тот с полуулыбкой смотрит в стол. Олеся нервно трёт висок, затем с усилием возвращается к Усуи Такуми. Коваль не выдерживает и выхватывает у меня вилку.
— Давай без вот китайских пыток?
Валентин вскидывает голову и поднимает руку.
— Девушка! Девушка?!
Лицо его до странного весело, и причину этого веселья я понимаю, когда тень официанта накрывает наш столик и превращается в силуэт Дианы.
Она прячет порезанную руку за спину, но я сижу боком к столу и замечаю рдяные капли крови, что сыплются на кафельный пол с тонких пальцев. Поза Дианы напряжена, губы сжаты, глаза тёмные, мёртвые.
Лицо у меня раскаляется от стыда. Изо рта, как мячик для пинг-понга, выскакивает несуразное привет…
Вместо ответа Диана поднимается на цыпочки, секунду-две высматривает коллег и здоровой рукой, со вздохом, с заметной неохотой достаёт блокнот и ручку. Над грудным карманом её форменной рубашки я замечаю табличку из графитовой бумаги: «Вас обслуживает глухонемой официант».
Э-э-э?..
Зачем Диана обманывает людей насчёт глухоты-немоты?
Из-за долгов?
Ради прикола?
Коваль подловато улыбается, словно в предвкушении шуточки Валентина. Олеся надувает чёрный пузырь жвачки и перелистывает страницу манги.
— Хочет ли гимназистка Фролкова объяснить своё вековое молчание? — предлагает Диане Валентин и наводит на неё объектив. — Без подвоха. Чтобы уже закончить всю эту драму.
— Валь… — тихо начинаю я.
Диана медленно переводит взгляд на айфон. На меня. Левая бровь её ползёт вверх, но тонкие губы не двигаются.
«Хлоп!» — лопается пузырь Олеси. Я вздрагиваю.
— Что ж, говорить про себя всегда тяжело, — продолжает Валентин и снова переводит камеру на себя. — Впрочем, вы и сами понимаете, в каком бедственном положении находится гимназистка Фролкова, раз до окончания гимназии вынуждена работать после уроков и вводить окружающих в заблуждение, что является глухонемой. И мне хочется простить ей это молчание, потому что за неё говорит не она, а среда, которая её воспитала.
У Дианы на лбу прорезается вертикальная морщинка, тонкие губы сжимаются в ниточки. Она вновь оглядывается, поднимает руки, точно сдаётся, и направляется к двери на кухню.
Сделай что-то.
Сделай!
Я встаю и поспешно вытаскиваю кошелёк, а из кошелька — двух тысячерублёвых Ярославов Мудрых (не видать мне до батиной получки чипсов и обеда, но ладно, ладно…).
— Это за всех. — Я протискиваюсь через стулья и протягиваю деньги. — Сдачу ты оставь…
Прощайте сухарики «Три корочки», прощай полторашка спрайта по 106 рублей 99 копеек и сосиски «Папа может» за 275.
— Если это принесёт мир в душу, — раздаётся голос Валентина, — мы и больше пожертвуем.
Я стискиваю челюсти. Мне хочется, чтобы Диана скорее взяла деньги, но она только смотрит. Смотрит задумчиво, тяжело, будто что-то ворочается, поднимается у неё в груди, как в тесной клетке, и не находит выхода. Нарочитое, волчье молчание.
— Ну? Что ты? — раздражённо спрашиваю я.
Диана опускает взгляд, механическим жестом поднимает верхнюю банкноту и закручивает вокруг среднего пальца. Остальные пальцы сжимает, словно… словно показывает неприличный жест?!
У меня вытягивается лицо. Конечно, я не ожидал, что Диана запоёт канарейкой, едва получит лайк, но предпочёл бы приём потеплее. В голове судорожно мелькает: отшутись, улыбнись, красиво уйди, — но затем что-то непоправимо обрывается. Лопнувшей струной я пролетаю через кафе, дёргаю дверь на себя, от себя и, мазнув кровью ручку, ныряю в вечернюю мглу.
Крыльцо.
Снег.
Ветер.
Машинально я ищу рану на руке, и только у церковного киоска мне вползает склизкая, неприятная мысль: пальцы окрасила чужая кровь. Чужая! Из пореза Дианы.
Я ещё могу вернуться, ещё могу изменить день: там, в прошлом. Сказать правильные слова, объяснить, что не участвовал в дурацком «выпуске», собрать осколки, промыть Диане ладонь, сказать…
В настоящем — здесь, сейчас — всё уже случилось. Я разозлился и ушёл домой. От этой необратимости меня разрывает на части, ибо теперь на моём фото чернеют две дырищи вместо глаз.
Я отворачиваюсь от снимка и понимаю, что все смотрят на меня. Доносятся тихие голоса: «Фролкова… Фролкова…». Не зная, куда деться от этих лиц, от этих шепотков, я иду к своему месту.
Грохает открытое кем-то окно, ноги холодит сквозняк. Под потолком взбрякивают портреты древних учёных в прозрачном пластике (Ломоносов, Менделеев, Нобель и… Бор, кажется). Лампы дневного света просеивают инопланетное сияние сквозь кожухи синего и оранжевого оттенка: на учительский стол, где валяются ключи Вероники Игоревны; на целующуюся парочку Симонова-Шупарва, на белые таблички с буквами химических элементов:
Fe
Li
Na
Вероники Игоревны ещё нет. Класс медленно заполняется, и четвёрка на окне висит тревожным напоминанием. Я сажусь и смотрю мимо неё — на полуснег-полудождь, исторгаемый синюшным небом, — пока перед моим носом не возникает мужская рука в росчерках синих чернил.
— Мир? — доносится голос Валентина.
Я поднимаю взгляд.
Валентин смотрит на меня хмуро, виновато. Рубашку он застегнул до последней пуговицы, волосы собрал в хвост. Картину дополняют фиолетово-синие засосы, которые выглядывают из-под воротника, да мятая фотография в левой руке Валентина.
— Знаешь же, — говорит он, — не люблю, когда деда обижают.
Молчанием? Какое страшное оскорбление.
Я молчу и ни вины не чувствую, ни мира. Может, так правильно и нужно, только на кончике языка прыгает известная троица: нет, нет и нет. Потому что… Потому что…
— Бывает, — хрипло говорю я, когда пауза вытягивается до невыносимого предела. Моя рука сжимает потную ладонь Валентина. Вопреки сомнениям, на душе легчает и невидимые пауки отползают от сердца.
— Да вообще! — Валентин расслабляется и машет. — Коваль в шоке, что ты даже не попрощался.
Я хмыкаю.
— Видос я удалил, — добавляет Валентин.
— Это не спасло.
Взглядом я показываю на мятое фото в его руке. Валентин задумывается:
— Твои-то глаза она красивее всего проткнула.
— Ой, иди в пень.
— Да серьёзно. Такое… гордое лицо стало. Демоническое.
Наш разговор прерывает очередь «би-би»: телефоны вокруг гудят и вибрируют от сообщения, которое булыжником рухнуло в общий чат.
— Бананы кончились, классного часа не будет! — с радостью кричит Симонова. — Аида Садофиевна написала, что можно валить.
Под грудиной возникает сосущее чувство. Причину его я не понимаю и только глупо смотрю в телефон.
— Что-то Мадам Кюри больше меня прогуливает, — замечает Валентин.
Тем временем разражается дикий гвалт, и 10 «В» стаей гамадрилов устремляется к двери. На месте остаётся лишь Валентин. Он морщит нос, будто сдерживает чих, и спрашивает:
— На Феникса идём?
— Угу.
Я снова бросаю взгляд на стол Вероники Игоревны, на дверь и наконец осознаю причину тревоги.
— Ты куда? — интересуется Валентин, когда я направляюсь к учительскому столу.
— Один момент.
Я поднимаю связку Вероники Игоревны и взвешиваю в руке. Ключи от учительского туалета, от класса… и, конечно, от дома Фролковых. Есть и новичок: синий, со спиральной резьбой — чёрт знает от какой двери.
Валентин подходит и бросает фото в мусорку. Его взгляд застревает на брелоке из спящих птичек.
— Узнаю это выражение лица, сын мой.
— Тут от их дома. Надо отнести.
Валентин чуть поводит бровями. Мы выходим, и, только когда я закрываю на оба замка кабинет, у него вырывается:
— Не понимаю: почему ты всё время помогаешь этой… этой семейке?
Я неопределённо повожу плечом и оглядываюсь на своё фото: горбатый нос, усмешка в углу губ. Пустые глазницы.
Помогаю? Ха-ха.
Мы не говорили с Дианой с начала года.
Не гуляли и того больше.
По внутренним часам с той ночи на Холме смерти минуло, не знаю, лет сто пятьдесят.
Только в «Знакомцах» «Почтампа» Диана и осталась.
Формально мы не ссорились. Как-то само вышло, что наши пути разошлись — ещё до её «обета молчания». Вины на мне нет, не ищите клейма, но…
Но началось всё будто с Холма смерти. Потому что, сколько бы я ни представлял, как съезжаю по ледовой дорожке, на самом деле этого не было.
Услышьте меня: этого не было.
Ни-ко-гда.
Диана съехала, а я остался с Валентином. Из-за страха ли, или ещё почему, но не двинулся с места.
Да и немало прошло месяцев, прежде чем мы с Дианой охладели друг к другу, так что причина наверняка не в Холме. Но снится он мне постоянно. Я снова и снова лечу вниз и не достигаю конца ледяной тропинки. И просыпаюсь, и вспоминаю, что так и не скатился, не отправился за Дианой. Один и тот же прескверный кошмар. И я, съезжающий и не съехавший, застывший где-то между мирами — в каком-то вечном полусне, в какой-то сумеречной зоне. Как если бы заело плёнку и навязчивый кадр повторялся бы вновь и вновь.
Вы никогда не ловили себя на мысли, что вашу жизнь зажевало в лапках кинопроектора? И не вытащить, и не отмотать назад.
Ни прошлое, ни будущее. Ни начало, ни конец.
Словно тот древний змей, который пожирает себя день за днём и не способен разомкнуться.
Колечко упирается в жестяную крышку, продавливает её, и мне в нос с шипением ударяет лаймовый фонтан.
Глоток.
Холодный спрайт подмораживает рот, и пузырьки СO2 кисло-cладкой картечью лопаются на онемелом языке.
Я мало-помалу прихожу в себя после двухчасового киносеанса и осматриваюсь.
Представьте сонный березняк на окраине Северо-Стрелецка. Днём прошёл ледяной дождь, и на ветках повисли хрустальные космы. Всё блестит весенним солнцем, похрустывает и позванивает, тут и там промеж стволов мелькают полумёртвые рыбацкие бараки начала XX века. В одном-двух ещё горит свет, но большинство покинуты. Далеко за ними вздымается меловая гряда, которая до макушки заросла хвойной щетиной. В тени этой громады изгибается Кижня: белой пеной исходит на порогах и уносит буруны волн к тёмно-синему стеклу моря.
Мне жарко, тревожно и холодно. Спина потеет из-за слишком тёплой куртки, правую руку морозит банка спрайта.
Берёзы поскрипывают и постукивают обледенелыми ветками-пальцами над моей головой. Их разговор то затихает, то оживает на мартовском ветру.
Я допиваю спрайт и со скрежетом сминаю банку. Триста тридцать миллилитров газировки оставляют на языке сладковатое послевкусие и повисают холодным шаром в животе.
Приближается море. Ближе к нему берёзы редеют и горбятся от постоянного ветра, словно исполняют ведьминский танец. У берега — лицом к прибою — приютилось обледенелое кресло. Я подмигиваю ему. Классе в четвёртом мы с Дианой притащили эту рухлядь со свалки. Думали, устроим пикник, посмотрим закат, но что-то неизменно мешало: зима, ветер, меланхолия Дианы.
С трудом, будто гирю, я швыряю в кресло пустую банку. Она со стуком отскакивает от спинки и падает в лужицу солнечных бликов.
Ну да. Весна. Не успели прийти заморозки, как начинается оттепель.
Дорога спотыкается о мшистые глыбы, что принёс древний ледник, и ведёт меня дальше — мимо заброшенной пристани к устью Кижни.
Ветер обжигает лицо, уклон растёт. Я чувствую, как кровь приливает к голове, когда примечаю знакомую бежевую изгородь. Она покосилась под весом ледяной коросты и полого спускается в пожухлую траву, словно два мира — человека и природы — медленно поглощают друг друга.
Справа завивается спиралью древний лабиринт из камней. Слева чернеет пустырь с зяблым ручьём, а за пустырём вырастает сизая полоса ельника. Ещё дальше, — я не вижу и не слышу, но знаю, — тянется Приморское шоссе. Шоссе, по которому непрерывно едут грузовики и легковушки, ошалелые, грязные, заледеневшие. Они едут и едут в бесконечном потоке, словно где-то в лесах дорога замыкается в круг или ленту Мёбиуса.
Мыски кроссовок накрывает тень. Я поднимаю взгляд и цепенею от страха и восторга одновременно — будто ничего не случилось, будто не было последних лет. Мучительно-сладостное чувство, когда прошлое и настоящее наслаиваются друг на друга, и на миг ты счастлив от этого чуда, а потом с ужасом и ознобом понимаешь, как они далеки, как различны. Иллюзия единства двух миров, что не способны объединиться.
Иллюзия, в которой живёт Диана.
Слуховое окно разбито, доски стен и крыши гниют в цвет сырой говяжьей печёнки. У двери висит погнутая табличка. Сквозь ржавчину едва проглядывают серп и молот — и надпись:
ЖИТЕЛИ ДОМА БОРЮТСЯ ЗА ЗВАНИЕ
ДОМА ВЫСОКОЙ КУЛЬТУРЫ
Где теперь эти борцы? В какие годы жили?
Я раздвигаю сухие корзинки пижмы, покрытые бесцветной карамелью льда, и с трудом продираюсь к двери.
Ох!
Кто-то засадил в неё топор и повесил на рукоятку погребальный венок. Ниже белеет пугающая надпись:
НЕМЕДЛЕННО ОПЛАТИ ДОЛГ
Я вытираю холодный пот над верхней губой и боязливо стучусь. Под моими ударами дверь со скрипом приоткрывается в тёмную прихожую.
— Вероника Игоревна? — тихо зову я и добавляю громче: — Ве… Вероника Игоревна?
Отвечает лишь ветер — зловещим угрюмым басом. На крючке у двери вздувается малиновый пузырь — куртка Дианы, — рядом вздрагивает и постукивает ловушка снов. Больше в щёлку ничего не видно: слишком темно в прихожей, слишком робею я толкнуть сильнее дверь.
— Вероника Игоревна?
В животе урчит от тревоги или от газировки. Моё внимание привлекает мусор под ногами. Комок с едва различимой надписью: «…Гимна…».
Со смутным беспокойством я поднимаю его и разворачиваю.
М-да…
Диане досталось за чёрную прядь? Или она покрасилась в голубой? В розовый? Зелёный?
Я аккуратно кладу бумагу на пол прихожей, затем достаю связку ключей и вглядываюсь в темноту — в поисках места, куда их положить.
Память воскресает рыжую бестию, которая прыгает с ноги на ногу в двух шагах и в четырёх годах позади от меня. Вот ещё одна — образца середины 2010-х: хохочет до онемения, потому что я напеваю мультяшным голосом:
— Вероника Игоревна?
Ключи всё сильнее оттягивают руку и возмущённо дребезжат.
Положить их на пол? Бросить в карман малиновой куртки?
Какая-то немыслимо тупая ситуация.
Я нахожу запись «Классрук» в мобильном и жму «вызов».
— Абонент вне зоны доступа, — отвечает бодрый женский голос.
— Кто бы сомневался…
Ладно, попробуем Диану.
Отвечает ли на телефонные звонки человек, который молчит неделями?
Конечно.
Как два пальца об асфальт.
В динамике сотового щёлкает, и я невольно напрягаюсь в ожидании.
— Абонент вне зоны доступа, — повторяет вежливая женщина.
Ни матери, ни дочери. Ну и семейка.
Я подозрительно смотрю на экранчик, затем перехожу на свою страницу в «Почтампе» и прокручиваю список «Знакомцы». Раз, второй, третий. Четвёртый.
Дианы там нет.
Нет?
Я приглядываюсь внимательнее, и лицо заливает жаром.
То есть, Диана удалила меня из друзей?
Даже из таких, фиктивных, соцсетиальных, которые ничего не значат и ни к чему не обязывают?
Диана правда это сделала?
С минуту я ошалело разглядываю список, затем нахожу её страницу через общий поиск. Разворачиваю окно сообщений и строчу: «Кончай испарить! У меня клюшки твоей малы».
Ну, вообще с дисграфией печатать легче, чем писать, но порой и Т9 заходит в тупик. Я сосредотачиваюсь и расставляю правильные буквы.
«Кончай истерить! У меня ключи твоей мамы».
Я ещё раз проглядываю два коротких предложения и жму стрелочку (^).
«Вы не можете отправить сообщение этому пользователю, поскольку он ограничивает круг лиц, которые могут присылать ему сообщения».
— ХА-ХА-ХА.
Кажется, что меня ударили под дых. Я втягиваю носом воздух и с удивлением проглядываю текст ещё раз, словно там не автоматический ответ, а эпитафия над могилой.
— Да фиолетово. Фиолетово! Сами разбирайтесь со своими ключами!
Я машу телефоном и широким шагом иду прочь. От залива доносятся тихие гудки барж, и чайки роем срываются с проводов.
У танцующих берёз что-то заставляет меня оглянуться, и сквозь удушливый дым обиды проскальзывает неприятная мысль: дом Дианы состарился.
Будто человек.
Вы скажете, что семнадцать лет — это так, фигня, но за семнадцать я достаточно видел, как дряхлеют люди перед смертью. Мой дед, моя соседка. Моя первая классная руководительница. Они жили десятилетиями, почти не меняясь, словно бы застывая в невидимом янтаре, но потом возраст брал своё. Болезни в пару месяцев разъедали тела, одиночество — души. Слабели голоса, ржавели суставы, лица бледнели и туго обтягивали кости черепа. Всё дольше становились сны, всё реже — проблески сознания. Уходили силы — по песчинке, по капле, по волоску, пока пауза между ударами сердца не устремлялась к бесконечности.
Сейчас я смотрю на дом Дианы и с грустью понимаю, что он в конце этого тёмного пути. Ещё не в бездне, но уже соскользнул. Уже летит вниз.
Ветер поднимает занавески невидимой рукой и взбивает их мягкими рывками. Из приоткрытого окна тянет сигаретами и мокрой жестью. Эти запахи, это неспешное движение полупрозрачной ткани гипнотизируют, и я чувствую, как проваливаюсь из кабинета физики куда-то в себя — в безмыслие и безвременье собственного разума.
Там бродит Диана, ведомая луной.
Там замерла, подобно статуе, Вероника Игоревна.
Вы думаете, за минувшую неделю она появилась в гимназии? Как бы не так, нет Вероники Игоревны.
В итоге её брелок и вся его железная компашка громыхают в моём рюкзаке который день, а физику у нас заменяет Леонидас, классный руководитель «ашек». Конечно, не тот царь Леонид из Спарты и даже не Джерард Батлер из «300 спартанцев», но что-то такое древнегреческое в облике нашего завуча определённо имеется.
Наверное, борода. Эта штука у Леонидаса ухожена так, будто её подравнивает каждый день личный садовник. Честно, я не понимаю мужиков, которые настолько следят за собой. И особенно не понимаю тех, что носят вязаные свитера с северными узорами. О, вы не заметили? Сегодня к нашему вниманию красные снежинки на белом фоне.
Не знаю, что меня больше беспокоит: мерзкие снежинки или чёрный список Дианы.
С ней мы пересеклись, когда позавчера я брёл по мосту Шестьдесят пятой параллели.
Сперва моё внимание привлекли две тонкие тени, которые скользили поперёк дороги — мокрой, в бронзовых искрах заката — и приятно напоминали девушку с велосипедом. Ими они и оказались. Диана устало катила алый ляс на фоне чёрно-сизых, с золотистым оперением облаков, и лужица солнца мелькала то за её шапкой-носком, то под мышкой, где трепыхалась паченция листов. Для ранней весны она оделась чересчур легко: серое худи, серые спортивные штанцы, тапочки.
Тапочки, да.
В голове шевельнулась мысль позвать Диану и отдать ключи, но я так обижался за чёрный список, что ощутил внутри почти физическое сопротивление.
Тем временем она дошла до перекрёстка, где тротуар обрывался бледной зеброй, и, не глядя на светофор, не замечая несущихся машин, попёрла через дорогу.
Я вскинул руку. «Эй! Осторожнее!» — само, без разрешения запрыгало на языке, и худая фигурка резко замерла, будто услышала меня. Перед ней с визгом клаксона затормозил синий «ниссан». Ветер рванул бумаги из пачки Дианы, подбросил вверх, и они засветились жёлтым в лучах солнца.
— Девушка!!! — закричал водитель и наполовину высунулся из машины. — Вы дальтоник? Красный свет!
Диана даже не посмотрела на него. Её тело слегка покачивалось вперёд-назад, и белые листы разлетались сияющим вихрем.
Она спала.
Едва я осознал это, мои ноги шагнули в сторону Дианы, а она, подобно странной марионетке, повторила движение.
— Диана!
Водитель «ниссана» раздражённо смахнул бумаги с лобового стекла и окончательно вылез из машины. Сомнамбула не отреагировала ни на него, ни на меня: молча направилась вперёд и в пару секунд добралась до остановки.
Там уже собирал урожай зелёный автобус на Поморку. Он быстренько втянул в себя Диану, лязгнул дверьми и покатил за поворот, в заходящее солнце. Воцарилась странная тишина. Только белые листы с шелестом скользили по асфальту и радостно сигали под опоры моста.
С той встречи минуло два дня.
Небо за окнами давит ледяным свинцом на кладбищенский холм. Иногда округа загорается мертвенно-белым, и над головой, оглушая и прибивая к полу, прокатывается гром — словно крик инопланетной твари бьётся в стёкла.
Апрель.
Гроза. Такие ещё зовут «зимними», хотя они и случаются весной.
На экранчике моего телефона Вероника Игоревна разбирает конденсатор, похожий на рогатый бочонок. Точно судмедэксперт, она залезает пальцами в его блестящие внутренности и вытаскивает рулончики фольги, длинные, как дождик для новогодней ёлки. Тут верхнюю часть кадра перекрывает оповещение:
Этот дебил постоянно шлёт всякую пургу в чат класса, и я, не читая, смахиваю «наклейку» прочь.
Изыди.
Видео на секунду подвисает, затем Вероника Игоревна показывает целый, здоровенький конденсатор и крепит к нему крокодильчиками два проводка от вилки. Прикладывает палец к губам и, разматывая провод, отходит вместе с нами в дальний угол кабинета — того, старого, сгоревшего. С трудом запихивает вилку в древнюю розетку.
— Бам, — шепчу я.
Мигают плафоны. Конденсатор лопается со вспышкой, будто перезрелый плод; разлетаются серпантины фольги. Один прилипает к доске, другой к потолку. В кадре появляются члены химического электива: ошалелые, с диковатыми улыбками. Среди них я с оторопью вижу и себя — вижу и не узнаю. Ни причёску-горшок, ни синюю рубашку, ни покатые плечи. Какой же вы нескладный, Артур Александрович.
Вероника Игоревна снова прикладывает палец к губам, и видео замирает.
Я ловлю себя на том, что радуюсь какому-то неуловимому, ускользающему чувству внутри — словно бы движению воздушных потоков памяти, и блокирую экран.
Не знаю, кто рассказал тогда родителям о конденсаторной бомбочке. Может, речь шла и не об этом случае, а об истории, когда Олеся облилась щёлочью, но электив закрыли, а кабинет сгорел.
Жалко.
Определённо те занятия с Вероникой Игоревной проходили куда интереснее, чем замены Леонидаса. И класс её лучше этого убожества, где каждый гвоздь пропитался нафталиновым духом прошлого. Типичные старые парты, типичная убитая доска. Типичный Ньютон на стене — между типичными Путиным и Медведевым.
Пока я так размышляю, до меня доходит экскурсионный список. Он пахнет чипсами, он подкараулил солнечный зайчик в левом верхнем углу и собрал, кажется, ВСЕ оттенки синих ручек.
Каждый год нам предлагают поездку на северо-стрелецкие скиты, и каждый год мы табуном туда чешем. Не потому, что это бог весть как прикольно, а потому что находится лишний повод прогулять гимназию. Трум-пум-пум — денёк свободы от нудятины. Я с радостью щёлкаю ручкой, вписываю себя и передаю листок дальше. Только в этот момент, запоздало, что-то царапает моё внимание.
Наш 10 «В» повезёт не Вероника Игоревна — Леонидас.
— …где делегация Северо-Стрелецка приняла участие в областной конференции «Север — страна без границ», — проникает мне в уши его голос. Низкий и сочный. Девчонки от него тают, а мужиков подташнивает. — Как некоторые знают, нашу гимназию представляла ваша одноклассница… Олеся встань, пожалуйста… с работой о нашем писателе-земляке Н.О. Булдакове. За что нашей гимназии была вручена грамота. Не слышу поздравлений!..
Олеся с наигранным смущением встаёт и принимает вялые аплодисменты. Она, как обычно, в белой сорочке и юбке оттенка лоснящегося воронова крыла. Сколько я помню, Олеся всегда ходит в одной и той же одежде одних и тех же монохромных оттенков — словно родилась от шахматной интрижки чёрного офицера и белой королевы.
— Спасибо, Олеся. Так, об экскурсии сказал, о конференции сказал. На чём мы остановились?.. — Леонидас одной рукой трёт висок, другой сжимает пастельно-жёлтый мел, тень которого по диагонали пересекает бородатое лицо. — А, ругали наших модников и модниц. Не вижу причин, почему бы не продолжить. Кто у нас следующая жертва? — Леонидас театрально прищуривается и осматривает класс.
Касательно первой жертвы: в углу вы наверняка заметили Симонову — благо наша конфетка уже минут двадцать топчется лицом к стене, как напакостивший малыш. Сегодня Аня щеголяет в клетчатой мини-юбке. Квадраты чёрные, квадраты красные, округлости попы — кра-со-та. Не знаю, чего добивался Леонидас, но в итоге всё мужское население 10 «В» выкручивают шеи, любуясь на Анины булочки. И да, они в самом деле притягивают.
— Артур, с добрым утром! — раздаётся голос Леонидаса, и я резко отворачиваюсь от прелестей Симоновой. — Прекращай щёлкать ручкой, милый друг, и поднимайся.
— Проснись и пой, зуо-омби, — напевает Коваль и раздражающе цокает.
Судя по «наклейке», которая мигает на экране моего телефона, Шупарская отвечает «да ладно» на сообщение Мухоноса. Прочитать больше я не успеваю: кладу на парту ручку, сотовый и неохотно встаю. Пальцы упираются в канавки надписи «НЕНАВИЖУ МЕСЯЧНЫЕ» на поверхности парты, лицо обдаёт мокрым воздухом из окна.
— Милый друг? — Леонидас фотографирует меня для стены позора и вопросительно поднимает бровь.
— Ну чё не так с моей одеждой?
— Ещё раз, для всех: пижамы, свитшоты, худи, толстовки, майки-алкоголички и мини-юбки — под запретом. Персонально для Артура: стрижка офицера СС, короткие штанишки и голые лодыжки — найн.
— Эта стрижка, Евгений Леонидович, — современная.
— Милый друг, лично я придерживаюсь либеральных взглядов. Я обеими руками и ногами за всё новое и современное. И на мои уроки я разрешаю ходить как угодно, но на остальных — надевай парик.
— Эта стрижка — современная, — с вызовом повторяю я.
А-а-а-а, убейте меня. Чем мне нравится Вероника Игоревна, так тем, как ловко избегает подобные темы. Она бы скорее поинтересовалась, что общего у грозового облака и батарейки, и ещё повела бы нас ловить молнии в банку из-под огурцов.
И мы бы точно не обсуждали всем классом мой причесон.
— Артур, ты знаешь, что отличает человека от других существ?
Я открываю рот, но Леонидас не дожидается ответа:
— Умение адаптироваться к социальным нормам. Например, у учеников гимназии должна быть аккуратная стрижка, а не стрижка гитлерюгенд.
Раздаются смешки.
— Строго говоря, — я тоже улыбаюсь, — в каждом из нас живёт по килограмму бактерий, а клеток этих бактерий раз в десять больше, чем наших клеток, так что мы скорее не люди, а кишечные палочки в скафандре.
Кто-то фыркает от смеха, у Леонидаса дёргается бровь.
— Умничаем?
— Мы не на «Модном приговоре», Евгений Леонидович. В гимназии надо оценивать выученные уроки.
— Вау, — доносится слева. Сзади восторженно присвистывают.
Леонидас насупливается на секунду, затем усмехается.
— Да не вопрос. Прошу к доске. Напиши мне формулу ёмкости.
Я наклоняю голову, подобно упрямому быку.
— Как бы… Вероника Игоревна меня обычно не вызывает.
Брови Леонидаса ползут вверх.
— Это ещё почему?
— У меня, типа, кое-какая фигня с написанием.
На самом деле к 10 классу Артура Александровича научили писать более-менее без ошибок. Ну, или он лепит их не чаше среднестатистического гимназиста.
— Для детей с ограничениями существуют специальные классы.
По кабинету разбегаются голоса.
— Я не ребёнок, Евгений Леонидович.
— Для подростков, извини. — Леонидас примирительно поднимает руки. — Неправильная формулировка. Я верно понимаю, что к подросткам с ОВЗ ты отношения не имеешь?
— Ну, не так серьёзно.
— Тогда тебе ничего не стоит порыться в чертогах своего разума и нарисовать формулу-другую.
Видно, в лице у меня отражается такая ослиная упёртость, что Леонидас вздыхает и устало трёт висок.
— Ладно. Не хочешь писать, милый друг, так СКАЖИ НАМ: что у нас такое… хм-м, Лейденская банка?
У Олеси поднимается рука и слегка покачивается, будто флаг над полем битвы.
— Мы ещё не дошли до неё, — отвечаю я Леонидасу.
На самом деле Вероника Игоревна рассказывала об этом на элективе, но Леонидас меня раздражает.
— Ничего не знаю. По программе у вас триста лет как должны быть конденсаторы, и я хочу услышать, зачем, чёрт возьми, придумали Лейденскую банку.
Он издевается?
— Банка такая. Для накопления и раздачи заряда, — неохотно отвечаю я, кося взглядом на Олесю. — Из восемнадцатого века.
Всё?
От меня отстали?
— Милый друг! — Усталое лицо Леонидаса накрывает тень. — Мы не на допросе. Сделай вид, что тебе интересно.
Вытянутая рука Олеси напрягается до предела. Да и сама она вот-вот вылетит из стула, как пробка из шампанского.
— Банка… у неё есть проводники: гвоздь, воткнутый в крышку, и фольга, в которую завёрнута банка. Есть э-э-э… — я роюсь в памяти, но не обнаруживаю там нужного термина, — стекло. Непроводник.
Кто-то ржёт над моей косноязычностью.
— Милый друг, если ты также отвечаешь Веронике Игоревне, — Леонидас поднимает ледяной, осуждающий взгляд, достойный спартанского царя, и мои брови сами собой ползут вверх, — то я не понимаю, откуда у тебя «отлично».
Ар-р-р-р! Ответ таков, каков вопрос.
— Если вокруг банки возьмутся за руки сто восемьдесят десантников, первый из которых коснётся гвоздя, а последний — фольги, то мы узнаем много новых ругательств.
Класс взрывается смехом, и я улыбаюсь, довольный эффектом.
— От чего зависит ёмкость Лейденской банки?
— От химического состава эм-м… стекла. Непроводника.
— Диэлектрика! — яростно шепчет Олеся.
— Не-про-вод-ни-ка, — упрямо повторяю я. — На секундочку: бывает его пробой.
Сотовый тихо мигает и отображает сообщение:
Я машинально снимаю блокировку и с неприятным удивлением понимаю, что на фото «друга» застыла Диана. Она нарядилась в бесформенную малиновую куртку, из-под которой выглядывает белая футболка c неоновой надписью «Спаси дерево — сожри бобра». На подбородке Дианы темнеют ссадины, в волосах застряла трава. Лицо испятнали солнечные зайчики. Диана тащит за одну лямку рюкзак, который едва не подметает тропинку в соснах, а другой рукой отводит прядь со лба.
И только джинсов нет — на их месте женские ноги с обнажёнными гениталиями. Торчат они криво и несуразно, будто тот, кто лепил картинку в «Фотошопе», не до конца освоил законы перспективы.
В горле у меня наливается тяжесть.
Снимку — тому, на почве которого взрастили это порночудовище — пять лет. На правой половине оригинала вы бы увидели Артура Александровича.
— Бывает… пробой, — повторяю я с трудом, больше по инерции, и прочищаю горло. — Бывает… Можно встречный вопрос?
Леонидас поворачивает в мою сторону ухо.
— Д-да. Ну… про Веронику Игоревну. — Я снова прочищаю горло, которое будто забили паклей. — Вы не знаете, когда она вернётся?
В кабинете повисает молчание. Утихла и жутковатая «зимняя» гроза, и небо светлеет за холмом кладбища. Всё тише шатаются берёзы, всё реже молнии рвут чёрные облака. Леонидас ещё пару секунду смотрит в бумаги, которые блиндажным накатом вздымаются над столом, затем моргает и выпрямляется.
— Хочу напомнить, что в классе присутствуют люди, — Олеся поднимает руку и обдаёт меня выразительным взглядом, — которым оценки нужны.
— Иди в баню, — шепчу я.
Олеся показывает розовый язычок.
— Вероника Игоревна… — Леонидас, не замечая наш с Олесей обмен любезностями, встаёт и забирает у первой парты экскурсионный список. — Не переживайте, всё войдёт в привычную колею.
Леонидас некоторое время молчит, наконец улыбается.
— Судя по этому листку я должен сказать, хочу я пойти в кино с Шупарским или нет.
Шупарский розовеет и бурчит: «Это не вам».
— Что до Вероники Игоревны, — продолжает Леонидас, — то со следующей недели мы скорректируем расписание так, что химию у вас буду заменять я, а физику — Станислав Федосович. Я вообще считаю, что не дело, чтобы такие важные предметы вёл один учитель.
По рядам разлетаются шепотки, и снова воцаряется тишина, в которой чётко слышатся шаги в коридоре. Мой телефон мигает, отображая ещё один ответ на сообщение Мухоноса: на этот раз удивлённый смайлик присылает Павликовская. Следом загорается «мамадорогая» от Радченко. Под сердцем у меня щекочет от любопытства.
— Артур, — Леонидас делает вопросительное лицо, — больше не добавишь к своему ответу?
Слушайте, это уже действительно похоже на допрос. И да, Веронике Игоревне я бы сказал больше. Например, что молния — типичная разрядка сферического конденсатора, что керамические непроводники позволяют менять ёмкость, как по волшебству, а ионистор это ГОСПАДИБОЖЕ не транзистор. Но то — Веронике Игоревне. Ради Леонидаса — «найн», ибо в голове у него одни причёски и социальные нормы, а замены через неделю-две кончатся, и вернётся обычный порядок вещей.
Я неопределённо дёргаю плечом.
— Как угодно. Непроводник, на секундочку, — Леонидас пародирует мою интонацию, — называется диэлектриком. Это не физика, милый друг, это… диванная физика какая-то. На четвёрку с минусом.
Лицо у меня вскипает, под мышками выступает пот. Я растерянно спрашиваю у Леонидаса «почему?», но это короткое слово тонет в шуме — ибо после секундной заминки класс взрывается аплодисментами и воплями.
— Наконец-то! — кричит Мисевра. — У Арсеньева четыре по физике! Я дожила до этого! Я дожила!
Меня разрывает от возмущения. Умом я понимаю, что отвечал не слишком охотно и бодро, отвечал с пренебрежением, имея в голове, как пару дней спустя выйдет Вероника Игоревна… но, блин, отвечал!
— Мобыть, ты заболел? — сквозь ржание спрашивает Коваль.
— Что-то вы так не радовались, когда просили у него списать, — громко замечает Валентин.
Сегодня он устроился далеко от моего наблюдательного пункта — аж на первой парте. Вообще мы с Валентином обычно сидим вместе, но объяснить это Леонидасу оказалось не под силу. Или дело в напряжении, которое чувствуется у нас с Валентином после «инцидента в ППЧ»? Я будто жду от него очередной гадости, очередного «выпуска». Но вот он заступается за меня, и все сомнения кажутся невыразимо пошлыми, глупыми.
— Почему? — перекрикиваю я балаган со второй попытки.
— Жизнь — боль, — с назидательным видом отвечает Леонидас. Так, будто сделал мне одолжение.
Я пытаюсь убедить себя, что никакой трагедии в четвёрке нет, но червячок сомнений на моём ухе вновь поднимает голову и шепчет — теперь уже громче:
— Ты не заслужил иного. Ты никогда не заслуживал иного.
В голове мелькает глупая мысль: не нарушил ли я чем-то ритуал Дианы? Я и не верил в него никогда, но как ещё объяснить последние годы? Учительским талантом Вероники Игоревны?
Существует ли вообще такой талант?
И почему этот «талант» не сработал с Леонидасом?
Класс всё ржёт. Коваль плоско шутит, Олеся жестом римского императора показывает большим пальцем вниз, и в эту секунду я её ненавижу.
Ненавижу людей, которые считают себя лучше только потому, что быстрее пишут, точнее зубрят и получают высокие оценки. Хоть всю жопу обклейте золотыми медалями, толку-то? Вы не станете лучше или мудрее, у вас не откроются новые способности. Может, вы заработаете миллиард? Ну-ну: посчитайте, во сколько лет получил диплом вышки Билл Гейтс и тот крендель, который делал Facebook. Сбились? Теперь скажете, что красный диплом избавит от Страшного суда? Грамота за участие в районной конференции спасёт, когда черти подожгут ваши пятки?
Поверьте, чертям насрать на ваше образование.
Всем на него насрать. Важна голова, которая умеет думать, и руки, которые умеют делать.
Точка.
Недовольный самим собой, я бухаюсь на стул и хватаю мигнувший телефон. Кручу сообщения туда-сюда, ничего не видя и не замечая. Сердито открываю угрозу банка и пишу: «Как вы узнали обо мне?». Стираю. Печатаю: «Оставьте меня в покое». Удаляю вновь. Подумав, хочу добавить банк в чёрный список, но в эту секунду приходит сообщение.
Я печатаю, что Леонидас явно меня недолюбливает, но в чат класса селевым потоком идут новые ответы на сообщение Мухоноса, и телефон подвисает. Поначалу я терпеливо жду, но в ленте оповещений вновь и вновь мелькают мои имя и фамилия.
Леонидас прикрикивает, чтобы всех успокоить. Его никто не слушает.
В окне переписки с Валентином появляется многоточие. Пропадает. Выскакивает новое сообщение.
Коваль рядом присвистывает, шум в кабинете усиливается и расходится по кабинету волнами: удивления, тревоги, злорадства, но волнами разными — я понимаю, что моя четвёрка вызвала лишь одну из них. Другая же…
У меня появляется дурное предчувствие: оплетает своими склизкими щупальцами нутро и залезает под кожу.
Я открываю общий чат, проматываю вниз, вверх, снова вниз.
Вот.
Сообщение Мухоноса.
Ну, фото.
Фото объявления, которое приклеили на остановку. Двумя пальцами я увеличиваю масштаб и с лёгким удивлением осознаю, что разглядываю чёрно-белый снимок Вероники Игоревны.
Какая же она красивая.
На миг я зависаю на этой мысли, а затем у меня между лопатками проступает холодный ручеёк.
«Пропала», — разносится в голове, как эхо в мрачном ущелье. Будто речь идёт не о человеке, а о морской свинке.
Валентин что-то упорно трындит мне в ухо, но я не различаю слов.
Вероника Игоревна пропала.
Я неестественно захахатываюсь, и лицо Валентина удивлённо вытягивается.
Вероника Игоревна, и пропала.
Снова!
Ну кто так делает?!
Коридоры сходят с ума от перемены: скрипит обувь по линолеуму, младшеклашки визжат, старшие тарабанят «Басту» на гитаре. Нос истязают запахи пота и духов. Я иду сквозь эту мешанину, будто сквозь ядовитое облако, и рядом — уже молча, с обиженным видом — топает Валентин. Позади треплются Коваль и Олеся.
Обсуждают Веронику Игоревну?
Еду в столовке?
Новый стрим Олеси?
У вас не возникало ощущения, что вы… ну, положим, кактус? Когда идёте по улице или коридору и наблюдаете со стороны за людьми? Словно срабатывает переключатель, и голоса превращаются в фоновый шум, в сонное бормотание органического супа. Вы не понимаете ни язык этого супа, ни его поведение и чувствуете себя натуралистом, который делает передачу об инопланетной природе: «Сегодня мы расскажем, как питаются и размножаются вон те говорящие кожаные мешки…»
Я сворачиваю к туалету. Мне отчаянно хочется минутку тишины, но Три Ко следуют по пятам нелепым конвоем и бубнят, бубнят, бубня-я-я-я-ят.
На двери подёргивается в сквозняках объявление:
УВАЖАЕМЫЕ БУДУЩИЕ МУЖЧИНЫ!
УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА ХОДИТЬ В УНИТАЗ, А НЕ НА ПОЛ.
— Встречаемся здесь, мальчики, — раздаётся голос Олеси.
Я набираю в грудь воздуху и толкаю дверь.
Может, объявление и прочитали, и администрация поставила новейшие писсуары, но мужской туалет всё так же напоминает полигон для испытания бактериологического оружия. Сигаретный туман прочерчивают снопы света, пахнет — а сами представьте, как пахнет! — и нельзя ни шагу ступить, чтобы ни во что не вляпаться. Идеальное средство против брезгливости.
Я поспешно заталкиваюсь в левую кабинку и с минуту стою в тишине, пока обоняние не содрогается от вони, а внимание не переключается к настенной живописи.
БОЙСЯ БОГОВ, СКРЫТЫХ СРЕДИ НАС
КАКОЙ ДЕБИЛ НАМАТЫВАЕТ ОБРАТНО ОБОСРАННУЮ БУМАГУ?
ФРОЛКОВА НЕ ОСЬМИНОГ, ВСЕМ ОДНОВРЕМЕННО ДАТЬ НЕ МОЖЕТ
— Чё за тупая семья! — вырывается у меня.
— Прости? — раздаётся от писсуаров голос Валентина.
— Говорю, чё за тупая… весна!
Я сердито справляю нужду и, выходя, сталкиваюсь:
а) с Валентином,
б) с отцом Николаем, который выкарабкивается из дальней кабинки.
Не побогохульствую, если скажу, что отец Николай застёгивает ширинку?
— Деда?! — Бровь Валентина уползает на лоб.
По-гречески прямой нос отца Николая поворачивается, словно флюгер. Крупные золотистые глаза сверкают за чёрными роговыми очками и фокусируются на нас.
Я осторожно шепчу: «Здрасте».
— Смотрите-ка, — рокочет зычный голос отца Николая. — Какое явление. Доброе утро, Артур. Доброе утро, внук. И подозреваю… — Он поднимает глаза к потолку и говорит громче: — Доброе утро, Кирилл!
— Добрутро! — нечленораздельно кряхтит Коваль из средней кабинки. Ему вторит Валентин с коротким «привет, деда».
— Вы ходите в ученический туалет?
— Разве это запрещено? — улыбается мне отец Николай.
— Нет, но… — мямлю я и смотрю на Валентина, который выглядит так, будто стукнулся лбом о притолоку. — Есть же для учителей.
— Честно сказать, — говорит отец Николай, моя руки и улыбаясь, — здесь я позорно прячусь от Евгения Леонидовича. У него слишком много вопросов, на которые слишком тяжело отвечать.
— Деда, — Валентин долго подбирает слова, — парни могут начать… эм, всякое говорить.
Отец Николай добродушно улыбается.
— Что твой дедушка ходит в туалет?
Валентин молчит, и я догадываюсь о его опасениях. В гимназии только дай повод — и через минуту все классы заговорят, мол, священник подглядывает за мальчиками. Потом это дойдёт до безумных мамаш — и начнётся охота на ведьм, как с лунатизмом Дианы или с четвёрками Вероники Игоревны.
Я цепляюсь за эту мысль, словно рыба за крючок, и осторожно спрашиваю отца Николая:
— Вы не слышали, что Вероника Игоревна вроде пропала? Не может быть такого, что она опять у вас?
— Думаешь, я бы не сказал? — отвечает за деда Валентин.
С лица отца Николая сходит весёлость, обнажая, словно кости, немолодого и усталого человека.
— То есть вы… я понимаю, что её уже искали. Она… я…
— Думаю, Артур, Вероника Игоревна там, где хочет быть. Знаю точно, что это место больше не в нашей общине. Иного мне, к сожалению, не известно.
Отец Николай мизинцем поправляет очки и подходит к двери. На пороге его сутулая фигура приостанавливается.
— Артур?
— М-м?
— Ты не можешь помочь Веронике Игоревне, но Диане в такую минуту очень нужны друзья. Как бы она себя ни вела и что бы ни делала. А ещё… — Отец Николай сверяется с часами и наклоняет голову, будто переливает мысли из одной половины черепа в другую. — Ещё вам стоит вернуться в класс, потому что через пару минут начнутся очень внеплановые антитеррористические учения. И если Евгений Леонидович будет меня искать, то скажите ему, что я взял грех на душу и взорвался с террористами.
Отец Николай улыбается, но как-то натянуто, через силу, и выходит.
Я удивлённо смотрю ему вслед и не сразу понимаю, что Валентин обращается ко мне.
— Чё?
— Да говорю, вот почему она в пустынь приходила.
— Кто?
— Ты спишь, что ли? Рептилия твоя.
Сперва я не понимаю, на кого намекает Валентин, и только секунд пять спустя мне в голову забредает Диана.
В приступе лунатизма, в шапке-гандонке и с пачкой объявлений под мышкой.
Объявлений о пропаже мамы?
— Сын мой! — восклицает Валентин прежде, чем я возмущаюсь «рептилии», и стучится в среднюю кабинку. — Ты там срёшь, что ли? Сейчас начнётся учебная тревога.
— Угу, — мычит Коваль. Звучит он будто из унитаза.
— Долго ещё?
— Да чё-то паровозик… — доносится рокот пердежа, — не едет.
Под звуки этой высокоинтеллектуальной беседы я направляюсь к раковине и дёргаю вентиль крана.
Диане нужны друзья?
Ой, да идите вы в баню!
Диана УДАЛИЛА меня из «друзей».
Диана добавила меня в чёрный список.
Диана показала мне средний палец.
Ладно, последний пункт вычёркиваем за мелочностью, но — но! — Диана ни словом не обмолвилась о маме, не попросила ни о помощи, ни вообще о чём-либо — хотя уже вовсю клеит объявления по столбам.
Так почему я должен что-то делать?
Потому что обещал Веронике Игоревне поговорить с Дианой?
Потому что их семью преследует коллекторское агентство?
Потому что друзей не бросают в беде?
Ну, так мы уже не друзья с Дианой. Кончено. Кончено!
Волосы у меня встают дыбом от понимания, насколько глубокая пропасть пролегла между нами.
Чем больше я об этом думаю, тем больше чувствую леденящую жуть беды, которая затаилась рядом. Тем больше чувствую вину — потому что сердцем или душой, но я давно уже оставил Диану в прошлом.
Предал её внутри себя.
Мои грязные руки зло дёргают вентиль. Трубы хрипят, сипят, но струя не появляется. Ну конечно. Святой отец умылся — так почему бы небесам не отключить воду?
Я вытираю ладони о штаны, достаю телефон и, чувствуя беспокойство, дрожь, выстукиваю по экранчику номер Дианы.
Ответь.
Открой рот и ответь, рыжая.
Гудит нота ля в динамике, обрывается. Звучит снова. Я замираю от напряжения. В кабинке Коваля раздаётся очередная канонада, и что-то тяжёлое, непотопляемое плюхает в воду. Я морщусь, инстинктивно прикрываю нос. Валентин аплодирует, Коваль бурчит «иди в жопу», и тут в динамике щёлкает. Правое ухо наполняет шорох ветра.
— Д-диана?
Молчание.
— Это я! Я только узнал…
— Иди на хер, — доносится чистый и холодный голос.
Поначалу он звучит приятным контрапунктом к шумам туалета, но затем активная часть разума включается в процесс и идентифицирует обертона Дианы.
Звук ветра пропадает.
Мой взгляд опускается на экран, где мигает тёмно-серым «Вызов завершён».
М-да.
К своей чести, я принимаю сброс с английским спокойствием.
«Ну, она заговорила, — соглашается внутренний голос, — и на том спасибо. Всё-таки Диане тяжело. У Дианы сложная ситуация. Ей нужны друзья, как бы она ни вела себя».
В голове всё звучит разумно, логично, но потом в три отрывистых мяучит сигнал тревоги, и что-то горькое, кипящее выплёскивается в солнечное сплетение. Я до боли вдавливаю палец в экран и перезваниваю Диане. Доносятся мерные гудки и соединяются в голове с завыванием репродуктора, с антилопьим топотом из коридора, с приглушённым ржачем и выкриками учителей, которые тщетно пытаются не превратить учения в бедлам.
Диана не берёт трубку.
К дому Вероники Игоревны подкрадывается вечер и жидким золотом стекает на ледовый припай у берегов. Ветер мчит перламутровые облака к горизонту: наливает их сизым, клубит, сердит и пускает им закатную кровь. Моя красноватая тень ложится на крыльцо, которое замело снегом и дырявыми мумиями прошлогодней листвы. Рука трижды падает на дверь, и в воздухе разносится гулкий стук.
— Диана, блин!
Поднимается ветер и разбрасывает мусор. Ручка лязгает под рукой, но уже градусе на десятом поворота упирается в невидимую преграду.
Разумеется, закрыто. Замки вообще придумали, чтобы эм-м… закрывать. Даже не знаю, что ещё сказать по этому поводу.
— Ну чего там, сын мой? — спрашивает Валентин и брезгливо смотрит на дверь. Посреди неё темнеет выбоина от топора.
Я шумно втягиваю носом воздух, и с глубины сознания всплывает прозвище, которым Диана давным-давно одарила Валентина.
Рыба-прилипала.
Честно говоря, оно до смешного ему подходит. Вот сейчас: я не хотел, чтобы Три Ко шли со мной, но Валентин всё-таки увязался, и, конечно, Гордейки — Коваленки увязались следом. Это как идти с корзиной мартовских котов. Да, понятно, что Валентин хочет помочь; понятно, что он добрый, хороший парень, который искренне переживает за друзей, но неужели так сложно оставить человека в покое? Хоть иногда. Хотя бы на тридцать минут.
— Ну, чего? — повторяет Валентин.
— Закрыто, — отвечаю я, старательно пряча раздражение в горле — где-то у самых связок. Моё лицо куда меньше поддаётся контролю: предательски напрягается и ожесточается. К счастью, Валентин смотрит в сторону моря.
Я осознаю, что ещё держу ручку и медленно отпускаю. Она с пружинистым металлическим щелчком поднимается в исходное положение.
— Гы, — радуется Коваль, — зырь.
Когда я схожу с крыльца и заглядываю в окно, мне становится не по себе: сквозь зубчатую дыру грустно смотрит пустая комната. Ковры свёрнуты, мебель накрыта белыми простынями, и по углам, подобно сиротам, жмутся друг к другу картонные коробки. На полу валяется мшистый булыжник с комьями земли, на раме белеет очередное «Верни долг».
Диану напугали до той степени, что она собралась и покинула дом?
Куда?
Мне представляется Диана, уходящая по меловой дороге.
Уходящая в тлен, в пустоту, в распад — без надежды вернуться.
В разбитом стекле отражается бледная сценка: ветер хлопает полами куртки несуразного, с бычьей шеей парня, зарывается в его «нацистскую» причёску. На плече у парня дремлет зубастый рюкзак, в рюкзаке мёртвым грузом лежат ключи Вероники Игоревны.
Достать бы их, войти. Но как? В присутствии чёртовых Трёх Ко?
Я провожу рукой по лицу, по голове — словно этим движением сниму наваждение. Увы, дыра в окне не исчезает, и мои пальцы бессильно вспахивают собственные волосы.
— Лесь, — просит Валентин. По тону её имя звучит как «стоп», «хватит». Я оглядываюсь и вижу, что Олеся отошла к дороге и снимает нас на сотовый.
— Такой дом фотогеничный, — возражает она. — Лавкрафтовский.
— Мистический, — вторит Коваль.
В другую минуту я бы разозлился на них, подобрал бы пару крепких выражений, но сейчас внутри пусто. Словно бы все эмоции упаковали в картонные коробки, заклеили скотчем и прикрыли белыми, хрустящими от крахмала простынями.
— Лесь! — «стоп» в голосе Валентина звучит ещё отчётливее, взглядом он показывает на меня. Я делаю вид, что не заметил этой сценки. Слишком неуютно от неё, и, хотя Олеся выключает камеру, облегчения не приходит. Словно бы отекло что-то в душе или в солнечном сплетении. Отекло и потеряло чувствительность.
Интересно, когда Диана убирала вещи перед уходом, у неё внутри так же онемело?
Как во сне, я достаю телефон, прокручиваю список контактов и нажимаю вызов.
— Данный номер не обслуживается, — сообщает автоответчик сотового оператора.
Семнадцать раз я звонил Диане и последние девять из них слушал этот ответ. Я его ненавижу. Я хочу расчленить его, распихать по чёрным мусорным пакетам и утопить в Кижне.
— Хватит тут околачиваться! — раздаётся старушечий крик. Ниже по дороге, у берёзовой рощи, проступает силуэт женщины.
— Вы знаете, где семья из этого дома?! — спрашивает Валентин.
— Никого не знаю! Идите!
В ответ хочется надеть на всех по гирлянде и барабану и маршировать военным парадом. Назло. Это же лучший стимул на свете — делать назло тупым, как бараны, людям.
— Знаешь, я тут был пару раз, — неожиданно говорит Валентин.
— Чё? — Моё лицо собирается в гримасу сомнения. — В смысле?
Олеся и Коваль синхронно поворачиваются к нам.
— Дед брал меня. Ну, как твоя Мадам Кюри ушла из пустыни.
— Во-первых, не моя. Во-вторых… зачем?
— Не знаю, — Валентин видит моё удивление и пожимает плечами. — Может, он хотел, чтобы я с ней подружился.
— В смысле? — глупо повторяю я.
— Да не знаю! У деда спроси!
— И чё вы делали?
— Ну, приходили. Что ещё? Он говорил с Мадам Кюри. Я сидел в комнате твоей…
— Не надо её обзывать…
— …ДИАНЫ.
— Как сидел? — я продолжаю линейку гениальных вопросов.
— Сиднем, блин. Как ещё сидят? Ну, приносил ей какие-то конфетки, шоколадки. Предлагал помочь с уроками. Приносил книжки. Дед говорил долго. Я сидел долго.
Из меня вываливается растерянный смешок.
— Угадаешь, что она делала всё это время? — спрашивает Валентин.
В голове мелькает ответ, но я почему-то оставляю его при себе и качаю головой.
— Молчала, — он странно улыбается. — Всю дорогу. Как вот пытала меня этой тишиной. Сидела, смотрела. И молчала. Молчала…
Над взморьем повисает тишина, изредка прерываемая посвистыванием ветра. Словно Диана незримо проходит между нами и околдовывает всех заклинанием немоты. Я открываю рот, хочу что-то ответить Валентину, но так и не нахожу подходящих слов.
В джинсах вибрирует сотовый, подводя невидимую черту под разговором. Ловит алый закатный луч и будто тяжелеет, наливается свинцом — номер оказывается незнакомый.
Я осторожно спрашиваю: «Алло?»
— Федеральное агентство «Башня». Семья вашего друга должна нам денег, — произносит монотонно, с ровными паузами девушка. Так, будто она привыкла общаться с глуховатыми, глуповатыми пенсионерами.
Я моргаю и с удивлением смотрю на телефон. Медленно подношу к уху.
— Ч-чё?
— Это только начало, — спокойно, без намёка на угрозу говорит девушка.
Меня хватает лишь на второе, ещё более невразумительное «чё?».
— Им никуда не скрыться. Мы их найдём. Они ограничили доступ к своим страницам. Мы знаем адрес. Мы знаем все контакты. Из города они не уехали. Передайте им, чтобы отдали кредит. Пусть боятся и опасаются.
У меня искрой проскакивает мысль, что девушка читает текст-заготовку.
— Кто там? — беззвучно, одними губами спрашивает Валентин.
Я качаю головой, мол, не заморачивайся, и усмехаюсь в трубку.
— Вы серьёзно?
Знаю, что серьёзно. Знаю, что уже звонили всем, кого нашли, и повторяли этот текст до тех пор, пока он не утратил эмоциональный привкус, не превратился в пресную словесную жвачку.
— Мы серьёзны. Если поможете выбить деньги, оставим в покое, получите долю. Если нет — пеняйте на себя.
— Вы… — я набираю воздух. — Вы со своими угрозами смехотворны.
— Посмеёмся, когда в ближайшее время найдут их трупы.
— Я звоню в полицию! — кричат от берёзовой рощи.
Валентин что-то отвечает назойливой соседке, но мой слух уже не различает слов: от угроз о трупах и от этого ора бесчувственный отёк внутри меня начинает лопаться, и голос ощутимо дрожит:
— Да мне насрать, чё у вас там, а вот я могу… за такие слова, знаете что? Я… в полицию!..
— Советую обращаться туда осторожнее, — с раздражающим спокойствием отвечает девушка. — Иначе все узнают, что вы являетесь разносчиком половой инфекции.
Валентин подходит с обеспокоенным лицом и протягивает руку к моему телефону:
— Кто там?
Я отхожу в сторону и знаком показываю не мешать.
— Всё, звоню в полицию! — кричат от берёз. — Звоню!
— Да начхать мне на ваши советы, — тихо-тихо говорю я в трубку. — Не думаю, что мелочь вроде вас, звонящая всем подряд, соображает достаточно, чтобы давать советы. Думаю, вы обыкновенная тупая… я не знаю, КОРОВА, которой место в коррекционке, иначе заметили бы, что меня уже НЕТ в «друзьях» вашего должника.
Я оглядываюсь на шум и вижу, как Коваль под командованием Олеси вытаскивает валун из древнего лабиринта. За ним погружается в воду тяжёлое багровое солнце и выжигает снег вокруг розовато-красным сиянием. Камень мшистый, с рыжиной, с пятнами снега. Олеся хохочет. Коваль охает и дёргает рукой, будто отдавил пальцы.
Мне кажется, или временами он подходит Олесе куда больше, чем Валентин?
— Мой ум адекватен, — со вздохом усталости отвечает девушка, — чтобы понимать, что я говорю с малолеткой.
— Вам откуда знать?
— Я знаю многое. Например, что малолетка учится в городской гимназии. Учится не ахти, его несколько раз оставляли на осень. За исключением пары предметов, оценки у малолетки ниже среднего. Малолетка проживает с отцом на Западной вахте. Пятьдесят второй дом. Квартира 302. Отца большую часть времени дома и в городе не бывает. Сейчас малолетка засветился со своими тремя друзьями-малолетками перед домом четырнадцать по Меловому тракту.
Я не сразу осознаю смысл этих слов, но проходит секунда-другая, и их грубый яд действует: прошибает холодным потом, заставляет пройтись по крыльцу и нервно оглянуться — в поисках камеры, человека с биноклем, чего угодно. Я бросаюсь к дороге, к парочке Олеся — Коваль у каменного лабиринта. Возвращаюсь к крыльцу, к окну и опять к дороге — по кругу, по замкнутому кругу, под тревожным взглядом Валентина, под заливистый хохот Коваля, под тёплыми струями закатных лучей.
В динамике царит тишина, и постепенно до меня доходит, что вызов завершён. Рука с телефоном опускается, но в плечах и шее ещё чувствуется напряжение, и живот ещё скручивается в тугой, болезненный комок.
— Кто это? — спрашивает Валентин. Лицо у него хмурое, даже сердитое.
С четвёртой или пятой попытки я убираю телефон в карман.
— Дебилы. Н-не важно.
— Коллекторы?
Я отвожу взгляд, но Валентин и так понимает.
— Бычили?
— Да фиолетово.
Соседки у берёз уже не видно. То ли ей надоело кричать, то ли она действительно звонит в полицию. Коваль самозабвенно изображает из себя и валуна учёного с яйцом динозавра. Поднимается кусачий ветерок и там, где совсем не осталось снега, ерошит прошлогоднюю листву под ногами. На землю стекает красноватый отсвет заката и вызывает чувство, что меня не существует, что я пустая, призрачная оболочка.
Может, это и впрямь какой-то пугающий сон?
Сопор?
Кома?
Пропала Вероника Игоревна. Ушла Диана. А я получаю по полной за эту семейку. Терплю угрозы, нервничаю — ради чего? Ради дружбы, которой уже нет? Которая закончилась где-то там, на Холме смерти? А может, и не начиналась, а была сном, фантомом — о чужих друг другу душах, отбывающих срок на одной планете, на одном отрезке жизненного пути?
От этих мыслей во мне поднимает рыло какая-то поросячья, животная злость. Не зная, как вытащить её из себя, из моего же нутра, я деревянным шагом иду прочь от дома. Странной процессией, с доисторическим камнем наперевес за мной топают Три Ко.
— Квест окончен, сын мой? — спрашивает Валентин.
Перед внутренним взором мелькает картинка: Диана в лососёвой форме показывает Fuck.
— Нет, — отвечаю я. Оглядываюсь на спящий дом Вероники Игоревны и повторяю: — Нет!
— Хочешь, чтобы тебе ещё кто-то угрожал?
Диана бесцветным голосом говорит мне в ухо: «Иди на хер».
— Тихо.
Иди на хер.
Иди на хер.
— Прости?
— Валь, блин! — Я понимаю, что он не отстанет и фальшиво улыбаюсь. — Ты думаешь, я хочу ей помочь. Правильно? Ну, так мне фиолетово на все эти долги и угрозы. Я хочу её лично, глядя в глаза, послать.
Мой палец утыкается в плексиглас, под которым прячется расписание, и с мерзким скрипом движется влево. Вуаля, 10 «Б» Дианы. В первую тройку её пыток затесались география (каб. 25), МХК (каб. 31) и та-да-дам… ОБЖ (каб. 12). Уникальные экземпляры в коллекции дисциплин, которые вызывают рвотные позывы и желание посетить логопеда. Боже правый, какая разница, на что ориентируется мировая чёрная металлургия или чем иконопись Рублёва отличается от любой другой иконописи?
КАК это пригодится в жизни???
Ладно, кабинет географии. Здесь окна дребезжат от ветра, а на фоне штормового неба вырисовывается пара милах — высокая и низкая. Им явно не до чёрной металлургии: пока остальной класс проходит диспансеризацию, эта парочка репетирует что-то околотеатрально-стихотворное на немецком языке. Дылда, сияя макияжем панк-принцессы, уверяет, будто Диана на уроках 10 «Б» не появлялась с неделю; лохматая коротышка молча строит мне глазки.
Улыбайся им. Улыбайся!
Я вежливо благодарю актрис и под лязг немецких стихов топаю на общагу.
Сей предмет ведёт Богиня, которая:
а) чудо как похожа на лепрекона (за оригиналом отсылаю вас к одноимённому фильму ужасов 1993 года);
б) фонтанирует перлами;
в) даёт странные доклады — типа: «Польза и вред мастурбации» (это писал Валентин, если вдруг).
Говоря о перлах, я не преувеличил: Богиня несёт такую хрень, что Валентин в «Почтампе» создал отдельную страничку. Заходите, там полно мемов, видюх и фразочек в духе: «Жвачка — это доминанта, которая идёт в мозг».
Вот и сейчас, подходя к двери, я слышу, как голос Богини монотонно зачитывает:
— «…обожает роскошь, у них плохие манеры и нет никакого уважения к авторитетам, они высказывают неуважение к старшим, слоняются без дела и постоянно сплетничают». Я вынуждена это читать, не надо на меня так смотреть. «Они всё время спорят с родителями, они постоянно… — Богиня прерывается на секунду, когда я заглядываю в кабинет, и тут же продолжает: — они постоянно вмешиваются в разговоры и привлекают к себе внимание…»
Симонова хихикает. Богиня непонимающе оглядывается и, ведя указательным пальцем по бумаге, заканчивает цитату:
— «Они прожорливы и тиранят учителей». Кто нам скажет, про кого это?
— Да про Артура! — предлагает Валентин, и по рядам разлетается смех.
Я с трудом прячу улыбку и демонстративно хлопаю Валентину.
— Это была фраза о молодёжи. — Богиня слюнявит палец, перелистывает страницу учебника, прочищает горло. — Понимаете? О молодёжи. Кто может рассказать, чью фразу я цитировала?
— Сократ? — предлагает Олеся.
— Домкрат, — шепчет Коваль.
Из противоположных концов класса сыплются варианты:
— Ленин!
— Бальзак!
— Пётр Первый?
— Папаня мой, — снова шутит Коваль.
Олеся хрюкает.
— Сорян. Можно? — спрашиваю я, когда изображать фонарный столб надоедает. — Нельзя?
Учитывая количество бреда на общаге, я не шибко расстроюсь, если меня выгонят за стотысячное опоздание.
Наверное.
Не знаю.
Богиня бросает взгляд поверх очков и тоном мудрого старца вопрошает:
— Ну, вечно опаздывающий, кого я процитировала?
— Э-э-э…
— Ты ещё сам не знаешь, но скажешь — поймёшь.
Я чувствую, что мои брови ползут вверх.
— Вы процитировали кого-то, кто определяет качество человека по возрасту. Что недалеко ушло от определения качества человека по цвету кожу и национальности, то есть от газовых камер, воплей «зиг хайль» и расовой сегрегации.
Валентин падает лицом на парту.
— Трибуну Арсеньеву! — предлагает Симонова.
Мисерва вторит:
— Дайте две!
— Тю-тю-тю, — Богиня победно оглядывает класс и с хитрецой сообщает:
— Это сказал Аристотель! Напишите большими буквами в тетрадях: ЭТО СКАЗАЛ АРИСТОТЕЛЬ.
— Ариспопель, — шепчет Коваль.
Олеся отмахивается от него и спрашивает Богиню:
— Простите, Александра Александровна, откуда у вас информация, что это сказал Аристотель?
— Я знаю всё, везде. — И небрежным взмахом руки Богиня отметает любые возражения.
Так и не дождавшись разрешения войти, я топаю к своей парте. Дверные петли душераздирающе скрипят, по окнам ударяют порывы ветра. Кланяются берёзы, и по улице проносится вихрь.
Я бухаюсь за парту, где корявая надпись заверяет меня, что «любовь — это роза в куче навоза». На соседнем стуле вздрагивает Сырок: бормочет под нос «млым-брлм» и тут же опять засыпает.
Подняв рюкзак, я вытряхиваю содержимое из зубастой пасти. На столешницу шлёпается тетрадка-скоросшиватель с танком Т-34, следом падает-цокает трёхцветная ручка.
Прекрасно. Ниндзя-Артур готов.
Вроде… Вы смотрели киношку, где герой предлагал запихнуть жизнь в рюкзак и так пройтись? Подумайте: в нём бы лежали не только все ваши штаны, труселя и футболки, но и друзья, близкие; воспоминания. Далеко бы вы дошли с таким грузом?
Не то чтобы мой рюкзак сильно отличался бы от вашего (кроме зубастой морды — мой бы закусал ваш до смерти, хе-хе), но что-то есть в этом прекрасное — когда вокруг лишь необходимый минимум.
Ну подумайте сами: мы каждый день выбрасываем разнокалиберное барахло — из рюкзаков, карманов и шкафов, из мусорок и холодильников — но всё равно непреодолимо тонем. Тонем в вещах, тонем в мыслях — увязаем, будто в болоте, и покупаем, и выбрасываем, и добавляем новых «друзей», и ищем новые впечатления, и снова покупаем-выбрасываем-добавляем, не замечая, как спирает грудь от диванов, пустяковых эмоций и бессмысленных контактов, когда действительно нужные вещи и нужных людей можно перечесть по пальцам.
Зачем?
Зачем мне тетради, которые я всё равно испишу и выброшу?
Зачем учу ненужные никому предметы?
Зачем десять лет, как отбывая срок, хожу в гимназию?
Зачем дружу с Валентином, Ковалём и Олесей?
Нет ответа.
Бубнёж Богини о том, как Жан-Жак Руссо делил возраст молодёжи на пять периодов, звучит издёвкой. Дабы отвлечься, я глазею по сторонам, и кабинет литературы, где проходит общага, в очередной раз напоминает мне жутковатую усыпальницу. Все эти старые книги со сладким запахом, все эти чёрно-белые портреты литераторов, что плохо-плохо кончили.
Вот Пушкин — его застрелили. Вот Лермонтов — его тоже застрелили.
Вот Гоголь — его похоронили заживо. Вот Маяковский, он — приятная неожиданность! — застрелился сам, а рядом Есенин, который сам повесился.
Хорошая, блин, компания.
В поясницу мне утыкается ручка. От неожиданности я вздрагиваю и сажусь прямо. Сзади доносится тихий голос Валентина:
— Сын мой! Говорил со следователем про Мадам Кюри?
Внутри расплёскивается такое раздражение, даже гнев, что делается не по себе. Мало приятного, если тебя долбят ручкой, но это Валентин, а не чёрт-те кто.
Успокойся.
Успокойся!
Усилием воли я загоняю эмоции в дальний чулан разума и шепчу, чуть повернув голову:
— Ага, он перебил меня на втором слове и спросил, знаю ли я, что у меня кариес. Я сказал, теперь знаю.
— Прости?
— Он спросил, знаю ли я, что у ме…
— Ты нам это не рассказывай, Арсеньев, мы тут женщины! — раздаётся голос Богини. — И ручкой-то, ручкой-то — зачем? Щёлкает и щёлкает. Щёлкает и щёлкает.
Класс гогочет. Я удерживаю большой палец от очередного щелчка и со стуком бросаю ручку на парту. Сырок вздрагивает и осоловело оглядывается. Данного индивида на самом деле зовут Каменевым Кириллом. Он почти ни с кем не разговаривает и каждый божий день обгладывает полиэтиленовые пакеты с размазанными по стенкам глазированными сырками. Нет, я понимаю, что его мама или папа заботятся, собирая ребёнку обед. И Вероника Игоревна тоже так делала, когда жила с нами, но — ГОСПОДИ БОЖЕ — нельзя же жрать эту дрянь постоянно?!
Что до следователя — вообразите красноносого мужика с редкими седыми волосёнками и бывшей женой-стоматологом. Он заезжал вчера в гимназию и куда больше интересовался моим кариесом и собственным разводом, чем Вероникой Игоревной.
Часы медленно движутся к девяти нуль-нуль. Богиня делит класс на три группы, и нашему ряду достаётся «Роль молодёжи в социально-политической сфере».
Если верить каракулям Богини на доске, мы должны объяснить, что такое правоспособность, затем — блюющий смайл — обвинить самих себя в инфантилизме и — блюющий смайл — провозгласить манифест современного подростка.
М-да-а-а…
Вы ощущаете уровень моего скепсиса?
— Сваргань опрос в «Почтампе», — шепчет Валентин, и от нового тычка в спину я опять дёргаюсь-выпрямляюсь, как натренированная мартышка.
— Ай! Чё тебе?
— Опрос наколдуй, а? Сын мой! С манифестом.
— Я, блин, даже не знаю, чё это слово значит.
Сзади раздаётся нарочитый стон.
— То есть что такое лантаноиды, ты знаешь, а манифест… твоя моя не понимать?
— Валь, чё ты пристал?
— Зарядки мало, — отвечает он и добавляет едко: — Иначе сам бы сделал, а не просил ваше высочество.
— Девизы, ну или лозунги. Проблемы, — объясняет Сырок и тут же краснеет от смущения.
— Да?.. Спасибо, — благодарю я и выпучиваю глаза в сторону Валентина.
Через секунду он отвечает в «Почтампе»:
Раздумывая о возможном сходстве неведомой ослицы и Сырка, я пишу в группе класса: «Народ, дайте мысли для манифеста (девиза, лозунга, проблемы) Богине». Перечитываю текст, исправляю буквы, перед которыми спасовал Т9. Отправляю.
Наш ряд вяло изучает Википедию в поисках слова «правоспособность». Шелестят тетради, окна жалобно подрагивают под напором ветра, который завывает во дворе.
Однообразие нарушает мой телефон: он брынькает, и на экране всплывает зеленовато-голубой прямоугольник сообщения:
— Во, пошло, — шепчет Валентин, и я дёргаюсь из-за очередного тычка под лопатку.
— Блин! Хватит меня долбить!
— Не ной. Это пульт управления Артуром.
Под десятками взглядов я встаю и с грохотом волочу парту вбок, к подоконнику — так, что Валентину не дотянуться. Перетаскиваю свой стул, передвигаю стул Сырка вместе с хозяином и демонстративно смотрю на Валентина.
— Хватит, — громко повторяю я и сажусь.
Он с лёгким удивлением поднимает руки, мол, хватит, но пламя в моём животе так и не рассасывается.
Успокойся.
Пожалуйста, успокойся.
Экран телефона медленно гаснет, не чувствуя никакого интереса со стороны хозяина, потом включается снова.
Экран уже не темнеет — потому что сообщения приходят одно за другим:
Я с некоторым удивлением смотрю на это цунами сообщений, затем зрение уходит в расфокус. Буквы на экране двоятся и раздвигаются в стороны, словно в балетном номере.
Моё «Лебединое озеро».
Сырок рядом тоже скучает: вычерчивает дату почтовыми цифрами и, временами покусывая карандаш, рисует девушку-киборга с мечами. Раз катана, два катана. Персонаж до неприличия напоминает Диану, и ещё секунду-другую я держусь, но потом лезу в телефон, создаю группу в «Почтампе» и приглашаю туда весь 10 «В».
«Где, кто видел Фролкову последнее время?»
Отправить.
Пульс учащается, сердце выколачивает рёбра, будто пыльный ковёр. Мой телефон заваливают молодёжные манифесты, но новый чат пуст. И только через минуту или две всплывают сообщения.
До меня доходит, что вместо «Где, кто видел Фролкову последнее время?» Артур Александрович написал «Где, кто вилед Фролкову п ослепнете вреия».
Ну да.
Я краснею не то от стыда, не то от смущения и удаляю группу.
— Сын мой, это ты там устроил? — спрашивает Валентин. — Не успел написать.
В ответном «угу» мне с трудом удаётся скрыть досаду.
Тем временем Сырок замечает мой интерес к Диане-киборгу и, покраснев, вырывает из тетради страницу.
— Нравится? Возьми.
Сырок с любопытством смотрит на меня, а я с таким же любопытством — на роботизированную Диану в моей руке. Сходство настолько удивительное, будто Диана сама позировала перед классом.
Знаете, однажды мы с ней играли в натурщицу и художника. В детстве, без какого-либо эротического подтекста. Помню, я тогда подумал, насколько Диана…
Нет, мне неловко об этом говорить.
Извините.
Секунды две я ещё разглядываю полотно Сырка, затем выбираю на ручке красный стержень и пишу: «
— Ответь и пусти по рядам, — шепчу я Сырку и возвращаю страницу.
— Четвёртая парта! — Богиня наводит на нас указку, и мы замираем. — Будете дальше шептаться и щёлкать ручками — и вас поработят роботы. Уже создаются искусственные женщины! Сами знаете для чего. Человек уже совсем не нужен. Совсем. Люди, создающие роботов, говорят, роботы будут тащить. А вы шепчетесь и ручками всё, ручками.
Класс содрогается от хохота, и, поняв, что дальше на Богиню можно не реагировать, я расслабляюсь.
Сырок выглядит расстроенным, даже обиженным — но пишет ответ и передаёт листок назад.
Ну, извините.
На улице темнеет больше прежнего, небо будто опускается. В воздухе появляется запах свежей зелени. Урок уныло тянется к середине, а Диана-киборг гуляет себе по рядам и не думает возвращаться. Странная тревога, напряжение стягивает внутренности, и я передаю по партам, чтобы опросник вернули. Головы одна за другой поворачиваются назад, моя просьба запрыгивает на средний ряд. Сквозь стены и пол гимназии тараном проходит раскатистый гром.
— Раз вы хотите поговорить о геях и сексе, — замечает Богиня, — то давайте я тоже выскажусь: если гей откусил вам ногу, бегите!
О Господи.
— Да не о геях мы, — устало бурчит Олеся. — Тут социологический опрос.
— Все разговоры так или иначе о геях или сексе.
Богиня достаёт из сумки бутылочку, низко наклоняет голову и, бросив взгляд исподлобья, поспешно отпивает. По классу расползается аромат яблочного сока. Мне в висок ударяется бумажка и отскакивает в проход. Я с возмущением оглядываюсь, но Сырок уже наклоняется и поднимает комок.
Да, это мой опросник. Имеется пара ответов о гимназии (за авторством Сырка) и ППЧ (за авторством Валентина), но большую часть страницы занимает комикс о мужском причиндале и киборге. Вот причиндал страдает от одиночества, вот знакомится с киборгом и влюбляется в него. Вот в ЗАГСе киборг признаётся, что раньше тоже щеголял причиндалом, но затем сменил пол.
Я рассматриваю комикс со смесью любопытства, удивления и разочарования. В оригинальности автору не откажешь, но неужели сложно ответить?
Меня охватывает такое раздражение, что я выдираю чистую страницу из «Т-34» и быстро, наплевав на размер букв, пишу сверху: «
Да, я упрямый.
— Ты решил всех довести? — спрашивает Сырок с робкой улыбкой.
— Да потому что нефиг…
Сырок со вздохом пишет: «
За окном с мягким шорохом накрапывает весенний дождь — будто рис насыпают в кастрюлю. Я смотрю на прозрачные тельца капель, которые распластываются на стекле, и вижу за ними полицейскую машину. Колёса её разбрызгивают грязь; свет фар облизывает окна противоположного крыла гимназии, мигает и гаснет.
Фоном разносится смех и постепенно переходит в истерику. Я понимаю, что пропустил очередную монументальную фразочку Богини, но не могу переключить внимание — кажется, будто полицейская машина привезла Веронику Игоревну, и она вот-вот выйдет. Конечно, это неправда, и автомобиль исторгает из себя лишь взъерошенного мужчину, который вскоре исчезает за краем подоконника.
Когда я всё-таки отвожу взгляд, класс шумит, будто ярмарочная площадь. С протекающего потолка оглушительно капает в предусмотрительно установленное ведро, Олеся снимает Богиню на телефон. На лице Сырка выражается крайняя степень удивления.
— Тю-тю… вам лишь бы дурака повалять, — говорит Богиня, копаясь на столе.
— Да! — раздаётся весёлое многоголосье. — Давайте ещё про роботов!
— Ну, что про роботов? Было время, когда в Союзе потребляли картофеля 30 кг на душу. Когда 30 кг… Тогда как Америка — 100 кг. При этом одним из ведущих направлений у нас была боевая парапсихология. Дальше большими буквами: «БОЕВАЯ ПАРАПСИХОЛОГИЯ».
— Пожалуй, запостю это в группу, — замечает Валентин. — То есть, запостчу. Запощу?..
Богиня обводит взглядом класс и… — за исключением звука голоса — пропадает, потому что ко мне возвращается листок с опросом о Диане.
— При этом от попытки воздействовать на мозг при помощи психотропных генераторов наши учёные отказались. Была разработана концепция солдат будущего. Не как биоробота-убийцы, а… напишите с большой буквы: Воина духа. Написали? С большой буквы!..
Сердце так колотится, что его пульсация в ушах заглушает остальные звуки. Я глупо моргаю и сосредотачиваюсь на анкете.
Кто-то поставил перед «когда» красную запятую, другой умелец нарисовал какаху, а третий написал по этому поводу «фу-у-у».
Ниже дрожит тень моей левой руки, которая зловещим надгробием перекрывает ответы:
В ушах гудит. Листок буквально источает вампирическую злость: мигом лишает сил и приносит глухую обиду. Я не обманывался, будто меня считают гением, но откуда такое отношение? Может, слово «инфармащия» у Артура Александровича и не получается с первого раза, но химия и физика мне нравятся, они легко даются — что плохого, если я предлагаю помощь?
Что?
— Так и да, и продегустируем, — пробивается сквозь шум в ушах Богиня. — Во сколько мы заканчиваем? Это первый урок? Ещё… семь минут? Так! Воины духа, кто вызовется на передовую?
Прежде, чем мозг успевает опомниться, моя рука поднимается к потолку.
— Э-а-а… — каркаю я и хмуро оглядываю класс, точно увижу своих ненавистников и одной решительностью, одной поднятой рукой их посрамлю. Конечно, глупо так думать — лицо у меня, наверное, сейчас особенно тупое. — ЧЁ делать?
Богиня показывает указкой на доску. Господи, не представляю, какую хрень несла эта безумная.
— Самолёты строят, чтобы они летали.
— Ты — левитирующий Воин духа, — шепчет Валентин, и по классу, как мышки, разбегаются смешки. — С большой буквы.
Я прокашливаюсь, неуклюже складываю пышущий злобой листок и прохожу между рядами. Свет молнии белым выжигает доску, выделяя контрастом трещину посреди. Кажется, будто края её сейчас разойдутся и затянут меня в чёрное нутро междустенья.
— Гроза! — с восторгом замечает кто-то. Ему вторят:
— Смотрите, гроза!
— …давайте похлопаем… — сквозь рёв грома говорит Богиня. — Манифест…
Несколько человек радостно, как дебилы, хлопают, но я чувствую в этих аплодисментах лицемерие и смотрю только на Богиню. Та невозмутимо протягивает бледно-голубой мелок.
— Так, манифест современной молодёжи. Манифест, с большой буквы, БУДУЩИХ ВОИНОВ ДУХА. Пишем все. С большой буквы!
Раздаётся ленивое шебуршение. Щёлкают ручки, кто-то прокашливается. Класс вновь зажигается белым-белым, и гром барабанной дробью проходит по округе: дребезжит стёклами, сметает с проводов чёрных птиц и вгоняет машины, припаркованные через дорогу, в сигнализационный ступор.
Две грозы весной? Выглядит, как плохое предзнаменование.
— Время идёт, Воин духа, — сообщает Богиня. — Тик-так. Тик-так.
Моя рука утыкает бледно-голубую рожицу мела в доску. Тараканы, омлет… и-и-и-и… Слизни?
Я осознаю, как глупо вызываться, если в голове нет нужного ответа. Осознаю, что точно получу клеймо «ТУПОЙ», если напишу о тараканах и слизнях с ошибками. Осознаю, что лучше бы угадал, какая девочка назвала меня «хорошеньким», или позлорадствовал бы, как сильно ненавидят Диану — но в мыслях, как в стиральной машинке, крутятся лишь слова о никчёмности.
То есть, эти люди говорят со мной на переменах, здороваются у гимназии, а втайне… презирают? Считают идиотом, которому оценки ставят за красивые глаза? За трах Вероники Игоревны с моим батей?
Листок ответов будто разгорается в кармане и опаляет ногу, живот, лицо.
Я сосредотачиваюсь и внимательно скребу по доске:
Мел плохой — не мягкий, а твёрдый, из тех, что царапают эмаль. Это неприятное ощущение передаётся от подушечек пальцев к спинному мозгу и ввинчивается куда-то в затылок — так, что хочется повести головой.
Мой «
Словно в насмешку, в шею ударяется бумажка и закатывается под умывальник.
— Воин духа, спишь ты или пишешь? — интересуется Богиня. — Времени нету — есть только жизнь.
Я ударяю мелом в доску, чтобы хоть так, звуком, взбодрить себя.
Манифест — девиз или типа того.
Да?
В затылок долбит ещё одна бумажка, отчего появляется желание почесаться, а затем — кого-то придушить.
Шум грозы стихает, и воцаряется неуютная тишина.
Я поднимаю руку с мелом и выскребаю первое, что приходит в голову:
СВОБДОНАЯ ФОРМА
В классе поднимается смех, и меня охватывает тревога.
Что? Что не так?
Ты перепутал буквы «
Я перевожу дух и начинаю пункт манифеста снова.
О чём вообще писали в моей анкете?
Гадости о Диане. Гадости обо мне.
Один человек упомянул гимназию.
«Твой Валентос». «Угадай, кто я».
Валентос.
Раньше он не тыкал меня в спину. Или тыкал, но редко, так, дурачась. А сейчас… сейчас в этих пытках прорывается некая злость. На что?
Я уже не обращаю внимания на звуки класса, потому что снова и снова прокручиваю в голове ответы о Диане.
Склады. ППЧ. Вокзал. Афган…
Афган?..
Бело-голубая спинка буквы «
«Афганом» у нас называют район вокзала и складов за ним. Взрослые говорят, будто раньше там кипела жизнь — в советское время, когда заводы Северо-Стрелецка вовсю работали. Теперь это место пользуется дурной репутацией. Там постоянно избивают, насилуют, втыкают отвёртки в шеи, и ни одна живая душа не понимает, кому принадлежит это кладбище северо-стрелецкой промышленности.
Пальцем я подтираю горбатую спинку «
Трое… нет, четверо написали об Афгане, о вокзале или складах.
Четыре, блин, человека.
Раздаётся звонок, от резкого вибрато которого меня охватывает беспричинный страх. Я ошалело отступаю от доски и оглядываюсь.
За окнами промаргивается солнце, и класс прочерчивают контрастные тени. Громко шлёпают в ведро капли с потолка. Народ шепчется, фотографирует меня, доску. Плохо соображая, что происходит, я перечитываю своё творение.
Ошибок нет, я это вижу — ни одной долбанной ошибки, — но что-то не так, если весь 10 «В» включил камеры на телефонах.
Я ещё раз всматриваюсь в текст и лишь тогда, с холодком, с колючим стыдом понимаю: с грамотностью всё нормально, но буквы… буквы вычерчены в зеркальном отражении. Будто писало существо с ТОЙ стороны доски. С изнанки.
Помните ту фразу, которую писали на средневековых картах, когда обозначали неведомые земли?
«Там обитают драконы».
Наверное, так же пометили бы путешественники и наш Афган.
Вообразите себе железнодорожный вокзал, а вокруг него — улицы покрасивее, улицы, полные людей, улицы-модницы с кафе и неоновыми вывесками. Рабочий день. Звучат десятки голосов, шумят машины, пищат клаксоны. А потом, будто жилы во время пытки, из этого винегрета вытягивается всё яркое и живое — вытягивается, пока не остаются лишь два цвета: серый и запёкшейся крови.
Нависают одинаковые кирпично-красные постройки: окна заколотили досками, двери замуровали штукатуркой. Зловещие бетонные заборы перекрывают небо, прячут угрюмые пакгаузы и котельные. Отметки наводнения напоминают об уровне воды 5 октября 2014. Граффити на стенах предупреждают: «Это не страна, это ёбаная декорация».
Я сворачиваю в тёмный проезд между складами. Под ногами завивается старая узкоколейка (даже слово старое) — по ней явно не ездил ни один состав со времён Медведева, да и сама она явно не помнит, куда направляется.
Как и Артур Александрович.
Мои ноги уже третью неделю утаптывают местный асфальт, и настроение даёт сбои. Пока все гуляния вылились в дюжину пропущенных вызовов — от некоего человека, которого я записал под ником «Валентос».
Кто бы это мог быть? Хм-м-м.
Взгляд цепляется за новую деталь в однообразии кирпича и бетона: на пустыре между двумя цехами скопилось с десяток человек. Я вглядываюсь, и по моей спине проползает холодок, дыбом поднимает волосы — на грязной земле лежит труп под чёрным пакетом. Полиэтилен дрожит, хлопает углом на ветру, приоткрывая лужу засохшей крови — до странного тёмной, будто не человека убили, а маляр уронил ведро бурой краски. Рядом с мертвецом заполняет бланк молодой парень: форма полицейского отливает тёмно-синим, глаза осоловели от усталости.
Пытаясь не замечать труп, я подхожу к толпе.
— Простите! Вы не видели её?
Несколько человек смотрят на фото Дианы, несколько голов качаются в знак отрицания.
— Спасибо! — неискренне благодарю я и направляюсь прочь.
За такими односложными беседами минует несколько часов. В ржавых водостоках гудит ветер, дышат паром канализационные решётки. Пахнет вечной, неизлечимой, леденящей сыростью, которая ещё больше убивает надежду на успех.
Слишком много дней прошло. Слишком часто закрыты местные двери.
Слишком очевидно, что Диана уехала насовсем.
Воздух наливается вечерними тенями. В конце улицы вспыхивает оранжевым вывеска «Калитка навсегда» и тут же мигает, гаснет. Мой желудок урчанием напоминает, что с утра не принимал гостей.
Я ускоряю шаг, взлетаю по ступенькам, лязгаю дверцей. Внутри магазина бубнит радио и пахнет пирожками, которые жарили год за годом в прогорклом кипящем масле. Повар дрыхнет сидя, свесив голову на грудь, и кассир дрыхнет — положив голову на прилавок, шевеля дыханием чеки в коробке. Сонное калиточное урочище.
— Сорян, — тихо говорю я.
Кассир вздрагивает, выпрямляется и очумело смотрит на меня сквозь гигантские очки.
— Чего? — Небесно-голубые глаза моргают несколько раз, будто индикаторы на системном блоке. — Чего тебе?
— Скажите… Вы не видели? — Я показываю фото Дианы.
Он по-детски трёт глаза, вглядывается в снимок.
— Ты собираешься что-нибудь покупать?
С таким запахом?
— Чё-то нет… не хочется.
— М-да?.. Вот и отвечать не хочется.
В растерянности я развожу руками. Кассир смотрит выжидательно.
Стоит вообще этот разговор моих усилий? Сколько уже раз видели других, похожих девушек — не Диану?
Собеседник вздыхает, показывает, чтобы я придвинул ближе телефон и всматривается в фото. Очки сползают на кончик носа, так низко, что у меня самого чешется горбинка.
— Зачем ищешь-то? Втрескался?
— Подальше послать.
Кассир отклоняется на спинку стула и с минуту смотрит задумчиво.
— Да, — он театрально кивает, — у нас работала рыжеволосая девушка. Нет, — он едва заметно усмехается, когда я всем телом подаюсь вперёд, — не твоя зазноба.
Из-под прилавка возникает бутылка «Новотерской», газированная вода с шипением обрушивается в пластиковый стакан.
Я с шумом выдыхаю воздух и убираю телефон.
— Где ещё можно поспрашивать? Не знаете?
— В жопе, — отвечает кассир, когда перезагружается глотком минералки.
У меня внутри всё сжимается от его грубости.
— Молодёжь обычно там околачивается. — Он видит, что я не понимаю, рокочет отрыжкой и неохотно поясняет: — Бар такой. Клуб. Называется «Жопа».
— В самом деле?
— Нет. — Ещё глоток воды, ещё отрыжка. — Я, знаешь ли, шучу.
Из моего горла вырывается смешок.
— Ну и где находится ваша… м-м, «Жопа»?
Мужчина выразительно смотрит в ответ.
— Понимаю, название под стать. Как найти?
Кассир поднимает было руку, но молчит, ибо по радио объявляют семь вечера. Он и повар знающе переглядываются, встают. Я догадываюсь, что у них закончился рабочий день, и мигом ощущаю себя невыразимо лишним в этой калиточной.
— А… дорога? — напоминаю я и смущённо показываю рукой за спину.
— Отсюда наверх до часовни. Потом до Шестой линии. Там разберёшься.
Я благодарю кассира, направляюсь к двери, но, последовав минутному порыву, возвращаюсь.
— Можно одну штуку?
Мой палец утыкается в тёплое стекло витрины. Кассир останавливает пересчёт выручки, хмурится.
— Эти штуки зовутся калитками.
— Да, так… можно?
Плохо соображая, где ценник и сколько стоят пирожки, я нахожу и неловко протягиваю сотню.
— С какой начинкой?
— Да… всё равно. Любую.
Взгляд у кассира делается такой, будто его пытают
— Ты, наверное, думаешь, эти штуки — так, ерунда? Вроде беляша под водку?
Я нервно прыскаю.
— Нет?.. Что вы… нет!
— И хозяин этого заведения — какой-то делюга…
— Вовсе нет!
— А может, у него из поколения в поколение передают рецепты этих калиток? Может, когда здесь гудели заводы, все работники стояли к нему в очередь за этими калитками? — Кассир надевает на руку прозрачный целлофановый пакет, достаёт одну калитку, осматривает. — А теперь это никому не нужный район, на никому не нужной улице, в никому не нужном городе, где никому не нужны эти калитки, хотя, может быть, это очень вкусные калитки. Может быть, их пекла ещё его бабушка. — Он свободной рукой достаёт из-под стола бумажный пакет и продувает, чтобы придать объём, швыряет внутрь калитку. — А до бабушки — его прабабушка. По старинному рецепту, который можно найти в книге английского путешественника XVII века. Может быть, детей у делюги нет, и этот рецепт уйдёт вместе с ним, и больше эти калитки ты никогда не попробуешь. Другие, может, будут… — Кассир шлёпает передо мной пакет и отсчитывает сдачу. — А вот таких, по этому рецеп-кх-а-а…
Гортанный кашель обрывает его на полуслове. Давясь в приступе бронхита, кассир качает головой и уходит в подсобку. Одинокая калитка обжигает мою руку через бумажный пакет — обжигает так, словно ладонь окунули в кипящее масло.
Повар заканчивает уборку и терпеливо ждёт, пока я выйду. Он запирает за мной дверь на засовчик и поворачивает табличку с часами работы (чёрные цифры на белом) обратной стороной, отчего получается фатальное сочетание текста таблички с текстом неоновой вывески:
КАЛИТКА НАВСЕГДА
ЗАКРЫТО
По голубой проталине неба дрейфуют тяжёлые, как атомные крейсеры, облака. Иногда они закрывают солнце, отчего холодает, и я жалею, что надел вместо нормальной куртки балахон с Губкой Бобом. Иногда весеннее солнце прорывается, и верхушки растрёпанного леса за городом загораются рыжим пламенем — будто свечи. Тогда через улицу протягиваются ярко-жёлтые полосы, на стенах набухают смоляные тени. Длится это минут десять. Затем гурьбой наползают новые тучи и свет тускнеет, бледнеют очертания, и на глаза будто надевают синевато-холодный фильтр. Будто цвета и краски стекают с неба и домов, обнажая безликий, бесшовный мир.
«Мир Дианы», — ловлю я себя на мысли и тут же вздрагиваю от далёкого визга, который сумрачным эхом проносится над крышами. Ноги сами несут меня прочь от звука — на первую же улицу, где мелькают прохожие.
В детстве нас пичкали байками о заводском районе: призраки, убийцы и прочая требухня. Окно в дороге. Да-да: рама, стекло, подоконник, а под ними — полотно автострады. Словно дом захлебнулся в асфальте. Бр-р.
И без того немноголюдная округа зловеще пустеет и затихает, будто перед грозой.
Я сворачиваю на вторую слева улицу, как объяснил кассир. В нос ударяет запах шпатлёвки.
ТИПОГРАФИКА. МЫ ПЕЧАТАЕМ БЫСТРО И ДЁШЕВО
ADRAUREUR. ДОСТАВКА ГРУЗОВ ПО ВСЕЙ РОССИИ
БАР «ЖОПА»
ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА…
Волосы на загривке будто стягивает невидимая рука, я останавливаюсь.
Оно? Объявление Дианы тихо шелестит на ветру, левее темнеют двустворчатые двери бара, которые детально разрисовали под две половинки женской попы. Промеж них сочится приглушённый тяжеляк в духе девяностых, со стены белым неоном тянется стрелка с подписью: «Иди в задницу». Тут же висит мерзотный плакат «Фекального вопроса» — от концерта месячной давности.
Чувствуя тревожный азарт, я открываю левое полупопие и захожу в тёмный, с кислотно-жёлтой подсветкой зал. По ушам и подошвам ударяют басы. В дальнем конце помещения, в его пульсирующей хмари, танцует одинокая девушка. Из неонового марева поднимается фигура ди-джея, который держит в руке толстый шнур — держит не как провод, а как дубинку, будто чего-то боится.
— Куда! — Тень шагает навстречу. — Куда прём? Предупреждали ваших?
Я чувствую, как мои брови сами собой ползут на лоб: «Ваших?»
Тень изображает нацистское приветствие и следом — жест «убирайся подальше».
— А, — я как можно дружелюбнее улыбаюсь и выбираю на телефоне фото Дианы, — это стрижка. Современная стрижка. А я ищу свою подругу. Вы не?..
— Мне опять зубы с пола собирать? На выход!
Ди-джей ладонью указывает направление.
— Клянусь! Только посмо…
— На выход!
— Вам так сложно на фото посмотреть? — Я тычу сотовым вперёд и с обидой добавляю: — Неужели за две секунды пострадают чьи-то зубы?
Ди-джей замолкает. Размышляет с полминуты, затем берёт мой телефон и подносит ближе к глазам. Свет экрана мягко очерчивает качка-старика лет пятидесяти. Костистый лоб прорезают морщины, опускаются уголки губ.
— Не знаю, — тон ди-джея смягчается. — Ходила тут одна. Доходилась.
Весь мой азарт обрушивается куда-то, ноги слабеют.
— В смысле?
— В смысле район такой… — Ди-джей бросает взгляд на танцующую девушку и пожимает плечами. — То ваши делов наделают, то…
— Да не из скинов я! — Голос у меня дрожит. — Это точно она? Тут, на фото, она моложе.
— Не знаю.
— Как, не знаете? Вы только что…
— Не в мою смену было! Сказали… ну, хорошенькая, сказали. И что-то там про рыжий цвет. То ли куртка у неё рыжая. То ли волосы…
Ди-джей снова оглядывается на танцующую девушку и не заканчивает предложение. Руки её вспархивают, перекрывают неоновый свет и мягко опускаются.
— И чё теперь?.. — Я до боли стискиваю телефон. — Чё с ней? Где она?
— Кто? — Старик пытается отвести взгляд от танцовщицы, но голова его неизменно возвращается обратно, будто дверь на доводчике.
— Рыжая девушка!
— Я откуда знаю? Полиция вроде выезжала. Скорая. — Ди-джей наконец поворачивается и меряет меня неприязненным взглядом. — У них и спрашивай.
Голова бухает, когда я выхожу наружу. Солнце утекает за дома, вытягивает, будто на дыбе, сизые тени. Мне холодно, и почему-то тянет смеяться. Улица напоминает тёмный коридор: слева угрюмые пакгаузы, справа забор железной дороги; фонари ещё не зажглись. Не уверен, что они вообще здесь зажигаются.
«Посмеёмся, когда в ближайшее время найдут их трупы», — тихим, спокойным голосом девушки-коллектора отвечает память.
Да сколько рыжих девиц в городе?! Сотня уж точно наберётся, а найдутся и те, которые красятся, и русые, и блондинки. Блондинки при свете фонаря покажутся рыжими!
Возможно же, что бы ди-джей ошибся?
Конечно.
Он даже не видел ту девушку. Услышал от кого-то и пересказал мне, как запомнил. Старый испорченный телефон — не более.
Старый испорченный телефон.
Телефон.
Я достаю мобильный и набираю Диану.
— Данный номер не обслуживается.
В животе будто скручиваются ледяные змеи, но я держу себя в руках: переключаюсь на приложение «Почтампа» и открываю страницу Дианы. Она всё так же распята на аватарке, всё тот же статус заверяет, что не останется голосов, а останется лишь музыка. И только на стене — новое сообщение.
Я рассматриваю эти строчки непонимающим взглядом, и откуда-то из глубины поднимается тихое, зловещее отчаяние.
Почему в гимназии никто не знает?
«Посмеёмся, когда в ближайшее время найдут их трупы».
Издали доносится свисток локомотива.
Потому что ничего не случилось?
Потому что Диана уехала в другой город? Вслед за мамой? С железнодорожного вокзала?
Или потому что Диана в больнице? Потому что в коме?
«Посмеёмся, когда в ближайшее время найдут их трупы».
Округу ударной волной накрывает грохот поезда.
Я снова набираю Диану.
— Данный номер не обслуживается.
Мыча от бессилия, я оглядываюсь по сторонам. Отблески фар мчащегося товарняка мелькают на окнах и утаскивают за собой по фасадам, по переулкам дробные перестуки колёс. Громкие звуки режут слух, и какой-то звериный, инфернальный ужас — ужас НЕЗНАНИЯ — накрывает мой разум. С неимоверным трудом я заталкиваю его прочь и включаю карту на телефоне.
Больницы?
Полиция?
Взгляд мечется по линиям дорог и зданий, будто Минотавр в лабиринте, и голову стискивает боль. Нарисованные переулки и туннели обступают меня, перебивают дыхание, пока на краю зрения и сознания, во мгле страха и неизвестности, не мелькает красная пиктограмма полицейского.
ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПУНКТ ОХРАНЫ ПОРЯДКА № 5 РАЙОНА ЗАВОДСКОЙ
ПРИЁМ НАСЕЛЕНИЯ
ПОНЕДЕЛЬНИК-ПЯТНИЦА
С 16.00 до 20.00
Тридцать минут с омертвляющим холодом внутри. Со зверским ветром, гул которого и напор так сильны, что окна домов будто вгибаются в квартиры. С улицами, что вновь оплетают своими прохладными щупальцами.
Голова болит всё страшнее, в затылке пульсирует, и я не запоминаю, как вхожу в участковый пункт. Разом, будто из монтажной склейки, возникает холодное помещение. В соседней комнате звучит певучий женский голос, кто-то плачет, кто-то кашляет. Один на другого металлически блеют телефоны, в эпицентре которых, за стеклом, крутится усатый дежурный.
— Говоришь, рыжая? — уточняет он, когда в звонках образуется пауза.
— Да. Да!
— Если мы об одной гражданке, — усач прижимает трубку ухом к плечу и набирает номер, — так на месте… того.
— Чё?
— Скончалась, чё!
Всё в комнате обесцвечивается. Сердце стучит так, что не хватает воздуха.
— П-посмотрите на фотку? — выдавливаю я наконец и непослушными пальцами вытаскиваю телефон. — Э-это точно она? Она?
Дежурный уже говорит в трубку и останавливает меня жестом руки.
— Я её не видел.
— А есть кто-то?..
— Сейчас нет. Заявление писать…
Он замолкает и с удивлением смотрит через окошко, потому что я открываю рот и не могу ни вдохнуть, ни сказать, только челюсть ходит вверх-вниз ходуном.
— П-прошу! Я не смогу ждать! Я м-могу её увидеть? Это, кажется, м-моя…
В голову приходит, что Диана уже пару лет мне как чужая, и это мешает придумать толковое окончание фразы. Моя — кто? Бывшая сводная сестра? Бывший друг? Как такое называется?
От глупых мыслей горло взрывается лошадиным, неискренним ржанием, которое болью отдаётся в затылке.
— Что смешного? — Дежурный хмурится, принимает очередной звонок. Отвечает и с мягким «дзинь» кладёт трубку на место. — Заявление пишем на твою девушку?
«Твою девушку», — безумно хохочет эхо в моей голове.
— Чё?!
— Заявление?
— В смысле?..
— Я за такие вещи не отвечаю. — Дежурный отходит от стекла, хватает из пачки лист А4. — Да что ты ржёшь-то? Припадочный?
— Нет, вы не поняли! — От хохота выступают слёзы на глазах. — Я могу её опознать! Я…
Горло пережимает тошнота: обрывает и фразу, и приступ нелепого смеха. Полицейский возвращается к телефонам, суёт в окошко бумагу и принимает новый звонок.
Я смотрю на лист с заголовком «ЗАЯВЛЕНИЕ» и ничего не понимаю. Повторяю дежурному, что ищу Диану, свою Диану, а нашли, может быть, вовсе не её, и это надо знать точно. Зачем-то вспоминаю Холм смерти, уроки Вероники Игоревны и с отчаянием сознаю, что дежурный меня не слушает. Он слушает только звонки (визгливое «др-р-р-р») и, словно многорукий телефонный бог, всякий раз угадывает нужный аппарат.
Не зная, что ещё сделать, я пишу номер мобильного поперёк заявления и толкаю бумагу в окошко. Усач роняет её, подбирает, роняет снова. Откладывает.
Какой-то тихий ужас.
— Скажите хотя бы, кто ею занимается? Есть же человек? Один человек!
Дежурный вздыхает и оглядывается на дверь во внутренние помещения. Подтягивает брюки, неохотно выстукивает на одном телефоне номер и тихо, как бы боясь лишних ушей, спрашивает:
— Санёк? Кто рыжую ведёт?
Ответ едва слышно фонит из трубки.
— У нас их много, конечно, — дежурный поднимает взгляд к потолку. — Каждый, сука, вторник находят по дохлой рыжей девке, потому что у нас их в районе девать некуда, хоть на зиму соли.
Меня неприятно поражает циничность фразы, но возмутиться я не успеваю: едва различимо звучит голос из телефона, затем дежурный швыряет трубку в док-станцию и произносит странное слово «мухлади».
— Чё?
— Мухлади. Он пока на обходе.
Зачем мне эта информация? Что с ней делать?
— Н-наверное, подожду.
Стиснув челюсти и не говоря более ни слова, я сползаю на металлические стулья.
Телефоны звонят и звонят. Часы над усачом зловещим маятником отсчитывают время: «Щёлк-тр-р-р-Щёлк-тр-р-р…». Дежурный выходит в соседнее помещение, возвращается, кому-то звонит, равнодушно глядя на меня. Выходит снова. Доставляют двух подростков с кровью на кулаках и лицах, тихого и улыбчивого бомжа. От телефонного крещендо головная боль усиливается до темноты в глазах, до тошноты, и на деревянных ногах я направляюсь к кулеру. Наливаю горячую воду, и пластик стаканчика делается мягким и податливым, обжигает пальцы. Это чувство немного отрезвляет, заземляет меня, и я через боль несу стаканчик к стульям. Вспоминаю о калитке и достаю бумажный пакет, лоснящийся посерёдке от жира. Поначалу вкус пирожка не ощущается — только ноет внутри, словно под грудину всадили рыбью кость, — а потом разум будят сигналы рецепторов: солоноватое тесто, картофельное пюре. Корочка из сметаны и яйца.
Я осознаю, что голоден. Голоден страшно, с утра, и в желудке даже на донышке — там яма, бездна, а калитки уже нет, и в стаканчике пусто.
Меня тянет прочь: из участкового пункта, на улицу, вдоль забора с колючей проволокой. В ближайшем «Магните» я покупаю чай с лимоном и ватрушку. Съедаю там же божественно сладкую ватрушку, выпиваю горячий чай и чувствую, как страх понемногу уходит.
Всё это недоразумение.
Я покупаю ещё одну ватрушку и возвращаюсь в участковый пункт. Съедаю и её, вспоминая калитку, до странного вкусную, как готовят только дома, с любовью. Головная боль понемногу отпускает мой череп. Куда-то в щели между половицами уходит страх.
Точно недоразумение. Диана мертва? Не смешите!
Диана, которая съехала стоя на ногах с Холма смерти — мертва?!
Не поверю. Ха-ха. Да в жизни не поверю!
Заходит полицейский с папкой: переговаривает с дежурным, и тот показывает на меня. От этого взгляда резко сводит живот. Полицейский скрывается во внутренних помещениях. Приходит бледная, как призрак, женщина, кричит на усача, и виски мои снова будто раздавливает обручем.
— Старший участковый уполномоченный, капитан Мухлади. Ты насчёт погибшей?
Я с тревогой осознаю, что надо мной нависает тот полицейский с папкой. Мух-ла-ди? Он выглядит странно знакомым.
— Д-да. Здрасте.
— Тебе исполнилось шестнадцать?
Моё обоняние улавливает тяжёлый дух перегара.
— Естественно!
— Документы.
— Да есть мне шестнадцать! — Я киваю головой в подтверждение.
— Документы!
— Ну дома паспорт! Зачем?..
Лицо Мухлади черствеет.
— Родители далеко? Позвонить можешь?
— Да! То есть нет! Отец в прошмандировке, то есть в командировке, он так называет. Там… — Я чувствую, что сдуваюсь от эмоций, от потока слов и заканчиваю еле слышно: — Там он не отвечает.
— Мать?
Когда у меня спрашивают о ней, в голове возникает одна и та же зимняя ночь. За окном подвывает снег, пурга, я лежу под тяжёлым пуховым одеялом. В темноте мерцают красные цифры будильника: двадцать три — шестнадцать. Приглушённо бормочет телевизор на кухне, и тихо звучит голос мамы, которая говорит по телефону в комнате родителей. Она рано развелась с батей, и больше воспоминаний о ней не осталось. Совсем не осталось, ни одного, так что я часто размышляю, реальна ли эта картинка или выдумана. Может, смешались несколько разрозненных кусков? Было ли одиннадцать вечера? Была ли метель за окном? И голос, который звучит в моей голове, — её ли? Или Вероники Игоревны? Или любой другой батиной девицы?
— Мать?! — нетерпеливо, громко повторяет Мухлади.
— Она в Китае где-то. Мы с ней не…
— Классный руководитель?
Пропала. Ха. Без вести. Ха. Ха.
— С ней некоторые проблемы.
— Хоть кто-то у тебя имеется без проблем?
Не понимая смысла этого допроса, я растерянно смотрю на Мухлади. Он секунды две ждёт ответа, затем отводит взгляд.
— Без представителя не положено.
— Я достаточно взрослый.
— Так предъяви документы! — раздражённо повторяет Мухлади. — Потому что я вижу школяра, которому ни курить нельзя, ни пить, ни…
— В интернете каждый день выкладывают ролики, где человек сам себе отпиливает ногу. Младенцев вешают на крюки, людям отрывают головы, конечности, сиськи-письки и всю эту кровь-кишки-кости размазывают по экрану. Чем ВЫ меня удивите?
К концу фразы в моём голосе проступает столько раздражения, что лицо Мухлади вытягивается. Он оступается и хватается рукой за стену, будто на миг потерял равновесие. Глаза его расширяются. Некоторое время Мухлади приходит в себя от неожиданной качки, затем спрашивает:
— Как твоя пропавшая выглядит?
— Рыжая. Длинные волосы. Дылда.
Я говорю это, и внутри всё замирает. Хоть бы ТА, другая, оказалась светлее оттенком. Хоть бы…
Глаза Мухлади открываются, пугающе-внимательно осматривают меня, и с заметной неохотой он кивает идти следом. Мой страх возвращается — разом, ледяным копьём в живот. Голову ведёт в сторону, горло обжигает горечь рвоты, которая вот-вот выплеснется наружу.
— Когда видел последний раз?
Когда?
— Ну… О-ох… — на миг я теряюсь, затем вспоминаю: — С м-месяц назад, на шестьдесят пятом!
— На мосту?
— Да-да! На мосту. То есть не совсем! Я был на мосту, а она… она…
Передо мной, как мясной холодец, трясётся коридор из одинаковых бежевых дверей, сворачивает, уходит на лестничный пролёт. Чтобы унять головокружение, я замолкаю и смотрю только на ботинки Мухлади, с которых комьями отваливается бурая грязь. До меня вдруг доходит, где я видел участкового: пару часов назад, на пустыре. На камне, с папкой.
— Откуда её знаешь?
— Она с нами жила. Несколько лет. Мы, как бы… дружили.
— Почему думаешь, что пропала?
Почему так думаю? Хороший вопрос. Даже отличный. По… тому?..
— Не отвечает. И дома… дома нет её. Мама пропала. Её мама то есть. И долги. Коллекторы!
— А нечего кредиты набирать. Привыкли жить красиво… — Он замолкает на секунду и затем тихо, зло спрашивает: — Что ж ты месяц ждал? «Друг».
Ощущение, будто по моему лицу бьют тухлой рыбой.
За плечами Мухлади мелькает кабинет с цифрами 105. Лязгает замок, дверь уходит внутрь. Мухлади протягивает руку вбок, щёлкает выключателем, и над нами хлопает-перегорает лампа. Я цепенею от страха, от неожиданности, но мой спутник будто и не замечает аварии.
— Что при себе имеет?
Вспоминается лишь барахло из детства: стёклышки, жвачки, магнит.
— Ты меня слышишь?
— Сигареты! — выпаливаю я. — Она курит вроде… стала курить.
— Ещё.
Мухлади щёлкает туда-сюда выключателем, пока не понимает, что свет не загорится. С чертыханьем садится, запускает компьютер.
— Когда пропала? Месяц назад?
— Не знаю. Мы давно… я давно не…
Меня заглушает рёв машины. Блики от фар лижут потолок кабинета и пропадают.
— Приметы… — Мухлади лезет в металлическую тумбочку и на ощупь, словно по шрифту Брайля, перебирает папки.
— Приметы?
— Родимые пятна, шрамы, веснушки. Травмы.
— Н-ну…
Мысли закручиваются каруселью, но сосредоточиться я не могу: только мычу и смотрю, как компьютер загружается. Его синеватый свет озаряет Мухлади и стену за ним. С детского рисунка смотрит рыжий котик, с иконки — Алексий Стрелецкий, он глядит печально, скорбно, будто знает тяжкую ношу каждого гостя этого кабинета. Между святым и кошаком — карта города, ощетинившаяся флажками и покоробившаяся от перепадов температур.
Мухлади с лязгом задвигает ящик и скармливает голубую флешку компьютеру. Долго и неудачно авторизуется, наконец отыскивает логин и пароль на стикере, приклеенном к монитору, входит в систему. С минуту кликает по папкам, затем поворачивает ко мне экран.
— Узнаёшь?
Плохо соображая, я разглядываю сто рублей, сложенные в виде оригами-журавля. Старый-старый календарик, где четыре кирпичных куба венчают мост-плотину над полноводной рекой. Оранжевый пакет из «Поморских аптек».
Оранжевый и рыжий — это одно и то же?
Может, не девушка рыжая, а только пакет?
— Ну? — торопит Мухлади.
— Нет… В-вроде.
— Нет или вроде?
— Сейчас…
Я судорожно достаю телефон и нахожу снимок Дианы. Мухлади закатывает глаза.
— На хер мне её фото?
— Можно без мата?
— Учить будешь, как говорить?
— Ну я же не матерюсь.
Мухлади нервно дёргает нижней челюстью.
— Лица — нет. Точка!
— То есть? Я…
— Приметы назовёшь? — Он с досадой перебивает меня. — Твоя подруга или моя?
Тухлый комок подкатывает к горлу. Я сдерживаю резкие слова одной-единственной мыслью: наверное, Мухлади пьян. Пахнет же от него перегаром? Вот он и грубит — ибо напился не настолько, чтобы лыка не вязать, но уже осмелел, уже говорит всё прямо, наотмашь, нараспашку. Ибо море по колено и чихать на людей.
— Рыжая, — глухо отвечаю я. — Шрам на животе. От аппендицита. Вроде. Шрам на шее. Её собака в детстве погрызла. Вроде…
— Вроде… Всё у тебя, смотрю, «вроде».
Я стискиваю зубы. Он с досадой поворачивает монитор к себе, минут пять клацает мышкой. Металлически хрюкает принтер, гудит, давит из себя стопку фотографий. Мухлади перебирает их и протягивает мне одну.
Сперва я вижу что-то тестообразное, в оттенках старой овсянки. Лишь пару секунд спустя мозг распознаёт плечи, шею, туловище. Колтуны рыжих волос. Рыжую прошлогоднюю траву в земле. Рыжую поросль между ног погибшей.
Косой шрам на животе.
Мне делается страшно, неловко и мерзко. Я смотрю на обнажённое туловище мёртвой девушки, которой явно вырезали аппендицит, и не понимаю, вижу ли рубец на её шее или вижу грязь, тени и потёки чернил принтера.
Почему она вообще голая?
Почему она голой валяется на земле?
— Н-не знаю.
— Блядь, — тихо ругается Мухлади и выдёргивает снимок из моей руки. — Ещё приметы назовёшь?
До меня доходит, что фото сделали на пустыре. На том пустыре, где я видел труп, где чёрный пакет угрюмо хлопал на ветру.
Г-господи.
— Веснушки? — предлагает Мухлади. — Родинки? Хоть одну вещь ты помнишь?
— Ей два коренных удаляли!
— Я счастлив.
— Это не поможет?
— Это поможет, когда проснётся и опохмелится наш судмедэксперт. Я не биолог и не зоолог, чтобы лазить ей в рот. Внешние приметы!
— А может… может, всё-таки лицо?
— Ты тупой?
Мухлади поворачивается и смотрит глаза в глаза. Я обиженно молчу, пока не соображаю:
— Ну я, пф-ф-ф… на сгибе локтя! Правого. Там, как бы, созвездие.
— Созвездие! — с презрением повторяет Мухлади и снова перебирает фото, и снова отправляет на печать.
Кабинет заполняют ароматы горячего пластика и чернил. Из принтера медленно вылезает сгиб руки, на котором темнеет россыпь пятнышек — не то грязи, не то… родинок? Белые пальцы, очень длинные, тонкие пальцы. Чуть поодаль, обрезанная кадром, чернеет рукоятка пистолета.
Виски мне сдавливает.
Откуда у Дианы пистолет?
Ну откуда?
Грязь. Точно грязь. Капли её похожие на созвездие — ну и что? Машина проехала по луже и обдала девушку фонтаном из лужи. Вот и объяснение.
— Покажите лицо! — не выдерживаю я. — Прошу вас. Чё есть. Н-не могу так.
Мухлади раздражённо морщится. Перебирает снимки, снова лезет в металлическую тумбочку, тут же с грохотом заталкивает ящик обратно.
— Шестнадцать исполнилось?
— Ей? Или…
— Блядь!
— Исполнилось мне шестнадцать. Можете сказать, исполнилось.
— Кому сказать? — Мухлади резко поворачивается. — Кому?! Послушай меня внимательно: у неё вместо лица… раздавленный арбуз. Эта дура в голову себе выстрелила. В голову! — Он лупит себя по виску. — Видел ты такое в своих роликах? Хорошо понимаешь, что это значит? Потому что я не хочу иметь проблем, если ты потом начнёшь ссаться в простыню или бросаться под поезд. Понимаешь? — Мухлади горячится, повышает голос. — Я не хочу, чтобы твои родители, друзья, девки, — на каждое слово он тычет пальцем в сторону дверного проёма, будто там застыл невидимый призрак и не уходит который день, который год, — ко мне ходили и обвиняли, что я тебе психику, сука, сломал, что я тебе жизнь испортил, душу твою юную… искалечил.
Мне делается дурно, жарко, но я нахожу силы фальшиво улыбнуться.
— Нет-нет. Всё будет хорошо. Покажите лицо. П-прошу.
Мухлади с минуту смотрит на меня так, словно вот-вот придушит. С оттяжкой хлопает ладонью по столу и отворачивается. Несколько томительных секунд мы наблюдаем, как по железнодорожной насыпи за пакгаузами беззвучно уносится серо-стальная пуля экспресса. Когда поезд исчезает в вечерней мгле, Мухлади вздыхает и, разыскав на компьютере снимок, отправляет его на печать.
Я зажмуриваюсь.
Есть термин, который называется «ошибка игрока». Обычно люди думают, что будущее зависит от прошлого, что существует вселенский баланс между хорошими и плохими событиями. Что если вы проигрываете в казино раз за разом, то шансы сорвать куш растут.
Пока принтер гудит и тужится, выпихивая из себя очередную фотографию, я подсознательно жду, как после этих долгих, кошмарно долгих и беспокойных часов наступит что-то хорошее. Я жду этого, хотя знаю: ничего во Вселенной не изменилось, и нет никой кармы, и нет баланса. И жопа, если она суждена, накроет с прежней вероятностью.
Принтер замолкает, наступает зловещая тишина.
— Опознавать будешь? Или ещё посидим?
— Замолчите. Прошу вас.
Не слушая ответную ругань Мухлади, я перевожу дыхание и протягиваю руку за распечаткой.
Ещё вдох.
Ещё выдох.
Открываю глаза.
Мы всегда запаздываем. Всегда чуть позади. Всегда немного в прошлом в нашем осознании настоящего — ведь сначала оно случается, и только потом реагируют глаза и уши: переводят свет и звук в импульсы и отправляют в путешествие по нейронам. Скорость передачи огромна — ни один компьютер не сравнится, — но конечна. Вот и образуется эта пауза, этот промежуток.
Это опоздание.
Я до боли осознаю, что опаздываю. Опаздываю бесповоротно. На долю. На мгновение, но уступаю неумолимому течению жизни и теперь в отчаянии гонюсь за ним — из кабинета, из полиции, вдоль по улице.
Здания из красного кирпича и бетонные заборы сливаются в серо-бурое месиво, в нос лезут запахи сырости и тления, в уши — механический женский голос:
— Данный номер больше не обслуживается.
— Данный номер больше не обслуживается.
— Данный номер больше не обслуживается.
Мне плохо. Хочется присесть и сунуть два пальца в рот, и ледяным червём — даже не в разум, а куда-то в глотку — вползает воспоминание о Холме смерти: северное сияние, жгучий мороз, свист Дианы.
Нет, Диана, не подействовало твоё колдовство. Оно вообще не действует, потому что в нашем мире нет магии. Ни святых, ни богов, ни спасительной кнопки, ни спасительного слова. Никто не поможет, когда твоей матери опять стукнет куда-то уехать или когда перед внутренним взором вздуется перемолотое лицо: кости, мозги, опухшие веки. Зеленовато-синяя кожа. Выдавленный чёрный глаз, вытекший зрачок.
Поросль рыжих волос между ног.
«Не Дианы», — сказал я Мухлади. Сказал так твёрдо, как только мог: что этот выдавленный чёрный глаз не принадлежит Диане, что рыжие волосы и пятна родинок на руке — не Дианы.
— Данный номер больше не обслуживается.
Не Дианы.
Не Дианы!
«Посмеёмся, когда в ближайшее время найдут их трупы», — напоминает голос девушки-коллектора, и у меня на шее шевелятся волоски.
Я замедляю шаг, затем и вовсе останавливаюсь. Через минуту, долгую и тревожную, как гудок парохода в тумане, перестраиваю в голове маршрут, перебегаю дорогу и вжимаю кнопку вызова в трещащий корпус телефона.
— Данный номер больше не обслуживается.
Наверное, Диана не оплатила.
— Данный номер больше не обслуживается.
Рано или поздно положит деньги на счёт и ответит.
Точно ответит. Почувствует.
Знаете, ведь в детстве мы с ней видели одинаковые сны.
Часто вам попадаются люди, к которым приходят сны-близнецы? Отрисованные как под копирку? Столь похожие, будто вы смотрели один и тот же фильм в полупустом ночном кинотеатре, будто вы чувствуете друг друга на расстоянии?
Когда меня засасывает в себя Шестая линия, небо наливается тенями. На стене жестокой насмешкой чернеет предвыборное фото местного депутата с лозунгом: «Мы научим вас быть счастливыми», у дверей бара всё так же морщится на ветру «ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА!» Дианы. Рядом темнеет плакат «Фекального вопроса».
Диана приходила сюда. Диана сюда вернётся.
А я дождусь.
Пройдусь между полупопиями дверей и невидящими взором посмотрю на сумрачный зал, на танцующих. Закажу спрайт, глотну, не чувствуя вкуса. В уши и спину ударит гитарный перегруз.
Пройдёт десять минут. Двадцать.
Диана не перезванивает и не появляется.
Тридцать минут.
Я выхожу к объявлению и в сотый раз набираю её.
— Данный номер больше не обслуживается.
Меня разбирает нервный смех.
Сорок минут.
Я снова выхожу на улицу, к объявлению, снова осматриваюсь по сторонам. Нет Дианы.
Час.
Полтора.
Её нет.
В баре передо мной вырастает шеренга бутылочек спрайта. Кошелёк пустеет, зал пустеет, и бармен всё чаще отправляет Артура Александровича «делать уроки».
Я огрызаюсь, что уже взрослый, и упрямо жду. Жду и жду, но внутри нарастает неотвратимый холод понимания: Диана…
Нет!
Она была здесь и появится снова.
В два часа меня выгоняют на улицу. Я чувствую себя так, будто пьян. Будто не спрайт глотал, а пиво или водку, и теперь в мозгах образовалась невесомость, и реальность куда-то выскальзывает склизким ужом.
Нависают улицы, насосные подстанции, гаражи. Гудит ветер, челюсть трясёт от мороза.
Диана придёт.
Я отчаянно сторожу её объявление. Тело бьёт озноб, щёки горят.
«Посмеёмся, когда в ближайшее время найдут их трупы», — всё громче звучит в голове.
Одеревенелыми пальцами я достаю телефон и набиваю в поиске «Коллтекторвскоеп бюпшна».
Да что б тебя…
Правлю буквы, пока не получается «Коллекторское башня». Жму go.
КОЛЛЕКТОРСКОЕ АГЕНТСТВО БАШНЯ: ПРОФЕССИОНАЛЬНОЕ ДОСУДЕБНОЕ…
WWW.BASHNYA.RU
В СЛУЧАЕ ПОСТУПЛЕНИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЙ ОБ ОПЛАТЕ ЛЮБЫМИ ИНЫМИ СПОСОБАМИ КАК СО СТОРОНЫ СОТРУДНИКОВ КОМПАНИИ «БАШНЯ», ТАК И ОТ ЛЮБЫХ ИНЫХ ЛИЦ…
ВСЯ ПРАВДА О КОЛЛЕКТОРАХ АГЕНТСТВА «БАШНЯ»: ОТЗЫВЫ …
MONEY-BUDGET.RU>BORROW>COLLECTORS>KOLLEKTORYI-AGENSTVA-BASHNYA.HTML
РЕЙТИНГ: 4,6 — 10 ГОЛОСОВ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ КОЛЛЕКТОРСКОЕ АГЕНТСТВО «БАШНЯ» ЯВЛЯЕТСЯ ЛИДЕРОМ В СФЕРЕ ВЗЫСКАНИЯ ДЕНЕЖНЫХ ДОЛГОВ. АГЕНТСТВО УСПЕШНО ОСУЩЕСТВЛЯЕТ СВОЮ…
Я вдавливаю в экран первую ссылку и безумным взглядом — в омуте меняющихся, перетекающих друг в друга букв — ищу адрес.
ВАМ НЕ ХВАТАЕТ ДЕНЕГ?
ПОМОЖЕМ НАЙТИ СРЕДСТВА С МИНИМАЛЬНЫМИ ИЗДЕРЖКАМИ
ВАМ НЕ ВОЗВРАЩАЮТ ДЕНЬГИ?
ПОМОЖЕМ ВЕРНУТЬ ВСЕ ВАШИ ДЕНЬГИ, ВКЛЮЧАЯ ПРОЦЕНТЫ, ПЕНИ И СУДЕБНЫЕ РАСХОДЫ
ПОДРОБНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ В ОФИСЕ ИЛИ ПО SKYPE/ZOOM
НОВОСТИ: СЕГОДНЯ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ КОЛЛЕКТОРСКОЕ АГЕНТСТВО «БАШНЯ», ЛИДЕР НА РЫНКЕ МИКРОФИНАНСИРОВАНИЯ, ОТКРЫВАЕТ НОВЫЙ ОФИС В ЗАВОДСКОМ РАЙОНЕ СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА.
ОТКРЫТИЕ ОФИСА СОСТОЯЛОСЬ СЕГОДНЯ В РАМКАХ X ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «УПРАВЛЕНИЕ РИСКАМИ В РОССИИ: ПОДГОТОВКА К ПРУДЕНЦИАЛЬНОМУ НАДЗОРУ», ПРОВЕДЕННОЙ ПО ИНИЦИАТИВЕ ГУБЕРНАТОРА АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ. АГЕНТСТВО «БАШНЯ» БЫЛО ОТМЕЧЕНО ЗА ЛИДЕРСКИЕ ПОЗИЦИИ В ПОСТРОЕНИИ СИСТЕМ РИСК-МЕНЕДЖМЕНТА В СЕГМЕНТЕ МИКРОФИНАНСИРОВАНИЯ. НА ТОРЖЕСТВЕННОЙ ЦЕРЕМОНИИ ПРИСУТСТВОВАЛ МЭР СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА ГЕННАДИЙ КСТЕНИН, А ТАКЖЕ…
ПОДРОБНЕЕ>>
ВНИМАНИЕ, РАЗЫСКИВАЮТСЯ ДОЛЖНИКИ!
РЕГИОН ПОИСКА: СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК
ВЕРЕВКА ТИХОН АНДРЕЕВИЧ
18.04.1983 ГОДА РОЖДЕНИЯ
ФРОЛКОВА ВЕРОНИКА ИГОРЕВНА
29.08.1980 ГОДА РОЖДЕНИЯ
ФРОЛКОВА ДИАНА ИГОРЕВНА
14.01.2001 ГОДА РОЖДЕНИЯ
МОКРЕЦ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ
01.07.1967 ГОДА РОЖДЕНИЯ
Смысл доходит до меня медленно, растворяясь в усталости.
Разыскивается Фролкова Диана Игоревна.
Должник.
Горло сдавливает, по щеке соскальзывает горячая слеза.
Диана придёт.
Диана придёт!
Диана…
Вам никогда не казалось, что мы не живём, а падаем в кроличьей норе? Что давно и бесповоротно провалились? Кто-то раньше, кто-то позже, и не видим друг друга, пока не грохнемся со всей скорости, со всего размаху на дно.
Я ощущаю себя именно так. Алисой — только не из сказки, а из реального мира, — которая вместо Страны чудес упала в чужие дрязги. В перемолотое выстрелом лицо.
А в это время коллекторские агентства открывают офисы.
Я мотаю головой, чтобы разжались невидимые тиски на горле, и прокручиваю туда-сюда страницу. Перегруженный спрайтом мочевой пузырь напоминает о себе глухой болью, но я снова и снова перечитываю абзацы рекламного текста, просматриваю какие-то статьи, видео — пока не понимаю цель поисков.
ОБЩЕСТВО С ОГРАНИЧЕННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ «БАШНЯ»
ТЕЛЕФОНЫ
+7912-91-435-46
+7909-905-5656
ПОЧТА ДЛЯ СООБЩЕНИЙ:
INFO@BASHNYA.RU
ПО ВОПРОСАМ ПОСТУПЛЕНИЯ ПЛАТЕЖА ВЫ МОЖЕТЕ ОБРАЩАТЬСЯ НА ЭЛЕКТРОННУЮ ПОЧТУ OPLATA@BASHNYA.RU ИЛИ В КЛИЕНТСКИЙ ОФИС ПН-ПТ (9:00–18:00)
ПО ВОПРОСАМ ОТКЛЮЧЕНИЯ УВЕДОМЛЕНИЙ НА ВАШ НОМЕР ВАМ НЕОБХОДИМО НАПИСАТЬ ЗАПРОС НА ПОЧТОВЫЙ АДРЕС КОМПАНИИ.
ВНИМАНИЕ! НОВЫЙ ПОЧТОВЫЙ АДРЕС ООО «БАШНЯ»: 166322, Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК, УЛ. 3-Я ЛИНИЯ, Д.31, ЛИТ. А, ОФИС 12
Вокруг сгрудились мусорные баки, стенает машинная сигнализация.
Поначалу мерещится, будто сирена завывает лишь в моей голове, но с каждым шагом звук приближается — разрастается, заполняет пустые улицы, резонирует и бьёт молотом по барабанным перепонкам.
Из канализационной решётки валит пар, сквозь белые клубы проступает табличка адреса на здании. Если верить ей и обрезкам красной ленты на столбиках крыльца, это 3-я линия, 31 дом.
Новый офис.
Дальше в полумраке обрисовывается силуэт визгливого автомобиля: к антенне привязаны воздушные шарики, на дверце светится люминесцентная наклейка с каменной башней.
Ну привет.
По инерции, как древний автоматон, завод которого никак не закончится, я подхожу к дому 31. Новенькие двери украсили теми же воздушными шариками: синими, жёлтыми, фиолетовыми. Шарики покачиваются, гулко стучат друг об друга.
Любим посмеяться?
Плохо соображая, что делаю и зачем, я расстёгиваю ширинку, напрягаюсь. Раскалённая струя ударяет в домофон и растекается веером к крыльцу, волна облегчения проходит по телу.
Смешно же? А?
Я от души поливаю переработанным спрайтом и дверь, и шарики, и ручку, а потом боковое зрение улавливает сдвиг в облаках пара. Мурашки колючим тросом проходят по спине, струя опадает.
Если полумрак не обманывает, в окно машины, где работает сигнализация, по пояс залез парень. Он будто забыл телефон или другую вещь в салоне. Я поспешно убираю хозяйство, и тут что-то гнилое, мерзкое вскипает в солнечном сплетении.
— Эй! — с издёвкой ору я. Ору, прежде чем обдумываю слова, прежде чем сказал бы «мама», и сам себе удивляюсь.
Парень не реагирует. Не знаю, видит ли он меня, потому что я вижу только чёрный силуэт на грязно-белом фоне. Вот силуэт дёргается, выпрямляется и деревянным шагом уходит прочь.
Ну и ладно, хватит на сегодня.
Хватит.
— Ты оглох? — с надрывом, с огнём в груди кричу я и неожиданно для себя самого устремляюсь следом.
Облака тёплого и душного пара окутывают с головой, видимость падает до нескольких сантиметров. Когда я прохожу мимо машины, окно с водительской стороны оказывается разбито. Под ногами жалобно хрустит триплекс, поскрипывают воздушные шарики, и разум отмечает некую нестыковку.
— За чужими долгами так же бегаешь?
О да, сегодня моё красноречие бьёт рекорды. Силуэт парня сворачивает в тупичок, сигнализация смолкает, и в этой странной, плывущей, белёсой тишине я ускоряю шаг.
Сердце бьётся в груди, дыхание спирает. Небо перекрывает сумрачный закуток. Дальше ни черта не видно — идти глупо, глупо, даже по сегодняшним меркам.
— Эй там…
На этот раз что-то острое упирается мне в живот. Нож?
— Уёбывай, — шёпотом ветра доносится из полутьмы.
Язык парализует от страха, ноги едва не подкашиваются, а потом издалека, словно гром пробегает по крышам, накатывает ярость.
Я отталкиваю руку с ножом — не видя, по наитию. Из темноты раздаётся шорох, будто от моего удара парень оступился, и тут же резкая боль обжигает левый бок. Нож грубо скребёт по рёбрам, скребёт, скребёт, и я со всей дури сучу руками туда, где слышался голос. Костяшки пальцев встречают что-то тёплое, твёрдое, запястье пронзает от боли. Для равновесия я шагаю назад, на улицу с машиной.
Не знаю, как дальше себя вести. Не знаю. Не то отдышаться, не то бежать, рискуя получить ножом в спину.
Ноги дрожат от напряжения и, кажется, вот-вот надломятся. Завывают сквозняки, над головой поскрипывают ржавые петли. Лёгкие горят без воздуха.
Раздаются неуверенные шаги. Грязные кеды пересекают линию тени — вытаскивают из хмари подворотни тонкие ноги, обтянутые дырявыми рейтузами. Полощется на ветру рубашка в красную клетку. Косая чёлка вьётся чёрными прядями и то закрывает, то открывает уголёк глаза.
Это, блин, не парень. Это перепуганная девушка, которую обстригли под мальчика, и вместо ножа она стиснула топор.
Что-то… в груди ёкает, как будто летишь вниз на качелях. Сквозь адреналиновый туман я рассматриваю бледное лицо напротив и отступаю ещё на шаг.
Топор… осколки триплекса… разбитое окно…
Сердце раз за разом пропускает удары, словно внутри него разверзается холодная могила. В глазах темнеет, а я всё не дышу — знаю, что надо, но боюсь пошевелиться.
Если обрезать и выкрасить чёрным волосы, если добавить приступы лунатизма, пропавшую маму и разбитую до крови губу, и месяцы невзгод, где каждый день считается, как у собаки…
Забыв обо всём, я шагаю вперёд и обнимаю её. Топор с грохотом падает на асфальт.
Диана.
Господи, это Диана.
Слушайте, вы же знаете выражение «олень в свете фар»? Если не знаете, суть такая: по ночному лесу едет машина, к ней на дорогу выходит рогач, попадает в свет фар и застывает, как… как холодец. Ага, наверное, это не лучшее сравнение для подобной ситуации, но оно неплохо изображает консистенцию животного после свидания с бампером.
Шансов выжить — ноль.
Вы решите, что парнокопытное тупит, раз не убирается с дороги. Но по факту оно:
а) ослепло от света,
б) думает.
В самом деле думает: бежать или нет? Крупная угроза или маленькая? Быстрая или медленная?
Ни фига не понятно, и два белых шара с рёвом надвигаются из темноты.
Сейчас Диана смотрит на меня как этот самый олень, и я отвечаю тем же. Челюсть трясёт, в ушах звенит, в голове пусто. Вакуум. Шаром покати. Столько времени, эмоций и сил кануло на поиски, что мне необходима перезагрузка, как компьютеру.
Пряди смоляной чёлки Дианы подрагивают от ветра и то закрывают, то открывают лицо. В ранке на нижней губе собирается багровая капля, соскальзывает вниз по подбородку и падает в лужу под ногами.
Хлоп.
Хлоп.
Чёрные, нефтяные глаза Дианы расширяются, рот приоткрывается.
— Губку-Боба зарезали, — чистым, звонким голосом говорит она.
— Эф-ф… Че?
Смысл и звук слов доходит издалека, как из-под воды. Я медленно опускаю взгляд и осознаю, что до сих пор обнимаю Диану. Нет, не обнимаю — стиснул её плечи, будто держу над пропастью, почти вдавил в лоскуты от балахона Губки-Боба, красные, мокрые, тяжёлые от крови.
Руки мои разжимаются, опускаются, как чужие, как не по своей воле. Рана на рёбрах болезненно расходится, и переулок муторно ведёт в сторону.
Диана смотрит на топор, который утоп в луже, на разбитое окно автомобиля. Снова на меня — так, будто осознала, что натворила.
— Блядь. Блядь. Чел… — Диана протягивает руку, но я машинально отступаю. — Чел! Блядь! Я же не… я не!..
Она в отчаянии хватает топор — тот скребёт по дну лужи — и достаёт зажигалку. Вспыхивает язычок пламени, облизывает ржавое острие, но он бессилен испарить потёки грязи.
— Я знаю, мы прижжём рану. П-прижжём, и все будет заебись.
Мне вновь, как в полиции, становится смешно. Нижняя челюсть трясётся, и я говорю сквозь зубы, сквозь бешеную пляску лица:
— Ус-спокойся. Рёбра н-не режутся. Не говоря, что теплоёмкость топора шестьсот с лишним…
Тут химические выкладки в моей голове заменяет мясной цех с рядами тушек: они движутся по конвейеру, работники в фартуках деловито ходят следом.
Там-то рёбра наверняка режут. Или пилят?
Или рубят?!
А если рубят, то чем?
Топором?
Нет, ну не перебила же Диана мои рёбра?..
Диана приоткрывает тонкие губы, словно услышала эту мысль, и замирает. Рыжее пламя гаснет, раздаётся очередное «блядь», и зажигалка с переворотом падает в ту же лужу. Отражение фонаря идёт волнами. Диана дует на место ожога, дёргает рукой.
— Н-надо, не знаю, в-в аптеку? — От напряжения, от шока мою челюсть уже не трясёт — сводит, и слова даются с трудом. — Д-да?
Я оглядываюсь по сторонам, будто знаю местность как свои пять пальцев. Увы: и округа, и мои мысли — всё растворяется в молочном пару, которым дышат канализационные решётки.
— Аптека? — Диана прижимает место ожога к губам. — Оки. Аптека… Чел, тебе никак!
Я без понимания смотрю на Диану, и она торопливо объясняет:
— Ты весь в крови! Весь блядский Губка-Боб в блядской крови! Тебя начнут спрашивать, и… Я сама сбегаю. Оки? Сама! Ты подожди. Оки? Я молнией. — Диана растопыривает пальцы, и это выглядит до странного мило, будто малыш показывает ладошку. — Пять минут.
— Чё?
— Стой здесь, чел, я быстро. — Диана вертит головой. — Супербыстро.
— Диана!
— Сверхбыстро!
Она шагает через лужу, и меня прорывает криком:
— Я не хочу тут стоять!
Диана замирает, оглядывается. Облизывает окровавленную губу.
— Чел, я… Тебя там увидят! Вопросы, полиция…
— Блеск! — Я нервно хихикаю и показываю на автомобиль. — А если меня ТУТ увидят? Ты машину взяла на абордаж!
Диана прикладывает пальцы ко лбу и замедленно моргает.
— Зайди сюда. — Она показывает на тупик.
— Ты издеваешься?
— Пожалуйста-пожалуйста! Чел!.. Пять минут. Сюда никто не заглянет! Пожалуйста! Ты можешь хоть сейчас не быть собой?
Мы выжидательно смотрим друг на друга.
Олени. Два тупых оленя.
— Верни, чё взяла.
— Ч-чего?
Я показываю на левый карман Дианы, который бугрится от содержимого.
— Ты вернёшь ту… чё взяла из машины? Фиолетово на эту «Башню», но не надо…
На лице Дианы отражается удивление. Она запихивает руку в карман, ощупывает своё сокровище и снова переводит взгляд на меня. Я осознаю, что у неё в голове, может и не всерьёз, но мелькает мысль: «А не добить ли Артура Александровича?». Наверное, не без причин. Наверное, у человека, который вышибает стекла топором, для всего отыщутся причины.
— Блядь. — Диана с отчаянием взмахивает рукой, точно не находит слов, опускает лицо к асфальту и рычит: — БЛЯ-А-А-АДЬ!..
Она надолго замирает, затем поднимает взгляд.
— Знаю, звучит, как полная херня, но у меня… Я без… Нет с собой денег. Мне даже не на что купить тебе в аптеке… я…
Диана неопределённо взмахивает топором. Вид у неё потерянный, жалкий.
— Пожалуйста-пожалуйста, — тихо добавляет она.
Ничего не понимая, я смотрю на Диану. Мысли бестолково толкутся в голове, как машины в пробке.
Зачем нам деньги?
Какого лешего мы тут делаем?
Не соображаю.
Вообще не соображаю.
Пауза затягивается. Непослушными пальцами я достаю кошелёк. Мою руку трясёт, тело колотит, как в припадке.
— Возьми. Только верни, чё украла.
Диана выглядит так, будто вот-вот провалится сквозь асфальт от стыда. Наконец берет кошелёк — её прохладные пальцы слегка касаются моих, — шепчет «с-спасибки» и направляется к машине. Я понимаю, что всё это время сдерживал дыхание, и с облегчением набираю воздух. Диана отталкивает воздушные шарики, привязанные к антенне, залезает в салон, шебуршится там. С трудом выковыривается обратно.
— Чел… — Она смущённо проводит рукой по чёлке и зажмуривается. — Чел, я совсем этого не хотела. Пожалуйста-пожалуйста, думай об этом, пока стоишь тут в темноте и истекаешь кровью. — Диана робко улыбается, и её лицо странно освещается этой полуулыбкой, как солнцем, которое выглядывает из-за туч. — Сверхбыстро!
Она вертит головой, топором показывает себе дорогу и растворяется в клубах грязно-белого пара.
Проходит пять минут. Десять. Меня ещё колотит, вокруг раны пульсирует глухая боль. Я замираю в тупичке, боясь услышать шаги, боясь лишний раз вдохнуть, будто малейшее движение вытрясет из грудной клетки все кишки или что там хранится… Лёгкие? Печень? Селезёнку?
Порывы ветра обдают холодом; капает вода, поскрипывают водостоки.
Секунды ожидания вытягиваются из меня жилы, и все чаще мелькает в голове, что Диана привиделась, что её здесь не было. Слишком нереальной кажется Диана с причёской под мальчика, Диана, которая матерится, как сапожник, и штурмует коллекторские машины.
Это не Диана, а тёмный двойник. Доппельгенгер. Странный плод воображения и чувства вины, что никогда мы с Дианой больше не встретимся.
На душе тяжелеет. С сухим шорохом начинается дождь, и коготки холода забираются под балахон.
От нечего делать я читаю надписи на стене.
Никто не придёт.
Я приподнимаю лоскуты Губки-Боба, чтобы осмотреть порез, и тут же замираю в ужасе — кожа вокруг раны расходится, и оголённую плоть обжигает холодный воздух.
Не надо.
Не трогай.
Вдали призрачно лает собака, и спину продирает озноб.
Никто не придёт. Никто. Потому что Дианы нет: в лучшем случае в городе, в худшем — на этом свете.
Очнись.
Проснись!
Неровным шагом, пересилив боль, я выхожу из тупика. В белой завесе чёрным проступает машина, и разбитое окно её, точно пасть чудовища, засасывает клубы пара.
— Бегу! — останавливает меня запыхавшийся голос.
В серо-белых облаках вырисовывается худенький силуэт, превращается в Диану. Она немного сутулится и смотрит исподлобья, как боксёр, который выбирает момент для удара. В кольце из большого и указательного пальцев качается нелепый пакетик: зелёный крест на оранжевом фоне, надпись «Поморские аптеки».
— Думал, не вернёшься.
— Была подобная мысль.
Некоторое время мы молчим. Такая вселенская неловкость, растянутая до невозможности.
— Идти можешь? — спрашивает Диана.
Я киваю. Она оглядывается и показывает за спину.
— Туда. Нужен свет. Оки?.. Прикрой только… — Диана боязливо протягивает мне пакет. — Прикрой дыру эту и пойдём.
Моя нога проминает глянцевую черноту лужи, достигает липкого дна и с ощутимым сопротивлением поднимается обратно. В ушах нарастает гул ночного ветра. Ему вторят братья — сквозняки из рассохшихся стен, из разбитых окон и проржавелых крыш.
Диана ко мне не поворачивается — смотрит вперёд и вниз, куда-то за асфальт, за дёрн, суглинок и тектонические плиты. Порой она прикладывает руку ко рту и изучает тыльную сторону ладони, где расцветают бурые пятнышки крови.
— Сорян.
— М-м?
Я показываю на свою губу, но Диана качает головой.
— Ты себя-то видел?
— Ну да… А где секира?
Она вместо ответа приподнимает низ рубашки, и топор игриво выглядывает из-под резинки рейтуз.
Интересно, древние викинги носили так оружие?
— Ты кому-нибудь расскажешь? — тихо спрашивает Диана.
Я делаю вопросительное лицо.
— Про драндулет. Про… про всё.
— Нет. У тебя туговато с деньгами?
Она оглядывается и смотрит изучающе, с прищуром.
Ответим тем же. Факт № 1: мы уже одного роста. Факт № 2: похожа Диана не на мальчика, даже с этой дурацкой причёской, а на зомби-золушку, которую уездили в хвост и в гриву. У которой не случилось ни сестёр, ни мачехи, ни феи. Тыква осталась тыквой, крысы — крысами, а волосы почернели и опали с осенней листвой.
— Немножко, — наконец говорит Диана.
Я с трудом вспоминаю вопрос.
— Выглядело, как множко.
Она смущённо трёт шею.
— Это помутнение. Так не делаю… Помутнение.
В голосе её прорезается отвращение. Мне хочется успокоить Диану, обнадёжить, но тут рана напоминает о себе, и несказанные слова, скорчившись от боли, уползают обратно в глотку.
Мы сворачиваем на Шестую линию, и вокруг появляются прохожие.
— Можно спросить, молодые люди? — доносится голос слева.
К нам подходит благообразного вида священник, но Диана даже не удостаивает его взглядом: сжимает губы в ниточку и топает прочь.
— Молодые люди?..
Она оборачивается и поднимает обломок бордюра. На широких скулах выступают желваки.
— Нахуй съебись!
— Диана, Ди… — Я хватаю её за руку, и резкое движение отдаётся болью вокруг пореза. — Ох… Нам пора. ПОРА.
Я быстрее увожу Диану прочь, пока священник растерянно смотрит вслед.
Она грубовато выдёргивается из моей хватки и отшвыривает обломок. Достаёт сигарету, нервно закуривает. Судя по приторному запаху, это не табак. Марихуана? Гашиш? Я корчу недовольную рожу, и Диана предлагает, словно назло:
— Будешь?
— Нет. И тебе… ну, не стоит, может?..
Она показывает средний палец с руинами чёрного лака, и снова между нами растекается тяжеленное молчание.
— Значит, ты теперь говоришь, — замечаю я.
Диана дёргает щекой, не отвечает.
— Много говоришь.
— Экстренные обстоятельства. — Она выдыхает сладковатый дым носом. — Я н-никак не пойму: как ты здесь оказался?
— Тебя искал.
— Зачем?
От её холодного, равнодушного вопроса у меня стягивает узлом живот. Перед мысленным взором мелькает фото рыжей девушки, которое показывал Мухлади.
— Сказать тебе: «Иди ты сама».
Губы Дианы дёргаются, она моргает.
— Чего?
— Когда твоя мама пропала, я тебе звонил. Ты сказала…
Диана опускает взгляд и поводит рукой с сигаретой — словно разминает ноющее плечо.
— Сказала… — Я тщетно изгоняю из мыслей лицо убитой, но оно возвращается. Нет, не лицо — фарш. Кожа, кровь и кости, взбитые миксером до картины сюрреалиста. Я останавливаюсь от резкого приступа тошноты.
— Чел?
— Всё… всё норм.
Мы сворачиваем на светлую, в сине-розовом неоне, улицу, и я взглядом утыкаюсь в вывески, словно так сбегу от жуткого трупа. А он есть, он ждёт где-то там, в ночи, в холодном морге.
Что, если бы так «ждала» Диана?
— Я сказала тебе: «Иди на хер», — вспоминает она.
— Д-да. А потом тебе… абонент не абонент, а в «Почтампе» ты меня в чёрный список… И сказать тебе че-то можно было только лично. — Я набираю воздуха. — Вот и говорю: «Иди ты сама». Вот. Сказал. «Иди ты сама»!
Лицо у Дианы не выражает ничего. Полный эмоциональный штиль. Затем левая бровь медленно поднимается.
— Ты меня искал, чтобы послать?
— Ну…
Некоторое время мы молчим. Никакого морального удовлетворения нет и в помине. Разве что смущение? Страх?
— Чел, это так не работает.
— А?
— Ты должен сказать прямым текстом. — Диана затягивается и носом выдыхает дым. — Ну, чтобы человека задело.
— Я… каким текстом?
— Скажи: «Диана, иди ты сама в пизду и на хуй». И, там, добавь что — нибудь от себя. Типа, «Ебучая уродливая свиноблядь».
— Я так говорить не буду.
— Ссышь?
— Да не буду я материться!
— Как хочешь.
Мы проходим мимо ржавых ангаров: бетонные заборы обвивает колючая проволока, на каждом сантиметре свободного места пестреет граффити. Ветер с воем роется в нашей одежде и волосах, гремит и скрежещет водостоками, словно сама темнота смеётся, хохочет на разные голоса.
— Ты мне приснилась.
Диана оглядывается на меня, но ничего не отвечает, и я тараторю — лишь бы заполнить паузу:
— На химии как-то. А потом мама твоя пропала. А потом мы… А в полиции напугали, типа, похожую на тебя девушку у-убили?..
Диана щелчком отправляет бычок в полёт, и его тень чёрным штрихом мелькает над дорогой: ударяет о мусорный бак, снопом искр осыпается на асфальт, гаснет с шипением в луже.
— Чуть со страху не помер, что тебя убили.
На губах Дианы вздрагивает подобие улыбки.
— Я неубиваемая.
— О, да.
Мы сворачиваем раз, другой, заходим в бордовые ворота. Наползает конус света от фонаря и сменяется полной темнотой. Порез подсыхает, и при каждом шаге ткань то прилипает к коже, то отлипает. Ме-е-ерзкое чувство.
Я сую руки в карманы и нащупываю что-то холодное, тяжёлое. В мареве памяти возникает брелок-браслет из чёрных птичек, затем последний урок Вероники Игоревны.
— Твоя мама оставила в классе… Я хотел отдать, но всё как-то…
Диана с хмурым видом смотрит на связку, загребает её, перебирает. Отцепляет ключ от их дома, а птичек с остальными ключами возвращает мне.
— Это не наше.
— Эм-м… Под деревом закопать?
— Пофиг.
Не зная, что ещё сделать, я запихиваю птичек обратно в карман.
— Туда, — показывает она. — Сейчас, уже пришли. Мы пришли. Тебе понравится. — Диана неловко смеётся. — Скандинавский, блядь, минимализм.
Из непроглядной мути проступает кирпичная стена с чугунной дверью. Диана пропадает внутри и сопит, пыхтит, громыхает где-то впереди и выше.
— Тут лестница, — доносится из темноты. — Не сломай себе ничего, а?
Я ощупываю ногой первую ступеньку и осторожно поднимаюсь. Лестница лязгает, шатается подо мной; слева, судя по звуку, ощущается пустое пространство. Один пролёт. Два пролёта.
Надо мной скрипят петли, топочат шаги, и через пару секунд там рассветает маленькое жёлтое солнце. На фоне дверного проёма появляется Диана и изображает средневековый поклон. В руках её дрожит свеча.
— Добро п-пожаловать в Нарнию!
Вопреки шутливой фразе, и голос, и движения у Дианы выходят неровные, неуверенные. Я прикрываю глаза от рыжего света и поднимаюсь в холодную комнатку. Пламя свечи вздрагивает, выхватывая из полумрака белый матрас. На нём дремлет допотопный «Нокиа» годов 2000-х, натуральнейший кирпич с кнопками. Рядышком — электрогитара и старый красный велосипед. По стенам, будто вьющийся плющ, расползается-завивается новогодняя гирлянда. Она и подарила бы этому будуару капельку уюта, но темна и бессильна — электричества нет.
Диана здесь живёт?
Мне становится не по себе, а хозяйка спокойно наклоняется влево и вправо — снимает кеды и в рваных рейтузах проходит вглубь каморки.
Я топчусь на месте и то задираю, то распрямляю рукава балахона. Рассматриваю, как осьминожки с прошлогоднего календаря закручиваются в спирали, прыскают чернилами, расправляют щупальца-крылья. Под ними застыл в летаргическом сне ноутбук Вероники Игоревны, и всеми сколами-трещинками будто говорит: «Господи, я слишком много видел на этом свете».
Диана в самом деле тут живёт.
Горло сдавливает.
Хозяйка шуршит аптечным пакетом: вытаскивает бинт, пластыри, полупрозрачные бутылочки; кладёт на матрас. Худая и бледная, в старых рейтузах (извините, но я не могу назвать ЭТО колготками), которым место среди половых тряпок, с этими чёрными волосами — Диана будто просит, чтобы ей сказали пару добрых слов, но ни одного из них не приходит в голову.
— Задери Губку-Боба, — тихо говорит она. Утыкает свечу в чашку с мультяшным осьминогом, а чашку цокает на подоконник.
Когда я приподнимаю лоскут балахона, всё тело — от черепа до правой руки — парализует боль.
— Сейчас-сейчас. — Диана замечает выражение моего лица и бледнеет ещё сильнее. — Сверхбыстро…
Она наклоняется — чёлка прядь за прядью осыпается ей на правый глаз, — упирает обе руки в матрас и сдвигает его вглубь комнаты. Экран «Нокиа» моргает, как спросонья. Диана наскоро прочитывает сообщение, идёт в угол и что-то поднимает. Ножницы.
— Встань у свечи. Оки?
Я смущённо смотрю на свои кроссовки и на чёрные, влажные следы поверх порога.
— Чел, встань у свечи! Потом помою.
Диана демонстративно режет воздух, и лезвия скрипят, поблёскивают отражённым пламенем.
— Н-не надо, я сам.
— Ты хирург?
— Я сам. Ты сейчас в обморок грохнешься.
Между бровями Дианы пролегает морщинка, и всё же ножницы, тяжёлые и холодные, ложатся в мою ладонь.
— Ты… тебе нужно разрезать… отрезать. Не знаю…
Она складывает руки на груди и отходит. Мне остаётся «встать к свече» и, мыча от боли, кромсать Губку-Боба на тяжеловатые, липкие, кроваво-жёлтые квадраты. Наконец из-под ткани выглядывает порез — вовсе не такой страшный, каким рисовало его воображение. Ну, рубанули человека топором — с кем не бывает?
Я долго туплю, куда деть лоскуты, и, не найдя ничего лучше, запихиваю в карман.
— Меня сейчас вырвет, — натужно говорит Диана и утыкает взгляд в потолок.
По крайней мере, она не привыкла рубить людей, это уже радует.
Я со стоном наклоняюсь к матрасу и шуршу лекарствами. Звучат шаги Дианы, что-то звенит, что-то тренькает.
Гитара?
Поправка: электрогитара.
Диана, сидя на матрасе, перебирает пальцами струны — без мелодии, без мысли, будто гладит котёнка. Усилка не хватает: «котёнок» мяучит плоско и гнусаво, и одинокие ноты умирают с призрачным эхом.
— Чё из этого обеззараживающее? — Я показываю на лекарства, и недомузыка стихает.
— Моё дыхание, ха-ха… — В поле зрения появляется рука Дианы и вытаскивает из горки «Хлоргексидин». — Кажется, это.
Бутылочка дрожит, как в лихорадке. То есть, Диана ПОРЕЗАЛА меня и ВОЛНУЕТСЯ больше меня?
Я смачиваю прилипшую ткань раствором. Поначалу рану слегка пощипывает, но уже через пару секунд от жгучей боли перешибает дыхание и темнеет в глазах.
Ух-х-х…
Диана сращивает ноты в тёмный, порыкивающий гитарный грув и замуровывает комнатку стенами звука. Поверх их стекает голос: чистый, холодный, как ручей в скалах:
Она специально?
Вся ситуация какая-то идиотская. Я искал Диану, будто средневековый рыцарь — Грааль, а теперь… теперь-то что?
Вспомнив о дыхании, я беру чистый бинт и кладу отмякший кусок балахона в карман. А куда ещё?
— Ты здесь живёшь? То есть, видно, но…
Диана нервно хихикает.
— Нравится? Дёшево, блядь, и сердито.
Меня прямо-таки корёжит от её мата.
— Н-нравится? — неуверенно повторяет Диана, и гитара стихает.
— Да, наверное.
Я выливаю полбутылки хлоргексидина на открытую рану и стискиваю зубы.
О, да.
Б-бодрит.
Диана кивает пару раз и выщипывает из гитары что-то средневековое. Взгляд её затуманивается.
Я вытаскиваю из горки лекарств детский пластырь (рыбки, крабики, лягушата и даже мышка на автомобиле), раздираю упаковку, отлепляю бумажки от клеящей поверхности.
— Веро… Твоя мама…
Диана не реагирует, — не расслышала? — молча отставляет гитару и гремит чем-то в углу, пока я нарезаю пластырь тонкими полосками.
— Сисечку? — Раздаётся «чпок», и по комнате проходит ягодный аромат. — Предложила бы ещё что-нибудь, но, как говорится, ни говна, ни ложки.
Я мотаю головой, и Диана неловко отпивает из розовой полторашки. Давится. Кашляет.
— Такое малинное. То есть, малиновое. Точно не будешь?
Она отпивает снова — большими жадными глотками, будто это вода, будто Диану мучает столетняя жажда.
— В последний раз, когда мы пробовали че-то алкогольное, нас с тобой едва не загребли. Так что нет, не пью.
— Артур Арсеньев: «Ничего, кроме «Корвалола»!
— Ха-ха. А твой диабет?..
— По-прежнему со мной. — Диана глупо хихикает. — На последней диспансеризации одна бурятка, которую непонятно каким хуем занесло на наши широты, сказала, мне надо жрать соль, блядь, с пониженным содержанием соли, потому как у меня давление, и сахар, блядь, с пониженным содержанием сахара, потому как у меня… — Диана разводит руками. — Ди-а-бет.
Она поднимает бутылку, чокается с кем-то невидимым, и, прошептав «Слава Сатане!», отпивает. Вороновы глаза блестят в полумраке, худая тень подрагивает на стене. На миг кажется, что нас с Дианой не разделили последние годы, что мы дома, а не на каком-то складе, и где-то рядом Вероника Игоревна, и батя, и пахнет с кухни жареной картошкой с грибами, и бубнит телевизор… А потом реальность возвращается, вновь распарывая, разрывая меня от макушки до пяток на двух людей: ПРОШЛОГО и НАСТОЯЩЕГО.
Я вздрагиваю, как от озноба.
— Ты здесь из-за мамы?
Диана хрюкает и, видимо, чуть не давится коктейлем.
— Ну, как? — Она вытирает рот. — За склад не надо платить. Если никто не знает, что живёшь тут. Маманя… да-а-а…
Диана выпячивает острый подбородок, отпивает из «сисечки», и по комнате растекается неловкое молчание.
— Жаль, что всё так…
Пластырями я с силой стягиваю края раны, и боль затыкает меня.
Иногда лучше молчать.
Поверх пластырей ложится бинт и кружит вокруг рёбер. Не знаю, как мы с ним заживём в подобном мумиеобразном виде, но пару дней придётся друг друга терпеть.
— По-моему, это прикол, — говорит Диана с усмешкой человека, который ВСЁ ПОНЯЛ. На порез она нарочито не глядит.
— Чё?
— Твой визит.
Я вопросительно смотрю на Диану, и она объясняет, взмахнув бутылкой:
— Не знаю… снять меня тайком, выложить в сеть.
— «В сеть»? — От удивления я роняю бинт. — На кой чёрт мне так делать?!
— Не знаю, потроллить глупую Диану.
— Ты совсем?! Когда я тебя «троллил»?
Диана опускает взгляд, и неуютным воспоминанием-бумерангом возвращается «Повешение, потрошение и четвертование»: видосы Валентоса, разбитая чашка, молчание Дианы.
— Ладно, забей. — Она нервно смеётся. — Ну да, мама снова дезинтегрировалась. Трах-тибидох-тибидох. Всё, блядь, как прежде.
— Не матерись.
— Ох, простите, ваше сиятельство.
Я нагибаюсь и поднимаю с пола бинт. Капля крови, разведённая хлоргексидином, скатывается по моим рёбрам и шлёпается в бледно-красную лужицу.
О, Господи!
Диана видела это? Взбесится, если увидит? Обидится? Ей будет пофигу?
— Всё логично. — Она хмыкает. — Ну, говно же дочь из меня: обижаю святых, курю, матерюсь… курю. Любой бы сбежал. — Диана прерывается и отпивает. — Чел, мне так тупо тебя видеть. Как НЛО встретила.
— Сорян, тут НЛО накапало. — Я нерешительно указываю на кровь.
Диана встаёт со второй попытки, подходит. Пламя свечи вздрагивает и разгоняет тени на стенах каморки.
— Это дофига любезно с твоей стороны. Смотрится тошнотно. — Взгляд Дианы переходит с окровавленного пола на меня. — А ты вырос. И причесон такой…
Диана беззвучно шевелит губами и тихо повторяет:
— Вырос.
«А ты материшься и воруешь вещи», — едва не отвечаю я. Мы стоим слишком близко друг к другу, и малиновое дыхание Дианы, её пот, запах, тепло её тела — они дразнят и смущают. Или коробят? Что-то в Диане очень коробит меня, и это грустно.
Чёрные глаза напротив расширяются.
— Тебе так нельзя домой. Я поищу…
О, да, Диана снова идёт в тёмный угол. Коктейль, ножницы, гардероб — что там ещё? Ламборджини?
— У тебя мужская одежда?
— С такими плечами на тебя налезет только мамино, — отвечает Диана и добавляет после странной паузы: — Мамино…
Я с ознобом представляю, как Диана собирала вещи и покидала дом: следом за Вероникой Игоревной, в неизвестность.
Следом за мамой, которая свалила второй раз в жизни.
Кто так вообще делает?
— Ну, а полиция её искала?
— Зачем ты спрашиваешь? — Диана резко оглядывается, и её чёлка взлетает, опадает по дуге.
Я открываю рот, но глупо молчу.
— Какая разница? — наседает она с неожиданной злостью.
— Я просто спросил.
— «Просто»! Ты ничего не делаешь «просто». — Диана снова перебирает вещи и после паузы тихо, зло объясняет:
— Да ни пизды они не делали. Сказали, такие, наверняка она в пустыни, рецидив… у них некому этим заниматься. — Диана достаёт из кучи пассатижи, оглядывает и швыряет обратно. — А она, типа, пошляется и вернётся, и всё такое. И, типа, учитывая обстоятельства, ко мне надо направить соцработника. Типа, намёк — не лезь со своей мамашей и не будет проблем. А я, такая: поеду к бабушке!
Бабушки у Дианы нет. И дедушки нет. Знаю, что он работал или адвокатом, или судьёй. А ещё была собака. Вот и вся семья Дианы: призраки и пропавшие без вести.
— … они всё говорили, пусть бабушка позвонит сначала, объявится, — продолжает Диана, не замечая, что Артур Александрович отключился, — а меня достало, и я сказала, вскрою себе вены прямо в отделении, если маму не начнут искать. Они, ха-ха, чуть кирпичи не отложили.
Диана вытаскивает на свет чёрную кожанку и осматривает с каким — то странным выражением. Вроде бы, лицо весёлое, но в глазах ничего весёлого нет.
Сияние свечи оттеняет шрам на её худющей шее — тот, о котором я говорил Мухлади, — и перед моим внутренним взором снова возникает серое фото трупа.
К горлу подступает тошнота.
— Чел, повернись… Нужно надеть и… Чего с тобой?
Я с трудом вырываюсь из своего кошмара и качаю головой.
Диана подходит, набрасывает на меня куртку. Запах от кожанки струится особый, гуталиновый. Я кое-как надеваю левый рукав, а Диана натягивает правый. Её прохладные пальцы соскальзывают по моему плечу, вызывают мурашки. Прохладные пальцы с облупленным чёрным лаком на ногтях.
Откуда это едкое чувство вины? Ведь Диана шибанула меня топором — не наоборот.
— Интересно, чего бы мама сейчас сказала?.. — шепчет Диана.
Что куртка Артуру Алекандровичу идёт, хотя и старомодна.
Ладно, очень старомодна.
— Чел, можно… можно тебя попросить?
— Нет.
Я хочу пошутить, но выходит нервно и грубо.
— Чел, пожалуйста! Не говори папе и… и в гимназии. Оки? Или придумай что-то, я не знаю. Только не говори никому, что я здесь и что я… Пожалуйста-пожалуйста! Чтобы за мной не присылали уёбков-соцработников или…
— Не матерись. Я уже кровью из ушей истекаю.
— Да блядь! Не расскажешь?
Кому? Бате? Валентину? О, так много людей, которые не поймут — даже не знаю, кого выбрать.
— Чел. Пожалуйста-блин-пожалуйста.
— Не расскажу. В итоге-то про маму чё?
Диана едко улыбается одними губами и убирает с лица чёлку.
— Так интересно?
Она злится. Точно злится, но я не понимаю, за что.
— Тебе неприятно об этом говорить?
Диана фыркает.
— Я счастлива об этом говорить! Давай! Конечно! Мы же такие друзья, что делимся всем с утра до вечера!
Ответное раздражение вскипает в горле, но я удерживаю его. Диана с минуту смотрит на меня, затем вскидывает руки — как бы сдаётся.
— «В итоге», нашли на камере. Перрон — вагон — она садится. Тю-тю!
— К-какой камере? — не понимаю я.
— Вокзала.
— Чё?
— У нас та-ак много вокзалов.
— То есть, она уехала?
— Я откуда знаю? — Диана сердито взмахивает рукой. — Кассиры её не помнят. На паспорт билета нет. Но есть камера.
Голос Дианы будто врезается с размаху в стену. Она с шумом выдыхает носом.
— Я смотрела запись. Не знаю. Одежда похожа и силуэт. И лицо… эм-м, обрис. Так это называется? Обрис или абрис? Только сумки нет, а куда мама без сумки?..
Диана идёт к матрасу и попой плюхается на него.
— В общем, так я доехала до станции Полный пиздец.
Я облизываю пересохшие губы.
— Не матерись.
— Иди на хер.
Фраза должна звучать шутливо, но в глазах Дианы сквозит раздражение. И это грустно, это угнетает, это куда хуже топора в рёбрах.
Я смотрю на дверь. Выключатель света заклеили скотчем, так что лампы под потолком — если бы электричество дали — не погасишь. Как в первое исчезновение Вероники Игоревны, хотя столько лет прошло, хотя здесь не наш дом, и она никогда не зайдёт сюда.
Ох… ударьте меня чем-нибудь тяжёлым.
— Ладно… дела. Сегодня ещё дела.
— Я не держу.
— Ага.
— Возьми лекарства. Я же тебе… Для тебя…
Диана неопределённо тыкает в сторону бинтов и бутылочек.
Я молча, глупо смотрю на неё, и что-то нехорошее — пауком, задыхающимся в банке, — скребётся в груди.
— Ты, ну… ты вернёшься в гимназию?
Диана ложится спиной на матрас и с нарочитым вздохом вытаращивается в потолок.
— Чё? — Я вопросительно дёргаю плечами.
— О, не знаю. Одни и те же блядские прошлогодние предметы в одном и том же блядском прошлогоднем порядке.
— Не матерись…
— Раз в четверть пиздопляски в актовом зале, где какой-то прыщавый мудень, который на год младше, будет щупать мою грудь. Нет её у меня, нет!
— И поэтому надо свою жизнь прокакать?
Диана моргает.
— Моя жизнь, мне и прокака… кивать.
— Не будь ребёнком.
— Не изображай взрослого, — огрызается Диана и резко садится. — Ты для этого меня искал? Срать в мозги? Спрашивать про мою маму, будто я мало про неё думаю? Прочитать свои нотации? О, как я по этому скучала!
— Я уже говорил, зачем.
— Тогда пошли меня, как следует, — она пальцем тычет себе в грудь, затем на дверь, — и вали на хер.
— Сама вали! — не выдерживаю я.
— Это. Моя. Комната.
«Это комната на заброшенном складе», — хочу я съязвить, но чудом сдерживаюсь и говорю другое:
— Вот и замечательно. Пообщались. Можешь послать меня ещё пару раз, у тебя это хорошо получается. Пока! Удачи! Всего хорошего!
Я разворачиваюсь и с грохотом открываю дверь. Руки чешутся от желания дёрнуть выключатель — оборвать слои скотча и погрузить каморку в немое забвение.
Но ведь электричества нет.
Она и так застыла в этом немом забвении. В безвременье. В беспространстве.
В темноте и пустоте.
Я отворачиваюсь от заклеенного выключателя и медленно, ощупывая ступеньки, спускаюсь по лестнице.
— Не уходи, — доносится голос Дианы, и следом раздаются шаги. — Пожалуйста. Я… я тут торчу днями и ночами — крыша едет. Сама не знаю, что несу.
Лицо моё будто ошпаривает кипятком. Смысл слов доходит с трудом, обрастая страхом и грустью. Я снова зачем-то вру о «делах», которых не существует, а в голове так и подрагивает образ заклеенного выключателя. Он зовёт. Нет, призывает. И я хочу его услышать. Хочу остановиться, вернуться, вытащить наружу, вырвать из скотча, из себя этот чёртов выключатель со всеми его кишками, мясом и нервами, но какая-то сила, какая-то тупая, упорная сила тащит меня прочь.
1) Я не выспался. Как говорится, мой кофе срочно нуждается в кофе;
2) в первую половину ночи я продрых часа два от силы, и мне снились не заливные луга, а чёрно-белая девушка без лица;
3) вторую половину ночи я безуспешно затыкал протечку в кровеносных сосудах (спасибо, Диана, спа-си-бо);
4) после я дрых ещё минут пять и очнулся с паническим страхом, что куда-то опаздываю и, сколько ни ворочался, успокоиться уже не мог;
5) к утру страх достиг такого уровня, что я напрочь забыл об экскурсии.
Вспоминаю я о ней, когда запыхавшейся пулей вылетаю к гимназии.
Рассветает, и белёсый туман наполняет жёлтое с алыми краями сияние. Пахнет бензином, тарахтят краснопузые автобусы. Все звуки и предметы кажутся сотканными из клочков сна.
— Милый друг, неужели мы имеем счастье тебя лицезреть?
Я вздрагиваю — из дверей автобуса выходит царь Леонидас и оглаживает свою шикарную бороду. Левая половина его лица скрывается в тени, он в чёрной куртке с воротником-стойкой и для препода выглядит слишком круто. Капитан экипажа, отбывающего в ад.
— Здрасте! — Я прикладываю ладонь тыльной стороной к горячему лбу и стараюсь привести мысли в порядок. — Чё-то не очень себя чувствую.
Судя по кислой гримасе Леонидаса, он ни капли не верит, но Артура Александровича и впрямь лихорадит после вчерашнего.
— Температура и всё та-акое?.. — неуверенно добавляю я и, как под гипнозом, направляюсь к автобусу.
Из кармана куртки раздаётся петушиный крик и глохнет в тёплом влажном воздухе, в шуме моторов.
Моя рука на автомате нашаривает телефон и вытаскивает в утренний свет.
Ну да, 8:47. Припозднился.
Шесть пропущенных от Леонидаса, белый прямоугольник СМС…
Мои ноги врастают в землю, и едва уловимое раздражение всхрапывает внутри.
— Артур, — Леонидас грузно сходит на дорогу; в голосе его звучит досада, — ты слышал о такой вещи, как совесть?
— Да-да, её внесли в Красную книгу.
Ветерок окружает Леонидаса клубами тумана и даёт время на раздумья.
«Насчёт денег»?
Вспышкой проносится зловещий разговор с женщиной-коллектором: слежка, угрозы о трупах.
Неужели это никогда не прекратится?
Поначалу я не реагирую на новое сообщение — слишком уж клонит в сон, да и не до разборок, не до ерунды, но затем память воскресает мёртвую девушку. Да, умерла не Диана. Да, чужой человек. Но Диана могла оказаться там, на месте безымянного тела, и я бы ничего не смог сделать. Вообще ничего.
От этой безысходности накатывает гнев и, словно злой дух, захватывает власть над телом. Пальцы вколачивают в экран: «Можно оставить в покое! Или подицию вызвать!».
Стиснув до хруста телефон, я спешу к автобусу. Не то что бы Леонидас столкнёт меня в яму ударом сандалии, как киношный царь Спарты, но доводить новоявленного классрука, наверное, не стоит.
Телефон кукарекает и отображает следующе сообщение.
В глазах белеет от ярости, но тут сотовый выпрыгивает из руки. Меня разворачивают и подталкивают к автобусу.
— Евгений Леонидович?! — Я едва не срываюсь на крик.
— Твой мобильник вместе с совестью внесли в Красную книгу. Получишь после экскурсии.
Леонидас опускает сотовый к себе в карман, а я возмущённым голубем вспархиваю по ступенькам, в проход между синими креслами. Взгляды десятков людей жалят, как пчелиный рой; багровые тени, вытянутые рассветом, хлещут меня по щекам.
Так, спокойно. Все нормально.
Мой кроссовок с хрустом наступает на зелёный медиатор.
Всё нор…
— Арсеньев, где такую косуху оттяпал? — интересуется Ливанова из «Б». — Адресок помойки, плиз.
— Глядите, хэви-металл! — вторит ей Мухонос.
О, Боги, за что?
Ну да, я надел олдскульную куртку Вероники Игоревны. Утром меня занимал не выбор гардероба, а сокрытие улик (то бишь, пореза) от бати.
Между тем свободных мест в автобусе нет. То есть, от слова «совсем». Здесь копошится полтора десятых класса, и остаётся забраться Симоновой на голову или лечь в проходе. Ага. Ну, или я втиснусь на «Камчатку», где разместились «Три Ко» и, судя по подлокотнику в руках Коваля, разбирают автобус на запчасти.
— Жми сюда! — Валентин замечает меня и слабо машет салфеткой. Лицо его бледное, длинные волосы не стянуты в хвост, а висят сталактитами, как у мокрого кота. — Мы подвинемся.
В голосе Валентина проскальзывает неуверенность, словно он боится отказа. И впрямь: внук священника, горе-рэпер и горе-отличница — вариант, скажем так, не очевидный.
— Сын мой?.. — ещё громче зовёт Валентин и сдвигает Гордеек-Коваленок вбок.
— На коленки посади, — советует Коваль. Валентин бросает на него сердитый взгляд и отвечает немецким «dummerweise».
Я сдаюсь и протискиваюсь на крайнее сиденье. На спинке напротив безымянный художник маркером нарисовал паровозик и девушку из XIX века. Надпись под ними утверждает:
Не знаю насчёт Карениной, но один мой вздох, и Гордейко вывалится в проход, потому что я зажат между холодным окном и рюкзаком Валентина.
— Ты мог найти куртку ещё древнее? — спрашивает он. В нос неприятно пыхает перегаром и рвотой, и я машу рукой, гоню запахи прочь.
— Поверь, ты выглядишь и пахнешь куда хуже.
— Издержки производства. — Валентин достаёт новую салфетку и трёт пятно на пиджаке. — Я, тасказать, превращаю своим телом вино в воду.
В голове проскакивает что-то нравоучительное, об алкоголе и молодых организмах, но тут автобус взрыкивает и дёргается с места. Мы с гулом разгоняемся сквозь огненно-белёсые тяжи — навстречу солнцу, рассвету, дню, и бледный призрак гимназии уходит вбок-назад, захлёбывается в тумане.
Это движение в молочной дымке расслабляет тело, но вскоре, словно в насмешку, раздаётся голос Леонидаса:
— «10В». Передаём доклады. Надеюсь, все написали?
У меня возникает желание хлопнуть ладонью по лбу.
Нет, ёкарный бабай, не все. У некоторых вчера была ПОНОЖОВЩИНА… эм, потопорщина.
Валентин не без труда выковыривает листочки из своего рюкзака и вручает Олесе, чтобы та передала дальше.
— Ваша диссертация, мсье АрсенЕв?.. — Валентин выжидательно смотрит на меня.
Я качаю головой.
— Вообще забыл.
— Сын мой, ты про наш китайский так не забудь.
— «Сказал он сто пятьсот раз».
— Поскольку у нас по программе дальше спирты и фенолы, — вклинивается голос Леонидаса, — и поскольку из вас, олухов, никто никогда ничего не читает, мы смотрим учебный фильм. Глазеть в телефон, в окно и на соседей запрещается под страхом пыток испанским сапогом.
— Он это серьёзно? — стонет Валентин и упирается лбом в сиденье впереди. — Неужели хотя бы день нельзя без этой фигни?
Из-под его пиджака выпрыгивает серебряный крестик и блестящим маятником качается в воздухе.
— Гапоненко и компания, биться головой о сиденья рано, у вас впереди диагностика.
Оба десятых класса шумят, как сосны в бурю, но Леонидас это хладнокровно игнорирует: включает телевизор у кабины водителя и запускает чёрно-белый (точнее, коричнево-белый) фильм.
О, Божечки-Божечки-Боже. Эта документалка старее моего бати.
Я с напряжением жду фразы Леонидаса «где домашняя работа Арсеньева», но нет, всё спокойно. Никто Артура Александровича не трогает, никому он задаром не сдался — кроме, разве что, Валентина, который втыкает мне в ухо свой наушник.
Раздаётся мелодия печального пианино. Туман за окнами редеет, и автобус заполняет алый рассвет.
— Красиво… — говорю я Валентину. Он дёргает бровями.
— Вчера накачал.
Низкие лучи солнца нагревают и без того душный салон, и я прижимаюсь виском к прохладному окну. Под грустное пианино в моих ушах проносятся одноэтажные дома: дерево, жесть, шифер. Их сменяет березняк в огненных полосах, сквозь который — параллельно с нами — бежит лось.
Я машинально тяну руку в карман, чтобы сфотографировать рогача. На свет вылезает обёртка от «Picnic», нитка, чёртов палец, билет, монета в пять рублей, фольга от жвачки «Dirol»…
Ах да, мой телефон взят в заложники.
Ну и ладно. И прекрасно. Хотя бы на следующие шесть часов Артура Александровича не побеспокоят СМС из-за чужих долгов.
Кто вообще сейчас пишет СМС? Когда люди изобрели «ПочтампЪ», «WhatsApp», «Telegram» и ещё с десяток соцсетей и приложений.
Те, кому чаты малопонятны или неизвестны? Старички «за тридцать»?
Из переднего конца автобуса доносится «кукареку», и я не сразу догадываюсь, что на мой сотовый пришло новое сообщение. Солнечное сплетение скручивает от тревоги. Леонидас охлопывает себя и достаёт из кармана брюк простенькую раскладушку. Сводит брови, когда понимает, что «кукареку» издаёт другой мобильник, и смотрит на меня.
Ну вот да. Ещё СМС используют люди с древними телефонами «не-ставится-ни-одно-приложение».
Вроде, «Нокиа», посапывающего на матрасе Дианы.
Я цепенею.
Диана.
Мой кошелёк, с которым она ходила в аптеку.
Кошелёк, который я не взял.
Забыл. Тупо забыл.
Да ей и нужнее.
«Насчёт денег».
Я впиваюсь ногтями в спинку переднего сиденья и зажмуриваюсь.
Ладно, если это Диана, она всё поймёт. Обычная ситуация. Мы не общались толком пару лет, я вчера огорошил её появлением, а сегодня отдинамил. Диана всё поймёт.
Мой телефон ещё раз кукарекает из кармана Леонидаса, и тот вертится как собака, которая ловит собственный хвост.
Конечно, Диана поймёт. Диана ведь такая понятливая.
Конечно!
Я вскакиваю, в лицо ударяет краска.
— Кто-нибудь знает новый телефон Фролковой?
— Он опять? — спрашивает Олеся.
— Достал уже со своей Фролковой! — вторят ей.
В автобусе поднимается гомон. Коваль добавляет шума, радостно топая на месте.
— Тихо! Тишина! — прикрикивает Леонидас и недобро глядит на меня. — Милый друг, сядь, пожалуйста, и смотри учебный фильм.
— Может, вы в курсах? Вам же наверняка известно, как… как классному. Хотя бы последние цифры. Тупо сверить.
Лицо Леонидаса напрягается.
— Артур, я твой преподаватель, а не телефонный справочник. Номер ты можешь узнать сам…
— Так мой мобильный…
— … ПОСЛЕ окончания экскурсии, — задавливает он голосом. — Но никак не во время. Сядь.
В тоне его проскальзывает раздражение, и я обречённо подчиняюсь. По салону растекается низкий гул разговоров, который то поднимается, то тает в рёве мотора.
Окна запотевают от дыхания, в салоне копится духота — такая, что хоть раздевайся. Я машу на разгорячённое лицо, но это слабо помогает. Валентин долго смотрит на меня, полуоткрыв рот, но говорит не сразу — будто ещё секунду-две раздумывает:
— Так ты её нашёл?
В его словах звучит некий вызов, и я придуриваюсь, что не понял:
— А?
— Ты несколько дней не отвечал, мне подумалось…
Автобус натужно притормаживает, и лицо Валентина пепелеет, напоминая фото мёртвой девушки.
Я мотаю головой, и жуткий образ размывается.
О чём там спрашивал Валентин? Нашёл ли я Диану? Ну, да. Не то что бы она пропала без вести, но я сделал это. Разыскал человека в целом городе. Артур Александрович Арсеньев. Гимназист, блин. С вечной «почти парашей» по русскому.
— Да. Она такая…
«Бешеная сука», — хочется закончить мне, но внутренний голос подсказывает слово «Замученная».
— Прости?
— Диана, ну… — Я прочищаю горло и добавляю громкости: — Ей тяжеловато.
— Прости?
Так, либо у меня проблемы с дикцией, либо у Валентина со слухом.
— К ней очень подходит анекдот про бассейн с говном и пылающий велосипед.
— Это какой?
— Ну где всё в говне и… и в огне. И всё плохо.
Валентин, судя по лицу, тему решает не развивать.
— Сын мой, это называется карма.
— Не надо так говорить.
— «Ибо приидёт Сын Человеческий, — с тупым упрямством продолжает Валентин, — во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его. Истинно говорю вам: есть некоторые…».
— Валь! — раздражённо обрываю я. — Так — не надо тем более, если…
— Артур! — обрывает уже Леонидас. — Понимаю, ниже твоего достоинства смотреть учебный фильм, но не мешай остальным. Хоть они ответят по теме урока.
В голосе Леонидаса сочится такой яд, что мне делается ещё жарче. Коваль гыгыкает и шепчет Олесе на ухо. Та прыскает.
— Гордейко и вся остальная «Камчатка», — гремит Леонидас, — вас это тоже касается. Ещё звук, и поедете на крыше.
— Мы согласны! — радостно заявляют Коваль и Олеся. Классы ржут.
Валентин запихивает голову в рюкзак, и мне хочется последовать примеру. Так жарко и неловко после слов Леонидаса, так многолюдно и душно в автобусе, что спина взмокает, а над верхней губой выступает испарина. Я вытираю лоб, шею, снимаю куртку и с облегчением забрасываю на багажную полку. Из кармана показывается что-то чёрное, проблёскивающее.
Я прищуриваюсь: птички, металл, синий пластик…
Тело наслаждается прохладой без лишней одежды, а в голове проносятся мысли-облачка: вот брелок Вероники Игоревны, который я так и не выкинул и который странным образом воссоединился с её курткой. Вот спиральный ключ с синим ушком, который неизвестно что открывает. Вот дремлют вороны на брелоке.
Меня пробирает озноб. Птицы ведь так не спят. Если им мешает свет, они прячут головку под крыло, а с закрытыми глазами, как на браслете, выглядят… выглядят мёртвые.
Я вытягиваю руку и заталкиваю чугунные трупики поглубже в карман куртки. Исчезни во тьме, странный малыш.
— Был стриптиз для бедных? — замечает Валентин моё разоблачение. — А где музыка? О-ой, только не поворот, только не пово…
Автобус ныряет под эстакаду, в еловый туннель Приморского шоссе, и салон погружается в тень. Валентин стискивает зубы, будто сейчас из него хлынет ужин-завтрак-обед.
— И поделом, юный алкоголик. — Олеся игриво гладит Валентина по плечу, но взгляд её куда серьёзнее, чем жесты и голос. Валентин через силу огрызается:
— Сказала юная Далила. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.
Олеся смущается и разглаживает юбку на коленях. Вряд ли она понимает, кто такая Далила, да и я тоже, но переспрашивать Валентина ни у кого желания нет.
Я вполуха слушаю лекцию Коваля о пиве, а сам смотрю на куртку Вероники Игоревны. Образы дохлых птичек не выходят у меня из головы.
— Чё вам приходит в голову, когда… при словах про браслет из мёртвых воронов.
На лицах «Трёх Ко» выстраивается градиент растерянности.
— Что готы не в моде?.. — предлагает Олеся и чешет пухлым пальчиком нос.
— А ещё?
Она задумчиво вытягивает губы трубочкой.
— Вуду! — восторженно гадает Коваль. — Зомби-вуду!
— Погугли, — советует Олеся.
Я машинально сую руку в карман и вспоминаю, что сотовый по-прежнему у Леонидаса.
— Погуглишь? — прошу Валентина.
— У «Теле2» тут плохо ловит.
— Мои конечности сойдут за антенны.
В доказательство я, как мельница, машу руками. Карский из 10Б замечает это и показывает мне средний палец, а Валентин неохотно вынимает сотовый, но потом передумывает:
— Говорю же, нет сигнала. Мы на Приморке уже.
Я не достаю миллиметра-двух до «Яблофона» — телефончик уезжает обратно. Мои брови в удивлении выгибаются. За окнами в самом деле раскинулся лес: густой реликтовый ельник, который рдеет в утренних лучах. И всё же возникает ощущение, что Валентин врёт, и врёт не подумав, а в последний момент — неожиданно для самого себя.
— Тадыть мой возьми, — предлагает Коваль. — «Мегафон» принимает.
Я благодарю его, и Валентин с ещё большей неохотой передаёт сотовый Коваля. В малопонятном логотипе «ManIon» латинскую «I» изображает одуванчик, развеиваемый ветром. На корпусе блестит перламутровая наклейка «1 месяц = 1 подзарядка».
Так долго?
Странно жить в мире, где телефоны неделями обходятся без розеток, но ты упорно хранишь свечу-другую на случай блэкаута.
Может, «ManIon» и не чета айфону по известности, но вот я поднимаю руку вверх, когда Леонидас отворачивается, и ловлю 3G.
«браслет из мёртвых воронов».
«найти».
Сеть пропадает.
— Зараза!
Хрустя шеей, я жду возвращения значка 3G и повторяю попытку. На этот раз страница грузится.
Возможно, вы имели в виду: браслет из мёртвых вороков
Результаты поиска
Все результаты
Вороков, Владимир Халидович — Википедия
https://ru.wikipedia.org/wiki/Вороков,_Владимир_Халидович
Владимир Халидович Вороков (2 января 1936, Нальчик, Кабардино-Балкария) российский режиссёр документального и игрового кино, является …
Не найдено: браэлет мёртвых…
Страница Ворокова на Кинопоиске, советская этнография, англоязычные статьи на страницах универов…
Я проглядываю эту идиотию, пока до меня не доходит, что в запросе опечатка: буква «Э» этаким диверсантом пробралась на место «С» в слово «браслет», а в «воронах» «К» подменила «Н». Я с досадой исправляю несуразицу и снова шмякаю по «Поиску».
В продаже Браслет викингов Вороны Одина | доставка по России
https://runa-master.ru › Кельтские украшения › Браслет тотемный «вОроны»
В наличии
Браслет Вороны Одина из сериала Викинги. Каждое наше изделие … смертью и миром мёртвых, с землёй и небом, наделяют шаманским могуществом.
Н-да, не намного лучше.
Я разочарованно цокаю, и Коваль советует, вытянув указательный палец (ноготь обгрызен) к потолку:
— Попробуй через библиотеку.
— Чё?
— Какую-нибудь большую. Мобыть, Александрийскую? — Коваль задумчиво шамкает губами и кивает. — Самая крутая.
— Кирюшенька, солнышко, её спалили ещё римляне, — напоминает Валентин. — И на каком языке он её читать будет? Арамейском?
Коваль невозмутим:
— Тадыть Ленинскую. Не самая крутая, но самая большая.
Некоторое время мы с удивлением смотрим на него, затем я перехожу на сайт государственной библиотеки и повторяю запрос.
ПРОГРЕСС 10%
ЭБ ССГБ — КАРТОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ЭБ ССГБ — ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ДИССЕРТАЦИЙ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ЭБ ССГБ — НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ПРОГРЕСС 40 %
ЭБ ССГБ — РУКОПИСНЫЕ МАТЕРИАЛЫ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ЭБ ССГБ — ИЗОИЗДАНИЯ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ЭБ СГСБ — ПЕРИОДИКА: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ПРОГРЕСС 100 %
ЭК ССГБ — ЭЛЕКТРОННЫЙ КАТАЛОГ: НАЙДЕНО 1 ЗАПИСЕЙ
ЭБ ССГБ — СТАРОПЕЧАТНЫЕ КНИГИ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
ЭБ ССГБ — УНИВЕРСАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ: НАЙДЕНО 1 ЗАПИСЕЙ
ЭБ ССГБ — НАЦИОНАЛЬНАЯ КОЛЛЕКЦИЯ: НАЙДЕНО 0 ЗАПИСЕЙ
Я нажимаю по ссылке электронного каталога.
Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой. Мои омичи: ежемесячный бюллетень о жителях Омской области издательства «Вечерний Омск» и Комитета по культуре и искусству администрации Омской обл., 2002, № 4 (7 апр.)— / учредитель: трудовые коллективы издательско-полиграфического комплекса «Вечерний Омск». — Омск, 2002 — . — 42 см.
Периодика.
ЭЛЕКТРОННЫЙ РЕСУРС ОТСУТСТВУЕТ
Скорчив телефону недовольную мину, я тыкаю в «Универсальное собрание».
Конаков, Василий Александрович.
Язычество народов в устье Оми с VI тысячелетия до н. э. по XIII век н. э / В. А. Конаков; АН СССР, Отд-ние истории, Ин-т археологии. — М.: Наука, 1986. — 382,[1] с., [2] л. ил.: ил.; 23 см.; ISBN (В пер.) (В пер.): 3 р. 20 к.
Цитаты из текста:
• стр. 191
океану. Птицы. Композиция с птицами сохранится до XIX в. и отразится, как мы уже видели, в орнаментике оконных наличников, домашней утвари, украшений (кольца, браслеты, ожерелья и др.) Западной Сибири. По всей видимости, эта традиция берет начало ещё в языческих верованиях, где птицы (сороки, орлы и др.) олицетворяли светлых богов и приносили
• стр. 230
Ворон с древних времён пользовался дурной славой. Считалось, что образ чёрной птицы принимают домовые, черти. В ворона перевоплощались души плохих людей («чёрная» душа — «чёрный» ворон). Дом ведьмы можно было узнать по сидящему на нём ворону
• стр. 249
ворон). Чтобы отпугнуть гибельные силы, убитых воронов вешали в конюшне, в хлеву. Пользовались успехом обереги с изображением мёртвых птиц. Согласно поверьям, чёрт, увидев в образе мёртвой птице погибшего собрата, старался держаться от жилища как можно дальше
Я пару раз перечитываю текст, пока его смысл не проступает из марева букв. Оберег? Пускай оберег. Что-то такое и представлялось, хотя Вероника Игоревна вряд ли покупала браслет для защиты от тёмных духов и, скорее, руководствовалась соображениями вроде «Ух, какая красивая штучка».
Телефон возвращается к Ковалю, я — к созерцанию пейзажа. Дорога сужается, и лес подбирается к самым окнам: скребёт-шуршит по стеклу; помаргивает солнцем сквозь кроны деревьев.
Знаете, Приморское шоссе обалденно старое. Оно лет шестьдесят уже уводит машины к плотине, пустыни и туннелям на материковую часть полуострова, и, Богом клянусь, в этой дороге скрывается нечто потустороннее. В советские времена тут возили заключённых ГУЛАГа, и Приморское шоссе превратилось народными устами в Шоссе Ангелов. Потому что летом тела жрут мошкара и гнус, а зимой лютый холод — шансов выжить ноль. Днём это не так заметно, а ночью… Помню, в третьем классе мы заплутали с Дианой по лесу и вышли на Приморку, в её тягостную, неприятную полумглу. Темнота клубилась впереди, темнота клубилась позади, сбоку чернел обрыв. За ним, далеко внизу, пульсировали огни города. Повизгивал ветер, мелькали бельма фар. Мы шли по обочине, и, казалось, очередная машина сшибёт нас, раздавит. Диана, как малыш, вцепилась в мою руку. Она до жути боялась остаться одна — там, на этом мрачном шоссе. Она всегда боялась оставаться одна. Смешно: Диана, которая съехала стоя с Холма Смерти, которую почти ничего не пугало, страшилась лишь одиночества, и одиночество её настигло.
Словно поддавшись моим мыслям, справа мелькает автобусная остановка, за которой, под розовато-золотистым небом, за сизыми елями и промозглым туманом, сгнивает дом Дианы. Мне странно и больно, что он там и что я проезжаю мимо, когда Дианы внутри нет. Будто давным-давно нарушили законы физики, и пространственно-временной континуум в этой точке лопается от напряжения, от неразрешимого противоречия. Трещит по швам.
Неприятный порез от Дианы и несостоявшийся спуск с Холма смерти. Наша невнятная переписка — годами, пятилетками — и неловкий, безумно неловкий разговор вчера. Неказистая каморка на складе и нежилой дом. Неизвестная девушка без лица и ненормальная Диана, которая штурмом берёт машину коллекторов. Эта реальность неслучившегося, необратимого, непоправимого встаёт вокруг меня и внутри меня лесом «не». Зудит, раздирает, огнём выедает солнечное сплетение и опаляет щёки. Я сажусь удобнее, но не могу успокоиться. Смотрю в окно, на экран телевизора, а в голове каруселью мелькают образы: встреча накануне, Диана, Вероника Игоревна, их пустой дом.
Спина и бедра затекают, я вытягиваясь, но сиденье впереди мешает и превращает поездку в маленький ад. В ад Дианы, которой некуда идти и не к кому обратиться. В ад Дианы, которую не защитили никакие обереги. В ад Дианы, которую я попросил оставить меня в покое.
Я подбираю ноги под себя, снова вытягиваю, но мышцы ноют, и сердце ноет, и моя рука нависает над местом пореза.
— Ты чего? — спрашивает Валентин.
Я качаю головой. Действие ещё не осозналось, не пробежало электрическим импульсом по нейронам и только копится, копошится внутри. Мне хочется выключить мысли. Мне хочется отвлечься, потушить невидимое пламя в груди, и на пределе этого желания — там, где оно, подобно графику экспоненты, устремляется к бесконечности — мои пальцы падают на ткань рубашки и со всей мочи вдавливаются в рану.
Узкой грядой мы поднимаемся к скиту. На отвесных склонах колоннами растут сосны: боком, жопой, корнями, под острым углом, под тупым углом, едва не горизонтально. Много деревьев вырвано, будто прошёл ураган, и стволы не падают на тропу по одной причине: сухая, мёртвая крона вцепилась в живую крону соседей, словно выпрямится, упрётся корнями в землю — поглубже, поровнее — и снова укроется зеленью хвои, и снова потягается с сородичами.
— Окна заколотили, росписи… — Отец Николай показывает на горчично-жёлтую церковь, которая мелькает за стволами, и набирает полную грудь воздуха. Ему словно не хватает дыхания: лицо бледно, очки съехали на кончик носа. — Росписи закрасили.
Несмотря на разницу в летах и телосложении, я выгляжу не лучше: на лбу испарина, рот открыт, и порез болит от каждого движения.
Ну, сам виноват.
— Отопления не было. — Отец Николай тяжёлыми шагами достигает вершины. — Лежанок не было. Спали в одежде, на полу. Конечно, болели.
Мы разбредаемся по асфальтной площадке перед церковью. Минутная стрелка на башенных часах дёргается около двенадцати, между оконцами дремлют лики святых. Выше блестит купол, золотом отражая чистое небо; ласково греет солнце. Весна, свежий воздух. Покой.
— И так каждый скит, — продолжает отец Николай, и даже его благостный голос звучит чужеродно в этом безмятежном месте. — Или карцер из него делали, или штрафной изолятор. Пустынь передали в управление Южного лагеря. А наш с вами посёлок Стрелецкий гордо назывался Северным Стрелецким лагерем особого назначения. Сейчас мы зайдём в церковь и посмотрим рисунки заключённых, но будем все молчать, потому что…
— Потому что играем в молчащую Фролкову? — говорит Коваль и подмигивает мне.
Я усмехаюсь незамысловатой шутке.
— Потому что, Кирюш, Захарьевский скит — скит строгого поста, — заканчивает дед Валентина, подмигивает и мизинцем возвращает роговые очки на переносицу. — А ещё обратите внимание на печку в углу, я потом расскажу, в чём её секрет.
Красные дверцы скрипят, когда отец Николай гурьбой ведёт классы внутрь.
От подъёма к скиту на меня навалилась такая слабость и духота, что я вяло машу рукой и ухожу к краю смотровой площадки. Лицо обдаёт прохладный ветерок. Далеко под ногами, под холмом, тянутся торфяные болота: лужицы, ручейки и озерца цвета спитого чая. Тут и там их прорывают брызги первой зелени, а за рекой и до самого горизонта колышется бескрайнее море сосен. По нему плывут тени облаков: отражаются в воде, укрывают город и море за ним — уже синее, настоящее.
Знаете, Северо-Стрелецк выглядит очень красивым отсюда. Красивым, тихим и грустным. И не от мира сего.
Не знаю, дело ли в ГУЛАГе, в революции или во Второй Мировой, но время оставило в нашем городе незавершённость, прелестный изъян. Вы легко поймаете это ощущение, если окинете взглядом полоски улиц, которые стекаются к морю, эти колдовские леса, эту верфь, которую так и не достроили; бараки окраин, купеческие дома центра и «Лего» новостроек. Чувствуете? Не то озноб, не то холодок пробегает по загривку. Будто на ваших глазах видимый мир ускользает в изнанку.
— При всем том треше, — раздаётся за спиной голос Валентина, — который устроил здесь ГУЛАГ… Ты изгавнялся. — Он резко меняет тон и упирается пальцем в бурое пятнышко на моей рубашке.
Молнией раздирает боль. В глазах белеет, ноют зубы, и пару секунд я не шевелюсь, не дышу. Валентин брезгливо растирает кровь между большим и указательным пальцами.
Ну да, поскольку Диана зарезала Губку-Боба, я нарядился в полосатую (чёрную с синим) рубашку. Как вы поняли, под тканью моя рана: а) болит, б) протекает, в) в шоке после тычка Валентина.
Я промаргиваюсь и смотрю на пятнышко. Оно влажное, оно тёмно-тёмно-красное, от его вида меня ведёт в сторону и мутит.
Снова наденем куртку, Артур Александрович?
Как, если она осталась в автобусе?!
— Кетчуп, — неуверенно выговаривают мои губы.
Валентин поспешно достаёт из рюкзака салфетку и протягивает мне. Я изображаю, что вытираю «кетчуп», а сам едва не мычу от боли. Видно, это отражается на лице, и Валентин хмурится — чувствует неладное.
Надо его отвлечь. Как сквозь туман, я оглядываюсь по сторонам.
— А не может быть, что Вероника Игоревна в одном из этих скитов?
Жёлтые, как янтарь, глаза Валентина расширяются. Взгляд их по-прежнему прикован к пятну. Забавно: человек, который обтошнил все кусты морошки, беспокоится о чужом здоровье.
— Кровь, — шепчет он.
— Да фиолетово. Наверное, поцарапался. Дай сюда! — Я забираю ещё одну салфетку и усиленно тру пятно. Глаза щиплют слёзы. — Спасибки. Насчёт…
— Ты что? Ты плачешь?
Забавно. Я бы не донимал Валентина в такой ситуации, а он…
Потому что он добрее к окружающим?
Я задираю подбородок вверх и пошире открываю глаза.
— Соринка. Всё норм. Так… насчёт Вероники Игоревны?
— Прости?
— Вероника Игоревна, скиты?.. Тут батальон китайцев заблудиться может, никто их не найдёт.
— А-а… — Валентин скребёт щеку и с трудом отводит взгляд от бурого пятна. — Не знаю. Полиция была бы в курсе. Деда они точно спрашивали. Да свалила она. От рептилии твоей. Ты бы не свалил?
Я морщусь.
— Диана — не «рептилия».
— А её осьминоги?
— Осьминоги — головоногие моллюски. С рептилиями у них общего ноль.
— То есть, называть её головоногим моллюском?
— Валь!..
— Валю мутит. В особенности от разговоров про этих двух…
Он с трудом не заканчивает фразу.
— Не надо было вчера столько бухать, — с укоризной говорю я.
— Если бы кто-то отвечал на звонки, а кто-то другой не смотрел свои баттлы, а кто-то третий не засела с уроками… то кто-то, м-м… четвёртый мог бы придумать и более интересное занятие.
В голове товарным составом проносятся воспоминания: вечер, клубы пара, Диана.
Я отворачиваюсь, точно физическим действием сбегу от этих образов. Кроме нас, на площадке разговаривают отец Николай и Леонидас. Они странно похожи и различны: борода Леонидаса коротко острижена и вылизана до блеска, борода отца Николая взлохмачена и подметает внушительный живот. Жесты Леонидаса резки, черты напряжены. Дед Валентина двигается мягко и часто замолкает, чтобы перевести дух. Нездорово-бледное лицо осунулось, исказилось словно от боли.
— Чё там за контры? — спрашиваю я.
Валентин прищуривается. В глазах его проступает тревога.
— Жена, дочь… развод… кризис среднего возраста. Не знаю. Они в пустыни живут. И помогают по хозяйству в отличие от твоей Мадам Кюри.
— Зато на уроках у неё интересно.
— Мари Кю-ури, — с нарочитым французским «р-р» выдаёт Валентин. Отворачивается от деда, снимает с хвоста волос серую резинку и прикусывает. — Ирэн Кю-ури. Пьер Кю-ури. Бу-э-э-э-э.
— А сюда она приходила?
— Кто?
— Конь в пальто!
— Я, по-твоему, журнал её приходов-уходов веду? — Валентин морщит лоб, будто вспоминает. Его руки собирают волосы в хвост отточенными до автоматизма, какими-то женскими движениями. — Ну, было, кажется. Только не здесь, а внизу, где инсталляция.
— Чё?
Валентин закатывает глаза, но его опережает голос деда:
— … зато в 2008, когда монахи восстанавливали Захарьевский скит, здесь нашли сразу несколько групповых захоронений. Сейчас мы пойдём вниз, — отец Николай показывает на деревянную лестницу, которая спускается с холма, — и выйдем как раз к старым выработкам торфа. Администрация лагеря использовала их для захоронения тел, а один современный художник — для необычной инсталляции.
Валентин обеими руками показывает на отца Николая, мол, вот и объясненьице подоспело, и мы направляемся следом за классами.
Топот десятков ног качает лестницу. Она скрипит, осыпается пылью и щепками. Метрах в семидесяти ниже поблёскивает сукровица болот: отражает небо, холм, облака, кружит голову.
— Она здесь тупо гуляла? — спрашиваю я Валентина и едва не промахиваюсь мимо шаткой ступеньки. — Или чё-то делала? Искала?
— Обычно они ищут у нас смирения.
— «Они»?
Валентин неопределённо отмахивается, будто сам не до конца понял, что имел в виду.
Гомоня, классы спускаются к подножию холма. Здесь берёт начало ржавая, полузаросшая узкоколейка. Чёрные шпалы минут восемь петляют по хвойному лесу и вылезают на болотистую местность. Под ногами хлюпает, узкоколейку сменяет настил из берёзовых стволов. Мы идём по нему между бурыми отвалами торфа, между отражениями деревьев и синего неба.
— Как я говорил, религиозные обряды преследовались особо, — продолжает отец Николай и платком вытирает со лба искристые бисерины пота. — За исполнение треб мирянам удлиняли срок, духовных лиц… их расстреливали.
Трава и кусты уходят под черноватую воду. Пахнет сыростью, плесенью, гнилью. Берёзы мелькают островками — тёмные, сухие, выпитые без остатка мхом и паутиной. Классы добираются до обугленного кирпичного барака, и за ним показываются могильные плиты. Они веером расходятся к горизонту. На каждой выгравированы чёрно-белые фотографии в человеческий рост: люди в профиль и анфас — как в кино снимают преступников. Молодые и пожилые, усатые и бритые, священники, монахи и военные, мужчины и женщины — они смотрят с болотных кочек, с полузатопленных низин, и их застывшие взгляды пронизывают мою спину, скручивают шею, передёргивают моими плечами.
— Это сюда ходила Вероника Игоревна? — спрашиваю я Валентина и показываю на могилы.
Он вяло кивает.
— Начальство лагеря, — продолжает отец Николай и задумчиво обводит взглядом инсталляцию, — не придумало ничего лучше, как бросать тела прямо в болота. Так что заключённые добывали торф по колено в мёртвых товарищах. Ну и, конечно, заражения, тиф, столбняк…
— Да… какая чушь! — в сердцах перебивает Леонидас. Он нарочито держится подальше от отца Николая, как знакомые люди после ссоры делают вид, что они «не с этим». — Не будет никто никого заставлять работать… в трупах. Тут вокруг болото — один шаг и человек сам пропадёт без следа. Что вы им головы сказками забиваете?
— Что же плохого в сказках? Мы все на них росли.
— Обычно сказки не разрушают семьи.
Классы посматривают на Леонидаса, шепчутся. Отец Николай миролюбиво поднимает ладони.
— Некоторые решения близких людей тяжело принять, — говорит он, — но, возможно, для них так лучше. На всё воля Божья.
— Послушайте, вы… — огрызается Леонидас. — Идите, забивайте головы кому-нибудь ещё!
Валентин черствеет лицом, но его дед спокоен. Отец Николай поправляет очки, которые вновь съехали на кончик носа, и приглашает классы внутрь барака. Леонидасу остаётся последовать за ними.
Я улучаю момент и ухожу по сухим островкам — промеж могильных плит, за ржавую поросль затопленных берёз.
Воздух насыщается влагой — плотнеет, тяжелеет, как мокрая губка. Звуки гаснут, смолкают птицы.
Безмолвие, безветрие, солнце.
Что здесь искала Вероника Игоревна? Уж явно не смирения. Люди, которые сжигают уведомления коллекторских агентств, ищут чего-то другого.
Впереди показывается синяя табличка с названием инсталляции.
Памяти жертвам репрессий
Василий И. Романов
«Больше никогда…»
Слева и справа мелькают чёрно-белые лица: профиль и анфас, профиль и анфас. В нижней части снимков напечатаны короткие биографии, они кончаются одними теми же словами: «Расстрелян».
«Расстрелян».
«Расстрелян».
Что-то останавливает меня у очередной плиты.
Новосёлова Татьяна Антоновна
Род. в 1896 году в селе Бадоево близ г. Омска
Одна из первых русских женщин-радиологов. Занималась радиометрической съёмкой в Алтайской губернии и проблемой радиоактивного распада в природных источниках минеральных вод.
Расстреляна в 1929.
На фото застыла некрасивая, полноватая женщина. По серой щеке ползёт улитка, и в целом выглядит Татьяна Антоновна так, будто прожила не тридцать с небольшим, а лет пятьдесят — будто слишком много невзгод цепями проволочились по её лицу.
К ней Вероника Игоревна приходила? Из-за радиологии? Как идут на могилу кумира?
Я не уверен, что Вероника Игоревна любила Диану, но химию-физику Фролкова-старшая обожала стопудово. У них дома всегда, будто сталагмиты, нарастали пачки научных журналов, упаковки пробирок, мешалок и тому подобная красота. Спорю, не пройдёт и пары месяцев, как Вероника Игоревна снова будет впихивать в молодые, неокрепшие умы всю таблицу Менделеева с лантаноидами, актиноидами, супер-пуперактиноидами…
Пока Диана прячется в каморке.
Я вспоминаю заклеенный выключатель, и меня пробирает дрожь. Может, мы уже и не дружим, и Диана больше раздражает, чем умиляет, но хотелось, чтобы у неё такого в жизни не было.
Только как тут поможешь? Деньгами? Диана и кошелёк всучит обратно, она для этого слишком гордая.
Отыскать её маму? Но я же не полицейский. Да, я нашёл Диану, но та и не особо пряталась. Да и что мне известно о Веронике Игоревне? Гимназия, вокзал. Пустынь. Электив. Расстрелянная женщина-кумир из начала XX века.
Из начала XX века и Омска.
Ом-м-м-ска
О-ом-мс-ск-ка.
Это одинокое слово повисает в голове, звенит колоколом. Кажется, оно вот-вот наведёт на другую ассоциацию или мысль, но тут я локтем задеваю что-то мокрое.
Прекрасно, бурое пятно на моем боку выросло до теннисного мяча.
Наверное, раны от топоров зашивают. Наверное, обрабатывают лучше «хлоргексидина», которым чистят ванны и стекла.
Я оглядываюсь в полураздражении-полупанике, не заметил ли кто конфуза, и — всё не слава Богу — вижу Леонидаса. Он идёт ко мне широким шагом, засунув руки в карманы куртки. Какой-то рок-певец, а не классный руководитель.
— Милый друг, — проносится голос над безликой равниной, — окажи честь поговорить?
— Сорян, одну минуту! — Я поднимаю вверх указательный палец и ещё раз оглядываю пятно. Нужно в волшебную комнату. Срочно. Или за курткой. Срочно. Или в бомбоубежище. Или чтобы в новостях объявили: так и так, Артур Александрович улетел в Гондурас.
— Сейчас, милый друг, сейчас.
— Ну минуточку… — Я как можно быстрее иду к бараку.
— СЕЙЧАС!
Голос Леонидаса звучит так, что мои ноги врастают в настил.
— Евгений Леонидович? — Я изображаю саму невинность и встаю боком, скрывая кровь. Ноздрей касается смутно знакомый запах, и молнией пронзает воспоминание: год назад, коридор гимназии, мимо идёт Диана. Именно мимо — будто я призрак, будто меня там нет. Пряди её волос — ещё длинных, ещё рыжих — поднимаются от движения и щекочут мою скулу. Прикосновение столь отчётливо, будто это происходит сию секунду, и запах шампуня — манго и ананас — отчётлив, как никогда. И, как никогда, вымораживает это несоответствие: едва уловимое прикосновение и пустота, холод в глазах Дианы.
— …тур, ты меня слышишь?
Что Леонидас спросил? О докладе? О домашке? О моих опозданиях? Что??? Почему в гимназии учат всякой дребедени, а не тому, как вести себя в подобных ситуациях?
— Я что говорил по поводу хождения по одиночке? Ты не понимаешь слова «болота»?
— Тут… тут мостки.
В доказательство я стучу носком кроссовки по берёзкам. Стволы скрипят, и между ними собираются лужицы. По спине, по затылку заползает холод, и запах Дианы просачивается в щёлочки между воспоминаниями и реальностью. Густеет. Плотнеет. И скула зудит — будто волосы Дианы в самом деле щекочут меня.
— Где доклад по полимерам?
Я зажмуриваюсь. Дианы тут нет. Это запах. За-пах. Кто-то моет голову таким же шампунем. Может, Леонидас. Почему нет? Люди покупают одни и те же товары в одних и тех же магазинах.
Откуда же такое чёткое ощущение, что меня касаются волосы Дианы?
Откуда такая каша в мыслях?
— Артур?
Я открываю глаза: никаких Диан, никаких призраков. Разве что Валентин, который подходит по чавкающей, полузатопленной траве, демонстрирует не очень живой вид.
— Где доклад?! — не унимается Леонидас.
Доклад? Доклад! Доклад на пути между всемирной паутиной и десятью листами А4. Что тут скажешь?
— Он, типа, подзадержался.
— И чем ты вчера занимался?
Искал Диану. Да, для преподавателя это не аргумент, но все же. А ещё с учёбой получалось бы легче без чёртовой дисграфии. Попишите всякую учебную муру, когда от каждой буквы у вас ноет голова. Но и это не аргумент.
— Милый друг, — Леонидас оглаживает бороду, — ты не оставляешь выбора.
— Чё?
— Поставить в журнал двойку.
Валентин подходит вплотную и поднимает руку, как на уроке.
— Да будет доклад. — Я нервно хихикаю. — К следующей химии.
— ЭТО, милый друг, нужно было сделать ВЧЕРА.
— Ох, простите, моя машина времени на техосмотре.
Леонидас прикрывает глаза и долго молчит. Наконец он поворачивается к Валентину, который встал рядом и тянет руку к небу.
— Ты что-то хотел?
— Да. Не знаю, с чего вы грубили моему деду, но ему сейчас плохо. В следующий раз, пожалуйста, ведите подобные разговоры через меня.
С минуту Леонидас смотрит на Валентина: молча, тупо, будто не понял слов. Наконец устало трёт глаза.
— Валентин, милый друг… во-первых, я твой классный руководитель. Я тебя старше. Как и где вести разговор с твоим дедушкой, я, как взрослый человек, решу сам.
— Вы это Богу скажите, — выскакивает у меня.
Леонидас с удивлением оглядывается.
— Что-что?
— Богу! — с напором повторяю я. — Когда вас судить будут на том свете, вы Богу скажите, что вы старше. И что вы классный руководитель. И что это даёт вам право говорить, как вам хочется и с кем вам хочется.
На секунду или две воцаряется гробовая тишина. Воздух будто электризуется, моё лицо сводит от напряжения…
— Во-вторых. — Леонидас спокойно смотрит на меня. — Жду доклад. Принесёшь, тогда исправлю двойку.
Валентин открывает рот, поднимает руку, но Леонидас отрезает:
— Оба — свободны.
Он демонстративно идёт к бараку, а я не двигаюсь, я до эйфории ошалел от собственной наглости.
— Лихо ты вжарил. — Валентин поворачивается ко мне и с тревогой всматривается в пятно. — Тебе не надо в больницу? К хирургу, там, к патологоанатому?
Доля истины в этом присутствует: Артур Александрович ощутимо подтекает. Может, и впрямь к врачу? А Диана со своей конспирацией и топором пусть отправляется подальше. Скажу, порезали бандиты, или нож соскочил с хлеба, или инопланетяне изучали человеческую анатомию…
Пауза затягивается.
— Все путём. — Моё лицо изображает безмятежность. — Чё там в бараке?
Я направляюсь за Леонидасом. Валентин следует за мной и по-прежнему таращится на пятно крови.
— Там дохлая мышь, и она как-то подозрительно на всех смотрит. — Он задумывается и добавляет: — В церкви есть аптечка.
— Всё нормально.
Я демонстративно касаюсь пальцем липкой, влажной раны и, конечно, на коже отпечатывается красный кружок. Валентин смотрит на меня, как на идиота.
— Давай-ка деда наберу и сцыганю аптечку.
Из барака вываливаются классы, на узком настиле возникает пробка.
— Не надо никому звонить, — прошу я и, уступая дорогу Шупарской, едва не падаю. — Блин!
Валентин отмахивается, достаёт телефон, и на миг хочется принять эту помощь. Расслабиться, успокоиться, дать другу позаботиться о себе. Но потом Валентин поднимает взгляд — колючий, насмешливый взгляд человека, который делает что-то специально, назло. Который не помогает, а тревожит, беспокоит, бередит.
К моему горлу подступает раздражение:
— Ты себя видел? В гроб краше кладут.
— Мне поможет только опохмел. — Валентин подносит телефон к уху. — А тебе нужно промыть… перевязать. Что там делают? И не шататься со всякими рептилиями.
— Слушай, чё ты надоедаешь?
Лицо Валентина серьёзнеет, и рука с телефоном приопускается. Коваль и Олеся, которые фотографируются поодаль, оглядываются на нас.
Похоже, мой голос звучит громче, чем надо.
— Я, вроде как, помогаю, — с обидой отвечает Валентин.
— Если мне понадобится помощь от человека, который называет людей «рептилиями», я сообщу.
Валентин отшатывается и смущённо глядит по сторонам. Я шагаю прочь.
Сухая дорожка петляет, кроссовки окружает вода — проникает сквозь дырочки для шнурков, бежит ледяными змейками по стопе. На душе неуютно и гадко. Зачем я сорвался на Валентина? Туповатый, злобный десятиклассник с дырой в боку, который не понимает, что творит с жизнью.
Зато десятиклассник нашёл Диану. Хоть что-то сделал правильно.
Следующие минут двадцать проходят в поисках сортира, и он обнаруживается ближе в церкви, на самом краю болот. Типичный сельский туалет, где белеет рулон жёсткой, как наждак, бумаги, воняет сероводородом и бледно светит галогеновый фонарик на липучке.
Я забиваю брезгливость подальше: снимаю рубашку и аккуратно-аккуратно отлепляю бинты, которые вчера накрутил. С каждым слоем багряное пятно на белой ткани вырастает, отдирается все болезненнее, с большим трудом. Наваливается страх. Наконец призрачный свет галогенки озаряет катастрофу: края пореза вспухли, вместе с кровью сочится прозрачная жидкость.
Кажется, идея Дианы прижечь рану, как учил дедушка Рэмбо, была неплоха.
Я бестолково смотрю по сторонам, отдираю кусок рулона и, стиснув зубы, промокаю нарыв, пятно на рубашке. Боль плавит мозги; кровь размазывается по ткани, по туалетной бумаге, по пальцам.
— Издеваешься?
Наверное, я сделал что-то очень-очень плохое в прошлой жизни. Может, был южноамериканским диктатором? Ну, которого закатали в асфальт.
Я закрываю глаза, собираюсь с мыслями.
Надо одеться, обойти церковный холм и спуститься к стоянке. Найти нужный красный автобус среди табуна красных автобусов.
Разбудить водителя, дождаться, пока, шипя и лязгая, откроются двери. Вбежать в душный салон, распаренный солнцем, вспомнить, где моё место, и стащить куртку с верхней…
Чёрный брелок-браслет вываливается из кармана и с дребезгом падает на пол. От резкого звука меня охватывает страх. Сердце колотится, в ушах барабанит пульс.
Успокойся.
Успокойся же.
С минуту я перевожу дыхание, затем подбираю браслет и раздражённо, на ощупь запихиваю обратно. Промахиваюсь мимо кармана.
— Достал! — Я перехватываю украшение и с ненавистью смотрю на птичек.
Они разделились. Они разделились на две полых части, которые блестят на солнце и скрепляются защёлкой, как части медальона.
Чувствуя помесь любопытства и тревоги, я просовываю ноготь большого пальца между половинками и разъединяю их до конца. Тайник? Нет, слишком мало места. Не видно ни записочек, ни прядей волос, и только гравировка на внутренней стороне увековечивает «Омское товарищество ковшиков и литейщиков, 2002».
Проходит мгновение, прежде чем в голове мелькают строки из библиотечного реестра:
Мёртвые вороны Брониславы Новосёловой… Мои омичи…Омск… 2002…
Следом надвигается чёрно-белое фото с объявления о пропаже Вероники Игоревны и фраза о браслете.
Я невольно выпускаю его, будто раскалённый уголёк, замираю, но украшение не грохочет о порожек. То ли время замедляется, то ли ускоряются мои мысли, и мёртвые птицы неторопливо-неторопливо падают вниз, будто вороны обрушиваются с небес на добычу.
Я падаю следом за ними — в один и тот же 2002 год.
В один и тот же сибирский город.
В одну и ту же фамилию, прошедшую весь двадцатый век.
Татьяна Антоновна, Вероника Игоревна, Бронислава Новосёлова — всё смешивается в моей голове.
Белым по синему бегут краски вдоль стен. Алый закат скользит по витринам с тушёнкой и стиральным порошком, по потным от духоты лицам. Проносятся шепотки, шаркают ботинки. Терминал электронной очереди качается от тычков посетителей и самозабвенно выплёвывает прямоугольные талончики.
— Клиент Б53, — звучит записанный голос. — Окно номер 2.
— Да занято оно! — кричит мужчина. — Почините свою дребедень!
Вообще дядька прав. Второе клиентское окно застолбил я. Застолбил надолго — так, что уже самому неловко. Люди подходят в очередях слева и справа, заполняют бланки, получают посылки, клеят марки, вскрывают конверты. Я же не двигаюсь. Будто воды реки огибают камень.
— Тебе всю газету? — спрашивает работница почты.
Немолодая, несвежая, усталая, она отнимает трубку от уха и постукивает по синему пластику нестерпимо красными ногтями («Цок-цок. Цок-цок»). На узкий нос уселись треугольные очки в отпечатках пальцев, алые губы нетерпеливо пожёвывают друг друга.
— Каждая страница факса оплачивается отдельно.
Я роюсь в куртке. При всём желании в подсчётах не ошибёшься: в левом кармане гуляет сквозняк, из правого косится Пётр I пятихатки.
— Нельзя только страницу про мёртвых птиц и женщину? Я же в заявке на портале им писал: «Новосёлова».
— Об этом следовало с ними договориться заранее. А не устраивать здесь…
Я краснею, бурчу что-то неопределённо-оправдательное.
Почтовичка бросает взгляд на часы и неохотно повторяет мои слова собеседнику. Слушает ответ. Красные ногти избивают синюю трубку, телефонный провод подёргивается, корчится под ударами. Мне скулы сводит от этого стука.
В ожидании я смотрю по сторонам. У первого окна пожилая женщина и парень ругаются-дерутся из-за очереди, рядом плачет малыш, а за ним выгорает в закате штендер Свято-Алексиевской пустыни.
ВСТРЕЧИ ДЛЯ ЧТЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД СВЯЩЕННЫМ ПИСАНИЕМ, ДУХОВНЫХ БЕСЕД И ОБЩЕНИЯ. ПРИГЛАШАЕМ ВСЕХ ЖЕЛАЮЩИХ!
18.03 Центральная городская библиотека имени Н.Г. Чернышевского
«Поиск духовного единства в стране фарисеев и саддукеев»
03.04. Дом культуры Северо-Стрелецкой ГЭС
«Новая надежда: воцерковление детей и молодёжи в диалоге веры и современного «цифрового» общества»
12.04. Трапезная Свято-Алексиевской пустыни
«Об отношения с католиками и протестантами и о тяжёлом грехе конфессионального разделения. История немецкой колонии в царской России»
16.05. Центральная городская библиотека имени Н.Г. Чернышевского
«Возрождение катехумената: как пустыня души расцветает лугом»
28.05 Актовый зал Гимназии имени Г.А. Усиевича
«Церковь имеет смысл лишь тогда, когда с ней мы прибли…»
— Они кофе пролили, — сообщает работница почты.
Мои брови ползут на лоб.
— Они че?
— Кофе пролили.
— Ну-у… я счастлив за них. Факс-то придёт?
Женщина вновь смотрит на часы и тихо, через не могу передаёт вопрос в трубку. Не знаю, что бесит сильнее: её пофигизм, её КРАСНЫЕ ногти или неуклюжие работники «портала управления дополнительного обслуживания» библиотеки имени Ленина.
— Залили страницу, которую ты просил.
Я глупо хихикаю.
— Другой газеты у них нет?
— Давай-ка ты с ними сам договоришься? — с неожиданным раздражением выпаливает почтовичка. — Время «шесть», а ты…
Она нервным жестом обводит помещение. За последние десять минут набежало с дюжину человек. Никто не говорит мне ни слова, но добродушием лица не отличаются.
Пенсия? Налоги?
Зачем стольким людям надо на почту в XXI веке?
Работница покашливает, привлекая моё внимание, и вопросительно изгибает подкрашенную бровь.
Чёрные брови, красные губы. Красные ногти. Ради свидания она, что ли, так наштукатурилась?
Внутри меня зарождается чувство неловкости, неуместности — что я мешаю людям, занимаю их время, — но неловкость тут же сменяет удивление: неужели какой-то мужчина считает эту почтовичку достаточно красивой и молодой для романтики и всего такого?
Она же старая. Она нереально старая.
— Раствор этановой кислоты, — решение медленно, тяжело всплывает с глубоководья памяти. — Пропитать. Промокнуть салфетками. Прогладить утюгом.
Женщина моргает. В глазах за треугольными очками проступает немая, бессильная злость.
— И сколько этого ждать? До утра? До лета?
Я смотрю на часы. 6:22. На работницу.
Во сколько у неё свидание? В 19:00? В 20:00? Почтовичка отпросилась, чтобы уйти пораньше, или побежит сразу после закрытия отделения? Или неведомый мужик сам зайдёт за ней?
На меня-то чего злиться?
— Там статья про мою маму. Она пропала…
В эту секунду я себя ненавижу, но лицо работницы расслабляется, и мелькает не то жалость, не то сочувствие. Женщина натужно вбирает губами воздух и копипастит мой рецепт в трубку. Слушает ответ.
— Спрашивают, какая ещё «этановая кислота».
Я открываю рот… и со стыдом понимаю, что не знаю. Точнее, знаю, но забыл. Потерял в том склепе разума, где мумифицируются неиспользуемые знания, воспоминания и мечты.
Щёки горят, под мышками намокает. Я судорожно лезу в телефон, в поиск.
— Уксус! Обычный уксус.
Работница эхом повторяет «Уксус. Обычный уксус» в трубку, достаёт сумочку, из сумочки — салфетку и стирает с губ помаду — одним отточенным, жестоким движением.
Господи, как стыдно. Как неловко, как гадко, как…
Скажи. Скажи, чтобы она бежала на своё свидание, чтобы не уничтожала зря эту хрупкую, искусственную красоту. Её и так слишком мало осталось. Её всегда мало, её всегда не поймать.
Я открываю рот, но прежде, чем слова стыкуются в правильную фразу, почтовичка сообщает вердикт:
— Они пошли за твоим уксусом. Пропусти пока очередь. — И, посмотрев за моё плечо, женщина кричит в толпу: — Номер Б53!
— Pronto, — раздаётся в динамике чистый, холодный голос Дианы. Она отвечает так быстро и неожиданно, что на секунды две я теряюсь, замираю посреди пешеходного перехода.
Э-э-м-м…
Когда Леонидас вернул мобильный, я долго набирался смелости, чтобы посмотреть смс-советы Дианы в духе «сдохни, сука, сдохни». К удивлению, вместо многостопного мата обнаружились лаконичные «
Что я сделал в ответ? Нет, не перезвонил и не написал ни слова. Обиделся. Как тупая маленькая девочка. Не знаю, что больше поразило — та лёгкость, с которой Диана согласилась «оставить в покое», или равнодушный тон этого «
И вот Артур Александрович позвонил. Вечером, спустя хрен знает сколько часов.
Лучше поздно чем никогда.
Лучше квадрат, чем круг.
Лучше…
— Чел? Ты решил в отместку молчать?
— Сорян. Нет. Нет! Я… я…
Меня оглушает клаксон, и я осознаю себя на пешеходном переходе. Справа бьёт яркий-яркий свет, под ногами вибрирует асфальт.
— Тут экскурсия была, а потом… — Я перебегаю на тротуар, и резкие движения отдаются глухой болью в порезе. — Ух-х… потом…
— Потом у тебя отняли телефон два кабачка?
Судя по звукам, Диана куда-то спешит и слегка задыхается, но в остальном говорит спокойно. Как психиатр с сорокалетним стажем. Спокойно и равнодушно — и это… разочаровывает? Напрягает?
Раздражает.
Почему меня так раздражает подобная невозмутимость? Потому что вчера от неё не было и следа?
— Я улавливаю в твоём голосе сарказм, но примерно так и случилось. За исключением кабачков.
— Патиссон и брокколи?
— Погоди… Есть кое-чё, чё я должен сказать… показать…
— Чел, я занята, — сухо отвечает Диана.
— Ну, ты скажи адрес?..
— Пересечение Проспекта Херни и Аллеи Неизвестных Блядей.
— Ч-чё?
— Да не знаю я, где я! Вот дом в форме вагины. И цвета, мм, вагины.
— Диана! Можешь ты сказать по-человечески, куда подойти?
В динамике раздаётся мужской голос, который предлагает Диане «Объяснение Богослужения Всенощного бдения».
— Тебе зубы в глотку вбить? — спрашивает Диана.
Я останавливаюсь. Гнев поднимается к горлу и пережимает его до хрипотцы:
— Ты совсем?
— Чел, это не тебе! У меня в одном ухе ты, в другом — православный мудозвон! С листовками о Всенощном бдении! В жопу себе их засунь и бди! Чел, я… я пытаюсь разобраться с чёрной пиздой у меня в жизни, чтобы больше не было искушения ебашить блядские машины блядских коллекторов. Кстати, спасибо за кошелёк, из-за которого я чувствую себя дофига… а-а-а-бязанной! Но мне сейчас не до разговоров! Вообще!
— Кстати, спасибо за дыру в груди, — гордо и холодно отвечаю я.
Диана неопределённо мычит и замолкает.
Поделом.
Некоторое время мы идём в тишине. Я сворачиваю к автобусной остановке, и меня окружает мозаика из жёлтых подсолнухов, чёрных птиц и серо-голубых шестерёнок — что-то неопределённо-советское, древнее, жутковатое.
— Диана, нам надо поговорить. Желательно без мата через каждое слово.
— По телефону ты сказать не можешь? — с неким вызовом спрашивает она.
Вместо ответа я достаю свободной рукой факс и подношу под сияние вывески «Табак».
Неоновый-красный свет очерчивает газетный разворот со статьёй из «Вечернего Омска»: из-под разводов кофе, обесцвеченного чёрно-белым факсом, выглядывает фото и лаконичный очерк 2002 года о пропавшей без вести Новосёловой Брониславе Игоревне.
БЫЛА ОДЕТА: БИРЮЗОВЫЕ ЛОСИНЫ, КОЖАНАЯ КУРТКА С ШИРОКИМИ ПЛЕЧАМИ
ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: ХИМИЧЕСКАЯ ЗАВИВКА, БИРЮЗОВЫЕ ТЕНИ, НА ЛЕВОЙ РУКЕ НОСИТ ЧЁРНЫЙ БРАСЛЕТ ИЗ МЁРТВЫХ ВОРОНОВ.
На снимке — день, лето и автобусная остановка, исписанная граффити до изнеможения. Девушка приобняла столбик и смотрит на меня: изучающе, с прищуром, с лёгким подозрением и презрением в уголках глаз — не то от яркого солнца 2002 года, не то от недоверия к фотографу. Ноготь на указательном пальце забинтован, на бинте темнеет пятнышко крови. Рот приоткрыт, словно от растерянности или от удивления.
Или от страха?
Тревожный, неприятный снимок.
— Д-давай лицом к лицу, — выдыхаю я. — Лады?
— Ты меня снова хочешь послать?
— Чё? Нет! Это другое.
— А-а-а-а! — рычит Диана. — Не знаю. Потом?..
— Диана…
— Я знаю, как меня зовут! Не! Сегодня!
— Это про браслет твоей мамы…
Звук её дыхания обрывается, и секунд тридцать в динамике одиноко шуршит ветер.
— Диана?
Шорох. Тишина.
— Диана?!
— Сама наберу.
— Знаю, как ты «наберёшь». Опять полгода…
— Чего? Я. Наберу. Блядь!
Запустив в меня этим сердитым «блядь», Диана вешает трубку. Ещё с минуту я недовольно гляжу на телефон, в сумрак жидко-кристаллического зеркала.
Ну да.
Наверное, сегодня она не перезвонит.
Доносится гул двигателя, и чернильный воздух передо мной вспарывают рыжие фары автобуса.
Лязгают двери, открываются ряды пустых кресел. После секундного замешательства я поднимаюсь в шершавое, нездоровое сияние салона.
— Следующая остановка «Проточный проезд».
Двери с дрожанием захлопываются, пол вздрагивает под ногами.
Сотовый гудит и отображает сообщение бати: «Сегодня буду не один».
Чё?!
Я перечитываю сообщение и понимаю, что еду туда, домой.
Я осознаю это так, как осознают себя падающими в лифтовую шахту, когда выбора нет и считаешь секунды до удара.
Я уже вошёл в автобус.
Я уже внутри него, уже достаю проездной, уже понимаю, что меня довезут до «Западной вахты», хотя меньше всего желаю оказаться дома, когда батя приводит очередную прошмандовку.
Но куда ещё идти? На скамейку? В парк?
Найти Диану во второй раз?
Или выпендриться, сойти на ближайшей остановке и не вернуться домой. Поспать в коробке под мостом, бродить по пустым улицам — так долго, как только возможно. Чтобы батя заволновался, чтобы Диана заволновалась. Чтобы бегали по городу, по Афгану с его барами и складами; чтобы разрядили аккумулятор моего сотового бесконечными звонками.
Но я же этого не сделаю. Утром бате в командировку, мне — в гимназию, а Диане и так жизнь не в жизнь. И в желудке Артура Александровича посасывает от голода, и болит порез, а на улице слишком холодно, чтобы устраивать протесты.
— «Проточный проезд», — раздаётся в салоне, когда автобус замедляет ход; лязгают двери. — Следующая остановка — «Инфекционная больница № 2».
Темнота улицы призывно смотрит на меня, и я замираю, как антилопа, застигнутая врасплох.
Гудит мотор, пол подрагивает в ожидании.
— Следующая остановка — «Инфекционная больница № 2».
Я дёргаюсь и, едва не выломав двери, выскакиваю на улицу.
Зачем?
Зачем?!
Автобус с гудением уезжает, оставляя меня в конусе зернистого света от уличного фонаря.
Воздуха не хватает, сердце долбит. В груди плещется странное ощущение свободы — будто я не из автобуса сбежал, а из постылой жизни, из тюрьмы бытовухи, замкнутой в порочный круг.
Как мама Дианы?
У витрины магазина я нащупываю в кармане факс и снова всматриваюсь в лицо Брониславы Новосёловой.
Знаете, в семидесятых устроили такой эксперимент — участникам показали видео, где две команды бросали друг другу баскетбольные мячи, и велели считать количество пасов. В конце организаторы спросили, не было ли чего-то необычного, и только половина подопытных вспомнила, как мимо пасующих шастала горилла.
На секундочку: горилла!
Она ходила туда-сюда, стучала кулаками в грудь, прыгала, скакала, рычала. А люди? Люди так увлеклись задачей подсчёта, что ничего не заметили.
Рассматривая фото Новосёловой, я не могу отделаться от мысли: Бронислава похожа на Диану. Похожа смутно, будто во сне, но сходство очевидно — несмотря на чужие имя и фамилию, несмотря на одежду и причёску, которые вышли из моды ещё до моего рождения.
Высокие скулы, узкий рот… Этот полупожар-полусмех в чёрных глазах.
Бронислава Игоревна Новосёлова в 2002.
Вероника Игоревна Фролкова в 2018.
Моя невидимая горилла.
13 марта 2002 г., 14:20
[ФОТО]
«Сотрудники уголовного розыска УМВД по Омской области разыскивают пропавшую при странных обстоятельствах студентку.
Сегодня, 13 марта, УМВД по Омской области обратилось к гражданам за помощью в поисках 25-летней студентки ОмГУ Брониславы Новосёловой и её годовалого ребёнка. Заявление о пропаже поступило в милицию рабочего посёлка Крутая Горка утром 10 марта. Найти девушку с тех пор так и не удалось.
Бронислава приехала в Омск из Екатеринбурга и поступила в ОмГУ, подрабатывала репетиторством. Девушка всегда была очень талантливой, но — как в комментариях пишут знающие её люди — «замученной». Она совмещала учёбу, работу, воспитание малолетней дочери и занятия в студенческой лаборатории.
«Мы первыми в нашей стране занялись полимеризацией ионных жидкостей, и она делала большие успехи, — рассказывает руководитель лаборатории. — Но ребёнок, сами понимаете».
Многие сокурсники Брониславы поведали нашей редакции о случаях, когда девушка засыпала во время занятий, забывала дочь в магазине и в аудитории.
Ситуация усугубилась во время последней сессии, когда Бронислава слегла во время эпидемии гриппа. С тех пор, по выражению, девушку как подменили. Она сильно исхудала, стала носить пугающие украшения с орнаментами из мёртвых птиц, вступала в конфликты с преподавателями. Причиной чаще всего были оценки, при этом тройки и пятёрки Бронислава принимала нормально, но оценку в четыре балла считала недопустимой.
В феврале Бронислава добилась направления в стационар и, по информации от источника из Круто-Горской участковой больницы, прошла процедуру трубной перевязки (
По словам однокурсников и преподавателей, студентка исчезла при весьма странных обстоятельствах. В четверг,7 марта, Брониславу попросили явиться в деканат для решения проблем по школьному аттестату. Девушка быстро прекратила разговор, снова дозвониться до неё не удалось.
Утром 10 марта соседями Брониславы по общежитию было обнаружено, что дверь в её комнату открыта. Ни самой студентки, ни её дочери на месте не оказалось.
Как позже выяснилось, внеплановая документарная проверка ОмГУ выявила в школьном аттестате Брониславы признаки подделки: подтирки и следы размытия печати. Был направлен официальный запрос в школу, который подтвердил подозрения: Бронислава Игоревна Новосёлова у них не училась, аттестат ей не выдавали. Аналогичный ответ поступил и из паспортного стола, где, якобы, был выдан паспорт девушки.
Соседи и однокурсники Брониславы обыскали все окрестности, дома, подвалы, гаражи и чердаки. Проверяли даже полынью в Иртыше. Милиция в свою очередь направила запрос в бюро регистрации несчастных случаев. Теперь стражи порядка прочёсывают не только Крутую Горку, но и парки, скверы и вокзалы Омска.
«Странно то, что она перед этим жаловалась, что следят за ней. Выслеживают», — рассказывают знакомые.
По данным правоохранительных органов, Брониславу в последний раз видели в районе леса.
Была одета: бирюзовые лосины, кожаная куртка с широкими плечами.
Особые приметы: химическая завивка, бирюзовые тени, на левой руке носит чёрный браслет из мёртвых воронов.
Если вы обладаете информацией о том, где сейчас находится девушка, или видели её с момента пропажи, просьба сообщить об этом по телефонам в Омске: 8-(3812)-22-34-41, 8-(3812)-22-83-67 либо «02» («102» — с мобильного)».
Ключ поворачивается в замке, и дверь пружинисто отходит от проёма.
Поздняя ночь, в квартире полумгла. Зыбкий свет фонаря просеивается из моей комнаты в прихожую. На вешалке оцепенел женский пуховик с косой молнией, половую тряпку задавили чёрные лакированные ботфорты. Пахнет приторно, сладкими до омерзения духами.
Я с лязгом запираю засовчик и устало прилипаю спиной к двери.
Какой же долгий день.
Из сумрака кухни доносятся голоса — бати и его очередной пассии. Они болтают, будто и не заметили гостя, будто Артур Александрович не гулял полночи чёрт-те где. Разговор звучит весело, бодро. О майских праздниках, о кораблях. О Питере.
Как это мило: трескотня в темноте.
Кошкой взвизгивает кофемолка, и из последних сил, борясь со свинцом в мышцах и комом в солнечном сплетении, я снимаю холодные кроссовки. Ноздрей касается аромат жареных колбасок, а барабанных перепонок — едва слышное шкворчание.
Готовит батя тоже в темноте, что ли?
Желудок сжимается от голода, но на кухню не хочется. Боюсь, увижу… как они целуются или ещё хуже.
Бу-э-э-э.
Я молча топаю в ванную: мою руки и глотаю ледяную воду из-под крана.
Зубы ломит от холода, в животе разрастается невидимый валун.
Осунувшийся близнец в зеркале подмигивает и вытирает рот вафельным полотенцем. С ребристой ткани бросает страстный взгляд голая, как младенец, женщина: гладит себя по груди, томно изгибается.
М-м-да.
И это бате под шестьдесят. Что же будет в восемьдесят?
Мимо дверного проёма ванной проходит девушка лет двадцати: тонкие ручки, тонкие ножки, синее платье. Запястья опутывают красно-коричневые фенечки, в правой руке покачивается бокал из зелёного стекла, которое люди «за сорок» почему-то называют «чешским». При виде меня антилопка поджимает губы и выдаёт скороговоркой: «ойприветикитывнукнаверное».
— Сын, — отвечаю я сухо. Вешаю полотенце и открываю аптечку.
Девушка округляет глаза, но батя кричит «Мила!», и она, моргнув, уходит в комнату предков.
— Сына! — звучит его голос вновь.
Я ускоряю поиски. Из-под просроченных горчичников выковыривается йод, за борной кислотой обнаруживается перекись водорода. Бинты, пластырь…
На кухне со скрипом отодвигается стул, и я бросаюсь в свою комнату, щёлкаю шпингалетом. Не хватало ещё объяснять, откуда взялась кровавая дыра в груди.
Проходит минута, другая. Ручка неподвижна, дверь не содрогается от ударов. Обоняние дразнит запах колбасок, и рот наполняет слюна.
Чё делать-то? Я фонарным столбом замер посреди комнаты и напрягаю слух. Молчание журчит, растягивается до невозможности, и полуоблегчение-полуразочарование расслабляет мышцы.
Вновь накатывает усталость. Ключи летят на стол, куртка — на стул, и лишь тогда я поднимаю взгляд.
В комнате УБРАНО. Книги лежат ровными стопками, кресло сложено, одеяло… понятия не имею, где это долбанное одеяло.
Пыль вытерта.
Пыль!
В растерянности я прохожусь по комнате: боязливо, осторожно, медленно — будто по музею, в котором все экспонаты спрятались под витрины с табличками «руками не трогать».
Сквозь прорехи туч за окном мигают звёзды, волнами идёт занавеска над форточкой.
Я задеваю ногой лабораторную посуду, которая стеклянным зверинцем разбрелась по полу. Резкий звук буквально раскаляет меня изнутри, потому что это не какой-нибудь «юный химик», а настоящий комплект Вероники Игоревной. Цена у него, мягко говоря, немаленькая. Какой идиот поставил стекло на пол?
О. Бо. Же.
Какой?
Поймите, я не свинья. Да, иногда моя комната напоминает хлев, но это хлев разумный, осознанный. Здесь всё, даже пыль, лежит на правильных местах — пускай, неочевидных для других людей, но очевидных для меня.
И вот хлев разрушен. Уничтожен. Пал жертвой батиной стыдливости перед чужой девицей.
Охапка «первой помощи» падает на стол. Злыми тычками я бужу телефон и врубаю «Усатое радио».
Сделаем громче.
И ещё.
Чё, пап?.. Ой, совсем тебя не слышу.
Я швыряю мобильный на стол, и тот проезжает по гладкой поверхности, сбивает на пол ключи. Грохот, дрязг.
Раздражение.
На почте я прицепил брелок Вероники Игоревны к своей связке, и теперь на ней дремлют вечным сном и мёртвые птички, и ключи от гимназии, и тот спиральный ключ. Слишком странный для дверей гимназии и слишком незнакомый для Дианы. Откуда он? От чего?
Когда я поднимаю его, моё внимание приковывает надпись, которую выгравировали на головке.
«FFSWNOD»?
Нет. Э-э-э. «NWFOOD»?
«NWSEAFOOD»?
Проморгавшись от тумана в глазах, я поднимаю синего уродца и освещаю экраном телефона.
Ну да.
«NWSEAFOOD».
Абракадабра перекочёвывает в поиск сотового. Мобильный интернет грузит страницу медленно, издевательски медленно, и только спустя минуты две в первой строке появляется сайт с логотипом-рыбкой. Рыбка синяя, а флажок, которым она машет, красный — с надписью «NWSEAFOOD».
NWSEAFOOD
https://www.nwseafood.com › …
КОМПАНИЯ «NWSEAFOOD» — ОДНО ИЗ КРУПНЕЙШИХ В МИРЕ ПРЕДПРИЯТИЙ ПО РАЗВЕДЕНИЮ АТЛАНТИЧЕСКОГО ЛОСО…
Тыкаем в ссылку и ждём ещё с минуту.
Ждём.
Ждё-ом.
Как же я люблю наш Северо-Стрелецкий интернет!..
Неторопливо, по кускам, вылезает главная страница «рыбки», где плещется та самая лососятина. Я наскоро проглядываю текст приветствия и вбиваю в поиск по сайту «Северо-Стрелецк», затем Омск. Оба раза — шиш.
— Сына! — прорывается сквозь музыку.
Я вздрагиваю и после секундного колебания уменьшаю звук. Дверная ручка медленно поворачивается, елозя металлом по металлу, тихо клацает задвинутый шпингалет.
— Сына, открой.
— Я сделал тише.
В коридоре скрипят половицы.
— Я там мюнхенские колбаски пожарил. И оставил денег на холодильнике. Ты помнишь, что меня не будет?
— Я не голоден.
Мой желудок, точно в протест, оглушительно урчит.
— Ты Диану видел? — спрашивает батя неловко.
— Чё? — удивляюсь я.
— Ей нужны деньги? Ты ей предложил у нас пожить?
Не зная, как реагировать, я хихикаю. Откуда подобная забота?
Исподволь проникает чувство вины: что не сообразил, что вообще не подумал отвести Диану к нам. Хотя с её гордостью…
— Пап, мы с ней… мы сами разберёмся.
За дверью возникает пауза.
— Так ты предложил?
— Пап!
Пауза повторяется.
— У тебя всё в порядке? — спрашивает он медленно, вкрадчиво. Так войска топают в обход, когда не пробиваются по центру.
— Я не голоден.
— Почему в аптечке копался?
Ладони покрываются потом, будто у преступника на допросе.
— Можно не говорить при посторонних про мои прыщи?..
— Так… — Батя прочищает горло. — Так… а с учёбой?
Вот куда двигались войска.
Вот изначальная цель обходного манёвра.
Я с досадой выдыхаю носом. Вспоминается, как мы регистрировали батю в электронном дневнике. Он минут двадцать с ворчанием и матом заполнял анкету, выбирал секретный вопрос (это оказалась «Фамилия вашего любимого музыканта»), чтобы в итоге ужаснуться двойкам по географии и общаге. Объяснение, что я уже исправил параши, но преподы ещё не вписали новые оценки, батю не убедило. Пошли вкрадчивые вопросы, затем вдохновенная лекция на тему «ты должен учиться, чтобы уметь обеспечить себя и свою семью», которая звучала тем громче и возмущённее, чем яснее батя видел мой скепсис. Потому кулак ударил по столу, хлопнула дверь, и на неделю воцарилось угрюмое, кладбищенское молчание.
Так повторяется все годы учёбы — все десять лет я живу будто на минном поле. Одно неверное слово, и…
Когда Вероника Игоревна вела уроки, хотя бы по двум предметам мои оценки выползли наверх. Батя поотстал, но теперь… Вероники Игоревны нет, и мои способности явно не располагают к золотой медали — всё естественно возвращается на круги своя.
— Чё «с учёбой»? — с лёгким вызовом спрашиваю я.
— Мне звонил твой новый классный. Говорит, у тебя не ахти с тех пор, как Вероника Игоревна…
В голосе бати проступает столько тревоги и приторной заботы, что это вызывает раздражение:
— Пап, я очень устал.
— Ёперный театр, а я не устал? Переговоры, десять часов на кукушке, очередь в «Магните», чтобы купить твои любимые — не мои, заметь — мюнхенские колбаски, и под конец — разговор с ДВЕРЬЮ.
Я закрываю глаза и считаю до десяти.
— Пап, сорян. Спасибо, что пожарил… попозже поем. Насчёт Вероники Игоревны…
— Н-не понял?
— Вероника Игоревна — ты… она никогда не говорила об Омске?
Раздаются шаги, и ручка двери лязгает.
— Ты откроешь или нет?! Что я как баран перед воротами?
Подумав, я задираю рубашку и осматриваю бинты над раной. В свете фонаря, который вместе с ветром льётся в приоткрытое окно, видно, что ткань намокла и окрасилась алым. Жесть. Как выражалась Диана, у моего свитера волосы дыбом шевелятся.
— Наверное, нет. Пап, ты, возможно, лучше всех знал Веронику Игоревну. Ты…
— Я тебе справочная, что ли?!
— Не знаю, пап, — голос у меня вздрагивает, — наверное, не справочная. И, наверное, глупо беспокоиться за людей, с которыми жил два года. Наверное, надо на всё насрать, кроме порядка в комнатах, и так жить в идеальном сферическом вакууме.
Батя издаёт горловой звук: не то кряхтит, не то крякает, и тут доносится женский голос:
— Если так важно, я её видела.
Я удивлённо вытаращиваюсь на дверь.
— Кого? — глухо спрашивает батя. — Мила, иди в комнату!
— Да учительницу пропавшую, — говорит антилопка. — Рассказывала же…
— Ты её откуда знаешь?! Мила!
— Не… ну просто видела, а потом… потом это объявление…
— А где вы её видели? — вклиниваюсь я.
— Мила! Не разговаривай с ним!
— А чё такого? — отвечает девушка. — Она на почте ругалась, ты бы не запомнил?
— Когда? Во сколько? — тараторю я. — Из-за чего?
— Мила, не смей!
— Да в чём проблема-то? — удивляется она. — Конец месяца был. Двадцать… двадцать восьмое или двадцать девятое.
Рычание. В щели под дверью двигаются тени, словно батя мечется туда-сюда, и постепенно сменяются тенями другими — в прихожей дома Дианы, за малиновой курткой и ловушкой снов.
Двадцать девятого? День, когда Вероника Игоревна исчезла. Когда я подходил к её дому и заглядывал в приоткрытую дверь. Что там скрывалось? За порогом, в полумраке?
— Сына, ты так и будешь меня мариновать?
— Пап… — Я хмурюсь, мысленно ворочая так и эдак слова о почте. — Всё норм. Не пережи…
— «Норм»? — выдавливает батя тихо-тихо, словно ему не хватает кислорода. Переводит дыхание, и голос за дверью наливается сталью: — А когда это «норм» настанет? Когда мне перестанут падать смски про твои параши? Про то…
— Возьми и отпишись… — Я закатываю глаза.
— … что ты снова опоздал?
— Отпишись от смс через…
— Когда меня перестанут спрашивать, требуется ли моему сыну «специальный подход»? А?
Щёки будто ошпаривает кипятком. То есть, Леонидас позвонил бате и сказал, мол, вашей кровиночке требуется специальный подход?
Из-за оценок?
Пол уходит из-под ног, и сердце колоколом ухает в груди.
— Прости, пап. Прости, что у тебя такой плохой сын, который… которому прямая дорога в коррекционку. Прости, что тебе приходится терпеть такие унижения. Конечно, тебе очень должно быть обидно… ты мне так помогал с уроками. Сидел, решал задачки, помогал писать доклады, презентации делать. Да?
Я не слышу ответа и продолжаю — ещё громче и с ещё большей издёвкой, с окаменевшим от напряжения лицом:
— Ой, ну нет, это же был не ты! Это была Вероника Игоревна! Которая мне даже не родня — чужая, блин, женщина, которой до меня вообще не должно быть дела!
Дверь грохает на петлях от мощного удара. Мила вскрикивает, но таран повторяется, и на этот раз что-то трещит.
Косяк?
Шпингалет?
Страх и гнев парализуют меня от живота до горла.
Секунд тридцать проходит в напряжённом ожидании, затем звуки шагов удаляются в комнату предков.
Доносятся голоса, стихают.
Всё? Кончилось?
Вот так?
Хочется что-то сломать или ударить, и я оглядываюсь в поисках подходящего предмета. Набор лабораторной посуды? Стопка на столе?
Конечно, это перебор. Конечно, никто давно не грозит коррекционным классом — особенно со времён Вероники Игоревны, которая защищала меня даже перед директором — но уже десяток лет я будто стою у позорного столба за каждую свою ошибку, описку и опечатку. За каждую «тройку с натяжкой» по русскому, за все эти изложения-сочинения-диктанты, иссечённые красной ручкой до чернильной крови. За очередное «оставлен на осень», что тем мечом… эм-м, древнегреческим, есть ещё такое выражение… ладно, не важно… в общем висит каждый май надо мной.
Ну и к чёрту.
К чёрту.
К ЧЁРТУ!
Я выдёргиваю из стопки дневник: пытаюсь его порвать, но плотная обложка не поддаётся, и ещё большая, поросячья злость накрывает меня. Пальцы с треском, через ломоту в суставах дерут бежевые дни, бежевые недели, бежевые месяцы. Бумага палой листвой летит на пол, на тапочки, на лабораторную посуду, на носки с оленями, пока взгляд не фокусируется на вензелях красной ручки.
Химия 5= за правильное решение зеркальной задачи
Фролкова
Я смотрю на надпись так долго, что «р» превращается в «ь» и обратно, а фраза отделяется от страницы, вспархивает и повисает в воздухе.
Руки медленно, сами собой опускаются, и тёплая боль прошибает меня изнутри.
Ну да.
Случалось…
Вероника Игоревна ставила мне «пятёрки». Человеку, который, мягко говоря, этого не заслуживал. Ставила-ставила, а потом сгинула в пустыни или куда-ещё-уходят-больные-на-голову-и-до-опупения-красивые-училки.
Господи, да не отличник я! Я уже взрослый и прекрасно это знаю. Я обычный подросток, который ИГРАЛ в отличника, пока Вероника Игоревна ему позволяла. Я исполнял эту роль достаточно долго, чтобы в существование некоего таланта у Артура Александровича поверили остальные, но, увы, недостаточно долго, чтобы поверил я сам.
И всё же… всё же эти пятёрки были, и были элективы, лабораторные.
И Вероника Игоревна — она тоже… была? Есть? Будет?
Я перевожу взгляд на синий ключ. С минуту гипнотизирую его, затем нерешительно беру телефон, тыкаю в «единый номер по России и СНГ (круглосуточно)» на сайте «NWSEAFOOD» и стоически прохожу чистилище автоответчика.
— Что-что? — переспрашивает оператор Светлана после первого же моего вопроса. Так, будто спала лицом на клавиатуре и пресловутое QWERTY отпечаталось у неё на лбу. — Повторите ещё раз. П-пожалуйста.
Я беззвучно открываю-закрываю рот — разминаю оцепенелые от усталости мышцы.
— У вас есть филиалы в Северо-Стрелецке? Омске?
— Севе… О, Господи! — Светлана сопит и надолго замокает. Почти слышно, как скрипят шестерёнки в её голове. — Вы желаете приобрести нашу продукцию?
— Ой… — Я зажмуриваюсь. — Для начала у меня целый ряд вопросов?..
— Вы индивидуальный предприниматель или представитель…
Обычный гимназист. Которого все достали.
— Индивидуальный, да. Представитель.
— Не поняла?
Я ещё больше зажмуриваюсь.
— Предприниматель я. Предприниматель!
— ИП… Как я понимаю, вы работаете в Омске и Северо-Се… Северо…
— Стрелецке.
— Да… Стрелецк. Дело в том… менеджер, который работает с ИП, на обучении. Когда он вернётся, я передам ему вашу заявку. Оставьте, пожалуйста, свой телефон.
— Больше никто не подскажет?
Вздох.
— Побудьте, пожалуйста, на линии, я уточню.
В трубке щёлкает, и электрическое пианино играет что-то классическое, занудное.
Через минуту Светлана возвращается и просит оставить контакты.
Я придумываю наспех: Парамонов Евгений Леонидович, можно «Евген». Диктую мобильный и почту.
— Так у вас есть филиалы в этих городах?
Светлана задумчиво мычит, листает что-то.
— Я тут первую неделю… лучше обсудите всё с менеджером, он подскажет, как организовать поставки. Только…
— Да?
— Только не говорите ему, что я вам не помогла. Пожалуйста. Я с трудом нашла эту работу, а тут…
Мне становится жалко незнакомую девушку.
— Буду молчать, как ваш «атлантический лосось об лёд».
Я морщусь от угловатости шутки, неискренне благодарю Светлану и закрываю глаза.
Под тяжёлыми, воспалёнными веками вспыхивают световые круги: Омск… ключ… Вероника Игоревна… почта…
Надо успокоиться и поспать.
Поспать…
— Шмяк! — проникает в уши звук. Меня ведёт в сторону, и утомлённый разум медленно, как автомобиль начала XX-го века, восстанавливает причинно-следственную связь: если где-то капает, где-то образовалась и дырка.
Во мне.
Надо не спать, а промыть рану.
И сделать доклад по синтетическим полимерам, чтобы Леонидас наконец заткнулся и не звонил бате.
Последняя мысль олимпийским огнём проносится по залам разума и поджигает всё подряд. Тревога сковывает живот, усталость делает шаг назад, как бы говоря: «Лады, зайду попозже».
Постонав от безнадёжности, я разлепляю тяжёлые веки. Одной рукой расстёгиваю пуговицы окровавленной рубашки, а другой открываю в мобильном Википедию, КиберЛенинку и elibrary.
Просили доклад, Евгений Леонидович? Ну так получайте.
Хризалида. Когда я подхожу к дому Фролковых, мне представляется именно она — деревянная куколка, из затхлой тьмы которой родилась бабочка.
Обрела новую реальность, новую жизнь. Крылья, воздух, цветы.
Что ей, бабочке, до гнилых стен? До пустой личиночной оболочки?
Слюдяное солнце промаргивается от облаков, и бельма окон вспыхивают холодным светом. Завывает ветер, шуршат под ногами прошлогодние листья. Вдали, на грани слышимости, нарастает шорох прибоя. Я сгребаю мыском меловую пыль и расшвыриваю по дороге — с наслаждением, с удовольствием от этого маленького безобразия.
Надо верить, что всё наладится. Что бабочка возвратится домой.
Да?
К примеру, сегодня Артур Александрович молодец. Сегодня Артур Александрович сдал Леонидасу доклад по химии и ответил на биологии. Рана подживает, настроение… настроение терпимое. Ур-ра, салют и бравурные барабаны.
С Валентином? Мы тупо не разговариваем. Коваль и Олеся присоединились к бойкоту, как эта Прибалтика к альянсу NATO.
Глупо?
Где вы вообще видели умных людей?
Диану я замечаю не сразу, хотя вот она — бредёт, будто канатоходец, по валунам первобытного лабиринта. Ноги Диана аккуратно ставит друг за другом, руки раскинула в стороны, и из правой руки серым дымом вытекает в небо сигарета.
Господи, как же красиво Диана держит её: словно голливудская актриса непринуждённо изображает пистолет.
— Артисты под куполом цирка? — плоско шучу я и перевешиваю куртку Вероники Игоревны с правой руки на левую.
Диана замирает на одной ноге, затем медленно, неохотно поворачивается и спрыгивает на солому прошлогодней травы.
Сегодня Диана надела армейские сапоги с красными шнурками и камуфляжные штанцы. Из-под чёрной куртки-бомбера белеет длинная, до колен, футболка. Рукава Диана засучила, и образ её напоминает скинхеда после кораблекрушения. Бедняга чудом выбрался на берег, ещё большим чудом доплёлся до жилья и разыскивает бордель. Зачем — он сам не знает. Не то напиться, не то подраться, не то, чтобы его обняли, поцеловали и сказали: «Эй, всё будет хорошо».
Нелирическое дополнение: судя по сладковатому запаху, Диана курит не табак.
— Хватит дуть эту дребедень, — говорю я, когда она подходит ближе.
Диана нарочито затягивается, так что я выдёргиваю тёплую самокрутку из её губ и запускаю в рыжую траву. Мне это кажется забавным, но Диана прямо-таки каменеет. Вся-вся замирает, и только угольно-чёрные волосы теребит ветер.
Чистые волосы. Чистые. Диана живёт на складе, но находит силы мыть голову. Чем? Когда? Там вообще воды не сыщешь — не то что горячей.
— Чел, какого хера?
— Давай без мата.
— Ты знаешь, сколько она стоит?
— Ой, я избавил тебя от финансовых проблем.
Я примирительно улыбаюсь, но Диана приседает и ерошит сухую траву в поисках сигареты. Полупрозрачные тени веток скользят по её бледному лицу, бледные колоски пригибается под пальцами.
— Тупо так злиться.
Колючее молчание в ответ.
— Зачем тебе это?
Диана оглядывается, но не произносит ни слова. Просто смотрит мне в душу своими чёрными колодцами.
— Зачем? — тише повторяю я.
— Тебе сказать, почему люди курят?
— Ага, прочитай лекцию про пользу курения.
— Я курю, блядь, потому, что МНЕ это нравится. Я матерюсь потому, что МНЕ это нравится. Отъебись. От. Меня.
Я чудом сдерживаю ответную гадость.
— Ты решила проблемы с деньгами?
— ДА.
— И это не связано со взятием машин на абордаж?
— НЕТ.
— С этой секунды — пять рублей за мат. Штраф.
Мы вновь скрещиваемся взглядами.
Диана поднимается и шагает ко мне с таким напором, будто сейчас вломит. Она и ведёт себя как человек, который сначала бьёт, а потом думает: плечи приподняты, колени согнуты, ссадина на губе покрылась уродливой коркой и обветрилась.
Почему я чувствую вину за тот удар? Ведь Диана меня рубанула. Топором рубанула!
— Пять… — Голос предаёт, вздрагивает. — Пять рублей.
Полы чёрной куртки-бомбера Дианы качаются, и мелькает надпись на футболке (красным на белом): «Иногда ты ешь медведя, иногда медведь ест тебя».
М-да.
Из всех действующих лиц я тут явно не медведь.
Диана сует руку в карман джинсов, достаёт мой же кошелёк и резкими движениями пересчитывает содержимое.
— Здесь всё, что потратила в аптеке. И бонус за моральный ущерб.
Мне становится обидно и гадко, но я с деланым спокойствием забираю свои же деньги и пихаю в карман.
— Благодарствую.
— Если ты звал только за этим, предлагаю разойтись и больше друг другу… не стыдиться. Дай, пожалуйста, куртку.
Голос её звучит глухо и обиженно. Налетает густой ветер, и чёрные пряди Дианы красиво, по волоску, соскальзывают на чёрные глаза.
Я протягиваю кожанку. Вспотевшее под тканью предплечье обжигает холод, кожа покрывается мурашками.
— Больше сказать нечего? — Диана убирает с лица чёлку. — Ну так лучиков говна тебе!
Она разворачивается с какой-то детской гордостью за удачную фразу и топает вниз по дороге. Солнце прячется за облако, округа погружается в стылую тень, и эта тень плывёт вслед за Дианой, пока не настигает, не накрывает с головой.
— Иди-иди, мне фиолетово. Конечно, это ерунда. Всё это… ерунда.
— То есть, ты звал меня из-за ерунды. — Диана на ходу оборачивается. — Заебись.
— Ага…
— Ага.
— Такая ерунда, что твоя мама завела две личности!
Диана проходит ещё пару шагов, но потом мои слова всё же догоняют её. Она спотыкается и замирает на несколько секунд. Затем оглядывается и перехватывает кожанку — так, будто подкладка раскалилась.
С трудом разлепляет губы:
— Ты о чём?
Мне хочется бросить «ерунда», бросить раз, другой, третий, измусолить это и без того малозначимое слово, но я себя пересиливаю: достаю распечатку статьи, с хрустом разворачиваю и шагаю к Диане.
Она касается бумаги пальцами, щурится.
Сначала на лице её отражается непонимание, но затем тонкие губы сжимаются в улыбку, а между бровей пролегает глубокая трещина.
Вот и всё. Пути назад нет.
Солнце вырывается из пелены облаков и ошпаривает нас ярким-ярким светом.
— Как это? — Диана переворачивает лист, смотрит обратную сторону. Губы её синеют, кожа бледнеет. — Как? Это же не…
Натужно посмеиваясь, она проводит рукой по затылку — волосинки пригибаются, затем выпрямляются и снова торчат во все стороны. Будто чёрные пёрышки у дрозда.
— Не понимаю. Чего за херня?
— Ты снова материшься… — Ужас в глазах Дианы останавливает меня от дальнейшего морализаторства. — Ладно, фиолетово. Это твоя мама. Под другими именем и фамилией.
— Чел, я не…
Она показывает что-то на фото, поднимает лицо к небу и усмехается, как взрослый — очередной шалости ребёнка.
— Мне потому и пришло в голову здесь встретиться. — Я показываю большим пальцем себе за спину, на дом. — Может, твоя мама уехала в этот Омск? Или в подобный город. И в вещах чё-то осталось, эм-м, чё подскажет?
На губах Дианы поигрывает улыбка-ниточка, взгляд блуждает по моему лицу.
Я чешу нос и нерешительно говорю:
— Видишь, это не впервые?..
Диана достаёт очередную сигарету, — руки её дрожат — откусывает фильтр и сплёвывает. Чиркает зажигалка, в лицо мне пыхает ядрёным табаком.
— Ты голодный?
— Чё?
Диана качает головой и носом выдыхает дым.
— П-по… По… — заикается она и с усилием заканчивает: — П-пошли, угощу.
В кармане у меня гудит телефон. Пока я достаю его, Диана в растерянности поворачивается туда-сюда, словно забыла, где находится, и показывает сигаретой в сторону города. Топает прочь.
— То есть, «угостишь»? — Я вскользь проглядываю оповещение о письме Валентина с непонятным файлом «Генеал.» и смахиваю оповещение с экрана. — А откуда, прости, финансы?
— Так давно не ела суши… хочу. Очень хочу.
— Да стой ты! — Я кидаю сотовый в карман, догоняю Диану и кладу руку ей на плечо. Она замирает. — Ты… тебе туда заходить неприятно?
— Хочу суши… — Диана слабым движением отстраняется.
— Давай это сделаю я.
— Ты можешь просто заткнуться и пойти со мной?!
— Я САМ зайду в дом и САМ всё посмотрю.
Лицо Дианы ожесточается.
— Ты не будешь копаться в моих вещах.
— Или я, или ты.
— Я. Хочу. Суши.
— А маму найти? Нет?
Диана так долго смотрит на меня, что в её чёрных глазах отражаюсь я сам — на фоне неба, облаков и глухой ярости.
А потом худенькая фигурка надламывается: руки Дианы безвольно опускаются, плечи округляются. Она будто заворачивается внутрь себя — как бабочка, которая попала во временную петлю и не рвётся на свободу, а зашивается в кокон.
Мне становится её жалко.
— Посмотрим, и всё. Как пластырь оторвать.
Диана с минуту сопит носом, наконец наклоняет голову и проходит мимо меня. Мы направляемся к ограде и продираемся сквозь жёсткие, точно проволока, заросли. На двери темнеет выбоина от топора, а рядом, у замка, скукожилась судебная пломба.
ОПЕЧАТАНО МЕЖРАЙОННЫМ ОТДЕЛОМ СУДЕБНЫХ ПРИСТАВОВ ПО ИСПОЛНЕНИЮ ОСОБЫХ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫХ ПРОИЗВОДСТВ, РОЗЫСКУ ДОЛЖНИКОВ И ИХ ИМУЩЕСТВА УФССП РОССИИ ПО АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ НА ОСНОВАНИИ РЕШЕНИЯ ПРИМОРСКОГО РАЙОННОГО СУДА Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА ДЕЛО N 2-3978, ВСТУПИВШЕМУ В ЗАКОННУЮ СИЛУ 06.04.2018.
ДАТА: 08.04.2018 САХАБЕТДИНОВА Л.М.
«Лязг-лязг», — громыхает замок, но, как и в прошлый мой визит, не открывается.
— Ключи?.. — Я поворачиваюсь к Диане. — У тебя с собой?
Её губы вздрагивают, но не выпускают ни звука. Длинные пальцы ныряют в карман куртки, вытаскивает связку и кладут мне в руку. Ладонь Дианы холодит, точно кожа лягушонка, и ключи такие же ледяные.
Замок, к моему раздражению, не отпирается и на этот раз.
— Наверное, судебные работники… — Я показываю взглядом на пломбу.
Диана не отвечает.
— А ты точно не знаешь от чего вот этот, синий? — говорю я и вытаскиваю свою связку с ключом «NWSEAFOOD».
— Бля-а-а-адь…
— Чё?
— Ещё на шею себе повесь!
— Да чё ты? Вдруг он…
Диана отворачивается и складывает руки на груди.
— Окей, забыли. — Я демонстративно роняю ключи обратно в карман и показываю на выгнутую рябину. — Можем залезть по дереву в слуховое окно.
Ти-ши-на.
— Да, ты права, не стоит рисковать.
Диана молча всматривается в соседские дома.
— Можем сломать, — уверенно говорю я. Будто каждый Божий день Артур Александрович крушит замки как фарфоровые чашки. — Ты не видишь чё-то, похожее на рычаг?
Свет вновь тускнеет, и завывает ветер, обдаёт нас вихрями пыли. Голенькая рябина напрягается, скрипит.
— Рычаг?.. — глупо повторяю я.
— Эти дома такие печальные.
— Чё?
— Как брошенные дети. Все уезжают, уезжают, уезжают…
Волосы Дианы встают по ветру обрывками чёрного паруса. Да всю её вот-вот сдует или переломит надвое от напора, и мне хочется обнять её, пожалеть.
— Они говорили чё-нибудь? Ну, соседи.
Диана молчит.
Так и не дождавшись ответа, я ныряю вглубь зарослей и выцарапываю увесистую ветку, похожую на рога. То есть, Артур Александрович взломает замок? И плевал он, что взвоет сигнализация? Или что коллекторы следят за домом?
Ну да.
Конечно.
Нет проблем.
— Ты точно не против, если… — Я робко машу веткой перед Дианой.
— Чел, да Господи Боже!
Диана с раздражением выхватывает у меня псевдолом, вставляет между косяком и дверью и использует как рычаг.
— Давай-ка… — Она с кряхтением нажимает на ветку. — Давай-ка, ты поможешь?
Мои пальцы в кроссах поджимаются. Как бы Артур Александрович ни хорохорился, душа его осталась зайчишкой-трусишкой, который до опупения боится полиции, судов, тюрьмы и спуска с Холма Смерти.
Впрочем, зайчишка сам позвал Диану.
Я тоже наваливаюсь на «рычаг»: дерево кряхтит, дверь кряхтит, пломба натягивается. Замок трещит и с фонтанчиком пыли-трухи-щепок выламывает косяк. Я замираю. Секунды тянутся в ужасе, ждут сирены, вертолётов, ОМОНа.
Ничего не происходит.
Официальное заявление: два гимназиста только что вскрыли частную собственность.
Неофициально: вы ничего не видели и не слышали.
Я дёргаю на себя створку и надрываю пломбу. Дверь открывается с трудом, со скрежетом, будто изнутри её схватили призраки и визжат от бессильной злобы.
Шаг.
Второй.
Лицо обдаёт спёртым воздухом и полумраком. Шелест берёз стихает до неясного гула. Бело-чёрные стволы за окнами гнутся от порывов ветра, и бледные тени скользят с пола на стены, со стен на пол и обратно.
Никого.
Передо мной скрывается в полумраке деревянная лестница на чердак. За ней белеет дверь ванной, правее колышется полосатая занавеска в комнату Дианы — вернее в часть коридора, которую тканью отгородили под комнату. Если пройти насквозь и отпереть тяжёлый хромированный замок, попадаешь в спальню Вероники Игоревны.
Легко и просто.
Под ногами хрустят осколки. В голове крутится на повторе далёкое — словно десятилетнее — воспоминание: дыра в окне, булыжник, Валентин, звонок коллекторов. Я шарю рукой по стене, но вместо выключателя нащупываю тугую полоску скотча. Под ним чернеет надпись маркером (стикер жёлтый, как подсолнух): «Мам! Не трогай под страхом медленной и мучительной смерти!».
Когда Вероника Игоревна вернулась из пустыни, эти кнопки в прихожих, что у нас дома, что здесь, превратились для обеих Фролковых в поле боя. Диана больше не гасила свет — даже ночью, будто опасалась, что мама заблудится по дороге из туалета. Вероника Игоревна злилась и всё вырубала, батя бухтел насчёт электричества, но Диана заклеивала выключатель опять, подмечая, мол, некая дамочка уже потратила все деньги на «секту идолопоклонников».
Подобные стычки начались ещё при мне и, уверен, тянулись до нынешнего исчезновения Вероники Игоревны. Помню, я легко угадывал, кто недавно пришёл: если в прихожей царствовали сумерки — Вероника Игоревна, если лампа — Диана.
Я поддеваю ногтем скотч, и он отделяется с тихим скрипом.
У вас никогда не зудит в пальцах от странного желания поскрести и поотдирать всё, что плохо приклеено? Этикетки с бутылок, наклейки с яблок, катышки с шарфа?
Коваль обычно говорит, что мне не хватает секса. «Google» утверждает, что моя душа стремится к совершенству, к идеальной чистоте и гладкости.
Не знаю.
Мне тупо нравится отдирать.
Я оставляю скотч в покое и поворачиваюсь к прихожей-гостиной. В глаза бросается ещё один знакомец: красный аппарат с дисковым номеронабирателем. Не припомню, чтобы Вероника Игоревна хоть раз брала трубку, когда звонил городской телефон. Трели пульсирующим эхом расходились по комнатам, посуда на кухне дребезжала, в голове дребезжало, а он верещал и верещал, пока Диана со словами «ма-амм, ну сколько можно!» не отвечала.
Я снимаю пыльную трубку и слушаю гудок, протяжный и печальный. Под ложечкой посасывает от желания позвонить.
Кому?
Трубка с тихим стуком ложится на рожки, я прохожу вглубь прихожей.
Громоздятся картонные коробки, дремлет мебель под снежно-белой тканью — аккуратно упакованная, аккуратно проштампованная жизнь. Словно дом окутало простынями-призраками, простынями, в которых путаешься, простынями, которые укрывают тебя и душат с мягким шорохом, с едва различимым шёпотом: спи, спи, спи…
— Это ты сложила вещи?
— Чел. Б… блин. Полтергейст.
Я поворачиваюсь к Диане. Она сидит на пороге, и клубы табачного дыма завиваются над её головой серыми змеями. Сквозь них, поверх правого плеча Дианы, проступает луна. Бледный диск катится над обрывом, в синей проталине неба, в кайме из облаков. От этой картины в раме дверного проёма — день, силуэт Дианы, дым, луна — у меня по затылку разбегаются невидимые муравьи.
— Не сиди там. В прошлый раз за домом следили.
Диана не отвечает. Я не решаюсь настаивать и подхожу к занавеске (розочки на белом), которая отделяет следующую комнату. У порога, в полоске свето-тени, дрожит на сквозняке трупик мухи.
— У тебя бывает… сознание как бы прерывается?.. — спрашивает Диана.
— А?
— Как бы… как радиосигнал. — Она затягивается сигаретой. — Как мысли пытаются прорваться сквозь шум помех и… и шиш. Только редкие слова в шуме… как бы… как бы тени мыслей… своих? Чужих?..
Я замираю на полушаге, желудок проваливается в ледяную яму.
— До усрачки страшно… — Голос её затихает, Диана почти скрывается в дыму. Ещё прочерчивается силуэт, ещё серебрится пятнышко луны, но словно из последних сил. — Шш-ш-ш… Шш-ш-ш…
Меня передёргивает.
— Мне тоже чудится всякое. Забей.
— Ага. — Диана щелчком отправляет искрящий бычок в сторону луны.
— Я зайду в твою комнату?
— Она больше не моя.
Я прочищаю горло.
— Ну да… А ты?
— Чел, блядь! Иди, куда хочешь!
Я скребу щёку и, собравшись с духом, подныриваю под занавеску.
Тень берёзы плывёт по паркету и коробкам; на стенах выцветают иглоголовые маски «Фекального вопроса» (первого состава). Блестит ручками гитарный усилитель, вьются чёрные провода, и громоздятся коробки, коробки, коробки.
Долбаные коробки.
Из одной выглядывают чёрно-белые объявления о пропаже Вероники Игоревны, в другой устроилось семейство головоногих: ваза-осьминог, чашка-осьминог и осьминог-подушка. Тут же сверкают гитарные медиаторы, покупные и вырезанные из пластиковых карт, и наборы струн: стальные, нейлоновые, медные, карбоновые. Тут же громоздятся учебники и книжки, тетрадки со стихами Дианы, тетрадки с сочинениями Дианы (сплошь пятёрки, не то что у меня).
В пыльный угол забился, как в испуге, снимок, где я таскаю Диану на плечах. Артур Александрович застыл в маске Хищника, а Диана в маске Чужого; мы ржём.
Однажды на 1 апреля мы пришли в таком виде в школу. Обоим влетело по двойке за поведение, и мой дневник обзавёлся красной росписью: «Кричал весь урок, что его пытается съесть соседка по парте».
Горло сдавливает.
Тени. Только тени. Они здесь повсюду — ползут мимо меня и сквозь меня, хохочут, кричат, плачут, едва не сбивают с ног.
Это ведь даже не комнатка — Вероника Игоревна отдала на растерзание Диане коридор между прихожей-гостиной и спальней.
Коридор.
Проход, блин.
Каково это, жить в проходе? Когда близкий человек ежедневно просачивается сквозь твоё пространство… как сквозь тебя, как по тебе. Когда ты хронически мешаешь, когда ты — та самая оглобля посреди дороги.
Мне же не понять Диану. Мне вовек её не понять.
Я качаю головой и толкаю приоткрытую дверь с тяжёлым хромированным замком.
Комната Вероники Игоревны.
Комод, тумбочка, шкаф. Комод, тумбочка, шкаф. Кровать. Я вытаскиваю ящики, осматриваю со всех сторон. Ищу второе дно, приклеенный конверт или флешку. Переворачиваю колючий ворс с неопрятным пятном на изнанке, снова лезу в коробки, и на этот раз мне попадается фото.
У раскидистого дуба замер седой мужчина лет пятидесяти, видный, статный, в судейской мантии и в сепии. Бородой и усами он крайне напоминает то ли Фиделя Кастро, то ли Че Гевару.
Дедушка Дианы.
Я возвращаю снимок на место и переключаюсь на мир под мебелью. Это пространство «под» идеально, чтобы спрятать вещи от Дианы. Она всегда боялась барабашку, который живёт в тенях, всегда, ложась, натягивала до пола простыни и включала лампу.
Стойте. Стойте! Не всегда — раньше. Диана, которая боится барабашку, и эта прокуренная злюка с порога не стыкуются у меня в голове. Разные люди. Разные свойства при одном составе, одной массе, одной плотности. И больше им не совпасть, не сойтись.
Я ищу, ищу, ищу, но только вздымаю пыль. В носу свербит, под кожу забивается заноза.
Вот кровать. У нас дома Вероника Игоревна сутками дремала после возврата из пустыни. Она не открывала штор, не выходила на улицу, не завтракала, не обедала и не ужинала. Мы с Дианой прибегали из гимназии, а её мама лежала и смотрела в одну точку, как умственно отсталая. Вероника Игоревна и отвечала так же — еле-еле, словно из тумана, словно не помнила и не понимала, что натворила. Потом приезжал батя и склочной бабой верещал из-за немытой посуды. Казалось, он не встречался с Вероникой Игоревной, а нанял её домработницей. Что ж, в какой-то момент это подействовало: мама Дианы встала и перебила грязные тарелки к чертям.
В одури воспоминаний я подхожу к окну: вслушиваюсь в гул ветра, расплющиваю нос о мутное стекло. Рябина у дома хорошенькая. С худенькой ветки свисает красная верёвка, на ней покачивается пыльная шина. Дальше колышется седой пустырь, за ним рассыпались берёзы у подножия дремотного ельника.
Реликтовый лес. Многим деревьям здесь стукнуло несколько веков, и чувствуется нечто тревожное в этой чаще. Будто на древнем урочище (как вам словцо?) заживо похоронили страшную тайну. Будто у вас дом стоит нараспашку, и в любой момент зайдёт чужой, нехороший человек.
Бр-р-р.
Я засучиваю рукава и зло стучу дверцами, ящиками, замками.
Извещение из банка о задолженности, извещение о начале процедуры по изъятию недвижимости, оформленной по ипотечному кредиту; требование о досрочном закрытии ипотеки… Меня пробирает озноб, потому что все они датируются январём и февралём. Когда Диана читала это, она уже понимала, что их с Вероникой Игоревной вот-вот выгонят из дома. Диана уже рыбой об лёд билась в попытках найти деньги, Диана терпела изо всех сил придурков в «ППЧ» — чтобы вскоре и оттуда её послали подальше.
Почему я не помог Диане? Не хотел? Было все равно?
Не знаю.
С каждым шагом надежда уходит, но пальцы судорожно работают: перебирают квитанции за квартплату, листочки контрольных, шерстяные платья с кислым запахом старого пота, затхлое постельное белье, коробки с бижутерией, книги, страницы из научных журналов…
На журналах, конечно, я залипаю.
У нас дома они лежали штабелями, но после первого «опустынивания» Диана порезала все подшивки на ровные, площадью в 1 квадратный сантиметр куски. Веронику Игоревну это не побеспокоило — лучшие статьи она собрала, как пазлы, склеила скотчем и разложила по алфавиту. Я наугад цепляю ближайший «пергамент» и обнаруживаю заметку из журнала «Химия и физика» 2007 года.
ИССЛЕДОВАТЕЛИ ИЗ США ПРОДЕМОНСТРИРОВАЛИ ЧТО ИОННЫЕ ЖИДКОСТИ МОГУТ ИМЕТЬ ВАЖНОЕ БИОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ДОСТАВКИ ЛЕКАРСТВ.
…ГРУППА РОДЖЕРСА ПОЛУЧИЛА ИОННУЮ ЖИДКОСТЬ, КАТИОН КОТОРОЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПРОТОНИРОВАННАЯ ФОРМА ХОРОШО ИЗВЕСТНОГО АНЕСТЕТИКА — ЛЕДОКАИНА. В ФАРМАЦЕВТИКЕ ЛЕДОКАИН ПРИМЕНЯЕТСЯ В ВИДЕ СОЛЯНОКИСЛОЙ СОЛИ — ТВЁРДОГО ГИДРОХЛОРИДА ЛЕДОКАИНА. ЕСЛИ ЗАМЕНИТЬ ХЛОРИД-АНИОН НА ДОКУЗАТ-АНИОН (ДИОКТИЛУЛЬФОСУКЦИНАТ), ПОЛУЧАВШАЯСЯ СОЛЬ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ИОННУЮ ЖИДКОСТЬ, КОТОРАЯ ОБЛАДАЕТ БОЛЕЕ ДЛИННЫМ ОБЕЗБОЛИВАЮЩИМ ЭФФЕКТОМ.
М-да. Я не уверен, что со своей дисграфией-дислексией без ошибок прочитал хоть одно название, но звучит устрашающе.
Ещё пазл-статья — 2009 года. Страницы затёрлись, измялись.
АМЕРИКАНЦЫ РАЗРАБОТАЮТ СУПЕРАККУМУЛЯТОР НА ИОННОЙ ЖИДКОСТИ?
МИНИСТЕРСТВО ЭНЕРГЕТИКИ США (DOE) ВЫДЕЛИЛО ГРАНТ В $5,13 МИЛЛИОНА МОЛОДОЙ АРИЗОНСКОЙ КОМПАНИИ FLUIDIC ENERGY НА ПОСТРОЙКУ ПРОТОТИПОВ ДОЛГОВЕЧНЫХ МЕТАЛЛО-ВОЗДУШНЫХ БАТАРЕЙ С УДЕЛЬНОЙ ЁМКОСТЬЮ НА ПОРЯДОК БОЛЬШЕЙ, ЧЕМ У ЛИТИЕВО-ИОННЫХ АККУМУЛЯТОРОВ.
НОВЫЕ БАТАРЕИ БУДУТ ИСПОЛЬЗОВАТЬ В КАЧЕСТВЕ АНОДА МЕТАЛЛ (КАК ВАРИАНТ — ЦИНК), КОТОРЫЙ В ЯЧЕЙКЕ ДОЛЖЕН ОКИСЛЯТЬСЯ КИСЛОРОДОМ ИЗ ВОЗДУХА, А ПРИ ЗАРЯДЕ БАТАРЕИ — ОБРАТНО ВОССТАНАВЛИВАТЬСЯ.
ОДНАКО В ОТЛИЧИЕ ОТ ПРЕЖНИХ ЭЛЕКТРОХИМИЧЕСКИХ БАТАРЕЙ НА БАЗЕ ЦИНКА В НОВОМ РОЛЬ ЭЛЕКТРОЛИТА ДОЛЖЕН ИГРАТЬ НЕ ВОДНЫЙ РАСТВОР, А ИОННАЯ ЖИДКОСТЬ. СООТВЕТСТВЕННО, НОВЫЙ ТИП АККУМУЛЯТОРА ПОЛУЧИЛ НАЗВАНИЕ METAL-AIR IONIC LIQUID BATTERY.
ОСНОВАТЕЛЬ FLUIDIC ENERGY КОДИ ФРИЗЕН (CODY FRIESEN), ПРОФЕССОР УНИВЕРСИТЕТА АРИЗОНЫ, УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ПРИМЕНЕНИЕ ИОННОЙ ЖИДКОСТИ СНИМЕТ ГЛАВНУЮ ПРОБЛЕМУ ПЕРЕЗАРЯЖАЕМЫХ ЦИНКОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ — ИСПАРЕНИЕ И ДЕАКТИВАЦИЮ ЭЛЕКТРОЛИТА.
ГЛАВНОЕ ЖЕ В ИССЛЕДОВАНИИ КОМПАНИИ: ПОИСК ИОННОЙ ЖИДКОСТИ С ПОДХОДЯЩИМИ ПАРАМЕТРАМИ. ОНА ДОЛЖНА НЕ ТОЛЬКО «ПО ЭЛЕКТРОХИМИИ» СООТВЕТСТВОВАТЬ ТРЕБОВАНИЯМ К НОВОЙ БАТАРЕЕ, НО И ВЫПУСКАТЬСЯ В ДОСТАТОЧНОМ КОЛИЧЕСТВЕ И ПО ПРИЕМЛЕМОЙ ЦЕНЕ.
Проглядывая статью, я смутно припоминаю фразу об ионных жидкостях из вырезки, посвящённой исчезновению Брониславы Новосёловой. Она занималась ионными жидкостями в ОмГУ? Нет? Какой-то кружок, или мне кажется?..
Я чихаю и кладу бумажных франкентшейнов на место. Раз мир до сих пор живёт с литиевыми аккумуляторами, и Министерство энергетики США, и мама Дианы малость ошиблись с направлением исследований.
Ха.
5 лямов коту под хвост.
Ха. Ха.
Собственно говоря, вся жизнь Вероники Игоревны — коту под хвост.
От этой мысли становится грустно, и я снова поднимаю зелёный ворс. Нефтяно-чёрное пятно вытаращивается на меня жирным, неопрятным взглядом.
Грязно. Пыльно.
Мёртво.
Что ещё? Вот коробки, куда Диана сгребла мамины платья, джинсы, колготки. Колготки…
Их шелковистая ткань скользит по пальцам, обоняния касается застоялый аромат женского тела, и длинноволосое, рыжеволосое воспоминание проходит сквозь меня. В тех самых колготках, шерстяных носках и белой рубашке с закатанными рукавами — Вероника Игоревна образца 2012 года. Она оголяет бедро, ломает ампулу и колет инсулин. Она не видит меня, а я вижу, и что-то тяжелеет, щекочется у меня между ног — даже спустя года. Будто ошпаренный, я отскакиваю в сторону и с грохотом ударяюсь о шкаф.
— У тебя всё нормально?! — кричит Диана из-за двери.
У меня?..
Я с ужасом смотрю на ширинку джинсов, которая округляется, встаёт бугром.
Это не нормально — когда тебя возбуждают колготки чьей-то матери и укол инсулина.
Это совсем не нормально.
— Л-лучше не бывает! — хриплым, чужим голосом отвечаю я и поспешно закрываю коробку с одеждой. — Споткнулся!
Вот посуда, вот ремень, вот подарочная косметика… Вот очередное постельное белье, по запаху — опять нестиранное… нет-нет-нет! Вот! Металлическая коробочка с просроченными упаковками лекарств: «Феназепам», «Аспирин»…
— «Фе-па-зе-пам», «Ае-пи-рин», «Ин-су-лин» «Те-та-нен», «Лу-це-таш», «Но-пша», «Те-фра-лю», «Ко-ги-тум»…
Я вслух, по слогам читаю названия. Звуки и буквы путаются, спотыкают язык и затыкают мысли пробкой неперевариемого и непроговариваемого. Вероника-Игоревна-2012 растворяется в воздухе, и меня постепенно отпускает.
Этого нет. Ничего этого нет.
Есть я, есть такая чужая и незнакомая девушка в армейских сапогах, в чёрной куртке-бомбере и с антрацитовой чёлкой на пол-лица. Есть Вероника Игоревна или Новосёлова Бронислава Игоревна, или как-её-там, и это пугает даже меня — а Диану тем более.
Вы когда-нибудь прятали часть жизни?
Сжигали? Хоронили? Закрывали в самый дальний и пыльный чулан?
Я не знаю… а если статью написали о другой женщине? Похожей, но и только. Я же… вдруг я напридумывал Бог знает что на пустом месте?
Да?
Нет?..
Вы хоть слово скажете или так и будете таращиться из темноты?
Я раза три обхожу комнату, защёлкиваю изнутри хромированный замок. У нас Вероника Игоревна часто запиралась в комнате предков. Изнутри не доносилось ни звука, но атмосфера угнетала: звенела тишиной, ядовитым туманом плыла по дому. Глухая, неопределённая тревога.
Зачем этот замок здесь? Такой мощный и тяжёлый. Закрыться в комнате от угрозы? От Дианы? Словно бы Вероника Игоревна отгораживалась от дочери.
Словно боялась её?
Я устало плюхаюсь в красное кресло, провожу пальцем по обивке.
М-м?
Молния?
Здравствуй, подушечка, сейчас Артур Александрович пороется в твоих нежных внутренностях.
Возможно, нам улыбнётся удача?
Нет. Не в этот раз.
А если перевернуть кресло?
За годы жизни дно отсырело и запачкалось, и тем страннее, что с поверхности дерева на меня смотрит белый квадратик. Я касаюсь его. Липкий квадратик. Объёмный. Сначала это ни о чём мне не говорит, и только через пару секунд до мансарды мозгов доковыливает словосочетание «двусторонний скотч».
В груди ёкает. Вероника Игоревна что-то приклеила под креслом, а потом… забрала? Перепрятала?
Я иду в комнату Дианы, затем в гостиную — и там, и там сдвигаю мебель в центр, опрокидываю. Осматриваю плинтуса. Выворачиваю дом наизнанку, но, к собственному раздражению, ничего не нахожу.
Ничего.
Меня охватывает возбуждение, азарт.
— Да отломай, — раздаётся над ухом чистый голос Дианы.
Я обнаруживаю себя в «кухонном» углу: руки откручивают ножки у стола, мозги кипят, кроссовки топчут белую скатерть — она соскользнула на пол и смялась гармошкой.
— Отломать? Ч-чё?
— Да всё. Диану же выселили — значит, ломай, круши. Да?
Выражение лица у Дианы такое, будто её укололи.
— Успокойся и дай какой-нибудь гаечный…
— А бульдозер тебе не дать? Ещё простенки вскроем, фундамент?
Уф-ф.
— Я же для… Я же тебе пытаюсь помочь.
— Играя в мента? — Диана смотрит так, что я оставляю ножку в покое. — Думаешь, у меня в жизни мало людей, которые дофига мечтают порыться в моих вещах? Приставы, коллекторы, банковские служащие. И гимназист, блядь, недоросль!
Внутри меня проворачивается что-то дурное, поганое, и отвечаю я сухо:
— В её комнате.
— Чего?!
— Тайник с жопы кресла. Иди и посмотри. Потом будешь говорить, какой я тупой.
Диана отводит взгляд.
— Я не сказала «тупой». Я сказала… у-ушлёпок.
— Посмотри хреново кресло.
С минуту Диана таращится мне в глаза, затем разворачивается и выходит с кухни.
Я раздражённо завинчиваю ножку стола обратно.
— И на чего смотреть? — орёт Диана через две комнаты.
— Двусторонний скотч, блин! Если объяснишь, зачем он на жопе кресла, кроме тайника, тебе выдадут и Нобелевскую, и Шнобелевскую!
Диана замолкает, и я сердито переворачиваю стол. Отряхиваю и стелю на место скатерть.
Вы ведь тоже видели скотч?
Значит, Вероника Игоревна прятала вещи.
Не тяжёлые и не объёмные — слишком мало выдержит скотч и слишком мало пространства между полом и дном.
Например, документы.
Какие?
Где я не посмотрел? Коробки? Их тут вагон. Да и Диана наверняка заметила бы что-то нестандартное, когда съезжала.
Ещё есть прихожая-гостиная.
Есть комната-коридор Дианы.
Спальня Вероники Игоревны.
«Кухонный» угол.
Чердак.
Чердак? Окей.
Я иду к лестнице наверх, поднимаюсь на первую ступеньку, но тут с улицы проникает и нарастает гул.
Частный самолёт?
Машина?
Сердце у меня замирает. Я спрыгиваю на пол и подбегаю к окну.
По меловой дороге поднимается автомобиль с логотипом башни.
— Диана! Коллекторы!
Тачка останавливается напротив дома, дверца открывается и из неё лениво-лениво выбирается мужчина в тёмно-синей одежде. Я понимаю: надо уходить, двигаться, делать хоть что-то, но тело парализовало — только глаза едва не вылезают из орбит.
Как они узнали? Опять. Словно… словно у них тут камера или соглядатай?
Я вспоминаю женщину у берёз.
Неужели ей так запудрили мозги? Или она такая тупая? Чем глупее человек, тем легче он верит в лапшу, которую вешают ему на уши.
Мужчина «Башни» с минуту смотрит в мою сторону, хотя точно не видит — слишком лунно-солнечно снаружи, — затем достаёт сигареты и неторопливо закуривает.
Я с трудом пячусь от окна, с ещё большим трудом разворачиваюсь.
— Диана!
Бежать через окно в спальне Вероники Игоревны?
Лезть на чердак?
Мой взгляд утыкается в ванную.
Туда я тоже не заходил.
Чердак?
Ванная?
Дать деру?
Ноги сами несут меня вперёд, мимо лестницы. Кулак толкает дверь ванной.
Полумрак; на крючке парой висельников растянулись полотенца: лиловое с осьминожками и жёлтое с ромашками. От них приятно веет свежестью, и мне будто скручивает мозг. Так, смесью чистоты и холодка, пахли полотенца у нас дома, когда Вероника Игоревна и Диана ещё не съехали. И так полотенца не могут пахнут здесь, в запертом, нежилом месте, где нет стиральной машинки, а людям давно не до чистоты.
Это моё воображение. Память. Невозможное желание.
Запах нестиранной ткани прорывает иллюзию и ударяет в ноздри. Я отшатываюсь и судорожно оглядываюсь.
Раковина? Полка? Тазы?
За тазами?
Ничего.
На улице хлопает дверца, и я едва не подскакиваю. Коллектор залез в обратно в автомобиль? Или закрыл его и направился к дому?
Тайник! Думай!
Куда бы Диана никогда не посмотрела? На верхнюю полку? За плитки?
Под ванну! Под ванну Диана бы не полезла — потому что там живёт барабашка!
Я отодвигаю тазы и наклоняюсь к полу. Бледный луч мобильного высвечивает гниловатую прищепку, и за ней — таракана, погребённого под курганом пыли. Тускло блестит серёжка с крохотным зелёным камнем.
Всё? Сердце подпрыгивает в груди, когда люминесцентный свет отражается от синей папки. Она прикреплена двусторонним скотчем ко дну ванной и смята посередине.
И она существует. В прихожей-гостиной рождается металлическая трель — минует порожек, ныряет под тазы и с едва уловимым дребезжанием врезается в мои барабанные перепонки.
Телефон?
Городской телефон?
Я с усилием отдираю папку и так резко поднимаюсь, что ванную ведёт в сторону, а перед глазами вспыхивают звёздочки. Сквозь поволоку дурноты я вглядываюсь сквозь синий пластик папки: бордовый паспорт с гербом «СССР», чёрная коробка, цветные бланки. Все они помяты и потёрты по краям, будто пережили много… лет? Жизней?
Выбежав в прихожую, я едва не сталкиваюсь с Дианой. Она держит в руках маски Чужого и Хищника и растерянно смотрит то на верещащий телефон, то на входную дверь. В щели над порогом шевелится тень, и сквозь «трулюлю» звонка прорывается размеренный, даже вежливый стук.
— Нашёл, — тихо и виновато говорю я Диане.
Она вздрагивает, оборачивается. В чёрных глазах, в позе, в лице нарастает страх.
Кажется, Диана бросится прочь или взвизгнет, но нет: мне в руку утыкается маска Хищника.
— Поиграем?
Мы выкатываемся-выбегаем на полосу между скалистым обрывом и морем. Сердце колотится, воздуха не хватает, но безумный восторг — если не преступления, то захода за черту, за грань, — поднимается к горлу.
— Чел, стоп! — Диана замедляет бег, наклоняется и, хрипя, сипя, упирает руки в колени. — Ща… Ща сдохну.
Я пролетаю по инерции ещё пару метров и останавливаюсь, оглядываюсь на обрыв, за которым притаились и меловая дорога, и покинутый дом.
Никто нас не преследует.
По каменным глыбам, по валунам скользят бронзовые отсветы заката. Искрится и ревёт прибой, и чайки камнями падают в пенистые волны.
— Ты жива?
— Такая рожа. — Диана фыркает из-под маски Чужого. — Думала, меня стошнит от смеха.
Перед мысленным взором появляется испуганная, полуобморочная физиономия коллектора, и я вежливо — для Дианы — смеюсь. Поправка: смеётся Хищник, а моё лицо под ним парится в финской бане.
— Всё-таки, наверное, не нужно было так его пугать, — замечаю я, когда мы направляемся вдоль берега.
— А?
— Он стучал…
Диана смотрит непонимающе, и я объясняю:
— Ну, он стопудово заметил выломанный косяк. Он давал нам время уйти.
— Из моего дома, чел, — веселье разом уходит из голоса Дианы, и меня пробирает озноб. — Какое великодушие.
— Это ж его работа.
— Это мой дом. На чьей ты вообще стороне?
На миг я ощущаю себя сапёром, который выбирает кусачками проводок: красный? зелёный? синий?
— На твоей.
— Вот и молчи. И вот это, — Диана дёргает руками, пародируя испуг коллектора, — того стоило.
В её движениях мелькает что-то детское, забавное, подзадержавшееся во взрослом теле, и я, было, улыбаюсь, но потом вспоминаю о тайнике Вероники Игоревны. Вечерний холод забирается по спине, продирает судорогой.
Я неуверенно вытаскиваю папку из-за пояса.
— О, Господи… — Диана запрокидывает голову и стягивает маску. Из-под глянцево-чёрной резины показывается багровое лицо; чёрные пряди вспархивают от ветра; на щеках и лбу сверкают бисерины пота. Сквозь них промаргивают закатные лучи и лёгким теплом согревают мои веки.
— Что-то не вижу энтузиазма.
— Чел. Пожалуйста-пожалуйста.
— Чё?
— Ничё!
Диана бросает умоляющий взгляд, и очередные возражения проглатываются сами собой. Папка возвращается за пояс, мы топаем дальше.
Ладно. Потерпим.
Волны тяжело ударяют о скалы: взлетают метра на три, осыпают берег водяной пылью и откатываются навстречу прибою, взбитому до пены, до серо-синего шампанского. Я с облегчением сдираю маску, и разгорячённую кожу холодит морская влага. Дневное тепло ускользает из моего тела, из природы: неторопливо, величаво, по градусу — как если бы плавно выкручивали огонь в газовой плите.
Поодаль лежит на песке дерево, распятое морем, солью и ветрами. Мумия, а не ствол. Диана поднимается на него и, как канатоходец, раскидывает руки. Её скошенная тень дрейфует по песчаной полосе, а над тенью, над волнами и берегом плывёт невозможная луна.
Эти образы задваиваются во мне: тринадцатилетняя Диана идёт по бордюру четыре года назад — так, будто она выступает под куполом цирка; семнадцатилетняя Диана оборачивается и что-то говорит. У меня стискивает сердце. Два образа похожи и двигаются похоже, но не поспевают друг за другом, и остаётся только алый-алый свет, в который Диана уходит по мёртвому дереву.
Так ушла и Вероника Игоревна. Ушла, и остались… пара коробок да папка?
И городской телефон, который звонит не к месту и не ко времени.
— Чел?
— Э?
— Чего с лицом?
Челюсть мою сковывает, и возникает желание не то скорчить рожу, не то посмотреться в зеркало.
— Ну, по… думалось?..
Диана замирает в позе канатоходца и без выражения, устало смотрит на меня.
— Кто вот мог звонить? — осторожно спрашиваю я и поддеваю мыском горку песка, багряного от вечернего солнца.
— Да Боже ж ты мой…
— Одно сло…
— Чел. — Диана хмурится. — Прекрати. Пердеть. Мне. В мозги. Если ты ещё раз заговоришь об этом, я себе в глаз топор воткну.
— Где ты его возьмёшь?
— Из камней сделаю.
— Ладно. — Я поднимаю руки, сдаваясь. — Фиолетово. Поговорим об этом, когда сама захочешь.
— А если не захочу никогда?
— Тогда я сам.
— О, да, ты же любитель полазить в чужих вещах.
Обоняние не к месту воскрешает запах колготок Вероники Игоревны, и меня прошибает пот.
Нет.
Нет, нет и нет!
— Так правильно, — выдавливаю я. — Помогать людям… Помогать, м-м, друзьям, не знаю… даже если они безголовые курицы, у которых одни лучики говна в голове.
— «Друзьям»?
Я понимаю, что тут подойдёт «а-га», «да» или любая другая утвердительная штуковина, но какое-то упрямство, раздражённое и угрюмое, перехватывает горло.
Диана отводит взгляд, и момент ускользает — не в разговоре ускользает, а внутри меня, в моей решимости, которой и так-то было мало.
Что ж, молодец.
Ка-ак всегда.
Воздух, свежий, солёный, покусывает щёки и пальцы. Наползают сумерки.
Диана поднимает розовый камушек и с досадой швыряет в море. Голыш прыгает по волнам лягухой, и под ним мелькает крохотная тень. Ква-а. Ква-а!
— Злишься? Что притащил тебя домой?
— Как-то её почту на ноуте открыла. Случайно. — Диана поджимает губы и показывает что-то на переносице. — Даже не читала…
Я приглядываюсь. Белая полосочка?
Шрам?
Меня будто ударяет бампером. Всякое случалось между Фролковой-старшей и Фролковой-младшей, но никогда Вероника Игоревна не поднимала руки на дочь.
— Когда это было?
Диана отмахивается, и я повторяю громче:
— Когда?!
— Не помню. Осенью.
«Осенью», — эхом отдаётся в голове.
Осенью Диана замолчала. Потому что пришёл отец Николай и принялся вести уроки.
Очевидный факт.
Очевиднейший.
Ну все же знают: «безмолвие» Дианы началось из-за уроков отца Николая.
Диана это знает.
Отец Николай это знает.
Я это знаю.
И знаю: всегда существует изнанка. Всегда есть другая причина — куда менее заметная, куда более уродливая и неприглядная, которая не подходит для официальной версии.
— Думала, — Диана прижимает ладонь ко рту, как если бы ощутила тошноту, — она злая или тупая. Но нет, не тупая. Совсем не тупая. Что-то в той почте было. Всё это время там что-то было.
Лицо Дианы заостряется.
Я открываю рот и мысленно говорю: «Давай, посмотрим папку», ибо… ибо это логично. Папка у нас, и знаем мы больше полиции — хотя бы о Новосёловой, — и тупо МОЖЕМ.
Надо только выдавить три долбанных слова!
— Сорян, — вместо этого вырывается у меня. — То есть, извини, чё заставил всё это…
— Пофиг.
— «Пофиг»? — Я развожу руками — так равнодушно, впроброс Диана это говорит. — Попросил же прощения.
— Не глухая.
— «Пофиг»?!
— Господи!.. — Она пинает мятую банку, которую кто-то насадил на сучок. Жестянка цокает по песку, и долетает слабый клубничный аромат. — Да не нужны никому эти жалобные извинения. Лучше не делай так. Не делай дерьма. Если сделал — сделай что-то хорошее. Вот ты нашёл меня, ЭТОМУ я рада. Это куда лучше твоего «извини» и всей этой херобуротени.
Диана спрыгивает со ствола, подбирает полупрозрачно-жёлтый камушек и зло швыряет следом за прошлым.
Раз… два… три прыжка.
— Лузер.
— Чего?
— Всего три раза.
— Я не играла, — отрезает Диана и складывает руки на груди.
— «Пофиг».
Она прищуривается и, поискав на песке, поднимает тонкий, как блин, камень. Кидает мне.
— Я. Не. Играла.
Прибой бьётся, как в истерике, ревёт, пузырится. Я вдыхаю поглубже, метаю в него «блинчик», и волны бросаются навстречу, обдают холодными брызгами.
Один… два…
Всего два прыжка???
— Ещё, — сухо говорю я, но Диана, конечно, выигрывает и во второй раз. Она выигрывает снова и снова, что бы я ни делал, как бы ни старался, и лыбится. Лыбится дико, страшно, словно ведьма перед шабашем. Лицо её бледнеет, чёлка встаёт дыбом от ветра, и закатное солнце пылает в чёрных глазах.
Это красиво.
Я согреваюсь и ухожу с головой в Диану, в игру. Кровавое солнце тонет в море; до предела, до боли вытягиваются тени. Меня охватывает смутное чувство, будто после бегства от коллектора прошла не одна тысяча лет. Будто этот пляж, это солнце, захлёбывающееся в море, эти отвесные скалы — всё, что сохранила Земля. Человечества нет, ничего нет. Обрушились дома, просели дороги, истлели кости мертвецов. Пустая, умирающая, ветреная планета.
И я.
И Диана… которая медленно оседает на песок.
— Диана?!
Мы подходим к городу в вихрастой полутьме, в гуле: близко-близко, точно два зверя в вечерних сумерках. Я пою дурацким голосом: «У него четыре писи», но Диана не реагирует — только смотрит под ноги, сквозь собственные говнодавы и камни.
— Ты ведь мне поддавался? — спрашивает она у заброшенного санатория, на стене которого кто-то написал «Грустный Северо-Стрелецк». Голос её после обморока звучит слабо-слабо, как у умирающего котёнка.
Я мотаю головой.
— Поддавался. — Диана неуверенными движениями достаёт белую сигарету и откусывает фильтр. — Ты… точно магаз за кладбищем?
— Пацаны на физре куда-то туда за пивом бегают.
Коваль называет это «ходить в мавзолей».
— Внушает доверие, — замечает Диана и сует сигарету в зубы. Её куртку раздувает от ветра, с рукава и бока летят песчинки, которые налипли после обморока.
— Может, тебе в больницу?
— Чел, я семнадцать лет живу со своим диабетом. Ему нужна булка… шоколадка…
— Ты его будто задобрить пытаешься.
— А? — Диана чиркает колёсиком зажигалки, прикрывает руками сигарету и косится на меня поверх ладоней.
— Обязательно коптить, когда ты еле стоишь?
Диана не отвечает и, прикрыв глаза, затягивается. Мы переходим пустынное шоссе. Кладбищенские кресты подбираются ближе и окружают мрачной изгородью. На покосившемся надгробии с тусклым фото молодой девушки мелькает: «Я река, я река, я живая река». Под ногами хрустит-ворочается гравий, сосны бормочут над головой. В воздухе появляется запах… не знаю, так пахнет именно у могил и в старых подъездах, где протекают канализационные трубы. Сыростью? Одиночеством? Тлением?
— Ты мне всё время поддавался, когда я с мамой сралась.
— Ни фига подобного.
— Чел, — Диана выпускает носом дым, — это мило.
Не подыгрывал. Никогда. Думал об этом — вероятно, но дальше размышлений дело не заходило. Да, головой, логически я понимаю: найти человека, с которым можешь покидать «блинчики», куда важнее первого места. Есть только одна загвоздка: Диана всегда побеждает. Она всегда смелее, точнее, везучее — за что бы мы ни брались, что бы ни пробовали, и поэтому даже сегодня я старался. Хотя игра явно детская, хотя Диана не в ладах и со своим здоровьем, и с остальным миром.
И всё равно Артур Александрович обкакался.
Диана поворачивается ко мне, и сквозь горечь табака я улавливаю слабый запах ацетона. Это ведь плохо, да? Если от девушки пахнет промышленным растворителем, внутри у неё явно что-то не так.
— Чел?
— М-м?
— Покажи эту мурню.
В глазах Дианы мелькает отблеск кладбищенского фонаря. Некоторое время я ожидаю подвоха, некоего сарказмического замечания — но нет, тишина, — и вытаскиваю папку.
Пластик похрустывает в руках, щёлкает кнопка-застёжка. Диана включает мобильный фонарик, и в бледном свете показываются благодарности Михайловского завода химреактивов, которые выдали на имя Поповой А.И.: в 1999 году — за «введение алфавитной системы хранения отходов I–IV классов»; в 2000 — за «организацию закупки новых насосов для перекачки химических веществ с абразивными частицами».
Пока Диана разглядывает листы, я достаю заметку 2002 года об «Ионных жидкостях в электрохимических процессах», вырванную из студенческого научного журнала. Среди авторов мелькает Б.И. Новосёлова, но большего прочитать не удаётся — Дианины холодные ладошки утаскивают на досмотр и статью.
Я закатываю глаза, достаю из папки паспорт и с хрустом раскрываю желтоватые страницы.
РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ –
РОССИЯ
ВЛАДЕЛЕЦ ПАСПОРТА ЯВЛЯЕТСЯ
ГРАЖДАНИНОМ РОССИЙСКОЙ
ФЕДЕРАЦИИ НА ОСНОВАНИИ
СТАТЬИ 13 ч.1 ЗАКОНА РСФСР
ОТ 28 НОЯБРЯ 1991 ГОДА.
МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
168.007 Подпись
XXXIV-ДО N 483609
— разворот–
ПАСПОРТ
ГРАЖДАНИНА
СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК
Попова
ФАМИЛИЯ
Александра
ИМЯ
Игоревна
ОТЧЕСТВО
XXXIV-ДО N 483609
Я дожидаюсь, пока Диана просмотрит разворот, и перелистываю страницу. На нас вытаращивается чёрно-белая девушка, похожая не столько на взрослую Веронику Игоревну, сколько на нынешнюю Диану. Словно бы её старшая сестра.
21 августа 1977 года
ЧИСЛО, МЕСЯЦ, ГОД РОЖДЕНИЯ
гор. Свердловск
МЕСТО РОЖДЕНИЯ
РУССКАЯ
Национальность
Отделом внутренних дел Михайловского райисполкома
КЕМ ВЫДАН ПАСПОРТ
С.Н. Ерегин
Начальник отдела внутренних дел
27 ноября 1996 года
— Твоя мама не восьмидесятого?
Вместо ответа Диана прикусывает губу и забирает паспорт. Вглядывается.
— Бред, — шепчет она и переворачивает страницу.
ФОТОКАРТОЧКА НАКЛЕЕНА
Отделом внутренних дел
Михайловского райисполкома
МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
168.007
С.Н. Ерегин
Начальник отдела внутренних дел
27 ноября 1996 года
— разворот–
СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Союз Советских Социалистических Республик
Министерство внутренних дел СССР
Дом бракосочетания Михайловского района
(наименование органа ЗАГС-а)
«16» ноября 1995 года
ЗАРЕГИСТРИРОВАН БРАК
с Поповым
(фамилия, имя, отчество)
Анатолием Кирилловичем
(год рождения)
1959
Зав. бюро ЗАГС-а С.В.Зурабова
— Это твой папа?
— Чел, не…
Диана качает головой и остервенело листает дальше.
Мелькают пустые развороты, за ними — две скрепки, удивительно чистые и блестящие на фоне пожелтелых страниц, и вновь — пустые развороты — словно бы ненаписанные страницы неслучившейся, несложившейся судьбы.
МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА
Алтайский край
Отдел внутренних дел
Михайловского райисполкома
ПРОПИСАН
с. Михайловское
ул. Мамонтова
Дом N 26 корп. — кв. N общ.
17 февраля 1994 года
ПОДПИСЬ Е.А.Сафонов
— Твоя мама говорила об Алтае?
Диана молчит. Она так зачарованно смотрит на адрес прописки, что ждать ответа надоедает, и я достаю чёрную коробку. На торце синеет надпись ручкой «отдел происшествий 12.09.2000», крышка… крышка не открывается.
Мои пальцы белеют от напряжения и, едва не выломав пластик, раскрывают нутро.
Внутри хранятся два диска — чёрный и белый, похожие на вентиляторы; чёрная лента вьётся между ними.
Хм…
Я касаюсь белого диска — он слегка двигается влево-вправо — и боязливо прокручиваю по часовой стрелке. Лента тихо поскрипывает и перематывается на него с чёрного соседа.
— Чел! Дай дураку!.. — Диана выхватывает коробку и вставляет крышку на место. — Обязательно ломать?
— Че это вообще такое?
— Спроси у своего дружка-киношника.
Диана вертит коробку туда-сюда, всматривается в надпись.
Пластиковый корпус. Два диска. Лента.
В голове мелькают кадры из черно-белых фильмов, затем — убийство Гитлера из «Ублюдков» Тарантино. Бабины с киноплёнкой, которые поджигали там вместо динамита.
Видеокассета?
Серьёзно?..
Я шмыгаю носом и заглядываю в папку, где прячутся ещё несколько документов: первый — зеленоватая, размера паспорта, «сберегательная книжка». Внутри впечатана фиолетовым шрифтом та же Попова и написаны от руки суммы, похожие на баланс банковского счета. Последняя строчка — с выдачей в 2600 рублей и остатком в 50 рублей 69 копеек — датируется 30 августа того же двухтысячного, как и на видеокассете.
Наконец я вытаскиваю пачку листов А4 — самых ярких, цветных и современных. Первый лист выдан в 2012 году.
В году, когда Вероника Игоревна ушла в пустынь.
ЭКСПРЕТНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ № MG18-028221/M1C1 (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ДНК-ТЕСТ)
ЛАБОБАРТОРНЫЙ НОМЕР АНЛЛИЗА MG18-028221
Спасибо, дорогая дислексия, давно не виделись.
Я промаргиваюсь и перечитываю текст, затем — остальные листы. Один, два… шесть… одиннадцать. С каждым из них по затылку — от самых корней волос — разбегаются мураши.
— Пойдём, — говорю я наконец. Аккуратно убираю бланки, сберкнижку и кассету в синюю папку, беру Диану пониже локтя и тяну за собой.
— Чего с лицом?
Диана с подозрением смотрит на меня, затем на документы.
— Чел?
— Ты всё с паспортом? Убрать?
Она резко останавливается, точно ударяется в невидимую стену.
— Блядь, не веди себя так!
— Успо…
Диана пытается выхватить папку, но я шагаю в сторону.
— … койся! Не дам.
— Охренел?
Я облизываю пересохшие губы, открываю рот… молчу. В глазах Дианы нарастает ужас.
Ответа внутри меня нет. Правильного ответа, во всяком случае.
Потому что разноцветные, как радуга, бланки из папки Вероники Игоревны — это ДНК-тесты на материнство. Одинаковые, как близнецы. С разницей в биоматериалах и во времени: то несколько месяцев, то несколько лет. Одиннадцать штук. Все они подтверждают кровное родство Вероники Игоревны и Дианы, но своим количеством вызывают столько вопросов, что грозят взорвать мою голову.
Ну, или сердце Дианы.
Если вас интересует, почему у меня лицо красно, как испанский соус, а дыхание сбилось, то вот ответ: Артур Александрович снова опоздал в гимназию. Под проливным дождём опоздал.
«Ах, боже мой, что скажет Герцогиня!»
Да, я люблю спать. Много-много спать (представьте себе лист А4, забитый до отказа словами «МНОГО»), как латентный вурдалак, который даже после летаргического сна буркает «ещё пару минуточек», переворачивается на другой бок и, по выражению Коваля, «долбит» следующую сотню лет.
К моему приходу первый звонок уже смел человеческий мусор из коридоров гимназии, и я шмыгаю коротким путём — мимо учительской (или, по выражению того же Коваля, «дворянского гнезда»).
Шаги мягко гасит истёртый линолеум, за окнами моросит. В глубокой нише пылится чёрный экран, а перед ним, словно зрители в кинотеатре, восседают по горшкам цветы.
Да-да, вы лицезреете интерактивную доску, которую выпросила для класса Вероника Игоревна. Сказано-сделано: доску и впрямь привезли, но то ли розетки не подходят, то ли руки у информатика растут из жопы — техноновинка тусит в коридоре уже который месяц.
Я не выдерживаю: рисую пальцем «Мне всё фиолетово» по пыли чёрного экрана и топаю к лестнице.
Главное, не напороться на Леонидаса. Главное не напо…
Позади лязгает дверная ручка, взвизгивают петли. Я ускоряю шаг, но запах ромашкового чая настигает меня вместе с окриком:
— Милый друг!
Мои ноги тут же спотыкаются и врастают в линолеум. Просто царь Леонидас видит сквозь стены, ничего странного. Обычная для препода сверхспособность.
— Что-то я не заметил твоего дворецкого с письмом об опоздании, — замечает Леонидас и выходит на порог учительской, в бледную полосу пасмурного света. В руках у него устроилась красная кружка, и за паром из неё, как за облаком тумана, мчатся по свитеру Леонидаса синие-синие олени.
Я считаю их тройками и попутно выдаю малоправдоподобную версию о масонском заговоре будильников.
— Так и быть, закроем глаза на очередное опоздание. — Леонидас кивает и прихлёбывает из кружки. — Что мне делать с твоим докладом?
— А чё с ним?
— Ему тройка с минусом. Был бы он человеком, ему бы поставили «инфаркт миокарда».
Я мычу что-то невнятное.
Учитывая, сколько времени и мозговых клеток полегло в битве за этот доклад, мне хочется зарыться головой в пол. Может, не «отлично», но «тройка»? Я же всё списал! Из интернета! С разных сайтов!
— Я дважды сбивался, пока считал ошибки, — объясняет Леонидас.
— Это описки.
— «Описки»? Напомнить тебе об…
Я перевожу взгляд на доску объявлений, и меня пробирает озноб.
На нас смотрит Вероника Игоревна. Она смотрит с чёрно-белого объявления о пропаже, и полосы от некачественной печати рассекают её лицо подобно незаживающим ранам.
В голове проносится вчерашний день: дом Дианы, машина коллектора, синяя папка.
— … друг? Ты меня слушаешь?
Если честно, нет.
— Вы не знаете, где сейчас посмотреть старую видеокассету?
Лицо Леонидаса вытягивается от удивления.
— Мы говорим о твоих ошибках! О сотне ошибок!
— Это описки, сказал же.
— Ты всю жизнь так собираешься говорить? Когда тебе будет двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят? «Это не ошибки, это описки»?
Неожиданно для себя я срываю объявление и под удивлённым взглядом Леонидаса рву на кусочки.
Вы знаете теорему о бесконечных обезьянах? Считается, если вы подарите мартышке компьютер, дабы она лупила по клавишам в хаотичном порядке сколь угодно долго (такая бесконечная математическая бесконечность), то рано или поздно из принтера вылезет «Гамлет» или ещё что-нибудь великое.
К чему я?
В Америке собрали деньги на сей эксперимент, и, удивительное дело, ничего толкового у обезьянок не вышло. Какая-то абракадабра с преобладанием буквы «С». Может, мартышкам нравился звук клавиши, может, «С» напоминала им бананы — никто не знает.
Сейчас я кажусь себе макакой с компьютером наперевес. Сколько бы учёные ни ждали, что она выдаст пятистопный шекспировский ямб, но — Господи Боже! — это же ОБЕЗЬЯНА.
— Артур, ты адекватный?
Я запихиваю клочки в карман и устало смотрю на Леонидаса.
— Вы подскажете с видеокассетой?
— У тебя разве нет друга, который профессионально работает с видео?
Моё лицо вытягивается от удивления. «Профессионально»?
Это ролики Валентина, что ли?
— А ещё варианты?
— «Варианты»… — с досадой повторяет Леонидас, подносит красную чашку ко рту и замирает, хмурится, будто вспомнил о чём-то. — В ближайшие недели я планирую проверочную. Что мне ставить, если опять встретятся твои «описки»? Двойку с плюсом? Тройку с четырьмя минусами?
— Делайте, чё хотите.
Леонидас надолго задумывается, затем медленно произносит:
— Перепиши доклад.
Перед мысленным взором поднимаются гигантские волны из учебников и интернет-статей: вскипают пеной букв, подкатывают к горлу.
— Нет, спасибо, — как можно вежливее отвечаю я.
— Послезавтра принесёшь.
— Это не поможет.
— Милый друг…
— Ставьте двойку, кол — чё хотите. Ноль! Не хочу, не буду! Нет!
Леонидас оборачивается, когда по коридору проносится с первой космической скоростью ещё один опоздавший. Поправка: опоздавшая.
Хорошенькая. Длинноногая.
В нос проникает цитрусовый парфюм, мелькают белые ноги, тонкие и полупрозрачные, как фарфор.
— Фомичева, я тебя запеленговал! — Леонидас тычет вслед спринтерше красной чашкой, и в его глазах поблёскивает нечто плотоядное, масляное. Так мужик провожает взглядом девушку, которая ему нравится. Мужик, блин. Не учитель.
— Даже не надейся сегодня отпроситься! — кричит вслед белым ногам Леонидас и поворачивается ко мне. — Только совсем глупый человек откажется от второго шанса, Артур.
— Это скучно. Это сдохнуть, как скучно.
— «Скучно»? Ты так и во взрослой жизни собираешься отвечать?
— Вероника Игоревна… Вероника Игоревна дала бы задание поинтереснее.
Леонидас проводит рукой по бороде и отворачивается в сторону интерактивной доски. Взгляд у него пустеет, грустнеет, так что мне становится неловко за свои слова. За окнами усиливается дождь, и капли сильнее, чаще долбят по жестяным козырькам. Свет в коридоре тускнеет до неуютной дымки.
— Я не Вероника Игоревна. И в жизни у тебя больше не будет Вероники Игоревны — ни в училище, ни в техникуме, ни в университете, ни на работе. Никто не будет давать «интересные задания». Будет всё одинаково и скучно, как у всех. Это и есть взросление — умение делать скучное через не могу, потому что надо, потому что…
Объявления вновь перетягивают моё внимание. Вероника Игоревна, ЕГЭ, ОГЭ, шахматный клуб, баскетбольный клуб… и среди них улыбается до ушей розовый единорожек.
«Не держи зла — держи шарик», — гласит надпись под ним. Ниже, где обычно нарезают телефонные номера, разлетаются цветные шарики: сиреневые, лазурные, бирюзовые. Было бы замечательно, если бы какие-то умельцы не подписали свои предметы, которые советуют держать вместо зла: граната, панда и…
Угадаете самый частый вариант?
Я отрываю фиолетовый шарик. Он милый, и его хочется кому-нибудь подарить — не то повеселить, не то извиниться.
Диане?
Валентину?
Брониславе Новосёловой?
Поповой… какое там имя?
— …ртур, — продолжает вещать Леонидас. — Совершенно неприемлемо.
До чего же он надоел. Не стыкуются у меня в голове беседы об учёбе и сальные взгляды на Фомичёву.
— Сколько, вам кажется, Веронике Игоревне?
— Ты вообще слышишь, о чём я говорю?
— Предположите. Как вот про незнакомого человека. Вы его видите и угадываете, сколько лет тому или…
— Мне есть, чем заняться, без глупых угадаек!
Я делаю невинное выражение лица.
— Две цифры.
С минуту мы пристально смотрим друг на друга. Первым отвлекается Леонидас: подёргивает пакетик в чашке, отпивает.
— Тридцать пять.
— А если скажу «сорок один»?
— Что ж… жизнь — боль.
— Выглядеть моложе своих лет — боль?
— Завидовать чужой жизни. У кого-то морщинами и шрамами покрываются тела, у кого-то — души. Не знаю, что хуже. — Леонидас поводит рукой, жестикулируя, и чай выплёскивается на стену. — Чёрт! Можем мы вернуться к твоей учёбе?
Я открываю рот. Пауза растягивается, как жевательная резинка, пока у меня не вырывается:
— Кто вам сказал, что вся эта учёба, ЕГЭ эти, учебники… это нужно?
Леонидас вздёргивает бровь.
— А если, кто сказал, был не прав? — Я шевелю пальцами в воздухе, подбирая пример. — Как Гитлер! Все верили в нацизм, а потом спохватились: «Ой, чё-то мы не то с евреями сотворили».
— Ты сравниваешь гимназию с нацизмом, но носишь причёску «гитлерюгенд». Не видишь противоречия?
— Да современная это причёска! Сколько вам говорить? Я про другое… я…
Глаза Леонидаса сужаются.
— Ты хочешь остаться без образования? Или всё-таки поступить в университет, переехать в крупный…
— Не, не договаривайте, — перебиваю я его. — Сейчас угадаю: поступить в университет, потом найти работу; найти работу, потом выйти на пенсию? Этого вы от меня хотите? Чтобы я, как вы все… как хомяк по кругу?..
Леонидас подносит чашку к губам, но не пьёт и только задумчиво смотрит на дно.
— Ты можешь жить хоть под мостом, как тролль в коробке. Но я — лично я — хочу не краснеть перед Аидой Садофиевной, что ученик, который у одного учителя не хватает звёзд с неба, у другого должен был проводить открытый урок. Потому что либо что-то не так с учителем, либо…
— Вы это про чё?
— Открытый урок, милый друг! Ты не знаешь, что это?
Я растерянно тру мокрые от дождя волосы.
Гимназист вещает с места препода? Под камерами?
В одну минуту во мне смешиваются страх и детский, если не щенячий восторг.
Артур Александрович на «ютубах» всей страны? На уроке химии?
Вероника Игоревна реально хотела этого?
— Я не понимаю…
— Вот и я не очень понимаю, как при твоих ответах, твоих «описках»… ты будешь вести открытый урок.
Леонидас подходит к двери учительской и платком стирает чай со стены. Оборачивается.
— Это пойдёт на всю Россию, милый друг. Я не собираюсь позориться, я просто тебя не допущу.
— Ну и… фиолетово.
— Давай откровенно. — Леонидас приседает на корточки и стирает потёки у плинтуса. — Ты или не стараешься, или не можешь. Не можешь — Бог с тобой. Мы все разные. Оформи всё официально, и не будет вопросов. Со справкой о дисграфии и всем остальным. С соответствующим типом обучения.
Все у меня внутри сжимается. Ну я же нашёл Диану. И папку нашёл, и прошлую личность Вероники Игоревны — Господи, да две прошлые личности! — а это посложнее, чем глупый доклад, который всё равно полетит в мусорку, который нафиг никому не сдался. А ещё в минувшем году мне по химии поставили «пятёрку» за опыт с яйцом, одному-единственному в классе поставили «пятёрку», и если бы только Вероника Игоревна вернулась, если бы только она вернулась…
В памяти снова проносится вчерашний день: комната Вероники Игоревны, статьи-пазлы. О чём там говорилось?
— Вы знаете, чё такое кледо… ледокаин?
— Я не понимаю, какое отношение…
— Его используют в виде солянокислой соли — твёрдого гидрохлорида л-ледокаина. Когда меняешь хлорид-анион на дока… докузат-анион, соль, ну, которая получается, уже ионная жидкость.
Мне перехватывает дыхание от собственных слов. Я это сказал? Я это правда сказал?!
Лицо у Леонидаса несколько вытягивается.
— То есть, всё-таки не стараешься.
— Вы сами сказали про проверочную работу, так? Вы дадите мне самый сложный вариант. Я его напишу, и вы поставите, чё я заслужил. И потом поговорим про открытый урок, про обучение…
Выдав всё это на одном дыхании, я поворачиваюсь.
Поднимаю ногу, вытягиваю вперёд. Опускаю на линолеум.
Шаг.
Другой.
Третий.
Как бы круто это ни выглядело, мне хочется вжать голову в плечи и остановиться, оглянуться. Но Леонидас молчит, и я неумолимо приближаюсь к лестнице — на прямых, спичечных ногах, потея от напряжения в спине и шее. Только бы не ссутулиться, только бы не согнуться.
Сейчас это кажется самым важным на свете — не согнуться перед Леонидасом.
Видали двух одинаковых учителей одновременно? Нет? Получайте. Первая Долорес Михайловна разместилась на экране для видеопроектора и вещает об удвоении прилагательных по типу «АА», вторая Долорес Михайловна пассатижами чинит молнию на ботфорте. Молния золотистая, ботфорт чёрный, пассатижи — железные.
Угадаете, которая Долорес реальная?
Если что, у нас китайский. Училку в самом деле зовут Долорес Михайловна, и корни её ведут на Кубу или типа того, а цвет лица отдаёт молочным шоколадом. Большая часть «инъязов» проходит именно так: Долорес Михайловна включает запись урока с прошлого года и занимается своими делами.
Вообще китайский ничего. Языки мне, конечно, как корове седло, но в классе мучается всего семеро — из трёх десятков, — обычно мы играем, а в 2014 к нам приезжала настоящая китаянка, Тан Мэйхуэйцзы (попробуйте повторить это десять раз и не запнуться). Она говорила по-русски лучше меня: красиво и складно, будто балет танцевала.
— Дуй бутьи! — извиняюсь я за опоздание, сажусь за Симоновой и следующие минут десять ковыряю рабочую тетрадь вокруг стайки жёлтых иероглифов.
В классе сонно и душно. С потолка свисают красные с золотом бумажные фонарики, на стенах распускаются ростовые веера: красные с журавлями и белые с красными ягодами можжевельника. За окном шуршит дождь. К горизонту жмётся кладбищенский холм с могилкой на вершине, а на переднем плане фыркает брызгами алюминиевый контейнер. По мятой бочине тянется красная надпись: «Песок».
Вид на кладбище и контейнер неизменно возвращает меня ко вчерашнему походу с Дианой. Поразмыслив, я достаю бумажку с фиолетовым шариком и на обратной стороне пишу: «
— Передай Валентосу, — шепчу я и киваю на первую парту.
Симонова встряхивает русые волосы и забирает мою записку.
— А, очередной соцопрос про Веронику Игоревну.
— Не. Ты чё, подстриглась?
— Ой, сиди!
Из значимого: цветок непорочности Симонова потеряла в 8 классе, и ей не понравилось, и парень куда-то сгинул, а плод любви остался. Сейчас спиногрызу года полтора, а Симоновой шестнадцать. Об этом знает весь город, и Симонова знает, что весь город об этом знает, и в остальном она нормальная. Абсолютно.
К примеру, Симонова гораздо нормальнее Дианы. Господи, да Симонова гораздо вежливее Дианы, но после каждого разговора с Симоновой, хочется помыть руки. И стыдно от своей брезгливости, и коришь себя, но избавиться от неё невозможно. Какая-то моральная Сцилла-Харибда.
— Погоди, — шепчу я Симоновой, когда мой «шарик» перелетает на первую парту, и Валентин удивлённо разворачивает листок. — Почему про Веронику Игоревну?
Симонова скашивает на меня серый глаз.
— Ты собственный вопрос забыл?
— Я спрашивал про Диану.
— Ага-ага.
— Про Диану!
Она поворачивается ко мне всем корпусом.
— То есть, я выдумала?
— Симонова и Арсеньев! — заглушает свою копию Долорес Михайловна. — Хотите поворковать, делайте это телепатически.
Валентин оглядывается на нас с первой парты, и у меня не то от веселья, не то от удивления вытягивается лицо.
В целом, выглядит он стандартно: крестик, хвост волос, пиджак, рубашка до ворота, но под левым глазом чернеет такой огромный фингал, что хоть печать ставь.
О-го.
Я хрюкаю от смеха, на что Валентин никак не реагирует и отворачивается. Словно и нет Артура Александровича.
Посерьёзнев, я зарываюсь в рюкзак, выгребаю со дна мятый соцопросник и нахожу свою фразу.
Снова перечитываю надпись, и тут мои руки вздрагивают.
«Л» вместо «Д». «Л»!
Не «Д Фролкова», а «л фролкова» — как бы лишняя буква, которая отпочковалась от конца слова «видел». Я с раздражением смотрю на эту «л» и понимаю, что теперь окончательно запутался.
Кто отвечал мне о Диане?
Кто — о её матери?
Блин…
А ещё я пал жертвой той самой «описки», общество которых так яростно защищал перед Леонидасом. Да, наверное, в докладе по синтетическим полимерам они не важны и говорить о них глупо, но будут, обязательно будут ситуации, как сейчас, когда одна моя буква изменит обстоятельства в корне. И что делать тогда? Мне — что делать? Я же не по своей воле совершаю ошибки, я вообще их не контролирую, я… я с ними живу!
Придавленный и оглушённый этой мыслью я слегка касаюсь спины Симоновой.
— Сорян, а чё ты тогда ответила?
— Ты же отличник, ты всё лучше всех знаешь.
— А ты красивая.
— А-а! — стонет Симонова, но на губах её мелькает подобие улыбки, и улыбка неохотно складывается в слова: — Про Заводку.
— Чё?
— Ну, за вокзалом. Заводка. Афган.
— Это после?
— Что «после»? — с туповатым видом переспрашивает Симонова.
Я подавляю внутри приступ раздражения и терпеливо объясняю:
— Ты видела там Веронику Игоревну. Правильно? Ты видела её после её ухода или до её ухода?
Симонова забавно мотает головой, и русые волосы расплёскиваются водопадом.
— До.
— За сколько «до»? — уточняю я.
Она поднимает взгляд к потолку и, подумав, медленно отвечает:
— Неделя?.. Две?..
Видео гаснет. Киберпанковская Долорес Михайловна пропадает, а её физическое воплощение трясёт в воздухе пассатижами:
— Судя по Симоновой и Арсеньеву, теория удвоения, по выражению моей дочери, «не заходит». Поэтому экономим время и переходим к практике.
Класс нерешительно смеётся. Симонова обвиняюще прищуривается на меня — мол, доболтался.
— Арсеньев и… и… Гапоненко, вы первые, — командует Долорес Михайловна и раздражённо стучит по молнии пассатижами.
Мои внутренности будто стягивает колючей цепью.
— А… чё?
— Переводы, Арсеньев.
— Ка-акие переводы?
— Переводы историй семей, — уже строже добавляет Долорес Михайловна, и я демонстрирую космическую тупость вопросом «Каких?»
— Арсеньев, ты, говоря языком моей дочери, «прикалываешься»?
За следующую секунду у меня в черепе будто рождается сверхновая. Я вспоминаю о задании по семьям, и как мы с Валентином обещали друг другу прислать текстовые варианты, дабы подготовиться к переводу, и как Артур Александрович ничего не прислал и ничего не сделал — от слова «совсем».
Под конец мои извилины услужливо воскрешают файл с названием «Генел.», который Валентин скинул накануне, и пожар стыда в животе разгорается окончательно.
— Не-не, всё путём. Не забыл. А можно нас в конце?..
— Арсеньев, ты готов или нет? — Долорес Михайловна руками пытается вытянуть ткань, зажёванную молнией. Лицо её краснеет от усилия, и слова вываливаются по одному, как кирпичи из багажника: — Ты тормозишь… весь… весь…
О, да, всех семерых человек.
Валентин выходит из-за парты и встаёт у доски, под красными фонариками. В мою сторону он нарочито не смотрит.
— Э-э-э, готов, но живот…
Багровость на лице Долорес Михайловны достигает критического максимума.
— Живот — не голова. — Она отпускает ткань, переводит дыхание и тоном, не терпящим возражений, спрашивает: — Кто первый?
Валентин с неким вызовом кивает на меня, и я мычу что-то невразумительное.
— Арсеньев! — перебивает Долорес Михайловна. В голосе её звучит «Не доводи до кипения!»
Сердце замирает, холодеет; тело, будто само, встаёт и подходит к доске. Разворачивается на 180 градусов. Язык облизывает потрескавшиеся губы, горло прокашливается-прочищается.
— Эм-м-м-м… Арсеньевы — это из старых семей, м-м, дворянских…
Я делаю паузу и виновато смотрю на Валентина.
Секунда. Вторая.
Он переступает с ноги на ногу и, к моему облегчению, нескладно повторяет фразу на китайском.
— Начало семье положил один татарин из Золотой Орды, — осторожно продолжаю я.
— Офигеть, Арсеньев — татарин! — шепчет Мисерва.
— Э-э-э… он переехал к Дмитрию Донскому и взял русское имя, и создал несколько семей. Русских семей.
Я снова замолкаю, дожидаюсь Валентина и дальше рассказываю спокойнее, временами останавливаясь, чтобы горе-переводчик поспевал за мной и за подсказками Долорес Михайловны:
— Арсеньевы служили при царях и императорах, на разных должностях. Герб у нас есть — там щит, шлем, сабля, луна. Такой герб. Арсеньевы были генералы, сенаторы, всякие… там… — я усилием воли уберегаю Валентина от слов «столовник» и «опричник» и простыми, как валенки, словами расписываю историю рода.
Когда в классе начинают шуршаться и зевать, я спохватываюсь и проматываю хронику на пару веков вперёд:
— Это при царях… да. В 1924 мой прадед, Василий Константинович Арсеньев, преподаватель Петербургского университета, он изучал Византию, книги Византии, вот такое всякое… в 1924 году он был арестован по обвинению в антиреволюционной деятельности и сослан в Северо-Стрелецкий лагерь особого назначения.
Я дожидаюсь, пока Валентин со скрипом переведёт этот опус, и продолжаю:
— Прадед находился в лагере до 1931. Работал на лесопилке. После закрытия лагеря ему разрешили здесь остаться. Он женился на другой заключённой лагеря. Их сын, мой дед, работал на Северо-Стрелецком заводе ракетных материалов… — Мысли обгоняют речь, устремляются к бате, маме и разводу, и я даю слабину, рву историю на полуслове: — Как-то так, наверное.
— Спасибо, конечно, за такую летопись, — со вздохом замечает Долорес Михайловна, когда Валентин замолкает, и снова сжимает молнию пассатижами, снова тянет — то на себя, то от себя, — но задание было про родителей.
Я чешу подбородок и неохотно, тихо говорю:
— Мой отец работает менеджером по продажам. Мать… она, как бы, журналист. В Шанхае.
— Татарины в Шанхае! — ржёт Мисерва, и я с трудом скрываю раздражение. Не то что бы меня беспокоили восточно-азиатские гены, но мало приятного, когда ими тычут тебе в лицо.
— Хватит уже про Арсеньева, — бурчит из-за сапога Долорес Михайловна. — Гапоненко — быстро и находчиво. Говоря языком моей дочери, «респект». Теперь в обратную сторону.
Валентин кивает и нахмуривается.
— Дворян у нас в роду нет, — сухо начинает он, и по классу разлетаются смешки. — И гербов нет. И родители… сами знаете. Ну и будет четыре факта про дедушку.
Валентин поворачивается ко мне, и я понимаю, что не в силах перевести даже это.
— А можно первый раз просто прослушать? — робко спрашиваю я Долорес Михайловну.
Она с ненавистью смотрит на молнию и снова хватается пассатижами за застёжку.
— Твой друг, Арсеньев, переводил с ходу.
— Наверное, китайские гены, — шучу я, но никто, к моему стыду, не смеётся.
— Время, Ар-р-р… — Долорес Михайловна кряхтит от нечеловеческого усилия, — …рсеньев! У нас очень мало вр-р-р…
Ушко застёжки с лёгким звоном отрывается и отлетает в окно.
— … емени…
Долорес Михайловна растерянно смотрит на пассатижи.
— Арсеньев! Делай как хочешь, только быстрее. Ты и так пол-урока занял.
Я киваю Валентину. Тот шмыгает носом, сцепляет руки за спиной и поднимает взгляд к потолку.
— Факт первый: настоящее имя моего деда — Гапоненко Сергей Викторович. Факт второй: он врач.
Моя левая бровь ползёт вверх от удивления.
— Он окончил медицинский. В Свердловске. Почти сразу пошёл на «Скорую». Там и служил больше тридцати лет. — Валентин переводит взгляд на кладбищенский холм. — Постригся в монахи он в сорок девять лет… это был 1995 год, когда умерла его жена, моя… получается, бабушка. Тоже врач она была. Это факт третий. В церкви ему дали благословение дальше ездить на «Скорой», и он ездил, пока позволяло здоровье.
В классе растекается молчание. Я мысленно одеваю отца Николая в форму, но даже в чертогах моего разума белый халат с трудом налезает на грузную фигуру.
«Скорая помощь»??? Да быть не может!
— Четвёртый факт вы все знаете. Он приехал в Северо-Стрелецк и занялся возрождением Свято-Алексиевскиой пустыни. — Валентин кивает в подтверждение. — Конец.
Долорес Михайловна откладывает пассатижи и безуспешно пробует застегнуть-расстегнуть инвалидизированную молнию.
— Отдельное спасибо за краткость, Гапоненко. Из любопытства: почему «Николай», если «Сергей Викторович»?
— То есть? Постриг же.
— Да? Как интересно, — без особого интереса комментирует Долорес Михайловна.
— Постриг был в день Николая Чудотворца, — с некой злостью объясняет Валентин. — Вообще правильно к нему обращаться «Иеромонах Николай».
— Очень интересно. — Долорес Михайловна снова кивает и снова берётся за пассатижи. — Арсеньев?
Я округляю глаза.
Сосредоточились: четыре факта. Четыре. Че-ты-ре…
Господи, дай мне мозги!
Вспомнил — китайцы боятся цифры четыре, потому что она звучит похоже на слово «смерть». Вроде, Долорес Михайловна рассказывала в прошлом году. А смерть…
Перед мысленным взором возникает изуродованное лицо неизвестной девушки.
Я вздрагиваю.
Это меня не касается. Это совсем меня не касается.
Мой взгляд тянется за окно: там лопаются лужи под водной канонадой, и деревья на кладбищенском холме корчатся от весеннего авитаминоза. Металлический контейнер беззвучно грохочет крышкой, и мелькает красная надпись «Песок».
— Арсеньев?!
— Сейчас-сейчас…
Песок — это диоксид кремния. Кремний — четырнадцатой элемент таблицы Менделеева. Степени окисления: +4, +2, 0, -4. Silicium. Silicium…
Почему я думаю о кремнии?
Потому что Вероника Игоревна когда-то рассказывала.
Я глупо смотрю на смуглолицую Долорес Михайловну, которая методично простукивает пассатижами молнию.
Кремний? Silicium? Si?
[si]?
«Сы» — так произносится «четыре» в Поднебесной. Квадратик, внутри две ножки — так «четыре» пишется.
Уф, начнём с этого.
Безбожно сокращая и упрощая текст Валентина, я отправляю историю отца Николая на переплавку с русского на китайский. Получается плохо. Скорее, совсем не получается, и Долорес Михайловна то и дело останавливает меня. Она правит, подсказывает, повторяет, и мы начинаем заново, и правим вновь, и повторяем, и конца-края не видать. Валентин переминается с ноги на ногу и смотрит то в окно, то на шкаф, поверх которого улёгся бумажный дракон, забытый там с китайского Нового года.
— Арсеньев, стоп! — Долорес Михайловна прищуривается, цепляет ткань подкладки блестящими пассатижами и тянет на себя. — Мне ещё, видимо, долго пить обезболивающее, что мы взяли тебя в эту группу, но на сегодня хватит.
Я обиженно стискиваю челюсти.
— В итоге один вопрос, — продолжает она, — оценку делим поровну или каждый получает заслуженное?
— Мне фиолетово.
— Общую, — твёрдо говорит Валентин.
Ткань неожиданно вырывается из культи застёжки, и Долорес Михайловна чудом не залепляет в него пассатижами. Она удивлённо разглядывает освобождённую молнию.
— Тогда обоим — «тройка». Хотя, Гапоненко, у тебя был почти синхронный перевод, и за это ты получаешь… — Долорес Михайловна лезет в пакет на углу стола и вытаскивает кулёк из фольги. — … бутерброд с сыром.
Симонова с блаженным восторгом наблюдает за нами, и я машинально улыбаюсь в ответ. Проходит секунда, другая, и улыбка моя тяжелеет, — потому что Симонова смотрит все-таки на Валентина, смотрит и радуется, и — Господи! — до чего же неприятно, когда ТАК, сквозь удушливые волны русых волос, симпатичная девушка любуется другим парнем.
— Поставьте ему, чё он заслужил, — прошу я за Валентина. — Мне и так норм.
Это, конечно, вранье. Мне не то что не норм — я злюсь. На свою забывчивость, на принципиальность Долорес Михайловны, на Валентина, наконец, который в кои-то веки сделал китайский и заслуживает большего, чем «бутерброд с сыром».
— Арсеньев, закончили. — Долорес Михайловна расстёгивает-застёгивает молнию, бухает сапог на пол и с блаженным видом надевает. — Следующая команда… Мисерва-Симонова-Шупарская. Быстро-быстро, девочки, чтобы все успели!
Мы с Валентином и бутербродом возвращаемся на места, и пытку продолжает Симонова.
В тревоге я жду конца урока.
Поначалу причина мандража ускользает от меня — ведь командное задание закончилось, и можно расслабиться, — и лишь потом я сознаю, что хочу быстрее попросить прощения у Валентина. Будто мои слова или их скорость играют хоть какую-то роль.
«Да не нужны никому эти жалобные извинения… сделай что-то хорошее», — всплывает в голове напутствие Дианы, но сейчас оно приводит меня в раздражение. Чего хорошего я сделаю для Валентина? Дом ему построю? Сварю им с Олесей романтический ужин?
Ревёт звонок, я механически закидываю вещи в рюкзак и нагоняю Валентина в коридоре.
Мой рот открывается, но вместо извинений из него вываливается бессмыслица о предках Арсеньевых и Гапоненко. Монолог ни о чём.
Мы доходим до лестницы, растопыриваем руки и огибаем жёлтый знак «ВНИМАНИЕ МОКРЫЙ ПОЛ». Всё это время я не затыкаюсь ни на секунду, словно не человек говорит, а прорвало плотину.
Валентин не слушает. Он листает в телефоне косплейные фотки Олеси, и бисеринки пота на его бледном лице поблёскивают в жидкокристаллическом сиянии. Ему жарко? Плохо? Опять выпил накануне? Усилием воли я затыкаюсь и нервно подбираю следующую тему.
Пауза затягивается, под мышками у меня взмокает.
— Ты видел? Я тебе…
— Прости? — Валентин на миг отвлекается и запускает ролик. Судя по убегающим назад рельсам, Олеся снимала наши леса из заднего вагона поезда.
— «Не держите зла…».
Губы Валентина вздрагивают, будто непослушная мысль вырывается из клетки самоконтроля и всплывает на поверхность.
— Сын мой, я не злюсь.
— Это… а? Ну да.
В голове мигом пустеет, как в покинутом доме.
Мы медленно поднимаемся по лестнице, и мимо туда-сюда проталкивается 10 «А».
— У тебя прошла кровь? Порез… — спрашивает Валентин и листает фото дальше.
Не совсем.
— Война — фигня, главное — манёвры.
— А осьминог?
Я невольно застываю.
— В смысле?
— Щупальца, присоски, клюв…
— А, Диана? — Я выжимаю беззаботную улыбку. — Пока друг друга не убили.
Валентин подозрительно прищуривается, будто он не до конца меня понимает. Что ж, и я не всегда себя понимаю — в этом у нас много общего.
Мы минуем пролёт перед входом в спортивный зал, и я решаюсь напомнить о кассете:
— Т-ты видел мой вопрос?
Валентин переворачивает телефон и быстро печатает сообщение Олесе. В углу экрана сплелась паутина трещин. Прежде я её не замечал и невольно задаюсь вопросом, откуда она взялась.
Валентин уронил сотовый?
Упал?
— Видел? — неуверенно повторяю я. — В записке?..
— Сын мой, мои глаза на месте.
— И как? Есть на чём кассету?..
Валентин морщится и приостанавливает суматошный бег пальцев. Моргает. Губы его вновь вздрагивают, а брови сдвигаются — словно там, за фасадом лица, за костями черепа и извилинами мозга движутся тектонические плиты. Как если бы далеко-далеко произошло землетрясение, и тарелки в буфете задребезжали.
— Ты в самом деле такой? — спрашивает Валентин и снова печатает сообщение. Улетает оно со звуком пароходного свистка.
— М-м?
— Общаешься с людьми, только когда тебе полезно.
Мои ноги врастают в линолеум.
— По-о-чему?
Валентин дёргает головой, будто его отвлекает назойливая муха, и читает в телефоне ответ.
— Ты даже не подумал извиниться за… — Валентин, всё с тем же пароходным гудком, отсылает Олесе целующийся смайлик, — за свою подставу сегодня…
Вообще-то подумал, но не захотел. Не знаю, почему.
— Да не нужны никому эти извинения. — Я повторяю интонации Дианы тон-в-тон. — Лучше не…
— … не спросил про мой синяк…
— … не делать плохого.
— … не спросил про разбитый экран. Ты вообще ни про что меня не спросил.
— Валь?!
Валентин блокирует телефон, убирает в карман и поворачивается ко мне. Жёлтые глаза остаются холодны, но взгляд их почти физически давит на грудь.
— Я слушаю тебя, сын мой.
— Ты или упал, или подрался. И ты внук «иеромонаха», так что с вероятностью 99 % упал. Чё тут спрашивать?
Валентин хмурится и шагает по лестнице вниз.
— Великолепно, Шерлок.
Я нагоняю его.
— Да чё такое?
— Как ни старайся с тобой по-нормальному, всё равно из тебя лезет одно говно. Ты даже просишь, как… — Валентин поднимает руку, будто ищет в воздухе подсказку, — как говно.
— Валь, хватит.
— Да, хватит. — Он поворачивается ко мне. — Признайся, что ты и есть говно?
Внутри меня всё застывает. Я по инерции спускаюсь ещё на пролёт, но последние слова Валентина крутятся в голове, как заевшая песня, и мешают идти. Шаги замедляются, укорачиваются. Я замираю. Мне отчаянно хочется убраться подальше с этой лестницы и от этого Валентина, который сверлит меня своим жёлтым, подбитым глазом, но вокруг лишь бетонный колодец. Колодец трясётся, идёт рябью и маятниками качаются два объявления на двери. Верхнее утверждает, что за ним «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД», а нижнее, написанное от руки, — что «ВЫХОДА НЕТ».
Под ногами дрожит эскалатор. Торговый центр наполняет тусклый, как во время солнечного затмения, свет; по нам с Дианой скользят бледные тени оконных перекрытий.
Мы сходим с ленты, но уже через пару шагов Диана поворачивается и просит с надеждой:
— Ещё?
— Очередь пропустим.
— За беременной тёткой со скоростью 1,5 миллиметра в час?
Диана выразительно пучит глаза и добавляет своё «Пожалуйста — блин — пожалуйста!»
Куртку она сняла и ходит в шапке-гондонке и футболке с косым плечом: белой, едва не до колен, украшенной чёрным крестом. Внизу крест заканчивается стрелкой, которая указывает «сами — догадайтесь — куда»; из-под выреза футболки робко выглядывают лямки и край чашечки малинового лифчика. Вкупе с чёрными волосами всё это создаёт дьявольское, зловещее, искушающее (в целом, не меня) впечатление и тянет мысли куда-то не туда.
Да, а ещё Диана купила мне этих рифлёных «Lays» с беконом, и это ужасно мило — когда вам кто-то покупает ништяки.
Ням.
Я кручу головой, как штурвалом, и возвращаюсь на эскалатор. Казалось бы, за те годы, что «Пирамида» существует в нашем городе, Диана могла бы привыкнуть к движущимся лестницам и пресытиться ими, но нет — мы в компании чипсов нарезаем между этажами уже третий или четвёртый круг. Спорю, Валентин бы этого не одобрил.
— Как в гимназии? — без интереса спрашивает Диана.
— Сходи на досуге. Бывает полезно.
— М-м.
— Сегодня вот был непроходимо тупой разговор с Леонидасом. И непроходимо тупой китайский. — Я вспоминаю об опроснике и Симоновой и добавляю: — Причём он начался, как ни странно, с тебя. То есть, не совсем с тебя. Скорее, даже…
— Он чего, пожаловался? — обрывает меня Диана.
Я надкусываю очередного чипсёныша и озадаченно смотрю на неё. На языке расплывается солоновато-беконовый вкус.
— Поваловався?
Глаза Дианы расширяются, будто она сказала что-то лишнее.
— Сначала прожуй.
— Пожаловался? — повторяю я, проглотив картофельно-химозный комочек. — Кто?
В воздухе разливается мелодия музыкальной шкатулки. Диана оглядывается, роется в карманах.
— Ты видел мою трубу?
— Почему кто-то должен мне жаловаться?
— Какая-то бездонная куртка…
Она охлопывает себя и с облегчением вытаскивает «Нокиа».
— Чего ж так верещать?.. — Она с трудом попадает пальцем в кнопку и, когда шкатулка затыкается, прикладывает телефон к уху. — Да слушаю!
Мы сходим на первый этаж и огибаем щит с фотографиями пустыни и «принципами» её жителей.
ПРИНЦИПЫ СВЯТО — АЛЕКСИЕВСКОГО БРАТСТВА
• ПРОСВЕЩЕНИЕ И ОГЛАШЕНИЕ
• ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ ДЕТЕЙ И МОЛОДЁЖИ
• МОЛИТВА И БОГОСЛУЖЕНИЕ
• БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ И МИЛОСЕРДИЕ
• ДУХОВНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
• ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
• СОБИРАНИЕ ВСЕХ ЖИВЫХ ХРИСТИАНСКИХ СИЛ НА ЕЖЕГОДНЫЕ СБОРЫ, КОНФЕРЕНЦИИ.
• ВОЗРОЖДЕНИЕ ХРАМОВ
Телефонный разговор Дианы не замолкает. Когда мы едем обратно, наверх, она то хихикает, то «угукает» и под конец обещает собеседнику, что придёт на детскую площадку.
Интересно, к кому? К другу? К подруге? К подельнику в грабежах машин?
Нет, голос её звучит слишком спокойно и даже… ласково?
Внутри меня шевелятся паучки любопытства и недовольства — и в какой-то момент я понимаю, что завидую. Завидую этой «другой», скрытой жизни. С нотками радости, со встречами в условных местах.
Я корчу Диане противную рожу, громко хрущу чипсами, и в ответ мне показывают средний палец.
Вот и славненько.
В отдалении рокочет гром, и беззвучно, в рассинхрон с ним, вспыхивают зарницы за стеклянным фасадом «Пирамиды». Качаются сосны, вечернее небо заволакивает дымкой грозы. Плывут мутные, полуразмытые облака, и от их цвета, необыкновенного, дымчато-бурого, замирает сердце.
— Оки-оки, — соглашается с собеседником Диана и бросает телефон в карман. Нахмуривается. — Про чего мы говорили?
От движения косая футболка сползает с плеча Дианы и приоткрывает зубчатую линию между шеей и ключицей.
Меня пробирает озноб.
Этот шрам мерещился мне на фото мёртвой девушки.
Этот.
— Мы… а-а-а… Мы говорили… Сорян, а почему всё-таки кто-то должен жаловаться? — Я вытаскиваю из пакета очередную чипсину: огненно-рыжую, ребристую, с формой корявой восьмёрки. Или, если хотите, корявой бесконечности. Хрусь.
— Чел. — Диана со стоном натягивает шапку-гондонку на брови, и моих ноздрей касается запах немытых волос. — Ты как кролик-зануда.
— Кролик-зануда?
— ПРЕКРАТИ ПЕРЕСПРАШИВАТЬ.
Она сжимает губы и трёт несуществующее пятнышко на резиновом поручне эскалатора.
— Я поговорила… ну… «Тет-а-тет»? — с Валентосом.
Брови у меня ползут вверх, а перемолотая бесконечность комом встаёт в горле. Сейчас блевану, сейчас блева…
— Чел, не это! С ума сошёл? Я… я объяснила… — Диана замолкает, точно спотыкается о невидимую преграду. — Я ходила… Он на двери нашей четвёрку сделал.
У меня в груди будто образуется тяжёлый камень. Я вспоминаю подбитую физиономию Валентина, и его расколоченный телефон, и обозлённость, обречённость, разочарование — словно бы неприятные события одно за другим валились на чашу весов и придавили всё хорошее ко дну души.
— Чего с лицом? — замечает Диана мою реакцию.
Молчать. Артур Александрович, вам стоит помолчать.
Молчать!
Я спасительно заглядываю в пакет из-под чипсов, запрокидываю голову и засыпаю солено-беконовую труху в себя, как в коптильню.
— Че-ел? Кто-то умер?
— Это объясняет Чёрное море у него под глазом.
С душераздирающим шорохом я сминаю пустой пакет, схожу с эскалатора и оглядываюсь в поисках мусорки. Карман? Рюкзак? Диана?
— Ты…
— Двинула разок. С кем не бывает?
— … кто? Пахан на районе? Ты не думала вместо этого учёбой заняться? Крышей над головой? Поискать свою маму?
В лице Дианы что-то вздрагивает, как если бы занавеска подёрнулась от сквозняка.
— Ну всё, пошло говно по трубам.
— У тебя дома целые коробки её вещей. — Я сердитыми, рваными движениями расправляю и демонстрирую жёлтый пакет. — НЕБОСКРЁБЫ из коробок.
Диана молчит, и моя поднятая рука немеет от напряжения.
Мы сворачиваем за «Пельмешку» — из дверей расползаются ароматы мясного бульона — и, когда впереди показывается жёлто — синяя вывеска «ФОТОМИР», я спрашиваю уже тише:
— Ты понимаешь, в кого превращаешься?
— Вместо нравоучений лучше бы позвонил, — с досадой отвечает Диана, — года так ДВА назад.
— Да ну? А может, стоило пореже играть в молчальницу?
Она останавливается у стеклянных дверей «ФОТОМИРа», будто резко вжимает тормоз в машине. Руки её приподнимаются по инерции, опускаются; на лице выступают желваки.
— Иди. Ты. На хер. — Диана бьёт меня в плечо, и это больно. — На хер.
Она снова ударяет, ещё сильнее. Краем глаза я замечаю беременную женщину, за которой мы занимали, у стойки обслуживания «ФОТОМИРа». Розовощёкий сотрудник, похожий на купидона с картин Возрождения, отдаёт ей чек и фирменный сине-жёлтый пакет.
— Прекрати драться! Ди…
— Прекрати быть уёбком!
— Наша очередь!
Диана поджимает губы и оглядывается. Тощий диакон, сверкая позолотой на зелёном стихаре, встаёт с диванчика для посетителей и переходит на место беременной. На наше место.
В солнечное сплетение вонзаются иголочки страха. Когда я шагаю внутрь салона, нос забивают вонь озона, тонера и раскалённого пластика.
— Молодые люди, ведите себя прилично, — строго говорит диакон. — Если люди говорят на мате, их уровень где-то у дна, они превращаются в подонков.
Чёрные глаза Дианы мрачнеют, губы сжимаются, но ответ звучит на удивление сдержанно:
— Я занимала за ней. — Она показывает в сторону дверного проёма, за которым скрылась беременная.
Купидон неприятно осклабивается и гнусавым тенором предлагает:
— Давайте, девушка, уж уступим святому отцу. Видно же, на богослуже…
— Я. Занимала. За ней. — В голосе Дианы проступают глухие нотки, но диакон не слышит или не слушает и замечает с той же строгостью:
— Спешка, молодые люди, до добра не доводит. Из тех, кто с чернильными пятнами на руках…
— Съебись на хер с моего места!
От резкого тона диакон отшатывается и спотыкается. Рука проскальзывает по сине-жёлтой стойке, и он с растерянным лицом шлёпается на зад, как годовалый малыш, который только начал ходить. У меня возникает желание провалиться под землю — лишь бы никто не понял, лишь бы никто не знал, что мы с Дианой пришли вместе.
— Вы что? Вы как себя ведёте?! — возмущается гнусавый купидон. Я хватаю Диану за локоть и шиплю «Чё ты творишь?».
Она вырывает руку.
— Очередь, блядь, подгоняю! Не видно?
— Может, хватит материться?
— Да хватит мне лечить! Вот буду — и всё! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь…
— Девушка! — Купидон хлопает ладонью по стойке и показывает на дверной проём. — Ну-ка прочь, пока не вызвал охрану!
Диана ощетинивается.
— А я — полицию. Расскажу им, как твои святые хуесосы качали деньги из моей матери.
Купидон открывает рот, но не находится с ответом.
Она на автопилоте достаёт сигарету, откусывает фильтр, будто самка богомола — голову самца, и тут застревает. Буквально застревает — как в параличе, как видео застревает на перемотке или эскалатор на середине подъёма.
Я помогаю встать диакону — руки его трясутся, лицо красное, стихарь блестит. Святой отец давит из себя «спасибо» и сползает обратно на диван.
Диана стеклянным взглядом буравит пол.
— Не знаю, кто и что, — наконец отвечает купидон и расправляет плечи, — но следует вести себя прилично.
— Слушайте, давайте успокоимся. Подруга у меня дурная, не спорю, но очередь была её. Давайте мы…
— Хулиганов в «ФОТОМИРе» не жалуют. Вон!
Мне будто дают пощёчину. Я прокашливаюсь и машу рукой, чтобы обратить на себя внимание купидона:
— Видите моё лицо, да? Хорошо видите?
— Разговор окончен.
— Вы будете видите это лицо каждый день, когда я буду приходить сюда и капать вашим посетителям на мозги, что вы проводите социальную сегрегацию. Одних обслуживаете, а других… Так америкосы поступали с неграми, если чё. А нацисты с евреями.
Щеки купидона алеют. Диана поднимает голову, и удивление на её бледном лице смешивается с улыбкой.
Повисает напряжённая пауза.
— Объяснить слово «сегрегация»? — продолжаю я. — Или всё-таки обслужите?
— Охрана дойдёт сюда минуты за две, — упрямо и даже жёстко, отвечает купидон, хватает трубку городского телефона, и тут в разговор включается диакон:
— Обслужите их, молодой человек. Бог их сам приведёт-уведёт, сам рассудит.
Купидон нахмуривается, насупливается, но трубка замирает и только нервно подрагивает в пухлой руке.
— Ты-то уж не руби с плеча, — успокаивает святой отец. — Ни к чему.
В напряжённой тишине проходит с полминуты, и, когда пауза становится невыносимой, я выпаливаю:
— Нужно перезаписать… тут, на флешку.
Не дожидаясь ответа, я расстёгиваю зубастый рюкзак и достаю видеокассету. На боку её петляют синие чернила: «Отдел происшествий 12.09.2000».
На экране проступает блеклая картинка: за столом, прямо, как штык, сидит приторно-красивая брюнетка. На стене за ней пестреет ночными огнями фото улицы. В нижнем правом углу маячит синий, с красной краткой над «й», логотип канала «ГТРК Алтай».
— Здравствуйте! В эфире «Отдел происшествий» — информационная программа о происшествиях в Алтайском крае. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю наши корреспонденты ищут эксклюзивные кадры самых громких событий в регионе. Сегодня под прицел наших камер попало нападение на семью Поповых, которое получило весьма неожиданное продолжение. Напомню о случившемся накануне…
Ведущую сменяют кадры оперативной съёмки: пляшет улица, скачком приближается кирпичный двухэтажный дом. Мелькает открытая дверь в квартиру. Камера протискивается через толпу милиционеров и врачей — к полному мужчине с окровавленной головой. Лицо его размыто пикселями, он сидит на краю смятой постели: трёт руки и повторяет «Мне очень жаль, мне очень жаль…». На нём нет ничего, кроме бледно-голубой рубашки.
— Александра Игоревна и Анатолий Кириллович Поповы, — звучит за кадром голос брюнетки, — вот уже семь лет проживали в доме номер 26 по улице Мамонтова. Всё это время супруги работали на Михайловском заводе химических реактивов.
Зернится чёрно-белая хроника: рабочие внутри цехов проводят замеры у резервуаров, снаружи одноэтажные здания вытянулись у подножий дымовых труб.
— Анатолий Кириллович — гальваником. Александра Игоревна трудилась в отделе кадров и самостоятельно осваивала университетскую программу в заводской библиотеке, за что в коллективе девушку прозвали «наш Циолковский».
Типичную проходную завода — профиль Ленина, турникеты, герб СССР — сменяет ряд угрюмых зданий из кирпича.
— Александра Игоревна запомнилась и тем, что внесла большое число рацпредложений, отремонтировав душевую и туалет, а также, не имея высшего образования, предложила использовать современные насосы для перекачки химических веществ с абразивными частицами. Хорошо всё складывалось у Поповых и в семейной жизни: несмотря на тяжёлые роды, уже около года они были родителями чудесной девочки Дианы…
На кадр проходной наплывает нечёткое семейное фото и перекрывает его.
— Всё это рухнуло в один миг, когда девятого сентября в 01:20 поступил вызов на пульт дежурного ОВД о женских криках и шуме разбитого стекла из квартиры Поповых. Дежурный принял вызов и обещал выслать наряд. К этому моменту соседи, разбуженные шумом, уже пробовали стучать в квартиру, но им никто не открыл. Через час на крики начали собираться соседи с других этажей, потому что на вызов так никто и не приехал. Как и на следующий. Дежурный всякий раз отвечала, что наряд направили, но, когда он прибудет, неизвестно; при этом, по словам свидетелей, крики были слышны даже на улице. В сумме жителям подъезда пришлось девять раз вызывать милицию, и лишь в 04:41 после слов «там их, *****, убивают» наряд патрульно-постовой службы прибыл на место происшествия. По информации правоохранителей, к этому моменту соседи уже выломали входную дверь квартиры Поповых и убедились, что опасность миновала.
Идёт оперативная съёмка. Милиция толпится за рыжеволосой женщиной. Лица её не видно, оно стёрто пикселями. Предплечья покрывают ссадины и синяки, пятна запёкшейся крови; рукава белой сорочки закатаны. Кожа на спине разодрана и свисает бурыми лохмотьями, ногти на пальцах сорваны до мяса.
— Александра Игоревна в шоковом состоянии находилась на пороге квартиры. Судя по повреждениям, девушку избивали, душили шнуром, наносили ей резаные раны. По прибытию скорой помощи, она была доставлена в больницу, где рассказала, что не помнит ничего о случившемся ночью.
Снова показывают мужчину на смятой постели.
— Анатолий Кириллович был обнаружен на кровати, в сознании, но с сильным кровотечением из раны, нанесённой тупым предметом по голове. Несмотря на полученные травмы, Анатолий Кириллович отказался от госпитализации.
На экране возникает сухощавый милиционер с папкой под мышкой и отчитывается собеседнику справа от камеры:
— На полу кухни обнаружен молоток с частицами крови, кожи и волосяного покрова. Дверь из кухни на балкон выломана, таким образом в квартиру можно пробраться с улицы. У гардероба в спальне окровавленная женская одежда. У ребёнка глубокая рана около сонной артерии.
Милиционер показывает на ключицу, и тут же на экране зевает малышка с бинтами на шее.
— Многими сослуживцами и соседями, — звучит голос ведущей, — отмечается, что вслед за рождением девочки у супругов участились конфликты. Александра Игоревна тяжело перенесла послеродовой сепсис, и, по заключению врача, находилась в подавленном состоянии. Дочь её так и не была вписана в паспорт. Кира Васюкова, подруга Александры Игоревны, сообщила следствию, что Александра собиралась подать на развод.
В кадре появляется тусклая фотография мужчины.
— В то же время Анатолий Кириллович характеризуется как человек молчаливый, нелюдимый. Послужила ли тяжёлая ситуация катализатором это катастрофы, остаётся неясным. Отмечается, что потерпевшие дали спутанные показания, из которых невозможно определить, было ли случившееся результатом семейной ссоры или результатом нападения преступников.
На экране возникает бурая дорога через хвойный лес. Шуршит дождь, пузырятся лужи. Сквозь пелену непогоды мигают сигнальными огнями милицейские УАЗики. Камера приближается и показывает бирюзовый пикап-фургон на обочине.
— Сегодня эта история получила неожиданное продолжение. Как передаёт наш корреспондент, сообщение о брошенной машине «ИЖ-2715» в лесу между посёлком Малиновое Озеро и селом Михайловское поступило в дежурную часть в 14:18. Прибывший на место отряд ДПС обнаружил у дорожного знака опасного поворота открытый автомобиль со следами большого количества крови в салоне и на дороге вокруг. Автомобиль был зарегистрирован на имя Попова Анатолия Кирилловича. Ни самих Поповых, ни их тел обнаружено не было.
Камера наезжает на фургон, и тут, посреди движения, видео застывает.
В правой половине кадра отчётливо различается знак опасного поворота. Не то зигзаг, не то молния.
Не то четвёрка.
Гремят тарелки, бормочут посетители. Взвизгивает кофе-машина, и по залу растекается аромат свежемолотых зёрен.
— … она всё не приходила, не приходила, не приходила, не приходила, не приходила, НЕ ПРИХОДИЛА… я тебе говорила, её с собаками искали? — Диана неестественно смеётся, и в углах чёрных глаз намечаются тени.
Сердце у меня сжимается: так необратимо повзрослела она, если не постарела за неделю, минувшую с «ФОТОМИРа».
— Давай к сути, — предлагаю я.
Мы в «Сушискладе» — Диана, видимо, продала почку, раз позвала сюда. За окном шпарит плюс пятнадцать, небо жгуче-синее, на деревьях курчавится молоденькая листва. Солнце ослепляет: блестит на вилках, ложках и ножах; золотистой дымкой гарцует в воздухе.
— Статья, ноут, — напоминаю я. — Запись передачи… Чё ещё?
— Так ржачно звучит, — шепчет Диана, словно не слышит. — «С собаками искали». Эта тупая псина тупо бегала вокруг нашего дома. Просто бегала по блядскому кругу.
— Диана!
— Чего?! — Она отстраняется и разводит руками, открывая надпись «ГМО» на белой футболке. — Да, меня зовут Диана. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять — в году. Триста шестьдесят шесть — в високосном. Диана-Диана. Рифмуется со словами «панама», «бандана»… «мама».
Она обхватывает себя руками, будто мёрзнет, и пустым взглядом смотрит на ноут Вероники Игоревны. Ноут замер на красной циновке посреди стола, и на экране мерцает наша СХЕМА. Знаю, выглядит не ахти, но, чтобы собрать всё это, у меня ушла неделя…
29 марта
|
|6:20 Диану будит звонок из коллекторского агентства. Она сбрасывает вызов и высказывает маме всё, что думает о кредитах и долгах. «Дичайшая» ссора.
|7:20 — 7:30 — Диана видит Веронику Игоревну в последний раз, когда та собирается в гимназию. Сама Диана остаётся дома — её отстранили от занятий.
По расписанию у Вероники Игоревны идут уроки до 13:45, затем планируется «окно» и классный час с 10 «В» — в 14:50–15.35. Вернуться домой Вероника Игоревна должна в районе 16:00–16:30.
|11:20–13:40 — Вероника Игоревна уходит прямо посреди урока у 8 «А» и идёт на почту, где ссорится с местными работниками — это видела батина пассия. На звонки из гимназии мама Дианы не отвечает.
|13:40–14:00 Вероника Игоревна отправляет сообщение Аиде Садофиевне, что берёт отгул до конца дня. Наш 10 «В» сваливает с классного часа.
|14:20–14:50 — Диана возвращается с прогулки и находит на кухне горячий чайник, а в чашке — недопитый кофе, от которого ещё поднимается пар. Диана с десяток раз звонит Веронике Игоревне, но та не берёт трубку.
|17:00–17:30 — снова достают из коллекторского агентства: и на городской номер, и на мобильный. Диана вырубает оба телефона.
|20:35–20:50 — время, когда я подхожу к их дому с ключами. Дверь открыта, Диана спит и стука не слышит. Позже ей придут оповещения о пропущенных вызовах: от коллекторов, от меня и от мамы.
|20:03 — «тайм»-метка вокзальной камеры наблюдения, на видео с которой замечают Веронику Игоревну или женщину, похожую на неё. Если верить этому, мама Дианы уехала из города (камера снимала перрон отбытия). Если верить полиции, паспорт Вероники Игоревны не использовался при оформлении билета ни в тот день, ни раньше.
— Ну, вот смотри. — Я прочищаю горло. — Сейчас коллекторы. Тогда оценки. Сейчас, вы с ней поссорились из-за всего этого… Тогда она ссорилась с моим батей.
— Давай про чего-нибудь другое? Оки?
Сказать это проще, чем сделать. Волосы у меня взъерошены, под глазами набухли мешки, и за последние дни-ночи я облазил ноутбук Вероники Игоревны сверху донизу.
Научился отображать невидимые папки.
Научился восстанавливать файлы, удалённые с компа.
Прошерстил страниц двадцать поисковой выдачи по запросам «Анатолий Кириллович Попов» и страниц тридцать — по «Александра Игоревна Попова».
Ни-хре-на.
— Ну послушай! — не унимаюсь я. — Три раза в жизни она меняла фамилию. Попова, Новосёлова… Фролкова… Она, типа, хороший химик, раз эти патенты, это… всё это… Её постоянно чё-то сгоняло с места. Какой вывод? Она свалила в другой город. Свалила и подделала документы опять, и по ним купила билеты. Раньше её звали Фролкова, Новосёлова, Попова — а теперь…
— Ваш нежный американо.
Рука и волосы официантки Полины мелькают у меня перед глазами. Воздух наполняет ванильный запах шампуня, а следом — густой, с горечью — кофе. Брякает по столешнице блюдце, по блюдцу — чашка. Чёрная пенка дрожит, и пузыри её лопаются с мягким, едва слышным шорохом.
— Ваш ароматный коктейль, — комментирует Полина. — Ваша хрустящая картошечка. Ваш вкусненький сэндвич без корочек и ваша… ваша… — Полина устало моргает, и в эту секунду с лица её сходит искусственное дружелюбие. — Забыла, какая она. Забыла… Короче, «Филадельфия».
Следующую минуту мы двигаем чёрно-красный поднос с едой. Когда Полина уходит, длинные пальцы Дианы подбирают картофелину и тычут мордочкой в шоколадный коктейль.
— От имени голодающих Северо-Стрелецка — спасибки, — благодарю я и с хрустом перегрызаю сэндвич. Начинка едва ощущается за вкусом майонеза: некий мясной «гриль», нанослой огурца… нанослой сыра.
— Женщины-химики, — замечает Диана, кладёт в рот шоколадную картофель и улыбается. Она улыбается так легко, открыто, до ушей, будто не случилось последних лет, пропавшей мамы и жизни на складе. Будто Диане отшибло мозг, и её настигло простое поросячье счастье.
— А?
— БотвА. Её фамилии.
— Че?
— Тупишь.
— Ну я правда не понимаю!
— О, Господи… — Диана прикрывает глаза и говорит медленно, с чёткими паузами между словами: — Она пиздит фамилии у женщин-химиков.
— А… а откуда ты знаешь?
Диана отвечает тяжёлым взглядом, и я делаю вид, что понял.
Ладно, химики, так химики.
С них станется.
Сквозь туман усталости проступают горы папок, файлов и интернет-страниц с ноута Вероники Игоревны. Говорилось там об учёных-женщинах?
Я вытираю пальцы о салфетку, проверяю доступные сети и подключаюсь к wi-fi «childlibss.ru», которое раздаёт страждущим соседнее здание детской библиотеки.
Разделить сайты, которые посещала Диана, с сайтами её мамы не составляет труда. У Дианы одни мульты и музыка. У Вероники Игоревны в день исчезновения…
И так — до первой записи в 0:57.
— Ты есть собираешься? — спрашивает Диана, и я понимаю, что поднял чашку не ко рту, а куда-то в район лба.
Уф.
— Просмотры страниц: в шесть утра, в четыре… в два. Она в ту ночь будто вообще не спала.
Я тру глаза — буквы уже прыгают с места на место — глотаю терпкий-зомби-проснётся кофе и сомнамбулично тыкаю по ссылкам.
Вот отображается сайт гимназии: по центру разместилась тупейшая инфографика о предпрофильных классах, сверху висят менюшка навигации и раздел для входа в рабочую почту. В окне «логина» чернеет запомненное браузером «FrolkovaVI».
— Ты не знаешь её пароль от рабочего мыла?
— У неё на всё один. — Диана насаживает ролл на палочки и ест, как шашлык. Я терпеливо жду продолжения, но, судя по монотонной работе дианиных челюстей, его не предвидится.
— Так ты скажешь, или мне звонить хакерам?
Чёрные глаза демонстративно закатываются.
— Диана! Блин…
— Фамилия. Инициалы. День моего рождения.
Я сердито вколачиваю в клавиатуру «FrolkovaVI140100», жмахаю «enter» и узнаю, мол, либо, логин, либо пароль неправильные.
— Попробуй настоящий, — замечает Диана.
— М-м?
Она нарочито стонет, и до меня с запозданием доходит, что подразумевается под «настоящим».
«Отдел происшествий»?
Я отнимаю год от даты передачи, вбиваю «FrolkovaVI140199 и, к собственному удивлению, вижу список рабочих писем.
Отчёты, программы, ОГЭ, ЕГЭ… Через 15 минут просмотра этой муры в затылок будто ввинчивается тупая игла.
Пройдёт.
Немного перечитал за последние дни и много недоспал.
Про.
Й.
Дёт.
— Rambler-bambler, — шепчу я под нос, когда возвращаюсь в историю браузера. На языке тает привкус кофе с дерьмосэндвичем, мышка нервно клацает под пальцами.
Погода, новости. Субботник. Скучно, банально, ни о чём. Иностранная компания.
Иностранная компания.
Я кликаю по ссылке www.funergy.com, и загружается одуванчик, развеиваемый ветром.
Картинку одуванчика сменяют лопасти ветряков.
Мои скудные познания английского подсказывают, что некая индийская компания занимается современными источниками энергии, но копать глубже нет ни сил, ни желания.
Я снова перехожу в историю браузера. Новости, химия, новости.
Эти «новости» почему-то не дают покоя, и я лезу на портал news.rambler.ru, открываю первую попавшуюся статью об америкосах. Тут же отображаю хронику собственных просмотров.
Я проматываю историю вниз до дня, когда исчезла Вероника Игоревна.
Сравниваю.
— Странно: все новости, коа-аа… — меня прерывает отчаянная зевота, — все, чё она смотрела, с «rambler», но захода на него в истории нет. И на его новостную ленту… тоже нет.
— Да пофиг.
— Нет, тут чё-то… следи за руками. — Я показываю на экран и повторяю трюк. — Переходишь в новостной портал. В новость. В истории теперь две ссылки. Типа, у них на самом деле разный адрес. То же самое — если я перехожу в новость из основного rambler.
Диана случайно топит картофелину в коктейле и устало смотрит на меня. Шоколадное болото утробно булькает.
— Ах. Да. Теперь всё намного понятнее.
— Э-э-э… Нереально попасть в новость сходу. Ты должна её увидеть на сайте, где все новости, или в поисковике… увидеть и кликнуть. Как иначе ты узнаёшь адрес ссылки? Это же не улица, ты не можешь туда забрести случайно.
— Чел, ты жёлтый, — замечает Диана, уставившись на мой балахон. — Как канарейка.
— Чё?
— В жёлтое наряжали еретиков перед сожжением.
Я мну точку между бровями и пытаюсь сосредоточиться.
— В общем, у неё в истории новости с rambler, но нет сайта, с которого она на них прыгала. Ни вот самого rambler, ни news.rambler.ru, ни «Google», ни «Яндекс». Как бы… как бы часть истории стёрта.
— Ах, да! Надо же как-то скрыть от любимой доченьки, что ей… — Диана счастливо улыбается, и это пугает в контексте слов, — сколько там? Девятнадцать? Двадцать? Тридцать пять?
Звенит колокольчик, и ноги обдаёт сквозняком. Чёрная чёлка Дианы вспархивает и опадает; воздух свежеет.
— Обратите внимание налево, — раздаётся знакомый голос, и я с плохим предчувствием поворачиваюсь ко входу. — Вы лицезреете дочь пропавшей Вероники Игоревны Фролковой, о которой мы рассказывали в прошлом выпуске.
Ну, конечно. Отец Николай и Валентин. Отец Николай здоровается с посетителями, которые узнали его, Валентин снимает нас на «Яблофон» и самозабвенно комментирует:
— Если у человека сто овец и одна из них заблудилась, разве он не бросит девяносто девять, чтобы искать пропавшую? Видно, это касается не всех. В то время, как полиция и волонтёры сбиваются с ног в поисках её матери, Диана Фролкова в небезызвестном заведении на Ломоносова дегустирует суси со своим дружком.
От «дружков» и «суси» у меня едва не сводит скулы, но Диана даже не оглядывается: поднимает руку вверх и показывает за спину средний палец. Отец Николай что-то говорит внуку, и Валентин неохотно убирает телефон в пиджак.
Оба направляются к нам.
Ну да.
Ну…
— Посчитай до десяти… — шепчу я Диане и стискиваю её ногу под столом.
— Артур. Диана. Доброго дня, — здоровается с мягкой улыбкой отец Николай.
Валентин старательно изображает, что не при делах; ничего не выражает и лицо Дианы, только её нога подрагивает под моей рукой.
— Здрасте, — тихо отвечаю я.
Отец Николай тяжело дышит и выжидательно смотрит на Диану. Она вздрагивает: палочками берет «Филадельфию», неловко задевает ею о край стакана, роняет в шоколад. «Бульк». Нога Дианы под столом замирает, палочки для суши зависают в воздухе и подрагивают, будто усики гигантского насекомого.
Тишина.
Зелёные глаза отца Николая наливаются усталостью и печалью.
— Не будем вам мешать, — говорит он и мизинцем поправляет очки. — Мой внук только хотел извиниться.
«Внук» скептически смотрит на деда и почёсывает жёлто-зелёный синяк под глазом.
— Дед, а?
— Ты, Валюш, попробуй.
Валентин отворачивается к окну, набирает воздух в лёгкие и неискренне просит прощения. Голос звучит ровно, спокойно, и только губы временами кривит скрытая досада. Диана этого не видит: она уставилась в крупинку риса на красной циновке и не шевелится, даже не дышит.
— Займи столик, Валюш, — просит отец Николай, когда внук умолкает. — Я сейчас подойду.
Валентин одаривает меня желчным взглядом, неловко пятится и спотыкается о стулья. Грохот, лязг. Глупо хихикнув, Валентин поднимается и спешит к столу с табличкой «резерв».
Ну, конечно.
С таким дедом забронируют место хоть на кладбище, хоть в пятизвёздочном ресторане.
Отец Николай достаёт из рясы синий платок с белыми ромашками и вытирает лоб.
— Диана, у меня не было возможности раньше это сказать, да и сейчас от моих слов толку мало, но мне очень жаль, что с Вероникой Игоревной… с твоей мамой…
У Дианы вздрагивает уголок губ — не то в усмешке, не то в нервном тике.
— Мы с тобой не всегда ладили, — продолжает отец Николай, — и в том вина моя. Если сможешь, прости, что повлиял невольно на твою маму, если не сможешь…
Мне становится неловко за молчание Дианы, и я подаюсь вперёд. Только что сказать в чужом разговоре?
— Если не сможешь, — отец Николай прикусывает губу, — вспомни: людям надо держаться вместе в трудные времена. Если тебе что-то понадобится, приходи в пустынь. Кров, еда…
Морщинка промеж бровей Дианы наливается тенями, глаза стекленеют, и сердце сдавливает от предчувствия беды.
— Да мы только поели, — выпаливаю я.
Отец Николай поворачивается ко мне, и от его усталого, болезненного взгляда, от зловещего молчания Дианы делается невмоготу. Я открываю рот, но тут играет мелодия шкатулки. Диана выгребает из кармана телефон и демонстративно, даже с облегчением прикладывает к уху:
— Да помню! — отвечает она невидимому собеседнику. — Чего по десять раз?..
Звучит мобильная трепотня. Отец Николай поднимает руку — на сгибе локтя обнажается свежий бинт, как после взятия крови, — но так и не произносит ни слова.
Сдавал анализы?
Ему ставили капельницу?
Вызывали «скорую»?
— Сорян, — шепчу я.
Отец Николай медленно кивает, горбится и, тяжело дыша, плетётся к забронированному столику.
Старик. Он уже совсем старик.
— Обязательно было именно так? — спрашиваю я, когда Диана прекращает звонок.
— Этот сука приходил к нам. — Она выдыхает эти слова залпом, будто силой удерживала в себе всё время разговора, и швыряет телефон на стол. — Когда мама только вернулась из их борделя, приходил…
— Ты это до конца жизни вспоминать собираешься?
— … сидел своей жирной жопой на диване и срал маме в мозги, что она оставила братьев и сестёр, и те страдают. Иногда мне его прирезать хотелось. Я СЕБЯ КОНТРОЛИРУЮ, хватит на меня так смотреть!
Диана скидывает мою руку со своей ноги и резко встаёт.
— Ты чё?
— Через плечо.
Она надевает куртку и зовёт Полину, которая выкладывает стопки тарелок на стол отца Николая и Валентина.
— Может, как бы подождёшь, пока доем?
— Дай минутку. — Диана театрально задумывается. — Учитывая, что в комплекте с тобой идут все возможные и невозможные гадости про мою маму, а я собираюсь к бывшему?..
Кому-кому?
Я нервно хихикаю. Глупо было считать, что у Дианы к десятому классу не появится воздыхатель, но я и правда как-то упустил этот момент.
— Блеск. А твой бывший в курсах?.. Ты как бы живёшь на складе, всё такое.
— На чьи шиши, по-твоему, я там живу?
Кожа словно оползает с моего лица.
«Нет, нет и нет», — шепчет внутренний голос.
То есть, за кофе и сэндвич, которые я заказал, платит кавалер Дианы?
Она достаёт деньги, вертит туда-сюда, пересчитывает, и я окончательно тупею: не знаю, куда деть руки, куда деть взгляд. В полуодури смущения хватаю ролл и запихиваю в рот, как конфету. «Филадельфия» камнем встаёт поперёк горла, желудок подпрыгивает вверх.
Меня сейчас стошнит. Меня сей…
Глоток кофе.
По языку проносится сладкая горечь, смывает ролл дальше, и в голове что-то сверкает, как фары грузовика, сверкает и переезжает к чертям.
— Нет. — Мой голос хрипит.
— Чего, «нет»?
— Я заплачу.
— Не ты меня пригласил.
— Всё! Заплачу!
Я достаю кошелёк, лезу в одно отделение, в другое, заглядываю под застёжку для мелочи. Полтос. Ха-а. Полтосище. На такую сумму обслуживали, наверное, только в царской России.
— Да что ты заладил? «Заплачу», «заплачу», — передразнивает Диана и всплёскивает руками. — Ну и раскошеливайся! Извини, что хотела сделать тебе приятное! Извини, что мои деньги такие грязные!
— Диана…
— Отъебись!
Я смотрю, как она проламывается через зал «Сушисклада», и в мыслях каруселью прокручиваются картинки из прошлого: Диана, которая воркует по телефону в «Пирамиде»; Диана, которая спешит по «делам», когда я звоню насчёт статьи.
У неё есть бывший.
Нет, вдумайтесь: Диана уже встречалась с парнем, уже рассталась с ним и снова общается — достаточно тесно, чтобы ухажёр выдавал ей деньги, как проститутке.
У меня-то ещё никого не было.
ВООБЩЕ.
Даже мизинчиками не держались.
— Неужели ты уйдёшь, не простив меня? — громко спрашивает Валентин, когда Диана толкает входную дверь и впускает новую порцию весны. Он встаёт и снова включает «Iphone». — Напомню, дочь пропавшей Фролковой Вероники Игоревны…
Отец Николай наклоняется к внуку — тот затыкается на полуслове, но ещё долго сверлит взглядом фигурку Диану, которая удаляется по улице.
Да что с Валентином такое?
Я с минуту сердито смотрю на него, затем вывожу ноут из спящего режима и нажимаю в браузере «Ctrl+Shift+N», чтобы не замусоривать историю Вероники Игоревны. В новом окне открывается режим «инкогнито».
«ПочтампЪ».
Страница Валентина.
Пост с последним выпуском «Православного блога».
На стоп-кадре темнеет фото Вероники Игоревны с объявления Дианы. Я кликаю по значку воспроизведения, и на экране проступает двор гимназии: утро, весна, ноздреватые сугробы. Спешат ученики, преподаватели; едва слышно бормочет голос Олеси за кадром. Проматываем.
Урок Вероники Игоревны. Проматываем.
Дом Фролковых. Проматываем.
Пустынь. Проматываем.
Вокзал. Проматываем.
Литра: Диана, шатаясь, приближается к доске и пишет дрожащим почерком: «
Буквы Дианы корявятся, извиваются, но слово повторяется вновь и вновь: «
Поначалу кажется, что она пишет левой рукой, но нет — Диану колотит и трясёт. Глаза её закрыты, она в приступе лунатизма. Она во сне, в холодном, неуютном сне, где просит кого-то укрыть её одеялом.
Господи…
Почему я не позвонил ей? Почему не позвонил раньше, когда ещё мог что-то исправить?
— Наличные или карта? — громом раздаётся надо мной.
Я выхожу из оцепенения и, судорожно кликая, останавливаю видео. В моей руке замер пустой кошелёк, на столике — счёт… опаньки, на 707 рублей.
М-да.
У меня столько нет. У меня тупо нет столько денег.
Голову сжимает невидимым обручем, и следом накатывает раздражение. Почему так получается? Диана берёт взаймы у бывшего, живёт на складе, а Валентин набирает горы роллов на собранные прихожанами деньги, бронирует отдельный столик и снимает мерзотные видюшки.
— Слушайте, за нас другой человек решил заплатить. Так же можно?
— Что-что? — Полина нахмуривается, и мой живот пронзает иглами страха.
— Тот парень наговорил лишка. — Я киваю на Валентина, который накладывает на ролл влажно-розовый лоскут имбиря. — Он в качестве сорянычей за нас платит.
— Ты сейчас шутишь? — Полина холодно смотрит на меня, затем на Валентина и отца Николая.
— С таким дедушкой?
Маска дружелюбия вновь сползает с её лица, и открывается что-то равнодушное, жестокое. Полина неохотно сгребает чек и направляется к столику Валентина и его деда.
Подо мной словно разверзается яма.
Зачем я это сделал?
Зачем?!
Руки потеют, правое колено начинает дрожать. На полпути Полина приостанавливается и идёт к кассиру. Она что-то долго объясняет, дожидается кивка и лишь тогда скрывается в подсобке.
Я с трудом разлепляю стиснутые зубы, перевожу дыхание. Радости нет — есть страх перед словами, которые не вернёшь, и выходками, которые не исправишь.
Или?..
Что сделано, то сделано.
Я судорожно втягиваю ноздрями воздух и опускаю взгляд на ноутбук.
На экране тускнеет Диана. Она застыла у школьной доски, у очередного «
Я зло кликаю по крестику, закрывая окно с «ингокгнито», и снова вижу главную страницу rambler.ru.
Ох уж эта Вероника Игоревна.
Да, мы поняли. Она любила новости, любила rambler и что-то вечно удаляла из истории браузера.
Какой бы сайт я стёр, если бы скрывал часть жизни?
Точно не новости. Статьи?
Статьи о предыдущих личностях? О прошлом, которое ледяной тенью ползёт за тобой?
Курсор бесцельно скользит по странице, тыкает носиком раздел «Вход в почту».
Стирала бы Вероника Игоревна e-mail? Скажем, неофициальный? Такой, где хранят информацию о тайной личности?
Чувствуя лёгкое беспокойство, я вбиваю FrolkovaVI как логин, «FrolkovaVI140199» — в окошко пароля. Нажимаю «войти».
На дне памяти что-то медленно ворочается и затихает. Я меняю логин и пароль.
Я пробую ФИО Вероники Игоревны и день рождения Дианы в разных комбинациях, пока не тупею окончательно, но результат не меняется.
Так, думаем.
Если Вероника Игоревна собиралась уехать ещё тогда, перед уходом в пустынь, она загодя создала личность.
Четвёртую.
Новую личность с новым логином. Вопрос только — какую?
Я печатаю в Word’е столбик из её ФИО.
Одно и то же отчество. Фамилии женщин-химиков. А имена…
Я перебрасываю имя в начало.
Выстраиваю личности по годам: от 2000 — к сегодняшнему дню.
Имена по алфавиту?
Во рту пересыхает.
Александра, Бронислава, Вероника — «А», «Б», «В»?
«Г»? Следующая Вероника Игоревна начинается на «Г»?
Мне даже не требуется полное имя. Первая буква, инициал.
Я с трудом допиваю остатки кофейной гущи и вбиваю в поиск «русские женщины химики». Рядом открываю сайт для транслитерации и копирую фамилии учёных в окошко «Русский текст». Добавляю к каждой «GI» и кликаю «Перевести».
Пробую первый вариант.
Я иду дальше и дальше — голова пульсирует, на глаза что-то давит изнутри. Я усиленно моргаю, гоня усталость, и продолжаю попытки.
Ничего не меняется.
Отупело, ненавидяще я смотрю на экран. Буквы наплывают друг на друга, смешиваются, делятся — подобно бактериям под микроскопом.
Может, опечатался? С дисграфией только пароли и подбирать.
Или дело в транслитерации? Например, «х», которое человек и алгоритм сайта переведут по-разному: «h» и «kh».
Я смотрю на список учёных и сам набиваю первую фамилию, с трудом соображая, какие буквы и в каком порядке впечатываю в клавиатуру.
На миг страница подвисает, и у меня внутри натягивается невидимая струна.
Медленно, по разделам, открывается почтовый ящик.
Я проспал.
Эта мысль рождается на задворках сознания, за клубами сна.
Проспал, и чёрт бы с ним.
Чёрт-то чёртом, а вот диагностика…
Я дёргаюсь и с трудом отрываю тяжёлую, как гранит, голову от клавиатуры. Сквозь туман в глазах проступает ноут Вероники Игоревны.
Мои руки.
Мой стол.
Моя комната.
Солнце едва пробивается из-за толстых штор: очерчивает тенями листочки и тетрадки, блестит перламутром в чашках с недопитым чаем и золотыми искрами — на бочинах лабораторной посуды. Сотовый верещит, катаясь по столешнице.
Я хватаю его и затыкаю со второй попытки.
8:0… сколько? Я тру глаза. 8:02?
То есть, прозвонили все будильники с 7:35 до 8:00, а Артур Александрович как спал, так и…
Диагностика!!!
Я вскакиваю и цепляюсь ногами за провода. Позади оглушительно грохает, и горло у меня сжимается от раздражения.
— Да блин!
Пока я выпутываюсь из паутины сетевых шнуров, у разбитой чашки натекает лужа. Тусклое месиво заливает и стопку учебников, и контрольную по общаге, и подбирается к ноуту Вероники Игоревны, который так мило послужил мне подушкой. От падения он вышел из спящего режима, и на экране светится последнее входящее.
RE: МНЕ И ДИАНЕ СКРЫТЬСЯ
ВХОДЯЩИЕ
SERGEY G
ЧТ, 29 МАР. 2018, 05:06
КОМУ: Я
ПРИХОДИТЕ В ТРУБЫ, ТАМ ЕСТЬ ЖИЛАЯ КОМНАТА. Я ОСТАВЛЮ ВЕЛОСИПЕД У НУЖНОГО ВХОДА.
> 29 МАР. 2018 Г., В 01:49, GALINA BIRSHTEIN BIRSHTEINGI@RAMBLER.RU НАПИСАЛ(А):
>
> УМОЛЯЮ.
> УЖЕ БОЮСЬ ВЫХОДИТЬ НА УЛИЦУ, ТРЕБУЮТ ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ ДЛЯ ПРОВЕРКИ, ИНАЧЕ СКАЗАЛИ С ПОЛИЦИЕЙ И МЧС БУДУТ ВСКРЫВАТЬ ДВЕРЬ.
Я швыряю ноут на кресло, подальше от чайного болота, и бегу в ванную.
Намочить тряпку, вытереть лужу, собрать осколки…
«8:02», — напоминает мозг.
В отчаянии я бросаю мокрую тряпку обратно на батарею. Одна рука хватает щётку, другая — тюбик пасты. В зеркале отражается сонная физиономия с отпечатками клавиш, пальцы обжигает ледяная вода.
8:02!
Мозг парализует патовая ситуация.
Одежда! Чёрт с ними, с зубами — собраться и бежать.
Я несусь обратно в комнату, хватаю джинсы и заталкиваю ноги в холодные штанины. Экран ноутбука тускнеет и гаснет, но оттиск e-mail’а будто отпечатывается у меня на сетчатке.
«Трубы».
Не знаю, что вам сказать по этому поводу.
Написал ли я «SERGEY G»? Написал. Получил ли я ответ? Угадайте со второй попытки (нет).
Искал ли я «Трубы» в интернете? И в Google, и в Яндекс, и в Mail. По карте, в базе «жёлтых» страниц. На сайте градостроительной комиссии Северо-Стрелецка; на форуме адресов, сменившихся после наводнения, в чате нашего 10В.
НИКТО не слышал о таком месте.
Да что там — даже Диана явно не слышала о «Трубах», хотя, судя по письму, её мама просила помощи и для себя, и для дочери.
Или Вероника Игоревна не хотела брать с собой Диану?
Или не успела?
Мои руки замирают в недрах жёлтой олимпийки. На секунду — на жалкую, пустяшную секунду — меня парализует страх: а если Вероника Игоревна не успела?
На самом деле НЕ УСПЕЛА — как лётчик не успевает надеть парашют, как гонщик не успевает надавить на тормоз.
Что тогда?
Тяжело дыша, я подбегаю к своему месту и бухаю рюкзак на пол.
Ох-х…
В ушах стучит, в груди стучит. Класс выглядит странно: шкафы и плакаты заклеены чёрным, на каждой парте темнеет номер и буква ряда. Незнакомый мужик устанавливает камеру, Леонидас рисует мелом часы на доске — короткая стрелка на восьми, минутная — между пятью и шестью.
Я набираю побольше воздуха и шлёпаюсь на стул.
Уф-ф-ф.
Успел.
В углу парты белеет листок с надписью «5В», рядом — бланки: один регистрации и два — для ответов. Поодаль прилёг нелепый квадратик сиреневой бумаги.
Я опасливо поднимаю его и разворачиваю.
Она прикалывается?
Я считаю до десяти и обещаю себе больше никуда и никогда не спешить.
Даже если Диана узнала что-то о маме.
Даже если нашла её.
Леонидас стирает минутную стрелку и рисует заново, на пяти.
Наверное, теоретически я успею к Диане и обратно.
М-да?
Но — ещё тупее опоздать, уже придя вовремя в гимназию. Точнее, трансгрессировав — учитывая скорость моего бега.
Да?
Нет?
Господи!
Переваривая в голове эту кашу мыслей, я выхожу из кабинета и поднимаюсь по лестнице — поднимаюсь как можно медленнее, злясь на себя, на Диану, диагностику и весь временной коллапс.
Мелькает пролёт, поворот. В торце коридора пугает опалинами железная дверь. Я приближаюсь, дёргаю ручку, и в лицо пыхает застарелой гарью. Все в подсобке черно от копоти. Под ногами шуршит зола, из-за мутного окна в дальней стене едва просеивается солнце.
На этом печальном фоне выделяется… эм-м, Валентин?
Он смотрит разбор «Дюнкерка» верхом на оплавленном холодильнике: белая рубашка застёгнута до ворота; локоть пиджака лоснится от сажи.
Ещё в подсобке заваливается друг на друга троица дистилляторов, и пирамидизируются баночки, колбочки и кюветы, все закоптелые-полопавшиеся от пожара. Маленькие штуки непонятного назначения, большие штуки непонятного назначения — рай для человека с синдромом патологического накопительства.
Ад Вероники Игоревны.
Я глупо оглядываюсь, будто Диана спряталась за огнетушителем с облупившейся краской, и осторожно шагаю внутрь. Вверх взлетает облачко золы, под ногами опасно проминается почернелый паркет.
— Чё-то ты не похож на «Гекату», — замечаю я.
Валентин ставит на паузу видео, смотрит мимо меня подбитым глазом и громко сообщает:
— Упырь в клетке.
Я спотыкаюсь от толчка в спину, и дверь позади с грохотом-скрежетом захлопывается. Из коридора доносится приглушённое ржание Гордеек-Коваленок.
— Блеск! Очень смешно! — Я без особого толка наваливаюсь на дверь. — Поймали, типа.
Железный лист даже не прогибается под моим весом.
— Нравится, сын мой? — говорит Валентин. — Когда над тобой стебутся?
Поначалу я не понимаю, о чём речь, но через пару секунд картинка складывается: «Сушисклад», счёт, туповатая официантка.
Ну да. Не стоило так делать.
Но хотелось же?..
— В этом городе ни у кого не осталось чувства юмора?
— Ну вот, сын мой, и я «прикололся».
Мы смотрим одинаково недобро и молчим. Наверное, так же одинаково мы понимаем: не осталось ни шуток, ни дружеских подколок, и началась грызня, потрошение — когда вместо человеческих лиц скалятся поросячьи рыла.
И как же хочется, чтобы эта грызня закончилась. Чтобы хоть с одной стороны не таилась угроза, чтобы друг оставался другом. Не забавным словцом из прошлых веков, а чем-то реальным, осязаемым.
Я мысленно считаю до десяти и как можно спокойнее спрашиваю:
— Ты ничё не забыл, Валь? Типа, сам над Дианой не издевался? Я ведь просил не делать этих видосов. Просил?
Валентин прищуривается.
— Причём тут мой дед?
— Эм-м… че?
— С какого он платит за ваши свиданки?!
Шея у меня вспыхивает. Поначалу я хочу отрезать, что никаких «свиданок» не было, но потом соображаю: счёт за наши суши могли принести отцу Николаю, а не Валентину.
Отцу Николаю, который звал Диану в общину и, конечно, за всё бы заплатил.
О-ох… Мне, наверное, чаще надо включать мозги.
— Валь, ну чё мы как?.. — Я не заканчиваю и обвожу рукой обгорелое помещение. — Давай по-нормальному.
Валентин опускает взгляд и машинальным жестом приглаживает волосы.
— Скажи своим клоунам открыть, — прошу я.
Он замирает и с неким удивлением повторяет:
— «Клоунам»?
— Ну… «Миньонам» — лучше звучит?
На губах Валентина проступает жестокая улыбка, и меня пробирает озноб. Так, наверное, пробирает сапёра, который перерезает неправильный провод и лишь потом осознает ошибку.
— Валь…
— Признайся на видео.
— Да прекрати.
— Признайся, что подставил на деньги святого человека.
— Окей, а ты признайся с этими четвёрками на окнах!
Грохочет звонок, и сердце едва не выпрыгивает у меня из груди. Со стороны коридора доносится удаляющийся топот.
— Время, — с наигранной весёлостью напоминает Валентин и напевает: — Время трубить в водосточные трубы…
Дверь металлически скрипит от моего тычка, но не поддаётся.
— Откройте! ОТКРОЙТЕ!!! Откройте! ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ!!! Откройте! ОТКРОЙТЕ!
С минуту я ору, затем достаю телефон.
— Здесь не ловит, — холодно сообщает Валентин.
В углу экрана мерцает одна «палочка» сети, но едва я нажимаю «контакты», исчезает и она.
Блеск.
Вдох. Выдох.
Бле-е-еск.
Я судорожно оглядываюсь вокруг. Доска для сушки химпосуды, обгорелые стулья, закопчённые колбы и снова, снова — проклятая дверь!
Я дёргаю за ручку — конечно, закрыто — и в отчаянии наваливаюсь всем весом: железо стонет, поскрипывает, но не поддаётся.
Как сейф толкать.
— И вновь приветствую зрителей нашего канала, — громко начинает Валентин сзади. — Сегодня нас ждёт рубрика «признания», где…
— На канале, — не выдерживаю я, — который смотрит полторы калеки.
— Прости?
— Потому что один не умеет держать микрофон, другой снимать, а третья спрашивает по бумажкам.
Лицо Валентина напрягается, он шагает ко мне и поворачивает телефон для портретной съёмки.
— На канале, — несёт меня, — где «Православное» только в названии. Да через год про вас никто не вспомнит! Лучшее, чё вас ждёт — это работа на Летяжевской да походы в церковь — не от веры, а так, блин, по привычке или от безысходности… потому что иначе остаётся только тупить перед телефоном или жрать борщ. Повезёт, если вы не сопьётесь до тридцатника… хотя нет, скорее, раньше вы вышибете себе мозги, потому что другой дороги из этого города нет. Нет!
Я с шумом захлопываю рот. Меня трясёт, сердце долбит в рёбра, как в барабан.
— В прямом эфире перед нами выступил… — Голос Валентина истончается, но он берет себя в руки и продолжает увереннее: — Перед нами в последний раз выступала закатившаяся звезда гимназии в физико-химических науках… Она даже не догадывается, — Валентин подходит ещё ближе, — что сети может не быть, а wi-fi будет. Попрощаемся с этим дурачком в ПРЯМОМ эфире: прощайте, Артур Александрович, про…
Пол с треском проваливается под Валентином, вверх взлетают сажа, щепки, пыль. Лицо его искажается от испуга, он дёргает застрявшей ногой, но межэтажное перекрытие проседает ещё больше и утягивает за собой.
Инстинктивно я протягиваю руку.
— Уйди! — отталкивает её Валентин. Он так сучит конечностями, что роняет в дыру и айфон, и мелочь из карманов. Мне становится смешно, я с силой хватаю Валентина за грудки, тяну на себя. Серебряный крестик выбивается из-под его рубашки и больно ударяет по моей скуле.
— Да не дёргайся! — Я ржу и тащу, тащу Валентина — как пробку из бутылки.
Вот пробка понемногу выковыривается из пролома, вот встаёт на карачки и переползает к обгорелому холодильнику.
Глаза у Валентина круглые, с монету. На меня он не смотрит — только на свои рваные джинсы, от которых тянется багровая россыпь.
Когда смех во мне выдыхается, я отряхиваю руки и приближаюсь к провалу в полу.
— Ау? Кто-нибудь? Позовите охранника к старой химподсобке!
Тишина.
— Спасибки, блин, за понимание!
Валентин достаёт платок с синими васильками и боязливо вытирает кровь с ноги. Лицо его белеет, мертвеет, словно щиколотку пробовало на вкус чудовище из другого измерения.
— Радуешься? — неестественно высоким голосом спрашивает он.
Я молча, чтобы ещё больше позлить его, оглядываюсь на дверь, на окно. На пол. Если идти, то вниз, напролом.
Тараном.
В самом деле, мы с Дианой взломали её дом — никому не нужный паркет инвентарки мне по плечу. Всего-то пнуть как следует. Да?
Пнуть.
Пну-уть.
Хаха.
ХАХАХА.
— Радуюсь. — Я отхожу, едва не спотыкаясь о металлический шкаф, и со всей мочи долблю ногой по трещине в полу. Валентин ойкает, перекрытие сладко прогибается под моим кроссовком. — Что на диагностику опоздал, что друг у меня… не знаю, скорпион.
Я вновь отодвигаюсь, и висок щекочет опалённое объявление.
ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ПРОПАЖИ РЕАКТИВОВ СЛЕДУЕТ ОБРАЩАТЬСЯ К:
В.И. ФРОЛКОВОЙ
Тел. +7 962 228 88 82
e-mail: FrolkovaVI@usievicha_school.ru
Дата проверки Подпись
11.01.2011 Фрл
07.02.2011 Фрл
11.03.2011 Фрл
15.04.2011 Фрл
Пропажи?
Какие, к чёрту, пропажи?
Я вламываю по паркету, и он жалобно трещит под ногой.
— Ладно с суши, Валь, а Вероника Игоревна чё тебе сделала? Много ты сам заслужил «четвёрок»?
Я бью в третий раз — всем весом, всем корпусом. Бью в четвёртый раз, в пятый… вхожу в раж, и очередной удар с грохотом обваливает пол на нижний этаж.
Поправка: в туалетную кабинку. На пару секунд воцаряется тишина, только пульс долбит в ушах. Затем звучат шаги, и в дыре показывается лысина охранника.
Голову Саня вжал в плечи, рука стиснула пачку «Camel», из которой он зубами наполовину вытащил сигарету. Саня с ужасом смотрит то на меня, то на обломки вокруг. Его лицо и одежду медленно покрывает извёстка, щепки, пыль.
За окном солнечно, морозно: блестит иней на траве, покачиваются берёзы. По небу плывут облака, похожие на золотисто-белых рыбок. Класс химии всё так же затянут в чёрное, как в траур, я монотонно щёлкаю ручкой, а Леонидас столь же монотонно проверяет диагностики. Иногда он смешно ёрзает на стуле, будто хочет в туалет, иногда грызёт виноград из пакета (громко, вместе с семечками), и мой желудок от этих звуков корчится от голода.
День без завтрака.
Без обеда.
Вообще без перспектив.
— Милый друг, — Леонидас шлёпает бланками по синему столу, — в СТО ТРЕТИЙ раз…
Усилием воли я кладу ручку.
— Могу пойти щёлкать на литературу.
— У меня нет желания искать тебя по всему городу.
— М-м. — Я киваю и хлопаю кончиками пальцев. — Спасибки за идею.
— Обращайся.
Леонидас чешет бороду и снова погружается в проверку. Шелестят листы под его руками, чиркает ручка. Синие олени-вампиры бегут по белому свитеру и показывают клыки.
— Насчёт подсобки, — напоминаю я. — А чё там за прикол с пропажами реактивов?
— Милый друг, займись делом, а?
— Я мог бы написать диагностику, но вы не даёте.
— Ты… — Леонидас округляет глаза, поднимает руку, но так и не придумывает ничего толкового: — Всё!..
Я закатываю глаза и на пару секунд оставляю его в покое. Качаюсь на стуле.
Скрип-скрип.
Скрип-скрип.
Не знаю, что ещё делать. После того, как Валентину вызвали «скорую», Леонидас раз пятьдесят звонил моему бате. Батя трубку, конечно, не брал, и, в итоге, я тут третий час буквально дохну со скуки.
Скрип-скрип.
— А вы будете сторожить меня каждую минуту? — Леонидас не отвечает, и я добавляю, как бы между делом: — Иногда у отца командировки с месяц, и ловит не везде.
— Жизнь — боль.
— Он пашет, как пчёлка, чтобы у нас были хоть какие-то деньги. Пашет много. У него и так хватает дел, кроме разговоров с классным руководителем. Почему не решить все вопросы со мной?
— Если гимназист ломает пол, он не в состоянии отвечать за свои поступки.
— Я вообще-то был не один.
— С отцом Николаем… это отдельный разго…
Окончание фразы обрывает низкий гул. Леонидас охлопывает стол, выгребает из-под бланков свою раскладушку и удивлённо смотрит на экран.
— Ал… ло?..
Я замираю при мысли, что это батя наконец перезвонил Леонидасу, но голос из динамика раздаётся детский, девчачий, и на лице Леонидаса отражается растерянность.
— Катя? Катя, послушай…
Он молчит секунд десять, затем отводит сотовый от уха и удивлённо смотрит на экран.
В глазах проступает раздражение, губы складываются в прямую линию.
Леонидас тыкает в телефон и с минуту дожидается ответа.
— Не смей отнимать у неё трубку! Я имею право говорить со своей дочерью! И если ты…
Он замолкает на полуслове и опять рассматривает экран — бешено, зло.
— Стерва!
Сотовый шлёпается на стопку диагностик, и мне вспоминаются слова Валентина: что-то о семье Леонидаса. Не то развод, не то разъезд, не то…
— Стерва!!! — ещё громче повторяет Леонидас, хватает мобильный вновь и выходит из класса. Занавески поднимаются синим парусом, мои щиколотки обдаёт ледяной сквозняк. Полупрозрачные портреты химиков под потолком постукивают друг о друга, и вскоре из коридора долетают рикошеты телефонной ругани: «Катя», «развод», «пустынь», «школа».
Минут пять спустя Леонидас возвращается и молча бухается за стол. Лицо пылает всеми оттенками красного, глаза блестят.
— Значит, твой отец часто не бывает дома? — спрашивает он с вызовом.
— Ну, с нами живут его девушки.
— Если твой отец подолгу не дома, это не нормально. Дети должны быть с родителями. С обоими родителям. Дети должны говорить с обоими родителями. Если этого нет…
— Слушайте, я достаточно взрослый, чтобы…
— Сомневаюсь.
— …время от времени, скажем, жить одному или… э-эм, с новой пассией отца. Или со старой. Не знаете, когда их уже считать старыми? Не в смысле возраста, а в смысле новизны?
Я осознаю, что опять держу ручку. Щ-щёлк?..
Леонидас хватает очередную диагностику, проглядывает верхние ответы и сердито бросает обратно в стопку.
Занавеска рябит, поскрипывает на сквозняке; с улицы тянет морозцем. На каждый мой щелчок у Леонидаса дёргается бровь.
— Артур! Да… — Он подбегает и выдёргивает у меня ручку. — Получишь после уроков. Хоть общёлкайся.
Ручка улетает в ящик стола, Леонидас возвращается за проверку.
— А чё будет, когда вы поговорите с отцом?
Тишина. По бородатому лицу проскальзывает солнечный зайчик и гаснет.
— Сами подумайте. — Я примирительно улыбаюсь и пальцами барабаню по парте. — Чё это изменит?
— Если это ничего не изменит, придётся рекомендовать для тебя специальные формы обучения.
Моя улыбка тяжелеет.
— Напоминаю ещё раз: в подсобке было двое.
— У Валентина терпимые оценки по всем предметам. Без непонятных «пятёрок» и незаслуженных открытых уроков.
Воздух бессильно выходит из моих лёгких.
— Типа, я виноват, что получал «пятёрки»?
— Это знаешь только ты. И Вероника Игоревна.
— Само собой! Слушайте, а реактивы всё-таки делали ноги или нет? Чисто для статистики.
— Милый друг!..
Я затыкаюсь и перевожу взгляд за окно: вот кладбищенский холм и оградка на его вершине. Вот «Четвёрка» на стекле. Я смотрю на неё так долго, что за синими волнами занавесок, за этой жутковатой цифрой, за обжигающе-синим небом проступает репортаж с видеокассеты: лесная дорога, милиция, знак опасного поворота.
Словно знак приговора. Неизбежности.
Фатума.
Я достаю телефон, медленно провожу пальцем по экрану — снимаю блокировку — и набираю сообщение Диане.
Сотовый кукарекает уже через пару минут.
Мои внутренности натягиваются гитарной струной. Я пишу Диане «спасибо за понимание», затем стираю. Пишу «Насчёт ноута…», стираю вновь.
Мой палец едва не продавливает экран.
— Пожар хорошо скрывает завышенный расход, — замечает Леонидас.
— Вы сейчас с кем говорите?
— Я отвечаю на твой вопрос о реактивах. Опись и реальный расход у Вероники Игоревны совпадали крайне редко. Можно подумать, это от невнимательности. Или от вольности в подсчётах. Начиная с реактивов и кончая… — Леонидас шлёпает очередной бланк на стопку проверенных работ и поднимает тяжёлый взгляд, — кончая оценками.
Тут стекло мобильника не выдерживает: с хрустом трескается и вспарывает мой палец. Не проходит и секунды, как на коже набухают капли крови и расползаются по мерцающему экрану алыми ручейками.
Спасибо.
Мне только этого не хватало.
Большое, большущее, блин, спасибо.
Закончив мысленно чертыхаться, я выкапываю из рюкзака пластырь и залепляю ранку. Протираю телефон — без успеха, потому что ручейки уже просочились под стекло. В этих заботах и в размышлениях об исчезающих реактивах проходит минут пятнадцать, наконец, Леонидас выравнивает бланки и встаёт.
— Пойдёшь со мной в туалет.
— Вместе писают только девочки.
— Милый друг, я жду.
— Сорян, чё-то мне с вами не хочется.
— Мне тащить тебя силой?
— Попробуйте. Будет хороший сюжет для новостей.
С минуту мы играем в гляделки, затем Леонидас зажмуривается и медленно выдыхает.
— Я отойду в туалет и надеюсь, что за это время ни одно межэтажное перекрытие не пострадает.
— Штуки в день мне достаточно.
Он качает головой и удаляется. Лязгает напоследок дверной ручкой, щёлкает замком. Бумаги подпрыгивают от сквозняка, парят секунду-две и опадают.
Наступает обморочная тишина.
Выждав с минуту, я неуверенно поднимаюсь и прохаживаюсь туда-сюда, потягиваюсь. Подхожу к преподавательскому столу, перебираю листочки, тетрадки, задания с диагностики.
Залипаю.
А1. К органическим веществам относятся
А) С2Н2
Б) СаСО3
В) С2Н5ОН
Г) СО
д) С2Н5NН2
Газ и соль кальция явно не в тему, так что «а», «в»… «д»?
А4. Способны реагировать между собой
1) метанол и водород
2) этан и этанол
3) муравьиная кислота и аммиачный раствор оксида серебра
4) метиловый эфир уксусной кислоты и метан
Стопудово не первое и не второе. А значит…
Я присаживаюсь за стол Леонидаса и наскоро проглядываю остальные задания.
Написал бы я эту мурню? Может, не на «пятёрку», но на «четвёрку»?..
На «четвёрку», которую Вероника Игоревна на дух не переносила.
Кабинет сжимается в размерах. Грудь спирает, намокает под мышками, и через силу я всматриваюсь в очередной вопрос.
Что-то оглушительно кукарекает, и от неожиданности я вскакиваю. Бланк выскальзывает из руки и тяжело планирует на пол, в трапециевидное пятно солнечного света.
Дверь не шевелится, в кабинете пусто.
До меня медленно доходит, что голос подал мой телефон.
С минуту я глупо смотрю в экранчик, затем поворачиваюсь к окну. Внизу поблёскивает велосипед Дианы. Рядом канатоходцем гуляет по бордюру хозяйка и что-то яростно дымит. Надеюсь, не наркоту, тут всё же гимназия.
По случаю мороза Диана утеплилась грязно-чёрным шарфом, который вьётся на ветру; остальное без изменений: куртка-бомбер, камуфляжные штаны, гриндера. Вид неопрятный, усталый. Этакая бомж-версия Дианы, окутанная солнечной дымкой.
Она замечает меня и прыгает, машет руками в белых перчатках, словно гигантский Микки-Маус.
— Би-бии! Леди Артуриана, ваша карета прибыла!
О, Господи. Кто-нибудь, убейте меня.
Не дождавшись моей реакции, Диана достаёт телефон и печатает сообщение.
Я начинаю печатать ответ и зависаю. Буквально зависаю, как Windows 10 при перезагрузке, не понимая, что и почему происходит.
Откуда взялась Диана?
Куда она меня похищает?
Сбежать?
В окно, типа?
Из коридора доносятся шаги, и меня словно бьёт током.
Да, Артур Александрович: сбежать или провести вечер между батей и Леонидасом.
Выбирайте.
Пару секунд я глупо таращусь на дверь, которая вот-вот откроется, затем поспешно хватаю рюкзак.
Швырнуть его в окно; броситься следом. Свесить одну ногу в мёрзлый воздух, поднять другую…
— Сын мой?
Рюкзак глухо ударяет о землю.
Желудок сжимается от страха, я пересиливаю себя и поворачиваюсь.
Мы с Валентином — с одинаково нелепым видом — смотрим друг на друга. На штанах его белеет бинт, а на бинте цветут синие гелевые розочки, не иначе производства Олеси.
Телефон в кармане снова кукарекает, с улицы доносится возмущённое:
— Чел! Шевели бананами!
— Счастливо оставаться. — Я киваю Валентину и свешиваю вниз вторую ногу.
Пространство подо мной заполняют дорога (асфальтная) и лужайка (травянисто-инистая) — их заливает солнцем. В лицо ударяет порыв ветра, голова кружится.
— Тебе это ничего не напоминает? — устало спрашивает Валентин.
— Я тебя не слышу.
— Да ладно! Ты и твоя рептилия. Трулюлю и Труляля снова куда-то вдвоём. Так хочется все кости переломать?
Я с полураздражением-полуудивлением оглядываюсь и понимаю, что Валентин смотрит вовсе не на меня, а на «четвёрку». Он замечает моё движение и нехотя, словно через внутреннее сопротивление, произносит:
— Наверное, я их не заслужил, но и ты своих «пятёрок»…
Блин. Я знаю, что Вероника Игоревна завышала мои оценки. Я знаю, как никто другой, и, как никто другой, презираю себя. Тем удивительнее, до чего много людей тычет мне это в нос.
— Сорян за деда. Правда.
Валентин неопределённо кривится, и я свешиваюсь на руках вниз. Сколько тут? Метров шесть? Если вычесть рост, останется метра четыре с гаком.
Стена гимназии качается перед глазами, ладони потеют и скользят.
— В пустыни говорили про «Трубы», — тихо замечает Валентин.
— Чё? — я поднимаю голову, но вижу лишь подоконник. Солнце блестит на нем и высвечивает багровые отпечатки. До меня доходит, что пластырь слетел, и большой палец снова кровит.
— Ты спрашивал в классном чате. Ну, вот: в пустыни говорили. Какая-то стройка… «Трубы».
Валентин подходит ближе к окнам, и я понимаю, что его интересует не столько цифра, сколько Диана внизу, за ней.
Рука проскальзывает на крови и срывается с карниза. Уши закладывает, желудок подпрыгивает к горлу…
Пока я мешком говна лечу к земле, Валентин всё смотрит на Диану: пристально, с давней обидой, с завистью, презрением и чем-то ещё.
Будто…
Будто там, за шелухой досады и огорчений, за наростами воцерковлённости и ютуб-блога, там, на донышке продрогшей валентосовской души — Диана могла бы ему понравиться.
Маврикий. Знаете такой?
Вулканический остров к востоку от Африки. Огромная-преогромная плантация сахарного тростника, а по совместительству — родина и могила птички Додо.
Бывшая голландская колония (пряности). Бывшая китайская колония (кофе). Бывшая английская колония (чай).
Нравится?
Вы смотрите в окно поезда на колосящиеся поля, слушаете перестук колёс.
Вы не катаетесь на старом велосипеде по нашему Северо-Саранску.
— Какой же ты жирный!
Диана рычит, пыхтит, крутит педали. Красный ляс, вихляя и поскрипывая под нашим весом, ползёт вдоль кладбищенской ограды, а я пытаюсь расслабиться — насколько это возможно на алюминиевой решётке.
Диана фыркает.
— Чё?
— Никогда никого не тырила. — Она снова фыркает, на миг делает серьёзное лицо, но потом взрывается хохотом: — Представила!.. Леонидаса!.. Ах-хах-ха-ха-а!
Она так долго и сочно гогочет, что заражает весельем и меня.
Пока мы наперебой предлагаем реакции Леонидаса, слева открывается старая часть кладбища — море прошлогодней листвы, в зыби которой тонут щербатые плиты. Справа, куда Диана поворачивает велосипед, мелькает море настоящее: хрупкая, кристальная синь.
Этот цвет успокаивает, и мысли, словно на пружинке, оттягиваются назад, к гимназии.
Прыжок, разговор с Валентином.
«Трубы».
Порывы смеха в животе стихают.
— Есть кое-чё, — осторожно начинаю я, когда мы останавливаемся на светофоре, — насчёт твоей мамы.
Плечи Дианы напрягаются, но она ничего не отвечает, даже не поворачивается.
Аккуратно подбирая слова, я рассказываю о письме насчёт «Труб». Жёлтый круг перетекает в красный, запускается девяностосекундный отсчёт.
— Только не говори, — перебивает Диана, — что мы пойдём к святошам.
— Твоей маме написали про «Трубы».
— Пожалуйста-пожалуйста.
— В смысле?! Твоей маме написали про «Трубы»… Валентос слышал в пустыни про «Трубы». Два плюс два равно?..
— «Трубы», «Северо-Стрелецк», «Гугл-поиск».
Я качаю головой.
— Уже пробовал. Фиг два. И в градостроительную комиссию, и… куда только не пробовал.
Диана поворачивается — впервые за время моего рассказа — сглатывает, убирает с правого глаза чёрные пряди.
— Эта пустынь за три пизды.
— Пять рублей.
— Я твою жопу туда не повезу.
— Блин…
— Не буду. Нет!
Лицо Дианы напрягается и раскалывается морщинкой между бровей. На светофоре загорается «зелёный», и Диана резко, слишком резко втапливает вперёд: меня едва не срывает с багажника, велосипед непривычно мотает, будто колёса вот-вот запляшут в разные стороны.
— Не хочу я у них ничего спрашивать. Понимаешь? Лучше… Лучше…
— Ждать инопланетного вторжения?
Диана упирается в руль, точно хочет выдрать с корнем и выбросить прочь. Ляс натужно скрипит.
— Чел, сказала — НЕТ.
Меня бесит её упрямство, но я замолкаю. Мы подъезжаем к деревянному причалу и скатываемся вниз, в его холодную тень. Диана, тормозит ногами, снимает перчатки Микки-Мауса. Достав сигарету, она отгрызает и выплёвывает фильтр.
— Хватит дымить.
— Хочу и дымлю.
Я выдёргиваю сигарету и швыряю в грязную пену. Лицо Дианы делается как у малыша, у которого отняли любимый кубик. Она упрямо достаёт ещё одну сигарету, но я не менее упрямо повторяю трюк с полётом. Не знаю, чего мне больше хочется: избавить её от вредной привычки или позлить.
— Чел, ОТЪЕБИСЬ!
Голос Дианы останавливает от новых попыток. Она опирается локтями на велосипедный руль, закуривает. Сизый дым окутывает нас, щиплет глаза, так что я слезаю с багажника и отхожу к кромке воды.
Морю не спится. Прибой ревёт, задыхается и, словно одичалый, долбит грудью в волноотбойную стену. Ветер гнёт сосны вдоль набережной, в воздухе колышется водяная взвесь.
— Извините! — кричит Диана прохожему над нами. Он идёт по причалу в костюме рекламной коровы. — Извините! Вы знаете здание… стройку с названием «Трубы»?!
Корова останавливается и смотрит по сторонам, пока не догадывается, что мы внизу.
— Там, где пустынь эта?.. — добавляет Диана. Порыв морозного ветра поднимает и опускает её чёлку чёрным каскадом, и почти заглушает ответный ор мужчины:
— Девочка, тебе на рановато курить?!
— Мне девятнадцать! А чувствую я себя на девяносто! А вы в костюме парнокопытного жвачного млекопитающего!
Корова тупит с десяток секунд, затем опирается передними ногами на ограду причалу.
— Да что-то не знаю! У заводов бывают трубы! У теплоэлектростанций!
— А ещё?!
— Больше ничего в голову не идёт!
— Толку от вас — ноль!
Диана сердито затягивается. Смотрит на меня. Выдыхает.
— Сейчас ты предложишь, — я отмахиваюсь от сигаретных клубов, — обойти все заводы?
— Зачем все? Закрытые… да, закрытые, не на работающем же она. И каким-то боком со святошами…
— Ну, лады, с закрытием понятно. Но как мы узнаем насчёт пустыни, не спросив никого из пустыни?
Диана большим пальцем чешет щёку — пальцем руки, в которой тлеет сигарета. Ветер подхватывает пепел, сыпет на грязный шарф, на чёрную футболку с кроваво-красным осьминогом, на камуфляжные штаны.
— Зайдём к ним на пару минут. — Я ёжусь от холода. — Ты постоишь в сторонке.
— Дай мобилу?
Я роюсь в карманах, достаю и протягиваю сотовый. Пальцы Дианы обводят трещины на экране, чёрные глаза расширяются.
— Ты чего, порезался?
— Фиолетово, — отмахиваюсь я и демонстративно тру багровую корку на ранке. Частички крови сыплются на песок, и остаётся только неясный след — словно художник мазнул по коже засыхающей краской.
Диана затягивается, щурясь на мой палец, затем выдыхает серое облако и вбивает в поисковую строку телефона: «закрытые заводы», «Северо-Стрелецк», «пустынь».
Я смотрю из-за её плеча на экран.
Заброшенные заводы, фабрики, комбинаты и АЭС в Москве …
https://urban3p.ru/category/factories/?region_id=1
Завод основан в 1925 году. Выпускал широкий спектр продукции, но сейчас выводится с территории города. Сравнительно небольшая территория …
Не найдено: Северо-Стрелецк, пустынь
Партнёры — Международный арктический форум «Арктика»…
forumarctica.ru/partners/
ОНЕГО — международная вертикально интегрированная логистическая компания. Организация морских и речных перевозок — это то, на чём компания …
Заводы, комбинаты — Производство и промышленность Северо-Стрелецка
ygsevera.ru/catalog/list_companies.php?city=severostreleck&category…i…zavodi…
Северо-Стрелецк. ИП Червочкин Е.А. Северо-Стрелецк, ул. Спортивная, 19, территория ООО «ПСЖ». Северо-Стрелецкий асфальтобетонный завод. Пшеницыно, ул. Мендельсона, 2.
Корпус вздрагивает в её руках, на экране появляется картинка входящего вызова.
— Это Леонидас, — неуверенно говорит она. — Э-э…
— Подождём, пока отстанет.
Леонидас не отстаёт, телефон монотонно вибрирует.
— Давай я с ним потрындю? — предлагает Диана.
— Про чё? Как боишься подойти к пустыни?
Диана бьёт меня мобильником. Звонко, резко, так что мозги сотрясаются в черепе, а кожа немеет от боли.
— Сорян. — Я тру ушибленный висок. — Вырвалось. Сорян-сорян!
— Иди ты знаешь куда?!
— Огромный-преогромный сорян.
Я складываю руки лодочкой, но Диана в раздражении отворачивается. Телефон смолкает, воцаряется тревожная тишина.
— Правда, вырвалось.
— Тихо. — Диана затягивается, щелчком отправляет бычок в полёт и снова залезает в мобильный.
Экранчик ловит солнечный свет из-за деревьев и бросает радужные зайчики на её лицо. Смотрится это красиво.
Я грею руки дыханием и брожу туда-сюда по камням. Небо синее-синее, облака мчатся друг за другом, а их тени — по нам с Дианой. Летят и летят, отгораживая нас от реального мира.
Прибой. Ветер.
Гул и шорох.
И больше ничего.
Ничего.
Какое страшное слово, «ничего».
Мне в ладонь утыкается телефон. На экране высветился перечень построек под названием «Потухшие трубы».
ПОТУХШИЕ ТРУБЫ
Заброшенные предприятия нашего региона
Заводы Цех судоремонтного завода и створная башня
***********(11 голосов)
фото (9) Обсуждения (0)
Заводы Гидролизный завод
**************(15 голосов)
фото (57) Обсуждения (0)
Остальное Грузовое трамвайное депо
*(1 голос)
фото (8) Обсуждения (0)
Заводы Радиоламповый завод
********(8 голосов)
фото (20) Обсуждения (0)
— Ты нашла?
Пару секунд я радуюсь находчивости Дианы, но потом соображаю, что:
а) в Северо-Стрелецке никогда не ездили трамваи,
б) Диана не выказывает и толики радости,
в) низ страниц украшают слова «Портал любителей советской архитектуры Архангельска, 2012».
— Вытяни руку, — говорит Диана. Вместе с её тёплым дыханием до меня долетают запахи сигарет и ацетона.
Я выполняю просьбу. Диана роется в карманах, достаёт монетки — кругляши поблёскивают на ярком солнце — и с силой вколачивает в мою ладонь.
— Блядь! Блядь! Блядь! Специально для тебя разменивала. Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! Блядь!
Когда поток денег и ругательств иссякает, плечи её опускаются, и воздух бессильно вырывается из груди. Диана долго молчит, долго смотрит сквозь меня. Затем она вздрагивает и оглядывается, будто не помнит, как здесь оказалась. На причале пожилой мужчина кормит чаек, и Диана коброй бросается с места, взлетает по насыпи. Говорит с ним, потом с женщиной, которая прогуливается с розовой коляской.
Говорит, говорит…
Вдали, в высоте, стонет церковный колокол, и сердце у меня пронзает болью от нехорошего предчувствия.
Господи, Диана же в самом деле боится жителей пустыни. До смерти боится.
Телефон в кармане подпрыгивает чёртиком.
Опять Леонидас?
Опять.
Я с удовольствием сбрасываю вызов.
Диана возвращается под церковный перезвон: сутулая, усталая, бледная.
— Ненавижу колокола, — бурчит она, упирается головой мне в грудь и так застывает.
— Не нужно с ними говорить. — Чувствуя внезапный порыв, я глажу Диану по затылку. Волосы там короткие и лежат пёрышками, а шея тёплая и тонкая-тонкая, как у лебедя. Чёрного лебедя. — Я всё сделаю.
Она медленно, через силу выпрямляется, словно толкает спиной неподъёмную тяжесть, и хмуро смотрит на меня.
Я смущаюсь от собственной нежности и отдёргиваю руку. Краснею.
— Старый железнодорожный съезд после лесхоза, — сообщает Диана своим красивым чистым голосом. — Женщина сказала, там строили приют для детей-инвалидов. Похож на шоблу труб.
Вечереет. Поскрипывает велосипедная цепь. Мы едем сосновым лесом, по болотистой грунтовке с накидными настилами — словно бы плывём сквозь дурной сон.
— «Это» Земля? — спрашивает Диана. Чёрные глаза её осоловели от усталости, лицо осунулось. Полагаю, Артур Александрович выглядит не лучше.
— Слишком просто.
— Ей одиноко.
— У Земли нет по этому поводу психологических проблем. Скорее, э-э-м… физиологические.
Слева вырастают ажурные циклопы ЛЭП. Сквозь их опоры полыхает огненный шар солнца. Он немного согревает нас и уходит вбок, не найдя ничего достойного внимания.
Грунтовку изрезают полузамёрзшие лужи талой воды, растекаются по низинам, ширятся, соединяются. Типичное Северо-Стрелецкое болото. Каждую весну оно окружает город и держит в осаде до конца мая, пока солнце и ветер высушивают землю, а воздух заполняют полчища гнуса.
— Оки, «это» в нашей Солнечной системе?
— Есть такое подозрение.
— «Это» Венера?
— Венера самодостаточная. Варится в своём соку, и в ус не дует.
Тонкая корка льда трещит, лопается под колёсами; булькают спицы. Велосипед все сильнее затягивает в набухшую землю, и вскоре мы оставляем его на сухом островке, идём пешком.
Поначалу ноги даже не летят — порхают после бесконечной езды, а потом по щиколотку уходят в хрусткие лужи, в ледяную воду, и к усталости, к голоду и отупению добавляется холод.
Сквозь эктоплазмически-бледную траву прогрызаются ржавые рельсы, по их бокам вырастают кирпичные стены. Светло-бирюзовый и мертвенно-бледный ягели обгладывают древнюю кладку, веет безнадёгой, старостью и запустением.
— Ну и местечко, — шепчет Диана, когда нас засасывает чёрный, с красным отливом туннель. Пахнет мхом и сыростью, студёный воздух пробирает ознобом. Под ногами скользит ледяной накат, словно недавно и не жарило +15.
Я бросаю взгляд на телефон.
18:26, сети нет.
Мы в перди.
— Так, ещё раз, — спрашивает невидимая Диана сбоку, из темноты. — «Одинокая, красивая планета с ворохом психологических проблем мечтает познакомиться»?
— Угу.
Наши шаги отражаются от стен и кажутся пугающе объёмными, громкими.
— Блин, чел, «это» Земля.
— Да ну?! И какие у неё психпроблемы?
— Она ищет кого-то похожего на неё.
— И чё здесь ненормального?
Диана шумно втягивает носом воздух.
— Она не понимает, что обречена быть одной.
— Почему обречена? Ну не-е. Вот из-за чего вообще у планеты могли «шарики за ролики»? Угадаешь это — угадаешь и планету.
— Тупая загадка.
Я закатываю глаза.
Туннель поворачивает раз, другой, идёт на подъем, и сквозь сумеречную пелену просеивается дневной свет. Воздух теплеет. Железно-дорожное полотно выныривает наружу, упирается в чёрно-белый шлагбаум. За ним…
Бр-р-р.
Она выглядит так, словно ждала нас. Чёртова куча бетонных цилиндров, которая мумифицируется посреди светлого березняка. Ожившая мечта башенного фетишиста.
Она вызывает не столько трепет, сколько усталость — при мысли, как долго потом ехать до города и как хочется, чтобы спина отдохнула, ноги согрелись, а в черепе отскрипела своё велосипедная цепь.
Я снова бросаю взгляд на телефон.
18:28, сети нет.
Мы не просто в перди, мы в глубочайшей перди.
По светлому лесу проносится вздох ветра, и чёлка Дианы взлетает, опадает. Кровавый осьминог на чёрной футболке ловит закатный свет.
— Ка… — Я прокашливаюсь и сплёвываю. — Кажется, оно.
— О, к нам вернулся Капитан Очевидность?
Я корчу Диане рожу и топаю к башням, между которыми мигает тёплое солнце. Ветер то успокаивается, то налетает: пробирает ознобом, качает со скрипом берёзы, завывает в провалах окон.
— «Это» не спутник? — гадает Диана.
— Найн.
— «Это» Меркурий? Он зазвездился из-за близости к Солнцу?
— Ха-ха! — Мой смех звучит здесь до ужаса неестественно. — Идея зачётная, но нет.
Я толкаю двери — ни одна не отличается гостеприимством, ни одна не открывается — и мечтаю о горячем душе, горячем чае и горячем мясном пироге.
И да, это место можно назвать «Трубами». Как, и «Замком», «Приютом». Или «Заготовкой». Оно стало бы чем-то, если бы его достроили, но в итоге застряло в вечном приближении, в вечном «почти».
Очередная дверь скрежещет от моего пинка и с визгом открывается внутрь — в темноту и сырость. Я невольно отступаю, натыкаюсь на тёплую Диану. Она внимательно смотрит в черноту, а потом — так же пристально, до неловкости и до смущения — на меня. Зубы Дианы постукивают от холода, из тонких губ вместе со словами вырывается невидимое облачко ацетона:
— Чел, если будешь по… проходить мимо изумрудного города, попроси там немного храбрости.
— Вообще я надеялся попросить мозги.
Или закончить гимназию. Или вернуть старую Диану, которая не вела себя как тридцатилетняя разведёнка.
Диана НОВАЯ устало хмыкает — чёрные пряди вздрагивают от ветерка и косо закрывают правый глаз, — включает телефон и заходит внутрь.
В помещении пусто — только бетонный пандус пологой спиралью соединяет этажи.
— Невзрачно. — И мой голос, и шаги эхом разносятся вверх по зданию и задваиваются на высоте.
— Одиноко. «Это» можно увидеть своими глазами?
— Чё ж за глаза должны быть? Не. Не думаю. Не-е.
Белый люминесцент телефона высвечивает табличку с деталями строительства (белый текст на синем фоне).
НАЗВАНИЕ ОБЪЕКТА: ШКОЛА-ИНТЕРНАТ НА 240 МЕСТ ПО АДРЕСУ Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК, РАЙОН ВОЛЬЧЬЯ ЯМА, ПРИМОРСКОЕ ШОССЕ, 79
ЗАКАЗЧИК: АНО «ПРАВОСЛАВНОЕ ОБЩЕСТВО "ЛАЗАРЬ"»
ГЕН. ПОДРЯДЧИК: ООО «АРХТРЕСТ»
СУДПОДРЯДЧИК: ПАО «ЦЕНТРГАЗСТРОЙ»
ПРОЕКТНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ: ПСК «БЮРО № 4»
ОТВ. ПРОИЗВОДИТЕЛЬ РАБОТ: ВЕШНЯКОВ ИГНАТИЙ ПАВЛОВИЧ
НАЧАЛО РАБОТ: 12.11.2012
ОКОНЧАНИЕ РАБОТ: 30.11.2013
Диана с мягким шорохом проводит по табличке пальцами, и в пыли остаются параллельные бороздки.
Недра здания рождают низкий гул, от которого пол слегка вибрирует под ногами. Меня передёргивает.
— Вверх? — спрашиваю я. — Или вниз?
Диана пожимает плечами, и мы боязливо спускаемся по пандусу.
— Оки: у неё какие-то психологические сдвиги. Типа, биполярного расстройства?
— Ну… скажем, ещё не психушка, но уже косо поглядывают.
Пандус вьётся бесконечной спиралью: вниз, вниз, вниз. Диана топает впереди: тёмная, сутулая фигура, которую ореолом окружает безжизненный свет телефона. Пахнет плесенью и сыростью. Эхо маятником разносит шаги, а потом возвращает в искажённом виде: щелчки и шорохи, щелчки и шорохи.
Мне не по себе. Диане, видимо, тоже, и мы замолкаем, словно боимся потревожить что-то дремлющее в этой темноте.
Спуск заканчивается в коридоре без дверей, который изгибается по дуге. Мы осторожно идём вправо и сворачиваем, сворачиваем, пока не возвращаемся обратно к пандусу.
Я нервно хихикаю, и Диана оглядывается, светит на меня.
— Круг. Кольцо, — объясняю я и ладонью закрываюсь от сияния экрана.
Мы повторяем путь и внимательнее осматриваем стены. Сердце ударяет где-то в горле, когда впереди очерчивается дверь.
Я тянусь к ручке, наклоняю её, толкаю от себя…
Из мглы возникает широкая комната. Справа раскорячился генератор; из циклопических труб воздуховодов смотрит темнота и приглушённо басит ветер. Слева желтеет диванчик, напротив него заснул летаргическим сном маленький телевизор.
И пыль, пыль… она лежит толстым слоем, она такая густая и мягкая, что я загребаю её ногами, как палую листву.
Здесь много лет никто не ходил. Ни тот «SERGEY G», который отвечал на письма Вероники Игоревны, ни она сама.
Меня охватывает разочарование.
— Чел, я не знаю. «Это» какой-нибудь борщ в невесомости? У него комплексы, что он не настоящая планета?
— Горячо. Очень горячо, — подсказываю я, и воздуховоды эхом разносят мой голос по зданию. — Только планета настоящая. Далёкая. Одинокая. Красивая.
— Мне все перебирать? Я даже названий не помню.
— Плутон!!!
Я добавляю в голос театрального пафоса, но Диана не выказывает и толики восторга и лишь скептически смотрит на меня.
— Чел, это тупейшая загадка.
— У него комплексы, типа, его разжаловали из планет в карликовые планеты.
— Мегатупейшая.
— Планета с комплексом неполноценности. Разве не смешно? Красивая, одинокая. С комплексами.
— Чего красивого в Плутоне? Это булыжник.
— «Чего красивого»? «Чего красивого»???
Бухтя так друг на друга, мы выходим в коридор и вновь осматриваем стены. Ближе к пандусу обнаруживается закуток, из которого тянется наверх узкая металлическая лестница. Она крутая, неуютная — того гляди упадёшь или споткнёшься, — она страшно гремит под ногами и заканчивается железной дверью с окошком. За ним виднеется своеобразный перекрёсток, и витает в воздухе приторный аромат.
Ладан.
Меня окатывает страхом, как ледяной-ледяной водой; усталость сходит на нет.
— Ты чувствуешь? — Голос у Дианы дрожит, она стискивает мою руку.
Я спрашиваю зачем-то:
— Твоя мама? — Челюсть сводит, и пара слов звучит приглушённо, сквозь зубы.
— Это не она. — Диана качает головой, не отпуская меня, и толкает железную дверь. — Не она. Не она!..
Ревут петли, нос забивает аромат ладана. Мы минуем «перекрёсток», сворачиваем раз, другой и выскакиваем в светлый коридор, наполненный вечерним солнцем.
Диана резко останавливается.
Сердце колотится уже не в груди, а в основании черепа; желудок будто стягивает колючей проволокой.
Я тоже замер — боюсь подойти к Диане и увидеть. Боюсь дышать — запах ладана настолько тяжёл, плотен, что меня вот-вот вырвет.
— Чел? Чел?!
Эхо, полное страха и отчаяния, разносится по зданию шипящей многоголосицей.
Я с трудом отлепляю кроссовок от бетона и делаю шаг.
Откуда-то спереди пробивается закат. В его свете на полу — не к месту, ни Богу свечка ни чёрту кочерга, — валяется красная женская сумка.
Она выглядит здесь лишней, чужой — инородное тело, которое неведомыми ветром занесло в коридор.
Из сумки высыпались вещи, будто внутренности из распоротого живота; сквозь слой пыли проступает отпечаток руки на искусственной коже.
Диана содрогается всем телом и не то всхлипывает, не то сглатывает рвотный позыв — издаёт полустон-полузвук, от которого мне пережимает горло.
Это не самое худшее: сбоку от сумки я различаю тень.
Человека на коленях.
Меня пробирает дрожь, и будто некая сила вцепляется в макушку — волочит вперёд.
Нездоровое, артериально-красное солнце ярчит, мигает сквозь провал окна в дальней части коридора. Алые искры вспыхивают на золотой ризе иконы Николая Чудотворца, на боках толстой восковой свечи.
Багрит солнце и человека: складки чёрной рясы, седые волосы, бороду, зеркала очков. Губы его беззвучно шевелятся, глаза закрыты, рука сжимает наперсный крест.
Отец Николай.
Он же Сергей Викторович Гапоненко.
Он же, видимо, и SERGEY G, которому я писал со скрытой почты Вероники Игоревны.
— В-вы чё?.. — слова едва стыкуются в подобие фразы, мой голос звучит нервно, высоко.
Отец Николай вздрагивает.
— Артур? — Он заканчивает очередную неслышную фразу и крестится. — Доброго дня.
Я прикладываю два пальца ко лбу и, как могу, сосредотачиваюсь.
— Э-это её сумка? Вероника Игоревна здесь?
Отец Николай наклоняется в мою сторону и мизинцем поправляет чёрную роговую оправу. Стекла очков отражают алый закат.
— Я уже отвечал тебе на похожий вопрос, Артур. — Он поворачивается и слегка кивает мне за спину. — Доброго дня, Диана.
Диана молчит. Кровавый осьминог футболки горит в закатном свете, тонкие пальцы стиснули телефон. Чёрные глаза расширились до невозможности, до той степени, когда они уже кажутся не частью живого лица, а дырами в пространстве.
— В-ведь её сумка? — повторяю я, хотя знаю ответ.
Отец Николай отворачивается, пальцем стирает нагар со свечи и продолжает молиться.
— Вы — написали ей насчёт «Труб»?
Он шепчет, крестится, снова шепчет. Снова крестится.
— Да скажите хоть чё-то!
Отец Николай проводит тремя пальцами в воздухе, будто не может завершить движением, и смотрит мне в глаза зеркалами своих очков. Смотрит прямо, как в душу.
— Даже если так, Артур, я не знаю, где она.
— Не знаете? — Меня разбирает нервный смех. — Вы тут, блин, литургию с её сумкой устроили! «Не знаете»?!
Отец Николай неуклюже поднимается и задевает икону тяжёлым крестом. Икона падает, звенит, эхом отдаваясь в черепе и нервах; крест перекручивает цепочку и сверкает в закатном солнце.
— Вы могли… полиция?..
— Иногда официальная власть, Артур, несёт больше вреда, чем пользы. Слишком большой… слишком много всего вокруг, в мире, не в рамках… ни человеческих, ни… — Отец Николай ладонью касается груди рядом с сердцем. — И тогда люди возводят стены вокруг себя… внутри себя. Стены от людей, от законов…
— Это её сумка!
Отец Николай нахмуривается и долго собирается с мыслями. Когда он заговаривает вновь, голос его звучит тихо и ровно, даже ласково:
— Главное — не брать на себя роль Господа, Артур. Иногда лучшее, что мы можем — молиться. Подарить человеку частичку своего света… помочь разрушить стены внутри его души. Вероника Игоревна старалась разрушить свои стены. Я, как мог, старался ей помочь… один Господь знает, куда эта борьба…
— Правда? Правда-правда?! — Диана улыбается, но голос её звучит тяжело, будто глыбы льда скрежещут друг об друга. — А, по-моему, ты насрал моей маме в б
Я зажмуриваюсь. Отец Николай тяжело выдыхает.
— Ладно! — говорю я, не открывая глаз. — Давайте все убавим обороты. Мы как-то…
— Мои деньги, — вкрадчиво напоминает Диана. — Сколько мама тебе принесла?
— Алло! Гараж!
— Диана, мне очень жаль… — Отец Николай старается говорить мягко, но его голос подрагивает от плохо скрываемого напряжения. — Наша община причинила невольный вред тебе… твоей…
Лицо Дианы искажает саркастичный оскал, и слова повисают в воздухе. Я подхожу к ней, тяну прочь, — привести в себя, успокоить — но она резко вырывается, невольно цепляя и сдёргивая пластырь с моего пальца.
— Ну так верни, — тихо говорит Диана. — Или так и будешь предлагать объедки со стола?
Отец Николай опускает взгляд.
— Диана. Ты можешь пойти со мной. Двери наши откры…
— Конечно! Чтобы ты отгрохал ещё одну вертолётную площадку, а мне в мозги насрал?
У меня возникает желание закрыть ей рот… завязать, заткнуть кляпом, но мой палец пульсирует от боли, и я только глупо дёргаю рукой.
— Чел, пойдём отсюда! — Диана резко поворачивается. — Ничего этот мудень не скажет.
Она хватает с пола сумку — не замечая выпавших вещей или пренебрегая ими — и быстро идёт прочь. Отец Николай горбится, тяжело опирается на стену, и я чувствую невольную вину за гадкую сцену.
— Сорян, мы…
— Гнев переполняет тебя, Диана, — перебивает отец Николай. — Гне…
— Гнев?! — Диана резко останавливается и поворачивается. Голос её вибрирует. — Да чего ты знаешь о гневе, скотоёбище?
Мне хочется зарыться в землю от стыда — так грубо, так мерзко звучит эта ругань, так не стыкуется с тихим спокойствием отца Николая.
Я хватаю Диану за плечо, и она вздрагивает, словно её ударило током. На куртке-бомбере остаётся кровавый след от моего пальца.
— Прошу: успокойся. Всё. Хватит. Отойдём. Хватит. — Я дую на ранку и поворачиваюсь к отцу Николаю. — Сорян, мы отойдём! Мы успокоимся и как-то более спокойно…
— Чел, какого хера ты извиняешься? Пусть он извиняется! Пусть он у меня в коленях ползает!
Отец Николай поднимает голову. Сейчас окно алеет позади него, и очки темны, черны, словно провалы глазниц на черепе мертвеца.
— Терпение Бога бесконечно, Диана, но тебе надо очиститься от…
— И чего это, нахер, значит? — Диана вырывается из моих рук, приближается к вплотную к отцу Николаю и наклоняет голову, едва не упираясь лбом в его лоб. Отец Николай неловко пятится. — А?
— Диана! — Я иду к ним и, забыв о пальце, о крови, тащу Диану прочь.
— Чего это значит? — тихо повторяет она, вновь вырывается и шагает к отцу Николаю. Тело её дрожит от напряжения. — Типа, позовёшь свою мудозвонскую братву? Будете поливать святой водой и срать мне в мозги? Кап. Кап. Кап. Кап. Так вы срёте в мозги?
Отец Николай неуклюже, то и дело промахиваясь мимо переносицы, поправляет мизинцем очки.
— Ты в сети заблуждений, ты…
Диана не унимается и повторяет все громче, громче:
— Кап! Кап! Кап! Кап!.. Кап! КАП! КАП!
— Господь милостив к кающимся, Диана, — тяжело, словно бы через силу говорит отец Николай, — но не… не к гордецам. К каю…
— Да? — Диана головой бьёт его в лицо. — Так ПОКАЙСЯ!
Я цепенею от ужаса. Отец Николай с дребезгом падает на спину, на икону, на горящую свечу.
— Покайся, сука двуличная! — повторяет Диана глухим, страшным голосом и ногами вламывает ему по рёбрам, по глазам, по рту. Тени мечутся по её лицу. — Покайся, чего же ты?
Очки отца Николая лопаются, врезаются осколками в кожу. Благообразные черты сминаются под ударами и превращаются в комок багровой бумаги. От неожиданности и страха я не могу пошевелиться — только немым истуканом наблюдаю за этим кошмаром.
Вы слышали о лимнологической катастрофе? Всё просто: тихое и спокойное на вид озеро собирает внутри себя углекислый газ. Он копится на дне, медленно-медленно, долго-долго, по молекуле, по атому, — а потом вырывается на поверхность облаком без кислорода. Облаком смерти, которое душит всё в округе. По идее, так может произойти с любым озером. «Бум!» — и люди откинули копыта.
Легко ли остановить беду? Легко, если знающий человек заглянет на дно. Но кто туда смотрит? Обычное дно. Обычная лужа. Тьфу, да и только.
— Чё ты делаешь? — доносится чей-то крик. — Прекрати!
Голос срывается, я кашляю.
Это я кричал?
— Её кх… — Отец Николай захлёбывается не то словами, не то кровью, и, будто испуганный малыш, прикрывает голову руками. Диана ударяет ещё сильнее — так, что тяжёлый крест взлетает, дёргается на цепочке и с силой хлопает по рясе.
— Прекрати! — ору я Диане.
От ужаса у меня кровь приливает к затылку. Сердце лупит в рёбра, и ноги тяжелеют, слабеют, плывут — кажется, я иду сквозь воду.
Господи, да я живу сквозь воду.
Шаг.
Второй.
НЕ УСПЕВАЮ.
— Покайся! — Диана промахивается и едва не падает. Это разъяряет её ещё сильнее.
— ДИАНА! ПРЕКРАТИ!
— Ог… она боялась… — натужно, через боль давит слова отец Николай, но ему отчаянно не хватает воздуха, — кх… преследовали… ктхм…
— Покайся! — Диана не обращает внимания и бьёт вновь, яростнее, злее, и что-то страшно хрустит у него в горле. — Покайся, сука двуличная!
Я дотягиваюсь до Дианы и с невероятным трудом тащу в сторону. Она визжит «ПОКАЙСЯ», но отец Николай уже не двигается, и меня придавливает страхом: словно огромная жаба наваливается на затылок и прижимает к земле.
— Не подходи! — кричу я Диане и отталкиваю, когда она приближается снова, мигая безумными углями глаз. — НЕ ПОДХОДИ!
Мой голос даёт петуха.
Диана пятится, спотыкается и с грохотом падает на пол.
Тело отца Николая скручивает судорога, из разбитых губ с пеной вырывается влажный хрип:
— О-она-а…
Светло-карие глаза отца Николая едва не закатываются, но он не даёт себе потерять сознание. Взгляд на миг фокусируется, мечется по сторонам и останавливается на мне.
— Б-боялась… она…
Глаза закатываются вновь. Слабо подрагивает борода, которая слиплась комьями от крови. По изуродованному лицу, изуродованному страшно, как если бы его жалили десятки пчёл, скользят багровые тени. Гудит ветер за окном.
— Тв-воего отца-а-а…
Голос переходит в хрип, в сипение, глаза вздрагивают ещё раз и уже не двигаются. Из недр маски, кровоточащей, одутловатой, с синюшными и чёрными переливами, смотрят белые бельма.
Я машинально отступаю, едва не спотыкаюсь и с трудом ловлю ускользающую стену.
Пол наклоняется, ведёт в сторону, подкашивает, опрокидывает.
Закат. Тело. Снова закат.
Кровь.
Солнце.
Будто чудовищная сила закручивает меня в гигантском красном колесе.
Знаете, в любой подростковой истории найдётся сентиментальная сцена-другая прощания с детством. Люди умиляются и проливают по слезинке, ибо каждый когда — то… м-м, взрослел?.. Что-то такое переживал?.. Что-то такое чувствовал?
Короче, прощание с детством. Как говорится, получите и распишитесь.
НЕТ СЕТИ
Сердце неистово колотится, в ушах свистит. Я судорожно поднимаю мобильный, тычу им в стороны, в паутину, в ветки, но заветная палочка рядом с «Tele2» так и не появляется. В правом углу, над трещиной, пропадает ещё один отрезок в пиктограмме аккумулятора.
— Диана! — Я больно спотыкаюсь о корень вековой сосны и срываюсь на крик: — Да остановись ты!
Чудом я заглушаю внутри себя не то «тупая сука», не то «тупая дура» — обе фразы так и вертятся на языке.
Иней на паутинке блестит алым в свете заходящего солнца. Она покачивается, когда ветер с гулом и скрипом проносится по лесу и пробирает меня до костей. Диана, тяжело дыша, останавливается, опирается на худенькую берёзку. Смотрит она не на меня, а вперёд, на полузатопленные рельсы среди деревьев. Ноги её дрожат. Пальцы, которые сжимают сумку Веронику Игоревны, неестественно белы — будто держатся из последних сил за край обрыва.
— Не пойму, где велик, — говорит Диана сухим, ломким голосом.
— Ты вообще… ты человек?
Она оглядывается по сторонам — сосны, сосны, редкие берёзы — прикрывает глаза. Гриндерсы, измазанные в крови отца Николая, облепило соломинками и песком. Лицо бледно, на коже выступили бисеринки пота. Плывут тени ветвей, перемешиваясь с отблесками заката.
— Мы же здесь шли? — спрашивает Диана.
— Ему нужна помощь!
— Бог поможет.
Она показывает сама себе направление, переступает ржавые рельсы и хлюпает прочь, проламывая тонкий лёд на лужах.
— Ты совсем тупая?
— Он приходил… к нам, — устало отвечает Диана, и ветер сносит в сторону её слова, перемешивает: — После… как мама… приходил… срал…
— Да сколько можно?!
— Сидел на диване… срал в мозги…
— Ты видела это своими глазами?
Диана с плеском падает в воду, словно кто-то невидимый подсекает ей ноги. Я дёргаюсь помочь, но потом останавливаю себя и со скрытым злорадством наблюдаю, как она барахтается в подтопе.
— Ты уверена в этом? Что он приходил, говорил твоей маме, чтобы она свалила из дома и тебя бросила? Ты видела это? Слышала?
Диана встаёт, трясёт мокрыми руками, и холодные капли разбиваются о моё лицо. Она растерянно смотрит на свои камуфляжные штаны, обвисшие, отягощённые влагой и грязью; на сумку Вероники Игоревны, с которой стекает бурый ручеёк.
— Отвечай? Ты это реально видела своими тупыми глазами? Или придумала? Потому что, на секундочку, вы, блин, жили с нами, и я ничего такого не помню.
Диана отрывает бурый пучок прошлогодней травы и вытирает сумку. Солнце уходит за облако, в лесу темнеет. Холод неумолимо проникает под одежду, и меня потряхивает, зубы стучат.
— М-может, это он уговорил твою маму вернуться из общины? И потом уговаривал не оставлять тебя? Че он в-всё время, типа, виноватится перед тобой?
Диана выпрямляется. Глаза её туманятся, стекленеют, только ветер гонит волны по куртке и волосам.
— Оки. Ты прав. Я такая дофига плохая, что только и бью всех. Что мама ушла. Что у тебя мозги с дисграфией…
— У меня нормальные мозги. Причём тут?..
— …что Цой разбился. Что террористы в Европе… Да, да, во всём виновата Диана.
— Блеск. Медаль тебе. А теперь вернись и всё исправь, и…
Я понимаю, как тупо это звучит, и смущённо замолкаю.
Качаются берёзы, хлюпает вода под говнодавами Дианы. Окоченелыми пальцами я разблокирую телефон, но там высвечивается то же неумолимое, зловещее, фатальное: «Нет сети».
Воздух леденеет, набухает лиловыми тенями. В кроссах хлюпает студёная вода, меня знобит. Цвикает невидимая птица. Сосны — тёмные колонны в полумраке — поскрипывают, пошёптывают на ветру; под ногами хрустят шишки.
Раз в двадцать шагов моя рука лезет в карман и вытаскивает телефон. На экране, свет которого едва рассеивает густеющие сумерки, ничего не меняется: серебрится трещина, сигнал не ловится, в правом углу моргает пустой значок заряда.
Ну конечно.
Куда ж без этого.
— Чел… велик, — бормочет Диана за спиной.
Я не отвечаю. Она повторяет это вновь и вновь, как попка-дурак, но прошло уже минут тридцать. Мы давно потеряли нужный пригорок, и её слова больше не имеют смысла. Пустое математическое множество.
Грунтовку сменяет асфальт с полустёртой, призрачной разметкой, с трещинами, которые заросли травой. На обочине проступает силуэт проржавелого вагона для перевозки животных: решётки, прутья, балки — один остов. Безжизненный скелет безжизненного объекта.
— Чел…
Я бросаю взгляд на Диану: на её бледном лице, под носом, выделяется тёмная полоса. До меня не сразу доходит, что это кровь: волочится густым ручейком по губам, набухает на подбородке, прыгает под ноги.
— Физиономию свою вытри, — раздражённо говорю я.
Диана моргает, потом прыскает. Поначалу она смеётся тихо, но затем хохочет во всё горло: сгибается пополам, роняет бурые капли на асфальт. Я растерянно отступаю.
— Тебе весело?
— В-видел бы себя! — гнусаво, сквозь приступы смеха говорит Диана. — Причесон такой!
Я смущённо накидываю на голову капюшон олимпийки, вытаскиваю из кармана платок и беру Диану за липкий, в крови, подбородок.
— Выпрямись.
От моего прикосновения смех выходит из неё, как воздух из сдувающегося шарика, черные глаза серьёзнеют.
Грубыми движениями я вытираю тёмные потеки — будто чем сильнее давишь, тем быстрее Диана поймёт, что натворила.
— Запрокинь голову и приложи.
Она поднимает нос вверх, одной рукой зажимает сумку под мышкой и прикладывает платок к ноздрям, другой — на ощупь достаёт из кармана сигареты.
— Опять? — Я чудом сдерживаюсь, чтобы не выхватить пачку и не швырнуть в лес.
Диана смотрит молча, без выражения, как языческий истукан. Это нещадно бесит.
— Он умереть может, — напоминаю я. — Нас могут посадить. У тебя диабет; кровь из носа хлещет, как из брандспойта. А тебе… покурить?
— Угу, — мычит Диана и противно хлюпает носом.
— А потом снова кого-нибудь изобьёшь?
В глазах Дианы ничего не отражается, но в чистом голосе проступает хрипотца:
— Я хочу дунуть. Укуриться. В три пизды. В тряпки. Чтобы глаза из ушей повылезали, чтобы на хер не помнить, как меня зовут, чтобы…
— Прекрати материться.
— Сказал гимназист с невъебенно уродливой заплаткой на штанах и ста пятьюдесятью пропущенными от классного руководителя.
От стыда я на миг теряю дар речи. Лицо Дианы делается упрямое-упрямое: между бровей разверзается пропасть-морщинка, губы сжимаются в бледные ниточки.
Я нарочито машу рукой и отворачиваюсь.
— Делай че хочешь.
Диана шуршит карманами, чиркает зажигалкой. До меня доходит сигаретный дым — горчит в носу, щиплет глаза.
— Последняя сигарета. Потом…
— Мне фиолетово.
Я в раздражении достаю телефон, и сердце замирает.
|| Tele2
Две палочки.
||| Tele2
Три палочки!
С трудом, еле попадая по сенсорным цифрам, я тычу в «03», жму вызов, и…
ПРОИЗОШЛА НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА
НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА
В груди разливается холодок. Я закрываю окно сообщения, снова давлю на «03», на зелёную иконку звонка.
ПРОИЗОШЛА НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА
НЕИЗВЕСТНАЯ ОШИБКА
Мысли заволакивает невидимым туманом. Я мотаю головой и сосредотачиваюсь.
В углу экрана горят те же три палочки. Значит, проблема в номере. По городскому скорая — «03». По мобильному тогда… 33? 031? 003?
Две цифры? Три?
Добавить «0»? Добавить «1»? «3»? «*»?
С минуту я туплю над экраном, затем вбиваю «003».
— Неправильно набран номер, — сообщает женский голос. — Пожалуйста, уточните номер и перезвоните.
— Чего там? — спрашивает Диана.
Я молча, с ослиным упорством набираю «030» и прикладываю холодный мобильник к уху.
Существует в округе хоть один тёплый предмет?
— … изменён, — нечётко, с середины звучит запись. — Пожалуйста, наберите «103».
— Спасибо! Век не забуду!
Мои пальцы послушно нажимают «1», «0» и «3». Вызов.
— Здравствуйте. Вы позвонили в Единый диспетчерский центр скорой и неотложной медицинской помощи города Северо-Стрелецка, пожалуйста, не кладите трубку, мы обязательно Вам ответим.
Играет классическая музыка.
Мелодия тянется и тянется — из уха в ухо, через извилины, скрипичной струной через пустоту. Ветер дует и дует.
Я сбрасываю вызов и снова набираю «103».
— Здравствуйте. Вы позвонили в Единый…
Запись обрывается. Нарастает гудок и эхом отдаётся в черепе. Затихает.
Внутри меня всё натягивается от страха.
— Скорая слушает, — отвечает женский голос. К моему облегчению, звучит он живо, с хрипотцой и бархатцем. — Что у вас случилось?
— Сорян… м-м, не знаете, где интернат недостроенный?
— Где что? Говорите громче.
— Недостроенный интернат!
Молчание.
— Для детей-инвалидов! На Приморке!
Тишина.
Я в отчаянии смотрю на треснутый экран. Он чёрен и, когда я нажимаю включение, показывает картинку дохлой батарейки. Деления её пусты, вместо глаз сереют крестики.
— Блин. Блин! — меня разбирает истерический смех. — БЛИН!
Страшный гул вновь поднимается в соснах и разбегается по верхушкам. Узловатые ветви шатаются от ветра, на голову сыпется труха, мягкие иголки. Я едва не швыряю телефон на асфальт, но в последний момент останавливаю руку и позволяю ей безвольно опуститься.
— Чел?.. — раздаётся голос Дианы за спиной; её говнодавы скрипят по асфальту.
Я сердито отшатываюсь, когда она робко, тепло касается моей спины, и шиплю: «Не т-трогай!»
— Возьми.
— Не говори со мной!
Когда я поворачиваюсь, Диана что-то протягивает мне. Другой рукой — с носовым платком и сигаретой — она неловко прижимает к рёбрам грязную сумку Вероники Игоревны.
— Не трогай меня, — повторяю я дрожащим голосом. — Не говори со мной. Вали куда хочешь. Кури че хочешь. Кури… Курица! Тупая безголовая, я не знаю… курица! И себя угробишь, и его угробишь, и всех. Курица! Курица! Курица!..
Теплота её ладони ещё греет мою спину, и где-то на этом адовом ветру, где-то в глубине души отчаянно хочется, чтобы Диана снова прикоснулась. Но я слишком зол, а она натужно хлюпает носом, сплёвывает кровь, вновь что-то протягивает.
— Я не буду, но ты… Ты позвони.
Мне в руку утыкается доисторический «Нокиа». На экранчике высвечиваются синим три цифры набранного номера: 1, 0 и 3.
Сладкий кипяток чая сползает по пищеводу и падает жгучим шаром в желудок. Я стучу раскалённым стаканчиком по столешнице, прикрываю глаза. Под веками собирается бархатная тьма и пульсируют световые круги.
Что вам сказать?
От усталости у меня дрожат ноги и раскалывается затылок.
Я сижу на заправке, километрах в шести от города, и похлёбываю пакетозный чай, который мне купила Диана. Ничего, кроме грязно-рыжего фонаря, не освещает пустое, холодное, тёмное шоссе за окном. По обочине бродит моя благодетельница.
Диана.
Дианище.
Дианозаврище.
Она приложила мобильный к уху и беззвучно шевелит губами. За ней густеет ночь: поднимается из чёрного леса в синее небо и поглощает остатки дня.
В кафе при заправке душно и сумрачно: работает только лампа у парня-кассира, который нацепил наушники и пустым взглядом смотрит в окно. Остальное пространство разъедают тени: стеклянную дверь с колокольчиком, тревожно-красные стены и зелёный потолок — болезненного, гайморитного оттенка.
Я прикрываю тяжёлые веки и слушаю, как под костями черепа неотступно гудит ветер: ш-шух, ш-шух.
Ш-шух.
В темноте внутреннего зрения возникает фигура отца Николая. Он парит, словно в невесомости, и только лохмотья чёрной рясы колышутся ветром, будто трава на затопленном лугу. Потом кожа на лице сереет, высыхает, покрывается язвами. Глаза закатываются, губы открываются, рука выворачивается и переламывается со звоном колокольчика. Отец Николай нависает надо мной, рот его вытягивается, вытягивается…
— …берет? — говорит он над самым ухом.
Я вздрагиваю и просыпаюсь. Сердце стучит, в голове стучит; силуэт отца Нико… нет, Дианы, обычной Дианы, расплывается перед глазами мутным пятном.
— Че? — Я вскакиваю, чувствую нелепость этого и сажусь обратно. — Че там?
— Мой… меня бывший подберёт.
Слово «бывший» Диана произносит по-особому, будто с ним что-то не так. Ноги нет или, не знаю, головы.
— Че? — глупо повторяю я.
— Ты спишь? Говорю, меня подберёт бывший.
— М-м…
Я трясу головой и впервые осознаю вопрос. Не понимаю, как вести себя с человеком, который трахал Диану. Не понимаю.
Господи, да не хочу никого видеть. Помните тот замок в Барселоне, который не достроили, потому что архитектора переехал трамвай? Я продам квартиру, если бывшего Дианы переедет голубенький барселонский трамвай. Я даже пожертвую почку, если голубенький барселонский трамвай прокатится так несколько раз: туда и обратно, туда и обратно.
— Во сколько автобус? — спрашиваю я, будто и не слышал фразы о парне. — Ты посмотрела?
— Чел, он сюда приедет.
— Ну да, ну да. Типа твой бывший и меня довезёт?
— Вообще-то, ну… — Диана чешет ухо. — Лучше вам друг друга не видеть.
Глаза у меня лезут на лоб, щеки обжигает, как от пощёчины.
— То есть автобус я жду один.
— Обиделся?
— Да фиолетово. — На лице у меня, скорее всего, написано противоположное, но Диана вряд ли увидит это в сумерках.
Пару секунд я торможу в себе комментарии, колкости и вопросы, но потом всё-таки не выдерживаю:
— Он такой ревнивый?
— Вам не надо встречаться. Оки?
— У него нет башки?
— Чел…
— Или руки нет? Может, он енот?
— Господи, ты можешь просто выполнить просьбу?!
Я разминаю шею, затем киваю в сторону пакета с жёлтыми розочками. Внутри прячется сумка Вероники Игоревны. Или мы прячемся от неё — это уж как посмотреть.
— Из-за этого?
— М-м?
— Твой парень не должен меня видеть. Из-за сумки?
Диана трёт лоб и неуверенно произносит:
— Наверное, лучше отнести её ментам.
— И заодно рассказать, где её надыбали. И сколько священников при этом полегло.
— Я… я лишь предложила.
Мы молча глядим друг на друга, и я представляю нас со стороны: два безликих чёрных изваяния.
— Ты помнишь, чего он сказал?.. — спрашивает Диана. — Про отца? Думаешь, про моего? Или…
«Помню, как ты лупила его ногами».
— Чел?
— Да че ты меня-то спрашиваешь? Вернись и спроси.
Диана замолкает и отворачивается к окну, за которым тесно, темно, душно чернеет лес. В голове у меня проносятся «Трубы», удары Дианы, хруст костей. Переломанное лицо отца Николая. Его взгляд, остановившийся на мне при словах: «Она боялась твоего отца».
Сознавал дед Валентина, кому это говорил?
Сознавал, на кого смотрит?
Диана встаёт, медлит пару секунд, словно хочет что-то спросить, но ничего не говорит и растворяется в густых тенях. Вновь она появляется только у конторки. Доносятся голоса — Дианы и кассира, — и с шипением загораются белые диски ламп под болезненно-красным потолком. Из полумрака в углу проступает штандарт Свято-Алексиевской общины.
Диана вздрагивает и проходит мимо него к вертушке с перекусом, берет что-то, пробивает на кассе. На обратном пути она с треском раздирает упаковку, достаёт полупрозрачно-жёлтого мишку и зубами отрывает ему голову.
До меня долетает ягодный аромат.
— Эти мармеладки какие-то странные. — Диана бухается на стул, вытаскивает изо рта желеобразную башку и рассматривает. — Посиди хотя бы в тубзике. Тупо звучит, но…
Я усмехаюсь.
— Может, снять вам номер?
— Или в лесу? Или в…
Мимо заправки проносится карета скорой, и нас обдаёт сиреной, гулом, красно-синими огнями. Мы замолкаем, понимая, за кем и куда спешат врачи.
Диана пожирает мармеладных зверей и не замечает, что у неё под носом засохли бледные мазки крови. Я смотрю в окно, где два ряда молочно-белых светильников уменьшаются, сжимаются и уходят вдаль, в бесконечную, непроницаемую, жадную темноту. Странно, что больше ничего не отражается в окнах — ни Диана с кровавым осьминогом на футболке, ни столик, ни конторка кассира — только эти зловещие, сияющие диски.
— Когда ты пойдёшь к деду Валентина?
Диана шумно выдыхает носом и бросает на меня усталый взгляд, протягивает малинового мишку.
— Десерт?
— Когда ты пойдёшь к нему?
— Съешь мармеладку.
— И сядешь рядом, и будешь менять ему утки, и будешь носить еду из больничной столовой, и будешь извиняться, пока у тебя язык не онемеет? Когда?
— Чел, тебе нельзя здесь оставаться.
Лёгкий укол страха пронзает солнечное сплетение, но я не подаю вида и молча смотрю в глаза Дианы, пока не выигрываю в эти жутковатые гляделки.
— Извинения… — Она кладёт очередного мишку между зубами и одним «клац» делает из него инвалида. — Никому не нужны твои извинения.
— Типа переехал человека на машине — так ему и надо?
В чёрных глазах Дианы не отражается ничего, кроме усталости. Ни мыслей, ни эмоций. В сердцах я больно хлопаю ладонью о стол — стаканчик подпрыгивает, упаковка мармелада валится на бок и выблёвывает поток синих, фиолетовых, оранжевых медведей.
— Тогда и я не отойду от тебя, пока сюда не заявится твой БЫВШИЙ.
— Ты не понимаешь…
— Интересно, че он скажет, — мой голос дрожит, — что его девица забивает ногами священников, и потом…
Диана утыкает свою холодную ладошку мне в губы, так что остаётся только мычать и вдыхать сладкий запах мармелада.
— М-м… п… — Я грубо отталкиваю руку Диану. — Сказал: остаюсь!
— Господи…
Диана швыряет недоеденного медведя в упаковку и обхватывает голову. В черных глазах проступает отчаяние, и я ловлю себя на неуместной сейчас, к Диане, жалости.
Шоссе за окном омывает жёлтый свет фар, и к заправке подъезжает шестая «бэха». Кавалер Дианы?
Я внутренне напрягаюсь.
Пусть он уедет.
Пусть…
Из машины выходит немолодая пара. Мужчина открывает клапан бензобака, женщина прогуливается рядом, поёживается, обхватывает себя руками. Ветер играет её светлыми-светлыми, как у ангела, волосами, и это успокаивает.
— Он будет с минуту на минуту. — Диана подносит голубую медвежью культю ко рту, морщится и кидает останки в упаковку. — Чел, пожалуйста. Пожалуйста, блин, пожалуйста.
— Достала уже. — Я хватаю пластиковый стаканчик, обнаруживаю, что там остался лишь сахар на дне, и с хрустом сминаю. Боль молнией отдаётся в порезанном пальце. — Достала. Не хочешь извиниться перед отцом Николаем — иди в жопу. Со своим «с-минуту-на-минуту»-парнем. С этой сумкой. Идите вы все…
— И моя мама?
Я будто спотыкаюсь об этот вопрос и глупо открываю, закрываю рот.
— Ну-ну, слушаю. — Диана достаёт фиолетового мишку, раздирает пополам своими тонкими пальцами и беззлобно, вяло замахивается.
Мармеладная башка ударяет в мою ключицу и отскакивает на пол. Следом — в подбородок — летит мармеладная задница. Затем зелёный мишка. И ещё красный, и жёлтый, они обрушиваются на меня нелепым ягодным дождём.
Не зная, как на это реагировать, я достаю сумку Вероники Игоревны и нарочито кладу на стол.
Открываю.
На Артура Александровича вытаращивается куча залежалого хлама: наушники, оранжево-зелёный листок «Поморских аптек» с лыбой-доктором и девизом: «Следим за вашим здоровьем с 1995 года», бумажное письмо… ещё один аптечный купон.
И ещё один.
Подняв бровь, я собираю купоны в левой руке: четыре… пять… шесть-семь-восемь. Девять.
Гладкие и мятые, старые и новые, выцветшие и яркие.
— Твоя мама так часто туда ходит?
— А?
Я машу купонами и повторяю:
— Твоя мама часто покупает в «Поморских»?
— Извини, в «жопе» плохо слышно. Говно звуки глушит.
Секунд тридцать я увязываю продукты жизнедеятельности и мой вопрос.
Типа сарказм?
Типа «получи, фашист, гранату»?
Пока я туплю, Диана забирает купоны и просматривает.
— «Наши адреса», — демонстративно читает она. — «Улица Челюскинцев, 25. Улица Красноармейцев, 19. Первая линия, 67. Улица Луговая, 16а. Пятая линия, 43. Шестая линия, 96». По-твоему, мама просрала все наши деньги, так что нас коллекторы чуть не подожгли, но аптеку выбирала подальше, — Диана трясёт купонами, — и ПОДЕШЕВЛЕ?
Я не отвечаю. Да, среди адресов нет ничего близкого к дому Фролковых или к гимназии, но откуда-то эти бумажки взялись?
В таком, блин, количестве?
Колокольчик двери звенит, и заправка наполняется промозглым холодным воздухом. У обочины, рядом с «бэхой», припарковался темно-синий седан — двухдверный, с клиновидным корпусом.
Дверца со стороны водителя приоткрыта, в салоне горит свет. Хозяина не видно.
— Жень… — глухо говорит Диана кому-то. Она швыряет купоны в сумку и быстро идёт к выходу. Меня прошибает пот, и в солнечном сплетении проползает что-то холодное, склизкое.
Её парень
Не хочу его видеть. Не хочу.
— Жень, не заходи! — повторяет, как сомнамбула, Диана. — Погнали сразу…
Как же всё не вовремя.
Как же не вовремя вся эта жизнь.
Когда я неохотно, через силу, через тошноту поворачиваюсь, Диана уже висит на мужике у входа и утягивает его наружу. Именно мужике: судя по одежде и телосложению, ему отстучало лет тридцать-сорок. Лица не видно, потому что Диана как анаконда обвилась вокруг своего бывшего. Затем мелькает борода, глаза, и я глупо хихикаю.
Это Леонидас.
Леонидас.
Нет, правда, это…
Это какой-то пиздец.
Тусклый свет фонаря пробегает по боингоподобному салону и сменяется полумраком. Спустя пару-тройку секунд это повторяется. И повторяется спустя ещё пару-тройку секунд, словно череда патрульных с фонарями ищет на заднем сиденье беглого преступника.
Всякий раз я зажмуриваюсь, а потом вглядываюсь в мутную черноту снаружи.
Деревья, деревья. Они качаются, выгибаются на фоне белой-белой луны, а вокруг них завиваются вихри чёрных птиц. Вдруг мелькнёт остановка с советской мозаикой, или детская площадка пробьётся из-под земли, косо, боком, из последних сил, а за ними встают из темноты те же деревья, и та же луна плывёт поверх.
Окна запотевают, двигатель ровно гудит, и дворники елозят, скрипят по лобовому стеклу.
— Милый друг? — голос звучит нарочито сурово, будто играет в уверенность, которой нет. — Долго будем молчать?
В салоне душно и тепло, и слишком пахнет мужским дезодорантом.
Я отворачиваюсь от окна. Между передними сиденьями светится жидкокристаллический дисплей: тахометр и индикатор повышения, термометр, топливный индикатор. Ярко-оранжевые графики уносятся вперёд, к ускользающему горизонту, к угловатому, цифровому миру восьмидесятых годов.
Мы едем следом. Леонидас выворачивает руль с ассиметричными осями. Диана сгорбилась на пассажирском сиденье, у магнитолы. Ногтем среднего пальца она переключает радиочастоты — бездумно, механически, как зомби.
Щёлк. Ш-шхшх. Щёлк. Ш-шхшх.
— …в эфире европейский проект…
Щёлк. Ш-шхшх.
Песни и передачи сменяются по кругу, затем сменяются снова, затем ещё раз. И ещё. И ещё. И это до безумия, до икоты раздражает.
На заднем сиденье качаются диагностики, сопит Артур Александрович и ворочается, шуршит жуткий пакет с жёлтыми розочками и десятками купонов внутри.
Неуместных, непонятных купонов.
Улица Челюскинцев, 25.
Улица Красноармейцев, 19.
Первая линия, 67.
Улица Луговая, 16а.
Пятая линия, 43.
Шестая линия, 96.
Никакой логики.
Иногда Леонидас поглядывает на меня в зеркало заднего вида. За границей отражения у Леонидаса есть черные кожаные перчатки без пальцев, чёрная кожаная куртка и джинсы с дырками, но в отражении от этой крутости не остаётся и следа. Лицо классрука напряжено, если не парализовано, руки стиснули руль. Боится, что сообщу о связи с несовершеннолетней?
Ха.
Бойся, сука, бойся.
— Артур, — Леонидас нажимает кнопку справа от руля-джойстика, и дворники замирают, — ты собираешься оканчивать гимназию?
Вместо ответа я шмыгаю носом. Когда мы останавливаемся перед светофором, профили Леонидаса и Дианы, и рдяный осьминог на её чёрной футболке, и моё лицо, руки — всё орошается красным.
— Милый друг, ты меня слышишь?
— А она?
Диана подвисает на миг, затем дёргает головой и меняет канал. Чёрная чёлка спадает на глаза и просвечивает алым, футболка сползает с плеча, обнажая бледную кожу с родинками.
— Это другое, — резко отвечает Леонидас.
Я хихикаю. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида и качает головой в багровом окаймлении. Светофор беззвучно переключается на зелёный, мы с гулом устремляемся вперёд.
— Ты думаешь, это смешно? Это совсем не смешно. Почему ты так себя ведёшь?
Потому что тебе лет сорок, а ты трахаешь мою… мою одноклассницу.
Стиснув челюсти, я отворачиваюсь к окну. Машина несётся по бетонному путепроводу, а под нами — навстречу — мчится по железной дороге невесомый, неслышный товарняк. Поезд-призрак.
Я снова и снова мысленно повторяю адреса с купонов: Челюскинцы, Красноармейцы. Первая линия, Луговая. Пятая линия. Шестая линия.
Звучит как математическая последовательность.
— В-вот, — говорит Диана и выкручивает громкость до упора. — Зачётная песня. Это Женина группа.
«Женя»? Ах да, Евгений Леонидович у нас «Женя». Меня сейчас стошнит. Или из моих ушей хлынет кровь. Или я оторву собственную голову и забью кого-нибудь ею до смерти.
В динамике взрёвывает тяжеленная гитара, дубасят барабаны и хрипит о потерянной любви мужик. Голос у него такой, будто без анестезии ему вырезают щитовидную железу.
Напоминает постгранж или постпанк или ещё что-то «пост». Я зажмуриваюсь и тону в этом шуме, как в толще грязной воды.
— Н-нравится? — робко спрашивает Диана. Её чистый голос с трудом прорывается ко мне.
— Нет.
Я прислоняюсь виском к холодному стеклу и, моргая, борясь с сонливостью, рассматриваю безлюдные ночные улицы. Фонарь. Аптека. Луна. Подъезд. Подъезд.
Мусорка.
Луна.
Челюскинцы.
Красноармейцы.
Три линии.
Луговая.
Три линии.
Сердце ёкает.
Три аптечных пункта на линиях Афгана. Три аптеки. Три. В районе, где Веронику Игоревну видела Симонова и где Веронике Игоревне делать нечего.
— Что же ты слушаешь? — интересуется Леонидас. В вопросе слышится вызов. — Басту, Монеточку?
Я ещё перевариваю «три линии» и не отвечаю.
— Милый друг?..
— Классический финский рэп.
Диана и Леонидас недоуменно переглядываются, словно любовники-заговорщики, и это так же ужасно выглядит, как и звучит. Педофил и послушная семнадцатилетняя девочка. Или девятнадцатилетняя? Чёрт её разберёт.
Песня затихает, и Диана тыкает в кнопку с двойной стрелочкой \">>\".
Ш-шхшх.
Ещё тычок.
— … Свято-Алексиевской пустыни, — зачитывает новостной диктор. Диана цепенеет, я сажусь ровно. В животе будто пробегает невидимая ящерка. — Об этом только что сообщил…
Она резко переключает частоту, и голос диктора пожирает шум помех.
— Верни.
Диана делает лицом «заткнись», и я, наклоняясь вперёд, повторяю:
— Верни новости!
— Чел…
Леонидас вырубает радио и находит мой взгляд в зеркале заднего вида.
— Значит, такая музыка кажется тебе неинтересной?
— Скулосводящей.
Леонидас сопит. Под попой что-то мешается, и я вытаскиваю из-под себя конверт с значком башни, кидаю на стопку диагностик.
— Мы закончили музыкальный марафон? Можно новости? Люблю, знаете, послушать новости вечерком.
— «Скулосводящей», — глухо повторяет Леонидас, но радио не включает.
— С точки зрения мелодии. Есть новые мелодии, где всё позволяется и можно нарушать любые правила, это как ножом по стеклу… есть классический рэп, классический рок, классическая… классика, где всё сделано по правилам. Соряныч, мне нравятся классические. Нормальные, без всяких жоповывертов, мелодии. И НОВОСТИ.
Диана закрывает лицо руками. Плечи её опускаются.
— Зато не нравится говорить правду, — добавляет Леонидас и оглаживает бороду. — И учиться.
Он это серьёзно? Вот сейчас?
— Некоторые учителя учат СЛИШКОМ многому.
— Причём тут учителя? Причём? Ты крушишь пол в гимназии, ты сбегаешь в окно от классного руководителя… в окно! Не отвечаешь на звонки, твои родители… Скажи честно: ты списывал у Вероники Игоревны? У вас была какая-то договорённость насчёт твоих пятёрок?
Меня вновь разбирает смех, но я сдерживаю его. Диана отводит руки от лица.
— Жень, ты серьёзно? Договорённость с моей мамой?
Леонидас изображает бровями что-то вроде «ну да, спорно», и на пару минут все затыкаются. Проступают фоновые звуки: мягко гудит мотор, поскрипывает подвеска, брякают две игральных кости-освежителя, подвешенные к зеркалу заднего вида.
Я нарочито отворачиваюсь и разглядываю строительные леса, которые проносятся мимо. Мысли возвращаются к Веронике Игоревне.
Она бывала в Афгане достаточно часто и регулярно, чтобы набрать вагон купонов.
Регулярно и часто.
Что покупают регулярно и часто в аптеке?
Пластыри, йод, обезболивающее, таблетки от поноса, от сердца… презервативы.
Меня едва не скручивает.
Любовные утехи в Афгане?
Ну нет.
Не-е-ет.
Инсулин? И Вероника Игоревна, и Диана болеют диабетом.
Звучит логично, но зачем ходить за лекарством так далеко?
— Твой отец будет дома? — спрашивает Леонидас.
— Фиолетово.
Он беззвучно ругается, сворачивает к тротуару и тормозит. Пакет с сумкой Вероники Игоревны по инерции съезжает вперёд и с шуршанием сваливается мне под ноги.
— Ты не понимаешь? Если отца не будет, остаётся сдать тебя в органы опеки.
Я не отвечаю: поднимаю пакет кончиками пальцев, кладу на сиденье.
— Жень… — тихо говорит Диана, но Леонидас отмахивается от неё и спрашивает меня:
— Между тобой и твоим отцом что-то случилось?
— Жизнь, — говорю я. — Знаете, бывает такая штука. Заводы закрываются. Люди меняются. Везите куда хотите. У меня ещё мама есть. Отвезите меня к ней, в Поднебесную. Будьте лапочкой.
— Так, мне это надоело. — Леонидас переключает передачу, вжимает педаль, и «Субару» с гулом и прытью реактивного самолёта набирает ход. Меня вдавливает в сиденье, оранжевые деления на графике скорости стремительно зажигаются друг за дружкой.
— Куда мы? — робко спрашивает Диана. — Жень?
Леонидас бросает на неё сердитый взгляд.
— Скажи, ты вообще подумала сказать мне, где Артур? Пока…
— Сорян, — перебиваю я, — а вы вообще подумали сказать мне, где Диана, пока я тут бегал и расспрашивал всех, как попка-дурак?
— Это другое! — отрезает Леонидас.
— Или вы подумали сказать ей, что ЕЙ надо учиться? Что ей надо где-то есть?
— Чел!..
— Что ей надо где-то спать? Где-то жить?
— Чел. Заткнись. Пожалуйста. Блин. Пожалуйста.
Диана пристально смотрит на меня. Лицо её бледно, пальцы касаются лба, словно у неё от боли раскалывается череп.
— Милый друг, можно вопросы буду задавать я?
Голос Леонидаса звучит резко, грубо, и хочется ответить тем же. Я облокачиваюсь на спинку его сиденья, вытягиваю шею вперёд и выплёвываю в эту вылизанную бороду:
— С какой радости? Потому что за рулём? — холодные пальцы Дианы предостерегающе касаются моей руки, но я и не думаю замолкать: — Потому что старше? Потому что классный руководитель?
— НЕ ПЕРЕБИВАЙ МЕ…
— Так скажите хоть че-то толковое. Куда вы несётесь, как курица с отрубленной головой?
Под пятой точкой по-прежнему что-то мешается, и судорожным движением я вытаскиваю из-под себя зелёный треугольник медиатора.
— Если твой отец не появится или не начнёт отвечать на звонки, — жёстко говорит Леонидас, — я передаю тебя в органы опеки.
У меня внутри всё напрягается. Диана прикасается кончиками пальцев к плечу Леонидаса, но он рычит:
— Не лезь!
— Может, узнаете моё мнение? — спрашиваю я.
— С таким подходом к учёбе и поведению тебе следует учиться в более подходящем месте.
— Вам следует найти более подходящую по возрасту содержанку.
Леонидас напрягается. Диана с возмущением поворачивается ко мне.
— Чел!
— Да на фиг этот цирк! — я машу руками. — Сколько у вас разница? Двадцать лет? Тридцать? Ты будешь менять ему подгузники, когда лет через пять у него начнётся старческое недержание?
— Милый друг!.. — голос Леонидаса дрожит.
— Че, «милый друг»? ЧЕ? Вы, блин, знаете, как она живёт? Вы знаете, че с ней вообще творится? Или дали денег и забыли, пока у вас не зачешется в одном месте? Давайте, давайте, везите меня в опеку, им будет интересно узнать, что учитель гимназии — сратый ПЕДОФИЛ!
— Бесишь.
Диана так произносит это, что мои челюсти захлопываются сами собой. Я складываю руки на груди и отворачиваюсь.
Леонидас резко, с визгом покрышек сворачивает к тротуару и останавливается. Он выскакивает из машины и силой, больно схватив за руку, выдёргивает меня наружу.
— Эй!
По инерции я пробегаю пару шагов и едва не поскальзываюсь на инистом асфальте.
— Свободен, — глухо, едва сдерживая себя, выпаливает Леонидас.
Диана наполовину вылезает с водительской стороны и испуганно смотрит на нас. Её чёрную чёлку треплет ветер — то закрывает, то открывает лицо. Насколько Диана беспомощна, слабовольна, послушна сейчас, и насколько легко она избивала отца Николая.
Это бесит.
— Прекрасно. Спасибки за поездку. Ах да, — я делаю шаг к Леонидасу и только сейчас замечаю, что он в темно-синих сланцах, — передавайте привет вашей жене и доче…
Меня дёргает в сторону, щека немеет от боли.
— Не смей!
— Жень! — вскрикивает Диана.
Леонидас с шумом выдыхает носом воздух и трёт отбитую руку.
Мне сейчас дали пощёчину? После секундного шока из меня вылетает смешинка, за ней — другая.
Кто даёт пощёчины в начале XXI века?
— Это тоже, потому что старше?
Леонидас отворачивается к машине, заталкивает протестующую Диану на пассажирское сиденье. В мою сторону летит пакет с жёлтыми розочками. Я чудом ловлю его, и по закону подлости удар приходится по больному пальцу.
— И ещё раз «Ах да»! — продолжаю я издевательским, вибрирующим голосом, пока Леонидас с грохотом, с лязгом захлопывает дверцу. — Не забывайте пользоваться презиками. Иначе вы…
«Субару» с воем устремляется прочь, и мне приходится кричать остаток фразы:
— Иначе вы совсем запутаетесь, кто из вас ребёнок, а кто взрослый!
Некоторое время я иду следом за машиной: на автомате, не думая и не понимая, где я, кто я и куда движусь. В голове крутятся фрагменты разговора, и одна за другой возникают новые фразы — порезче, похлеще.
«Не забудьте купить подгузники для взрослых!»
«Кто из вас будет ходить за его пенсией?»
«Вы уже купили место на кладбище?»
Я хочу догнать машину, высказать всё это и увидеть муки совести на лицах Дианы и Леонидаса, но путь мне преграждает светофор.
Тишина. Красный свет растекается по инею хрустальной пеленой и слепит меня. Нижнюю челюсть трясёт от холода, спину корёжит озноб. Над головой колеблется северное сияние, такое яркое, потустороннее, что кажется реальнее города, реальнее меня. Будто оно настоящее, а мы все ему снимся.
Может, мне привиделись эти страшные дни? Легче поверить в кошмар и галлюцинацию, чем в учителя-педофила, чем в Веронику Игоревну с вереницей тайных жизней, чем в озверевшую от обид и непонимания Диану, которая, будто советский солдат под танки, кладёт себя под престарелые телеса.
Да, кошмар. Тупой кошмар, но я обязательно проснусь.
Голубоватое мерцание телевизора освещает мою комнату и вытягивает из предметов длинные, зубчатые, как осколки, тени. Экран занимает отец Николай — на фотографиях десятилетней и двадцатилетней давности; на видеорепортажах и хрониках, посвящённых пустыни.
— … проверку данных о том, — вещает голос за кадром, — что неизвестные жестоко избили главного вдохновителя возрождения Свято-Алексиевской пустыни, известного в народе как отец Николай, сообщила заместитель руководителя отдела Северо-Стрелецкого межрайонного следственного отдела СК РФ по Архангельской области и Ненецкому автономному округу Ольга Дмитриевна Кормакова. В настоящий момент устанавливаются обстоятельства случившегося и личности участников нападения. Сам отец Николай в тяжёлом состоянии доставлен в Городскую больницу № 3 им. Г.А. Кончугова. Врачи борются за жизнь пострадавшего. Предполагается, что случившееся может быть связано с деятельностью панк-рок-группы Ugly virgin, участники которой неоднократно высказывали поддержку группировок Pussy Riot и Femen. Следствие просит всех, кто располагает какой-либо информацией о фигурантах дела, сообщить по телефону, указанному на экране. Конфиденциальность гарантируется.
Новости об отце Николае сменяют будни нефтяной промышленности, а будни нефтяников — новости спорта.
Он жив — это главное. Я сделал всё, что мог. Я старался.
Ведь так?
Никому же не станет лучше, если сообщить о Диане ментам? Либо её возненавидит весь город, либо…
О худшем лучше не думать.
Я вырубаю телевизор пультом, ставлю сотовый на зарядку и топаю в ванную. Комок ветоши затыкает слив, кран утробно хрюкает и исторгает холодную струю. Конечно, пришла весна — давайте отключим отопление!
Сунув в воду бельевой кипятильник, я жду минут десять и проверяю температуру.
Пальцы ничего не чувствуют. Поправка: тело ничего не чувствует.
Ноги ноют. И порезы на пальцах. И в голове будто пень.
Борясь с усталостью, с сонливостью, с отупением, я иду к себе. Видимо, раздеваюсь я медленно, потому что к моему возвращению вода уже переливается через край, а оранжевый коврик плавает в сантиметровом слое, как мохнатая амёба-утопленник.
Ладно, это вода. Ни тёплая, ни холодная. Блестит. Убаюкивает. H2O. Бесцветная жидкость, без вкуса и запаха. Плотность при плавке не уменьшается, как у всех нормальных веществ, а возрастает — такой вот фокус-покус. А ещё она диполь, и это не ругательство.
Со стоном облегчения я выдергиваю кипятильник и лезу в горячую ванну. На пол выплёскивается волна, меня пробирает озноб, и кожа покрывается пупырышками. Проходит минута-другая, прежде чем тепло обволакивает спину и мысли, расслабляет мышцы.
Под зелёным потолком сияет лампочка, я смотрю на неё и медленно, неотвратимо проваливаюсь в гипнотический транс усталости. Гимназия, «Трубы», Афган, Диана и её мама, Леонидас — перед внутренним взглядом мелькает адский хоровод из лиц и мест, из глубины которого прорывается голос отца Николая:
ОНА БОЯЛАСЬ ТВОЕГО ОТЦА
Я просыпаюсь. Челюсти трясёт, вода остыла, лампочка исходит нездоровым белым светом. Сна как не было — только в голове ещё звучит пугающая фраза:
ОНА БОЯЛАСЬ ТВОЕГО ОТЦА
Со второй попытки я выбираюсь из ванны — во внушительную лужу на полу. Водянистый парень с волосами-сосульками угрюмо косится из зазеркалья и залепляет розовым пластырем порезанные, проткнутые пальцы. Я топаю к себе, оставляя мокрые следы на лавандовом ковролине, и обрушиваюсь в кресло — лицом в подушку, от которой уже попахивает грязными волосами.
Мне хочется отдохнуть, забыться.
Я так устал, что тяжело даже лежать — на мягкой, тёплой постели.
Сон не идёт.
Под закрытыми веками голая Диана развлекается с голым Леонидасом; окровавленный отец Николай снова и снова напоминает, что Вероника Игоревна кого-то боялась.
Ну не моего же батю?!
Я со стоном отковыриваю лицо от подушки и поднимаюсь с мокрой постели. Вытираюсь, надеваю домашние штаны в синюю клетку, серую толстовку и набираю его.
Он не отвечает.
Он никогда не отвечает в своих дебильных командировках.
Скорчив рожу телефону, я включаю ноут Вероники Игоревны и открываю видеорепортаж об исчезновении Поповых — на первом появлении отца Дианы.
Лицо мужчины затёрто пикселями, есть только фигура и голос.
Я проматываю запись с десяток раз, но ничего не понимаю.
Мог так звучать и выглядеть мой батя двадцать лет назад?
Я мотаю головой — настолько абсурдной выглядит идея, что у нас с Дианой один отец, — затем отдираю телефон от зарядки и прокручиваю фотографии содержимого синей папки.
ДНК-тест, ещё один, патент… паспорт Александры Игоревны Поповой.
Моему бате в следующем году исполнится шестьдесят. Попову, если поверим записи в паспорте Вероники Игоревны…
Я замираю, увидев на экране 1959 год рождения.
2018 минус 1959…
Меня прошибает пот.
Ну это же совпадение?
До хрена людей рождаются в один год. В «Википедии» печатают целые списки — и одних только звёзд.
Я беру себя в руки и просматриваю репортаж от начала до конца, без особой надежды на успех. Единственное, что выделяется из общей массы, — два эпитета о Попове: «молчаливый» и «нелюдимый».
Подходит это к моему бате? Маловероятно: он работает менеджером по продажам. И он… м-м, обычный. Я не знаток психологии, но «молчаливый» и «нелюдимый» человек вряд ли способен годами впаривать всякую хрень.
С другой стороны, я никогда не видел батю на работе. Всё, что мне известно о ней, известно с его слов.
Я снова звоню ему: во второй, в третий, в четвёртый раз — с тем же нулевым результатом.
Как же это бесит.
Помяв одеревеневшее от усталости лицо, я иду в полупустую, как аэродром, комнату родителей. Свет уличного фонаря выцеживает из полумглы яйцо-пылесос, который подпирает чёрный портфель. Место напротив окна занял наглый и жёлтый, как попугай, траходром. На столике блестят разноцветные бокалы — зелёный и фиолетовый, с засохшими потёками вина. Тут же раскрытой пастью зияет недобитая пачка презервативов Contex Tornado, а голая брюнетка с перекидного календаря осыпает себя песком и безмолвно зовёт туда, на тропический остров.
Смотря в сторону, я прикрываю прелести брюнетки ручкой пылесоса.
Господи, как стыдно.
Не помню уже, когда появились эти ню-календари, ню-полотенца и прочие… ню. Точно после Вероники Игоревны — едва она и Диана съехали от нас, а батя завёл моду на молодых антилоп, на бесконечное северо-стрелецкое сафари.
Я открываю и переворачиваю чёрный портфель. На пол сыплются проездные билеты, чеки, рекламные проспекты в пыльных файлах, лифчик…
Брр.
Я хватаю его за бретельки и, как дохлого паука, несу к мусорке.
До-сви-дос.
Вымыв руки, я возвращаюсь и перебираю вещи из портфеля. В глаза бросается визитка со схематичным изображением грузовых контейнеров.
ИРИНА МАКСИМОВНА КЛЕБАНОВА
ЗАМЕСТИТЕЛЬ РУКОВОДИТЕЛЯ ДЕПАРТАМЕНТА РАЗВИТИЯ ПАРТНЁРСКИХ ПРОЕКТОВ АО «СЕВПРОМСБЫТ»
8 812 766 5734
Вот Ирина Максимовна знает батю на работе? Знает, угрюмый он или нет?
Вертя «Ирину Максимовну» в пальцах, я прикусываю губу.
Знает или нет?
Живот стягивает от страха. Я боязливо набираю номер, жму «вызов», слушаю гудки.
— Алло? — отвечает женский голос. Очень приятный и очень молодой.
Я облизываю пересохшие губы.
— Алло-о? — повторяет Ирина.
— Ирина Максимовна? Доброго вечера. Служба… служба контроля качества.
— Здравствуйте, конечно! Только я ничего не заказывала.
— Некоторое время назад вы проводили переговоры с менеджером нашей фирмы Александром Родионовичем Арсеньевым…
В трубке повисает молчание, и я нервно прохожусь по комнате, выглядываю в окно, за которым мутно тлеет одинокий фонарь.
А если встреча бати и Ирины состоялась сегодня?
Девушка нервно хихикает и со словами «Мне некогда» вешает трубку. С минуту я глупо смотрю на телефон, затем печатаю сообщение:
Исправив опечатки, я перепроверяю и отсылаю СМС. Проходит секунда или две, сотовый вибрирует и отображает входящий.
+7 812 766 5734
— Да, Ирина Максимовна?..
— Значит, уже были жалобы?
«Жалобы»?
ЖАЛОБЫ???
Она спрашивает об этом с таким неестественным весельем, что у меня стягивает желудок.
— Д-давайте сначала… Э-э-э… Вы помните дату пе… переговоров?
— С головой у меня всё в порядке.
От яда в голосе Ирины я на миг теряюсь.
— Хорошо… Хорошо! Давайте убедимся, что говорим про одного человека: под шестьдесят, залысины. Носит яркие…
— Яркие галстуки? — Ирина хихикает, и её смех окончательно выбивает меня из колеи.
— Д-да. То есть он… Да. Оцените, п-пожалуйста, Александра Родионовича по шкале дружелюбности?
— Как-как?
— Дружелюбности! — громко повторяю я. — Где «10» — это максимум дружелюбия, а «1» — нелюдимый, угрюмый человек.
— Мы виделись ОДИН раз.
— И тем ценнее ваше мнение. Главное, чтобы наши клиенты и партнёры не испытывали проблем от… в общении с нашими менеджерами.
Ирина шумно втягивает носом воздух, и тревога внутри меня ещё выше поднимает голову.
— Я бы сказала… было терпимо, пока он не пригласил подписать документы в номер.
— Че? То есть «что»?
Ирина судорожно выдыхает и долго молчит. Когда она начинает говорить, слова её звучат тихо и раздражённо:
— Он предложил немного выпить. Я отказалась. Ну, он не принял отказ… я согласилась как бы ради приличия, не знаю даже… потом он подлил снова и подливал ещё. Н-не слушал меня.
— Вы могли уйти? — не своим голосом спрашиваю я.
— Уйти? Да, наверное… впрочем… Всё это было… как бы давление. Неприятно… Не знаю! В какой-то момент он пытался обнять…
Я зажмуриваюсь от стыда. Ирина продолжает описывать встречу — всё детальнее и поспешнее, словно впервые рассказывает об этом гадком моменте.
— Подождите! — прерываю я, чудом сдерживая дрожь в голосе. — Подождите. Под шестьдесят, залысины, яркие галстуки. Вы уверены?
— Молодой человек, он предлагал сделать мне массаж ног.
Волосы у меня встают дыбом — так не сочетается натужное, отчаянное веселье в голосе Ирины и смысл слов.
— … в общем, ушла. Я не стала никому говорить… контракт выгодный. Надеюсь, вы примете меры с вашим… от вашего… — Ирина никак не может закончить фразу, а потом её голос вздрагивает: — Но раз вы позвонили, получается, были ещё? Другие?
Я отвечаю на автомате что-то утешающее, обнадёживающее и поспешно вешаю трубку.
Комната родителей обступает меня тесным кольцом. Чуждая, угрожающая, она словно годами впитывала в себя ядовитые миазмы батиных «встреч».
Сотовый вздрагивает и показывает входящий.
+7 812 766 5734
Жёлтая строка пляшет на экране, мобильный барахтается, верещит в моих потных, мокрых руках как очумелая птица.
Ирина хочет знать.
Она очень хочет знать, пострадали другие девушки или нет.
Я сам хочу это знать и выворачиваю ящики в шкафу-стенке. На пол летят футболки, носки, фотографии, квартплата, чьи-то ажурные трусики, снова фотографии…
Вероники Игоревны?
Они обнимаются с батей посреди песчаной отмели. Обнимаются и улыбаются.
Почему батя не выбросил этот снимок?
Не понимаю.
Сентиментальность?
Тоска?
Не понимаю.
Конечно, батя не любит Веронику Игоревну, уж слишком много женщин (от 23 до 37 включительно) перебывало у нас с тех пор, но словно бы… он скучает?..
Нет, не по ней. По прошлому себе, по тому человеку, который существовал рядом с нею, а без неё не смог.
С какого фига Веронике Игоревне бояться ЕГО?
Я ещё раз прохожусь по комнате, рассеянным взглядом скольжу по столу, по ню-календарю, по «горке» с хрусталём. Сотовый наконец затыкается.
Вновь закопавшись в ящики, я вытаскиваю жестяную упаковку из-под чая. Судя по тусклому медному слону на красном фоне, коробке лет двадцать. Судя по маленькому висячему замку, батя хранит там что-то ценное.
Деньги?
Документы на квартиру?
Поддельные паспорта?
Я достаю из кладовой пассатижи и, недолго думая, выдираю замочек. Крышка металлически скрежещет, рвётся. На свет появляется пачка фотографий, ещё пачка, ещё… Только секунду или две спустя что-то щелкает в онемелых мозгах: это батины девицы. Голышом. На одних трусики-лифчики, на других и того нет. Руки и ноги скованы наручниками, в глазах гуляет весь спектр эмоций от страха до возбуждения.
Фото похожи друг на друга, и девушки похожи: они всегда в наручниках, всегда лежат на животе, подняв руки над головой. Я сомнамбулично проглядываю снимки, в паху тяжелеет. Каких-то девиц я узнаю, каких-то нет — слишком много их прошло через батю. Цвета тускнеют, затягивая меня глубже в прошлое, наручники вытесняют верёвки, тридцатилетних антилопок — двадцатилетние.
Наконец в руках остаётся последняя, самая старая фотография, где голая, как ребёночек, женщина лежит на левом боку в комнате родителей.
Во рту у меня пересыхает, между ног уже не тяжелеет — чешется.
Господи, избави от лукавого.
Дрожащими руками я поднимаю фотографию, переворачиваю. Какой это год? 2010-й? 2011-й?
Нет даты, но Вероника Игоревна выглядит моложе, чем сейчас. Недостаточно молодо для Поповой, но достаточно — для той поры, когда мой батя и моя родная мама жили вместе, если судить по её вещам на дверце шкафа.
В углу кадра, на полу, лежит вишнёвая сумка, из которой свисают чёрные трусики-ниточки. Голова Вероники Игоревны повёрнута к камере, рот жадно приоткрыт. На коже вокруг тёмного шрама на животе блестят капли пота. Руки и шею туго стягивает верёвка, ягодицы прорезают кровавые ссадины — словно от ударов прутом или плёткой.
С шипением загорается лампочка дневного света, по кафелю подъезда проскальзывают тени.
Я с лязгом и грохотом открываю почтовый ящик, вытаскиваю бесплатного «Северного Стрельца» и ворох рекламок.
Никогда не понимал, зачем нужны физические почтовые ящики в мире, где изобрели интернет. Для сбора мака… мукулатуры?
Снова лифт.
Площадка 4-го этажа.
Квартира.
Пакет с жёлтыми розочками лежит в прихожей так, будто внутри его засыхает отрубленная голова. Я ёжусь, стелю газетные листы «Стрельца» на пол. Хватаю сумку Вероники Игоревны и, задержав дыхание, опрокидываю.
Час икс.
Если она боялась моего батю, здесь найдётся доказательство. Хоть одно.
Отбросив сумку, я сажусь на колени и опасливо беру первое, что попадается под руку, — пустую коробку от… от пистолетных патронов?
Ноги у меня делаются ватными.
Белая коробка, на 50 штук, фабрики «Барнаул».
Калибр 9х17, масса пули 6,1 г. Пуля оболочечная, капсюль нержавеющий, гильза стальная с полимерным покрытием.
Блин.
Блин!
Ну да, я же хотел доказательство.
Спасибо! Большущее спасибо!
Коробка летит на соседнюю газету, а следом отправляется каракатица фиолетовых наушников и помада, кошелёк и упаковка влажных салфеток, и упаковка пластыря, и синие бахилы, которые пахнут чем-то едким. Методичка по ионным жидкостям в электрохимических сенсорах, чьё зубодробительное название я чудом прочитываю с первого раза. Цилиндрик таблеток «Донормил» (судя по описанию, от бессонницы). Конверт с пометкой о возврате. Оранжево-зелёные аптечные купоны, набор скрепок, красная ручка. Синяя ручка. Рекламка телефона с развеянным одуванчиком.
На первый взгляд, из всего этого барахла выделяется только коробка от патронов, которая очень тонко намекает, что Вероника Игоревна действительно кого-то боялась.
На второй… я всматриваюсь внимательнее в одуванчик.
MANION — ГОВОРИ БЕЗ ПОДЗАРЯДКИ!*
ПОПРОБУЙ ПЕРВЫМ СОВЕРШЕННО НОВУЮ МОДЕЛЬ АККУМУЛЯТОРА!
ОГРАНИЧЕННАЯ СЕРИЯ!
— ИОННО-ЖИДКОСТНАЯ БАТАРЕЯ 63000 МАЧ ОБЕСПЕЧИВАЕТ ДО 720 ЧАСОВ В РЕЖИМЕ СМЕШАННОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ И РЕКОРДНЫЕ 7700 ЧАСОВ В РЕЖИМЕ ОЖИДАНИЯ
— ТЕХНОЛОГИЯ БЫСТРОЙ ПОДЗАРЯДКИ ПОЗВОЛЯЕТ ПОЛНОСТЬЮ ЗАРЯДИТЬ БАТАРЕЮ ЗА 7,5 ЧАСОВ
— 6-ДЮЙМОВЫЙ ДИСПЛЕЙ
— 64-БИТНЫЙ ПРОЦЕССОР С 8 ЯДРАМИ
— 3 ГБ ОЗУ И 64 ГБ ПЗУ
— СОВМЕСТИМОСТЬ С GPS, GLONASS, GALILEO И BEIDOU
*СОВМЕСТНЫЙ ПРОЕКТ MICROMAX И FUNERGY LTD
Слушайте, я уже видел этот горе-одуванчик и ManIon.
И Funergy Ltd.
Зуб, блин, даю.
ManIon — у Коваля, на экскурсии. Одуванчик и Funergy…
Рекламка с лёгким стуком соскальзывает на упаковку пластыря, секунду балансирует вертикально и падает на методичку, под тень моей головы.
Я неуклюже поднимаюсь с колен, топаю в комнату и вывожу ноут Вероники Игоревны из спящего режима.
Открыв историю браузера, я кручу до записи о Funergy Ltd — в ночь, когда исчезла мама Дианы. Запись ведёт к сайту с одуванчиком (спасибо, память) и ветрякам.
Я проглядываю страницу и ищу funergy.com в истории браузера.
НИЧЕГО НЕ НАЙДЕНО
То есть?!
Перепроверив адрес, я с досадой исправляю опечатки («а» вместо «u» и «c» вместо «е») и повторяю поиск.
Выводится десятка два заходов за год: главная страница, руководство и контакты, цели компании, ссылки на публикации, статьи.
Вероника Игоревна подробно изучала Funergy Ltd.
Зачем?
В моих мозгах царит пустота и отупение. Слишком поздно для логических выводов. Слишком мало отдохнуло тело после такого дня.
Я закрываю ноут, нарезаю круг по квартире и снова поднимаю экран.
Сотовый кукарекает, обозначая сообщение, но сейчас не до него — меня интересует сайт индусов, форма обратной связи.
Я ставлю курсор в её поля и пробую набирать по одной букве — чтобы сработало автозаполнение. Если Вероника Игоревна писала на этой странице, браузер подставит данные.
Если она писала.
Промыкавшись минут с десять, я так ничего и не добиваюсь.
Или мама Дианы отключила автозаполнение, или очистила память.
Ладно, зайдём с другой стороны: Rambler.ru, почта Бирштейн.
Поиск по словосочетанию «funergy.com».
Шиш.
В спаме?
Шиш с маслом.
В корзине?
Бли-и-ин!
От досады моя рука вжимает мышку в стол. Мышка скрипит, ладонь парализует от боли в ране. Я стискиваю зубы, кликаю по поисковому полю почтового ящика и печатаю: «Funergy Ltd».
Ну?
Одно письмецо.
Та-ак, это уже любопытно. Либо Вероника Игоревна писала статью об индусах, либо… что?..
Я набираю в поиске почты «публикация журнал».
Проверяем.
Исправляем.
Enter.
Браузер подвисает, затем загружается список из одиннадцати писем.
Телефон кукарекает во второй раз.
Спокойно. Спокойно. Мобильник, ты потом.
Я недоверчиво кликаю по первому письму.
Название статьи неактивно, но я догадываюсь скопировать его в буфер и отправить в поиск по папкам компьютера.
Строка выполнения медленно заполняется синим, мои пальцы барабанят по столу… спустя пару минут в результатах так ничего и не появляется.
Я прикрываю веки и некоторое время борюсь с нечеловеческим желанием раздолбать и мышку, и ноут, и всю комнату.
Возьми себя в руки.
Успокойся. Ты устал, и тебя всё бесит.
Отвлекись, займись чем-нибудь другим.
Поешь, выспись.
Я открываю глаза и кликаю по второму письму.
Третье письмо.
Остальные письма в том же духе: не так оформлено, не так исследовано, не там работаете, оплатите публикацию, не вызываете доверия.
Нет в этом царстве унижения одного — самой статьи. Нет даже в папке «Отправленные», девственно чистой, будто Вероника Игоревна промыла её хлоркой.
Финита?
Мама Дианы написала текст, который нигде не принимали, и принялась изучать индусов?
Так?
От обилия букв меня подташнивает, перед глазами плывёт туман.
Я иду в ванную и держу голову под ледяным душем, пока затылок не начинает ломить от холода. Усталость отступает, но вид у близнеца в зеркале не ахти: мокрые волосы некрасиво облепили лоб, под воспалёнными глазами набрякли синяки.
Я открываю все окна, чтобы холодный воздух прогнал сон, и снова проверяю «отправленные» в почте Бирштейн: папка пуста, как и пять минут назад.
А могло быть иначе?
Не зная, что ещё сделать, я вбиваю название индийской компании в Yandex-поиск.
Исправляю опечатки, жмахаю по стрелочке…
Ничего не происходит. За окном, громко ухая басами, проезжает автомобиль.
Р-р-р-р!
Я жмахаю второй раз, и результаты наконец появляются: ссылка на сайт funergy.com, на статью в «Википедии», на новостные посты. Представительства и партнёры в России, видосы каких-то машин…
Ощущая странное дежавю, я кликаю по статье о мобилах, но не нахожу там ничего интересного. Открываю новость с «ленты».
Потоковые ионно-жидкостные батареи: у Li-On появился младший брат
Я проглядываю статью второй раз, третий и резко захлопываю ноут.
Ионные жидкости + аноним. Таких же совпадений не бывает?
Господи, не знаю.
Откуда вообще взялась эта индийская компания? Почему она не америкосская? Не китайская, не тайваньская, не российская?
Могла учительница гимназии провести подобные исследования?
Да на какие шиши?! На каком оборудовании? Его же наверняка нет в Северо-Стрелецке. Тупо нет.
Звучит третий «кукарек», и я раздражённо хватаю мобильный, вглядываюсь сквозь треснутый экран.
Всё хорошо.
Всё чудесно.
Всё, блин, зашибись.
Я сердито разблокирую телефон и читаю остальные сообщения.
Щеки у меня раскаляются от стыда, из небытия памяти восстаёт мерзкая сцена в «Трубах».
Я набираю, мол, только увидел в новостях, но тут оглушающе верещит дверной звонок.
Соседи?
Полиция?
Я осторожно выглядываю из комнаты и смотрю на входную дверь.
Тупо параллелепипед из металла, цвет — «Белый перламутр». Не кусается, не выламывается. Даже не разговаривает.
Нет, правда, не разговаривает.
Я глупо топчусь на месте — ладони потеют, звонок повторяется, повторяется и будто ввинчивается в кости черепа.
Я делаю осторожный шаг вперёд.
— Чел? — прорывается из-за двери. — Ау?
Пока нервные клеточки в моей голове распознают владельца голоса, телефон кукарекает и отображает сквозь паутинку трещин новое сообщение.
— Чел? Тебя слышно.
— Иди в пень, — с трудом выдавливаю я.
— Я была у святоши. Оки? Точнее, в реанимацию не пускают, я… я попрошу прощения.
Девушка за порогом выглядит призраком из японских хорроров: губы мертвенно бледны, на щеках блестят дорожки слез, под красными глазами налились свинцовые тени.
— Ты голову помыл?
Прежде чем я отвечаю хоть слово, лицо Дианы вытягивается, и она ныряет мне под руку.
— Алло! — возмущаюсь я. — Контора!
— Это из маминой сумки?
— Для начала сними свои говнодавы.
Диана демонстративно стаскивает армейские ботинки с красными шнурками. Моему взору открываются протёртые носки и голые девичьи лодыжки в соотношении 2:1.
— Благодарю сердешно! Ты разве не должна изучать «Камасутру» на заднем сиденье «Субары»?
Она бросает взгляд исподлобья и с хрустом 19-летних суставов опускается на колени.
— Леонидас, — напоминаю я. — Такой изюм с бородой и страстью к маленьким девочкам.
«Маленькая девочка» с одышкой копается в куче, будто поросёнок в поисках трюфелей: берет наушники, кошелёк, коробку от патронов. Зависает. Полы куртки-бомбера Дианы качаются, и на меня поглядывает кроваво-красный осьминог с футболки.
— Ты на самом деле ходила к отцу Николаю?
Диана лезет в карман джинсов, достаёт синий комочек бахил и, прищурившись, поднимает повыше.
— Ну так надень их, — с неожиданной для себя злостью говорю я, — и возвращайся туда.
— В реанимацию. Не. Пускают.
— По чьей вине?
— Чел, пожалуйста…
— Че «пожалуйста»? Че?
Мы с вызовом смотрим друг на друга. На секунду кажется, что она расплачется, но затем Диана встаёт. Тонкие губы сжимаются в ниточку.
— Мне уйти?
Часть меня мечтает сказать «делай че хочешь», но я знаю: тогда Диана уйдёт насовсем, и лучше никому не будет.
Обречённо постонав, я убираю сотовый в карман, хватаю Диану и тащу в комнату, к ноутбуку.
— Чего? — Она вертится туда-сюда, растерянно оглядывается.
Я поворачиваю её голову к мерцающему в темноте экрану и тыкаю в него указательным пальцем — так сильно, что подушечка пальца немеет, а ноут отклоняется назад и с лёгким стуком возвращается в вертикальное положение. Диана морщится.
— А это, — я грохаю на стол раскуроченную коробку с индийским слоном, — десерт от моего бати. Наслаждайся.
Я жду, пока Диана не прочитает первые строчки статьи, и с истошно бьющимся сердцем выхожу в коридор.
Кучка «имени Вероники Игоревны» никуда не делась. Кучка ненужных вещей, которые словно бы пытаются что-то сказать, но не могут.
Желудок в очередной раз булькает и присасывается к позвоночнику.
Я с лязгом, с досадой захлопываю входную дверь, топаю на кухню. Ревизия запасов приводит к неутешительным итогам: шесть банок тихоокеанской консервированной макрели, пакет жёлтого полосатика и нескончаемая коробка шоколадных батончиков «Сникерс».
Покачав в руке увесистую макрель, я запендюриваю её обратно в ледник под подоконником. Плескаю в сковородку растительного масла сантиметра на два и ставлю её на плиту. В кастрюльке замешиваю блинную смесь, вываливаю в ней батончик. Масло вовсю шкварчит, плюётся, я накрываю сковородку и убавляю газ. Синеватое пламя облизывает чугунные бока и уносит меня куда-то в Афган, а из него — к статье об анонимных исследованиях и к садо-мазо фотографиям.
В чем связь?
В самой Веронике Игоревне, которая вмещает в себя эти слои, подобно бесконечной, непостижимой вселенной?
Телефон в кармане кукарекает.
Чувствуя невнятную тревогу, я проглядываю меланхолическое сообщение Валентина и покрываю смесью ещё три сникерса. Вилкой опускаю батончики в масло и жду, когда мои жертвы обжарятся до золотистой корочки. По кухне расползается душный, сладкий аромат выпечки. Я вытаскиваю пирожки по одному, гордо оглядываю и обсыпаю сахаром.
— Скучала по этому, — доносится из-за спины голос Дианы.
От неожиданности батончик выскальзывает из моих рук, с тяжёлым стуком таранит блюдце и плюхается на светло-бирюзовую скатерть.
Отлично. Отлично! Ещё одно жирное пятно на моей репутации. Что бы я без него делал?..
— Блин!.. Обязательно говорить под руку?
Диана — куртку она сняла и осталась в камуфляжных штанах и футболке с кровавым осьминогом — виновато улыбается и пинает новенький линолеум «под дерево».
— Бывает и хуже.
— Да ладно? — Я запихиваю пирожки в ледник. В лицо пыхает холодом и запахом мёрзлой рыбы. — Хуже, чем анонимные исследования на миллион рупий? Хуже, чем плётки-наручники? Хуже, чем избиение человека до реанимации?
Диана опускает взгляд, складывает руки на груди. Сердито качая головой, я достаю остуженные пирожки, стукаю тарелкой о стол и хватаю один. Разгрызаю. Зубы ломит, язык сковывает морозом и сладостью.
Диана со скрипом отодвигает светло-бирюзовый стул и садится рядом. Берет двумя руками запечённый сникерс и с хрустом вырывает кусище. Так, наверное, гиена вырывает мясо из добычи.
— Ты боишься смерти? — спрашивает она.
Обжаренный шоколад встаёт поперёк горла. Я с громадным усилием проглатываю комок и говорю, имея в виду отца Николая:
— Напиши ему письмо с извинениями. А там… Раньше надо было думать.
— Без пыток, без боли? Только выключение?
— На секундочку, у тебя диабет.
Диана облизывает жирные, с искрами сахара пальцы, берет новый пирожок и продолжает о своём:
— Обычно это как фоновый шум. Все ведь… «того». Чего про это думать? Обычно даже не замечаешь, а потом страшный сон, или человек ночью стоит за твоим окном… и шум такой, будто солнце тускнеет в облаке… в шуме… не знаю.
По моей спине проползает озноб. Я нервно перекатываю языком орешек из батончика — с одной стороны челюсти на другую. Хр-рум.
— К-какой человек?
Диана нахмуривается и медленно опускает пирожок в тарелку. Дёргается и резко выходит из кухни.
— Ты че?!
— Подумала, — раздаётся из коридора.
— О чём?
Словно разорвав невидимую преграду и вырвавшись из разума Дианы в нашу реальность, надо мной нависает что-то гигантское, ледяное, колючее.
«О смерти»?
Диана «о смерти» подумала? Или об извинениях?
Аппетит пропадает. Я хмуро оглядываю пирожки и на свинцовых ногах иду в прихожую.
Диана на корточках рассматривает мятый конверт: посреди марки распустилась шеренга альпийских цветов, жёлтых, розовых и белых. Печати тут, печати там — не письмо, а усталый путешественник, который стёр ноги до мозолей.
Я подхожу ближе, сажусь рядом с Дианой и различаю детали: домашний адрес и ФИО Вероники Игоревны в разделе отправителя. Внизу, в строках для получателя, значится какая-то женщина.
КОМУ: СТЕЖКИНА ВАЛЕРИЯ МИХАЙЛОВНА
КУДА: 6… [ЦИФРЫ СМАЗАНЫ]…101, [СМАЗАНО]…СК, П[БУКВЫ СМАЗАНЫ]ЧИЙ ТУПИК, 4, КВ. 4.
ШТЕМПЕЛЬ ОТПРАВКИ: 29.01.2018, СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦК, 166 345.
— Знаешь её? — спрашиваю я и скашиваю взгляд на Диану. Мою щеку согревает её щека, а мой нос чувствует неубиваемый запах ацетона. — Знаешь?
Диана качает головой, и чёрная чёлка съезжает, осыпается на правый глаз. Прозрачно-белые дорожки слез поблёскивают в свете люстры.
Я снова переключаюсь на конверт. С его левого края на металлической скрепке держится бланк «Причина невручения», где размашистая галочка раздирает квадратик «Адресат по указанному адресу не проживает». Пониже красными чернилами перечёркнуто «д. 4, кв. 4».
Четвёртый дом. Четвертая квартира.
Четвёрка на окне кабинета химии.
Диана зажимает край конверта между пальцами и тянет в стороны, чтобы надорвать. Что-то её останавливает — она замирает так на пару секунд, хмурится, наконец, с треском, с усилием разрывает бумагу. На свет появляется аккуратно сложенное письмо: зелёные чернила на глянцевито-белом фоне.
«Здравствуй, мама…» — читаю я начало. Диана ещё сильнее мертвеет лицом, бледные губы вздрагивают и едва-едва приоткрываются при словах:
— Я это не писала.
Мы растерянно смотрим друг на друга и, словно набрав воздуха, читаем дальше.
Я с трудом отворачиваюсь от письма. Лицо Дианы сковало нечеловеческое напряжение: на скулах выступили желваки, взбухла жилка у виска, чёрные глаза расширились. Кажется, у неё воспалился зубной нерв, и, если она сомкнёт челюсти, тело парализует от боли.
— Ну, теперь хотя бы понимаем, зачем ДНК-тест, — не к месту шучу я.
Диана резко втягивает носом воздух и поворачивается ко мне. Она будто хочет что-то сказать, но передумывает: поводит челюстью, достаёт сигареты. Руки её дрожат.
— Не надо курить, — говорю я, но Диана лишь хохочет:
— Вот тупая пизда.
— Че? Пять рублей. Диана!
— Нет, я всё понимаю: тяжёлое детство, игрушки, прибитые к полу… — Она трясёт письмом. — Блядь, ну не так же?!
Диковатое веселье пляшет на её лице, и я хочу приобнять, пожалеть Диану, но не успеваю. В одно мгновение происходят три вещи: визжит дверной звонок, Диана сминает конверт и идёт в мою комнату, а я протягиваю руку в пустоту.
Едва не подскочив, я оглядываюсь на дверь. Вот открою её, а там окажется Диана, и она пойдёт читать статью, есть мои пирожки и вскрывать письмо, а потом бросится в комнату и опять позвонит в дверь. И это прокрутится снова и снова, как песня на бесконечном повторе.
Временная петля минут в сорок. Временной ад. Не слишком длинный, не слишком короткий.
Можно ограбить почту в соседнем доме.
Можно выброситься из окна.
Можно переспать с Дианой.
Можно…
Че?
Я мотаю головой, пытаясь избавиться от навязчивого образа.
Можно ли переспать с Дианой? Да, наверное, — почему нет? — петля повторится, и Диана всё забудет.
Можно даже переспать с ней второй раз, если понравится.
Можно пробовать разные позы, разные места, разные…
В моей комнате грохочет окно, обрывая иллюзию, по ногам ударяет сквозняк. Верещит дверной звонок.
Ты в реальности. Никакой петли нет.
Ты в реальности, бестолочь!
Плохо сознавая, что и где происходит, я иду следом за Дианой. В открытом окне ревёт холодный ветер, хлопает страницами тетрадок, звенит лабораторной посудой, швыряет из угла в угол бумажки. Черные волосы-пёрышки Дианы дыбом встают на сквозняке, но она неподвижна, как изваяние. Она смотрит в зыбко-зеленоватую мглу неба, которое выгибается, тянется, скручивается за окном эктоплазмическими лентами северного сияния.
— Т-ты че? — спрашиваю я испуганно.
Диана забирается на подоконник — малиновая лямка лифчика сползает по плечу из-под футболки, — отгрызает фильтр у сигареты и сплёвывает в окно. Чиркает зажигалкой, затягивается, выдыхает дым носом.
— Можно я у тебя останусь?
— В смысле?
— Не хочу одной. — Огонёк сигареты замирает в сантиметре от губ Дианы, фигура её застывает. — Не хочу…
— Ну слезь только с окна, — растерянно отвечаю я и пожимаю плечами.
Звонок повторяется опять и уже не затыкается — орёт через короткие паузы, словно кто-то передаёт морзянку.
— Ты думаешь, наверное, про меня и Леонидаса?
— Ничё я не думаю. Слезь с окна, блин!
— Иногда действительно всё кажется таким серым, безвкусным, таким… — Она трёт лицо, затем поднимает на меня усталый взгляд. — Ты же в курсе, что у тебя гости?
— М-м… — только и нахожусь я. Голова готова взорваться от какофонии звуков и мыслей, но тут, к облегчению, звонок наконец замолкает.
Диана затягивается, не прекращая смотреть мне в глаза. Красный огонёк ползёт к её губам. Ползёт и ползёт в дикой, бесконечной, невозможной затяжке. Ещё немного, и окантуется огнём лицо, и вся Диана вспыхнет, затлеет, испепелится.
Не выдержав, я срываюсь с места — из комнаты, в прихожую. На меня летит приглушенный дверью речитатив:
— … ВЫХОДИТ ОСТРЫЙ М-МЕЧ, ЧТОБЫ ПЫ… ПОРАЖАТЬ ИМ НАРОДЫ. ОН П-ПРАВИТ ЖЕЛЕЗНЫМ СКИ-ПИПЕТРОМ И ТОПЧЕТ В ДАВИЛЬНЕ В-ВИНОГРАД, ГОТОВЯ ВИНО ЯРОСТИ И ГНЕВА БОГА ВСЕ… ВСЕ… ЕРЖИТЕЛЯ. НА ЕГО ПЛАЩЕ И БЕДРЕ ПИ-ПИСАНО ИМЯ:
АРТУР АРСЕНЬЕВ, ЦАРЬ ЦАРЕЙ И ГОСПОДЬ ГОСПОДСТВУЮЩИХ!
Бледно-зелёный свет северного сияния, которое ёжится за окном, над лесистыми холмами, процеживается через Диану — она нервно курит на подоконнике — и едва-едва отделяет Валентина от темноты. Даже не всего, а пятна между тенями: блестящий лоб; смятый воротник рубашки, который застегнули на последнюю пуговицу; пиджак, штаны. На полу перед Валентином поблёскивают бутылки «Боброфф» (этикетка синяя, буквы золотистые).
Валентин сидит на моем кресле: в ладони — пиво, в ногах — рюкзак. Я истуканом замер у стола и истерически щелкаю ручкой.
Никто не произносит ни слова.
В комнате так душно, так тихо, что мне отчаянно хочется вдохнуть полной грудью, вдохнуть и побежать — из квартиры, из дома, из города. Вместо этого я говорю — не Валентину, а вбок и вниз, в бутылки:
— И че… там?
Понять, к какой теме относится мой вопрос невозможно в принципе, но Валентин взбалтывает пиво и заплетающимся языком выдаёт:
— Н-надо простить. Это же так по-хррстиански.
Озверелая Диана наносит удар за ударом по упавшему отцу Николаю. Её армейские ботинки покрываются кровью, лицо священника проминается, точно промокший картон.
Простить это?
Я бросаю взгляд на Диану: силуэт в проёме окна не двигается, и только огонёк сигареты подрагивает тревожно.
— Позвала соседа Машка. — Валентин считалочкой выбирает бутылку. — Раз рюмашка, два р-рюмашка. Палка, палка, огуречик… Вот и вышел человечек.
Он хватает крайнее пиво и радостно, будто подарок, расчпокивает.
— Сын мой?..
— Я… я пас.
— А я буду. — Диана нагибается, выхватывает бутылку дрожащими пальцами и утаскивает к себе на подоконник.
У меня возникает ощущение, что я схожу с ума. Сложно представить явление менее вероятное, чем эти двое, пьющие вместе, но нате, пожалуйста: Диана булькает, шепнув «Слава Сатане»; Валентин заглядывает в горлышко и делает смачный глоток.
— Вот ты, н-наверное, думаешь, — он поворачивается к Диане, — я тебя ненав-вижу?
Диана не отвечает: приложила бутылку к губам и смотрит на улицу под собой.
— Д-думаешь, ненавижу? — повторяет с напором Валентин.
Я поднимаю свободную руку, пытаясь жестом его успокоить. Диана едва поворачивает голову и роняет тихое: «Забей».
Валентин, конечно, не забивает. Он прижимает кулак к груди и продолжает:
— Моя мама п-повесилась. В детстве. Совсем-м, — взмах рукой, — в детстве. Депррессия или что-то такое. Говорят, это передаётся по наследству. Значит, я тоже повешусь? А папа её вещи отдал… нуждующую… нуждающымся.
Мои глаза расширяются. Конечно, Валентин рассказывал, что его родителей нет в живых, но без таких деталей.
— Забей! — громче повторяет Диана. Чистый, красивый её голос истончается и подрагивает.
— У т-тебя никог-го, у-у меня ника… кого. Ну б-была эта, теперь надо как-то пррстить.
Валентин качает головой и отпивает. Я нервно оглядываюсь, словно на стенах висят подсказки, как вести себя в таких ситуациях. Нет, только Валентин, стадо бутылок и девичий силуэт в оконном проёме.
— Погоди, — догадываюсь я и бросаю ручку на стол. — Погоди! Ты про Олесю?
Валентин шумно рыгает, и дрожжевое эхо растекается по комнате, ударяет в нос.
— Меня ещё кто-то б-бросил?
— Валь, блин!.. — Я с облегчением набираю воздух. — Дед как?
Он отклоняется назад и выпучивается на меня. Зеленоватое сияние с улицы выхватывает его осоловелые глаза, которые в этом свете до жути напоминают глаза отца Николая — зелёные, заплывшие, залитые кровью.
— Ем-му вызвали скорую. Ты знал? Это же так по-хирстиански. Навалять, вызвать скорую и у-убежать.
Валентин глотает из бутылки, а я судорожно ищу подходящее слово и подбираю, кажется, самое худшее:
— Он н-норм?
Валентин икает.
— Сказал, н-неважно.
У меня стягивает узлом кишки. Диана поворачивается к нам корпусом, и кончики её темных волос приподнимает сквозняк.
— Он очнулся? Он сказал че-то? — уточняю я. — Сказал, кто напал?
— Да что ж ты такой гу… глупый.
— Валь!..
— Не-важ-но.
— Почему?!
— Н-ну, иначе ты всю жизнь прожил к-как-то тупо, по каким-то тупым законам… м-морали. Это ведь… тупо. Вот он и живёт по релы… религии. А остальные не жили и не живут п-по релы… да что ж такое… по ре-ли-ги-и, и все, такие, «на… надо прощать».
— Валь. Я ни хрена не понимаю.
Валентин стонет от моей тупости.
— Врач спрашивает: «Что б-болит?». Он: «Неважно». С-следователь спрашивает: «Хто бил?». Он: «Н-неважно». Нн-у это же по-христиански. Дед всегда поступает по… хр-рстиански.
Постепенно меня отпускает: с отцом Николаем всё нормально. Всё образуется, надо только подождать.
Диана свешивает одну ногу с подоконника и хриплым, влажным после пива голосом спрашивает:
— Он не сказал, кто напал?
— Кк-как вы надоели. — Валентин долгим глотком осушает бутылку и аккуратно, едва не падая, ставит на пол. — В м-могилу сойдёт — не скажт…
Голос Валентина обрывается, звучит телефонная трель. Он лезет в карман за сотовым, достаёт, роняет. Пытается поднять. Диана на его возню внимания не обращает: поднесла пиво ко рту, но не пьёт — в задумчивости кусает губу, в задумчивости разглядывает тени у себя под ногами.
— М-м… — мычу я.
Несколько неудачных попыток спустя Валентин машет на сотовый — мол, фиг с тобой, лежи. Рука его тянется к новой бутылке, открывает и вновь протягивает мне. Мобильник замолкает.
— Сказал же, пас, — говорю я с досадой.
— Не напиваться прошу.
— Валь. Если понадобится кислородное голодание, я надену на голову мешок.
— Он ссыт, — замечает Диана, не поднимая головы. — Что один из ста двадцати тысяч процессоров в его черепушке отключится.
Валентин хрюкает, и до меня запоздало доходит: Диана имеет в виду не его. Меня.
Она шутит, он смеётся.
Блеск.
Я шепчу: «Да идите в пень!», хватаю ледяную бутылку и подношу к губам. Вблизи горлышко выглядит бездонной чёрной дырой. Туннелем в ленту Мебиуса, в замкнутый круг наподобие гоночной трассы, из которой нет выхода.
Нос щекочет запах дрожжей и трав, пальцы немеют от холодного стекла.
Я могу не пить.
По фигу на мнение Валентина и Дианы.
Они вообще на меня не смотрят — каждый погрузился в свои мысли, как в тёмное гнилое болото, и не спешит оттуда вылезать.
Да и если смотрят — что с того?
Я разглядываю золотисто-синюю бутылку на просвет. Солод, хмель, дрожжи… спирт. Этанол. C2H5OH. Температура кипения: градусов 70 по Цельсию. Температура плавления: минус 100 с чем-то. В норме летучая, горючая, прозрачная, бесцветная жидкость. Получается в результате спиртового брожения или гидратации этилена. Попадая в организм, убивает нервные клетки и вызывает привыкание. А ещё превращается в ацетальдегид, в яд, разрушающий ДНК, вызывающий мутации. А ещё…
Я стискиваю зубы, и навязчивый лектор отключается. Ничего не произойдёт от одного глотка. Наверное, желудок стянет от холода, и на языке останется привкус дрожжей, но голова никуда не уедет. Я не усну, не зазвучат фанфары, не выстрелят пушки. Промолчат и Валентин, и Диана.
Им всё равно.
По фигу.
По барабану.
Разве что пара моих нервных, очень нервных клеточек наконец заткнутся.
Я взбалтываю бутылку, зажмуриваюсь и заливаю немного «Боброффа» в себя.
Город заливает зеленовато-голубой зыбкий полусвет. Гололёд. Холод. От пива меня укачивает, и я бреду в полузабытьи, путаю улицы, мосты, дома. Они вторят моим чувствам: парят по отдельности друг от друга, бледные и воздушные, будто тают в изумрудном дыму северного сияния.
— … — бормочет кто-то сбоку.
В мой разум проникает стук шагов по инистому асфальту. Стенает пожарная машина; проплывают мглистые тени прохожих, и оранжевым кляксами горят в прибое фонари. Море гудит, вздыхает, брызгается; тянет морозом и солью.
Я с трудом вырываюсь из цемента мыслей, оглядываюсь: Валентин упал и неудачно пытается подняться. Знаете, как те жуки, которые не способны перевернуться со спины на брюшко.
— Да че ж ты не стоишь? — ворчу я и ставлю его на ноги. Отряхиваю. Куртку Валентин носит рыжую, как морковка, немецкую и при трении поверхностей даёт под шестьдесят децибел. Я накидываю ему на голову капюшон и поворачиваю в сторону «Салюта».
Подталкиваю.
Мы проходим до мостика над ручьём, перебегаем на другой берег по ржавым, просевшим трубам. Панельки сменяют деревенские дома, лают бешеные собаки из-за заборов. Валентин будто трезвеет и замерзает. Зубы его отбивают что-то испанское, на манер кастаньет; у часовни Татианы Мученицы он снимает шапку и долго крестится, долго молится. Наконец выдаёт:
— Он з-знает.
— Ты про че?
— Дед. Этого н-нелюдя.
«Знает», — молнией сверкает в животе.
Я киваю на дорогу:
— Пойдём, Валь. Холодно.
— Он его знает!
— Давай ты сначала выспишься.
Валентин, покачиваясь, смотрит на меня, потом шагает прочь. Мы продолжаем наше паломничество по ночному Северо-Стрелецку, и Валентин останавливается у каждой встречной церкви и часовни, у каждой молится, крестится, шепчет под нос.
В общем, можно понять, почему Диана не пошла с нами.
Минут через десять впереди набухает холм в вековых соснах, а на его вершине разрастается здание отеля «Салют», цилиндрическое, похожее на ложку-веретено для бетонного мёда. Оно будто полыхает зелёным пламенем с фиолетовым отливом — так низко плывёт над крышей северное сияние. Вывеска «С А Л Ю Т» блестит в этом чужеродном свете, хотя вместо гостиницы внутри давно сделали общежитие для работников заводов. Половина нашей гимназии обитает здесь, и эта половина шутит, что снимает номера в пятизвёздочном отеле.
Я задираю голову и отсчитываю восьмой этаж.
Там живёт Валентин в городской квартире деда.
Там же, дверь в дверь, живёт Олеся.
Валентин словно понимает мою мысль и останавливается, икает.
— Не хочу. И-ик!
— Че?
— Не хочу т-туда.
— Валь… — Я пытаюсь придумать вразумительную причину для него идти домой, в пустую квартиру, и не могу. — Ос… оставайся у меня.
Уже к концу фразы становится понятно, как глупо звучит предложение.
Что-то вроде «Оставайся третьим лишним: со мной и Дианой».
Или «Оставайся пятым колесом, Валь».
Или «Оставайся собаке пятой ногой?»
Наверное, понимает это и Валентин — он хнычет, как ребёнок: «Не хочу-у!»
Я прикрываю глаза, стискиваю челюсти и несколько секунд борюсь с усталостью, холодом и раздражением.
— Валь, мы сделаем вулкан. Хочешь? Настоящий вулкан, как Вероника Игоревна показывала. Вулканище! Нам только много кислоты нужно… я раздобуду… придумаю. Хочешь? Только сейчас давай ты… домой? Ну? Хочешь вулкан?
— Большой, — капризным голосом отвечает он и даёт развернуть себя к «Салюту».
Мы поднимаемся по подъездной дороге, заходим в сумрачное, дурное фойе из серого камня. С эпохи отеля тут осталась стойка администратора, где сочно храпит вахтер. Ещё имеется столовка в соседнем помещении и часы, которые должны показывать время в Москве, Нью-Йорке и Токио, но дружно остановились за минуту до шести.
Лифт не работает, и вся тяжесть этого бесконечного дня скапливается в ногах, когда мы поднимаемся пешком. Лестницу не освещают, Валентин то и дело спотыкается, и порой мне приходится волочить его на себе. Пахнет сыростью, и меня пробирает озноб от ощущения, что я опять оказался в «Трубах» и отец Николай опять исполняет диковатую литургию с сумкой. В голове проносятся садо-мазо фотографии из коробки, и статья, и письмо, и патроны, и аптечные купоны, указывающие все как один на район за вокзалом.
— Ты видел Веронику Игоревну в Афгане?
— П-прости?
— Вероника Игоревна. Афган. Вынь бананы из ушей!
Я не надеюсь на вразумительный ответ Валентина, так и получается. Он достаёт платок, сморкается и выдаёт не в тему:
— Св-вердловск.
— Че?
— Дед с-сказал.
— В смысле?
— «Вероника Игоревна», «Свердловск». Н-ну что непонятного?
— Погоди-погоди. — Я приостанавливаюсь. — Когда это?
— Просил … ик… тебе про Свердловск, и купить ем-му нагнетсов… наггетсов. Я всё за… забыл. Получается, сказать тебе, купить — мне. Цветы детям, бабе — м-мороженое.
Я открываю рот, но внутри черепа будто проносится ветер и сметает мусор памяти и мыслей куда-то под плинтуса.
Свердловск?
Я уже слышал об этом Свердловске. Только где? О какой ипостаси Вероники Игоревны?
Несмотря на усилия, в моей оперативке так ничего и не всплывает: слишком устали и тело, и мозг.
Валентин тоже приостанавливается и мутно глядит на меня.
— А что там-м-м с твоими «Трубами»? И-ик!
Страх сковывает живот, ноги примерзают к лестнице.
Я же спрашивал о «Трубах» в чате класса.
Отца Николая нашли в «Трубах».
Сколько времени нужно, чтобы состыковать эти факты?
День.
Максимум два.
Как заговорит со мной Валентин, когда узнает о случившемся?
Но я ведь не виноват, я же сделал, что мог.
Я всё сделал.
Правда же?
— Сын мой?..
Скажи сейчас.
Объясни.
Я нахожу силы покачать головой, и, к счастью, Валентину этого хватает — он бубнит что-то под нос, отворачивается и карабкается на очередную ступеньку.
На свинцовых ногах я иду следом. Прямоугольник зеленоватого полусвета из окна вбирает меня и выталкивает дальше, в полумрак. Пахнет жареной рыбой. На стене кто-то написал: «Будьте людьми».
Я хочу! Хочу всё объяснить Валентину; хочу, чтобы отец Николай поправился; хочу, чтобы Диана пришла в себя, образумилась и поняла, что её мама отправила то письмо в сердцах, по глупости. Люди так делают. Говорят, не подумав; пишут, не подумав. Поступают, не подумав. Люди вообще редко включают мозги, и сама Диана яркий тому пример.
Я открываю рот, поворачиваюсь к Валентину… страх парализует меня, не могу вымолвить ни слова.
Цифра четыре красным горит на стене. В окна лестничной шахты стекает северное сияние. Оно изгибается от горизонта широким полукругом, будто мимо Земли плывёт исполинская нефритовая планета. Наваливается ощущение чего-то жуткого и величественного, и сердце гулко бьётся в груди.
Скажи!
Пятый этаж. На стене черным ужом извивается надпись: «Че сидишь? Целуй её быстрей». Шестой: «Всё будет гы-гы-гы».
Да, с Дианой всё будет в гы-гы-гы. С Дианой всё будет…
Нет, это с отцом Николаем и Валентином всё будет в порядке, они прекрасно справляются и без меня, ха-ха, Бог помогает, так сказать, ХА-ХА-ХА, а Диана заживо пожирает себя собственной ненавистью. Одна, в убогой комнатушке, наедине со своими демонами. Одна. Без мамы, без друзей, с диабетом, жуткими письмами и сорокалетним маньяком-педофилом, который навещает Диану изредка, по велению его похотливой душонки. Потому что родная мама… мамаша оставила Диану, а может, и хотела оставить.
Не помню, когда последний раз меня так бесила мама Дианы, но это дурацкое письмо и замшелые обиды, тайны, дебильные исчезновения… сейчас я бы сказал всё, что думаю, Веронике Игоревне в лицо.
Дело в пиве? Или в чём?
— Сын мой, п-пару вздохов…
Я останавливаюсь, пока Валентин переводит дух. Сверху на нас смотрит чёрный зев лестницы, в ушах то ли стучит от подъёма, то ли слышатся шаги.
— О, Менделеев!
Из полумрака наверху кристаллизуется Коваль в чёрной шляпе-цилиндре под XIX век. Он с грохотом сбегает вниз, пересчитывая бумажные деньги, и спрашивает:
— Тоже на вписуху? Ну от вас и разит!
Коваль протягивает ладонь в белой перчатке, больно сдавливает мою руку и устремляется здороваться дальше — к Валентину.
До меня исподволь доходит, что сейчас произойдёт. Встреча на Эльбе. Встреча двух бывших друзей, двух парней одной и той же девушки.
Ох-х…
Понимают это и они: замирают, застывают. Коваль — с вытянутой для приветствия ладонью. Валентин — на полувдохе.
Неприятная, колкая пауза.
— Валь?.. — зову я. Коваль вжимает голову в плечи и спрашивает:
— Ну че ты? Обидки держать?
Валентин не двигается.
— Валь! — громче зову я. Он наконец поднимает взгляд и, шепнув: «Надо по… прощать», обходит Коваля, топает по ступенькам.
Руки Валентин так и не подаёт. Коваль поправляет цилиндр и, буркнув: «Не, ну че?..», грохочет вниз, в темноту.
Шаги его раздаются тише, дальше и совсем пропадают, когда мы с Валентином добираемся до восьмого этажа. Граффити здесь утверждает: «Если кинуть камень в море, оно перельётся через край».
816. 817. 818.
Играет едва слышная музыка, и я иду на звук в левый коридор. Слух дразнит что-то классическое и… японское?..
824. 825. 826. 827. 828. 829. 830.
Определённо, японское. Из-за кожаной двери с золотистыми цифрами номера (тройка промеж восьмёркой и нулём свесилась вниз) звучит опенинг к «Эльфийской песни».
Это, конечно, квартира Олеси.
— Знаю-знаю, — Валентин упирается лбом в соседнюю дверь, металлическую, чуть ли не бронированную, и проверяет карманы. Проверяет второй раз. Третий. — Э-это будет долго.
Пока он копошится, я открываю переднее отделение его рюкзака и тоже ищу ключи.
Их нет.
Ни в переднем отделении, ни в среднем.
Ни в главном.
Ни в боковых.
— Валь, где ключи?
— Прости?
— Ключи где?! Бревно глухое!
— Н-ну… — Он трёт шапку, потом ещё раз проверяет куртку. — Наверное, не здесь.
Секунду или две я с раздражением смотрю на него и пытаюсь совладать с собой, чтобы не сорваться.
— Есть запасные?
Валентин моргает и поворачивает голову к двери Олеси.
— Как… и-ик… тебе сказать?..
У меня прорывается смех.
Такой, нехороший.
Знаете, я терпеливый человек. Я очень терпеливый человек. Но, господи боже…
Мысленно проклиная всё и вся, я выпрямляюсь и тычу пальцем в звонок Олеси. За стеной металлически дребезжит, и через некоторое время звучат шаги. Дверной глазок мигает, лязгает замок. Лестничную площадку взрезает параллелепипед света.
— Арсеньев? — удивляется Олеся и выглядывает наружу, цепляясь пухлыми пальчиками за косяк. Она нарядилась в жёлтый балахон с длинными ушками, на щеках пылают красные круги.
Пикачу? О господи.
— А вот и Да… Далила, — замечает Валентин.
Олеся открывает рот, нахмуривается.
— А вот и юный алкоголик.
— Блудница Вавилонская.
— Протрезвей!
— Тихо вы! — прикрикиваю я и в наступившей тишине объясняю Олесе ситуацию с ключами.
Она что-то ворчит по поводу «пить меньше надо» и уходит. В следующую секунду за ней устремляется Валентин.
— М-м, — говорю я двери.
Конечно, мне никто не отвечает.
Доносятся голоса, топот, затем Валентин задом наперёд, будто видео запустили в обратную сторону, вылетает в коридор. Пару секунд он борется с силой тяжести, наконец, спотыкается и с грохотом падает.
— М-м, — повторяю я неизвестно кому.
В дверном проёме показывается парень в белом парике, с мечом за спиной, следом — Олеся.
— Б-блудница, — заявляет Валентин.
— Блудница-блудница. — Она встряхивает в руке связку, точно подумывает кинуть в окно, но всё же передаёт ключи мне. — Арсеньев, будешь и дальше с ним общаться, превратишься вот в это.
Ответить я не успеваю — дверь с лязгом захлопывается.
— Далил-ла свалил-ла, — напевает Валентин с идиотским выражением на лице и разглаживает порванный к чертям воротник. У него ничего не получается — пуговицы нет, торчат лоскуты и нитки.
— Оно того стоило?.. — спрашиваю я и шагаю к соседней двери.
Валентин сморщивает лоб в гармошку, неопределённо машет рукой — будто не знает ответа или будто не хочет говорить.
Играет трель. Валентин неуклюже встаёт, вытаскивает сотовый. Роняет. Поднимает. Подносит к уху:
— Л-ло?
Пока я открываю нижний и верхний замок, он слушает собеседника, кивает, опускает мобильник.
— Че там?
Валентин не отвечает. Ноги его подкашиваются, он заваливается пятой точкой на пол.
— Валь?
Он белеет лицом, будто от выпитого накатил приступ тошноты. Я отступаю на шаг.
— Плохо?
— Не хочу. Не хочу. Не хочу!
Валентин повторяет это и качает головой. Снова и снова, словно никак не согласится с собеседником в телефоне.
Играет опенинг к какому-то аниме, за окнами выгибается северное сияние. Из теней гигантским склизким червём наползает ужас: случилось непоправимое, необратимое. Что-то внутри меня обрывается и уносится в пустоту — будто сорвавшийся, обезумевший лифт, и я перестаю понимать, где верх, где низ.
— Валь?!
Он поднимает к уху телефон, облизывает губы, собирается с мыслями:
— Алло?.. Я… Я немного… П-повторите моему другу вот поро… про похороны?
Я закрываю дверь на засовчик и устало прислоняюсь к ней спиной. В моей квартире сумрачно и тихо. На ковролине подрагивает бледное пятно света, который сцеживает уличный фонарь, а в пятне громоздится куча мёртвых тел: вишнёво-красная сумка, синие бахилы. Конверт с альпийскими цветами.
— Диана? — глухо зову я. — Диана?!
Нет ответа. В зеркале отражается очумелый парень. На щеке у него грязь, спину и плечи ломит от усталости. Ему бешено хочется спать и наговорить Диане гадостей.
Я с визгом расстёгиваю молнию. Куртка отправляется на вешалку, кроссы — в угол, я — в свою комнату.
Пахнет ацетоном и шоколадом, гудит ноут. Голубоватый свет экрана орошает кресло и худенькую ногу в протёртом малиновом носке. Полупрозрачная занавеска слегка колышется над форточкой.
Я спотыкаюсь о мышку, которая валяется на полу, и кладу её на стол, а ноутбук поворачиваю к себе.
В РПЦ ЖДУТ РЕАКЦИИ ПРАВООХРАНИТЕЛЕЙ НА УБИЙСТВО СВЯЩЕННИКА В СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКЕ
Подробнее на ТАСС:
http://tass.ru/obschestvo/1849283
На сердце тяжелеет.
Сколько ни смотреть, сколько ни слушать новости, факт не изменится. Отец Николай умер. Осталось тело — догнивать на земле, остался Валентин — отсыпаться в сладком беспамятстве, в пустой, холодной, как могила, квартире. А душа… Бог знает. Я же не разбираюсь в загробных жизнях и загробных мирах. Я…
Я молча, зло смотрю на Диану. Она креветкой сидит на полу и ест сникерс. Косое плечо у футболки сползло, и видно больше малинового лифчика, чем позволяют приличия. Вокруг Дианы топорщатся, поблёскивают темно-коричневые фантики от батончиков.
Я подбираю один — липкий, в остатках шоколада — и протягиваю к её лицу, будто она объяснит это пиршество. Но Диана не реагирует. Тупо смотрит в окно и жуёт. Я шумно сгребаю мусор и отношу на кухню, где выбрасываю в корзину — в ворох таких же фантиков, в тупое обёрточное кладбище. Затем открываю холодильник, который обдаёт меня морозцем и нестерпимо ярким светом.
Коробка из-под батончиков опустела.
Я возвращаюсь в комнату и с опаской всматриваюсь в черты Дианы. Чёлку её разбросало по лицу, глаза открыты, кожа блестит от пота, и красный осьминог на футболке слегка шевелится из-за дыхания, будто одержимый демонами.
— Сколько ты съела? — спрашиваю я.
Тишина.
— Алло!
Диана молчит.
Ну и фиолетово. Это не моё дело, если она жрёт что попало. Судя по видео от алтайского отдела происшествий, ей вообще девятнадцать лет. Взрослая.
Я иду к креслу и бухаюсь вниз. Ноги благодарят меня за минутку отдыха и сами собой закидывают тело в лежачее положение. Матрас мягкий, ласковый, и спина расслабляется, и перед внутренним взором загорается фиолетовым Северное сияние. Мысли расползаются, растворяются в его свете.
Валентин. Олеся. Батя. Вероника Игоревна. Отец Николай. Диана.
Фантики.
Меня бросает в пот. Я открываю глаза, сажусь и протягиваю руку ко лбу Дианы.
Кожа холодная-холодная, мокрая.
Ужин из десятка шоколадных батончиков, конечно, не повредит здоровому человеку. Здоровому — не с диабетом.
— Сколько ты съела?
Она молча смотрит в окно.
— Ну и фиолетово! — говорю я громче.
Убила священника и жрёт сникерсы. Чего уж тут.
Я тычу её пальцем в голое плечо, тормошу. Она резко встаёт и выходит в прихожую. Доносятся шаги, затихают. Звучат снова, когда Диана направляется мимо дверного проёма с ковриком для обуви.
— Че ты делаешь?
Никакой реакции. Я направляюсь следом. Диана стелет коврик на кухонный стол — обратной стороной наверх, — затем идёт обратно.
— Ты чокнулась?
У порога батиной комнаты она останавливается и покачивается: вперёд-назад, вперёд-назад. Я возвращаю коврик ко входной двери.
— ИЗ ЕГО РТА ВЫХОДИТ ОСТРЫЙ МЕЧ, — раздаётся за спиной.
Я вздрагиваю, оглядываюсь, Диана в каких-то сантиметрах: уже не шатается, а резко поднимается и опускается на носках. Дёргается, как заевший кадр. Как призрак, запертый в последнем мгновении жизни. Как…
Лунатик.
— Ты спишь?..
Она шевелит головой, и чёлка соскальзывает с лица с мягким шорохом. Напряжение у меня внутри нарастает.
Я трогаю её запястье: пульс частит и слабеет, как у загнанной до кровавой пены лошади.
Это норма?
Сахар. Диабет. Что мне известно о диабете? Ничего. Я знаю Диану почти всю сознательную жизнь и ни хрена не понимаю в диабете. Ха-ха-ха. Диана — диабет. Диана — диабет — сахар… Инсулин? Инсулин!!!
— Где твой инсулин?
— Я НЕ ПРОТИВ, ЧТОБЫ ТЫ СКАЗАЛ ЕМУ. НО НЕ АРХАНГЕЛУ, ДРУГОМУ.
По моей спине пробегает озноб. Я деланно отмахиваюсь и роюсь в карманах Дианы. Сигареты Parliament, «ультратонкий» презерватив в сине-жёлтой фольге, снова презерватив и монетка в 10 копеек, и чек из аптеки за презервативы, зажигалка, опять сигареты, обёртка от презерватива… Господи!
— Где твой инсулин?!
— ДИАНА УШЛА, ТЕПЕРЬ ЗДЕСЬ Я.
Меня скручивает от страха. Глупо спрашивать человека в приступе лунатизма, а ещё глупее — ждать нормального ответа.
Я иду в комнату и хватаю телефон. Что делают в таких случаях?
Бегут в аптеку? Звонят в скорую? Изгоняют демонов? ЧТО???
Кормят остатками батончиков — пока Диана от них не сдохнет.
Я откладываю мобильник и успокаиваю себя.
Думай.
ДУМАЙ!
Сахар. Глюкоза. C6H12O6. Пять гидроксильных и одна альдегидная группа. При окислении образует глюконовую кислоту. Есть оптический изомер. Графическая запись напоминает бумажного журавлика из японского оригами. Журавль в Японии — символ надежды и долголетия, и…
И это никуда не приведёт.
Я тру виски, затылок — пытаюсь хоть как-то взбодриться.
Диана съела вагон сникерсов. Недавно. Да, прошло не так много времени с моего ухода, и… и большая часть батончиков ещё, наверное, бултыхается в желудке. Ага? Сколько там говорили на биологии? 2–3 часа?
— Ты можешь идти? Можешь?
— АХХХААХААА! — доносится из прихожей.
Мигом покрывшись потом, я бросаюсь туда, хватаю Диану под мышки и тяну к ванной. Она хохочет мне в лицо невидимым ацетоновым облачком, сползает на пол.
— Че ты делаешь?!
Накатывает отчаяние. Я приседаю и с огромным трудом, будто это троллейбус, а не тощая девушка, поднимаю худенькое тело.
Диана тупо смотрит вперёд, веселья как и не было. Я держу её под мышками, на весу, и мои руки болят от напряжения, и стопы в малиновых носках елозят по полу.
— Глупая! Дев… Курица! Да помоги же!
— Чего?.. — слабым голосом спрашивает Диана и оглядывается, будто не понимает, где находится.
Проснулась?
Нет?
Ничего не соображая, я волоку её к ванне. Коридор можно пройти шагов в восемь — их обычно не замечаешь, но сейчас они превращаются в бесконечный лабиринт между барханами ковролина.
— Чел?..
Диана заваливается вбок, и я с усилием восстанавливаю равновесие.
— Куда ты меня?..
Локоть её задевает угол стены, и она хнычет.
Ванная. В темноте я больно ударяюсь большим пальцем о порожек, и мозг отмечает, что болото на полу осушили, а на бельевых верёвках выстроились в длину силуэты моих футболок-труселей.
Диана перестирала их. Руками — ибо машинка не работает.
Ну что за фигня? Убила священника, нажралась конфет и занялась уборкой.
Я подталкиваю Диану к унитазу, который светится белым фаянсом в полумраке.
— Суй два пальца в рот.
Диана глупо моргает.
— Ты жить не хочешь? Ты тонну сникерсов сожрала!
Она скептически смотрит из-под чёрной чёлки. Лицо Дианы выбелила болезнь, глаза окружили тёмные круги. Странно, мне не жалко её. Да, я хочу помочь, это ведь правильно, ведь люди помогают людям, но ещё… ещё я ХОЧУ, чтобы Диана мучилась, МУЧИЛАСЬ за холокост с отцом Николаем, за свою тупость, глупость и безрассудство.
Собственные мысли так неприятны мне, что я затыкаю их словами:
— У тебя в желудке сахарная, не знаю, МИНА. Бомба. Сорян, но или ты это сделаешь, или я.
Диана опускает веки и вяло отмахивается. Я хватаю её за подбородок, силой открываю рот, давлю пальцем на корень языка. Лицо Дианы искажается от боли, отвращения. Тело её судорогой сотрясает рвотный позыв, и в глубине своей души, там, на уродливом илистом дне, куда никогда не заглядывает солнце, я наконец ощущаю мстительное удовлетворение.
Я просыпаюсь. Глаза мои закрыты, остатки сна рассеиваются, будто утренний туман, и сознания касается тревожное гудение.
Телефон.
Звонит телефон.
Я разлепляю веки, и возникает размытый белый овал. Когда зрение фокусируется, он обретает болезненные черты Дианы. Сейчас утро? Ночь? День?
Серую хмарь комнаты обгладывает тусклый свет, за окном гудит мусоросборочная машина. Я отлежал до онемения руку, а тёплое бедро Дианы касается моих рёбер. Чёрная чёлка гильотиной покачивается надо мной. Черные глаза неприятно, шероховато напоминают образ из недавнего сна. Будто мы бежали… бежали по крышам домов, а они гремели и двигались под нами, как вагоны исполинского бетонного поезда.
— Твой папа звонит.
Чистый, холодный голос Дианы проникает в уши и смывает пелену сна. У неё ещё заплетается язык от уколов скорой, но ацетоном она уже не пахнет. Это радует.
Я с усилием отдираюсь от кресла — голова, плечи, спина — и сажусь. Трясу онемелой рукой. После бессонной ночи и бессонного дня, и новой бессонной ночи меня подташнивает. Будто из тела вынули кости, и на свет явился Человек-Полежать. Просто нельзя остаться нормальным после такого и не потерять ещё парочку нейронов.
Прощайте, серые клеточки, скатертью дорога.
Диана протягивает мобильный. Она напялила малиновые труселя — свои — и белую футболку — мою — с квадратной заплаткой и большеглазым гномом, которого зверски тошнит радугой. Мои рёбра всё отчётливее чувствуют тёплое бедро Дианы, и не к месту начинается утренний стояк. Я как можно крепче заворачиваюсь в одеяло и только после этого беру сотовый.
БАТОН
Я шумно выдыхаю носом. Безумно хочется, чтобы хоть сегодня батя вёл себя адекватно. Мне очень нужен взрослый и здравомыслящий человек, который скажет, мол, всё будет хорошо, и не станет читать лекции, нотации, нравоучения.
Я прочищаю горло и нажимаю на зелёную кнопку.
— Идущие на смерть приветствуют Цезаря.
— Да прекрати паясничать! — раздражённо отвечает батя, и его голос ножом режет по моим нервам, по разуму, оголённому пробуждением. — Я имел крайне неприятный разговор с твоим классным руководителем и немедленно возвращаюсь. Сколько можно?
Чуда не случилось.
Я прикрываю глаза и выдыхаю одно-единственное слово:
— Бле-еск.
Диана отодвигается и медленно, с кряхтением переваливается на соседнее кресло, сверкая пятой точкой и малиновыми труселями. Стояк не прекращается, батя вещает об учёбе, о гимназии, и моё внимание проваливается между двумя этими процессами, как между стульями. Что касается стояка, то на нем, в отличие от лекции, остановимся поподробнее.
НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ОБ УТРЕННЕМ СТОЯКЕ
Представьте весло в паху — вы носите его каждый день, часов с пяти до восьми. Оно ничем не сшибается, его не уговоришь, не отменишь. Обычно это не несёт никаких проблем, кроме сложности с мочеиспусканием и передвижением (походите-ка с гантелей промеж ног). Ага, терпимо — если только вы не тусите с девушкой, которая официально не вызывает у вас вожделения.
В иной ситуации я бы подумал о чем-то неприятном — собачьи кишки или, не знаю, президент США, — и всё, что должно повиснуть, мигом бы повисло, но… но только не утром.
— … как твой дед хочешь? — продолжает занудствовать батя. — Чтобы из школы вышвырнули, а потом всю жизнь на никому не нужном заводе?
Небо за окном светлеет, выцветает из темно-синего в серый с розоватым отливом, и в комнате проступают детали. Ноут, два горчично-жёлтых кресла. Пизанская башня из вещей Вероники Игоревны.
— Я нашёл твои фотки.
— Артур! Ты меня вообще слушал?
— В банке из-под чая. Наручники, верёвки. Всё такое. Говорил с одной женщиной, которой ты впаривал массаж ног.
На том конце возникает пауза. Испуганная? Злая?
Мой слух различает, как тихонько поскрипывает занавеска над форточкой.
ВЫЗОВ ЗАВЕРШЕН
В смысле?
Он мог отрицать, наорать, объяснить. Он мог сделать что угодно.
Но батя повесил трубку.
От стыда?
От злости?
От страха?
Меня охватывает горькое разочарование.
— Чего сказал? — спрашивает Диана, когда я опускаю потяжелевший телефон.
Она полулежит на подушке: затылком бессильно уткнулась в прошлогодний календарь с лосями, и коренастый шприц в её руках засасывает из ампулы инсулин. Чёрная штора чёлки накрывает правый глаз.
— Скоро явится.
— А про мою маму?
На треснутом экране появляется наклейка нового сообщения, и сердце у меня сжимается от нехорошего предчувствия.
Отвечать на вопрос не хочется. За ним кроется слишком много неприятного: согбенная фигура отца Николая, драка в «Трубах». Похороны.
«Всё в силе, — я печатаю указательным пальцем, избегая трещин на экране, — приду…»
— Так чего про мою маму?..
— А? — я без понимания смотрю на Диану, которая задирает и прикусывает край футболки. Шприц она держит, как дротик для игры в дартс: большим пальцем, указательным и средним. Я с трудом вспоминаю вопрос и раздражённо отвечаю:
— Бросил трубку. Не знаю.
Диана поджимает губы. Свободной рукой она собирает кожу на животе в складку, прицеливается и — внутри у меня всё напрягается — быстро, как тот же дротик, втыкает шприц. Черные глаза сужаются. Я уже не в первый раз вижу этот процесс и всё больше боюсь, что она продырявит себя насквозь.
— А спиртом протереть? Никак?
— В жопу спирт, — отвечает Диана, и край футболки с мягким шорохом выскальзывает из её губ. Она вдавливает поршень до упора.
Я передумываю и пишу Валентину: «Всё в силе, рассматриваю карьеру врача».
— Красивое утро, — говорит Диана, глядя в окно. — Редко это замечаю. Такой свет и… красиво.
— Угу.
Она протягивает руку и с лёгким «бряк» роняет шприц на тумбочку. Я снова переписываю сообщение Валентину: «Приду, не волнуйся».
— Собираешься в гимназию? — интересуется Диана.
У меня от возмущения каменеет лицо. Она спрашивает об учёбе как о чем-то обычном, а сама, когда верещит её телефон, отвечает неведомому собеседнику одними междометиями: «Да», «Нет», «Не знаю».
Кто ей может звонить, кроме Леонидаса? Бывшего, блин, трахаря. Или настоящего?
Я чудом не высказываю это Диане и нажимаю «отправить» в окошке сообщения. С богом.
— Леонидас к тебе относится лучше, чем ты думаешь, — добавляет Диана. — А ты… ты жопу включил.
Не знаю, действуют ли штрафы за сквернословие, но Диана последние дни почти не матерится. Зато, как вы наверняка поняли, при каждом удобном случае использует слово «жопа».
Я неуклюже натягиваю джинсы, чтобы Диана не заметила стояк, и ногой включаю ноут. Взвизгивает и скрежещет вентилятор. На душе делается гадко, будто я виноват перед Леонидасом. Но это ведь он хренов педофил! Нет? Чем я его обидел? Правдой?
— Пожрём? — предлагает Диана.
Назло не отвечая, я устраиваю ноут на коленях и лезу в новостную страницу. Как и в последние сутки, на самом верху выделяется статья о дедушке Валентина.
От заголовка кажется, будто потолок оседает. Я повожу плечами, чтобы прогнать неуютное ощущение, и открываю полный текст.
— Чел?
Я дёргаю головой и продолжаю чтение.
— Чел. Пожалуйста. Блин. Пожалуйста.
— Полиция знает, что было двое, — отзываюсь я и смотрю на Диану. Она отворачивается, её длинные пальцы с едва уловимым шорохом выдирают катушки из белого, в красную крапинку пододеяльника и щелчками отправляют в полёт.
— В жопу полицию. Не молчи так? Оки?
— Я молчу как-то особенно?
— Не знаю. Как мама. Будто н-наказываешь. — Она опускает взгляд и надолго замолкает, прежде чем задать следующий вопрос: — Хочешь, чтобы я призналась?
Брови у меня сходятся к переносице. Я нашариваю под креслом вчерашний носок в черно-зелёную полоску, нюхаю для проверки — ничего криминального — и, сидя со скрещенными ногами, натягиваю.
— И сесть за соучастие? Спасибо.
— Скажу, со мной был не ты.
— Хм, сложная задачка. Два дебила, из которых один — Диана Фролкова. Кто может быть сообщник? — Я одновременно изображаю задумчивость и вожу рукой в поисках второго носка. Пальцы нашаривают под креслом прохладу, бархатную пыль и жёсткие крошки. — Нет-нет, это, конечно, не тот дебил, с которым она всё время ходит вместе, как сиамские близнецы.
— Не всё время.
— С редкими перерывами. Очень дельное и своевременное замечание.
— С перерывами на несколько лет, — глухо отвечает Диана.
Мы смотрим друг на друга, а между ног у меня тяжелеет и тяжелеет, и сказать в данной ситуации нечего. Я наконец вытаскиваю второй носок — он оказывается серым, с пингвинами, — и после некоторых эстетических сомнений натягиваю на правую ногу.
— И как быть?.. — спрашивает Диана. Её пальцы стискивают, сморщивают одеяло; на меловом лице проступает бледно-апельсиновая полоска рассвета.
— Не знаю. Тебе — покраситься или подстричься. В городе не так много девушек с чёрной чёлкой в полбашки и агрессивным поведением.
Диана касается причёски и скашивает глаза, чтобы увидеть свои волосы.
— Думаешь, это правильно?
— Думать — надо было раньше.
— Да. Скажи это ещё раз. Пожалуйста, блин, пожалуйста.
Я не удостаиваю её ответом.
— Ну же? «Диана, ты забила его до смерти, тупая сука».
Молчу я и на этот раз, но она только больше заводится:
— Если ты не хочешь, чтобы я сдалась в полицию, то чего? Мне кидаться в бега? Помочь Валентосу с этими по… похоронами? Или мы ещё ищем мою маму? Ты вообще собираешься в гимназию или нет?
— Я не знаю! Блин!
Розовато-голубое небо разгорается глубоко, далеко под дрожащим узором занавески. Мне ХОЧЕТСЯ всё рассказать — кому угодно, хоть бы и Леонидасу. И о бате, и об отце Николае — лишь бы не копить, не носить в себе, лишь бы не тянуло вниз, в тёмное, удушливое, гадкое.
Я беру со стола письмо Вероники Игоревны и кладу перед собой. На улице глухо взывает машинная сигнализация.
— Об… обнимашки? — не унимается Диана. — Примирительные обнимашки, кофе и пожрать?
Взглядом я нахожу на конверте почтовый индекс.
— Да ну… Бесишь! — Диана швыряет в меня подушкой. — Можешь ты не молчать? Пожалуйста! Ну пожалуйста!
Не могу.
— Ты меня так ненавидишь? — не унимается она.
Я морщусь и после секундного колебания вбиваю в поисковую строку: «Почтовые индексы». Вываливается таблица. Нужен тот, что начинается на «6», правильно?
Например… например, Свердловская область?..
Я нажимаю Ctrl, F и вбиваю в поиск на странице последние три цифры из почтового индекса: 1, 0, 1.
Я моргаю раз, другой и перехожу в гугл-поиск.
«Стежкина Валерия Михайловна».
«Первоуральск».
ENTER.
— В морг, — говорит Валентин охранникам, и те пропускают нас из проходной во двор больницы. Глаза слепит нестерпимо яркое, неприятное солнце, кожу обгрызает мороз.
Валентин прижимает ладонь козырьком ко лбу и осматривается, будто впервые видит это место, затем направляется промеж трёхэтажных корпусов.
Верхняя пуговица белой-белой рубашки Валентина расстёгнута, куртка расстёгнута, пиджака нет. Из кармана выглядывает ополовиненная бутылка «Боброффа». Волосы покрашены в кислотно-зелёный, ногти покрашены в кислотно-зелёный, синяк от удара Дианы позеленел — будто по всему Валентину размазали варёную свёклу, и она заплесневела.
Вид алкоголика-трансгендера, который идёт опохмелиться.
Мой шок уже попритих, а вы… вы давайте переваривайте.
Нас обступают старые, щербатые стены, покрытые ржавыми болтами, как если бы раньше здесь висело много кондиционеров.
— Дед в каком-то из них лежал. — Валентин показывает рукой на одно здание, затем на другое. — Вроде.
Говорит он быстро, нервно, спотыкаясь о слова. И пиво тут ни при чем, Валентин выпил слишком мало. Я открываю рот, но не могу придумать ответ, и зубы до боли холодит ветер.
Клац-клац.
Справа показывается оранжерея — старая, как все постройки больницы: стекла разбиты, опоры прогнулись под тяжестью времени. За оранжереей вытянулся столбик с указателями.
<—| Паталого Инфекционное |—>
анатомическое
— Туда. — Валентин кивает на одноэтажный домик слева.
Сердце у меня колотится сильнее. Мы огибаем здание сбоку и выходим к веранде, крытой оранжевым плексигласом. Справа, обивкой к стене, стоит нижняя часть гроба, от одного вида которой слабеют ноги.
Валентин щурится на солнце и, прикусив губу, заходит в двустворчатые двери. Мою грудь спирает, кроссы будто врастают в землю.
Я же не обязан туда идти. Он и сам справится. Ведь правда?
Ну толку от меня ТАМ?
— Ты чего? — доносится из полумрака голос Валентина. — Все там будем.
Мою челюсть потряхивает. Я пересиливаю себя и окунаюсь в холодную тень внутри здания. Посреди комнаты угадывается возвышение для гроба, сейчас пустое — Слава богу, пустое! Ниша в задней стене полнится иконками святых и распятиями, будто прилавок на блошином рынке.
— Доброе утро… В-Валентин Николаевич! — Из-за стола слева поднимается рыжеволосая толстушка. В лице у неё застыло удивление, взгляд липнет к волосам и ногтям Валентина. — Вы… Бог мой! В-вы так рано?..
— Добрее не бывает, — отвечает он и вытаскивает из рюкзака полупрозрачную папку.
Женщина с минуту не двигается, парализованная его тоном и видом, наконец, забирает документы.
— Остальные будут позже? Как планировалось?
— Без понятия. Сколько, чтобы вынесли?
— Что-что?
— Сколько дать вам, чтобы вынесли?
Толстушка смотрит на пиво, торчащее из кармана Валентина, на зелёные волосы, и приглаживает свою чёлку.
— Что вы?! Отец Николай… Ваш дедушка сделал очень много для города… Вы не переживайте насчёт денег.
— Так по-христиански, — замечает Валентин.
Женщина отшатывается и долго переваривает эту фразу. Наконец сухо произносит:
— Я сейчас скажу, чтобы начинали.
Она выходит на улицу, мы остаёмся одни. Валентин поворачивается к возвышению и вытирает ладони о штаны, будто руки у него вспотели.
— Та икона мироточит.
— Че? А, да…
Это ведь из-за меня.
Это я притащил Диану в «Трубы». Не специально, не со зла, но…
— Валь…
— Я подержу! — Толстушка заходит с улицы, поднимает шпингалет в нижней части дверей и распахивает их настежь. В зал для прощаний врывается злое солнце, но его тут же перекрывает тень. Звучит грохот, кто-то ругается.
— Аккуратнее! — прикрикивает женщина.
Будто склизкий уж скручивается у меня в животе. Я замираю и перестаю дышать, когда два накачанных медбрата вносят лакированный гроб и ставят на постамент. Медбратья в серо-сиреневой форме, гроб — в хрустком полиэтилене.
Без тела.
Новый.
Господи!
— Я могу попросить вас подождать снаружи?.. — осторожно говорит нам женщина, и мы снова выходим под неприятный, слепящий свет.
Валентин приближается к больничной ограде, достаёт пиво… убирает, поморщившись, и рассматривает балкон дома напротив.
— Не хотел бы я здесь жить.
Мне хочется ответить что-то правильное, поддержать — хоть как-то, хоть немножко, — но щупальца страха, животного, потустороннего страха, продирают меня насквозь, парализуют и мешают подобрать слова.
Конечно, я могу сказать, что дедушка Валентина скрывал правду о Веронике Игоревне и знал куда больше, нежели любой из нас.
Или я могу сказать — сюрпри-и-из! — Диана избила отца Николая, и поэтому мы здесь.
Или я могу сказать, что «Свердловск» никуда не привёл, ибо ни «Гугл», ни «Яндекс» слыхом не слыхивали о Стежкиной Валерии Михайловне.
Как вообще найти человека, который жил в малоизвестном городе до эпохи интернета? Церковные книги? Архивы?
Я же ни черта в этом не понимаю. Слишком поздно родился, слишком… всё слишком поздно.
Да, я разместил в «Почтампъ»-группе Первоуральска объявление о Стежкиной Валерии Михайловны из Паучьего тупика, 4, но ответа можно ждать вечность.
Блин, хорошая выйдет эпитафия: «В ожидании вечности».
— Заходите, — приглашает женщина.
Будто приговор.
Будто лезвие гильотины взвизгивает над шеей, и тело пробивает последняя мелкая дрожь.
Валентин кладёт руку на решётку ограды, как бы ищет опоры, затем поворачивается и, сгорбившись, направляется внутрь морга.
Вдох-выдох.
Вдох-выдох.
Я разлепляю пересохшие губы и за Валентином прохожу в зал. Утыкаюсь взглядом в стену.
На краю зрения вытянулось зловещее пятно — наверное, гроб, уже раскрытый, застыл на постаменте.
Я не буду туда смотреть, и всё.
Я не буду.
Я не обязан, никому и ничем.
Валентин громко шаркает — оглушительно громко, — и я машинально оглядываюсь: в нише горит свеча, и отражение пламени дрожит на распятии. Плачет икона Николая Угодника.
Мой взгляд опускается: белеет простыня с чернью церковнославянской вязи, вырисовывается силуэт.
Кто это?
С ужасом, с неприятным колючим удивлением я смотрю на тело в гробу и не узнаю.
Другой человек. Волос у него почти нет, бороды нет, заострился нос. Брови приглажены. На восковом лице без ран и синяков застыла неестественная, натянутая улыбка, которой у отца Николая никогда не было.
Мы ошиблись временем? Или ошиблись сотрудники морга, вынеся чужое тело?
Нелепая, страшная шутка.
Валентин наклоняется над гробом, пальцами с зелёными ногтями стискивает простыню, медленно поворачивается и смотрит на колени покойника. Ощупывает.
Не зная, что делать, не понимая, что происходит, я боюсь шевельнуться, боюсь дышать. Искусственная улыбка мертвеца будто вырастает передо мной и надо мной и затмевает свет, и всё поглощает собой, забирает в себя.
Валентин снимает с шеи крестик и кладёт в ладонь трупу, гладит его по голове. ЗАЧЕМ?!
Я поднимаю руку, чтобы остановить Валентина, чтобы объяснить: нас обманули, тело чужое.
Только волосок на правой брови мертвеца торчит вбок — как прежде торчал у отца Николая; только на левом боку переносицы рдеет вмятина — след от частого ношения очков.
— П-подождём на улице? — вырывается у меня.
Валентин пусто смотрит в ответ и кивает.
На негнущихся ногах я выхожу за ним наружу, в солнце, в кусачий воздух, которого отчаянно не хватает.
Это отец Николай?
То, что отшелушивается за ненадобностью. Оболочка. Обложка. Скафандр для души.
— Совсем на себя не похож, — говорю я, задыхаясь.
Валентин останавливается спиной ко мне и не отвечает.
— Валь?
Плечи его дёргаются и на секунду, на миг прорывается сухое, изо всех сил сдерживаемое рыдание. Один-единственный звук, подобный зверю, вырвавшемуся из металлической клетки.
Мне сдавливает горло.
Я подхожу и стискиваю плечо Валентина. Оно дрожит под моей рукой.
— Прости… Прости меня… — Валентин выворачивается, достаёт платок.
— За че?
Это я должен извиняться.
Я же привёл туда Диану.
Я.
Он качает головой, и что-то долго вытирает на руках, точно испачкался или поранился.
— У тебя остались ключи от химии?
— А?
— Ключи от кабинета мадам Кюри.
Сперва кажется, будто Валентин шутит, но жёлтые глаза его не выказывают и тени веселья. Это серьёзный вопрос, по делу.
— М-м… — Я вытаскиваю из кармана связку и нахожу на брелоке нужный ключ. — Типа того?.. Тебе че, захотелось поучиться?
Валентин идёт к мусорке и с грохотом выкидывает недопитого «Боброффа».
— Идём, сын мой.
— То есть?.. А как же?..
Я показываю на морг, но Валентин только качает головой и направляется прочь — насупившись, ссутулившись, словно израненный бык, которого никак не заколют тореадоры.
Просто ещё один тупой день. Люди путешествуют в космос, справляются с нацистами — уж один тупой день учёбы я переживу. Правда же?
— Постой на шухере, — шепчет Валентин, поворачивает дверную ручку и скрывается в кабинете химии.
Я оглядываюсь по сторонам. Идут уроки, и гимназия нема, безжизненна. Коридоры ремонтируют, как и лестницу, и со стен содрали облицовку. Обнажились старые-старые обои нездорового бежево-салатового цвета и рёбра обрешётки.
Что мы здесь забыли? Без понятия.
Я вот пытаюсь не встретиться с Леонидасом, благо химии в расписании нет и сегодня не предвидится, а Валентин… Можете сами спросить у него, только вряд ли он ответит.
Что-то похожее на озон проникает в мои ноздри, и я напрягаюсь. Это не тот приятный аромат, который пронизывает воздух перед грозой, а озон с душком, с едким призвуком?.. Блин, как это сказать? «Придыхом»? «Принюхом»?
— Валь?
Нет ответа.
Горло и нос пересыхают, и я, чувствуя неладное, захожу в кабинет химии. Класс пуст. Солнце огненными лучами вычерчивает парты, растягивает золотистые простыни на полу. Батареи опять топят из-за заморозков, и воздух иссох, очерствел. Из подсобки тянутся буроватые клубы.
Брови у меня сходятся к переносице.
— Валь?! — повторяю я и делаю ещё шаг. — Че ты там творишь?
Сквозь дым, будто сквозь облака, пробиваются лучи солнца. Они очерчивают Валентина, который одной рукой закручивает крышку пластиковой канистры, а другой прикрывает лицо.
— Валь, дебил! Легкие не жалко?
Он не отвечает и запихивает синюю канистру в рюкзак. Когда я отгоняю едкие клубы, на углу стола проступает белый конверт с нарисованной башней.
Дежавю?
Такая же была на письме в сраной машине Леонидаса, а я передал такое же письмо Веронике Игоревне.
Найти этому объяснение я не успеваю — Валентин выскакивает наружу, захлопывает дверь подсобки и выталкивает меня в коридор.
— Да че ты творишь?
Он с шумом набирает воздух и возвращает ключи.
— Кое-кто обещал вулкан.
— И как ты его делать собрался?
— Прости?
— Уксусная кислота и сода, и… и фигня для мытья посуды.
Валентин закатывает глаза.
— Звучит как плохой вулкан. Пошли уже на ОБЖ.
— На секундочку, ты можешь ближайшую неделю не ходить никуда.
Он молча, пусто смотрит на меня, и на это я не нахожу ответа. Мы идём к щербатой, болезненной лестнице, которую ремонтируют двое рабочих; спускаемся на пролёт и проходим по освежёванному, как труп, коридору второго этажа.
Бурый дым и этот запах… азотная кислота?
Вулкан из азотной кислоты?
Звучит сложно. И опасно, и, наверное, красиво. Не настоящее извержение, но что-то близкое. Вероника Игоревна показывала, а я…
Когда это было?
В какой реальности?
Извне, из-за толстых стенок мысленного кокона, прорывается звонок. Коридоры наполняются криками, песнями под гитару и топотом.
Когда мы подходим к классу ОБЖ, все занимаются своими делами, словно ничего не случилось. Сырок жрёт сырки, Аня прихорашивается, Мисевра показывает Разгуляеву клип Скриптонита, а Коваль в углу вылизывает гланды Олесе. Пылится красный спасательный круг, на стенах выцветают схемы оказания первой помощи и костюма какой-то там защиты. Валяются рыжие жилеты, аварийные конусы, открытая автомобильная аптечка — кажется, ещё минута, и войдёт отец Николай. Но приходим мы с Валентином, и класс затихает. Взгляды устремляются на Валентина, на его волосы и ногти. Коваль хватается за свою чёрную кепку NY, Олеся отодвигается и недовольно смотрит на Валентина, а потом ещё сильнее присасывается к Ковалю — словно нарочно, словно ждала и готовилась к этому моменту.
Все, кроме целующейся парочки, подходят к Валентину и говорят что-то сочувствующее, искреннее, опоздавшее. Он отвечает спокойно, даже слишком спокойно — и, не зная, как ему помочь, я топаю к нашей парте.
Выставка надписей и рисунков на столешнице обновилась, и следующие минут пять уходят на расшифровку этого бреда.
Отец Николай не придёт. Урок не состоится.
Будет замена?
Или что?
Или как?
На хрена это Валентину? Позлить всех? Удивить?
В растерянности я достаю из рюкзака красную тетрадь и ярко-бирюзовую ручку, щелкаю рифлёной кнопкой переключения.
Валентин садится рядом. Болтовня в классе возобновляется, но в воздухе витает тревога. Наверняка все думали, — ВСЕ, — что Валентин не придёт сегодня, а он заявился, крашеный, будто светофор, будто шлюха из бразильского притона. Он заявился и спёр канистру азотной кислоты, и мечтает о вулкане, и гипнотизирует доску. Одна рука уткнула в зубы искусанный карандаш, другая тормошит на рубашке пуговицу — жуткими зелёными ногтями.
Какой-то трындец.
Верещит звонок, и на последних отзвуках входит человек, которого я меньше всего хочу видеть. Пока у меня сами собой возникают и отменяются планы побегов, класс замирает по спирали: от порога к центру. Взгляд Леонидаса сканирует ряды, задерживается на мне (брр), на Валентине (м-да) и спешит дальше.
— Уникум, который рисовал сердечко в дамской комнате и при моем появлении предпринял попытку к бегству, сегодня моет всю гимназию. — Леонидас ополаскивает пальцы над раковиной, и струя воды радугой блестит на солнце. — Коваленко, ты меня понял?
— Ась?
Класс хихикает.
— Сомбреро сними? — просит Леонидас.
Коваль краснеет, лыбится до ушей и стаскивает кепку, демонстрируя слипшиеся русые волосы.
Леонидас садится, открывает бордовый журнал и вновь находит взглядом Валентина, затем меня.
Ну и чего смотреть?
Он удивлён?
Боится, что скажу о Диане?
Ревнует?
— Арсеньев, где отец?
Я замираю. Палец на переключателе ручки немеет от напряжения. «Арсеньев»? Так официально и холодно, наверное, вызывают на допрос в СИЗО.
«Мой отец там же, где ваши извинения за пощёчину», — хочу ответить я, но Валентин опережает:
— Артур со мной в морг ходил.
В классе становится неуютно и душно. И очень тихо. За окном меняется свет, и лицо Леонидаса пересекает тень оконной рамы, словно на месте глаз разверзается чёрный провал.
Поразительно, в облике Леонидаса даже сейчас сквозит что-то древнегреческое. Глядишь на поросшее тёмной волоснёй лицо, на красно-белый свитер с ёлочками и невольно ждёшь, что тебя двинут в живот с воплем: «Это-о-о! Спаааааартааааа!»
— Арсеньев на месте. — Леонидас ставит точку в журнале. — Гапоненко, иди домой.
— Я подумаю, — отвечает Валентин.
— Над внешним видом ещё подумай. Бабухадия?
— Здесь!
Так, расслабились. Обычная перекличка. Ф-фух. Я не без удовольствия щелкаю ручкой, пока Леонидас перечисляет фамилии.
— Меллендорф здесь. Якушкин… здесь. Прекрасно. Вынимаем головы из телефонов и начинаем игру «Кто готовился к последнему уроку?»
Он оглядывает класс и останавливается на мне. Я невольно хватаю ручку и втапливаю до упора рычажок.
Щ-щёлк.
— Арсеньев, скажи нам название урока?
— Менделеев на проводе, — шепчет Коваль.
Леонидас хрустит шеей и повторяет:
— Итак, сегодня мы изучаем?..
Понятия не имею, что мы изучаем. Извините, последнее время было не до того.
Валентин двигает в мою сторону книгу. По странице бродят древнерусские витязи: с мечами, без мечей, с луками, без луков, с копьями.
Причём тут они? Зачем они?
А-а-а!
Господи!
Боже!
— Арсеньев, ты отвечаешь азбукой Морзе? — Леонидас встаёт, берет грязно-жёлтую губку и протирает доску, и без того чистую.
Я с усилием прекращаю щёлкать и кладу ручку на стол. Перелистываю страницы. Солнце за окном скрывается, в классе темнеет, холодает. Все люди, предметы мигом теряют черты и превращаются в пугающие тени.
— «Вооружённые силы России», — читаю я.
— Милый друг, какой я веду урок?
— В смысле?
— Что такое прямая и обратная реакции?
Я сглатываю.
— У нас сейчас как бы… э-э-э, ОБЖ.
— Что такое ПРЯМАЯ и ОБРАТНАЯ реакции?
Олеся поднимает руку, по рядам расходятся шепотки. Полагаю, химии сегодня никто не ждёт и не желает.
— С образованием продуктов идёт их разрушение, — хмуро отвечаю я.
Леонидас включает кран и ополаскивает, выжимает губку — скручивает изо всех сил, будто это куриная голова.
— Столетия научных изысканий ты свёл к одному предложению. Плохо.
— Почему?
— Коваленко! — меняет жертву Леонидас, и я с возмущением отклоняюсь на спинку стула. — Что происходит со скоростью химической реакции при увеличении температуры?
Коваль молчит: он высунул язык и рисует в тетради улыбающееся сердечко. Р-романтика.
— Пан Коваленко!
— А? У-увеличивается?
— Если одновременно с ростом скорости увеличивается скорость распада продуктов…
Коваль обводит сердечко. Леонидас тяжело поднимается и включает свет. В глазах на миг белеет, с потолка стекает зловещее мерцание, и силуэты людей обретают цвета, черты, детали.
— Коваленко!
— Так это… а чего им распадаться-то?
Класс ржёт.
— Ладно. — Леонидас хлопает по столу, как судья — молотком. — Можешь приступить к генеральной уборке. Чем быстрее уберёшь здесь, тем раньше начнёшь коридоры.
Коваль убирает сердечко в карман и вальяжно топает за шваброй. В стекло кабинета глухо шлёпает чёрный лист, на секунду замирает и улетает к кладбищенскому холму. На вершине замерла одинокая могилка, к которой жмутся голые деревца; по дороге бредёт похоронная процессия, длинная, бесконечная.
Несут отца Николая.
Я вздрагиваю, когда в кармане вибрирует телефон. На иконке батареи светятся три палочки заряда, на экране…
ГЕКАТА
Я наклоняюсь под парту и незаметно для Леонидаса принимаю вызов.
— Чел? Похоронили?..
— На уроке, блин!
— Арсеньев, мы не мешаем?
В солнечное сплетение всаживаются иголки. Я сбрасываю звонок и вылезаю из-под парты, прямо под взгляд Леонидаса. Коваль с грохотом вытаскивает из угла ржавое ведро и тайком от Леонидаса передаёт рисованное сердечко Олесе. Валентин, прищурившись, наблюдает, как они ручкаются, и лоб под кислотно-зелёными волосами покрывается потом; жёлтые глаза сужаются.
— Поговори, не стесняйся, — предлагает Леонидас. Я хватаю бирюзовую ручку, будто спасательный круг, надавливаю рычажок, но не решаюсь щёлкнуть. А хочется. Так хочется…
— Сорян. Предки.
Кто-то хихикает. Леонидас подходит ко мне и протягивает руку.
Я неуверенно качаю головой. Палец вжимает переключатель, и тот утробно щелкает.
— Телефон. — Леонидас двигает нижней челюстью влево-вправо. — Быстро.
— Да почему?
Я угрюмо смотрю на него и ещё раз щелкаю ручкой. За окном с тихим шорохом начинается дождь.
— Что происходит со скоростью прямой реакции при увеличении скорости распада продуктов?
— Я… Мне отвечать?
— На кого я гляжу?
— Ну, падает.
Коваль шмякает мокрую тряпку на пол и толкает туда-сюда перед Олесей. КПД у этого действия, наверное, стремится к нулю.
Я размышляю, правильно ли ответил или нет? Прямая реакция, обратная реакция… вроде да, падает. Всё куда-то когда-то падает.
Леонидас молчит, дождь усиливается и с грохотом лупит по стёклам, карнизам. В щелях рам завывает ветер, и в классе свежеет. С запозданием приходит понимание, что это не дождь, что стучит так град или… крупа? Я бросаю взгляд в окно, за которым бушует метель, — не красивая метель, с мягкими, ласковыми снежинками, а метель страшная, жёсткая; метель с шариками-дробинками, что роем белых пчёл долбят в стекло, будто наступила середина февраля. Меня пробирает озноб.
— Какой принцип вывел Ле Шателье? — спрашивает наконец Леонидас.
Моё лицо вытягивается от удивления, я откладываю ручку и наклоняюсь к мучебнику. Древнерусские витязи. Четыре древнерусских витязя смотрят растерянно и явно не знают ни о каком Ле Шателье.
— Милый друг?
Я показываю рукой «подождите» и пытаюсь сосредоточиться.
Ле Шателье… француз… усатый… очкастый… причём тут равновесие?
На краю зрения угрожающе маячит фигура Леонидаса.
— Можно? — шепчет Олеся и вытягивает руку. — Есть и другие ученики.
— Отвечает «отличник».
Отвечает что?
— «Если изменить одной из условий… туре… ре»…
— Быстрее, — торопит Леонидас.
— «Тине… Тартм…»
Блин.
Я прикрываю глаза.
Спокойно. Это простое слово.
— Арсеньев, мы ждём.
Температура!
— «…температуру, длеи…»
— «давление, концентрацию», — как ребёнку, подсказывает Леонидас. Голос у него грубеет, злеет, и я поддаюсь на чужие эмоции, выпаливаю в бородатое лицо:
— «Если изменить одно из условий — температуру, давление или концентрацию веществ, — при которых данная система находится в системе… нет, состоянии химического ревно… равновесия, раснов… весие сместится в нала…»
Остальной класс стонет, зевает, шуршит тетрадями. Леонидас смотрит на доску и пожёвывает губы. В кармане у меня снова просыпается телефон, и его вибрация отдаётся не то в ноге, не то в желудке.
Не обращать внимания!
В жопу определение! Своими словами!
— Система сопротивляется внешнему… внешним… ну, вторжению сопротивляется.
Леонидас вздрагивает, словно очнувшись от мыслей, и недобро смотрит на меня.
— Плохо, Арсеньев.
— Да где «плохо»?!
Он молча разворачивается и идёт к своему столу. Телефон не утихает, и хочется швырнуть его в Леонидаса. Почему «плохо»?
— Что такое необратимая реакция? Гордейко, фас.
Олеся пускается в объяснения. Говоря, она посматривает на Валентина, словно доказывает своим ответом какую-то настоящую, единственную правду. Слушает ли её Валентин? Не уверен: взгляд жёлтых глаз пронизывает окно и как бы пытается испепелить похоронную процессию.
Мой телефон вибрирует, нудит, гундит, скачет в нетерпении, и я на ощупь сбрасываю вызов. Метель усиливается, скрывает и дорогу, и кладбище, и только вершина холма — могилка да деревья — мутно чернеет вдали. Будто маяк в снежной пустоши. Странный, пугающий, зловещий маяк.
Шабаш в кармане повторяется, и заряд мобильного уменьшается на одну палочку.
Валентин устало смотрит на меня: мол, этот тарарам уже и ему поднадоел. Я наклоняюсь под парту и прикладываю телефон к уху.
— Господибоже, я на…
— Добрый день? — раздаётся мужской голос.
Диана сменила пол?
— Че?.. Вы кто?
— Евгений Леонидович, меня зовут Фёдор Любжин, я менеджер NWSEAFOOD по работе с индивидуальными предпринимателями в Северо-Западном федеральном округе.
Я не знаю, что на это ответить. Какой, блин, Евгений Леонидович? Какой Фёдор? Какой федеральный округ?
— Вы некоторое время назад оставляли заявочку, — собеседник, судя по голосу, чувствует моё непонимание. — Извините, что так долго не перезванивал…
— Че оставляли?
— Сын мой… — шипит Валентин.
— Так точно, заявочка на организацию поставок.
В мыслях возникает синий ключ с надписью NWSEAFOOD на головке, затем милаха-рыбка, которая держит флажок NWSEAFOOD.
— А-а! — шепчу я. — Сорян… То есть я… Вы знаете, мне только хотелось знать, имеете ли вы связь с Северо-Стрелецком и Омском.
— Может быть, мы могли бы встретиться? Как я понимаю, вы находитесь в Сева… Све…
— Северо-Стрелецке, — заканчиваю я за него.
— Сын мой! — снова шипит Валентин. — Тебя все слышат.
— Да, так вот: наши склады в Северо-Стрелецке, к сожалению, на данный момент закрыты и передаются в муниципальную собственность, но, Евгений Леонидович, я могу подъехать в течение недели…
Синий ключ. NWSEAFOOD. Склады. В складах есть двери. В дверях есть замки.
— …и мы обсудим другие варианты. Единственное…
— Стоп.
— … предварительно мне хотелось бы…
— Стоп! В Северо-Стрелецке были ваши склады?
Собеседник прокашливается.
— Так точно, Евгений Леонидович, — с некой досадой отвечает он. — До 2012 года. Идёт их передача в оперативное управле…
— А где они? — снова перебиваю я.
Фёдор некоторое время молчит, затем растерянно спрашивает:
— Наши склады?
— Арсеньев, выйди из класса, — резкий голос Леонидаса ударяет как нож по оголённым нервам. Я дёргаюсь и больно стучусь затылком о низ столешницы.
Ай-й!
— Один момент. — Я высовываю наверх один указательный палец и повторяю в сотовый: — Да-да, склады. Какой адрес?
— Да откуда же я знаю? Поверьте, Евгений Леонидович, это не имеет ника…
Я снова перебиваю его:
— Вы не могли бы уточнить? Улица. Адрес. Пожалуйста. ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО! ПОЖАЛУЙСТА!
— Арсеньев! — гремит Леонидас.
— Всё-всё! — Я сбрасываю вызов, швыряю телефон в зубастую пасть рюкзака (ам-ам!) и выковыриваюсь из-под парты. — Соряныч.
Леонидас замер у своего стола: одной рукой оперся о спинку стула, другая показывает на дверь. Все, кроме Валентина, смотрят на меня. Кислотно-зелёные волосинки у него надо лбом слиплись от духоты, и это ощущение жара, нестерпимое ощущение спёртого, неживого воздуха передаётся и мне, опаляет лицо.
— Из класса выйди, — приказным тоном цедит Леонидас.
— Да это же мне звонят! Я виноват?
— ВЫЙДИ ИЗ…
— Я — никому не звонил. Телефон в рюкзаке. Отдать?
Взгляд Леонидаса тяжелеет, рука медленно опускается.
— К доске.
— А-м-м… Вероника Игоревна обычно меня не вызывает.
— Жизнь — боль. Или доска, или Аида Садофиевна.
Коваль присвистывает и плюхает тряпку в ведро.
— Коваленко, ещё один комментарий, и пойдёшь мыть унитазы пальцем!
Коваль хватается за гниловатую швабру, наматывает невыжатую тряпку и тычет ею в пол. По классу разлетается фонтан мутной воды, Олеся и другие девчонки в зоне бедствия верещат.
Меня оглушает гул из рюкзака. Судя по тому, что у Леонидаса под кожей будто ворочаются валуны, звонок слышат все.
— Арсеньев, выйди к доске и напиши математическую запись закона действующих масс для химического равновесия.
— Ты его чем-то обидел? — тихо спрашивает Валентин.
Я листаю учебник туда-сюда — проклятые витязи ничем не помогают, и остаётся только подняться, выйти к доске, сгрести пальцами мелок.
— Арсеньев, мы ждём.
— Можно? — Олеся бросает взгляд на Валентина и снова вытягивает руку. — Евгений Леонидович?
— Нельзя. Наш «отличник» сейчас покажет мастер-класс «Математическая запись закона действующих масс для химического равновесия», — с напором повторяет Леонидас.
Я скребу мелом по доске.
Мой сотовый гудит оглушительно, будто шмель в паутине. Леонидас подходит вплотную.
— Арсеньев, каким языком мы пользуемся в стране?
— Че?
— Евгений Леонидович, прекратите уже, — просит Валентин. — Что вы к нему пристали?
— Гапоненко, ты можешь идти домой, я уже говорил. Арсеньев, на каком языке ты пишешь?
Я приглядываюсь к своей формуле, и под кожей, меж рёбер, будто поднимаются сквозняки.
Секунды растягиваются, чёрточки сливаются в кашу, выворачиваются наизнанку.
Я нервно стираю их и начинаю формулу снова.
Телефон в моем рюкзаке гудит, кажется, ещё громче. Капельки пота покусывают кожу на спине, лицо горит.
— Дебил, — замечает кто-то.
Блинский блин.
Я стираю и пишу вновь.
— Арсеньев, ты или не стараешься, или не можешь, — холодно резюмирует Леонидас.
— Вы сбиваете.
— Ты не стараешься или не можешь?
Я нервно смеюсь и поворачиваюсь к нему. Кто-то ржёт, кто-то снимает меня на мобильник. Леонидас сложил руки на груди и смотрит: тупо, пристально, напряжённо.
— Да че вы хотите? Телефон звонит не по моей воле. Вынуть аккумулятор?
— Ты не стараешься или не можешь? — как робот повторяет Леонидас. Класс наполняется шёпотом, мобильник в рюкзаке наконец затыкается. — Тут не то что отлично, тут даже двойки нет.
Горло перехватывает от раздражения и бессилия. Мне представляются одинаковые бесцветные дни — в этой гимназии, с ЭТИМ Леонидасом, трахающим Диану; с этой дисграфией, коверкающей мои мозги. С батей, командировки которого вовек не закончатся, девицы которого не закончатся, мерзкие фотографии которого — он же опять их привезёт, опять! — не закончатся.
— Ты даже формулу написать не способен. — Леонидас стучит пальцем по доске, и мел осыпается с моих нечеловеческих, вывернутых букв.
Что-то тёмное застревает у меня в груди или горле, рвётся на волю и давит, душит, сводит с ума.
Вам никогда не хотелось, чтобы сейчас, сию секунду, за окном случился апокалипсис и превратил людей в полезные ископаемые?
— Вам какое дело, как я пишу, если ответ верный?
— Я твой классный руководитель. Я учитель. Я взрослый. Ещё доводы?
— Взрослая асцидия — это тупо мешок со ртом и анусом, — огрызаюсь я и утыкаю мел в доску. Тот переламывается, осыпается на пол. Огрызок выцарапывает «К», но толку ноль: на формуле уже не сосредоточишься, хоть закрывай глаз, хоть нет. Символы путаются, прыгают с места на место.
— Взрослость, Арсеньев, — не отвлекаться во время урока на телефон и подружек.
Буквы уходят в черно-белый расфокус, в солнечном сплетении что-то вскипает. Я хихикаю:
— «Подружек»?
— Взрослость — не одеваться как нацистский попугай. Взрослость — не щёлкать ручкой, когда просят.
— «Подружек»?!
К горлу подкатывает ответ, давит на связки.
— Взрослость — писать хотя бы по слогам, как в первом классе, — он наклоняется ко мне, — или в детском садике для дегенератов.
— ЗАТКНИСЬ НА ХЕР!
Олеся ойкает, класс заполняет глухая, ватная тишина, точно под подушкой.
— Мобыть, мне послышалось? — тихо спрашивает Коваль.
Громко и смачно шлёпается тряпка. На меня наваливается духота, обморочная слабость.
Я дёргаюсь, иду к нашей с Валентином парте, со второй попытки беру красную тетрадь, открываю рюкзак. Страницы тетради цепляются за края молнии, руки дрожат, не слушаются. Валентин тормошит верхнюю пуговицу своей рубашки, что-то спрашивает у меня. Леонидас замер у доски, все уставились на меня, и очень важно запихнуть вещи в рюкзак, не опростоволоситься перед остальными. Я с отчаянием вминаю листы внутрь.
— Ничего другого и не ждала, — холодно говорит Олеся. — С кем поведёшься…
— Рот свой поганый закрой? — обрывает её Валентин и с треском отдирает пуговицу от ворота.
Олеся пунцовеет, вжимает голову в плечи. Леонидас шагает к нам, поскальзывается на лужице воды и с грохотом валится под парту. Крики, шум. Коваль идёт к Валентину, Валентин вытаскивает изо рта жёлтый карандаш и что-то говорит ему, но я уже не слушаю — переступаю копошащегося Леонидаса и направляюсь к двери.
— Арсеньев, — голос Леонидаса дрожит от гнева, — ты осознаешь последствия?
Меня трясёт от волнения, от напряжения, от взглядов, которые лупят, будто пощёчины. Все силы уходят на то, чтобы скрыть, запрятать эту дрожь внутри себя и я молча открываю дверь.
Поворачиваюсь.
Олеся плачет. Коваль нависает над Валентином, а нелепый, зелёноволосый Валентин смотрит в парту — с болезненной улыбкой, будто до последнего хочет избежать ссор. Леонидас барахтается на мокром полу.
До чего же он бесит.
Как хоббит. Знаете, из той книги о кольце и драконе. Только этот хоббит в нужный момент не проснулся, не побежал за гномами и волшебниками — он остался в норе под холмом. И прошло до хрена лет. Он постарел в никому не известном Северо-Стрелецке, пишет несуразные песни, трахает недоучившуюся гимназистку и преподаёт химию дебилам вроде меня.
Жалкий хоббит.
Хоббит, мёртвый внутри.
Я могу сказать это.
Я могу назвать Леонидаса при всех педофилом.
Я могу уничтожить его.
Только зачем?
Я поправляю рюкзак на плече и выхожу из кабинета.
Меня снова окружают рёбра обрешётки. Гниловатые обои прячутся в тенях; в нос проникают запахи побелки и сырости, молочно-белым светятся окна в торце. Будто я иду не по коридору гимназии, а по живому организму, с которого живьём содрали кожу, — иду в сумеречном, нездоровом сне.
Позади металлически щелкает дверь. Рефлекторно я вцепляюсь обеими руками в лямку рюкзака и ускоряю шаг. Между лопаток возникает неприятное, зудящее ощущение.
— Сын мой, ничего не забыл?
Ноги по инерцию несут вперёд, и лишь усилием воли я останавливаюсь и оборачиваюсь.
— Че?
— Кислота и мыло, — напоминает Валентин. Голос его дрожит, пальцы, которые вытирают что-то темно-красное под носом, тоже дрожат.
Кровь?
Коваль ударил его?
Что за жесть?
— Ты норм? — неуверенно спрашиваю я. — Вулкан?.. Да, сделаем вулкан. Только…
— Только нагуляешься с Дианой?
Он правда назвал её по имени?
Вы тоже слышали?
— Нет. Не в этом дело.
— Тогда чего сбегаешь?
Я развожу руками. Рюкзак соскальзывает с моего плеча и гирей повисает на локте.
Валентин протягивает руку между рёбрами обрешётки и с лёгким треском отрывает желтовато-зеленоватый кусочек обоев. Роняет на пол. Так, будто не держит меня, — иди куда хочешь. Некоторые люди молчат очень многослойно.
— Сын мой, не надо много смелости, чтобы давать обещания. Сложности начинаются потом.
— Пфф, — полуфыркаю, полувыдыхаю я и надеваю рюкзак обратно.
Не знаю, что сказать. В класс не вернусь, это точно. Спешу я куда-то ещё?
Не особо.
Круто ли забубенить вулкан? Риторический вопрос.
— Мы… мы можем, ну… — Валентин качает головой, отрывает ещё кусок обоев. Лоскутки желтоватой бумаги с мягким шелестом падают на пол. — Вместе с ней… ну, вулкан. Она ничего, когда, ну, не обжирается мухоморов.
Валентин правда сказал о Диане что-то хорошее?
Я не ослышался?
— Господа ученики, — раздаётся гундосый голос за моей спиной. Воздух наполняет приторный запах духов. — Почему я вижу вас вне класса во время урока?
Глаза Валентина расширяются, он прячет очередной кусок обоев за спину.
Я поворачиваюсь к Аиде Садофиевне и двум полицейским. Платье на директрисе отливает темно-бордовым, и жакет тоже темно-бордовый, с типичным для оконных штор узором. Над ключицей колышется циклопическая розовая бутоньерка; толстые руки Аиды Садофиевны вцепились в стопку разноцветных папок. Обычно прилизанные волосы взлохмачены. Взгляд стеклянный, словно где-то она не здесь. Не здесь и не сейчас. Полицейские идут тяжело, нагруженные автоматами и бронежилетами.
Я подвисаю на несколько секунд, ошеломлённый этой картиной, раздавленный ею до состояния амёбы, затем прочищаю горло и сиплым голосом объясняю:
— Евгений Леонидович послал за мелом.
Валентин бросает на меня хмурый взгляд и отвечает, что шёл в туалет.
— И воркуете вы тут совершенно случайно?
Аида Садофиевна приближается к нам и перехватывает папки одной рукой. Кажется, только в этот момент директриса наконец-то вглядывается в Валентина, потому что глаза её выпучиваются, а лоб вспахивают морщины.
— Валентин?.. С носом что? С волосами? Господи!
— Ищу новый образ. — Валентин демонстративно выпускает кусок обоев, и тот с хрустом, с обломками штукатурки шмякается на пол.
Аида Садофиевна оглядывается на полицейских, на меня, будто спрашивает: не сходит ли она с ума?
— Валентин, я не хочу сейчас никого воспитывать, но тебе следует привести себя в порядок и проявить больше уважение к твоему дедушке.
— Простите?
— Тебе стоит сейчас быть на похоронах. Почему ты не на похоронах?!
Валентин не отвечает, только смотрит на Аиду Садофиевну со злым удивлением.
Из кабинета доносится приглушенный голос Леонидаса, шаги. В животе у меня всё напрягается, и только из-за двух полицейских я не рву с места.
— Так или иначе, тут приехали насчёт твоего дедушки, — продолжает, словно опомнившись, Аида Садофиевна. — Будут всех старшеклассников опрашивать, и ты… тебе надо кое-что знать.
Она замолкает в явной нерешительности и смотрит на полицейских. Один из них наклоняется к ней, что-то басовито говорит.
Я слушаю их бормотание, а мысли закручиваются в невидимый водоворот.
Полиция нашла ляс Дианы?
Полиция отследила мой звонок в скорую?
Диана?
Звонок?
Ляс?
ЧТО???
Так и не закончив фразу, директриса мягко берет Валентина за плечо и уводит прочь по коридору. Полицейские направляются следом.
— А туалет?.. — спрашивает Валентин.
— Сначала нам нужно тебе кое-что сказать.
Аида Садофиевна открывает пустой класс и кивает, мол, заходим. Первыми идут полицейские, Валентин оглядывается на меня с отчаянием, будто просит помощи. Но что я сделаю? Они же на его стороне.
Так?
— Мне надо в туалет, — твёрдо говорит Валентин, вырывается из дверного проёма и топает к белой двери с надписью «М». Аида Садофиевна только всплёскивает руками.
— Арсеньев, забыл, где мел? — громко спрашивает она, когда Валентин скрывается в сортире.
— С-сорян. Задумался.
Я пячусь, с трудом разворачиваюсь, и лестница неумолимо приближается, ластится под ноги треснутыми ступеньками.
Сколько у меня минут?
Или секунд?
Я срываюсь на бег и проношусь мимо рабочих в грязно-синих комбинезонах, ныряю в фиолетовую раздевалку.
Потянуть жёлтый пуховик с крючка «его высочества [Дерьмо]голового». Дёрнуть сильнее, когда он не поддастся; дёрнуть ещё раз, второй. Посрывать чужие вещи, как виноград с веточки, и с треском, с щепками выломать полку. Одеться.
— Что за шум? — Охранник Саня появляется у выхода из раздевалки. — Что за шум, говорю?
Меня обдаёт прогорклым запахом сигарет.
— Евгений Леонидович попросил выбросить мусор.
Я показываю на деревяшку с крючками. Саня явно ничего не понимает.
— Разрешение?
— У Евгения Леонидовича.
Я подныриваю под его руку, перепрыгиваю турникет и вырываюсь из духоты гимназии в свежий, морозный воздух.
— Эй! У себя дома, что ли? Мне что, самому… — конец фразы обрывает дверь, которая скрежещет и захлопывается на доводчике.
Снаружи на меня накатывает смесь разочарования собой и страха. Лицо обгрызает снежная крупа, с неба просеивается пустой, тусклый свет.
Я на автомате прохожу аляповатую клумбу из тележного колеса и снова оглядываюсь на двери главного входа.
А если вернусь? Попытаюсь всё объяснить Валентину и…
И поговорю с полицией. Тоже… Попытаюсь.
Ха-ха.
Там сидит мой класс. И Аида Садофиевна. И Леонидас.
Я зажмуриваюсь, с грохотом толкаю калитку в ограде и швыряю деревяшку с крючками в дренажную канаву.
Метель укрывает молоденькую траву дырявым белым одеялом — так, что видны лишь зелёные космы, которые дрожат на фоне снега. Будто та болезнь, алопеция, когда человек лысеет неровно, и у него торчат островки волос.
У Дианы было похожее, когда она решила в детстве самостоятельно подстричься. Казалось, общипали ежа.
Диана.
Господи, Диана, что же ты наделала…
Что я наделал?..
Я достаю телефон и набираю её.
Гудок. Второй. Третий. Ветер усиливается, парусом надувает куртку. Округу скрывает белая пелена, и пальцы деревенеют от мороза.
Очередной гудок сменяет гул и визг ветра. Ледяной мобильник обжигает ухо.
Ответа нет.
— Т-ты здесь? — хриплю я, едва переступаю порог квартиры. От бега по лестнице жарко, лицо горит, глаза залепил снег, и до сих пор не хватает воздуха. — Ди… Диана?
Утробно булькает унитаз в туалете, и снова воцаряется тишина. Я проверяю телефон: никаких пропущенных, только чат класса в «Почтампе» забивают сообщения. Они залепляют экран наклейками, словно хлопья снега, и до усрачки страшно открыть хоть одно.
— Ау!
Я жадно глотаю очередную порцию кислорода, и, не снимая ботинок, топаю слякотью через джунгли ковролина: заглядываю в свою комнату, затем в ванную.
— Диана?!
Нет этой припадочной и на кухне, где тускло светит окно, и бледные тени занавесок замерли, будто в оцепенении. За ними царит Северо-Стрелецкая хтонь: сереет небо, сереют панельки, сереет море между ними. Двор занесло снегом, и чёрная собака беззвучно бежит мимо припаркованных машин.
Тихий, безнадёжный, апокалиптический мир.
Я сажусь, тяжело дышу, потею в куртке. К светло-бирюзовой скатерти придавило тарелкой розовую записку. В детстве мы — я, Вероника Игоревна, батя, Диана — всегда оставляли друг другу такие и рисовали там смешные рожицы. Или я уже говорил?
Сейчас рожиц нет, а на синей тарелке приютились два бутерброда — с пахучим сыром и черным хлебом без корочек. Я боязливо поднимаю её и вытаскиваю бумажку.
У записки замялся уголок. Фраза короткая; почерк Дианы аккуратный, почти каллиграфический. Черные чернила лежат густо, жирно, как от маркера, но смысл доходит с трудом — сквозь раскардаш букв и нарастающий страх.
И ты мне.
Странно, будто прощальное письмо.
«Удачи».
Так говорят, когда расстаются ненадолго, но Диана так не говорит никогда.
Телефон в кармане вибрирует, и я быстро, не смотря на экран, принимаю вызов:
— Д-Диана?..
— Я посмотрел по нашей базе.
— Кто это?
— Мы говорили сегодня, Евгений Леонидович.
— М-м-м… — мычу я, пытаясь собраться с мыслями.
Фёдор. Рыбный концерн. Синий ключ.
— Вы просили уточнить информацию по нашим складским помещениям. Хотя, честно говоря, не вижу, как это поможет… В общем, мы арендуем площади в трёх зданиях. Так… Приморское шоссе, пятнадцать. Пятая линия… тут или опечатка, или… Стоит восьмёрка, а перед ней знак доллара. Я могу уточнить, но на это уйдёт время. Пятая линия, восемь или восемнадцать, наверное. Или двадцать восемь? Ну и Рябиновая аллея, три.
Что-то со скрежетом проворачивается в мозгах: Пятая линия, оранжево-зелёный. Оранжево…
«Поморские аптеки».
Стопка оранжево-зелёных купонов на скидку.
Ты часто ходишь куда-то. По дороге заглядываешь в аптеку. Покупаешь лекарства, получаешь купон. Заглядываешь снова, получаешь ещё один купон. И ещё один. Ты очень часто ходишь в это место. В закрытый несколько лет склад.
— Спасибо, я перезвоню.
Несмотря на возражения Феди, я завершаю вызов, хватаю чайник, наливаю воды. Наливаю в чашку, мимо чашки, мимо стола — себе на ноги — чертыхаюсь и долго, жадно пью. Рот немеет от холода, в желудке тяжелеет.
Я вытираю подбородок и смотрю на бутерброды с сыром. Хватаю один, другой, заглатываю, и меня придавливает жалостью — не то к Диане, не то к самому себе.
Где ты?
Тебе некуда идти, кроме той каморки в Афгане. Неподалёку от склада, неподалёку от двери для синего ключа.
Чёткая, страшная мысль: Диане в самом деле больше некуда идти.
Задыхаясь от быстрой ходьбы, я влетаю в ледяную конуру Дианы. Играет тяжеляк из Nokia, пахнет парафином. Гирлянда не работает, как и в прошлый раз, а белый матрас скорчился, сгорбился у окна. За окном темнеет кирпичный пакгауз — вытянулся глухой стеной и закрыл собой небо, дорогу, забор.
В тенях шевелится призрачный силуэт.
— Диана? — зову я, еле-еле справляясь со сбившимся дыханием.
Определённо, она. С иссиня-черными волосами, в которых блестит паутинка, в линялой чёрной футболке, лиловых шортах и малиновых носках. Копошится в вещах и сваливает их в полосатую зелёно-синюю коробку из-под обуви.
— Че ты творишь?
Не слышит. Я касаюсь костистого плеча Дианы, и она испуганно вскакивает, прижав руку к груди. Ладонь её делит красную надпись на футболке («Как обычно, всё клубнично») ровно по запятой.
Постепенно в чёрных глазах Дианы, полускрытых тенью и чёлкой, проступает узнавание.
— Чел! Я чуть кирпич не отложила!
— Да я сам чуть не отложил!
Диана убавляет громкость телефона и выгибает бровь.
— А?
— Сам чуть не отложил! В гимназии полиция, ты не отвечаешь, дома тебя нет…
— Ты настоящий? — Диана осторожно касается моего лица. Будто снежинки падают на щеку. — Ты не снишься?
— Ау! Полиция!
Проходит секунд двадцать, прежде чем Диана оглядывается, будто осознав реальность происходящего, и задумчиво возвращается к коробке.
— Иногда мне кажется, я сплю. Или застряла в каком-то лимбе. И все остальные, они тоже… как бы застряли.
— Ты буддизм приняла? Или слово «полиция» имеет другой смысл?
— Помнишь, ты говорил… думал, меня убили?..
— Диана! Блин! Какое это… значение? Это была другая девушка!
— Ты уверен?
От слов Дианы мне дурнеет. Тем временем она стаскивает гирлянду со стены, сворачивает и, как баскетболист со штрафного, навесом, закидывает в коробку.
— Да можешь ты остановиться и сказать, куда собираешься?!
— В тюрьму.
Диана закрывает коробку, хватает скотч и царапает ноготком в поисках конца. Я борюсь с желанием выхватить рулончик.
— Прижми здесь. — Она показывает на полосатую крышку, и я наклоняюсь, неохотно вдавливаю в картон указательный и средний пальцы.
— Типа в настоящую?
— Ну, типа. — Диана с треском отрывает ленту скотча и невозмутимо лепит на крышку, на бока коробки. — Ты меня презираешь. Я себя презираю. Все меня презирают. — Она машет рукой. — Полиция чего-то там делает. Всем будет лучше, если я признаюсь и закончу этот балаган. Подними, пожалуйста.
— Че?
— Коробку, говорю, подними! Пожалуйста.
Я заталкиваю подальше своё недовольство и поднимаю тяжеленную коробку. Диана заматывает её и зубами, как Годзилла, отрывает скотч от катушки.
— Не бойся, никто не поверит, что ты участвовал. Если бы ты хотел кого-то убить, ты бы довёл его до суицида.
— Че ты несёшь?
Диана машет рукой.
— Да неважно. Ставь.
Я опускаю коробку в тень Дианы и сердито оглядываюсь, точно вокруг толпятся свидетели, которые согласятся, что у Дианы поехала черепица. Изменений мало — только оклеенный скотчем выключатель прорвал слои полипропилена и опустился вниз; света не будет, даже если дадут электричество. Будто в каморку Дианы незримо проник дух её матери и всё повырубал.
— Я не презираю тебя.
Диана поднимает голову, и чёлка соскальзывает по щеке, скрывает правый глаз.
— О, и тебе безразлично, что я убила человека. И всё будет по-прежнему. «Обнимашки»?
Диана вытягивает ко мне руки, но в её взгляде и голосе столько яду, что я лишь обиженно смотрю в ответ.
— Отлично. — Диана отворачивается и снимает со стены календарь с осьминогами. — Так и думала. Вот и покатаюсь на вагончике до Колымы. Набью на груди купола, выучу «Владимирский централ». И будет за-е-бись.
Прежде чем я успеваю что-то сказать, она хлопает себя по лбу и вытаскивает из кармана монету. Протягивает.
— Чтобы не гундел про мат.
— Я знаю, от чего синий ключ.
Диана замирает на секунду, затем выковыривает из теней цветастую чайную коробку.
— Алло? Контора!
— Слышу-слышу. — Замочек лязгает, щелкает в красивых пальцах Дианы. Воздух наполняет запах ванильного ароматизатора. — Ты нашёл, от чего тот всратый ключ, который я просила выбросить. Умничка. Возьми с полки пирожок.
— Не хочешь хотя бы узнать, че он открывает?
— И прочитать ещё одно письмо? — Диана раздражённо запихивает плакаты в коробку, принюхивается. — Чел, я устала, как собака, от всего этого. За мной будто цепь волочится.
Она с металлическим щелчком закрывает крышку и вдруг опускается на пол. Дрожащая рука подпирает лоб, спина горбится, плечи округляются. Безжизненная, нечеловеческая усталость окутывает её, и лишь на тонкой шее Дианы бешено пульсирует жилка, словно не знает покоя или не может его обрести.
— Это рядом. На Пятой линии. Просто выйти и… и дойти.
Диана без выражения смотрит на меня, и я настаиваю:
— Два шага. Блин, три. А потом всё решим. Насчёт тюрьмы, Колымы и куполов.
Она закрывает глаза и долго молчит.
— Я знаю, ты не хотела. С отцом Николаем.
Диана невесело фыркает и мотает чёрной чёлкой туда-сюда. Я сажусь рядом.
— Чего же я хотела?
— Найти маму.
Глаза Дианы мрачнеют. Она прижимается к моему плечу головой, отодвигается и ударяет лбом несколько раз — будто долбится башкой в стенку.
БУМ.
БУМ.
БУМ.
Тихо играет тяжеляк из телефона, и гитарный звук, который то нарастает, то уходит в беззвучие, сплетает в мыслях образ электрического поезда.
— Мы идём на Пятую? — спрашиваю я ударе на десятом, когда сценка «Диану всё достало» надоедает.
Диана закатывает глаза и стонет.
— Знаешь тест «какое у вас тотемное животное»?
— Э-э-э… Ну?..
— Твоё — кролик-зануда.
Я смеюсь.
— Кролик-зануда при всех послал Леонидаса на… м-м, хер.
Диана вытаращивается на меня, затем фыркает и протягивает ладонь. Бледную кожу руки перечёркивает тень.
— Гони мою монету.
— Серьёзно?
— Монету, парниша. Закон един для всех.
Я со вздохом лезу в карман и достаю пятёрку. Диана победно вздымает её к потолку. Металл блестит, Диана хихикает.
— Усатого времени суток, северо-стрельчане, — сообщает тихое, вежливое радио, иссушая гитарный прибой. — Новость часа: учитель гимназии им. Усиевича, Бочаров Евгений Леонидович, арестован по подозрению в резонансном нападении на отца Николая. По данным правоохранителей, Бочаров вызвал скорую с места преступления, использовав официально зарегистрированную на него сим-карту. Свидетели утверждают, что Бочаров имел продолжительный конфликт с отцом Николаем, связанный с проживанием бывшей жены и ребёнка Бочарова в общине при Свято-Алексиевской пустыни. По неподтверждённым данным, преступник имел конфликт и с другим учителем гимназии, недавно пропавшей без вести Фролковой Вероникой Игоревной. Обстоятельства уточняются.
Телефон продолжает бубнить выпуск, пока до нас доходит неприятный смысл. А потом будто тяжёлая тень накрывает комнатку. Диана ёжится. Задор из неё уходит, лицо тускнеет, и рука с монеткой опускается.
— Новую симку он тебе дал? — осторожно спрашиваю я. Диана смотрит перед собой, ничего не видя; на скулах её выступают желваки, а между бровей разверзается морщинка.
— Он? — неуверенно повторяю я и вспоминаю конверт в подсобке. — У него документы «Башни». Ты в курсе?
Тишина звенит, фонит, свистит в ушах.
— Это я просила помочь, — с трудом выговаривает Диана и вдруг прижимается ко мне — по-детски, как испуганный малыш-коала. Я замираю в приятном смущении: ощущаю всю её тёплую тяжесть на себе и не знаю, что с ней делать.
— Чел?
— А?
— Ты же мне не снишься?
В конце Пятой линии, как и обещал купон из сумки Вероники Игоревны, светит оранжево-зелёным вывеска: «Поморские аптеки». Витрины её странно пусты, лишь в одной поблёскивает инвалидная коляска.
Мои внутренности натягиваются тугой струной не то в предвкушении, не то в предчувствии.
Удачи?
Беды?
Работник аптеки пахнет тушёными овощами и сосисками. Он смутно припоминает Веронику Игоревну по снимку, но больше ничего не может сказать — ни когда та была, ни что покупала, ни где этот проклятый дом с NWSEAFOOD.
Я выхожу на улицу, оглядываюсь в поисках Дианы. Пылают фонари, бледно-золотистые на фоне синеющего неба. Ржавеют решётки, обваливаются заборы, и окна щерятся разбитыми стёклами.
В тишине, в мягком полумраке скрипят старые качели. Синяя и красная краска на них облупилась, железо изъела ржавчина.
Скрип усиливается, амплитуда качелей растёт. Когда я приближаюсь, Диана зависает параллельно земле и с воем петель обрушивается обратно — чтобы зависнуть снова, уже с другой стороны; чтобы «словить невесомость».
В груди у меня ёкает: Диана сейчас сделает это — закрутит «солнышко», как в детстве. Раньше я всегда боялся, что она раскачается так сильно, что уже не остановится и будет вертеться, вертеться, размытая в диком вихре, счастливая, бешено-весёлая. Словно обезумевшая комета. Раньше я боялся, а теперь мне хочется, чтобы это случилось, и Диана приседает, прокручивается вокруг перекладины — один раз! Другой! — а на третьем неловко спрыгивает вниз. Сиденье летит ей в затылок — страшно, быстро, с ужасающей силой, — но я успеваю схватить качели. Петли лязгают, плечо больно рвёт в суставе, шершавый металл дерёт кожу с ладони.
Чёрные глаза Дианы отражают тающий закат. На щеках вспыхнул румянец, на губах гаснет улыбка. Будто она хотела, чтобы эти качели проломили ей голову. Будто это очень-очень весело.
— Диана, блин!
— Чего?
— Ничё! Аккуратнее!
Я сердито массирую убитое плечо и пересказываю разговор с фармацевтом.
— И как мы тогда найдём твой склад? — спрашивает Диана. Она поднимает лицо к небу, прикрывает веки и втягивает носом воздух. Чуть улыбается, будто почувствовала запах весны.
«Твой»?
Что это вообще, блин, значит?
Я смотрю на другую сторону улицы, где со стены свисает на проводах полуоторванная табличка адреса.
5-я
ЛИНИЯ С.Р.
22 << 24 А >> 26
Солнце почти село. Снег больше не идёт, и воздух цепенеет, словно в предсмертной одури, наполняется колкой свежестью. В квадратиках окон отражается градиент неба: от бледно-розового к бледно-золотому.
— Пошли, — отвечаю я наконец и топаю налево — через парад грязно-серых бетонных заборов. Они поросли колючей проволокой и напоминают галерею мрачных картин из ржавчины, теней и песка. За этой печальной выставкой громоздятся багровые пакгаузы и темно-коричневые бараки — одноэтажные, с выбитыми стёклами. И снова ржавчина, тени, песок. Граффити-надписи в духе «весна спасибо было круто», объявление о скупке металлолома, граффити-рисунок с гибнущей в огне феей.
Номеров на домах нет.
Диана пинает двери, я дёргаю за ручки, но в большинство зданий не войти.
Забыто.
Мертво.
Заколочено.
В группу одноэтажных строений ведут широкие и высокие, как для великанов, ворота. Справа от них взгромоздился дом трёхэтажный, и висит на нем памятная табличка Павлу Николаевичу Гаврилову. Павел Николаевич печально смотрит на строительный мусор у здания и молчит.
Мы доходим до начала улицы, затем направляемся обратно. Гудит ветер, сковывает холодом лицо и приносит редкие снежинки. Диана топает им навстречу, и взгляд черных глаз упорно, плугом, вспахивает асфальт.
— Чел, мне надо к ментам.
Ветер дует и дует, и щеки у меня немеют.
— Ну да.
— Не знаю… Чтобы всё закончилось?..
— Угу, — мычу я и смотрю на дом за спиной Дианы, у которого громоздится строительный мусор. В сером месиве извёстки, балок, арматуры и картона дрожат на ветру вкрапления голубого и красного.
В груди ухает, я приглядываюсь, затем подхожу к Диане и поворачиваю на сто восемьдесят градусов. Вывеска и в самом деле там. Не на стене дома, как ожидаешь от приличной вывески, не на двери и не на воротах — голубая рыбка с красным флажком NWSEAFOOD барахтается на гребне волны из силикатных кирпичей. Будто неведомый левиафан захлебнулся в техногенном море.
Мы осторожно проходим в промёрзший подъезд. Под ногами хрустит каменная крошка, впереди вздымается в никуда бетонная культя лестницы. Есть начало пролёта, есть конец, а между ними — бездна.
— Ну, в жопу, — говорит Диана и демонстративно складывает руки на груди. — Я туда не полезу.
— Лады.
Я закатываю рукава.
— Чел, мне правда надо к ментам.
— Слышу.
Я подпрыгиваю и хватаюсь за шершавую арматуру. Пыль и камешки сыплются на лицо, пальцы и куртка обдираются о бетон. Кряхтя и отплёвываясь, я затаскиваю свою тушу наверх. Лестница изгибается на девяносто градусов и подводит к двустворчатым деревянным дверям. Бежевая краска на них облупилась, вместо замка чернеет цилиндрическое отверстие.
— До фига интересная прогулка, — замечает внизу Диана. Она подходит ближе, и в дыре показывается бледная мордашка, обглоданная тенями. Чёрная чёлка накрыла правый глаз и превращает хозяйку в симпатичного пирата.
— Подпрыгни. Я вытяну.
— Я тебе кузнечик, что ли?
— Окей, торчи там.
Я показываю букву V указательным и средним пальцами и топаю к двери. Мусор хрустит под ногами, сзади доносится сердитое бормотание. Что-то шуршит, грохает. Диана кряхтит, Диана мычит, и я возвращаюсь — помогаю ей вылезти наверх и отряхнуться. Она исподлобья косится на меня, стирает с лица белёсую пыль, и мы направляемся к дверям.
Скрипят петли, каменная крошка скрежещет между полом и деревом, и меня будто силой затягивает в тёмный, душный коридор. Я достаю ключ и на ощупь нахожу ближайший замок.
Не подходит.
— Включи дебильник, — прошу я.
Я иду от двери к двери: не та, не та, не та… Диана плетётся следом, светит телефоном и нетерпеливо постукивает мысом ботинка по полу. Коридор поворачивает буквой Г. Люминесцентное сияние мобильника обволакивает культю лампочки, которая свисает с потолка, и темно-синюю дверь рядом.
Пульс взрывается в ухе, будто на меня несётся чугунный поезд. Коридор сжимается, ноги тяжелеют. Дрожащей рукой я вставляю ключ, поворачиваю… замок с металлическим скрежетом открывается.
— Подошёл? — спрашивает сзади Диана. — Подошёл? Или так и было?
Я с опаской толкаю дверь: клеточки армированных окон сцеживают бледный свет на столы с банками и колбами, на громоздкие шкафы. В нос ударяет солоноватый запах.
— Типа того, — неуверенно отвечаю я.
Диана отталкивает меня и вбегает в помещение. Сутулая фигурка то пропадает, то появляется за центральными стеллажами, и синие отсветы телефона прыгают по стенам неоновыми демонятами.
Мои ноги будто сковало. Я вижу в полумраке корзину с грязными бахилами, вижу смутно знакомый синий прибор. За толстыми армированными окнами неровно гудит ветер, гнётся тень дерева.
Это лаборатория. Настоящая лаборатория, которая нашла приют в руинах склада.
Я с трепетом переступаю порог. Из темноты материализуется дистиллятор, и вытяжной шкаф, и центрифуга, и — господи! — стайка красных газовых баллонов, по которым я, не удержавшись, стучу. Звон металла резонирует в стеклянной посуде вокруг, солоноватый запах нарастает.
Лаборатория. Охренеть.
О которой никто не знает.
ЛАБОРАТОРИЯ.
Волосы у меня встают дыбом.
— Ты помнишь статью?
Диана не отвечает. Она замерла у второго вытяжного шкафа, на котором желтеет значок яда, и бездумно переставляет склянки. Те жалобно дребезжат и мерцают синим в свете мобильного.
— Насчёт аккумуляторов. Помнишь?
— О господи…
— Ты понимаешь, че это значит? То есть я не знаю, чем именно она тут занималась, но анонимные исследования, ионные жидкости… эта лаборатория!.. — слова вырываются из меня с облачком восторга, будто развитию аккумуляторной промышленности помогал я сам, а не Вероника Игоревна. — Ты понимаешь?
— В жопу.
Меня коробит её резкость.
— Ты… ты че?
Диана с трудом берет со стола пятнадцатилитровую глиняную банку — из тех, что используют для слива отходов, — и приподнимает.
— Откуда всё это?
— М-м-м… — Я прикрываюсь ладонью от света телефона. — Из королевства гигантских банок?
— На какие деньги это куплено?
— Королевские?
Умом я понимаю, но вслух изображаю тупость. Да, надо очень много лет и очень много денег, кредитов и долгов, чтобы создать такую лабораторию. Да, Вероника Игоревна не Рокфеллер. Да, Диане пришлось нелегко, но сам факт, что человек в одиночку, сам…
— «Королевские»? — Диана шагает ко мне. — Она собрала тут себе чуть не андронный коллайдер, а я… они потом звонят и говорят, я буду у них подстилкой, пока не отработаю; они присылают фото могилы с моим именем. Ради этого?
— Ладно, сорян. Глупая шутка.
— Всё, не хочу. — Диана дёргается и с грохотом ставит банку на место. — Пойдём. Хватит с меня.
— Да погоди ты…
— В жопу! — обрывает она и идёт к выходу в коридор, доставая сигареты, зажигалку. — В жопу эту дуру с её тайнами.
Я отнимаю зажигалку.
— Вот только дымить не надо, а!
Диана, будто не замечая, открывает пачку — пустую, — вертит туда-сюда и зло швыряет прочь. Пачка японским камикадзе таранит аптечку на стене, шмякается на пол.
— Че ты вспыжилась? — спрашиваю я. — Давай для начала осмотримся. Потом решим, че делать.
Звуки шагов замирают за стеллажами.
— Чел, я иду в ментуру.
— Пфф! Мы же нашли это место.
— В моих словах чего-то непонятное? В жопу эту тупую суку. В жопу эту тупую суку. В жопу эту тупую суку. В жопу эту тупую суку. В жопу эту тупую суку. В жопу эту тупую суку. Мне по-испански сказать, чтобы ты понял?
Я нервно смеюсь и выхожу за ней в коридор. Увидев мою растерянность, она смягчается:
— Пожалуйста, блин, пожалуйста. Пойдём. Не хочу! Не хочу знать, чего с ней. То ли свалила, то ли её… то ли с ней что-то случилось. — Диана со скрипом и скрежетом открывает дверь на лестничную площадку. — Она как мираж. Страшный до усрачки. Ты приближаешься, она пропадает и объявляется ещё дальше, ещё больше пугает. Ты… Господи, чел, неужели не хочешь, чтобы всё успокоилось? Меня арестуют, тебя отпустят, и не надо будет искать НИКОГО.
— Я был там. С тобой. Ты думаешь, я смогу дальше учиться в гимназии? Жить тут? Про это ты подумала?
Диана оглядывается. Глаза её распахиваются в полумгле, как черные шлюзы дамбы.
— Нет, я же не умею думать! Для меня смерть человека, которого я ударила, — это фигня. Так, раз плюнуть. И я прекрасно сплю по ночам, и в темноте никто не скребётся мне в череп. — На лице Дианы выступают желваки. Кажется, оно сейчас лопнет от кипятка внутри, но нет, тонкие губы раскрываются, и выпускают три спокойных и тихих облачка слов: — Вместо меня. Арестовали. Невиновного.
— Хорошие люди в тюрьму не попадают.
Дверь за спиной Дианы медленно закрывается на доводчике. Скребёт по кафелю каменная крошка, осыпается краска.
— Типа пускай? — Она морщится и трёт грудь над сердцем. — Не нравится тебе человек — пусть посидит за чужое убийство?
— Ему точно не место в гимназии.
— Какая забота за общество! Знаешь чего? Хочешь искать её дальше — ищи. Я тебе зачем? На хера? Скажи, на хера искал меня? Не понимаю. Ради неё? Ради своих пятёрочек? ХА-ХА! Понравилось отличником?..
Я не выдерживаю угольный взгляд Дианы и краснею — то ли от стыда, то ли от гнева.
— Не матерись.
— Так хочется найти её, чтобы она снова сделала из тебя местного божка, и все на тебя молились, слюни пускали? Этого ты хочешь?
— Я пытаюсь тебе ПОМОЧЬ.
— Посмотри на меня, — голос Дианы нарастает и звучит зло, каркающе, некрасиво: — ПОХОЖЕ, что ты мне ПОМОГ? Похоже?!
— Успокойся, — я беру её за холодную руку, но Диана зло отталкивает меня и стонет, и снова трёт грудь рядом с сердцем. — Я не заставлял тебя никого бить.
— Типа я такая плохая? Это ты хочешь сказать? Типа я плохая, а ты такой правильный? Да? Помогающий? Заботливый? ГЕНИАЛЬНЫЙ?
Я стискиваю челюсти, чтобы не сказать лишнего.
— Я тебе — на хера? — повторяет она и опять — опять! — открывает скрипучую дверь. — На хера? Сидел бы в своей жопошной гимназии со своей жопошной химией!
— Диана, хватит!
— Чего хватит?! Чего?
— Тебя пчела как будто укусила. Почему нельзя успокоиться и…
— Потому что не могу! Я! Не! Могу! — Диана переходит на ультразвук и вцепляется рукой себе в горло, будто сейчас вырвет его. В черных глазах проступает что-то тяжёлое. — Ищи! Сказала же! Ищи, дебил хуев! Даю благословение. Купи самолёт и пиши «Я победил» в небе каждый день. Доволен?
— Счастлив! И знаешь че? Ты тогда тоже… иди. Да, иди в свою полицию! Я тоже даю благословение. Пускай нас весь город ненавидит! Злая, глупая курица, которая… которая думает только про себя!
Диана приоткрывает губы, будто хочет что-то добавить, лицо её напрягается до невозможности. Она налетает и с силой толкает меня.
— Только про себя? — металлический крик врезается в уши. — Только про себя?!
От ещё одного толчка я отлетаю назад, и в затылок что-то с ужасающей силой ударяет. Голова немеет от боли, перед глазами темнеет, и тени коридора будто оживают — двигаются, шевелятся, вытягиваются с многоголосым шёпотом ко мне. С трудом я различаю Диану — она жуткой тенью нависает надо мной, затем деревянно разворачивается, и дверь скрипит, дверь скрежещет, и Диана уходит в этот скрип и скрежет, в этот живой, бурлящий полумрак.
Знаете загадку о падающем дереве? Представьте, что оно падает на необитаемом острове. Есть ли звук? Есть вибрация воздуха, да, но где ухо, которое преобразует волны в электрические импульсы? Нет уха. Дерево упало впустую. Или вовсе не упало, потому что никто этого не видел, никто не слышал. Существует ли вообще это дерево?
Если ты делаешь что-то, но ничего не меняется, в этом нет смысла, словно мотор работает вхолостую. Жизнь проходит вхолостую. Переживания внутри, которые никому не известны и уйдут с тобой в могилу. Для мира вокруг их нет и не было. Дерево упало впустую.
И всё же я ору зачем-то:
— Идиотка!
От громкого крика череп раскалывает глухая боль, и коридор пульсирует угольно-черным.
— Идиотка-идиотка-идиотка-идиотка, — повторяю я с нездоровым смехом, повторяю и повторяю, пока не истрёпывается смысл, а язык не сплетает слова в ленту Мебиуса. — Припадочная…
К горлу подкатывают приступ дурноты, и меня пробирает животный страх: от этой тошноты, от темноты, от нестерпимого свиста в ушах.
— Курица! — выпаливаю я и вскакиваю.
Морок медлит, будто присматривается — достаточно ли ослабла жертва? — и неохотно отступает.
Я судорожно упираюсь руками в холодную шершавую стену.
— Амёба…
Коридор кружится сильнее, и я срываюсь с места. Меня шатает, вихляет, голова не понимает, куда идут ноги, но вся моя несуразная конструкция худо-бедно движется к лопнувшей лампочке и открытой настежь синей двери.
Я останавливаюсь на пороге лаборатории. Не видно ни зги — только за толстым армированным стеклом завывает ветер и гнётся, поскрипывает размытая тень.
Дерево.
Там просто дерево.
Едва я падаю на ближайший стул, желудок подкатывает к горлу, и вырывается полукряхтение-полустон — ещё не рвота, но её предвестник. Я хватаюсь за стеллаж. Он шатается, мгла вокруг пульсирует, кренится.
Мне нельзя терять сознание.
Нельзя.
Сюда никто не придёт.
НЕЛЬЗЯ!!!
Я глубоко вдыхаю едкий, солоноватый воздух, и голова проясняется. Глаза привыкают к темноте, силуэты делаются чётче.
Аптечка. Мне нужна аптечка. Нашатырный спирт или что там нюхают при обмороках.
Опираясь на столы, чтобы не упасть, я обхожу лабораторию. Через пару шагов из темноты проступает белый прямоугольник с бурым, как из запёкшейся крови, крестом. На деревянных ногах я подхожу к нему и тяжёлыми, разбухшими пальцами поднимаю металлическую щеколду.
Ни черта не видать.
Поглотаем таблетки наугад?
«Фармацевтическая лотерея Артура Арсеньева — почувствуй себя по-новому!»
Новый приступ головокружения накрывает меня, и вся лаборатория, вся её мгла, пропахшая щелочами, накреняется. Скользит прочь, будто один кадр фильма вытесняет другой.
Я с трудом отворачиваюсь от аптечки.
Окей. Поднимем ногу, толкнём вперёд, опустим. Сделаем ещё шаг. Для человека с сотрясением я неплохо справляюсь: забываю, что иду, и тупо удерживаю равновесие.
Качка постепенно стихает. Мои руки упираются в вытяжной шкаф, в эту блаженную опору; из горла вырывается свиристящее дыхание.
Аптечка.
Что, «аптечка»?
Я что-то хотел.
Помочь Диане найти маму. Чтобы эта Диана орала на меня как резаная, и вколачивала мою голову в стену.
Мне представляется это её «Я победил» — где-то на потолке, мерцающее огромными неоновыми буквами, и больше на ощупь, чем глазами, я ищу по столам и стеллажам горелку.
Стакан… холодный. Штатив… тяжёлый. Колба… с фитилём?
Меня ведёт в сторону, ноги подгибаются. Я сдаюсь и оседаю на пол. К горлу подступает рвота, в глазах сереет, и остатки нейронов-трудоголиков сосредотачиваются на горелке и руке: только бы не ослабели пальцы.
Пламя.
Да? А… да. Фитиль загорится от огня. А для этого нужны спички.
Я не без труда вспоминаю, как отобрал у Дианы зажигалку.
Карман.
Не тот, другой… что-то узкое, прохладное на конце, лёгкое. Я подношу зажигалку к лицу, чиркаю колёсиком и смотрю, как рыжие искры фонтанируют во мглу.
Блин.
Либо я что-то делаю не так, либо кончилась горючая жидкость.
Либо… я не надавил кнопку.
Сосредоточились: колесо-искра-кнопка.
Это очень легко. Три несложных действия.
Колесо.
Искра.
Кнопка.
Пыхает дымом и разгорается фитиль.
Прошёл час с хвостиком. У меня в желудке поселились три таблетки цитрамона, и головокружение проходит, но тошнота нет-нет да напоминает о себе. Впрочем, если Диана пошла в полицию, это меньшая из проблем.
Так что я в очередной раз наполняю спиртовку и продолжаю экскурсию. За окнами почернело, и заунывно, как собака, плачущая по мёртвому хозяину, завывает ветер. Я огибаю помещение по кругу, тени скользят прочь, а в голове — в противоход — вертится разговор с Дианой.
«Понравилось отличником быть, да?»
Да. Да! Понравилось. Как тебе — колошматить людей.
Синее пламя горелки дрожит, качается. Его свет вылизывает из полумрака стены, исписанные формулами, красный баллон и вентиляционную решётку за ним, которую заклеили рыжей миллиметровой бумагой. Я поднимаю с пола сигареты, что выбросила Диана, и швыряю в мусорку.
«Так хочется найти её, чтобы она снова сделала из тебя местного божка, на которого все будут молиться и пускать слюни?»
Бред. Мне, конечно, нравилось, что Вероника Игоревна высоко оценивала мои способности, но я помогаю Диане не ради этого. Ради… ради…
«Я тебе — зачем?»
Зачем?
Потому что друзья так делают, разве нет?
Я соображаю, что говорю вслух, что говорю сам с собой, и замираю. Накатывает слабость, рука с горелкой дрожит. Сквозь полупрозрачное синее пламя опять мелькает журнал исследований: бледные страницы, формулы, графики — в концентрических кругах света. Ионные плёнки, ионные слои…
Почерк Дианиной мамы портится ближе к началу года, а записи из ровных таблиц разбредаются по полям, выплёскиваются на столы, шкафы и стены — будто мысли покидали голову Веронику Игоревны на ходу, как крысы с тонущего корабля. Впрочем, с такой жизнью это неудивительно.
Я дёргаю плечом и внимательнее осматриваю самые поздние, самые плохо написанные и самые сложные для понимания записи: большей частью — вертикальные ряды цифр. Словно матрицы решений? Матрицы составов?
Как будто Вероника Игоревна придумала свою форму записи для ионных жидкостей, а я её понял.
Это странно. Очень странно. Я же не настоящий отличник, я — Франкенштейн Вероники Игоревны. Побочный продукт её работы, который самостоятельно должен быть ни на что не способен. Почему же в этой лаборатории мне всё яснее, чем на уроках Леонидаса?
Я поднимаю крышку водяного насоса, щелкаю по барометру — 732 мм. рт. ст. — и наклоняюсь к розетке у порога, заклеенной кругляшом миллиметровой бумаги. Рядом лежит петелька из синей нитки. С минуту я размышляю, есть на мне что-то синее или нет, а потом надеваю петлю на дверную ручку из белого пластика. Диаметр подходит. Когда я с лязгом опускаю ручку снаружи, нитка ожидаемо соскальзывает и планирует на пол.
В мозгах у меня щелкает. Так проверяют, приходил ли кто-то в твоё отсутствие, — в шпионских фильмах и в черно-белых детективах, но в обычной жизни я встречаю подобное впервые. Впрочем, есть и другие объяснения: петля оказалась здесь случайно или Вероника Игоревна смотрела те же шпионские фильмы.
М-да.
Я вешаю нитку обратно и направляюсь к раковине, посреди которой свалили грязную лабораторную посуду. Свалили второпях, неаккуратно, на «отвали», и солоноватый запах пробкой забивает нос.
«… каждый раз я вынуждена сбегать, бросать впопыхах свою жизнь», — всплывает в памяти строчка из письма Вероники Игоревны.
Узнала она судьбу своих исследований? Или нет? Мама Дианы успела отправить их через сайт компании, это я знаю: успела отправить наобум, лишь бы не потерялись, не пропали даром, а сама канула в небытие.
Я ополаскиваю руки под холоднючей водой.
Вероника Игоревна загрузила исследования в интернет и исчезла, а те зажили собственной жизнью где-то в Индии.
Она не видела в них смысла?
Плевала на признание заслуг?
Знала, что не вернётся?
«Наверное, слишком устала… Или понимаю, что в этот раз мне не сбежать».
Я вытираю мокрые руки о джинсы. Снаружи, за клетками армированных окон, взрёвывает ветер, и то ли от звука, то ли от студёной воды меня пробирает холод. Под ногой что-то хрустит.
Разбитое горлышко реторты. Я машинально подбираю осколки и выбрасываю в мусорку. Пинаю корзину, чтобы утрясти дребезжащий хлам, пинаю второй раз — для удовольствия — и впервые всматриваюсь. Разум и зрение состыковывают между собой детали, и я со скрежетом тащу корзину по грязному полу к табуретке. Приношу горелку от раковины, шумно выдыхаю носом и закапываюсь в барахло.
Моему вниманию предстаёт бесчисленная стеклотара и синие бахилы, и синие перчатки, — они кочуют из мусорки к свету и обратно в тень. Журнальные вырезки с графиками. Опять бахилы. Ребристый пластиковый стакан с запахом сладкого кофе и гнили.
Злость на Диану постепенно утихает, и хочется домой. Лечь на диван и… не знаю, проснуться в другой реальности.
Бахилы. Латексные перчатки. Страницы с рукописными химическими уравнениями. Я машинально кладу их в пятно света на полу. Реклама доставки пиццы Dodopizza с логотипом в виде жёлтой (и вымершей — мир её праху!) птички. Бахилы. Оригами-журавлик с цифрами на крыльях. От взгляда на него что-то неприятно шевелится в памяти и тут же пропадает.
Перчатки. Бледная (видно, в принтере заканчивался картридж) распечатка научной статьи на английском языке — она отправляется к уравнениям. Бахилы. Перчатки. Упаковка таблеток «Асентра» — белая, со светло-фиолетовым и темно-фиолетовым (и надписью «50 мг») квадратиками в левом верхнем углу. По описанию — антидепрессант.
Да уж, с такой жизнью нам всем не помешала бы пачка антидепрессантов.
Перчатки. Бумажный комок с цифрами. Бахилы. Перчатки. Упаковка из-под светодиодной лампочки напоминает формой орудийный снаряд. Жёлтый тюбик крема для рук «Ушастый нянь». Мятая салфетка с цифрами. Сперва я хочу отбросить её, затем осматриваю внимательнее. Следы красного карандаша почти стёрлись — не то «3266», не то…
Я моргаю и перебираю мусор дальше.
Снова бахилы. Блеклый рецепт на таблетки — я едва могу прочитать название. Не то Оuetipaninum, не то Oueniatinum?.. Снова перчатки. Осколки стеклянного сосуда. Ватные пластинки с запёкшейся кровью, которая при свете горелки блестит отвратительно-черным.
Я невольно отшатываюсь, но пересиливаю себя и кончиками пальцев отодвигаю эту гадость. На дне мусорной корзины лежат перчатки с запёкшейся кровью и разрезом на мизинце, шестёрка сломанных, погнутых скрепок и бледная-бледная распечатка из статьи новостного ресурса Алтайского края — тоже измазанная кровью.
В сердце будто вонзается невидимый нож, и оно бьётся мелко, беспорядочно.
Это отец Дианы.
Я смотрю на меланхоличное пламя горелки, тру лицо и пытаюсь привести мысли к единому знаменателю.
Его «зачистили»?
Мне представляется некто пугающий, близкий, надвигающийся из темноты. Ноет, затекает шея, и хочется покрутить головой.
Этот некто убил отца Дианы.
Леонидас?
Мой батя?
Да ну нет.
Кто так ненавидит Веронику Игоревну, что преследует годами? Десятилетиями?
Без особой надежды я поднимаю горелку и проглядываю страницы с формулами, иностранную статью; раскладываю на полу салфетку, оригами и бумажный комок.
На всей троице темнеют цифры.
Сквозь одурь усталости в этих строчках угадывается некое…
Я выравниваю бумажки друг под другом и веду на ними горелкой.
Сходство?
Словно Вероника Игоревна записывала один и тот же телефонный номер. Один — неполный, один с кодом и один — без.
Я достаю мобильник. Экран залеплен наклейками о сообщениях и пропущенными звонками. Батя, Валентос, Аида Садофиевна.
Только Дианы в этом списке нет.
В голове проносится наша несуразная стычка, и корпус сотового жалобно трещит в моей руке.
Ну почему всё всегда получается именно так, через жопу?
Не знаете?
Я забиваю цифры в Google-поиск и ещё больше уверяюсь, что это телефонный номер: 3439 — код Первоуральска.
То есть Вероника Игоревна хотела позвонить своей матери. Или не хотела — раз бумажки оказались в мусорке. Мама Дианы делала всё, чтобы не дать слабины, а в итоге отправила письмо, которое не дошло до адресата.
Как это по-человечески и как… тупо.
Я рыгаю кислотой и, сморщившись от запаха, перехожу в клавишный набор. Долблю указательным пальцем в цифры. Внутри, будто гейзер, поднимающийся из-под земли, нарастает следующая порция отрыжки.
Гудок.
Гудок.
Отрыжка.
Гудки звучат с минуту, ответа нет. С разочарованием я завершаю вызов, «зуммер» обрывается. Мои пальцы барабанят по бумажкам, затем снова стискивают сотовый и подносят к лицу. Правая рука методично выбивает по сенсорным кнопкам номер.
Гудок.
Гудок.
— Алло?
Сердце замирает.
Голос женщины звучит тихо, немолодо и сонно. Будто дряхлая старуха с трудом поднялась из кровати, но открыть глаза уже не смогла. Так она и стоит: в полудрёме, сопя, с накинутыми на голову и плечи шерстяным платком.
— Добрый день… вечер, я… Это Стежкина Валерия Михайловна?
— Вы номером ошиблись, — глухо, как из последних сил, отвечает женщина и кладёт трубку.
— А…
Я растерянно, разочарованно, открыв рот, смотрю на телефон. В ухе бешено пульсирует металлическая нота.
Кому ещё звонила бы Вероника Игоревна в Первоуральск?
Отцу?
Брату?
Я упрямо набираю номер в третий раз.
— Дом советов какой-то, — с лёгким раздражением отвечает женщина. — Алло?
— Сорян, это я звонил. Вы точно не знаете Стежкину Валерию Михайловну?
Собеседница неразборчиво ворчит. Я напряжённо прислушиваюсь, повторяю «алло?».
— Молодой человек! — голос женщины проясняется, будто она понимает, что легко не отвяжется. — По какому номеру вы звоните?
Я поднимаю листочек к глазам.
— «Три»… то есть нет… «Два семь», «три шесть», «два шесть». Это Первоуральск? Паучий тупик, 4? Квартира 4?
— Валерии Михайловны вашей тут нет. До свидания!
— Подождите, пожалуйста! — взмаливаюсь я и стискиваю сотовый. — Может, не знаю, она раньше жила в вашей квартире? Вы не помните? Кто-то может сказать?
— Да откуда же я знаю, кто где жил?
— Окей-окей, а не звонила с таким же вопросом женщина?
— Звонила? Не звонила? — ворчит собеседница и тяжело вздыхает. — У мужа спрошу.
Доносится стук, она шаркает прочь.
Оттого, что я сильно прижимаю телефон, болит ухо; от усталости и удара головой, как изморозь по зимним окнам, наползает дурнота. Некоторое время я держусь, но потом упираюсь лбом в прохладную стенку вытяжного шкафа. Веки тяжелеют, глаза закрываются, и меня муторно тянет вниз.
В темноту.
В разноцветные сполохи.
— А-алло! — мужской крик разрывает паутину обморока. — Не знаем мы никакую Валерию Михайловну! Что вы надоедаете?
На миг я теряюсь между дремотой и реальностью, будто в тумане. В глазах клубится серая муть, язык не слушается:
— Сорян за беспокойство, только скажите: вам взв… звонила женщина? С таким же вопросом?
— Вы там совсем обнаглели?! — орут в трубке. — Не надоедайте! Прекратите сюда зво…
— Она пропа…
— … нить со всякой ерундой! Мы ничего не покупаем и не продаём! Телевизор не смотрим! И зубы у нас — прекрасные!
— Блеск. А у нас — человек пропал, — холодно, с расстановкой произношу я. В трубке воцаряется молчание, потом мужчина растерянно спрашивает:
— Не понял?..
— Вы не понимаете, как пропадают без вести? Женщина, которая вам звонила, — я больно, до искр в глазах долблю указательным пальцем в шкаф, — ушла из дома и не вернулась. У неё осталась дочь, — мой палец снова гвоздит шкаф, — нес-совершеннолетняя. Всё ещё считаете это ерундой?
Внутри меня клокочет раздражение, рука онемела от удара, но я жду, и после долгой паузы мужчина тяжеловато прочищает горло.
— Что вы, ещё раз, спрашивали?
— Нашу поисковую группу интересует, — вдохновенно вру я, — звонила вам женщина с такими же вопросами, как у меня?
Собеседник вновь прочищает горло.
— Мы ей ответили то же самое.
— Когда? — У меня лязгают зубы. — Она ещё че-то говорила?
— Ну… — Мужчина неопределённо мычит. — На случай, если что-то вспомним, продиктовала номер.
— Будьте любезны, мне продиктуйте?
Он шумно втягивает носом воздух и просит подождать.
Снова трубку кладут, снова удаляются звуки шагов. Я тру потное, раскалённое ухо, переношу вес на левую ногу. Меня ещё мутит, в желудке поселилась пустота и тревога, и хочется в туалет. Мой взгляд блуждает по стеллажам, по армированному окну, за которым густеет ночь.
— Ааалло! — взрывает тишину голос мужчины. — Слушаете?
Я дёргаюсь за ручкой — к столу, к другому — хватаю обгрызенный карандаш и пишу, выдавливаю на стойке ближайшего стеллажа.
Девятка.
Восьмёрка.
Пятёра.
Двести двенадцать
Пара четвёрок-молний.
Единица.
Шестёрка.
Выдохнули.
— Наша поисковая группа благодарит вас!
С мягким стуком я кладу карандаш на стол и набираю номер.
Гудок. Второй.
— Ал-ло?.. — испуганно говорит Вероника Игоревна.
Сердце подскакивает куда-то в горло, но потом сознание перераспределяет обертона по нужным полочкам памяти.
Другая женщина.
— Макс, опять ты?
Другая. На заднем плане звучит «рюмка водка на столе», звенит посуда. Кто-то смеётся, кто-то подпевает. Кто-то говорит.
— Мне сказали… Странно прозвучит, но… — Я зажмуриваюсь от собственной косноязычности. — Здравствуйте! Вы звонили по адресу Паучий тупик 4, квартира 4 и спрашивали Валерию Михайловну Стежкину. Так мне сказали, м-м, в той квартире.
— Что? Говорите громче, тут… — собеседницу заглушает музыка.
— Я ищу Стежкину Валерию Михайловну! Точнее не её, а… Вы звонили с тем же вопросом в её бывшую квартиру!
— Стежкины? — повторяет женщина удивлённо.
— Я подумал, вы можете знать её! Или её родных!
Доносится взрыв смеха и тут же удаляется. Стихает музыка, стихают голоса, будто собеседница выходит из шумной комнаты, и только в ухе у меня громко, басовито ухает.
Мой пульс?
— Всё, — с облегчением говорит женщина, — я поняла. Я не совсем искала… Вы их родственник?
— М-м… Помогаю.
Перед мысленным взором появляется Диана, которая орёт: «ПОХОЖЕ, что ты мне ПОМОГ? Похоже?!» Я трясу головой, но образ не уходит и продолжает орать на меня.
— Поняла. Боюсь, скажу я вам мало. Лично я Валерию Михайловну не знала.
— А-а…
— Но случаем Валерии Михайловны я немного занималась. В ту квартиру звонила… уточнить детали. Как вам объяснить?.. Я веду подкаст по нераскрытым преступлениям.
Пульс у меня в ухе учащается.
— Типа?
Женщина тихо говорит: «Сейчас подойду» и с заметным трудом подбирает слова:
— К-как же вам объяснить? О-ох… Лучше найдите подкаст! «Несекретные материалы Марины». Есть и книга. Вбейте в поиск, быстро находит. Прослушайте, а если останутся вопросы, перезвоните. Да! Завтра днём или… Нет, лучше завтра днём, да, — голос женщины грубеет и отдаляется: — Сказала же, иду!
— Хорошо, но вы вкратце?..
— Послушайте! — на это раз жёсткие нотки достаются мне. — Здесь об этом говорить неудобно! Послушайте выпуск. Что-то не поймёте — звоните.
— Один момент! — выпаливаю я, пока она не положила трубку. — Никто к вам не обращался с такими же вопросами? Женщина?
— Только вы. Пока не забыла — из уважения к родным пострадавших я поменяла фамилии. Имена те же, а фамилия в статье не Стежкиных, а Сомовых. Со-мо-вых. Извините, мне правда неудобно!
— А…
Тишина.
«Вызов завершён»
В голове нарастает шум, будто в открытую форточку катит гул автострады. Я тупой коровой смотрю на экранчик и вбиваю в браузер «Несекретные материалы Марины».
Телефон подвисает и расплёскивает по экрану результаты поиска.
Дрожащим пальцем я тыкаю по четвертой ссылке. Поисковик переправляет меня на страницу с заголовком «Техническое обслуживание» и воздушным шаром, который плывёт в безмятежности — над закатом, птицами и морем.
РЕЖИМ ОБСЛУЖИВАНИЯ НА
САЙТ БУДЕТ ДОСТУПЕН В ТЕЧЕНИЕ БЛИЖАЙШЕГО ВРЕМЕНИ
— Бляааааадь!
Телефон с треском влетает в стену и пластиковым водопадом обрушивается на пол.
Шум в голове переходит в свист, воздух подёргивается дымкой.
Я истерично смеюсь, кружу по лаборатории. Вдоль моей траектории взлетают бумаги, как истребители с эсминца, под ноги бросается мусорка. Я изо всех сил пинаю её, бухаюсь на стул и закрываю глаза. Усталые мышцы счастливо расслабляются, меня покачивает, будто на качелях.
Ладно. Успокоились.
Ничего критичного не случится, если я подожду, пока сайт заработает. А ещё есть Apple Podcasts и Google Podcasts, и… и мой телефон не включается.
Потому что я сделал ему бо-бо. Потому что сдают нервы. Потому что Диана к этому времени уже всё рассказала полиции, и меня скоро загребут следом. За то, чего я не делал и чего уж точно не хотел.
В конце концов, разрешают же заключённым выход в интернет. Да?
Конечно!
А ещё с сотрясением нельзя спать. Особенно — в заброшенной лаборатории, куда никто никогда не придёт.
Застонав, я сползаю со стула и медленно, на ватных ногах направляюсь к двери.
Улицы черны и безлюдны, снега нет и следа. Дует холодным, зимним и безжизненным, и меня ощутимо знобит.
Через Индустриальный проспект я выхожу на Канальную, где примостился ближайший «Зачитай-ка». В умытых до блеска витринах скачут рисованные лисята — то в очках под Гарри Поттера, то с пиратской причёской в духе Джека Воробья, — а внутри светло, как в раю. У кассы зевает одинокая девушка-консультант с черными тоннелями в ушах.
— У нас нет, — сообщает она, поискав книгу Марины в базе. — Маленький тираж. Есть на складе и в филиале на площади Ленина. Закажешь?
Я пулей вылетаю из книжного и спешу на остановку. Ноги ощутимо дрожат от усталости и напряжения, в глазах клубится туман. На стене дома напротив чернеет издевательская надпись: «Иисус взошёл за нас на крест, воскрес и дал нам вечную жизнь, (а) что сделал ты?»
Не знаю. Жду троллейбус, который не едет.
Не выдержав и пары минут, я перебегаю улицу и устремляюсь к площади Ленина пешком.
По иссиня-чёрному небу мчатся клубы облаков, порывы ледяного ветра обдирают лицо и руки. Что-то внутри гонит меня и гонит, будто вот-вот закончится кислород.
Минут через тридцать я миную невзрачную протестантскую церковь, троллейбус с надписью на грязном окне «Всё будет НЕ хорошо» и сворачиваю за кинотеатр «Рассвет». Там, за этим бирюзово-белым кинохрамом, открывается центральная площадь. Нужный «Зачитай-ка» влез на её край: между помпезным — мрамор, золото, гранит — Домом культуры и серым во всех смыслах универмагом «Ёжик».
И, несмотря на столь лестное соседство, книжный закрыт.
— Нет-нет-нет!
Моё взмыленное отражение глупо хихикает и для убедительности дёргает ручку двери ещё раз.
Табличка на стекле вздрагивает, и до меня доходит, что магазин работает «ежедневно с 8:00 до 23:00».
Тем временем в зале что-то шевелится: седой мужчина завис напротив верхней полки — на верхней ступеньке раскладной лестницы. Из заднего кармана его брюк свисает длиннющая белая тряпка, одна книга зажата промеж колен; другая — под мышкой; третья раскрыта в правой руке. Он читает, вытянув губы трубочкой, прищурившись в бледном свете уличного фонаря.
На миг старый библиофил кажется видением, миражом вроде тех, что морочат головы бедуинам, и всё же моё горло исторгает сиплое: «Э-э-э?..» напополам с кислой отрыжкой.
Я лихорадочно барабаню в холодное стекло. Мужчина смотрит по сторонам, хмурится.
Когда он наконец замечает меня, я складываю ладони в жесте мольбы.
Библиофил показывает на запястье, где смутно поблёскивают часы, и дальше распихивает книги по полкам. Закончив, он вытаскивает тряпку из заднего кармана брюк, вытирает руки и направляется ко входу.
Дверь с лязгом открывается.
— И что же тебе так хочется почитать? — с лёгким сарказмом спрашивает мужчина.
На этот раз книгу находят быстро: невесомый томик, глянцевитая обложка которого щеголяет черно-белыми фотографиями жителей СССР, ВДНХ и почему-то Фиделя Кастро. В левом нижнем углу курсивом выведено «ИНТЕРНЕТ-БЕСТСЕЛЛЕР» и «САМЫЕ НАШУМЕВШИЕ КНИГИ РУНЕТА». Алым интригует название и ФИО автора.
ЗАГАДОЧНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА УРАЛЕ
МАРИНА ДЕРГИЛЕВА
Я с хрустом открываю обложку и проглядываю содержание.
ПРЕДИСЛОВИЕ…………………………………………………………………4
КОРОЛЬ ЛИР ПО-УРАЛЬСКИ…………………………………………………8
ЛУННАЯ ДОРОГА……………………………………………………………64
МЕКСИКАНСКАЯ КУХНЯ КРИМИНАЛЬНЫХ РАЗБОРОК………………86
ПАУЧИЙ ТУПИК……………………………………………………………..117
КАК НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С НЕЗНАКОМЦАМИ……………………….141
ЦЕНА ЧУЖОЙ КРОВИ………………………………………………………177
ЧАСТИЦА ДУШИ……………………………………………………………215
ЗАМУЖЕСТВО ИЛОНЫ ЕРМОЛАЕВОЙ…………………………………256
Мой пульс учащается, ладони потеют. В носу свербит от острого запаха типографской краски. Я перечитываю содержание второй раз, ибо смысл упорно не доходит до сознания. Открываю книгу на сто семнадцатой странице и разглядываю черно-белые фотографии: незнакомая женщина; тот мужчина, похожий на Фиделя Кастро. Три ребёнка, самый старший из которых больше напоминает мою Диану, чем будущую Веронику Игоревну.
Мне не хватает воздуха.
«Мы все живём рядом с опасностью, как с открытой дверью, ведущей в тёмный лес. Чаще эта безмолвная, неясная угроза нас пугает, и поэтому мы вжимаем голову в плечи и крепче хватаем сумочку, перебегая тёмную улицу. Поэтому звоним близким, если они не приходят вовремя домой, поэтому держимся подальше от парка, где, как утверждает старушка-соседка, водится маньяк.
Бывает и другое: мы «заболеваем» опасностью. Прыжки с парашютом, безумные аттракционы, гонки по встречной полосе — всё, лишь бы сердце замирало в груди. Но проходит время, и сердце стареет, и мы сами черствеем и забываем о том, что опасность существует. Уходим с головой в работу, быт и не думаем, откуда придёт беда. Будет это случайная авария? Или неприятная встреча? Или грехи наших отцов затянут нас в пучину невзгод?
История семьи Сомовых (прим.: здесь и далее фамилии участников изменены из этических соображений), возможно, никогда бы не дошла до нас, если бы не пугающие события 1994 года. Кроме того, всё складывалось так, что эта трагедия должна была затеряться во времени, в ряду столь же или ещё более ужасных случаев, которые будут терзать нашу страну в беспокойные 90-е. Словно по злой иронии, даже после 94-го судьба продолжала издеваться над несчастной семьёй — очевидцы уходили в небытие, документы следствия терялись во время переездов архива и смен начальства. Поэтому при сборе материала мне приходилось в основном руководствоваться не официальными данными, а воспоминаниями немногих живых ещё родственников и соседей Сомовых, а также автобиографическими записками «На безымянной войне» старшего следователя следственного отдела ГУВД по Свердловской области в 1994–1997 гг., Шпалова Никиты Борисовича, недавно ушедшего от нас. Памяти этого незаурядного человека, с которым мне посчастливилось встретиться в конце его пути, мне бы и хотелось посвятить историю Сомовых.
Между тем в жизни этой семьи ничто не предвещало того леденящего душу финала. И Валерия Михайловна, и её супруг, Игорь Николаевич, и их дети словно воплощали образ типичных жителей ушедшей в небытие СССР.
Валерия Михайловна окончила Ревдинское среднее профтехучилище и долгое время работала в столовой Первоуральского завода трубчатых строительных конструкций, куда попала по распределению. Несмотря на сахарный диабет, в юности она увлекалась многими видами спорта: волейбол, баскетбол, лёгкая атлетика, конькобежный спорт. Валерия Михайловна была неоднократным победителем и призёром первенств областного совета ДСО «Труд», Обкома профсоюзов работников строительной промышленности.
Фото: Сомова Валерия Михайловна на первомайской демонстрации
Валерии Михайловне к началу описываемых нами событий исполнилось 37 лет. Это была опрятная, с красивой причёской женщина. Её мужу Игорю Николаевичу, бывшему судье Первоуральского городского суда, шёл 51 год. Этот некогда волевой и жёсткий человек в 1992 году перенёс инсульт и уже два года был прикован к постели.
Фото: Валерия и Игорь (предположительно, в гостях у двоюродного дяди Игоря)
В 1975 году семья получила двухкомнатную квартиру с номером 4 в доме номер 4 (я не зря обращаю внимание на цифры, так как они ещё сыграют свою роль в дальнейших происшествиях).
Фото: дом Сомовых в 1989 году. В 2006 году, по решению муниципальной администрации, здание снесли, а на его месте построили новый жилой комплекс
У пары было трое детей. По общему мнению (и эта версия проглядывает в дошедших до меня документах следствия), Сомовы до описываемых событий были образцовой семьёй.
Фото: Тамара (17), Максим (6) и Зинаида Сомовы (11)
Всё изменилось 12 июня 1994 года, когда Валерия Михайловна позвонила в районное отделение милиции, сообщив о преследовании. По словам женщины, её семью уже несколько недель осаждал некий Савицкий Анатолий Кириллович.
Валерия Михайловна, по воспоминаниям участников следствия, была в сильном возбуждении: она не пустила приехавших сотрудников милиции ни к Игорю Николаевичу, ни к детям, мотивируя это тем, что все в семье напуганы визитами Савицкого. На вопросы, применял ли Савицкий силу, Валерия Михайловна давала противоречивые ответы.
К подозреваемому был направлен наряд милиции, который обнаружил весьма угрюмого, нелюдимого и разъярённого появлением правоохранителей молодого человека. Впрочем, его можно было понять: вскоре выяснилось, что ситуация имеет как минимум ещё одну трактовку.
Тут необходимо сделать шаг назад и рассказать о семье Савицкого.
Фото. Савицкие Анатолий и Наталья на концерте в доме культуры п. Змеевки, 1978 г.
Наталья Савицкая (р.1959), его супруга, получила профессию театрального режиссёра, но, не имея возможности работать по специальности, пробовала себя на разных должностях, в частности, кочегара. Была арестована в начале 1985 года, а 11 марта Свердловский областной суд уже рассматривал её дело.
Председательствовал не кто иной, как Игорь Николаевич Сомов. Савицкая обвинялась по ч. 1 ст. 190 и ст. 196 УК РСФСР. По ч. 1 ст. 190 ей инкриминировались участие в издании журнала «Женщины Урала», по ст.196 (использование поддельных документов) — подделка подписи в трудовой книжке. Свидетелями выступали Крапова (она подделывала подпись в трудовой книжке Савицкой) и Маслякова — начальник Савицкой по работе, давшая ей хорошую характеристику.
Савицкая частично признала себя виновной и была приговорена судом к 4 годам лагерей общего режима, где скончалась за несколько месяцев до истечения срока.
Сейчас подобные обвинения кажутся нам чудовищными пережитками советского времени, но в то время к ним ещё относились серьёзно. Так вышло, что приговор жены оказался одновременно приговором мужа: для некогда перспективного учёного-химика неожиданно закрылись многие двери. От Савицкого отвернулись друзья, знакомые, родные. Последней каплей стала смерть Натальи.
Молодой человек долгое время боролся с утратой и пытался восстановить репутацию семьи. Начавшаяся перестройка привела к отмене несправедливой ч. 1 статьи 190, но разрушенной жизни не вернула. Получив в январе 1994 года очередную отписку от официальных инстанций, Савицкий начал искать виноватых и, видимо, использовал незаконные пути, чтобы узнать, где проживает Игорь Николаевич. Молодой человек утверждал, что не планировал никаких угроз или нападений, он лишь хотел, чтобы Игорь Николаевич признал несправедливость приговора.
Учитывая взрывной и недружелюбный характер Савицкого (эти черты позже не раз упоминались в документах и в воспоминаниях очевидцев), легко поверить в такой необдуманный поступок. Можно понять и Валерию Михайловну, которая не отнеслась с пониманием к гостю. Более того, согласно версии Савицкого, Валерия Михайловна вела себя с ним так, будто это он был осуждённым, а не его супруга.
Сотрудники милиции оказались более благосклонны к молодому человеку и ограничились настоятельной рекомендацией: оставить семью Сомовых в покое и жить дальше. Учитывая трагический исход, правоохранители ещё не раз и не два пожалеют о своей доброте.
А события последовали уже через несколько дней, когда Валерия Михайловна заявила об исчезновении Тамары. Женщина настаивала на причастности к этому Савицкого, к чему милиция отнеслась с понятным из предшествовавших событий скепсисом. Впрочем, вскоре скепсис сошёл на нет: оказалось, что соседи Савицкого видели, как несколько дней назад (именно в день исчезновения) к нему приходила девушка, по описанию очень похожая на Тамару.
Милиция потребовала от Савицкого объяснений, но обозлённый молодой человек вновь проявил себя не самым благоразумным образом, с гневом и оскорблениями встретив намёки на причастность к исчезновению Тамары. Он демонстративно отказался отвечать на вопросы, и было принято решение доставить его в отделение милиции.
Отдадим должное правоохранителям: они не стали зацикливаться на самой очевидной версии пропажи Тамары и прорабатывали другие варианты. Так, одна из её школьных подруг рассказала о заброшенном бараке, куда Тамара порой отправлялась, убегая из дома. Стало понятно, что подобное случалось не единожды. Одновременно это было первым звоночком того, что отношения между членами семьи Сомовых не так благополучны, как казалось.
Явившись в барак, указанный подругой Тамары, милиция и в самом деле обнаружила пропавшую девушку. Она страдала от переохлаждения; на теле её имелись следы ударов и ушибов, ногти были обломаны до основания. Тамара отказывалась объяснять, кто её избил, или почему она не приходила домой. Не было ясности и в том, почему девушка в разговоре с правоохранителями встала на сторону Савицкого и утверждала, что Валерия Михайловна наговаривает на него. Несмотря на явное нежелание Тамары возвращаться домой, её доставили в квартиру Сомовых. Савицкий был отпущен. Казалось, имеет место обыкновенное недоразумение.
На несколько дней всё успокоилось, но потом странные события получили продолжение. Неизвестный человек без какой-либо системы, в любое время, начал звонить Сомовым и повторять цифру 4. Валерия Михайловна сообщила об этом в милицию, в очередной раз обвинив Савицкого, но ясности это не принесло. Так, голос звонившего Валерия Михайловна описывала сначала как низкий и хриплый (что совпадало с характеристикой голоса Савицкого), затем заявила, что он звучал как баритон. Иногда человек переходил на чересчур низкие или высокие ноты, иногда шипел, иногда вовсе молчал, что пугало Валерию Михайловну куда больше.
Когда милиция отправилась к Савицкому, сотрудники обнаружили, что молодого человека нет дома. Уже несколько дней он не выходил на работу, местонахождение его оставалось непонятным.
Обстановка становилась всё более и более напряжённой. 17-го января Валерию Михайловну преследовал в подъезде человек, называя всё ту же злосчастную и пугающую цифру четыре. Женщине удалось добежать до квартиры и запереть входную дверь. Вызванный на место наряд милиции посторонних не обнаружил. Соседи тоже не видели ничего подозрительного, но Сомовы выглядели, по словам очевидцев, до смерти испуганными. Сама Валерия Михайловна не смогла толком описать мужчину (прим.: как я поняла из документов, освещение в подъезде действительно оставляло желать лучшего).
После этого у Игоря Николаевича, и без того имевшего проблемы со здоровьем, резко ухудшилось состояние. Затруднилась речь, сознание оказалось спутано. Мужчина был доставлен в местную больницу, где через два дня и скончался от повторного инсульта.
Похороны и связанные с ними хлопоты на несколько дней словно отодвинули угрозу, а в воскресенье, 22-го, в обычный выходной день, наступила развязка трагедии.
Около трёх часов ночи сестре Игоря Николаевича позвонила соседка Сомовых. Она чувствовала, что с семьёй Валерии Михайловны случилась беда, потому что в квартире «взрывались громкие хлопушки», а Валерия Михайловна и дети не отвечали на звонки в дверь. Сестра Игоря Николаевича решила проверить Сомовых (у неё были запасные ключи), и через сорок с небольшим минут поступила заявка в дежурное отделение.
«Здесь что-то страшное, — сообщила сестра Игоря Николаевича, — дверь открыта, всюду вода и кровь. Двое детей и раздетая Лера. На них уже нападали на прошлой неделе. Они в воде, и глаза у них заклеены пластырем. И у Леры тоже, она раздета».
Милиция, которая через десять минут приехала на место, обнаружила, что следов взлома замка нет. В ванной была пущена вода, которая залила большую часть комнат и прихожей. На полу родительской спальни валялась расколотая трубка от телефона, окно на балкон было разбито. Одеяло на постели смято. Другие следы борьбы отсутствовали. Постели в спальне детей были аккуратно заправлены.
В прихожей, возле двери в ванную, лежали три трупа: Валерии Михайловны, Максима и Зинаиды. Стена над телами была исписана одной и той же цифрой 4.
Фото: квартира Сомовых и схема расположения тел.
Валерия Михайловна находилась в позе на спине. Глаза и рот её были заклеены пластырем, брюки спущены до лодыжек, сорочка задрана. Нижнее белье отсутствовало. Правая рука Валерии Михайловны лежала на груди. Между левой рукой и туловищем находилось охотничье ружьё «МЦ21-12», полускрытое одеждой. Большой палец правой руки располагался на спусковом крючке. На руке и на остатках пластыря вокруг рта была кровь. Как позже выяснило следствие, ружьё было приобретено Игорем Николаевичем в 1972 году и обычно хранилось в сейфе. Признаков взлома сейфа найдено не было.
Ближе к входной двери находились тела детей. Зинаида лежала на правом боку, Максим — на спине. Они были в пижамах. Тамара отсутствовала.
Стреляные гильзы обнаружились возле Валерии Михайловны. Одна справа от тела, две слева, и одна под головой. В магазине ружья, найденного в руке Валерии Михайловны, оставался 1 патрон 12 калибра (18,4 мм).
Баллистическая экспертиза установила, что все трое были застрелены из этого ружья. По заключению судмедэксперта, Максим и Зинаида были застрелены в затылок, Валерия Михайловна была убита выстрелом в рот: по углам рта были видны разрывы, передние верхние зубы сколоты, на языке и гортани имелась огнестрельная рана по направлению к затылку со следами пороха. Череп повреждён. Следы пороха также обнаружились на груди. Пуля разорвала отдел, соединяющий ствол головного и спинного мозга.
Фото: Ружьё «МЦ21-12» и баллистическая экспертиза.
Выходное отверстие от четвертой пули было найдено в стене ванной. Пуля расколола кафельную плитку и застряла в бетоне.
Таким образом, следствие установило, что дети стали жертвами убийства, но касательно Валерии Михайловны сделать однозначный вывод не удалось, поэтому в расследовании некоторое время фигурировала версия о самоубийстве Валерии Михайловны. Повреждения и положение тела действительно указывали на возможный суицид, но состояние одежды явно намекало на сексуальное насилие. Забегая вперёд, скажем, что признаков его обнаружено не было, но тем более нелепо предполагать, что Валерия Михайловна убила любимых детей и сняла с себя сорочку и брюки перед самоубийством.
Так что же произошло в ту страшную ночь в квартире Сомовых? Несостыковки в показаниях Валерии Михайловны касательно встреч с Савицким, звонков и случая в подъезде, отсутствие свидетелей — всё это затрудняло следствие.
Согласно восстановленной картине событий Валерия Михайловна после смерти супруга была напугана до предела. Боясь за детей, она не пускала их ни в школу, ни на прогулку. Охотничье ружьё мужа Валерия Михайловна заряженным держала при себе. Так, в режиме осаждённой крепости, семья и провела свои последние часы.
Пока проводились экспертизы, милиция предпринимала все возможные меры для розыска Тамары Сомовой, считая её ключевым свидетелем. Однако до сих пор (а прошла уже четверть века) судьба старшей дочери Валентины Михайловны остаётся неизвестной, добавляя ещё больше вопросов к этой череде необъяснимых происшествий.
Фото: Тамара Сомова с одноклассниками на Сажинском автомобильном мосту-платине (девушка на кирпичном кубе).
Имея на руках тот же минимум фактов, что и мы, следствие взяло в качестве отправной точки личность Савицкого. Действительно ли этот человек отомстил за приговор суда, где некогда председательствовал Игорь Николаевич? Куда он исчез из своей квартиры? Очевидных ответов на эти вопросы не нашлось, кроме одного: с телефона Савицкого делались звонки на телефон Сомовых.
Нельзя не отметить: то, как были убиты дети и Валерия Михайловна, крайне напоминало казнь. С одной стороны, Савицкий имел мотив: смерть супруги от несправедливого по общечеловеческим и моральным принципам приговора, изменение отношений на работе, с друзьями; социальный остракизм. Добавим к этому, что, по заверению окружающих (да и по документам дела), ещё до смерти Натальи он был мужчиной весьма угрюмым и необщительным, склонным поднимать руку на жену.
Добавим к этому и исчезновение молодого человека, и один факт, выяснившийся уже много лет спустя: при задержании Савицкого, которое проходило во время первых поисков Тамары, сотрудники милиции немного перегнули палку. Насколько я поняла, ему не нанесли каких-либо серьёзных травм, более того, правоохранители лишь отвечали на «агрессивное» поведение молодого человека, но для такого характера, как у него, это вполне могло стать точкой невозврата.
Было ли это достаточно для столь бесчеловечной расправы? Я думаю, сомнительно. И вот почему: в его истории, в воспоминаниях очевидцев проступает явное неприятие Савицким того факта, что молодого человека воспринимали преступником, как и его супругу. Мог ли он потерять над собой контроль настолько, чтобы поступиться тем принципом, за который и боролся? Не просто ударить — казнить людей, виновных разве что в родстве с человеком, обрёкшим на смерть Наталью?
Более того, имелся и ещё один факт, которому я, однако, не нашла документального подтверждения. Подруга Тамары заявляла, что Тамара посещала Савицкого именно для того, чтобы передать извинения от своего отца за ту роль, которую Игорь Николаевич сыграл в трагической судьбе Натальи Савицкой. Было ли это правдой?
Возникает и другой вопрос, так или иначе присутствующий во всех версиях: отсутствие следов взлома на входной двери. Предположим, что научный работник Савицкий всё же обладал навыками, позволяющими вскрыть замок, но неужели никто из соседей или членов семьи не услышал бы шума? При этом мне не удалось найти ни одного свидетельства о наличии у Савицкого криминального опыта. Если же предположить, что Савицкий не мог взломать дверь, то остаётся лишь вариант, при котором Валерия Михайловна или члены семьи сами открыли дверь человеку, внушавшему им страх. Наконец, третий и последний вариант предполагает, что Савицкий мог войти в доверие к кому-либо из Сомовых и получить ключ от квартиры таким образом.
И вот тут на нашу сцену возвращается Тамара Сомова. На момент трагедии это была чрезвычайно привлекательная семнадцатилетняя девушка. Она с отличием сдала выпускные экзамены, активно готовилась к вступительным и, казалось, имела впереди безоблачное будущее.
Фото: Тамара Сомова (третья справа) в последний год учёбы в школе
На поверку Сомовы находились в тяжелейшем положении из-за инвалидности Игоря Николаевича. Валерия Михайловна вынуждена была много работать, а всё свободное время посвящать больному супругу и детям. До инвалидизации Игоря Михайловича Валерии Михайловне приходилось ухаживать за своей матерью, страдающей от осложнений диабета, а также и от тяжёлой формы психиатрического заболевания (в 1992 году мать Валерии Михайловны была помещена на лечение и в описываемых событиях не принимала участия).
Фото: Сомовы в деревне Льняное около 1979 года. Женщины у колодца — Валерия Михайловна и её мать.
С годами, по свидетельствам родных семьи, всё больше забот ложилось на плечи Тамары — и всё больше упрёков ей же доставалось: за невыполнение работы по дому, за неуспеваемость в школе, за любые намёки на ухаживания со стороны молодых людей. После долгого лечения Тамары от осложнений запущенного аппендицита Валерия Михайловна часто срывалась на старшую дочь, даже избивала её, и та стала демонстративно уходить из дома.
Через день-два Тамара возвращалась, и на некоторое время всё успокаивалось. Так продолжалось до появления Савицкого. Подруги Тамары утверждали, что она чувствовала себя виноватой из-за приговора, вынесенного отцом, и делала всё, чтобы помочь молодому человеку. Помните, я упоминала, как Тамара защищала Савицкого перед сотрудниками милиции? Подобное поведение дочери не могло оставить Валерию Михайловну равнодушной, и в полной мере это выплеснулось наружу во время похорон Игоря Николаевича. Валерия Михайловна не только не пустила Тамару проститься с отцом, но и обвинила в сговоре с Савицким. Более того, в дни перед трагедией соседи видели, как Тамара несколько раз пыталась вернуться домой, но встречала со стороны матери затрещины, проклятия, пожелания смерти и очередные обвинения в союзе с Савицким.
Совсем не похоже на ту картинку счастливой семьи, которая рисовалась вначале?
Поразительно, но все эти факты стали выявляться в разговорах с родными и друзьями Сомовых только сейчас. Никаких официальных подтверждений, кроме истории с бегством Тамары в барак, этому не существует: ни в одном документе, касающемся трагедии, мне не попалось и намёка на то, что семейная идиллия Сомовых присутствовала лишь на словах. Были ли это упущением следствия или последствиями политики советского государства, которое воспевало культ счастливого общества, лишённого внутренних проблем?
Нам остаётся лишь предполагать, что Тамара, натерпевшаяся несправедливости от матери, могла довериться Савицкому (несмотря на нелюдимость, это был в те годы внешне интересный молодой человек) и передать ключи. Тогда становится понятно и последующее исчезновение Тамары, но достаточна ли была её обида на мать, чтобы допустить гибель родных? Или доверие Тамары к Савицкому было жестоко обмануто?
К сожалению, дальнейшая судьба Тамары, как и Савицкого, неизвестна. Мы можем лишь надеяться, что эта девушка ушла из дома до страшного финала, не выдержав нападок матери, и отыскала своё счастье в новом месте.
Существуют ли альтернативные версии трагедии? И да и нет: ни одну из них невозможно принять без вопросов и допущений. Я намеренно не включаю в статью истории, связанные с призраком Натальи Савицкой и другими потусторонними силами, хотя нельзя не отметить, что некоторые из них имеют интересную для таких теорий источниковую базу вроде известной городской легенды Первоуральска (за подробностями http://russianlegends.ru/2011/08/5-uralskij-specialnyj-stroitelnyj-otrjad/). Поэтому остановимся на двух менее популярных, но не менее знаковых версиях событий.
И второй, как в нашем импровизированном рейтинге, так и у следствия, оказалась версия ограбления. Если предположить, что Валерия Михайловна не путалась в звучании голоса звонившего человека, то напрашивается логичный вывод, что преступников было как минимум двое.
Чтобы точнее разобраться в деталях, нам пришлось обратиться к истории ОПГ в Свердловской области и вспомнить печально знаменитую банду «Красных санитаров».
Фото. Основатели группировки: Быстров С.В. и Малышев В.А. (около 1990 года, точные дата и место съёмки неизвестны)
Её тень нависла над Свердловской областью в конце 80-х, когда несколько работников районной больницы объединились, чтобы под видом бригады скорой помощи проникать в дома, пытать, убивать и грабить жильцов. Этот вариант как раз легко объяснил бы отсутствие следов взлома на входной двери. Кого, как не врача, Сомовы пустили бы в квартиру?
Но и здесь имеются несостыковки. Во-первых, зачем так долго готовить нападение? Можно предположить, что преступникам требовалось узнать число членов семьи, распорядок их дня, но затевать такое ради не самой крупной добычи (напомню, положение Сомовых не было удовлетворительным) по меньшей мере сомнительно.
Как заявил Никита Борисович, когда мы обсуждали случай Сомовых, очевидно, что если рассматривать версию ОПГ, то следует искать другую цель. «Не имеет никакого смысла нападать на семью, если та не имеет никаких сбережений, особенно если пострадавшие сразу обратились в милицию».
Какова же могла быть цель? Интересное предположение высказал один из участников расследования. В криминальных кругах код города порой используется в качестве пароля, который позволяет членам группировок различать друг друга, а также следить за соблюдением границ. Исходя из этого предположения, цифра 4 может быть частью кода Свердловской области (343), некой меткой места преступления от лица банды и предупреждением с её стороны другим ОПГ. В этом смысле стоит вспомнить о том, что во многих документах дела повторяется идея о казни. Это ещё один штрих к версии мести за приговор, вынесенный Игорем Николаевичем. Не могло ли получиться так, что «Красные санитары» отплатили за осуждение кого-либо из членов семей или друзей и преподали урок остальным ОПГ?
И вот тут я обнаружила интересный факт, который если не меняет восприятие дела в корне, то позволяет сменить оптику: Савицкий и Быстров, один из основателей «Красных санитаров», учились в одной школе.
Насколько можно понять, ни друзьями, ни даже одногодками они не были и в лучшем случае пересекались в коридорах. Мог Савицкий попросить неблизкого знакомого с криминальными наклонностями о помощи в осуществлении мести?
Мне представляется это маловероятным, так как, во-первых, «цена» за такую помощь была бы несопоставима с самой услугой, а во-вторых, пик деятельности «Красных санитаров» приходится на середину 90-х, когда трагедия Сомовых уже произошла. Наконец, я нигде не смогла найти подтверждений тому, что во время грабежей «Красные санитары» залепляли глаза и рты жертв пластырем. Униформа врачей скорой помощи и без того прекрасно маскировала грабителей. Были и другие признаки, что делали эту версию несостоятельной: для «Красных санитаров» не было характерно оставление цифр или затопление места преступления.
Эта самая вода, пожалуй, вызывала и вызывает наибольшее число вопросов во всех версиях происшествия. Прежде всего, непонятна цель. Шум воды не настолько силен, чтобы скрыть от соседей крики или выстрелы. Тогда напрашивается вывод, что это часть некоего ритуала, модели поведения, характерной для повторяющихся убийств.
И тут мы подходим к наименее вероятной, на мой взгляд, версии гибели Сомовых: серийной. На подобное развитие событий намекают и состояние одежды Валерии Михайловны (ниточка к сексуальному подтексту трагедии), и цифра 4, нанесённая на стену, и, безусловно, затопление места преступления, не имеющее очевидного логического объяснения. В то же время нельзя не отметить, что я не смогла найти упоминаний об убийствах, организованных схожим образом. Известные сексуальные маньяки тех лет были душителями и действовали в основном в Свердловске. Если же предположить, что после расправы над Сомовыми преступник надолго «впал в спячку» или переехал, то он может находиться в любой точке страны, а то и за её пределами, учитывая поток эмиграции, хлынувший из нашего государства после падения СССР. Кто знает, вдруг он до сих пор, как и мы, ищет Тамару Сомову?
Удивительно, но эта девушка и в расследовании, и в памяти людей невольно оказалась задвинута на периферию трагедии, будто, исчезнув из квартиры номер 4, Тамара исчезла из людских умов и сердец. А между тем она наверняка имела свои мечты, хотела любящую семью, любящую мать. Где она теперь? Кем стала и стала ли вообще?
Так или иначе, официальное следствие не смогло прийти к однозначному выводу ни о судьбе Тамары, ни о судьбе её родных. Впереди были бурные девяностые годы, дефолт, теракты, чеченская война. Гибель малоизвестной провинциальной семьи банально затерялась в череде последующих страшных событий. Свидетели и родственники были опрошены, экспертизы проведены, и дело Сомовых превратилось в обычный «глухарь», который гнил в архивах. Учитывая прошедшую четверть века, мы уже вряд ли когда-нибудь узнаем правду о случившемся, и история Сомовых остаётся тем пугающим вопросом, который безмолвно просит ответа.
Кто это сделал? Как? Почему?
Неизвестно».
Полный швах.
Пипец.
Ахтунг.
Ещё несколько секунд я рассматриваю черно-бело-красную обложку с дедом Дианы, затем переворачиваю том мордой вниз. Подумав, швыряю книгу на соседний стул и пью стылый чай.
Крохотное помещение до упора заливает жёлтый свет. За расписанными под хохлому столиками шепчутся пара бородатых дедов «кому за 30», и тихо играет лаунж. Пахнет сдобой. На доске разноцветным мелками — голубым и белым — изображены сорта чай и стоимость.
Не знаю, что удивительнее: чайная в Северо-Стрелецке или казнь?.. Стежкиных?
Я вздрагиваю от громогласного дребезга, с которым моя чашка опускается на блюдце, и, спохватившись, ищу трещины.
— Что за махач? — Меня накрывает тень, и я поднимаю взгляд на девушку-бариста лет двадцати. На лбу у неё синеет пятно чернил; чёрную форму украшает красная чашка-логотип. А ещё девушка так задорно улыбается, что невольно появляется вопрос, служебная ли это эмоция.
Я поворачиваю блюдце и виновато пожимаю плечами, потому что по хохломе растеклись черные, похожие на голое дерево, трещины.
— Сорян.
Девушка забирает блюдце, проводит по линиям большим пальцем.
— Огромный сорян, — повторяю я и роюсь в карманах на предмет денег. Их обнаруживается немногим более семисот рублей.
Бариста смотрит на меня, потом на томик Марины, что так и валяется мордочкой вниз.
— До того впечатлило, что посуду колотишь?
В голове багровым кошмаром повторяется гибель Стежкиных, и я невольно ёжусь.
— У меня так же было с одной книгой, — признается девушка. — Что-то там про осиное… осиную… не помню. Хотелось её сжечь.
— У вас бывает… пытаешься помочь, а выходит всё через одно место?
Бариста насмешливо вытягивает губы трубочкой и мычит.
— Мнуууу… отвечу тебе так. Он всем старается помочь. Он в слове «мать» и в слове «дочь», и в тихом лунном слове «ночь». Чтоб никого не огорчить, он всё старается смягчить.
— Э-э-э… че?
— Мягкий знак. — Девушка улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ, а потом с ознобом вспоминаю всю ту кошмарную действительность, которая меня окружает.
— Сорян, вы не следите за новостями? Священник… всё такое?..
— Попробуй «Яндекс». Говорят, помогает.
Я закатываю глаза и показываю свой телефон. Раздолбанный на хрен экран из последних сил изображает разряженную батарейку.
— А. — Бариста трёт лоб. — Ну, в эфире новости: на учителя того напали.
Горло мне сдавливает.
— То есть? Его же арестовали?..
— Вроде бы, теперь ищут двух школьников. Вскользь читала.
Она направляется к стойке, оставляя меня в неприятном, колком ступоре.
— Включите тарелку в счёт? — кричу я вдогонку. Девушка оборачивается и, пятясь, направляет на меня указательный палец, как пистолет:
— Как сказал один гангстер свидетелю преступления: «Мы забываем тысячу вещей за день, пусть это будет одна из них».
Я долго смотрю вслед забавной бариста и, положив полторы сотни за чай и десятку на чай — то есть полторы сотни за кипяток и заварку, — выхожу на улицу.
От ветра или новостей меня потряхивает. Под ногами хлюпают лужи. Силуэты деревьев шевелятся слева и справа, между ветвями струится лунный свет.
Вжав голову в плечи, я иду под фонарями; из круга света ныряю в тревожную мглу, а из неё — как можно быстрее — в новый круг света. За спиной незримо собираются призраки Вероники Игоревны, и, хотя улица невинно пуста, мне хочется сбежать от них домой. Включить свет во всех комнатах, врубить погромче телевизор, радио, музыку на компьютере…
Спустя шагов десять я останавливаюсь — белая четвёрка светится на синей табличке адреса. Поскрипывает жестяной водосток на ветру, соседний фонарь тускнеет и разгорается вновь, и тени голых ветвей черными крючьями проскальзывают по стене. Цифра будто растёт вширь и ввысь — как если бы расправляла крылья гигантская летучая мышь.
Я набрасываю капюшон и шагаю прочь.
Это тупо четвёрка. Потусторонних сил не существует, и она имеет логическое объяснение. Она связана с гибелью родителей, брата, сестры Вероники Игоревны. С гибелью её мужа. Даже если в полноватом, лысоватом человеке, который застрял на видеохронике «Отдела происшествий», и в скелете из Малинового озера почти не узнать Савицкого — того Савицкого, тридцатилетнего, с тяжёлым взглядом, что остался на фотографиях из книги Марины.
И всё же это он. Как и юная Тамара однажды станет сорокалетней Вероникой Игоревной, так и Савицкий пройдёт свой страшный путь от начинающего химика, лишившегося первой жены и работы, к мужчине с окровавленной головой, который лепечет на кадрах оперативной съёмки: «Мне очень жаль».
К казни выстрелом в затылок.
К мумии, затерянной в лесу.
Я достаю книгу в мертвенном свете фонаря, борюсь с ветром в страницах, нахожу черно-белый снимок Тамары на мосту и с треском выдираю. Нахожу разворот с фото Савицкого и его первой жены и на её место прикладываю фото жены будущей.
Ну ведь они были на видео «Отдела происшествий».
Тамара и Савицкий.
Вероника Игоревна и Попов.
Они.
Это пугает. Когда видишь людей в молодости, но знаешь, какая судьба ждёт обоих.
Что свело эту парочку? Они так понравились друг другу, несмотря на разницу лет? Или Савицкому нужен был хоть кто-то после смерти жены? Или родителей Дианы объединила нелюбовь к матери Вероники Игоревны?
Я с мягким шорохом закрываю книгу, оглядываюсь и перехожу на другую сторону улицы.
В гибели этой семьи, в деталях, в кажущейся нелогичности таится какой-то иррациональный ужас. Вот, к примеру: зачем убивали детей? Зачем пускали воду? Зачем писали четвёрки на стене?
Я сворачиваю на Торцевую, прохожу под ярко-красными, как гвоздиками налитыми, плакатами к 9 Мая. Надвигается убитый стадион в сине-бирюзовой раскраске, на стене которого чернеет граффити-надпись: «Калоев, мы с тобой». От ворот доносятся хлёсткие удары по мячу.
Показывается мой дом. Я захожу в подъезд, ныряю в лифт и после некоторой заминки долблю чёрную клавишу «4». Немытая, зассанная кабинка мычит и тащится вверх. Неторопливо-неторопливо, так что я читаю бумажку объявления.
ОБЪЯВЛЕНИЕ
УВАЖАЕМЫЕ ЖИЛЬЦЫ!
С 31.03.2018 В БУДНИЕ ДНИ С 10:00 ДО 18:00 ЛИФТ БУДЕТ ОТКЛЮЧЕН В ЦЕЛЯХ ЭКОНОМИИ ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ, ПОТРЕБЛЯЕМОЙ В ЕГО РАБОТЕ.
В СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМОСТИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЛИФТА В УКАЗАННЫЕ ЧАСЫ ПРОСИМ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО ПОДАВАТЬ ЗАЯВКУ В ДИСПЕТЧЕРСКИЙ ПУНКТ ПО ТЕЛ. 43-16-54.
ЗА РАЗЪЯСНЕНИЯМИ ОБРАЩАТЬСЯ В КУП «ЖРЭУ Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА», ТЕЛ. 21-63-63.
Пол вздрагивает, что-то металлически щелкает, и двери разлепляются с резиновым чавканьем. Сквозь расширяющуюся щель я вижу, как по тёмному коридору мечется тень с канистрой. Руки она вытянула так, словно и сама не рада ноше и отдала бы эту хрень любому встречному; ботинки грохочут каблуками по кафелю.
Тень входит в полоску света из лифта и обретает оттенки: белая рубашка, зелёные волосы, зелёные ногти.
Мои ноги врастают в пол.
Валентин смотрит на лестницу, затем резко поворачивается и бормочет себе под нос:
— Это не может… Не может…
Его взгляд ошалело, испуганно скользит по стенам, останавливается на мне.
Казалось бы, всё обычно, нормально, но меня не покидает ощущение надвигающегося ужаса.
Дело в канистре?
В том, что улицы сковал мороз, а Валентин так и ходит в белой-белой рубашке с оторванной пуговицей?
В прожжённых чем-то дырах на ткани?
В красных пятнах — не то воспаления, не то ожогов — на руках?
Ничего не меняется в выражении лица Валентина, будто он смотрит сквозь меня. Затем он шагает к лифту и едва не роняет несчастную канистру.
«Ну… на учителя того напали».
Напали — Валентин?
Учитель — Леонидас?
Напал — облил кислотой из канистры?
— Это была она? — не своим, высоким голосом спрашивает Валентин. — Не Леонидас? Она?
Моя рука поднимается, словно сама по себе, и указательный палец втапливает в панель кнопку первого этажа. Гудит моторчик, двери неторопливо закрывают меня от Валентина.
— ОТВЕТЬ?! — кричит он.
Лифт вздрагивает, лязгает, и кабину тянет вниз.
Медленно.
Размеренно.
Как будто трос делает па из древнего балета.
Как будто хочет, чтобы Артур Александрович ещё сильнее себя возненавидел.
На первом этаже я с трудом отлепляю онемелый палец от чёрной кнопки — на коже так и отпечатывается цифра 1 — и, чувствуя тошноту, на подкашивающихся ногах выталкиваюсь из подъезда в ночной мороз. Ныряю в арку между домами, тесниной бетонных стен пробегаю на Первомайскую и поднимаюсь до светофора. В нос ударяет запах выхлопов, по зебре пешеходного перехода весело громыхают КамАЗы с нарисованными на дверцах голыми девицами.
Мигает жёлтый свет, и на 120 секунд по округе растекается красный.
Сердце лупит по рёбрам, в ушах шумит. Я оглядываюсь, но Валентина не видно. Разум едва слышно подсказывает: «Вернись, поговори, объясни ситуацию — сделай хоть что-то вразумительное».
109 секунд. Зачем на такой узкой дороге такой долгий светофор?!
98 секунд.
Я вспоминаю взгляд Валентина. Замкнутый накоротко, на своём, на внутреннем — на вопросе, лишённом ответа.
И канистра азотной кислоты. Та самая, с химии.
Это взаправду?
Леонидас — говнюк и педофил, но разве он заслужил такое?
ПЕДОФИЛ.
ПЕДОФИЛ, который трахал Диану.
Меня передёргивает.
77 секунд. Волосы встают дыбом, живот крутит — я жду, как с минуты на минуты появится Валентин.
64 секунды.
Дойдёт, отвинтит крышечку синей канистры и… и что?
Заслужил я такое?
56 секунд. Рёв моторов накатывает волнами, и следом меня затопляет чёрная, удушливая жуть. Я смотрю на арку, на дорогу и, зажмурившись, бросаюсь между глыбами КамАЗов.
Визг тормозов.
Клаксон.
Мат.
Я открываю глаза: в двух шагах возвышается чёрная остановка и ларёк «Цветы» из белого кирпича. Утробно — так, что у меня першит горле, — блюёт в вазу-мусорку пьяный мужик.
Остановка!
К ней, подтолкнув клаксоном грузовики, пролезает грязный автобус-буханка: душный, вонючий, с рыжими занавесками на окнах. Пока он шипит и громыхает дверьми, из арки на другой стороне дороги появляется Валентин.
Будто в контузии, я медленно поднимаюсь в салон, освежёванный красным сиянием светофора.
Езжай.
Богом прошу, езжай.
У входа боком развалилась толстоногая билетёрша с рядами монеток. Я, не глядя, отдаю ей полтинник, падаю на жёсткое сиденье.
Двери закрываются, елозят и открываются снова. Я встаю, как на пружине. В салон, мыча, вваливается пьяница, и до меня добирается аромат свежесблёванной рвоты.
Билетёрша отдаёт мне сдачу и чек, ругается на алкаша. Вибрация десятков грузовых машин заполняет пространство, резонирует в полу, в голове, в поручне, за который я схватился. Красная пелена желтеет, переходит в зелёный.
Звучит пронзительный сигнал.
По руке, по сиденьям проносятся огни фар и с воем, будто голодные псы, мчатся дальше.
Двери лязгают, закрываются. Водитель переключает передачи, и под салоном что-то утробно, металлически хрюкает, но «буханка» не двигается — потому что красный светофор горит теперь для машин, а не для пешеходов. Я смотрю на запотевшее окно, на котором выцарапали: «Ад — другие». Через дорогу, не видя меня за занавесками «буханки», идёт Валентин. Канистру он прижимает к себе, и страха в его лице больше нет — лишь мертвящая обречённость. Словно человек запоздало осознал непоправимую ошибку и не понимает, как дальше с ней жить.
Я устал в хлам.
Голова кружится, ноги гудят, будто не семнадцать мне, а сто семнадцать. Хочется не то есть, не то блевать.
Я заливаю в себя фанты — купил бутылку в автомате — и жадно глотаю. Кисло-сладкая газировка шипит во рту, щиплет и морозит язык, скатывается апельсиновыми водопадами в желудок. Может, это и вредно, но тошнит от фанты ощутимо меньше.
Ах да. Место действия: «Железнодорожный вокзал Северо-Стрелецка». Время действия: «Чёрт-те сколько вечера». В зале ожидания темно и безжизненно, и за окнами темно и безжизненно, и, только, если прислушаться, гудит ветер снаружи.
Я с блаженным выдохом кидаю пустую бутылку в мусорку, вытираю рот тыльной стороной ладони и нерешительно подхожу к кассам дальнего следования. Горе-преступник без плана и почти без денег (триста за книгу, сто пятьдесят за чай, двадцать два за автобус, семьдесят пять за фанту. Сто пятьдесят за чай, Карл!).
Когда за спиной громыхают входные двери, я дёргаюсь в сторону и едва не спотыкаюсь о мужчину с тележкой.
— Ты стоишь или нет? — сердито спрашивает он.
«В кассу»?
Я качаю головой и отхожу.
Если Валентин понимает, что облил не того человека, а выглядело именно так, то о нас с Дианой сказали в новостях. Если о нас сказали в новостях, то в полиции ксерят наши фото с припиской: «ОСОБЕННО ОПАСЕН».
А, да, вот и оно — образца десятого класса, висит себе на стенде объявлений о розыске преступников и пропавших без вести. Рядом Диана хмурится в формате 3 на 4, а в углу замерла в страшной ксерокопии Вероника Игоревна.
Сомневаюсь, что кто-то, кроме родных и одноклассников, узнает меня по прошлогоднему фотоальбому — но что теперь?
Бежим?
Сдаёмся?
Диана уже пошла в полицию?
Диана отстреливает полицейских?
Диана избивает священников с воплями: «Слава Сатане!»
Что мне-то делать?
Свалить, как… как Вероника Игоревна?
Я приближаюсь к карте железнодорожного сообщения, нахожу Архангельск — всё равно поеду через него — тычу в жёлтый кружок города пальцем. Нахожу Екатеринбург, рядом с которым где-то спрятался неведомый Первоуральск, веду руку влево-вверх и останавливаюсь на полпути, в Сыктывкаре.
Сбегу раз и буду сбегать всю жизнь. Вот именно так же, в страхе, в панике, как делала Вероника Игоревна. Годами, десятилетиями. Не зная о судьбе родных, друзей. Не имея возможности остановиться.
Я этого хочу?
Рука устаёт на весу, и мой палец ещё сильнее вдавливается в карту.
Последний раз Веронику Игоревну видели здесь, на вокзале. Накануне ей вернулось письмо.
Марине она не звонила.
В квартиру 4 она не звонила.
Уехала в Первоуральск?
Мне тогда — что? Ехать следом за ней? Или собраться с силами и пойти в полицию? Пережить арест, суд, обвинения в соучастии, хотя я пальцем отца Николая не тронул? Диана и сама прекрасно справилась, она, гм, в этом плане очень самостоятельная.
Вы наверняка же слышали о теории параллельных вселенных? Ну, что они ветвятся в важных для нас точках, а может, и в каждой секунде этакими тропинками в саду. И какие-то тропинки мы протоптали от души, а другие заросли крапивой, ибо одни события — решения, встречи — более возможны, чем иные.
Скажите, какова была вероятность, что мы с Дианой придём к отцу Николаю? Что вообще увидимся снова? Что мама Дианы не ушла в общину?
А какова — что мы с Дианой никогда не общались? Что учились в одном классе, но так и не сказали хотя бы слова приветствия?
Какова вероятность, что я уеду сегодня? Какая — довела Веронику Игоревну до вокзала и повезла в Первоуральск? Какая по счету тропка добралась до этого момента, а не свернула вбок?
— Здрасте! — Я шагаю к освободившейся кассе и с деланой весёлостью спрашиваю: — Когда ближайший до города тоски и трески?
И не забудьте отметить галочкой, что Артура Александровича разыскивает полиция.
Усталая женщина-кассир — белая рубашка, красная жилетка, красно-серый полосатый галстук — с неприязнью смотрит на меня и клацает мышкой.
Ну, судя по бледному отражению в стекле, выгляжу я и впрямь не ахти: куртку не мешало бы почистить, от встречи с Валентином я перепсиховал; меня гоняет то в жар, то в холод, и от усталости раскалывается голова. Бледное, с серым лицом и мешками под глазами чучело, застрявшее в нескончаемом дне.
Женщина клацает и клацает, будто существует так много городов, до которых дотащится поезд из нашего Северо-Сранска, или будто… проверяет меня по списку разыскиваемых? Я нервно барабаню пальцами по лотку для мелочи.
— В 01:50, — резюмирует кассир. — Четыреста пятьдесят девять — плацкарт. Тысяча двести шестьдесят — купе.
— Плацкарт.
— Можно не стучать?
Я делаю усилие над собой, цементирую пальцы на полочке и повторяю:
— Плацкарт, пожалуйста.
— Паспорт?
У меня стягивает живот. Во-первых, документы валяются где-то дома. Во-вторых, едва мою фамилию вобьют в базу, как сюда съедется полиция, ОМОН и Росгвардия. И слушать объяснения, что я отца Николая не бил, никто не станет.
Это же Россия — никто никого никогда не слушает.
— Так, а если паспорт забыл?
И вообще всё-всё забыл.
Кассир сердито глядит на меня и снова клацает мышкой.
— С длинными пересадками пойдёт?
— Фиолетово. — Я благодарно улыбаюсь. — Хоть на дрезине.
Она привстаёт и пишет что-то на бумажке.
— В пригородных кассах, вон там… — женщина показывает карандашом на окошко в углу, — спросишь рельсовый до Приборного. Будет минут через двадцать. Идёт часа два. Там пересядешь на утреннюю электричку в 5:47 до Архангельска.
— Вы чудо!
Она хмыкает, а я спешу к пригородным кассам и покупаю себе билет, который обходится в два раза дешевле чая с кипятком.
Присев на стальную скамейку, я размышляю, не уехала и Вероника Игоревна на нескольких электричках? Это как раз бы объяснило, почему её паспорт не попал в базу РЖД.
Кто бы помешал? Плати деньги — и вали на все четыре стороны.
Начинается томительное ожидание. Вокруг разрастаются пассажиры и их сумки; мимо ходит сонный полицейский, но — хотя я всякий раз вжимаюсь в спинку скамейки, — не обращает на меня внимания.
Через минут двадцать объявляют посадку. Вместе с толпой я спускаюсь в подземный переход и выхожу в студёную хмарь дальней платформы.
Впереди тарахтит серо-красный рельсовый автобус: маленький, в один вагон, с логотипом машинозавода, напоминающим стилизованное изображение летучей мыши. За нами параллельными прямыми дремлют ещё три платформы. Средняя раздолбана в хламиссимо, и только фонари «под XIX век» горят на ней вовсю.
У первой двери рельсового автобуса выстраивается очередь: топочет, шумит, дышит паром в ночной воздух.
— Молодой человек! — гремит надо мной мужской голос.
Обмерев от страха, я делаю вид, что не слышал обращения. Что меня никто не может звать в принципе.
— Молодой человек! На минуточку.
Сердце бухает в груди. Я поворачиваюсь к стене из трёх полицейских.
— Документы, — сухо говорит крайний слева и самый тощий. Смотрит он при это не на меня, а куда-то мимо. Под мышками у него наливаются тёмные круги, волосы надо лбом взмокли. Воняет потом.
— Я че, похож на террориста?
— Молодой человек, документы.
Голос звучит спокойно, даже лениво. Его хозяину без разницы, есть у меня клятый паспорт или нет. Ему приказано стольких-то досмотреть, а на всё остальное он болт положил.
— Не имею привычки носить в кармане библиотеку.
— Звоните родителям.
— В прошман… командировке.
— Что? — пренебрежительно бросает мент.
— В командировке!
Сердце стучит уже не в груди, а в ушах. Полицейские смотрят пустыми, стеклянными глазами. Из кармана среднего, самого толстого мента торчит распечатка с моим фото — она мнётся и шуршит от ветра, — и напуганный, загнанный ею в тупик я выпаливаю:
— Мухлади! Виктор Алексеевич Мухлади. Знаете такого? Он меня знает. Позвоните, скажите — тот парень, Ар… Ар… Артём. Подругу искал.
— Больше никуда не позвонить? — холодно спрашивает полицейский справа, с родимым пятном вокруг глаза, но средний мент усмехается и достаёт телефон.
С полминуты он набирает номер, что-то говорит.
— Борзый такой, как на митинге. Класс десятый или одиннадцатый. Артём, вроде?..
Полицейский смотрит на меня, и я соображаю покивать:
— Д-да, Артём.
Больше я ничего не понимаю. Разум ещё принимает звуки, но разрозненно, неправильной азбукой Морзе, которая не складывается в слова. Моя рука до боли стиснула мелочь в кармане, и только громадное усилие воли удерживает от того, чтобы не швырнуть её в ментов и не побежать.
— Да я почём знаю? — громко спрашивает толстый полицейский в телефон. — Могу его дать.
Не успеваю я сказать и «мама», как сотовый утыкается в мою руку, а ухо разрывает рёв Мухлади:
— Пацан, еб тыть!.. Тебя в понедельник родили? Совсем края потерял?
— Сорян… нет, я… Здрасте!
— Мне, блядь, заняться больше нечем, чем личность твою удостоверять? Времени у меня до хера и больше?
— Документы забыл. Огромный сорян! — лепечу я.
Мухлади ругается конструкцией, где самое приличное слово звучит как «высраться». Так я и стою в глупой, стыдной немоте, пока он не спрашивает, смягчившись:
— Нашёл свою девку?
— Ч-че?
— Ну бляха-муха, ну Артём! Девку ты не искал? Рыжую. С долгами и родинками, ну?
— А… А-а! Типа того. А вы?
— Что я?
— Ну, с той девушкой. Которую мне показывали.
— Пацан, ты мне, блядь, в друзья заделался? Давай ещё детей моих обсудим? Бабу мою?..
Меня бросает в краску, и я с трудом выдавливаю жалкое «сорян».
— «Девушка»! — сердито повторяет он. — Там уже лет двадцать, как не «девушка»! Дай Стулова!
«Двадцать?» — хочу спросить я попкой-дураком, но дрожащей, потной рукой уже передаю телефон среднему полицейскому. Тот коротко говорит с Мухлади, затем кивает мне, мол, вали.
В животе что-то приотпускает, расслабляется, я деревянно кланяюсь троице и поднимаюсь в рельсовый автобус.
В салоне оцепенел тёплый, удушливый полумрак. Моя рука упирается в серую стену и даёт телу рухнуть на ближайшую пластиковую седушку. Я втыкаюсь взглядом в грязный пол.
Уфф.
Уф-ф-ф…
Ещё несколько минут вытягиваются в напряжённой тишине. Внутри меня заевшей пластинкой повторяется разговор с полицейскими и последняя, странная фраза Мухлади. Что-то режет в ней слух.
Из дальнего конца автобуса доносятся голоса: девушка заливисто смеётся, с шипением открывают газировку. Возникает ощущение нереальности происходящего. Будто я сплю или всё это случилось не со мной.
Полицейский с родимым пятном заглядывает в салон, вертит головой и тут же сбегает вниз.
Господи.
Господи!
Лязгают двери. Хрупкое дребезжание проносится под ногами и затихает впереди. Я судорожно вдыхаю воздух полной грудью.
Рельсовый автобус дёргается, громыхает, и меня отклоняет на спинку. Нарастает перестук колёс, и платформа медленно уплывает за край окна — так медленно, что я успеваю во всех деталях рассмотреть Валентина, который поднимается из подземного перехода со своей канистрой. Как же он пострашнел за эти дни!.. Потом мой взгляд перебегает на табличку с номером пути.
4-Й ПУТЬ
Я отмечаю это походя, галочкой на задворках разума, пока автобус набирает ход по рельсам. Когда цифра пропадает из вида, возникает неприятное ощущение, будто я что-то упустил.
Мимо несутся серые и кирпично-красные пакгаузы, черные деревья. Мелькает ржаво-белая часовня. Меня охватывает необъяснимая тревога.
Если на секундочку вернуться к разговору о вероятностях: сколько шансов, что Вероника Игоревна уехала с пути под номером четыре?
Северо-Стрелецкий перегон из самых длинных в мире: ты едешь, и едешь, и едешь, и уже забываешь, что бывает другой, светлый мир, а не одна грубосколоченная лесная темнота за окнами.
Меня пугает, что она никогда не кончится; рельсовый автобус то ускоряется, то замедляет ход. Качается занавеска, и скрежещут колёса, и лязгают колёса, и укачивают в муторное забытьё, которое иногда разбавляет тревожное сияние семафора: красный пульсирующий глаз во мраке, что всегда недостижим, всегда далеко-далеко впереди.
Как Вероника Игоревна.
Я достаю из-под сетки переднего сиденья мятый журнал, который оставили пассажиры, и листаю. Статья о самом высоком деревянном здании Архангельска и по совместительству мира. Интервью с патриархом Кириллом. Легенды о привидениях Архангельска.
Тревога не утихает: и вроде бы всё решил, и вроде бы еду правильно, а сердце не на месте.
Статья о новинках музыки. Статья о кино.
Кажется, что я ошибся. Что делаю непоправимое, что просто бегу — зная: Вероника Игоревна в Первоуральск не уехала.
Я не выдерживаю и привстаю, чтобы найти контролёра. Он стоит у дверей — под тусклым светом жёлтой лампы — печально смотрит в темноту за окном и пьёт воду из полупрозрачной бутылочки. Голубой пластик мягко пощёлкивает, похрустывает, деформируется.
Я сглатываю, подхожу и хриплым голосом спрашиваю:
— Скажите, по другому пути из города ходят поезда? Не по четвёртому.
Мужчина моргает, будто просыпается от стоячей дрёмы. Его ярко-голубые глаза пристально меня изучают, и я успеваю удивиться сходству их оттенка с цветом бутылочки.
— Ну как… — Контролёр вытирает мокрый рот тыльной стороной ладони и прочищает горло. — Железные дороги для чего? Чтобы по ним ездили. По всем.
Из окна ударяет свет — не то фонаря, не то параллельного поезда и жёлтыми искрами зажигает бутылочку, каплю воды на ткани формы.
— Спасибо, очень п
Контролёр хмыкает и вытирает каплю на форме.
— По нечётным числам составы из города прибывают на четвёртый путь к высокой платформе. По чётным, м-м-м, иногда на первый к высокой… чаще на третий, там по чётным числам от высокой платформы грузовые и спец… не важно. Второй путь на ремонте.
Я мучительно соображаю, нечётное 29 марта или нет, и что значит «высокая» платформа, что вообще мне сейчас сказали.
— С электричками так же?
Мужчина неопределённо кивает и смотрит на бутылочку воды. Пластик жалобно хрустит в его пальцах.
— И в марте так же было? — настаиваю я.
Контролёр пожимает плечами.
— Второй с осени на перекладке. — Он медлит и вдруг спрашивает тихо: — Это ты с подружкой священника убил?
Внутри у меня всё обмирает. Язык прилипает к небу, ноги подкашиваются.
— Это не моё дело, — успокаивает мужчина, — пусть тебя ловит кому следует… Одно хочется понять: в этом был какой-то смысл? Или вы развлекались? Как вы там говорите, прикалывались?
В голосе его нет злости или презрения — только грустный вопрос.
Мне удаётся выдавить из себя:
— Я просто… я был… — окончание фразы бессильно тает на моем пересохшем языке.
— У меня сын твоего возраста. Теперь вот думаю, что делает вас такими?
— Я просто был там!
Контролёр невесело усмехается, отвинчивает крышечку и, булькая, щелкая пластиком, пьёт из бутылочки.
— Вы… вы знаете, че с учителем?
— М-м?
— Которого облили. Учитель.
— Ну, крылышки ему изрядно подпалили. Жить? Наверное, будет. Работать в школе — вряд ли. — Мужчина закручивает крышечку. — Не беспокойся, про тебя я не сообщу.
Горло сдавливает. В эту минуту хочется, чтобы он сообщил, чтобы позвонил в полицию, но остаётся лишь вернуться к себе — с неуловимым, тягостным ощущением в груди.
В тёмном, полупустом автобусе неуютно, и я щелкаю выключателем света над сиденьем. В стекле отражается окровавленное лицо отца Николая, перетекающее в лицо Леонидаса, сожжённое кислотой. Я стискиваю зубы и сажусь спиной к окну. Беру журнал, выдираю страницу и дрожащими руками складываю оригами-журавля.
Такой же лежал в мусорке лаборатории.
В лаборатории Вероники Игоревны.
20:03 — во столько она прошла под камерой вокзала. До этого мама Дианы побывала в «Трубах» и потеряла там сумку — потому что сумки на видео нет. Потеряла явно в спешке, испугавшись того, что шло по пятам. Вернулась в город, направилась на вокзал, купила билет, а потом уехала, несмотря на цифру? Если контролёр прав, поезда 29-го давали к четвёртому пути.
Вокзал. «Трубы».
Община.
Отец Николай.
Леонидас.
От слишком резкого движения пальцев недоделанный журавлик надрывается на сломе. Я в сердцах швыряю обрывки на пол.
Не думать об этом!
Нет там моей вины. Нет и никогда не было.
«Трубы».
Вокзал.
Вероника Игоревна.
Кассиры не вспомнили её. Паспорт для оформления билета она не использовала. С четвёртого пути, скорее, не поехала бы.
Паром до июня не ходит.
Из других вариантов… автобус?
Номера: 331. 228. 160.
331 от площади Ленина.
228 от начала Приморского шоссе.
160 от «Пирамиды».
Я зажмуриваюсь и перебираю в памяти вещи сумки, из лаборатории.
Приборы.
Газовые баллоны.
Журнальные статьи. Методичка. Записи опытов.
Перчатки. Бахилы. Химпосуда. Номер телефона.
Оригами.
Наушники. Бахилы. Кошелёк. Купоны. М-м-м…
Купоны. Купоны. Ку…
Ручки. Помада. Кошелёк. Таблетки от бессонницы. М-м-м…
Журнальные статьи. Методичка. Методичка… Записи опытов.
Перчатки. Бахилы. Таблетки… таблетки от депрессии. Рецепт. Записи опытов.
Перчатки. Химпосуда. Помада. Кошелёк.
Я открываю глаза.
Кошелёк лежал в сумке. Сумки на видео с вокзала не было. Чтобы купить билет на поезд или автобус, Веронике Игоревне требовалось вернуться в «Трубы» за кошельком или домой — за деньгами.
Сделала бы она это после 20:03 — после того, как мелькнула под камерами вокзала.
Что-то шевелится в мусорной куче разума, и я ухватываюсь за эту временную отметку, как утопающий за соломинку.
20:03…
20:03…
20:03…
Около девяти я топтался у порога их дома. И?
Несколькими днями ранее Вероника Игоревна забрала с почты письмо, которое не дошло до её матери, увидела цифру на окне (спасибо, Валь, огромное спасибо!) и впала в ступор — тогда на уроке. Я добил маму Дианы тем, что передал документы коллекторского агентства.
Прошла пара дней агонии.
Вероника Игоревна не выдержала и ушла из гимназии: забыла на столе ключи, но взяла сумку. Побежала в «Трубы», чтобы там укрыться, спрятаться, переждать — но её настигли и там. Сумку пришлось бросить, и Вероника Игоревна бросилась на вокзал. Дорога от города до «Труб» заняла бы часа 2–3 пешком, обратно получилось бы столько же. Вероника Игоревна ушла из гимназии около двух… после «Труб» она вернулась бы в город к восьми вечера.
На вокзале маму Дианы видели в 20:03.
А в районе девяти я подходил к их дому.
У Вероники Игоревны не было сумки, не было денег на билет, и уехать она могла лишь с четвёртого, проклятого для неё, пути.
29 марта 2018-го. Нечётный день.
Девять вечера.
В прихожей было темно, и дверь оставили открытой.
Я щелкаю переключателем — гашу свет, чтобы лучше сосредоточиться, — и зажмуриваюсь.
В прихожей было темно, как сейчас над моим сиденьем.
Дверь дома Фролковых оставили открытой.
Сквозь веки проникает жёлтое сияние, и я поворачиваюсь к окну. По соседним путям несётся железная махина: обдаёт светом, лязгает, громыхает, прыгает по рельсам. Окна призрачно горят в ночи, и за каждым мелькают кусочки путевых жизней: мужчина нюхает подмышки; ребёнок расплющил нос о стекло; отец Николай улыбается мертвенно-бледным лицом; парень снимает с девушки пастельно-сиреневый лифчик и выключает свет.
Свет.
Ещё не до конца понимая, что делаю, я тоже щелкаю выключателем над собой. Глаза режет, но грудь распирает от нервного предвкушения. Я щелкаю выключателем второй раз и погружаю сиденье в темноту.
Третий «щёлк» — свет.
Четвёртый «щёлк» — темнота.
Щёлк — свет.
Щёлк — темнота.
Щёлк, блин.
Если Вероника Игоревна приходила домой, она вырубала свет в прихожей. Если приходила Диана, она заклеивала выключатель, и свет горел. Так случалось почти каждый день после возврата Вероники Игоревны из общины.
Когда я приблизился 29-го к их дому, там было темно. И если забить на бытовые причины — лампочка там перегорела или отрубили электричество, — то мама Дианы не уехала с железнодорожного вокзала, а незадолго до меня пришла к себе домой.
С моря наползает туман, и низ Приморского шоссе тает в дымчато-белой мути. Утро выдаётся серое, пасмурное; всё вокруг окрашивается в один тон, и взгляду не за что уцепиться. Уши заложило. Я будто плыву в жуткой пустоте — серым призраком, рваным облаком; из тумана в туман.
Я так далеко уехал на рельсовом автобусе и столько шёл оттуда, что передумал ВСЁ. Не осталось ни мыслей, ни сил, и в какой-то момент я тупо лёг на упавшее дерево. Проснулся минут через пять с затёкшей спиной, дикой болью в горле и с холодом в костях — как замерзаешь только в сорокаградусный мороз, — еле поднялся и побрёл дальше.
С тех пор тело согрелось, устало, перестало чувствовать усталость и устало опять. Оно занемело от ходьбы, тревоги и мыслей и вошло в транс, где, подобно эху в пустой зале, повторяется один и тот же вопрос.
КАК ВЕРОНИКА ИГОРЕВНА ОТКРЫЛА ДВЕРЬ?
Её связка у меня. Другая у Дианы.
КАК ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ???
Вероника Игоревна без сумки, без ключей.
Диана спала, и Вероника Игоревна звонила дочери, чтобы та открыла. А Диана отключила телефон.
А за Вероникой Игоревной шёл её преследователь.
Шёл годами.
Из города в город.
Убил мать, сестру и брата.
Убил мужа.
Настиг в «Трубах»? Зачем ещё Веронике Игоревне бежать оттуда?
Туман рассеивается, открывает взору округу: ржавеет остановка, темнеет ельник, за которым прячется дом Фролковых. Я ускоряю шаг.
В проталине туч мелькает солнце, тусклое, печальное, усталое. Ему будто не хватает сил сорвать с себя коросту облаков, и они наползают снова, и жёлтый шар мутнеет, стекленеет как глаз мертвеца.
Я подхожу к остановке и бухаюсь на обледенелую скамейку, облагороженную мужскими причиндалами, нечитаемыми граффити и названиями групп.
В ногах рождается лёгкое, пружинистое ощущение, будто у кузнечика, но остальное тело гудит колоколом. Я бездумно смотрю в трещину асфальта, пока она негативом не отпечатывается на сетчатке.
Как же.
Я.
Устал.
Языческие тени на дне трещины ветвятся, растут, горбятся — и в этом размеренном безмолвии нарастает низкий звук, от которого моя сущность дробится на части. Она подвергается радиоактивному распаду, разваливается кубиками Lego, и всей этой массой разрозненных деталей я…
— У-У-У-У-У…
… просыпаюсь.
Заунывно воет неведомое животное, и я не сразу соображаю, что гудит туманный ревун с моря. Его звук неприятно вибрирует в затылке и разбрасывает остатки дрёмы. Сквозь пелену в глазах мелькает белый, как невеста, мир.
Поначалу эта сказочная чистота видится продолжением сна, но в горле саднит, болит, першит, и меня скручивает от приступа кашля. Кажется, холод проник в каждую молекулу тела. Он замедлил кровь в сосудах, сковал льдом межклеточную жидкость — как в промерзающей зимой реке.
Я заснул.
Сел и заснул.
От усталости.
А с неба падает снег. Валит тяжёлыми хлопьями, и всё вокруг белым-бело.
Через силу я поднимаю голову. На жёлтой табличке с расписанием чернеет надпись «А 228». Рядом на столбе шуршит объявление Дианы — «ВНИМАНИЕ, ПРОПАЛА МАМА!», с которого смотрит Вероника Игоревна. На груди её застыло бисерное сердечко, обескровленное монохромным принтером из красного в серый; в волосах царит беспорядок, в глазах — мёртвая чернота.
Я перевожу взгляд на низ Приморского шоссе. Там оно переходит в Проспект 9 мая, там же в Приморку втыкается Меловой тракт. Если я прав, Вероника Игоревна дошла от вокзала по Проспекту 9 мая, свернула на Меловой тракт и поднялась к дому. А дальше?..
Что-то перекрывает свет, и я оглядываюсь на автобус-буханку. Он негромко шуршит по заснеженному асфальту, подъезжает к остановке и распахивает двери.
На табличке номера чернеют цифры «228». С водительского места на меня смотрит толстый-толстый мужчина лет сорока, с аккуратной бородкой и волосами, собранными в хвост.
— Ну и что сидим? — громко спрашивает он.
Я с трудом поднимаюсь, срываю объявление с Вероникой Игоревной и на негнущихся ногах подхожу к передним дверям.
— Н-не видели её? Конец марта. 29-го.
Мужчина хмурится, вглядывается в снимок. Качает головой.
— Точно не видели? Это очень важно.
— Такую не забудешь.
Такую пугающую? Такую красивую?
Я не решаюсь уточнить и спрашиваю, через сколько следующий 228-й (40 минут), сколько водителей на маршруте (трое). Выхожу из автобуса.
За спиной лязгает, громыхает. Звук мотора постепенно удаляется и пропадает в завываниях ветра, в гуле туманного ревуна.
Я прохожу пару шагов по твёрдой, мёрзлой земле к лесу. Метрах в шести, будто авангард, выстроились редкие берёзы, а дальше идёт ельник — тёмной, угрюмой стеной. Древней. Первобытной.
Ещё недавно здесь, возможно, шла Вероника Игоревна, и что-то двигалось за ней след в след.
И ключей у неё не было.
Меня передёргивает.
Я шмыгаю забитым носом и шагаю туда-сюда в ожидании следующего автобуса, в тщетных попытках согреться. Тело ломит, в горле горит, пульсирует.
Ну хорошо, допустим, мама Дианы 29-го марта пришла к своему дому.
Когда в тот день пришёл к нему я, в прихожей было темно, дверь стояла открытая.
Ключи Вероника Игоревна забыла в гимназии.
Без Дианы она не попала бы домой.
Зато без Дианы собиралась бежать.
Я замираю перед этим поворотом мышления, словно там, за воображаемым углом, притаилось нечто пугающее.
С моря приносит звук ревуна:
— УУ-У-У-У…
Я достаю из кармана связку и вытаскиваю синий ключ.
Вот какая штука: Диана сначала бьёт, а потом решает, зачем. Сначала делает, а потом думает.
Наставила фингал Валентину.
Едва не проломила мне голову.
Забила отца Николая до реанимации.
Постоянно дралась с мамой.
Под сердцем тяжелеет и чернеет, меня пробирает волнами озноба.
Почему в прихожей было темно?
Почему дверь стояла открытая?
Можно предположить, что Диана не закрыла её и, вопреки привычке, выключила свет.
Можно предположить, что перегорела лампочка.
Я до онемения в пальцах стискиваю ключ.
Диана лгала себе, что отец Николай хотел вернуть Веронику Игоревну в общину. Лгала так долго, что уже сама поверила в это.
Как бы Диана отреагировала, если бы мама заявилась домой за деньгами на автобус?
Да, у Вероники Игоревны было оправдание, чтобы уехать: её преследовали, у неё не осталось средств, она не любила Диану. Кто бы не свалил от такой дочки? А Вероника Игоревна, судя по числу поддельных документов и личностей, бежала от всего, что идёт не по плану: от людей, от тревог, от проблем.
Как бы отреагировала Диана, которая сначала бьёт, а потом думает? Чего-чего, а денег бы Вероника Игоревна не получила.
Куда ей идти?
Что делать?
В попытках найти ответ я нарезаю круги возле остановки. Грудь горит от натужного кашля, в носу свербит, и дышится тяжело-тяжело, будто под водой.
Автобус появляется минут через двадцать, с диким опозданием, с вонью и тарахтением из моторного отсека.
Новый водитель… чудится в нем некое пижонство и одновременно неряшливость — будто он следит за собой по привычке, но уже устал следить.
Не моргая, он смотрит на Веронику Игоревну, когда я показываю объявление.
— Числа не помню, — наконец, говорит мужчина. — Просилась «зайцем». Голова ещё была разбитая.
Дурнота и усталость мигом сходят с меня.
— Так она с вами уехала?
— Это общественный транспорт. Не милостыня.
— Вы её не пустили?
Надежда обваливается, будто старый мост, и я с неожиданной для себя злостью добавляю:
— Блин, а если от этого зависит жизнь?
— Чего-чего? Учить меня — не надо. Договорились? — Водитель недобро оскаливается. — Да что я с тобой вообще?! Или плати, или иди себе!
Я в досаде, в пламени стыда спускаюсь с подножки на асфальт.
— Другие водители могли её взять так? Без денег?
Пижон с дребезгом переключает передачи.
— У них спроси. У них, небось, с зубами всё в порядке и ипотеку платить не надо.
Двери злобно лязгают, «буханка» взрёвывает и уезжает. Мне открывается начало Приморского шоссе, где стоит одинокий человек.
Я представляю, что это Вероника Игоревна 29-го. Уехала она? Смогла?
Почему-то хочется, чтобы так и было.
— УУ-У-У-У… — звучит над округой ревун.
В ожидании третьего водителя я начинаю механически складывать что-то из объявления.
Дала бы Диана денег на дорогу своей матери?
Нет.
Что делать Веронике Игоревне?
Уходить из Северо-Стрелецка пешком? Ехать на попутке?
Идти в лабораторию?
Но и от неё ключи у меня.
Блуждать по городу, по заводскому району — в страхе, в безысходности?
Снежинки приятно холодят лицо, я умываюсь ими и различаю, что человек на Приморском шоссе поднимается ко мне. Волосы у него кислотно-зелёные, в руках покачивается что-то синее, крупное.
Канистра?
Валентин?
Живот скручивает, сердце ухает куда-то вниз. Я поворачиваюсь и с головой ныряю в чащу. Иду, как, возможно, шла бы Вероника Игоревна: трескучим молодняком; оврагом с чёрной водой.
Воздух очищается, теплеет. Под ногами хрустит и проминается дёрн — смесь из снега, хвои, листьев, веток и ягеля.
Почему меня так пугает Валентин?
Дыхание сбивается, мысли путаются, в руке что-то мешается, и на одном из сотен ничем не примечательных шажков, в которых главное — удержать равновесие на снежно-древесном болоте, — я понимаю, что опять, как в рельсовом автобусе, складывал оригами-журавля.
Что с ним не так?
Я пытаюсь сосредоточиться, и сквозь марево усталости и страха проступает фотография мёртвой девушки без лица. Такого же журавля Мухлади нашёл в её вещах.
Ноги спотыкаются, я чудом не падаю.
Рядом с ней валялся пистолет. В сумке Вероники Игоревны лежала коробка от патронов.
Мама Дианы всегда выглядела моложе своих лет, а судмедэксперта тогда на месте не оказалось, что-то такое Мухлади говорил.
Погибшая давно уже не «девушка»…
Погибшая была рыжей. С чёрным вытекшим глазом и родинками в виде созвездия, которые у детей и родителей бывают на одном месте.
С шрамом от аппендицита, с оригами-журавликом, с пакетом «Поморских аптек» и открыткой моста, похожего на Сажинский мост из книги Марины — на мост, где в 17 лет фотографировали Веронику Игоревну, тогда ещё Тамару.
К горлу поднимается животный ужас. Ставит на паузу сердце, перехватывает дыхание и с силой швыряет меня прочь.
Однажды — лет в семь — я болел гриппом и на отметке градусника в 39 и 9 словил шизу. Это было неприятное, гадкое ощущение на стыке разных чувств и образов: как если бы совместили боль от затупленных швейных иголок и распухание большого пальца ноги, которое распирало бы не одну ногу, а всё тело.
Сейчас эта смесь мелькает в моем воспалённом мозгу снова — при виде журавля в руках. За ним кошмаром, мороком возникает лицо «давно-не-девушки» с фотографии Мухлади. Не лицо, а месиво.
Раздавленный арбуз.
Я выбираюсь на опушку и по инерции прохожу ещё несколько шагов. Отшвыриваю оригами и дёргаю рукой, будто стряхиваю невидимую слизь — нервный, повторяющийся жест.
Божечки…
В груди спирает, и что-то поднимается к горлу, клокочет. Я нагибаюсь и выпрямляюсь снова. Не могу найти позы, в которой переждал бы и успокоился, как ищешь такую позу при дикой боли.
Сквозь колючую пелену снега чернеет дом Дианы — гнилым зубом, очагом некротического воспаления, — и на ветке дерева перед ним качается шина. Будто повешенный в петле.
Я оглядываюсь на ельник — Валентина не видно, только дрожат тени и сыпет снег — и деревянно, как мертвец на пружинах, направляюсь к дому. Ботинки вдавливают позёмку в мёрзлую землю, ветер жжёт кожу. Последние пятна жёлто-серой травы затягивает белым. Холод пробирается под одежду, и молнией пробивает нутряной озноб. Все эти брошенные дома, эти меловые скелеты берёз и беспорядочный шум ветра, студёного, с солью, льдинками, с чем-то жутким и незримым — несметным войском, ордой мёртвых зима настигает меня и наваливается на плечи.
Хроническая зима.
Непреодолимая.
Зима, которая не отпускает, которая возвращается снова и снова, какое бы число не было на календаре.
Зима, от которой не сбежать, как Веронике Игоревне от своего преследователя.
Задыхаясь, я огибаю дом, продираюсь через кусты. Они царапаются, а я ломаю им ветки. У калитки скрючилась машина с логотипом башни на крыле: фары разбиты, шины спущены. Снег летит из одного проломленного окна в другое. На открытой дверце запекается отпечаток кровавой руки; крупные мужские следы, окружённые россыпью крови, ведут прочь, к городу — и пропадают в метели.
Я оглядываюсь, соображаю, что тут произошло. На пару секунд вьюга прячет от меня здание, а потом в белой завесе возникает просвет, и открывается надпись на двери: «Это мой дом!»
Моя ладонь обхватывает дверную ручку, и холод металла вытаскивает из памяти части прошлого — из дня, когда я приходил с ключами и эту же ручку нагрело солнце; из дня, когда я приходил с Дианой, и она сердито пыхтела за спиной.
Сейчас замка нет, его выломали с корнем, к чертям, а дверь заблокировали изнутри.
— Диана!
В доме что-то с грохотом падает.
Я дёргаю ручку сильнее, прикрываю тяжёлые веки, и перед ними возникает в расфокусе бесформенное пятно. Фарш из лицевых костей Вероники Игоревны, которой выстрелили в голову.
Казнили.
— Как же ты з-задолбала!
Я подбираю из снега корягу, засовываю коченелыми пальцами между проёмом и дверью и наваливаюсь всем весом. Доносится гнусавый «Крррык!», коряга падает на пол, и дверь натужно, со скрипом петель открывает дорогу в прихожую. Я переступаю сломанную швабру, которая, видимо и блокировала вход, и вглядываюсь в душный полумрак. Из-под ног вырывается игривый пёс-сквозняк: звенит ловушкой снов, напускает в дом снежной трухи и треплет саваны белых простыней, которыми укрыта мебель.
Диана чёрным огнём поднимается из лабиринта коробок: обернулась на шум и левой рукой убирает с лица чёлку. Правая рука — Диана прижимает её к груди — замотана обрывком ткани, на которой выступили багровые пятна. Я отмечаю это походя, вопросиком на задворках разума, и читаю оранжевую надпись на чёрном худи Дианы.
ВЫКАПЫВАЮ ЧЕРВЕЙ
И ОТПУСКАЮ ИХ
НА ВОЛЮ
Она смущается, будто её застали за чем-то неприличным, и уходит в свою комнату.
Я оглядываюсь на входную дверь. Мне чудится Диана в проёме — далёкая, окутанная дымом, на фоне голубого неба; Диана, над плечом которой серебрится луна.
Будто вчера это было.
Шею холодит с улицы, ноги и спину ломит от усталости. Я с усилием прикрываю дверь — шум ветра стихает — и, переступив дохлую муху, прохожу в комнату Вероники Игоревны.
Диана бродит между красным креслом и коробками: с шуршанием двигает их туда-сюда, открывает, выворачивает. На зелёный ворс цветными пятнами вылезают одежда, журналы, посуда. Рыжеватое фото с дня рождения Дианы. Черно-белое фото дедушки Дианы, украшающее теперь книгу Марины. От этих снимков веет таким равнодушием времени, такой неумолимостью, что трудно отвести взгляд.
— Че с рукой? — В горле першит, и новый приступ кашля — сухого, болезненного — разрывает мне грудь, пробивает потом. Отдышавшись, я хватаюсь за холодную стену.
— Про себя беспокойся, — отвечает Диана, смотря на меня не то с подозрением, не то с сочувствием.
— Валентину то же скажешь про деда?
Диана невозмутимо копается в вещах.
— Он тут вообще-то бродит, ничё? — ядовито замечаю я. — Или у тебя в запасе ещё одна жизнь?
Диана покусывает губы, но молчит. Её тонкие пальцы вытаскивают из шкафа алюминиевую коробочку, с лязгом открывают и перебирают внутри лекарства.
Мои нервы едва не раздирает от раздражения.
— Он тут! — громче повторяю я.
Диана моргает.
— На.
— Че, «на»?
— Насрать на.
Она всё копается в таблетках, и я срываюсь — мне хочется сделать ей больно, хочется! — выдираю тяжёлую аптечку из забинтованной руки.
— Отдай! — в голосе и лице Дианы проступает детская обида.
— Ты глухая?
Пока я жду ответа, мой взгляд опускается на содержимое аптечки — ярко-зелёные инсулиновые шприц-ручки, болеутоляющие, успокаивающие, снотворные. Идеальный набор, чтобы уширяться до беспамятства. Чтобы уйти в ноль.
Диана тянется за лекарствами мамы. Я отвожу руку за спину.
— Сюда Валентин вот-вот заявится! С канистрой кислоты!
— Бесишь!
Диана буквально лезет на меня, как на эскалатор, чтобы отнять таблетки. Я теряю равновесие — отталкиваю её, и она с грохотом падает на коробки.
— Курица! Безголовая!
Мне очень хочется долбануть Диану, которая так и барахтается в горах картона. За несдержанность, за полицию, за Валентина, за упрямство, за сквозняки в сердце… Я вылетаю прочь из комнаты, чтобы успокоиться, но тут же возвращаюсь обратно.
— На фига… — Нога цепляется за коробку, и я едва не падаю. — Аааа! На фига соврала? А?
Диана не отвечает: отшвыривает ящик, опирается на пол замотанной рукой и, заскулив от боли, неуклюже валится на бок.
— Зачем соврала? Мне — зачем? Я… я будто только для себя делаю. Мне будто больше делать нечего, как искать твою припадочную мамашу. Больше нечего!.. Почему нельзя было сказать: «Артур, я, блин, проломила ей голову и теперь не знаю, че с ней»?
Диана закрывает ладонями уши.
— Алло? Контора! Я че, радио? Сам с собой говорю?
Черные волосы Дианы и бледно-розовые уши просвечивают на фоне света из окна, лоб пересекает крестовая тень рамы. Она кажется потусторонне лёгкой, будто сейчас её подхватит ветер и унесёт. Будто в ней не осталось ни жизни, ни желания жить.
— Ну, блеск! Врать, что не видела, когда твоя мама… — я не заканчиваю и гремлю перед лицом Дианы аптечкой. Между инсулином, фенибутом и фенозепамом мелькает смутно знакомое «Кветиа…».
— … твоя мама… — повторяю я по инерции, раздвигаю верхние коробочки и по слогам читаю слово «Кве-ти-а-пин» на бело-зелёной упаковке.
В сознании, как вспышка, мелькает урок с Ван Гогом, а затем — рецепт из мусорки Вероники Игоревны. Quetiapinum? Я ставлю аптечку на пол и с шорохом бумаги вытаскиваю описание.
… ЯВЛЯЕТСЯ АНТИПСИХОТИЧЕСКИМ ПРЕПАРАТОМ, КОТОРЫЙ ПРОЯВЛЯЕТ БОЛЕЕ ВЫСОКОЕ СРОДСТВО К СЕРОТОНИНОВЫМ (ГИДРОКСИТРИПТАМИНОВЫМ) РЕЦЕПТОРАМ…
… ПРИЕМ ПИЩИ СУЩЕСТВЕННО НЕ ВЛИЯЕТ НА БИОДОСТУПНОСТЬ КВЕТИАПИНА…
Я понимаю, что шевелю губами на сложных словах и стискиваю челюсти.
…НЕКОТОРЫЕ ЕГО МЕТАБОЛИТЫ ОБЛАДАЮТ СЛАБОЙ ИНГИБИРУЮЩЕЙ АКТИВНОСТЬЮ ПО ОТНОШЕНИЮ К ИЗОФЕРМЕНТАМ ЦИТОХРОМА Р450 1А2, 2С9, 2С19, 2D6 И ЗА4…
…ПОКАЗАНИЯ… ОСТРЫЕ И ХРОНИЧЕСКИЕ ПСИХОЗЫ, ВКЛЮЧАЯ ШИЗОФРЕНИЮ…
Какие-то полуобразы, обрывки наслаиваются друг на друга: Вероника Игоревна замерла в ступоре посреди кабинета химии, Вероника Игоревна закрывается от камеры на видеозаписи из Малинового озера, а окровавленный Савицкий в сотый раз повторяет: «Мне очень жаль».
…ПРОТИВОПОКАЗАНИЯ… ОДНОВРЕМЕННЫЙ ПРИЕМ С ИНГИБИТОРАМИ CYP3A4…
…ПОКАЗАНИЯ… ОСТРЫЕ И ХРОНИЧЕСКИЕ ПСИХОЗЫ, ВКЛЮЧАЯ ШИЗОФРЕНИЮ…
— … твоя мама…
«…включая шизофрению…»
Я облизываю пересохшие губы. Рука с описанием дрожит, и бумага похрустывает, пощёлкивает на линиях излома.
Внутри меня возникают и пропадают образы. Вероника Игоревна, которая замерла в ступоре посреди класса химии.
Фото Тамары на мосту.
Фото Валерии Михайловны и её матери у колодца.
Кусок текста, где Марина описывает болезни прабабушки Дианы.
Я смотрю на инсулиновые шприц-ручки.
Диабет.
Шизофрения.
Диабет…
Вероника Игоревна колет инсулин в бедро ярко-зелёной шприц-ручкой. Диана втыкает в себя шприц у меня дома.
Тамара сидит на Сажинском мосту; Валерия Михайловна и её мать застыли у колодца.
Я мотаю головой, но что-то цепляется за эти образы, и мысли срываются каскадом.
Диана страдает диабетом.
Вероника Игоревна страдала диабетом.
Бабушка Дианы страдала диабетом.
Прабабушка Дианы страдала диабетом и психиатрическим заболеванием.
Вероника Игоревна страдала диабетом, и в моей руке — описание её — ЕЁ! — таблеток от шизофрении.
Несколько поколений семьи Дианы проходят перед мысленным взором и оборачиваются то схемой расположения тел в квартире Сомовых, то окровавленной головой Савицкого и черно-белым фото с объявления розыске Вероники Игоревны — где из-за низкого качества печати кажется, будто у мамы Дианы нет глаз.
Диабет передаётся по наследству, как родовое проклятие.
Психические заболевания передаются по наследству, как родовое проклятие.
Вероника Игоревна отправляла материалы Дианы на ДНК-тест. Десятки раз.
— Да говори уже, — вырывает из круговорота мыслей чистый, холодный голос Дианы. Она убрала ладони от ушей. — Ты ведь так хочешь сказать… типа это всё из-за меня. Все проблемы в мире из-за меня. Террористы из-за меня. Птичий грипп из-за меня. Пираты в Сомали из-за меня. Во всём виновата Диана. Все беды в мире из-за меня. И мама сдохла из-за меня; лежит там, где-то — тоже из-за меня.
Я не отвечаю.
Чтобы так относиться к цифре 4, Вероника Игоревна должна была видеть гибель матери, сестры и брата воочию.
Чтобы отправить убитой матери письмо, Вероника Игоревна должна была всё забыть.
Я не специалист, но такое случается, наверное, или при чрезвычайных ситуациях, или при болезнях.
При шизофрении люди боятся некоторых символов, цветов и цифр.
При шизофрении человек думает, что его преследуют, и даже близкие кажутся врагами.
Лунатизм — первая ласточка шизофрении.
Мой взгляд утыкается в хромированный замок, который будто перекосил своей тяжестью дверь в комнату Вероники Игоревны, и животе неприятно тянет от тревоги.
Отец Дианы с разбитой головой. Бинты на шее у маленькой Дианы и шрамы на шее у Дианы большой.
Четвёрки на месте трагедии в Первоуральске и другие — в гимназии, — что Вероника Игоревна никогда не ставила.
Преследователь, которого видела и слышала только она.
Вечное бегство Вероники Игоревны: из дома в дом, из города в город. Когда нигде не скроешься, потому что волк, который идёт по пятам, прячется не за спиной, а в тебе. В твоей голове. Куда бы ты ни пошёл, он не отпустит. Он вцепился однажды, он почувствовал кровь и тащит добычу всё дальше от реальности, всё глубже в чащу безумия.
И что я скажу Диане?
Вот это?
Что её прабабушка кончила в психушке, а мама в приступе психоза убила семью, едва не убила маленькую Диану, убила мужа, а в конце концов и себя?
Что саму Диану через пару лет такой жизни ждёт психдиспансер, потому что она уже — уже! — ходит во сне? Потому что у неё уже прерываются радиосигналы в голове и чудятся люди за окном?
Что я скажу?
Мне представляются дни Дианы в неизвестности, месяцы в неизвестности: ушла ли её мама или умерла. Месяцы в неизвестности для Дианы, которая избила Веронику Игоревну и боялась, мучилась, изводила себя: стало ли это последней каплей? Эти коктейли при диабете, батончики при диабете; эти ржавые качели, что несутся в голову с воплем петель: «Раздроби! Размозжи!.. Всё закончи!»
От браслета с мёртвыми птицами — к «Трубам» и отцу Николаю, от отца Николая к письму Вероники Игоревны — Диана шла к смерти.
Я вёл её.
К этому дому.
К Валентину с канистрой азотной кислоты.
К неизвестности, которая через день, неделю, месяц — неважно — сожжёт, проест Диану, будто яд замедленного действия. Потому что если обычный суд не найдёт преступления в очередном исчезновении Вероники Игоревны, то суд внутренний — этот строгий и нудный жилец головы Дианы — будет каждый день всё громче и отчётливее выносить один и тот же приговор: «Ты виновна».
«Виновна».
«Виновна».
Я истуканом стою над Дианой и понятия не имею, как быть. Для неё ужасна определённость, мучительна неопределённость, и приговор один — смерть.
Я привёл Диану в этот тупик.
И я привёл сюда её палача.
— Ну? — спрашивает Диана и смотрит на меня своими непроницаемыми черными глазищами.
Я шумно выдыхаю носом.
— «Ну»? «Ну», может, и впрямь всё из-за тебя, — от резкого тона Дианы меня несёт: — И твоя мама валяется где-то, потому что ты тупая, бешеная идиотка… Ты не способна держать себя в руках.
Взгляд Дианы пустеет, как если бы ей сказали нечто банальное. Она оглядывается и хлопает по коробкам, будто что-то потеряла.
— А ещё — как тебе варик? — сквозь першение в горле спрашиваю я и шагаю вплотную к Диане. Та отворачивается. — Твоя мама в другом городе. С новой фамилией и новой жизнью. Раз в месяц она звонит на твой старый номер, но не может дозвониться — потому что, СОРЯЯЯЯЯН: её тупая дочура вставила сим-карту своего педофила. А?
Лоб Дианы надламывается вертикальной морщинкой. Я переступаю с ноги на ногу и задеваю коробку. Сверху лежит фотография со дня рождения: Вероника Игоревна и маленькая Диана. Диана рыжая, конопатая, улыбается до ушей. Вероника Игоревна смотрит в объектив без выражения, будто в этой жизни оказалась проездом — так, забежала по дороге из пункта А в пункт Б.
— А ещё, может, вашу семью годами преследовали, и твоя мама прятала тебя. Годами. И увела того, кто преследовал вас, за собой, чтобы они не нашли тебя. Тебя! Непонятно зачем, потому что… потому что…
Я так и не заканчиваю фразу, вытаскиваю из кармана книгу Марины и с наигранным презрением шлёпаю под ноги Дианы.
— Страница сто семнадцать.
Диана поднимает руку в странном жесте: она не то останавливает меня, не то просит продолжать. Мускул на её тонкой шее спазматически дёргается, волоски чёрной чёлки под одному сползают на правый глаз.
А я молчу. Всё сочинялось само, на ходу, и слова кончились, иссякли, обмелели.
В наступившем безмолвии слышится, как робко шлёпает снег по окну. Диана протягивает руку к книжке и опасливо касается её. Длинные красивые пальцы напрягаются — будто вот-вот пододвинут томик ближе.
Я вспоминаю, что нужно дышать, и, сопя простуженным носом, отворачиваюсь. На улице валит снег. Валит неумолимо, мягко, густо — будто в небе распарывают перьевые подушки. Белая пелерина укрывает ельник, белый ковёр ложится на пустырь, и в этой слепящей чистоте медленно проступает чёрный силуэт. Человек тяжело, шатко идёт к дому, держа в руках что-то. Я рассеянно слежу за ним и почти не удивляюсь. Так, покусывает в животе, и только через секунду-другую приходит осознание, что у человека синяя канистра и зелёные волосы.
Как в замедленной съёмке, натыкаясь на косяки, я направляюсь в прихожую. У порога намело снег из неплотно прикрытой двери; тянет сквозняком. Судорожно, промахиваясь пальцами, я пытаюсь её закрыть, несмотря на выломанный замок. Дёргаю ручку на себя, от себя и в отчаянии выскакиваю на порог — навстречу Валентину.
Лицо его посинело и консистенцией похоже на молочную сыворотку, глаза пустые-пустые. Потухшие. При виде меня он замирает, моргает, покачивается от усталости, подрагивает от холода. Рубашка пузырится на ветру. Она утратила белизну, и с погонами снега, с этими дырами, прожжёнными кислотой, с жёлтыми и бурыми пятнами больше напоминает древние рубища, в которых выводили на расстрел.
— У-У-У-У-У… — вой туманного ревуна потусторонним эхом доносится от бухты и рассыпается над головой тихими отзвуками.
Валентин дёргается и направляется ко мне — еле-еле, как из последних сил.
Я поднимаю описание кветиапина, опускаю — не знаю, что делать. В ухе бешено стучит.
Канистру Валентин держит с явным трудом. Видно, что пальцы его замёрзли, одеревенели и впились в пластик из последних сил — того и гляди уронит.
В тот миг, когда эта мысль кристаллизуется, делается особенно чёткой, Валентин неуклюже — даже не ладонью, а запястьем — отвинчивает крышку с налипшим снегом, и в небо поднимается бурый удушливый дым.
Моё тело парализует от страха.
— Он-на тут? — спрашивает Валентин. Зубы его стучат, смотрит он нарочито сквозь меня. На грязной рубашке блестят ручейки тающего снега.
Я натужно хлюпаю простуженным носом и качаю головой.
— Ни к чему, Валь.
Говорить тяжело: горло саднит, дышать нечем.
— Уйди, — через силу просит он и подходит вплотную, канистра больно упирается мне в грудь. Мои глаза и нос жжёт от бурых клубов, и я рефлекторно щурюсь, прикрываюсь рукой.
Валентин повторяет:
— Уйди.
— Это не она… из-за меня.
Лицо его то пропадает, то появляется за пеленой снега, за едким дымом кислоты, и возникает ощущение, что глаза Валентина просто висят в воздухе: жёлтые, мёртвые глаза с инеем на ресницах, в нимбе зелёных волос.
— Д-да что в ней такого? — зло хрипит он. Нижнюю его челюсть трясёт, на щеках и лбу его тают снежинки.
Сперва я не понимаю вопроса, а потом оглядываюсь на дом. В размытых тенях прихожей замерла Диана, но мои глаза слезятся от едкого дыма, и она ускользает из фокуса. Кажется, что я смотрю на Диану не из сейчас, а из далёкого дня впереди, смотрю глубоким дряхлым стариком — хотя и Дианы уже нет, и нет дома, и нет Северо-Стрелецка.
Отметим положительный факт: она больше не напоминает мальчика. Обычная девушка девятнадцати с лишком лет.
Что в ней такого?
Не знаю.
Мы, наверное, давно уже не друзья. И суперкрасавицей её не назовёшь. И милой, доброй — тоже.
Жизненные ценности у нас, прямо скажем, не совпадают.
Иногда мы снимся друг другу. День в день, ночь в ночь, будто под копирку, будто смотрим один и тот же фильм в полупустом ночном кинотеатре. Иногда мы ссоримся вдрызг, иногда дерёмся, но бывают и хорошие моменты. Всё как у людей.
Что в ней такого?
Да ничего.
Абсолютно.
Просто девчонка, которая съехала на ногах с Холма смерти.
Я смотрю на Валентина и не знаю, какими словами это объяснить.
— У-У-У-У-У… — гудит туманный ревун, и меня охватывает страх от предчувствия чьей-то гибели.
— Свали! — оглушает крик Валентина.
Я отступаю, едва не спотыкаясь о порожек, и хватаюсь за дверь.
Валентин шагает ко мне, и я выставляю вперёд руку.
— Н-нет.
Он протискивается мимо, а я повторяю его движения, хоть и запаздываю, проигрываю, как плохое зеркало. Где-то вдали звучит сирена, и это смешно и жутко. Смешно и жутко…
— Не надо!
Валентин неловко толкает меня канистрой, и я в отчаянии упираюсь ногами в доски крыльца — только не упасть, не пустить.
Всё это продолжается какие-то секунды, в диком, болезненном монтаже, а в следующий миг Валентин отводит канистру вбок, как для замаха, и шагает ко мне.
— ААААААААА! — нечленораздельно ору я ему в лицо. — ААААА!!!
От неожиданности он отшатывается и отступает, а я бросаюсь на канистру, надеясь каким-то чудом её выбить, расплескать.
Всё будто замирает. Горло раздирает от боли, воздух распирает череп, и в голове вдребезги бьются тарелки:
Диана, которая бросает камешек в море, в алый закат.
Валентин, защищающий меня перед классом, а деда перед Леонидасом.
Диана, которая топит картошку в коктейле и чему-то улыбается с закрытыми глазами. Вероника Игоревна, застрявшая на страницах криминальных хроник; Попов с разбитой головой и Валерия Михайловна с матерью…
Валентин, переводящий мою околёсицу на китайском, и Валентин, проваливающийся сквозь пол. Улыбающийся в смерти отец Николай, падающий Леонидас; Диана, которая протягивает мне утром телефон. И тепло её бедра, и утренняя хмарь, и мой стояк, и чёрные её глаза, и гном, блюющий радугой; и снова! снова! СНОВА!!! — тёплая тяжесть её тела.
Все эти маленькие дебильные моменты, из которых, как пазл, собирается жизнь.
С неба обрушивается бешеный поток солнца. Сквозь золотистое марево проступает остановка, к которой подъезжает новый электробус. На боку его белеет логотип одуванчика, развеиваемого ветром.
Из автобуса выходит женщина в толстовке с капюшоном. Она оглядывается, проверяет местоположение по навигатору телефона и углубляется во дворы, стиснутые разноцветными многоэтажками.
Впереди показывается новенькая высотка с синей табличкой адреса на стене.
Женщина прикладывает руку ко лбу и вглядывается в надпись.
ПАУЧИЙ ТУПИК | 4
Она долго смотрит на адрес, на дом, на церковь рядом — с четырьмя ярусами каменных кокошников, на высокую колокольню и золотую луковицу купола, что вспарывает синее небо.
Двери со скрипом открываются, и женщина, пропустив семью, заходит в церковь.
Там сумрачно и прохладно. Тонкие лучи света прорезают душный, пропитанными маслами воздух и блестят на позолоченном иконостасе.
Женщина, заметно смущаясь, подходит к иконе Николая Чудотворца и коротко, будто тайком, крестится. Когда она наклоняет голову, из-под капюшона выбиваются длинные рыжие пряди.
Отойдя от иконы, женщина приближается к стойке с записками, берет одну красную «О здравии», одну синюю «О упокоении», берет ручку, которая висит тут же, на пружинке, и медленно, каллиграфическим почерком заполняет строчки.
О УПОКОЕНИИ
иер. Николая
уб. Валерии
Игоря
уб. Максима
уб. Зинаиды
уб. Анатолия
На последнем имени женщина замирает, покусывая тонкие губы, наконец, берет «О здравии» и пишет там: «уч. Артура», «Тамары».
Положив ручку, она относит записки старухе за плексигласом. Та невозмутимо стучит ногтем по объявлению, где указаны расценки.
ЗАПИСКИ НА ПОСТ О ЗДРАВИИ/ОБ УПОКОЕНИИ 1 имя 30 р.
ПРОСКОМИДИЯ О ЗДРАВИИ/ОБ УПОКОЕНИИ 10 имен 25 р.
МОЛЕБЕН О ЗДРАВИИ 10 имен 25 р.
МОЛЕБЕН О СЕМЕЙНОМ БЛАГОПОЛУЧИИ СВВ. ЦАРСТВЕННЫМ СТРАСТОТЕРПЦАМ 10 имен 25 р.
Рыжеволосая женщина с минуту разглядывает цены, старуху, затем роется в карманах толстовки, достаёт монеты и начинает выкладывать на стойку. Пятирублёвые кругляши взмывают в воздух, поблёскивают в луче солнечного света и с каждым разом всё громче ударяют о дерево.
Кажется, что женщина не платит за имена, а кого-то посылает подальше.
КОНЕЦ
Спасибо, что прочитали «Волка в ее голове»! Вы одни из первых читателей, добравшихся до финала, и тем ценнее ваше мнение. Если вам понравилась история Артура и Дианы, поделитесь ссылкой с друзьями или оставьте отзыв на странице книги в Литрес: https://www.litres.ru/andrey-sergeevich-terehov-12885089/volk-v-ee-golove-kniga-iii/
Ваши отзывы не только вдохновляют меня на новые тексты, но и помогают находить новых читателей.
На livelib можно почитать мой блог, в том числе и о создании «Волка в ее голове»: https://www.livelib.ru/business/vCsXaTxK1M/author/1078639/blog
Моя страница в вк (я веду ее очень лениво): https://vk.com/publicterehov
Здесь можно подписаться на новинки: https://www.litres.ru/andrey-sergeevich-terehov-12885089/
«В девяти милях от жилища дьявола» — сборник из трех детективных новелл, основанных на реальных событиях.
В первой из них Вера, бывший офицер разведки, во время эвакуации обнаруживает мертвым человека, который хотел с ней встретиться. Экстренные службы не занимаются трупом, и она вынуждена сама разбираться с обстоятельствами гибели мужчины. С каждым витком расследования судьба незнакомца оказывается все сильнее связана с прошлым Веры.
В новелле «Прощай, детка, прощай» я обращаюсь к убийству, произошедшему в Техасе 60-х годов.
В новелле «Черный георгин» фантазирую о предпосылках известного дела Элизабет Шорт.
https://www.litres.ru/andrey-terehov/v-devyati-milyah-ot-zhilischa-dyavola/
«Красные огни» — мистический детектив о стрельбе в американской школе: https://www.litres.ru/andrey-terehov/krasnye-ogni/
В оформлении обложки используется иллюстрация тайландского художника SugaBom86, приобретенная на ресурсе https://www.shutterstock.com.
В оформлении глав используются фотографии с ресурса unsplash.com.
Другие книги доступны в библиотеке moreknig.org.