За свою жизнь я благодарен Богу и родителям.

А почему вторник, а не, скажем, понедельник или пятница, спросите? А потому. Во вторник всё было.

Короче, весь шмурдяк и амуниция уже были в машине. Или рядом благородно валялись и ожидали своего времени для погрузки.

Вроде всё только нужное закинул в походный баул: трусы, носков десятка три (стирать ведь никто не собирается, а гигиена ног первостепенна), влажных салфеток несколько пачек, запасная термуха, кое-какие таблетки от простуды и для дезинфекции воды, шапка, баф на шею, суточный офицерский сухпай, пару пакетов для защиты вещей от влаги, книга («451 градус по Фаренгейту»), тепловизор, тепловизионная накидка, пара футболок, спальник тоже влез внутрь, пара банок тушняка, аккумулятор для зарядки телефона и сам телефон, некоторые провода, средства для чистки и смазки оружия, топор, лопатка и что-то ещё, не помню. В общем, не рюкзак, а половина дома. Впору прицеп вызывать. Последний раз, как накидывал рюкзак на плечи, лямки громко заскрипели. Мазай посмотрел, приподняв брови.

— Мы не дойдём со всем этим грузом, — сказал он. При этом у него самого поклажи было чутка побольше. Просто он не успел своё попытаться приподнять.

— Мало того, мы с места не сдвинемся, — ответил я, — там придумаем что-нибудь. Нам же обещали помощь в подносе?

«Стоит ей написать ещё раз? Типа, ну всё, моя хорошая, я поехал. Или — я тебя люблю. Хотя стой. Она лайкнула последний мой пост в ВК про то, что я не отверну глаза от неё, как бы она ни просила. Тогда и этого хватит. От неё и в праздничный день лайка не дождёшься, а тут».

— Поехали.

Наша славная троица, я, Мазай и Малой, прыгнула в машину, за руль сел молодой Узбек, ему три дня до отпуска, и он сильно нервничал по этому поводу. Обычно когда остаётся десять суток до конца контракта, никого в сторону фронта не посылают, вдруг зависнет по объективным причинам где-то и, не дай бог, пропустив дату окончания договора, — затрёхсотится или и того хуже. Ведь в таких случаях компенсации не положены. Ещё и в очках был, которые, как оказалось впоследствии, не сильно ему помогают, хотя добавляют образу няшной брутальности. Сам-то на войну попал чисто из прагматических целей — получить паспорт нашей необъятной страны. На момент описанной поездки наш добрый, стоит отметить, красивый Узбек получил несколько ранений, были они в одном деле с Мазаем. А Малой вообще первый раз ехал на войну. Малой был «малым» в прямом и переносном смысле, худощавый, несколько ниже меня. Взгляд подростково-детский. Хотя больше именно детский. Он родился через год после того, как я окончил школу. Теоретически мой первый сын мог быть с ним одногодком. Или он мог быть моим сыном, если б мать его жила в моем городе и на моём школьном выпускном я не был бы осторожен. В какой-то момент эта мысль прокралась в голову и некоторое время не давала мне покоя. Родом он из глубинной России, из самого сибирского города. Приехал, как и большинство в последнее время приезжающих, из-за косяка и проблем с законом. Вообще заметил, что все идеологически заточенные добровольцы уже на войне давным-давно. И, как бы печально это ни звучало, большинство спят в земле. Тем не менее я всегда рад именно таким добровольцам-косячникам — они изо всех сил пытаются получить амнистию и становятся прекрасными солдатами. Итак, Малой накосячил. Угнал машину и попался.

— Как так-то? Вы что, несколько дней на ней ездили мимо постов ДПС? — заинтересовался я.

— Ну да, — начал мямлить он, — неделю.

Тут уж я совсем открыл рот от этакой дурости. Я-то спрашивал с приколом, типа: не так же натупили?

— А потом, — продолжил он, — ещё одну с пьяным товарищем угнали. Пока я бегал домой за документами, товарищ сел за руль и задом въехал в такси. Так я сюда и приехал.

Я долго хохотал с этой истории. Особенно через месяцев шесть. История дополнилась новой главой, а именно: Малой с ещё одним азиатским воином пошли в увольнение. Выпили как полагается, сели в автомобиль, гуманитарный, к слову сказать, и ещё не поставленный на учёт. Ну и поехали в самом центре республиканской столицы по встречке навстречу приключениям. Точнее, патрулю, который сразу их и хлопнул с поличным. В итоге штраф и новая административная статья. Но ребята наши успели отзвониться другому азиатскому воину нашему, из Якутии уже. Тот приехал, тоже под градусом в увале был, к полицейскому участку. В порыве мушкетёрской солидарности с братьями по оружию, этот «милый якут», как потом назвали его полицейские, пытался освободить товарищей. На видео, что позже показали, его пытались утихомирить по крайней мере четыре сотрудника, но стоило махнуть «милому якуту» то одной, то другой рукой, как, соответственно, то справа, то слева далеко отлетал один из тех самых сотрудников.

В общем, даже охранители закона так позабавились всей этой историей, что не только вернули всё, что было в карманах уже трёх нарушителей, от айфонов до последней монетки, а даже морд от радости не понабивали. А могли, и по праву.

— Жалко ребяток, — говорят, — весёлые. Мы же все понимаем.

Вот назови их после этого «мусорами»…

Продолжим. Ехать часа три. Дороги до нужного города никто толком не знает. Даже название путают постоянно. Одни, вслед за советской властью, хотят называть именем известного революционера. Другие, особенно из тех, кто штурмовал город или был к этому причастен, называют на манер противника. Исторически это более верно, ибо город изначально был назван по имени реки, на которой он построен казаками в далёкие времена. Я там мимо проезжал. Лет пятнадцать тому, ещё до войны.

Мы договорились встретиться по пути с соседями. Им туда же, и дорогу знают. В назначенный час и в назначенное время пересеклись.

Две еле живые «буханки» встали во главе импровизированной колонны. Их корпуса на ухабинах так кренились в разные стороны, что казалось — вот-вот сложатся, будто карточный домик.

Доехали в целом быстро. Машины за сто с небольшим километров ломались всего четыре раза. Правда, крайняя поломка была уже в стрёмном месте, куда долетали дроны противника, и десятки погоревших остовов машин по обочинам были тому доказательством. Сразу, до починки, нужно молнией выбегать из машин и рассредоточиваться, стволы в небо, уши и глаза на предел возможностей в поисках реальной опасности. Забыл сказать, дело-то часов в двенадцать ночи было, так что высматривать дроны гораздо веселее, чем обычно. А ещё волейбольные сети. Всюду по дороге сети натянуты на большой высоте, причём вертикально поперёк, будто там постоянная олимпиада идёт среди гигантов-переростков. Или это для того, чтобы словить кого-то огромного и летающего… Дрон-детектор при подъезде к назначенному городу периодически стал подавать признаки жизни. Тут же щёлкал тумблер РЭБа на крыше авто, что по доброте душевной подарил один хороший чеченский писатель, узнав, что я снова решил пощекотать себе нервы, играя в войнушку. Великая благодарность ему за это. В этот раз пронесло, по ужасной дороге в полнейшем молоке ночи и пыли мы заблудились лишь разок. Узбек нервно вёл машину, то и дело отвлекаясь на небо. Неба, собственно, не было видно, а вот в кювет из-за этого пару раз чуть не улетели.

— Делай свою работу хорошо! Сел за руль и рули, за небом есть кому смотреть, или получишь по ушам, — в какой-то момент не выдержал я.

Доехали. Казённое здание бывшей тюрьмы, всё в развалинах, почти ничего целого не осталось. Два крыла, внутри которых несколько уцелевших камер, переоборудованных под жилые помещения. Если, а без этого никак, захочется по нужде в сортир, в любом варианте необходимости, на то есть с десяток других камер. Их никак не могли очистить изначально, поэтому местные завсегдатаи равнодушно отвечали вновь прибывшим про туалет примерно одинаково — на второй этаж, и где понравится. Соответственно, и материала на втором этаже для фильма «Марсианин» было на несколько сезонов, если б таковые захотели снять. Мне фильм понравился — кто не в курсе, там история, как один из колонизаторов Марса был по воле случая там брошен, пропитание вот-вот подойдёт к концу. Он вынужден из своего же дерьма делать почву, чтобы выращивать картошку. В интернете ещё ходила куча картинок весёлых, что фильм зашёл и самому Батьке — по понятным причинам.

Ещё здоровенная воронка во дворе. В неё скидывали мусор полгода, но лишь слегка покрыли дно. Когда не страшно, или всё равно — то пописать выходят прямо в эту яму, можно и в игру играть, как у детей — у кого струя дальше добьёт. Я всегда к яме выходил. Стоит отметить честно, что до середины воронки я и за все последующие визиты никак не смог добить. А ведь старался…

Тут и переночуем. Ждать до рассвета. Заодно договорились о подносе наших вещей.

Поднос — это когда твои вещи тащат на себе весь путь другие люди. В некотором роде барство. Почти как у первого покорителя Эвереста, которым все восхищаются. На самом деле за ним тащили вещи больше сотни шерпов.

Расклад, куда идти поточнее и что делать, дал местный командир одного из отрядов, Профессионал. Здоровый детина, добрые глаза и крепчайшее рукопожатие. Какого аспекта военного дела ни коснётся — везде был специалистом. За людей трусился так, что из других отрядов завидовали. Профессионал сам на передок ходил, спал с парнями в одной норе. Не отсиживался. Единственно, чуток своеобразный был, хоть тут все такие, броник ни в какую не надевал. Нашёл себе кевларовый бушлат. Реально на вид советская фуфайка, прямо стильная немного, но с бронезащитой от осколков. В нём и ходил. И с ружьём. Так в нём и погибнет месяца через четыре, в том же районе. Камикадзе влетит в машину, на которой Профессионала будут отвозить в сторону передовой. У него вырвет кусок туловища в районе груди от взрыва в том месте, где должен был быть броник. Говорят, что если б в нём был, может, и выжил бы. А может, и нет. Если бы у бабушки были кукушонки, она была бы дедушкой, как сказал император.

Карты на телефоне так и не получилось обновить. Придётся по старинке. Вся десятилетняя война по старинке. Только дроны появились и, конечно, сильно поправили правила и реальность.

Так и не узнав, где клозет, вышел на улицу оправиться. Послушал воздух. Война уже рядом, собственно, мы уже в ней. То подальше, то совсем близко, слышались звуки залпов и прилётов. Сварог снова что-то интересное куёт на своей наковальне, извлекая потрясающие, леденящие сердце звуки.

Скоро рассвет, а мы ещё не спали. Быстро помолясь о семье и жене, падаю на изношенный матрас, заботливо выданный местным старшим. Перевалочная такая база на зоне, камера на штук двадцать двухъярусных шконок, буржуечка в углу. Хостел полевой.

Отец мой уже в тридцать семь лет получал пенсию. Я чуть стеснялся признаться, что отец пенсионер. Мне-то было лет пять. Он потом долго работал. Порой по много смен без выходных. В шахте. И ещё моё детство совпало с тем, что он, взрослый самодостаточный мужик, столкнулся с распадом своей страны. Подкосило его. Выпивал. Мать рычала, а он всё равно выпивал. До самого конца. Смысл работы его я не понимал. И значимость тоже. Чёрт их знает, что они там под землёй делают. Только помню, фильмы-то уже западные были и в сознание моё незащищённое вносили смыслы, как-то в автобусе спрашиваю маму на ушко:

— Мам, а что эти дяди, геи, что ли? Чё они глаза все накрасили себе?

В автобусе нашего региона мужики после смены в шахте действительно имели глаза подкрашенные, будто карандашом косметическим веки обвели.

— Это уголь, сынок, в глаза въедается, с работы они, — отвечала мама, ласково улыбаясь.

Надо сказать, что много лет спустя, я сам неоднократно ходил с подведёнными глазами по контуру. И, признаться, гордился этим: с работы, значит. Угольная пыль впитывалась в кожу, никаким мылом за раз не смыть. И в лёгкие, никаким лекарством не почистить. На всю жизнь.

Самых главных праздников у нас было два. День Победы и он, самый мозолистый. День Шахтёра. Даже Новый год не так праздновали. День Шахтёра — святой праздник был. На тот момент статистика смертности у нас в шахте была такая, что больше шахтёров гибло только в Китае. За год как после маленькой войны потери. И перед спуском каждый о семье думал, даже если ржали от хохм и смешных историй, всё равно мысли про дом. Можно и не вернуться сегодня. И не возвращались. Кого током убивало, кого присыпало. А порой просто, вопреки всем расчётам инженеров и геологов, то газ, то масштабное обрушение многотонными кусками породы. И места жидкого могло не остаться от человека. Говорят, что это Шубин, дух шахтный такой. Типа Лешего или Водяного, только подземный. Он вроде как в глубине шахт живёт и всех, кто не уважает его правила, убивает. В будущем, когда я сам работал, пару раз слыхал от старых шахтёров фразы типа:

— Не кричи, а то Шубин придёт и будет худо.

Это, собственно, и всё правило обитания в подземельях русских. Не шуми, не мешай или не буди Шубина.

Но я думаю, что сказки всё это.

Папа мало что рассказывал, всегда сам старался всё делать. Мотоцикл починить? Сам. Ворота переварить? Тоже сам. И огород прополоть. И свиней сам забивал. Всегда кинжал в сердце загонял. Его и соседи, и знакомые звали. Мало кто умел. Ну и другую скотину удивительно умело умерщвлял. Ценили. Тридцать семь лет под землёй проработал. Некоторые столько не живут. Запомнил один рассказ. Он тогда был бригадиром монтажников на шахте. Прибыл к ним новый конвейер. Длинный, на добрый километр или больше, новые двигатели и конструкция. Следом через пару дней приехал изобретатель. Перед спуском в шахту отца вызвали для получения инструкций. Зашёл он в кабинет. Там сидит, значит, этот конструктор. И поляна накрыта.

— Ну что, будем работать вместе. Меня с завода к вам командировали, чтоб помог вам собрать и наладить новое оборудование. Сейчас расскажу, с чего начать, — начал было он.

— А чего там начинать? Онл уже сутки как крутится, работает.

— Как так, его по плану неделю монтировать, а то и две?! — не поверил и удивился командировочный.

— Кому неделю, а кому и суток хватило. — ответил, улыбаясь, отец.

Учёный муж удивлённо поднял трубку телефона и проговорил:

— Бригадир сегодня в шахту не едет. Так отметьте.

Положил, и уже отцу, откупоривая бутылку:

— Ну, садись, рассказывай, как ты так сделал?..

Отец ушёл рано. По крайней мере, для меня. Наш первый сын родился через три недели после его смерти. Папа лежал в больнице, спрашивал у мамы, кто родится. А мы никому с женой не говорили. Никто и думать не думал, что всё так обернётся. Гадали, что снова выпишется из больницы, ребёнок родится и тогда уже вот вам внук, распишитесь, получите. Так и умер, не узнав.

Ещё вот историю товарищ поведал. Мы с ним тогда по свободному времени, уже после смерти отца, рыли колодцы подручными средствами.

— Я тогда на шахту только пришёл. Отец твой уже был там везде главный, но корону не надевал. Со всеми работал. Делали ремонт одного механизма как-то, а общая конструкция была метров семь высотой. Махина. Он на самый верх полез, крутил болты. Пот ручьём и сплошная пыль. Стало скользко, и он сорвался. Рухнул с высоты и лежит. Многие и не встают, — говорит, — после такого вовсе. Я подбежал только, а он открыл глаза, молча встал и полез обратно.

Пару часов сна, и в путь. Только на небе появляется серость, сразу первая группа умчала на машине на ноль. Потом вторая, следом и мой черёд. Мазай ушел с первой группой. Группы должны быть небольшие. Пять человек — уже много. Идти больше двадцати километров в броне, с оружием и полным БК. Конечно, перекуры есть. Раз пять. Не роботы же. И ещё с десяток, когда оживал дрон-детектор. Как запищит — сразу под ближайшее дерево или куст. И стоишь там, не шевелясь, пока птица не пролетит. Говорят, стоят камеры сейчас на дронах с детектором отслеживания движений. Пока не двигаешься, тебя не видят.

Ну, в общем, и мы двинули, машина с визгом на поворотах за считанные минуты пролетела сквозь наглухо разрушенный город до самой окраины. На одном из крутых виражей несчастная «буханка» распахнула свою боковую дверь и чуть не вышвырнула из себя двух молодых барышень, хорошеньких с лица и тела. Казалось, что из разряда детей они вышли совсем недавно, настолько молодо и свежо выглядели. Не будь я женат, можно было бы полцарства отдать за то, чтоб приласкать одну из них, а лучше обеих: настолько хороши. Но у меня свои обязательства, да и полцарства нет, да и они те ещё милашки — по нескольку контрактов за душой у каждой в беспилотных войсках. И по несколько десятков душ за каждой тоже. А может, и сотни. В общем, в мужицком мире давно, и цену себе знают, в обиду друг дружку не дадут. Ах да, «буханка» на вираже. Было довольно неожиданно спросонья, но рефлексы сработали на ура — я успел схватить одну из них за шкирку, та же в свою очередь успела зацепить своими почти детскими ручонками свою подругу, уже находящуюся в некотором полёте, и в самой машине от неё оставалась только левая нога. Все проснулись, одним словом. Стоит отметить, что водитель и не думал тормозить или как-то помогать, хотя некоторые визги и потом смешки присутствовали. Ехали быстро, так как дроны противника уверенно долетали до города и несли смерть везде. Потом все, кто должен, максимально быстро повыпрыгивали из машины в установленном месте, бросили беглый взгляд на уже удаляющееся авто и полезли через эпические развалины чего-то, издалека напоминавшие остатки моста.

Развалины кое-как приспособлены для прохода людей и частично лежали в местной речушке. Люди проворно, но крайне осторожно прыгали и пробирались по валунам бывшего моста, стараясь не касаться воды. То ли мокрыми никто не хотел идти, то ли боялись касаться смрада мёртвых, что лежали вдоль пути в самой реке. Война же, мёртвые везде. Будто река Смородина, подумалось, разделяющая жизнь и смерть, а остатки конструкции, видимо, сам Калинов мост, где, по преданиям, богатыри бились с чудищами за право пройти на другую сторону, сторону смерти. Судя по масштабам разрушений, до нас тут битва была ого-го. Нам тоже в сторону смерти поскорее надо, пока никто из змеев-охранников не ожил или новые не прилетели. Должна быть где-то рядом избушка на курьих ножках, она всегда рядом с Калиновым мостом, но по пути лесополки, посечённые или выжженные дотла. И транспорт ещё, такой же горелый. И ещё что-то промеж деревьев горелое. Или кто-то. Видать, переехала избушка куда подальше отсюда, дабы не сгореть самой, ибо мир людской стал настолько велик и свиреп, ведёт войны и в сказках тоже. Своего места ему мало.

Два раза умудрились нагнать вторую группу. Это дало время на дополнительный отдых, пока они оттянутся подальше. Иначе соберётся много людей, вражеские мухи это сразу замечают. А если замечают, пиши пропало. Сразу и миномёты, и камикадзе, и кассет парочку навалят, чтоб скучно не было. В целом путь не такой тяжёлый, если в голове понимаешь, что всё равно нужно дойти. И нянчить тебя никто не будет. Так что вперемешку в голове молитвы Богу и мысли о жене и детях. Ближе к концу пути на тропе уже лежат трупы противника, просто лежат и просто на тропе. Их никто не убирает, просто протаптывают дорожку вокруг тела, уже похожего на мумию. Мумия в военной форме. А люди упорно хотят идти вперёд, не вправо, не влево, а именно вперёд. Русские вообще всегда упорно идут вперёд, несмотря ни на какие трудности. И запах. Чем дальше, тем чаще и сильнее этот отвратительный запах мертвечины. И лес ещё. Лес совсем исчезает. Остаются торчать одни карандаши, совсем без крон, обрубленные огарки, очень похоже на фон советских киносказок. Помните, там деревья, такие корявые и страшные, ходили-кривились, и всё норовили помешать пройти героям. Очень похоже. Спрятаться негде, так что нужно бежать поскорее с открытого пространства, вне зависимости от груза на плечах и усталости. Это и вправду страна мёртвых, а не живых.

— О, мавик, третий! — радостно воскликнул провожатый и полез рукой в кусты. Там и правда валялся совершенно целый дрон, с суперкамерой, ночью видит. Стоит под миллион. Батарея села, и он просто приземлился. Раньше гуси-лебеди летали, добычу выискивали, теперь дроны. Видимо, гусей перебили и съели всех.

Радостный провожатый ещё скорее помчал к финишу. Который оказался за углом. Часов пять пути близились к концу. Это был глубоченный крутой овраг. Его нужно было преодолеть при помощи верёвок. Вспоминаются кадры подготовки спецназа, где их учат скалолазанию. А тут все, абсолютно все, тем и живут. Процесс таков — подходишь к крайнему дереву и стоишь. Слушаешь. Ждёшь полнейшей тишины в воздухе и что есть сил лезешь вниз. Потом сразу вверх и тоже под дерево. Если не дождёшься тишины со стороны неба — тебя вероятнее всего заметят с вечно барражирующих птиц и начнётся охота, ибо пока ты лезешь, абсолютно беззащитен.

Сказано — сделано. Исполнив весь ритуал, обливаясь потом и благодаря самого себя за периодические занятия спортом, вскочил наверх. Мазай уже успел и поесть, и на нашу точку сходить посмотреть.

— А это наш блинчик, — сказал Мазай, указывая на небольшое углубление рядом с тремя рядами мешков с землёй. Видимо, то, что вырыли — в мешки и насыпали, и выложили по периметру, чтоб поглубже получилось. Типичная землянка, а не блинчик, чуть в землю, чуть ввысь. Землянка вместо крыши или наката из брёвен покрыта плёнкой чёрного цвета. Такую плёнку ещё называют православным «бронеполиэтиленом». Чуть фольги из аптечек под бронеполиэтиленом — для отвода тепла. Всё же лучше, чем под открытым небом. Ночью человека с дронов, которые с тепловизионной камерой, хорошо видно, и долго он не живёт. А тут целая плёнка. Красота.

Вещи ещё не донесли. Чуть позже, видимо, принесут, да? Без них ни копать, ни маскироваться не получится.

Хлебнув чаю, а чай на передовой становится особенно вкусным, решили, что нужно дождаться инструмента, и благостно завалились в нашу нору. По-другому не назовёшь. Снова молитвы и снова мысли про неё. «Это уже ненормально», — подумал про себя, медленно опускаясь в сон. Через пару часов уже вечер, вылезли отужинать. Вообще это не лес вовсе, а посёлок городского типа в лесу, на манер стойбища Робин Гуда. Нора на норе. И тропки в разные стороны. Каждый ходит по своим, чтоб толпы не создавать. И, как и везде — с тропы лучше не сходить, а то можно лишиться конечности или самой жизни этой бренной. Ещё указатели на перекрёстках в виде ленточек на ветках и разного цвета скотча на стволах деревьев. Разный цвет потому, что посёлок этот раньше противником был занят, да и основан был им же, даже наша нора вырыта им. Вот и мы вылезли из своей норы, протопали метров пять-шесть, и — уже у входа в соседнее жилище. Там ещё кусок сети маскировочной натянут у входа, как навес, и мешки разложены для сидения. Картинка получается, как на арабском рынке — полусидя-полулёжа вокруг горелки, располагаются мужчины, кто в чём одет, с бородами и без, не спеша, размеренно ведут беседы, медленно потягивая горячую жижу из кружек и котелков. Потом снова спать. Перед сном молитва. Это стало совершенной нормой. Просто помолиться утром и вечером во славу Бога, о семье, и о жене. Ну и днём ещё, если есть пару минут. Так и в этот раз. Спать сразу нужно идти часов в семь вечера, как темнеет. Будто в деревне живёшь. Не погуляешь.

На передовой комендантский час несколько серьёзнее, чем в городах. Тут сначала стреляют на звук в темноту, а уже утром идут посмотреть, кого прибаранили. Да и колыбельную противник затягивает, сразу как стемнеет. То ухнет, то жахнет поблизости. То что-то заурчит, затарахтит в небе.

— Баба Яга собственной персоной, как в сказке.

— Опять смазать свою ступу забыла и тарахтит на всю округу, — пробубнил Мазайка.

— Точно, летает по мёртвому краю своему, погибших собирает, живых непрошеных гостей наказать хочет. Так-то, говорят, она добрая на самом деле, но мы реку перешагнули, в её мир вступили, испытания на мосту не прошли, значит, местный закон нарушили. Говорю тебе — наказать хочет. Проверять, пожалуй, не будем, да, Мазай?

Ответом мне было только томное сопение уставших спящих солдат. Странно, всегда был уверен, что Мазай не ту литературную стезю выбрал и лучше всего ему удались бы именно сказки. Вы не знали? Он книги пишет, говорят, что хорошие, но я не читал. Я вообще про всё это читать не люблю. Не знаю и зачем сейчас пишу про это же. Захотелось, что ли.

Такие дела.

В какой-то момент молодости я стал считать себя приближенным к взрослой жизни. Молодой, зелёный ещё. Работа есть. Даже машина была. В складчину с родителями взяли. Результат последних потуг некогда знаменитого Запорожского завода. Да-да, того самого родителя «Запорожца». Девушки не было. Не скажу, что хотелось конкретно секса. Именно девушки. Любимой. Так чтоб в огонь ради неё. Ну и в воду, конечно. Или из-за неё. И в огонь. И в воду. Жизнь по-разному распределяет. Или это ты, мой вечный друг Мозг, принимаешь за меня решения, о которых я потом не то чтобы жалею, но пятая точка подгорает. И часто в прямом смысле.

Так вот. Взрослый зелёный парнишка, с некоторым набором комплексов, например, рано появились седые волосы. А что, думаю, пойду к бывшей однокласснице. Она парикмахер. Подумал — сделал. Набрал, мило побеседовал. Странно, она приятной, нет, даже красивой внешности всегда была. Классе в восьмом писала мне записки, что любит. Но при всём этом я не видел её рядом с собой. Хотя, думаю сейчас, получил бы её при небольшом усилии. В общем, купил краску, пришёл. Дело сделано. Открываем занавес, то есть снимаем полотенце. И…

Сказать, что я чуть прихерел — как раз верно будет. Вместо высокого молодого жгучего брюнета через зеркало на меня смотрел рыжий весёлый парниша. С чуть удивлённым взглядом. Ну а что теперь, я же сам решил. Может, так и лучше. В общем, ближайшие пару недель я не был обделён вниманием знакомых и вообще прохожих.

Вот ещё проблема в голове. Как-то решил, что моя должна быть не только красивой. Обязательно, обязательно должна уметь ходить на каблуках. Как в кино, или на подиуме модель. Идёт и коленка втянута, спина ровная, грудь вперед. Ммм, секс. А то знаете, как порой смотришь на девчонку, проходящую мимо. И лицо, и фигура есть. Одета со вкусом, а ноги, которые в каблуках, словно в гору ползёт. И торс такой же. Хочется землю чуть наклонить чтоб картинка совпала. Подъём, и девка на подъём идёт. Тогда всё складно получается.

Итак. Сидели с товарищем на лавочке. Числа девятого июня. В самом начале самого прекрасного времени года. Пили пиво. Что-то обсуждали. Он, как и я, в постоянном поиске чего-то тоже из-за его мозга. Вот порой и сидели, чушь какую-то обсуждали или музыку. Или молча просто.

А он вдруг:

— Там же Серёга, одноклассник твой бывший, жениться надумал, сватать пошёл свою невесту. В соседнем подъезде от того, где я живу.

Ну хоть какое-то развлечение, подумал я. Пошли. Прошли свои, как оказалось, сто метров и стали у подъезда. И пары сигарет не выкурили, как вывалилась весёлая толпа на улицу. Сергей с невестой, взрослые какие-то, наверное родители или тёти-дяди, какой-то другой рыжий и она.

Первый раз в жизни мне пришлось играть. Играть самого себя. Выдавать, что он, мой старинный вечный друг Мозг, вышел из чата. Помню первое, что она сделала — непроизвольно стала напротив меня. Ещё напротив меня было заходящее в красном небе солнце. Солнце и она. И её волосы с розовинкой на концах. И солнце. Я её так потом и подпишу в телефоне «Солнышко моё». Но это потом, а сейчас я стоял с открытым ртом. Я вдруг всё понял, по крайней мере сейчас точно могу утверждать, что понял, даже если и не осознал. Она — моя радость и печаль, судорога моей жизни, вечность моего бытия. А я ещё имени даже не знаю. Через пару часов, сидя толпой уже на другой лавочке, я приблизился к ней. Сел максимально близко, спина к спине, пока кто-то другой, кажется, тот другой рыжий, отошёл отлить. Или ещё куда. Она через мгновение прильнула, замёрзла, а я готов был отдать все тепло себя ей, чтоб это продолжалось вечно. Чтоб я грел, а она так же смеялась, не отстраняясь от меня. Тогда-то мы друг другу и в шутку высказали — имён не знаем наших.

— Саша, — протянул, изгибаясь, руку.

— Надя, — ответила она.

Наркотик пошёл по венам. Зависимость стала безоговорочной. Со мной заговорили.

Но мы же помним, что мальчик я был зелёный, хоть и рыжий. Кроме имени и вечного воспоминания Солнца мне больше ничего не досталось. Время шло, работа работалась, какие-то вечеринки проходили. А он, Мозг, всё молчал. Хотя как он может молчать, он же это я. Он не спорил и говорил, да, сам не знаю, что делать.

Но не сидеть же. Тот рыжий был парень её. То ли бывший, то ли настоящий. Их позвали свидетелями на свадьбу к Серёге. У него-то я и спёр из телефона её номер. Спёр и набрал тут же. И задышал. Как никогда.

Я привёз ей яблоки в больницу, ведь у неё, молодой девочки в девятнадцать лет, что-то с почками было. Доктор ещё сказал:

— Ну для вашего возраста песок в почках это уже норма.

Мы потом часто вспоминали эту полную некомпетентности фразу твоего лечащего врача.

Так и прицепился банным листом. Или это она меня взяла? Да, она. Как-то на той самой аллее, где я её впервые коснулся спиной, чувствовал её дыхание и трепет от вечерней прохлады, мы сидели втроём. Я, она и товарищ, тот самый, что привёл меня тогда посмотреть на чужую радость. Я продолжал тупить. Я часто туплю при ней. Мозг в эти моменты часто уходит, чтобы не мешать. Или так же, как и я, находится в диком треморе. В общем, пиво, семечки и резкие шуточки привели к тому, что я выпал из разговора. Точнее, меня заткнули они вдвоём и стали торговаться за меня. Шутки шутками, но она купила меня за пятьдесят гривен. С учётом работы секретаршей и слёзной зарплаты — большие деньги. Она достала кошель, вынула купюру и без колебаний отдала. Антон быстро ретировался, а она вспомнила, что вот-вот уйдёт последний рабочий автобус в сторону дома, и я пошёл провожать. Эти вечно скрипящие, вонючие и грязные ЛАЗы, всё никак не желающие умирать, доставляющие таких же грустных и серых людей на работу и с работы. Такой быстро приехал, по графику. Я довёл до двери, она поднялась на пару ступеней и обернулась с вопросом:

— А ты чего стоишь? Я тебя купила, ты мой теперь.

— Иди, — вдруг ошалело проснулся Мозг, — иди, и пусть весь мир горит огнём и все вокруг сдохнут от зависти, горя или просто сдохнут. Чтоб никого больше не было на свете.

И я пошёл. Пошел послушный Послушок. Послушный, но какой же радостный внутри! Ламбада, сэр, танцуют все или валят отсюда к чёртовой бабушке!

Она выделила мне место в зале на диване. Игра продолжалась. В наших головах кипели вопросы, что дальше делать, и никто не знал ответа. Радостный, боясь спугнуть реальность, нелепо собрался спать, ведь она ушла к себе и дверь закрыла. А потом крикнула:

— Расскажи мне сказку, чтоб я уснула, и иди на диван.

Её уверенность снова ввела в замешательство, но отступать не собирался. Уже понял, что не буду. Лучше смешно опозориться, чем ничего не сделать и ретироваться и, на ходу сочиняя, рассказал про колобка по имени Нэо.

Это затянулось почти на месяц, но числа шестого, уже июля, она согласилась со мной встречаться. Я стал бывать в гостях почти каждый день. Она раскрывалась, но всё же была на расстоянии. Как-то компанией в уже тёмное время сидели на берегу ставка. Озера по-русски. Кто-то включил радио, и мы с ней стали танцевать на неудобном склоне, где вперемешку песок, трава и всё, что могли обезьяны оставить за собой за прошедший день. Из радио донеслась информация, что именно этот день объявлен днём поцелуя. И мы танцевали, обнимались, как умалишённые, и не отрывались ртами друг от друга. Её лёгкое и вместе с тем тяжёлое дыхание скользило по моим щекам, пока влажный и нежный язык скользил у меня во рту.

Недели через две после я снова остался. Мы уже не были в разных комнатах. Была полночь или около того. Сливаясь в объятиях и поцелуях, я освободил её и себя от лишних деталей одежды, почувствовал женщину в самом широком смысле рядом с собой, через миг она изучала меня в себе, а я её вокруг себя. Влажная и жаркая, бурная, как селевой поток, но послушная, готовая выполнить все, желанная и желающая. Я узнавал новую, лежащую подо мной и кричал внутри себя. Все её тело стало моим со всеми изгибами, холмами, волосами, влагой и жизнью. В какой-то момент она оттолкнула меня резким толчком и встала на колени передо мной, отдаваясь насовсем, как бы говоря — теперь я твоя, бери, бери меня до конца. Обхватив талию и притянув её к себе, я брал на радость или горе всех соседей, что отдыхали в жаркую летнюю ночь у себя в квартирах с открытыми окнами. Она была вокруг меня, покорно отдавалась всем долгим воздержанием и желанием со дня знакомства, я был в ней и отдавал всю свою юношескую энергию, что копил до боли. Жизнь влажно била ключом в наших молодых телах, высвобождая наружу все потаённые похоти и страсти, пока потные наши измождённые тела не свалились рядом.

Потом мы курили, смотрели на балконе друг на друга.

— Больше не бросай презерватив в окно, пожалуйста, — попросила ты.

— Хорошо, — ответил я.

И мы ушли снова проникать друг в друга уже не в мыслях, а наяву. Наркотик проник туда, откуда его уже никак не выгнать.

Постепенно открывается лесная жизнь. Людей не видно, но их тьма. И живут — кто как. Кто, как гном, вырыв себе нору в склоне оврага.

Мы же больше на эльфов похожи, которые прикрываются листьями. Этого пока хватает, постоянно летающие дроны нашу полянку не замечают и снаряды разнообразных орудий пролетают над головой почти всегда. Но изредка и нам дают понять, что знают — мы здесь, не расслабляйтесь.

Закинув чай и еду в утробу, оставили Малого встречать вещи. Заодно пробить дорогу к водопою. Испросили пару сапёрных лопат и пошли вдвоём с Мазаем навстречу приключениям. Мы, конечно, не совсем вписываемся в окружающую обстановку. Адекватными нас тоже не назовёшь. Какой нормальный человек зная, что тут двухсотят через день и каждый день, целые пачки, прости, Господи, людей, сам по своей воле припрётся и будет стараться добросовестно нести службу?

В общем, пошли. Через сотню-другую метров нас ожидала ещё одна канатная дорога через овраг. Тело ещё ноет от вчерашнего перехода, а тут опять. С другой стороны, движение это жизнь, и ловко, или почти ловко, закинув автомат за спину, быстро катишься вниз и сразу вверх. Внизу не хочется задерживаться, достают рои мошек и неприятные запахи, указывающие, что здесь ещё и кладбище где-то рядом. Сразу другая вселенная. И лес побит сильнее. И запах смерти гуще. С каждым шагом эти ощущения усиливаются, как и звуки дронов. Они разные. Есть, как в кино про Великую Отечественную, самолёт прямо в небе вдалеке урчит. Если рывками звучит, это уже не по одному направлению летит к определённой цели, а рыщет в её поисках. Часто в небе просто постоянный противный гул стоит. На муху похоже. Висит и ждёт, пока неопытный или глуховатый боец пройдёт мимо деревьев, чтобы навалиться на него. Сразу прилетит ещё один дрон. А за ним и камикадзе. Эти как комары пищат. Так же противно. Спрей не поможет, только ружьё охотничье.

Но и ружьём не всегда можно. Вот у места своего, так сказать, стояния, у блиндажа, там никак нельзя стрелять. Только если понимаешь, что всё, твою маскировку размаскировали, и вот-вот будут тебя убивать. Тогда уже нужно.

В общем, идём по тропе, но она вскоре исчезает и тогда уже просто по направлению.

Пробравшись через чащу, вышли на новую неведомую тропу.

— Это наш двухсотый, — сказал Мазай, указывая на тело, прикрытое спальником, — из минки. Должны забрать вроде, потому и не прикапывают.

Подошли к нашему месту, спрятаться негде.

— Тут же, говорили, позиция десантников должна быть в сотне метров. Пошли обозначимся, иначе они нас задвухсотят, — говорю Мазаю, указывая направление.

— Пойдём.

Рядом высоченная железнодорожная насыпь виднеется, за ней невдалеке пару позиций должно быть наших, и сразу противник.

Пройдя, не торопясь, два десятка метров, замечаю пару силуэтов, что перевалили через насыпь в сторону предполагаемых позиций, куда мы направляемся. Пройдя ещё пару шагов, кричим:

— Эй, кто такие?

— Свои, десантники, раненые. Не стреляйте.

— Никто не будет стрелять. А кто тут на позициях сидит, где они?

— Нет тут позиций никаких.

Переглянулись с Мазаем. Ничего нового в молчаливом взгляде друг у друга мы не увидели. Нас снова послали туда, не знаю куда, руководствуясь лишь картой в телефоне, даже не сравнив высоты. Место, обозначенное нам под позицию, изначально метров на десять, а то и двадцать ниже высоты противника.

— Если будет накат, мы не сможем отойти, — сказали оба сразу.

— Это да, минут двадцать боя продержимся и нас убьют, — сказал Мазай.

— Десять, десять минут, — поправил я.

Но мы же необычные добровольцы. Ныть не про нас. Всё же дошли до нарисованных позиций соседей. Там действительно оказались две норы. Каждая под одного человека. Как могилы. Да ещё пару трупов противника. Тоже бедняги. Царствие Небесное им. Вообще, судя по запаху, трупов тут сильно больше.

— Смотри, что нашёл! — радостно выкрикнул Мазай.

В руках у него был мешок с сетью маскировочной. Сеть оказалась в цветах противника, но это в тысячу раз лучше, чем отсутствие таковой.

Очень, очень быстро сеть оказалась растянутой между деревьями, и мы приступили к работе. Стоит отметить, что производить землеройные работы в лесной почве сапёрным инструментом — мало удовольствия и громадная потеря сил. Через несколько часов оценили свою работу. Я нерадостно констатировал:

— Все это можно было за час простой штыковой лопатой вырыть.

— Это да, но что ж делать, давай дальше. Не бросать же? — ответил Мазай.

— Нет, конечно. Не бросать. Давай дальше.

Благо мухи, как и вчера, каждым своим пролётом давали пару минут отдыха. Это, стоит отметить, часто было. Прямо место нам указали под авиатрассой.

— Блин, точно! — воскликнул как-то я. — Они же по железке ориентируются по этой, в пятидесяти метрах от нас.

Вода закончилась, силы тоже. На этот день достаточно. Перебежками назад, снова альпинизм, ужин, молитва за семью и жену.

— Нужна связь. Нужно сгонять на штаб, там вроде Старлинк. Нужно дать поручения по людям и по ротации. Пиши сообщения на телефон, пусть висят в неотправленных. Чтоб, как связь появится, сразу и ушли письма.

— Да, и по воду маршрут узнай, потом мне покажешь, — ответил Мазай, — а я с Малым с утра пойду копать.

Да, пока нас не было, принесли часть наших вещей и лопату. Не штыковую, её мы так и не увидим, но копать такой всё же лучше, почти метровой длины. Малому пришлось почти полпути, что прошли вчера, возвращаться назад с провожатым за вещами. Доставка подкачала, но ожидать исполнения всех планов на этой, да и на любой другой войне — дело неблагодарное. Салфетки влажные есть, можно и душ принять. И бельё сменить. Тоже кайф. Хорошо.

Перед сном противник разбушевался, начал класть почём зря. Одна кассета прилетела совсем рядом. Вообще в эту ночь колыбельная была особенно громкой и убаюкивающей. От того и сон крепче.

За десять лет до этого дня.

Как-то я попал на войну. Оказалось, что это же ещё и отчасти детская мечта стать командиром. А лучше комбатом. Ну, как в песне «Любэ». Я метался по располагам, пытаясь себя занять, бегал за нашим парикмахером, что делал причёски на нашу свадьбу, а теперь был моим командиром, просил меня напрягать новым чем-то. Лазал по технике во дворе и клял судьбу; какие-то мудаки сначала дали мне надежду, начав военные действия, а потом подписали Минские соглашения.

Но пришёл момент, и нам сказали:

— Возьмите с собой по три пары носков и трусов. Ну и мыльно-рыльное тоже прихватите. Новый командующий вновь сформированной бригады, второй уже по счёту, но по названию «Четвёртая», хочет посмотреть на всех. А бригада такая получилась, только на большом поле можно увидеть. Смотр, короче.

Один мой товарищ отозвался в отделение на «Утёс». У них человека не хватало. И он засобирался раньше.

— Сань, мне тут любовница со склада подогнала берцы новые на меху. А размер маловат. Давай махнемся, а?

У меня на тот момент были действительно берцы побольше, чем хотелось, и сильно не тёплые, простые и осенние. А у него реально мягенькие, тёпленькие. С радостью поменялся. К тому же товарищу, почти боевому, помочь дело святое. И он уехал. А нас подняли через пару часов и отправили в ночь. Пока доехали, уже часа три ночи было. Кромешная тьма, состояние насыщенной пустоты. С одной стороны — дикая степь. С другой — всё вокруг кишит, ревёт, движется. Мало чего видно. Кое-как нашли знакомый автобус и старшину. Пока он отвернулся, быстро обнесли его имущество, спёрли ящик гранат и растыкали по карманам. Зачем — непонятно. Но лучше пусть будет, чем не будет. Часа два покемарили в машине. Пять здоровенных мужиков в зимних ватных бушлатах, да ещё в разгрузках. И все это в одном легковом автомобиле. Сон прошёл мимо, так и не придя по-нормальному. Места в машине ему не хватило. Всё ещё темно. Ротный и какие-то командиры распихивали по разным транспортам людей.

— Не туда приехали, не на то поле.

В голове каша от бессонной ночи и какой-то бормотухи, что пили намедни. Забыл. У меня же еще РПГ был. Вот всё своё взял, автомат, РПГ, полные карманы гранат и патронов, и полез за парикмахером в БТР. Завалился в уголок. Попытался дать место сну. Но он снова только рядом сидел да смотрел на меня:

— Спать хочешь?

— Ну да, конечно.

— Холодина-то какая. Январь же. Попроси печку включить.

Поднял голову. В маленькие окошечки БТРа начали попадать редкие кусочки света сквозь дичайший туман. В белом молоке бесконечного смрада и грохота двигателей вокруг попытался рассмотреть, что и где же мы. Сразу оторопел от увиденного. Мы ехали по какому-то Богом забытому хутору непонятно куда. Редкие деревья и халупы вокруг. И она. Старушонка, согнутая жизнью ещё несколько десятилетий назад, со слезами на глазах выровнялась, когда мы проезжали мимо, и перекрестила нас. И исчезла.

Водитель обернулся с вопросом, но получил раньше:

— Включи печку, будь человеком, — заревели все, кто был в утробе машины.

— Не работает ни хрена. Сам околел. Я вообще водитель КамАЗа. Первый раз тут. Мы въехали непонятно куда. Не знаю этих мест. Кто-нибудь умеет пулемётом пользоваться?

Я не умел. Моя мечта приближалась. Пока парикмахер и ещё парнишка из бывших шахтёров пытались понять, что да как, я развернулся ко сну.

— Не работает печка, говорят. Попробуй в бушлате погреться моем. И берцы ещё. Тоже на меху. Тёплые. Погрейся.

И сон пригрелся. Уж не знаю, на сколько. И всех пригрел в грохоте и непроглядности. Только водитель грелся об баранку. А потом тормознул резко. И так же резко и громко:

— Всем покинуть машину!

Открыл свой люк в крыше и был таков. Справляясь с остатками сна, который всё же удалось пригреть у груди, вылез в командирский люк. Встал на крыше и стою истуканом. Наблюдаю мой чудный новый мир. А он уже пришел:

— Ты меня звал? — спрашивает.

— Ждал, — отвечаю.

— Ну вот, бери.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Туман прям молочище, ничего дальше тридцати метров не видно. Вокруг валялись чёрные пятна. Справа, слева. Как в микроскопе смотришь на бактерии. Что-то видишь. Что-то шевелится по чуть-чуть. Это люди из других машин вылезли и ползают по земле. Ищут чего-то. Из молока-тумана то в одну, то в другую сторону пролетали полоски света красного и жёлтого цветов. Взгляд пробежал по полю, остановился на впереди стоящих машинах. Через одну от моего БТРа прилетело что-то красное. Джедай меч свой швырнул. А меч лазерный и сразу пожар. «У меня там вещмешок лежит, тётка полотенце дала. Видать, должен останусь», — подумал.

Разрывы, свисты, новые опьяняющие звуки и ощущения привели в чувство. Спрыгнул и сам пополз к знакомым силуэтам. Танк загорелся ещё. Все куда-то палят, но ясно понимаю, что никто не видит причины нашей остановки. Будто со всех сторон поливают нас огнём из преисподней. Лежу рядом с парикмахером. Наблюдаю все это. Вдруг слышу, как к нему обращаются:

— Взводный!

А парикмахер как раз и взводный.

— Я!

Смотрю — а это комбат из соседней страны, приехавший помогать. Тоже лежит рядом и продолжает орать:

— Давай РПГ, стреляй в том направлении! Отвлеки, дай мне людей увести отсюда!

А где РПГ? А он у меня. Ну как у меня. В БТРе лежит, завален хламом, что ночью закидывали в машину. Вот так и лежим. Парикмахер смотрит на меня. Я на него. Молчим, все ж лежат, плотный огонь. Мужики все здоровыми оказались, любвеобильными к жизни. Не за что их винить.

Молча встал и пошёл открывать люк, разгребать шмотки. Нашёл трубу. Но она сама не стреляет. Вещей тьма, кажется, даже не знаю, где искать. Помощник мой куда-то канул. Замечаю чужие глаза. Много чужих глаз смотрят на меня и ждут. А я всё ищу. Хотя вот, нашёл. Присел на колени, расчехляю заряды. Собрал к работе и отдал парикмахеру. Пока он стреляет, готовлю ещё и ещё. После нескольких выстрелов чуть стихло. Комбат сорвался с места и отдал приказ отходить.

Отходили кто как. Просто по направлению назад. Как снежная лавина бросились через овраг на поле подальше, а потом ещё подальше. Ночевали тоже кто как. Все друг друга потеряли. Стали просто собираться в кучи. Делиться всем, что есть. У кого сигарет пару. У кого вода и чай оказались. Самым ценным товаром в ту ночь оказались ящики от снарядов. В костёр бросать. Днём лежали под огнём в мокром снегу. Ночью, потом узнал, до минус двадцати опустилось. Ног не чувствовал. Пытался у костра отогреть, но ничего не выходило. Снял берцы и понял причину. Оказалось, что берцы не такие уж и классные, в процессе подошва лопнула в нескольких местах. Ноги промокли, а потом покрылись льдом.

Утром оказалось, что многие резко получили «контузии» и срочно уехали в госпиталь. Мне западло было.

Через пару дней все нашлись, отошли, прогрелись, наелись и отдохнули в ближайшей деревне. Про деревушку стоит отдельно сказать. Больше похожа на заброшенный горный аул в силу того, что она располагалась в овраге, справа и слева окаймлённая высокими возвышенностями. Донецкий кряж тут особо дал о себе знать. Скалы то тут, то там довольно резко вырастали и уходили в небо на несколько десятков метров. Аул тянулся более чем на четыре километра в длину, виляя по рельефу, одна улица с небольшими ответвлениями на переулочки по два-три дома там, где овраг расширялся. На все расстояние из всех домов остались обитаемы до нашего прибытия порядка шести. Остальные пустовали. Жители, видимо не в силах на месте ожидать благ нового мира после развала ненавистного Совка, поехали навстречу этим самым благам, да так и не вернулись. Видать, хороши блага оказались. Нас приютил местный фермер зажиточный. У него были куры, с пяток, или около того, коров, и даже пара-тройка рабочих! Прямо барин. Отдал весь дом, кроме одной комнаты. Спали мы все вповалку, абсолютно по всему полу и по всему дому. На кухне особенно, там печка получше грела, да и вообще — кухня! Ну, кто служил, знает, поближе к кухне и так далее. Остальные помещения отапливались другой печуркой. Я так думал, что печурка, ибо это была просто стена с двумя дверцами чугунными, как водится. То, что это не печурка, а печуганище интересное, я понял, когда увидел, как её один из рабочих приводил в рабочее состояние. Для этого он принёс пару брёвен метра по два каждое.

— Ты что же, прям тут пилить собираешься? — спросил я, взглядом намекая, что вокруг спальники товарищей.

— Нет, — всё, что ответил работяга, открыл дверцу топки и прям с лёту запихнул бревно целиком. Пока я ещё растягивал челюсть вниз от изумления, второе бревно было так же залихватски припарковано внутри и поджигалась бумага для розжига.

— Всё, до утра должно хватить, — сурово буркнул работяга и ушёл.

Оказалось, что печура эта, которая грела несколько комнат с бойцами, основной свой размер имела именно в комнате, что оставил себе хозяин-хитрец. Ну и понятно, что оставил себе он не только размер, но и температуру.

Потом нашей роте и приданному подразделению дали боевое задание. Ехать туда, где были. Там казаки заняли первую линию обороны у противника, но их мало. Нужно их сменить. Да, так и сказали. Парикмахер чуть покосился и тихо переспросил:

— Казаки взяли?

Ну сменить так сменить. Вышли на край аула. Сели на технику. Почему-то меня с гранатомётом посадили на танк. Танк и танк. Всегда мечтал покататься на танке. Я и ещё двое забрались сзади башни. Остальные сели на другую броню. Сели и поехали. Солнце светит, ветер в лицо, снег блестит. Красота. Почему-то пикап, что был в колонне, как-то в начале пути повернул в сторону и встал за бугорком, люди в кузове достали бинокли и камеру. Тут что-то стукнуло по голове. И зазвенело в ушах. Пытаясь понять источник происходящего, стал вертеть головой. Все, что понял — танкист забыл, что у него люди на броне. Стал стрелять. А ещё грибы стали вокруг танка вырастать. Чёрные и большие. Близко так, что хоть мы и уезжали от них, но раскалённый чернозём догонял и целовал меня в щеки. Вот же, блин, подумал, башня вертится, одной рукой пытаюсь удержаться, второй держу заряженный РПГ и автомат. Ещё черт дёрнул перед поездкой колпачок с заряда сорвать. В общем, та еще коррида.

Тот день стал долгим. Мы ползали от воронки до воронки. То лежали, задыхаясь, слизывая лёд с травинок, чтоб напиться, то бежали куда-то вдаль и стреляли. Они стреляли в ответ. Всё сильнее и сильнее. Потом что-то взрывалось в воздухе и вокруг снова сыпалось. Пришло осознание того, что казаков мы не найдём. И сами не выйдем. Разрывы от мин стали засыпать с головой, а я смотрел на небо и разговаривал с Богом. И просил прощения за грехи, просил радости всем и семье. И ещё говорил, что ни о чём не жалею и ни на кого не держу обиды. Стало чисто в груди и спокойно, встал и пошёл вперёд, отдаваясь судьбе.

История про казаков открылась несколько позже. Как все и догадывались, их приплели сбоку припёку, так, для правдоподобности. Просто нужно было взять позиции противника, которые то ли впереди, то ли ещё где, а где точно — никто не понимает. И ещё нюанс присутствовал небольшой — противник сидел на позициях в бетонных укреплениях, которые немцы ещё в Великую Отечественную готовили для себя. А наш противник их ещё укрепил. Немцев в том районе, кстати, в ту ещё войну так и не смогли одолеть в лоб, обходить пришлось. Вот нас и послали в разведку боем, а сами на камеру снимали, чтоб потом штурмовать. Нас и мочалили тогда, даже кто-то самолёт увидел, что отработал по нам. А потом, после боя, кто-то вывалил посреди захудалого посёлка гору сухпаев, там ещё грелки термические были. Пир был тот ещё — что хотели, то и ели. И грелки в обувь да за пазуху пихали. Кайф!

Стоит отметить, что ротный с совещания пришёл гордый, с улыбкой. Мол, он заходит, а комбат такой:

— Докладывай о потерях.

— Нету таких.

Раз пять переспрашивали, а из потерь только пулемётный ремень, что осколком отрезало, пока пулемётчик бежал, как в лучших традициях фильмов про Красную армию, и стрелял прямо на ходу. Хвастался потом этим ремнём, широко улыбаясь. Я бы тоже так улыбался, если б здоровенный осколок попал не в меня, а лишь рядом пролетел, прямо между телом и рукой.

Ну мы тоже ротному порассказали на его новость, что завтра туда же идти надо. Потом два дня ругались и посылали начальство подальше и поглубже с такими приказами, но всё же сдались, утром вызвали попа, ибо на этот раз никто не имел планов вернуться обратно, он нас окропил, помолился и пошёл по своим православным делам. Спасибо ему. Пока шли к погрузке, по деревне пошёл грохот. Я таких бронемашин и сейчас не особо наблюдаю, а тогда: как в сказке. Значит, колес то ли шесть, то ли девять, но точно пулемёты с ракетами на крыше, а пулемётчик сам сидит внутри. Смотрит на экранчик с тепловизионным отображением, в тепле и безопасности, и стреляет оттуда потихонечку. Лепота. А ещё все бойцы в брониках, с рациями, красивые, будто из сказки Пушкина, равны как на подбор. Некоторые даже разговаривали с нами, так-то. Все почему-то дивились, что мы пару дней назад целёхоньки вернулись и, не скрывая довольных улыбок, говорили:

— Ну ничего, парни, мы за вас сегодня им дадим по самые помидоры, таких пиздюлин всыпем, что уух!

Поговорил, и поехали через бугорок ребятушки навстречу а-та-та. Так бывает, один день ты а-та-та, другой день тебя а-та-та. Вот тогда было а-та-та там. Звёздные войны по своим звуковым спецэффектам отдыхают. Это я подумал, находясь за холмом, что было на месте, трудно представляю, но такие звуки редко когда слышал позднее. Немного машин красивых выехало назад, всё больше пешком люди выходили, но выходили и задачу свою выполнили. И сами получили а-та-та, но и насыпали по самые гланды, уничтожили все боковые огневые точки и уже у самых бетонных укреплений наткнулись на глухое минированное поле, которое с ходу ну никак не взять. Так противник там и остался, если немного проспойлерить — до самого двадцать второго.

— Проводи до штаба, — сказал ротный.

Да без проблем. Честно говоря, мужское товарищество на войне дело-то святое, но, когда в одном доме сидят, лежат, спят, едят, переживают тридцать мужиков, надоедает порядком. Да ещё семья хозяев в одной из комнат. А дом-то под ту семью и строился.

Семья по тем местам зажиточная была. Большой сарай, скотина всякая. Скотина, кстати, не приняла чужаков. Отказались коровы молоко давать. То ли лицом мы не вышли, то ли обиделись за прилёты артиллерии.

На самом деле вся зажиточность заключалась в том, что хозяин не пил. Весь хутор пил, а он работал. И вот у него и хозяйство, и работники. Работники как раз все пили. Не справились люди с переменами.

Туда часто противник пытался накидывать из миномётов навесом. Так и в этот раз. Сделали дела в штабе, там своя хохма получилась. Анекдот заключался в том, что штаб расположился в доме местного самогонщика. Самогонщик одновременно и командованию всей нашей группировки, которая за порядком пыталась следить, сдавал своё жилье и там же, во дворе, умудрялся литрами свою брагу продавать или выменивать то на соляру, то ещё на что-нибудь интересное. В хозяйстве всё пригодится.

Идём обратно. Заброшки, заросли всяких некогда прирученных растений. И тут Кум, ротный то есть, и я слышим: летит. На нас летит, ибо когда на тебя — звук особый, как листва осенью шуршит. Не свистит.

Упали. Это все быстро происходит. И она упала. В кустики рядом. Упала — значит, время есть, встали и бежим до следующего шелеста. Опять лежим, и она лежит, где мы до этого были. И такой челночный бег, пока под склон не добежали-доползли. Будто кто с вершины видел нас и поправлял — сто метров туда, потом левее и прямо. Дом наш, кстати, удачно расположенным оказался — прямо под склоном горы. Сколько ни пытались к нам посылку доставить — никак не удавалось. Наш старшина, казак, такой чутка кругленький и с усиками, жил с нашим же фельдшером. Гражданско-военный брак получается. И вечно, как только что-то где-то засвистит, заухает, сразу к погребу, всех отталкивает:

— Наточку, сначала Наточку, — делал он это чуть неловко из-за своих неспортивных объёмов и нервно усиками шевеля. Все в моменты обстрела вместо того, чтоб в подвал лезть, покатом валялись, пока он Наточку спустит. Я книжку читал. Никогда в том погребе и не был. Мне все равно было.

День начался прекрасно. Несмотря на дроны и постоянные обстрелы. К этому организм быстро адаптируется. Ребята споро собрались и пошли на шанцевые работы, а мой провожатый ещё не собирался по воду.

«Не буду торопить. Всему своё время», — подумал я и укрылся в нашем блинчике помолиться в спокойствии максимальном, которое можно получить при постоянных разрывах, залпах орудий и полётах дронов. Помолиться о семье и жене. Да, снова о ней. Можешь поругать меня, мне все равно.

— Ну что, пойдём? — это уже меня зовут. Идём, конечно, пить-то хочется.

Рюкзак с пятишками на спину, автомат в руки и в путь.

Провожатый, мужик чуть старше меня, сухой и на вид и на слова, порядок любит, заботу проявляет о бойцах. Всю дорогу что-то рассказывал. Очень хвалился, что именно он пробил этот путь на водопой. В целом есть чем хвалиться. Молодец.

— Вон, видишь на дереве? И дальше ещё тоже. Это я метки поставил, чтоб не заблудиться. Сейчас овражек перескочим, и дальше вдоль обрыва, никуда не сворачивая. Потом открытку перебежим и все, пришли.

Дошли минут за пятнадцать. Встали перед «открыткой», прислушиваясь. Да, «открытка», новый сленг такой — открытое место. Дождались полной тишины в небе, он рванул первый, я отпустил его чуть, и тоже помчал. Тропа зигзагом, мимо какой-то будки, раньше подстанция была, через ручей. На полпути, как раз у ручья, снова в нос бросился запах гниющего тела. Или тел. Он периодически по всему лесу.

Сразу после открытки — мир других подразделений. С кем-то в кустах поздоровались. В ответ получили:

— Давайте быстрее, вы уйдёте, а нам тут с птичками жить.

Ну, быстрее так быстрее. А вообще потерпишь, ещё метров пятьдесят, и в овраге открылась картина. Простой ручей прямо из склона оврага бьёт, люди стираются, прикрытые листвой деревьев. И мы сюда воды попить набрать идём. Провожатый подождал, пока уступят место, стал набирать. Стирающий смотрел на нас и не выдержал:

— Не боитесь без броников ходить?

— Да уж за десять лет с перерывом обвыклись, — ответил я.

— С четырнадцатого?

— Да.

— Местный? — продолжил уточнять, уже бросив стирку, боец.

— Местный, из-под Луганска.

— Эгей, а я с Лутугина! — обрадовался он.

— И я недалече. Будь здоров, земляк, береги себя!

Обратный путь с водой на плечах чуть тяжелее, конечно, но не так чтобы. Домчали, а меня уже другой провожатый ждёт, на связь до импровизированного штаба довести. Там синяя связь на местном языке. Телеграм то есть.

— Только покажи, где вы копаете, хоть отметим у себя.

— Хорошо, тогда ты за мной, — ответил я и повёл вперёд. Перед канатной переправой пришлось минут десять обождать, пока вражеская смертоносная авиация покинет свой пост. А пост свой она покидать не собиралась. До нас минут за пять, не более, прошла группа из другого подразделения и дрон явно искал людей, охотился, периодически направляясь в нашу сторону, где под маскировочной сетью сидел я и теперь мой новый проводник. Покружив немного времени прямо над канатами, дрон сбросил свою гранату рядом с переправой в кусты. И улетел. Не теряя ни минуты времени, рванули к канатам. Через пять минут были у точки.

— Мазай! Это я, — загодя окрикнул на всякий случай.

— Это у нас летают сегодня, — сказал Мазай, — один сбить пришлось, нацеливался.

— Ну вот, смотри, что нам за место дали, — сказал я провожатому, который по совместительству оказался сотрудником штаба, — против нас более высокая высота, и сзади никого, хотя на карте — десантники.

— Понятно. Нанесу точку на карте. Нужно б доложить обстоятельства. Пойдём тогда?

— Пойдём. Теперь ты веди. Заодно запасный путь посмотрю, — ответил я, и мы почапали.

Пришлось идти около трети пути по сравнению с тем, что мы преодолели в день захода. Но без лишнего груза, да ещё в ожидании связи, дался он, нужно сказать, замечательно легко. Даже несмотря на то, что ноги, да и вообще тело, всё ещё ныли от боли. В какой-то момент, не сильно и удалились, может пару километров, резко появился звук, тот самый, как шуршащей листвы или накат волны морской. Звук, ничего хорошего не предвещающий. Тело само всё сделало, и через долю секунды мы уже лежали плашмя, а ещё через долю времени прогремел ошеломляющий взрыв. Сразу вставать нельзя, осколки. Это пару секунд. Потом рывок, по тропе, максимально быстро.

— Сто двадцатая. Или недолёт или нас птица срисовала, а мы её даже и не услышали.

Только он договорил, как снова тот же звук. Снова мягкая земля мягко принимает наши падающие тела. Только взрыв чуть помягче, будто в воздухе.

— Кассета, лежи, — крикнул провожатый, да я и сам уже знал.

Пару секунд, и там, где мы лежали первый раз, раздалась серия разрывов, напрягающих сердце. Дальше дошли без проблем, Старлинк грел душу уже своим наличием, а когда ещё и подключился, так вообще обрадовал. Сообщения, что были на паузе, вмиг улетели и начали давать обратную связь. Телефон-то был не мой, Мазая. Начал искать жену, а телега упорно заявляла, что номер супруги не зарегистрирован в данном мессенджере. Ну да, я за одну любовь в жизни.

Номера шефа в телефоне тоже не оказалось. На заранее подготовленное сообщение Бугор сразу ответил и прислал номер командира. Отписал и ему. Тут уже не рассчитывал на быстрый ответ, он не держит телефон под рукой. Описал вкратце ситуацию, скинул пару фото и видео. А он взял и ответил. Да ещё непривычно радостно.

— Можно я от вас новость дам? — сразу ответил после приветствия.

— Я жене не могу с этого телефона отписать. Можешь ей сообщить, что у меня все хорошо?

— Конечно. И пост ей отправлю.

— Да я ей сказал, что в тылу.

— Пусть попереживает, нефиг.

— Как скажешь.

Пока шла переписка, в район штаба прилетело пару мин. Будни.

— Береги себя, — написал он.

— Что бы ни произошло, всё к лучшему, — ответил я.

В ответ получил уроки русского. И напоминание, что меня ждут два сына и любящий товарищ.

— Все, погнал. «Чау», — написал снова с ошибками, выключил телефон и помчал в обратный путь. Солнце стояло высоко, ещё много работы можно сделать.

Назад летел с приподнятым настроением после разговора со старшим.

Дойдя до места, где по нам отработал миномёт, оценил масштабы бедствия, или везучести. Часть и так немногих обрубков деревьев, что оставались ещё с утра, были повалены, искромсаны в клочья. Поблагодарив Бога, не стал задерживаться. Дальше ещё более опасный участок, там совсем от деревьев ничего не осталось и от дронов только разве в редких кустах спрятаться можно. Ну через мгновение так сделать и пришлось. Тело сжалось до размеров гнома, чтоб укрыться под редкой зеленью непонятно чего. Дрон завис над участком в ожидании жертвы. Снова есть минутка осмотреть округу, ведь единственно, чем можно шевелить — это глаза и очень медленно головой. В этих деревьях, в том, что от них осталось, всё было не так, не так, как обычно, в побитых войной посадках и лесах. Снова присмотрелся к ним, в одном вроде как застывшее, окаменелое лицо углядел, да и в другом тоже показалось, что это не обрубок ветки, а искажённый гримасой боли древесный лик. Они не просто похожи на те, из сказок живые деревья, это сейчас они и есть. Советские режиссёры умудрились не реквизит хороший сделать, а с настоящей хтонью договорились. Понятно теперь, почему те фильмы получились такими хорошими, там всё настоящее. Они тут свой мир, своё царство оберегали и бились за него, и все до единого полегли. Это ж целое кладбище. Тем временем на смену первому дрону прилетел другой. Так вообще может бесконечно продолжаться. «А почему бы их не снять на телефон?», — промелькнула дурацкая мысль. Мысль-то дурацкая, а руки уже разблокировали аппарат и стали наводить камеру. Так и не смотрел, что там наснимал, но Мазай впоследствии сказал, что один таки в кадр попал.

Улучив минуту тишины и отсутствия птичек, рванул по тропе к ближайшим деревьям. Ещё пару минут, и я у канатки. Там как раз пытаются поднять последние наши вещи.

— Помоги, — крикнули с того берега.

— Сейчас, сейчас помогу, — ответил, ныряя вниз. Потом наверх и сразу ухватился за верёвку. Потянули рюкзак Мазая. Он и впрямь оказался очень тяжёлым.

Выпили чаю, обменялись новостями. По дороге, как мы пару дней назад заходили, на следующий день камикадзе парню прямо в голову прилетел. Оторвал начисто. Парень полпути до позиций не прошел. Оказалось, что он на полигоне учился с Малым. Вот так вот.

Глянули часы, прикинули нос по ветру и решили, что ещё пару часов можно смело покопать на троих. К тому же ещё сеть пришла. Быстро собрались и пошли. Сеть к автомату. Снова пришлось у канатки ждать тихой погоды. Вообще с каждым днём противник ведёт себя агрессивнее и агрессивнее — и в небе, и артиллерией.

Улучив нужный момент, преодолели все преграды и добрались до точки.

Быстро приспособив сеть куда нужно, взялись за работу. По пятнадцать минут на брата, чтоб и лопата не останавливалась, и отдыхать получалось. С перерывами на пролёты малой авиации противника, как полагается. И уже почти закончили, по последней лопате осталось бросить, как один из любителей полетать, решил зависнуть над нами. Прямо любознательно так, и с одной стороны посмотрит, и с другой. Мы-то под сетью, навряд ли он видит нас. Ясность пришла чуть позже.

— Как крикну, сразу бежим, — тихо сказал Мазай, наводя ружьё.

Ещё мгновение, и он заорал: бежим! — и выстрелил. Разбежались в разные стороны, сразу за деревья. Пока бежали, слышен был шипящий звук. Успел сделать сброс. Точнее, как оказалось потом, Мазай сбил зависший над нами дрон, но это произошло в один и тот же миг, как прилетел ещё один, с гранатой. Он-то с лёту её и сбросил. Спрятавшись за толстым обломленным стволом, навёл автомат и попробовал попасть в удаляющуюся птичку, зная заранее, что это пустая затея. Тот отлетел подальше, чтоб из ружья не достать было, развернулся, понаблюдал и ушёл в закат. Или просто на безопасное расстояние.

— Быстро хватаем вещи и валим, — прокричал я.

Через пару секунд мы летели по кустам, ожидая звука прилёта. Он не заставил себя долго ждать. Снова распластавшись на земле, ловим ушами звуки разлетающихся осколков.

— Осколки пролетают, и бежим дальше!

— Погнали, — ответил Мазай, — у нас сорок секунд.

За сорок секунд мы домчали до канатки, где снова прижались к земле, опасаясь очередной мины, которую опытный наводчик навёл уже ближе к переправе. Взрыв, осколки, руки хватают канат, летим вниз. Ещё взрыв. Прижимаюсь всем телом к стене оврага. Смотрю вверх, а канат-то крепкий оказался — всех троих держит. Пронесло. Но близко. Было близко. Хорошо они работают.

Вечер у горелки снова наполнился слухами и историями дня уходящего, да и вообще байками. Только арта читала свою колыбельную всё сильнее, ближе и яростнее. Так что поскорее помолиться: да хранит Господь мою семью и жену! — и в постель, если её можно так назвать. Лучше дослушать колыбельную лежа.

За девять лет. Или около того.

История с котлом маленького города, но большой железнодорожной станции, закончилась очередным договорняком. Помню, как все сидели в нашем домике перед экраном портативного телевизора и долго вкуривали поступившую информацию. Некоторые пункты вызывали вопросы, да и вообще сам смысл совершённой договорённости обескураживал. Да какого хера? Кстати, много таких вопросов по тем самым поводам у всех нас возникали и после начала большой войны, но это потом. А пока, немного успокоившись, все, так или иначе, стали собираться домой. Нас увозили в конце зимы в открытом грузовике, но всем было так радостно поскорее увидеть пусть малую, но цивилизацию, что было пофиг. Парикмахер вскоре уволился, и мило-патриотичная песня про офицеров стала касаться и меня, я занял его место взводного. Всю весну нас дрючили резкими выездами по полной боевой на броне, но как только выезжали из города, нас возвращали назад или сворачивали на полигон. Никто не жаловался, все ждали продолжения приключений и наступления. Но как-то не складывалось.

Дело командира не такое уж и сложное, как может показаться на первый взгляд. Отчасти похоже на работу воспитателя в детском саду. Покушать отведи, покакать, постельку проверь. Выпить с кем, если проблемы у человека дома или просто башка чутка поехала от событий, изменивших ход истории. Ну и ещё важное, люди же все большие, гормоны у всех нормально работают, и кто издалека приехал, или даже местные, но у кого второй половинки нет — спермотоксикоз бьёт очень серьёзно. Если отпустить дело это, то скорей всего будут последствия с драками в барах, полицией, исчезнувшей за ночь зарплатой и прочее. Решение оказалось удивительно простым. Если не можешь избавиться от пьянки, нужно её возглавить. Так что сразу после выдачи денежного довольствия все, у кого очень сильно свербело в штанах, садились в машину, и я отвозил в заранее заказанный ресторан с шашлыком, а потом в заранее заказанную баню с проститутками. Так чтоб и выпили под контролем, и потрахались без последствий для подразделения.

Однажды летом, когда уже все поняли, что ни в какую атаку мы не пойдём и наступила скука скучная, пару моих товарищей решили перейти в другое подразделение. Жутко секретное. Там хоть за ленту ходили и противника на их же стороне наказывали. Готовили их, как ниндзей. В общем, захотели туда. Отпросились у ротного и уехали. Подтягивать физуху. Ждали входные экзамены. Так продлилось месяца полтора. Ребята сильно подтянулись. Мышцы не то чтобы наросли, но стали такими, железными, что ли.

— Сань, набор открыли. Отвези нас.

— Да без проблем, братан.

Сели и поехали. По пути, дороги-то в секретное подразделение так никто и не знал, нас встретил на своей машине полковник. Сухой, жилистый.

— Езжайте за мной, — сухо сказал, осмотрев нас.

Доехали до ворот, полковник подошёл к караулу, что-то им сказал, ворота открылись. Пока не въехали, ничего разобрать нельзя было. Забор высокий. Внутри неказистое здание из плит. Изначально явно для технических нужд. Но внутри, как оказалось потом, в своё время сын убежавшего президента устроил себе скрытую баню. Ну, так мне рассказали. Ремонт, в общем, в части помещений был приятный. Бронированные машины, кое-что из брони потяжелее. Стадион, другие небольшие постройки. Люди в масках. Подтянутые. Взгляды уверенные. С радостью предвкушали веселье: посмотреть, как новички будут входные экзамены сдавать. Стадион оказался заодно и полигоном, где проходили все тактические обучения. Спецов туда везли отовсюду, со всех видов подразделений. Средств не жалели. Если нужно было машину расстрелять, чтоб показать, что всё не так, как в кино — привозили машину и расстреливали на месте. Зато потом все знали, где прятаться можно. Интересная работа для мужчин, в общем. Припарковались, где указали. Парни встали, переоделись и пошли. Были и ещё абитуриенты. Сам стал у машины. Закурил. Рассматриваю всё происходящее. Тут почувствовал на себе жгучий взгляд. Оглянулся: точно, полковник стоит неподалёку. Смотрит и говорит:

— Курить перед бегом — сердцу нагрузка.

Сам-то, как оказалось, и бегал, и три пачки выкуривал.

— А я и не бегу. Ребята попросили. Сейчас они побегают и повезу назад.

— Переодеться есть во что?

— Есть.

— Переодевайся. И ты тоже.

Прозвучало как вызов. В какой-то степени — вызов и был. В голове же зудела мысль, что парни полтора месяца готовились. А я так, порой в спортзал — для успокоения души и поддержания тела в боевом состоянии. А тут другое. Не девочек клеить. Задор ударил в голову, быстро сменил форму на более удобную.

Смысл всего происходящего был в преодолении нескольких видов испытаний. Первым было проползти «крокодилом» метров сто. На четырёх конечностях, не оттопыривая зад вверх, быстро не прополз, а пробежал и ждал на финише остальных. Некоторые сдались уже тут. Потом назад, но уже лягушкой. Это также стоишь на конечностях и одновременно отталкиваешь землю от себя, пытаясь пролететь чуть вперёд и так же приземлиться. Стало заметно тяжело. Всё это проходило на асфальтированной дорожке, а никаких перчаток я, как назло, не взял. К середине дистанции руки уже были в крови, суставы отказывались повиноваться. Стоявший рядом боец в маске решил помочь почему-то именно мне. Положил автомат и пристроился рядом.

— Давай, вместе легче! Раз, приосанился, приготовься. Рывок.

Вместе оттолкнулись, получилось. Ещё метр преодолён. Потом ещё. И ещё. Под конец сил оставалось только оттолкнуться. Приземление уже было хаотичным. Даже лицо не получалось прикрыть. Потом ссадины на подбородке долго заживали, напоминая, как больно биться об асфальт. Прошёл и это с горем пополам испытание. Пять минут отдыха.

Саня, именно так звали бойца, жил со мной в комнате впоследствии. У него ещё брат-близнец был, заведовал физподготовкой и вечно всех дурил. То начальство, прикрываясь от большинства видов службы травмой колена, то нас, говоря: «ща километра три пробежим, и всё». На деле получалось все семь. Брат Сани был старше на пару минут, поэтому на все ухищрения брата Саня смотрел улыбаясь, но уважительно, как и подобает младшему. Они успели послужить в спецназе на Кавказе, а после брат даже в личке был у Майора, получил ранение в череп рядом с глазом при штурме каких-то окопов и отправился на заслуженно-вынужденный отдых. Сам Саня погибнет лет через семь и тело его долгое время не смогут достать, чтобы нормально захоронить.

— Теперь берём бревно и бежим вокруг стадиона. — скомандовали далее, указав при этом на двухметровые сырые и тяжёлые деревяшки. Сколько бежать кругов, никто не сказал. На пятом или на восьмом круге стало отказывать и второе дыхание, кора больно впивалась везде. И на одном плече уже полежал, и на другом, и по-разному уже держать умудрялся. А финиша все нет. Бегущих с каждой минутой становилось все меньше. Вот и последний мой товарищ, самый крепкий из готовившихся, бросил и пошёл в тень. Солнце пекло дико. Идти нельзя. Но сдаваться — тоже никак. Состояние тела стало аморфным, просто перестал его чувствовать, но ещё бегу, значит силы есть. Рассудок стал покидать меня, когда услышал, что всё. С третьим испытанием справились. Ушёл под ближайший куст и упал. Больно и тяжело даже дышать.

— Последнее. Тест Купера. Четыре подхода по десять повторений. Четыре круга всего.

Я заулыбался. Это уже меня не убьёт. И не убило. Справился.

Теперь-то я понял. Смысл испытаний был не в физическом состоянии. Это была проверка духа. Сможет ли новый боец преодолеть усталость и боль. Я преодолел.

Из человек двадцати прошёл я и ещё парень. Рыбак позывной. Интересный парень. Мне так показалось, по крайней мере. С первых слов его заметил манящий акцент. Чуть не так он по-русски говорил. Оказалось, что из Латвии. Нацбол. Приехал в самом начале и этим закрыл себе путь назад. В своё время дал совершенно неизвестному журналисту на лавочке на центральной аллее интервью, где раскритиковал создателей сайта «Миротворец». В целом я с ним был полностью согласен. Общий посыл был таков — «Уважаемые создатели, сделайте, наконец, кнопку „Личный кабинет“, чтоб мы могли заходить и править вашу нелепую часто информацию. Я вот из Латвии приехал, три месяца воюю, а мой страницы всё нет и нет». Надо сказать, что страница у него на «Миротворце» появилась после этого интервью довольно быстро.

Служба была интересной, но тяжёлой. Хорошие ребята из разных секретных организаций от северного брата приезжали к нам поделиться опытом, как стать суперсолдатом. Охранять самое главное здание нашего маленького государства, где днём работал руководитель, ночью доверяли только нам. Ушлые ребята приноровились к тому, что здание в самом центре, есть некоторые номера такси, что могут ездить по ночам, и у них же наличествуют номера женщин, что не прочь поделиться с солдатом часиком, или двумя, своей женской ласки. Мне не нужно было искать номера, мне было кому позвонить и так, что я и сделал. Позвал на кофе, вызвал такси в нетерпении, ведь служба долгая, а дома отдыхаешь так редко, а это очень тяжело жить в казарме в тридцать лет в пятнадцати минутах от прогретой кровати без возможности туда попасть.

А вы что думали? Когда вещают про войну и иже с ней, то это только про героические былины да про патриотический самоотверженный мир, возможно, чуть приправленный ноткой юмора и философии? Вы отчасти правы, но ко всему этому для полной правды стоит добавлять всё, и плотские утехи и потребности тоже. Дедушка Фрейд тут несколько выходит из тени поближе к свету. Отсутствие на протяжении долгого времени женщины у солдата ведёт к тому, что желание овладеть той самой женщиной усиливается в разы сильнее, чем если бы это был, к сравнению, какой-нибудь работник, уехавший в командировку. Также и желание женщины усиливается, чтобы ею овладели, увеличивается многократно. Примерно как в той истории, или сказке взрослой, когда Царевна, уставшая днём от всех почестей, ритуалов, церемоний и просто от всех надменно-надоедливых окружающих, составляющих так называемый «двор», которой не хватает настоящего вожделенного внимания мужчин без всяких прелюдий и церемониалов, стремится в сумерках преобразиться, сменить лик и облик, выйти на поиски настоящих взрослых приключений и в будущем — горячих воспоминаний. А солдат, в свою очередь, который только и может, что смотреть на стены замка и представлять себе роскошную постель и тело Царевны, всю такую нежную, бархатистую, пахучую неслыханными ароматами, сидит, стоит, службу несёт и наполняется до краёв некоторым переизбытком тестостерона, похоти и желаний, ждёт и желает, переполняется через край стремлением овладеть этим далёким телом царевны полностью и без ограничений. Как в последний раз. Как в легенде про Клеопатру и её любовников, когда после ночи любви любовник был обречён на смерть. Вот настолько сильное желание, что утром хоть на плаху. Так и сейчас.

— Вам к центральному входу или, как всем, к боковому? — уточнил кучер повозки у неё на подъезде, тем самым показывая, что не совсем понимает, какую роль этой ночью играет Царевна. Лицо у него чем-то походило на крысиное рыльце. Его замешательство было понятно, ведь одета она была под стать ночному приключению, но никак не для светского приёма. Но Царевна всё же, желательно уточнить. Косуха, что-то под косухой, Короткая кожаная юбка, плотно облегающая аристократический стан, лишь слегка прикрывающая полоску от чулок. На ногах шпилька в обязательном порядке. Ещё важный пункт такого позднего приключения — отсутствие нижнего белья, но об этом позже. Она возмущалась, хотя и с довольными прищуром и ухмылкой, что её приняли за даму по вызову, мы похохотали над этим немного, а потом, раз уж так само собой получилось, просто продолжили играть в игру голодного солдата и красивой молодой Царевны, слегка взбалмошной и игривой.

— Нет, ну сволочь, хотя… Сколько стоят обычно эти, ваши портовые шлюхи? — продолжила игру она, уточняя у меня стоимость проституток.

— Не знаю, я зову, вы приезжаете, — продолжил игру я, — подсядь поближе. Что ты возмущаешься на халдея? По факту всё так и есть, если смотреть правде в глаза. Я позвал тебя помиловаться, ты приехала помиловаться. Подсаживайся поближе, что как не родная?

— Нет уж, я просто проведать, да и ты не заплатил, — играет дальше, но сама пододвинулась, и учащающееся дыхание стало её выдавать, — с другой стороны, раз Царевна здесь, у молодца, то она желает знать. Говорят, что у каждого доброго Молодца есть волшебная палица, которой он может творить чудеса. Правду говорят?

— Ну не знаю, как насчёт чудес, но порой мгновения волшебства может и подарить. Но это не узнать, ведь ты Царевна, а я простой солдат, и тебе не пристало проверять волшебные возможности моей палицы. Хотя, с другой стороны, тут никого нет, и никто не узнает.

Немного повиляв своим царственным хвостом и слегка покапризничав, моя ночная гостья твердо заявила, что не допустит никаких попыток волшебства, пока не изучит палицу поближе. Мягко, по зверино-кошачьи она опустилась ниже и стала проверять уже извлечённую палицу на прочность, упругость и гладкость. Искусно, страстно и как в последний раз увлеклась она милованием этой волшебной вещицей, подставляя своё тело, чтобы я не тратил время только на удовольствие, а исследовал и ласкал её. Мои руки лапали давно не виданные женские изгибы и выпуклости, мяли груди, которые высвободились из-под блузки, задрали юбку, тем самым оголив женский зад со всем, что идёт в комплекте у здоровой, красивой девушки. К тому же напомню, что это было тело Царевны, хоть и в образе распутной девки. Обнажённая задница засветилась, словно лампа Аладдина, через открытое окно в сторону безлюдной ночной центральной площади страны. Я тёр и массировал её и все ждал, когда из этой лампы появится джинн и выполнит мои желания. Но эта лампа и была джинном и уже выполняла мои желания — пока не все.

— Ну что ж, палица выглядит… достойной, и думаю, что могу позволить тебе попробовать показать своё умение. Но ты же сказки читал? Так вот, у меня уговор, если в результате меня не удивишь, то прикажу своим слугам выпороть тебя прямо вот на этой площади, — властно ткнув пальцем в сторону площади за окном, сказала она.

Солдату, который уже помутился рассудком и находился в переизбытке чувств, было уже порядочно всё равно, что с ним сделают потом, поэтому он встал, развернул Царевну к дивану передом, а к себе задом и, раз юбка все равно уже не на месте и ничего не защищает, решил воспользоваться всеми, абсолютно всеми возможностями тела Царевны. Однако возмущений или восклицаний по этому поводу не последовало. Лишь стон стал глубже, лишь спина сильнее изогнулась, лишь руки крепче вцепились в диван. Ангельский зад, обтянутый чёрной кожей юбки на кожаном диване одного из кабинетов администрации, отвечал движением на движение, рывком на рывок. Игра двух возбуждённых молодых людей перешла в грязный, со всех сторон, секс, мы пользовали друг друга, как хотели и куда хотели, не раздеваясь полностью, в открытом кабинете главного здания страны на первом этаже, ещё и свет горел. Нас могли застукать в любой момент, и это ощущение лишь усиливало желание. В конце концов, я наполнил её своими соками, давая ей немного выдохнуть и обернуться. Когда похоть немного спала и влажные салфетки прошлись по причинным местам, только тогда мы сопоставили все окружающие факторы.

— Любой вуайерист, если б проходил мимо окон, оставил бы себе незабываемые впечатления до конца жизни. А что потом при дворе сказали бы? — сказала она, обтирая себя влажными салфетками там, где я побывал, а потом вытерев и меня, — Ты всех так на кофе зовёшь? Даже чайник не включил.

Она поправила вывалившиеся и помятые груди, застегнула блузку и, спустив юбку на место, наклонилась и нежно провела губами по палице, которая доставила ей удовольствие.

— Спасибо тебе, ты справилась, — прошептала она всё так же не мне.

Я вызвал карету с лакеями, и этот сеанс игры подошёл к концу. Хотя по факту игры и не было. Для того я и вызывал её, для того она и приезжала. Мне пора на пост.

Утро ещё интереснее вечера. Небо с самого утра кишит стервятниками.

— Нужно все равно докопать. Лопатой не сможем.

— Да, нужен тротил, — ответил Мазай, — да где ж его взять-то?

— Кому тротил? — улыбаясь спросил боец соседнего блиндажа. — Есть у меня. И взрыватель тоже. Берите на здоровье.

Боец весельчак был. Тротила у него несколько килограммов оказалось. На войну попал из мест не столь отдалённых. Честно отслужил контракт и получил помилование. Спустя короткое время ехал за рулём пьяный и проехался по лицу гаишника, остановившего его. За это сразу получил новый срок и, собственно, новый контракт. Так тут и оказался. Сам был с изуродованной рукой правой, похожей чем-то на манипулятор экскаватора. Кое-как шевелил пальцами. Один сплошной шрам. Он сначала вкладывал левой рукой автомат в правую, правая же своим крюком зацепляла автомат за пистолетную рукоять, а пальцы уж нормально шевелились, сил нажать на спусковой крючок хватало. Он был ещё при штурме города, где мы на зоне ночевали. Там та ещё мясорубка была. А руку повредил от взрыва мины, сто двадцатая прям под ноги прилетела, его покувыркало в воздухе и отшвырнуло на несколько метров. Но полёт он не помнил, товарищи рассказали после, которые вынесли его. Через два месяца после нашей командировки в городе, на подступе к которому мы познакомились, солдат наступит на мину, ему оторвёт ногу и он будет тихо истекать кровью холодным ноябрьским утром. Оторванную конечность перевяжут, а несколько мало заметных ран на другой ноге заметят слишком поздно. Наш добрый Узбек, что был за рулём, придёт позже на крик по рации о помощи, их заметит, перевяжет и будет с товарищем, пока тот не испустит дух. Потом ещё на себе и вынесет. Но это потом.

— Значит, идём вдвоём, быстро копаем ямку, поджигаем, кладём сверху мешок с землёй и валим.

Сказано — сделано.

Снова минуты ожидания у канатки. Сегодня ещё дольше, но минуту спокойствия дожидаемся и карабкаемся по верёвкам вниз-вверх, пробежка и все. И пятидесяти метров не продвинулись к цели, а дрон тут как тут. Висит, петляет кругами, ищет. Минут через десять делает сброс немного в стороне. Пригнулись, потом смотрю, а сбросил, гад, как раз в районе нашего начатого блиндажа.

Дождались новой тишины и быстрой перебежкой дошли до конечного пункта.

— Назад, если снова накроют, уходим другой дорогой, — говорю Мазаю, — проводник вчера показал. Немного круг дадим, зато целее будем. Они путь прямой на переправу под присмотром держат.

Округа несколько преобразилась, деревья горели от вчерашнего и утреннего обстрелов, вокруг блиндажа несколько следов детонации сброса. Ну да ладно, лопата целая, пора и за работу. Раз, два, три копнул и все. Прилетел охотник по наши души. Завис над сетью и кружит. Накопались. Утро солнечное, через минуту, может полторы, смотрю: под дроном начало в воздухе что-то блестящее вращаться и лететь к нам в гости.

— Сброс, — крикнул, и мы рванули подальше, за ближайшие два крепких ствола. Но взрыва не было, осечка. Выстрел в сторону дрона, он отлетел, и сразу рывок подальше, в другие кусты по тропе под другими уже обрубками деревьев. Присели, слушаем. И тут дальше по тропе зашипело, а потом рвануло и засвистело. Другой мавик нам по тропе на ход ноги, на опережение, бросил гранату. Если б не остановились, как раз наша была бы. И сразу комариный, противный писк. Он мне ещё напоминает ведьмин вой. Я его, конечно, не слышал вживую, но думаю именно так ведьмы и звучат. Мерзко, противно и пискляво. Камикадзе уверенно залетел к нам под сеть и сделал своё грязное дело с нашей любимой лопатой. Единственной. И, как оказалось потом, ещё и с очками Мазая тоже. И тротил там же где-то остался. Все они полегли там. А мы ещё побегаем.

Ещё рывок, там открытка, но есть у обрубков деревьев зелень. И есть звук птичек. Нужно обождать. Ловлю глазами пятнышко в небе, высоко, прячется, но с места не уходит. Ждёт нас.

— Тут же негде прятаться, валим отсюда, — прошипел Мазай.

— Я его вижу и слышу, ждёт нас, обождём, — ответил ему и прижался спиной к стволу дерева. «Можно и покурить. Придётся тут посидеть», — подумалось головой, и тут же за спиной раздался хлопок, как мина сто двадцатая, только чуть по-другому, и в воздухе, не касаясь земли. И сразу снова свист и серия разрывов поменьше. Кассета накрыла то ли наш блиндажик недоделанный, то ли нам вдогонку по тропе прилетела. Завтра глянем. Через пару минут ещё одна прилетела и снова свист, накрыла чуть поближе лесок десятками взрывов.

— Ты смотри, Соловей-Разбойник прямо, рассвистелся, зараза. Сидит высоко, нас выглядывает, пройти не даёт.

Скучно, один лежит под одним кустиком, другой под другим.

— Давай в города, что ли? — задаю интерес Мазаю.

— Астана.

— Александрия…

Больше мы туда в тот день не ходили. Птицы совсем озверели. Снаряды от противника даже чай не давали нормально попить. Вечером ещё разок в направлении нашего блиндажика был прилёт. Но мы уж отдохнём полденечка. Заодно и эти строки написать наконец получится. Ну и помолиться. Да, о семье и жене. Завтра нужно посмотреть, что же там с очками. И на связь смотаться.

Мазай, конечно, странным русским был. Больше хохла напоминал по повадкам. Потом выяснилось, что он и не русский вовсе, а молдаванин. Жутко смышлёный. Боженька наделил его неординарным умом и способностью всё запоминать. Ну и фантазия присутствовала, тоже пописывал. Сейчас кто только не пишет, хотя, может, оно и к лучшему.

Родом был, как уже сказано выше, из Молдавии, Приднестровье, если поточнее. Свою первую войну застал малым парнем, когда молдаване с румынами пытались утихомирить русских на своей территории и появилась Приднестровско-Молдавская республика. Предтеча народных республик Донбасса, как говаривал Мазай. Застал и разруху предприятий и, как и многие в те времена, на летние каникулы ездил в столицу империи торговать на рынке на месте огромного стадиона. Спорт в те времена был никому не нужен. Торговал и читал в моменты отдыха. В какой-то странный день ему зачем-то попалась странная книга с незнакомой фамилией автора, который рассуждал на тему величия русского народа, что в то время было по меньшей мере неактуально. Вот читал эту книгу, а к нему подошла девочка, сильно поменьше. Уставилась и говорит:

— Можно с тобой почитать?

— Ну давай, мне не жалко.

Девочка уселась на колени и стала читать вместе с Мазаем.

— Интересная книга, — через минуту сказала девочка, — но у него есть и получше. Хочешь я тебе принесу ту, которая мне нравится больше всего?

— Конечно, а как они тебе попали? Они же взрослые.

— Это мой папа написал их. Завтра принесу. Если хочешь, я тебя познакомлю с ним.

С папой и правда познакомила, а тот ещё и помог сильно позже Мазаю поступить в самый знаменитый университет в Москве на птичьих горах.

Через много лет наш малодоблестный противник взорвёт машину с этой уже взрослой девушкой, предполагая, что в машине будет не она, а её отец.

Дед Мазая был в советские времена, довольно долго, самым высоким жителем Львова. Львов — это город такой русский, жутко старинный. Служил в армии, когда началась Великая война там же, на западной границе большой страны. В процессе отступления своей части попал в окружение и долго бродил и прятался в Карпатских горах. В один из дней набрел на мельницу к одному русину, тот и приютил. У мельника была дочка, невысокая, стройная, курносая и чернявая. Красавица, одним словом. Дед Мазая, а он был тогда же высоким молодым красавцем, прям влюбился. Ну и роман закрутили. Вроде как даже ребёнка ждать стали. Проблема вылезла в том, что за этой девушкой пытался безуспешно ухаживать местный хохол, что, по приходу немцев, сразу подался в полицаи. Он узнал, что девушка его уже не будет, разозлился и решил, что пусть никому не достанется. Улучив момент, когда деда Мазая не будет на месте, ибо побаивался его, хохол с братьями пришли к дочери мельника, облили керосином и заживо сожгли. Дед Мазая, как узнал, вырезал всех братьев. Потом ушёл резать немцев и полицаев по горам. И даже по окончании Великой войны продолжал помогать правительству отлавливать самых упоротых бандеровцев. Всё закончилось после очередной облавы. Бандеровцы укрылись в одном из укреплённых блиндажей в лесу. Никак не получалось их выкурить, всё простреливалось. Дед Мазая, пользуясь своим ростом, залез на рядом стоящее дерево и с высоты кинул гранату в дымоход. После взрыва первым ворвался в блиндаж и из пыли и дыма вынес на руках бездыханную девушку. Ужас, навсегда подкосивший великана, заключался в том, что это была родная сестра его погибшей невесты, как две капли похожая на неё. После он попросился демобилизоваться и больше никогда не воевал. До конца дней своих искал похожую на невесту, родил восемнадцать сыновей. Дочерей же и вовсе не считал. Перед смертью рассказал Мазаю свою историю и ушёл, спокойный.

Не жизнь, а сценарий для блокбастера.

Сам Мазай долго искал войны, даже пытался попасть на какие-то местные латиноамериканские разборки, язык испанский выучил, и даже перелетал через океан, но не пришлось. Потом пытался в Африку попасть, но и там не получилось. Бог его вёл сюда, на эту бойню он и попал. За полгода до описанных выше, да и ниже, событий был послан на смерть, в смысле на бессмысленный штурм без поддержки артиллерии и других, какие бывают, средств. Как и сейчас, его захотели убить с помощью дронов, одного он сбил из ружья и сразу второй влетел в дерево рядом с ним. Осколками повредило зрение, почти ослеп на один глаз, а силой взрыва повредило и слух. Глуховат и слеповат. Настоящий дед Мазай. В силу этих обстоятельств никогда и не спорил, когда ему говорят, что что-то рядом видят или слышат. Да и вредно спорить на войне. Лучше перебздеть, чем недобздеть. Правило такое, работает, сам проверял много раз.

Ещё одно воспоминание из другого романа.

А потом какие-то шишки в руководстве нашей маленькой страны решили помериться достоинствами и нас вообще разогнали. Что, в свою очередь, на мой скромный взгляд, ослабило позиции руководителя страны, и когда его приехали смещать вооружённые люди, ему некого было выставить для защиты.

Газета, поиск работы. Так, пять тысяч, семь. «Да уж, королеву с сыном на такие деньги не прокормишь», — подумал я сидя на диване уж несколько недель. Я верил, что придёт подъём. А пока пойду грузчиком поработаю. Сто рублей в час тоже деньги, если других нет. И так пару месяцев. Никого в доме это не устраивало, конечно.

Но любая ночь ведёт к рассвету.

— Ты в Луганске, — знакомый голос в телефоне.

— Да.

— Сейчас подъеду к тебе.

Знакомый был тот самый Рыбак, что из Латвии.

Знакомый подъехал, я ждал его чуть ли не на той же лавочке, где он интервью давал, и говорит:

— Ты же бумаги писать умеешь? Тут батальон делают, начальник штаба нужен. Только уехать нужно в Донецк.

— Давно в такие сказки не верю. Кто денег даёт-то?

— Один наш знакомый писатель. И Командир уже всё согласовал. Он даже писателю майора дал. Комбат наш, из нацболов, как писатель и я. Приезжай.

Не сказать, что я прямо умел бумаги писать. Просто я этого никогда не чурался. Вот и привело меня отсутствие лени к тем жизненным вариантам, что имею.

В Донецк так в Донецк. Все же город и побольше, и подороже.

— Когда сумку собирать? — спросила дорогая супруга на мою новость.

Я был так благодарен ей за эту поддержку. И потом, когда пару месяцев жили почти впроголодь, тоже был благодарен. И сейчас за все те трудности благодарен ей. А за первый месяц перед Новым годом нам выплатили по четыре тысячи рублей. И мы жили в ледяной казарме, некогда одной из лучших гостиниц города. Мы нашли калорифер, закрыли наглухо одну комнату из апартаментов, что я выбил, и грелись под одеялом друг об друга.

Позиции батальона были на одном дачном посёлке. В целом по меркам России на соседней улице. Час езды от казармы. Нам дали вторую линию обороны. Достаточно, чтоб потом кричать:

— Я был на фронте, мне бесплатный проезд и булочку с маком!

Но нас это не устраивало. Уже было чёткое понимание, что война, как и жена — наркотик. Хочется экстрима всегда. Прикрываясь какой-то формальной чепухой перед командованием и соседями, стоящими по бокам от нас, выставили дозор так, чтоб можно было и видеть противника, и дострелить до него хотя бы из крупнокалиберного пулемёта. На «глаза» выставили несколько ребят из ГБР (группа быстрого реагирования). Сеня Итальянец был у них за главного. Вечером, как выставили дозор, я шёл по посёлку, от позиций с километр. Уже стемнело. Говорил с женой по телефону. Как раз у одного молодого и вполне талантливого рэпера знакомого вышла песня про танцы и мы бурно её обсуждали. Хотя я и понятия не имел, что это такое и как звучит. Телефон кнопочный, да и был бы сенсорный — интернета всё равно нет в трёх километрах от передовой. Только местами сотовая связь и всё. Освещения уличного не водится в таких местах. Пронзительная тишина. Мы рассуждали, как бы поехать на концерт, увидеть что-то новое. И вот иду и слышу вдали заведённый двигатель какой-то брони. И звук этот со стороны наших ребят. И сразу понимаю, что они-то там изначально без техники. Не успел я и обдумать как следует эту мысль, как раздались раскаты выстрелов, над головой стоял салют, как на Девятое мая. Это противник решил обработать с зенитной установки, что поставили на броню, по высотке, где залегли наши ребята. Большая часть снарядов срикошетила и пролетела над посёлком, где произошла их детонация. В телефоне милый голос спросил, что за звуки.

— Парни дрова колют, — ответил я. Она не поверила, мы поржали и продолжили восхищаться новой песней.

Манёвр удался, и через пару дней на месте дозора работал трактор и пытался из каменистого холма сделать подобие оборонительной линии с окопами и блиндажами.

Нюанс заключался в том, что не только мы видели противника, но и он нас. Опасность была понятна, но на риск мы пошли после безуспешных попыток выкопать то же самое с помощью лопат и ломов. К концу дня вокруг трактора, который, к слову сказать, просто наняли в соседней деревне, начали разлетаться камни и осколки. В тот день никто не пострадал, но тракториста пришлось долго уговаривать вернуться за своим добром. Обделался знатно. Больше мы оттуда не уходили и месяца три, пока нас не сняли, всячески перебрасывались с противником всевозможными смсками.

Как-то крик по рации:

— Командир проехал, через минуту у штаба будет.

Какой Командир, тот самый командир? Все засуетились. Кортеж с разнаряженной охраной прибыл сильно быстрее, чем передали по рации. Это был реально он, тот самый Командир, на которого большая часть из всех, кто находился в батальоне, с придыханием смотрела по телевизору. И Майор следом на своей машине. Отличительная черта обоих этих талантливых людей — они всегда ездили за рулём. Никакие уговоры охраны не помогали. Шумный приезд, приветствия, душевная речь важных людей. На бойцов это всегда действует ободряюще. Потом я его проводил по нашим порядкам, показал, что да как, и где противник. Перед отъездом Командир сказал:

— Привезите им вундервафлей, — именно так и сказал, — завтра заеду посмотреть, как они тут полетят.

Вундервафля. Слово-то какое чудесное. Достижение инженерного донецкого ума. Сборная солянка зарядов от «Града», жидкой взрывчатки и талантов токаря с местного завода. Ну ещё и «авось». Без этого «авось» мы бы не выжили в то время. Двухметровая здоровенная бомба. Летит сама, как ракета, нужно только конструкцию направляющую сварить из простых железяк со складов чермета. Ещё провода с аккумулятором. Выставляют, значит, направляющую. На глаз по нитке. В примерном направлении, по-другому не скажешь. Валишь куда-нибудь подальше, да лучше и поглубже, и соединяешь провода с аккумулятором. Потом эта вафля отрывается от земли с приличным воем и летит свои положенные четыре с половиной километра. Размеры такие, что спокойно весь полёт наблюдаешь невооружённым взглядом. Потом эта горячая слойка, приземляясь сначала делает вокруг себя холодно — и сразу горячо. Типа эффект вакуума. Если находишься в радиусе поражения, но посчастливилось спрятаться от осколков — все равно тебе хана, ибо все внутренности просто разрывает из-за перепада давления.

Приказ Командира — вещь практически священная. Приказано — сделано. На следующий день наши миномётчики уже были научены всем нюансам. Мы определили место старта, и я направился к соседям сбоку корректировать это новое невиданное оружие. Вафли мы ещё не отправляли. Одна, вторая, третья в связи с явными погрешностями производства и обслуживающий персонал упали где-то рядом с целью, но всё же прямо не попали. Но четвёртая! Четвёртая попала в самую серединку нашей цели, бревна и клеёнки с блиндажей разлетелись так, что за три километра от них я каждую деталь мог чётко разглядеть. По данным радиоразведки, противник, уцелевший сбежал и пару дней отказывался возвращаться. Ещё бы, «грибок» от взрывов был в два-три раза выше деревьев в посадке. Все ликовали, наконец, среди всего долгого грёбаного одностороннего перемирия получилось достать этих мудаков из какой-то там бригады центра противоборствующей страны. Командир был настолько рад, что оставшиеся вундервафли полетели без корректировки для устрашения больше или как фееричный финал новогоднего салюта.

Ночью спалось отвратительно. Тихо было. Может, потому и отвратительно?

Вспомнился товарищ, близкий. У него венчание должно быть на днях. Они с супругой позвали мою жену, бывшую, по людским законам, в свидетели. А меня никак не позвали. Сама по себе мысль дурацкая, а из головы не выходит. Не знаю, почему. Так и провалялся до утра. Потом на восходящем солнце под снарядами и птицами помолился воскресным утром. Хорошо.

Утром на водопой, вода заканчивается быстро. Снова мимо десантников. А они все кучкой сидят. Грустные. И в броне.

Умылись в криничной водице. Хорошо. Это тоже хорошо!

Потом чай, печенька, дописал эти строки и назад к блиндажику. Потом тебе отправим этот мини-дневник. Спасибо тебе, добрый человек, что нашёл время прочесть мои скупые мысли.

За час-другой, периодически сливаясь со скудной от войны растительностью, прошли сначала через точку, потом и на связь. На точке вокруг почва взрыхлена от сбросов с дронов. Часть из них на маскировочной сети зависла. Но лопата, и главное, очки остались целы. Удивительно. Перед точкой связи висела птица. Высоко, строго на месте. Корректировала огонь миномёта по нашим позициям. Пришлось ждать, высиживать. Потом перебежками, пригибаясь от разлёта осколков, рядом разрывающихся мин-кассет, всё же домчали куда хотели. Ноги прямо летели. Связь же, всегда очень ждёшь.

Шеф не ответил сразу на сообщение, пришлось позвонить, пока Мазай оправдывался за низко выкопанный блиндаж.

— Да мы копаем, совсем не филоним. Два дня лопату ждали, почти руками землю грызли, потом птички, камикадзе, под конец кассетами засыпали.

— Не оправдывайся, — шепчу на ухо.

— Давай мы рядом выроем новый блиндаж и оборудуем. Но наши мешки так и не дошли. И лопата нормальная тоже ручкой помахала где-то в пути, — продолжал Мазай в телефон.

— Что нужно, сразу говори, всё принесут, — ответили в трубке.

— Ну так то хорошо, записывайте, ребята…

Жену снова не нашёл в телеграме. Благо вспомнил номер старшего сына. Он как раз дома, выходной. Набрал, тот тихо ответил. Нормально всё, говорит. Попросил младшего, перекинулся парой слов. Уже хорошо.

— А что там мама?

— Лежит, придремала.

— Передай ей привет.

Слышу как сын передаёт мои слова.

— Стой, не спит?

— Не спит.

— Ну так дай ей трубку, что ж ты, давай скорее.

Через полмгновения слышу родной, слегка игривый голос.

— Привет, ты что?

— Привет, любимая, это я. У меня все хорошо. Как ты, выздоровела?

— Мне наш общий друг писал, фото слал. Так и не поняла, зачем.

— Это я попросил, не смог найти с этого аппарата твой телеграм. И пятница ещё была. А сейчас сын дома, вот, вспомнил его цифры.

— Так зачем всё-таки?

— Чтоб не переживала, я твой муж в конце концов. И люблю тебя.

— Опять бла-бла?

— Время покажет, мы же договорились. Нужно идти. Целую и обнимаю.

— Неужели нет более безопасной работы?

— Есть. Уже даже предложили. Но сейчас неудобно. Да и эту нужно доделать.

— Как у тебя дела? — Вот это вопрос! Ради него можно было и под большим количеством обстрелов полежать!

— Нормально. Неудобно. Я тут текст написал. Сейчас через сына перешлю. Как раз и поймёшь, как дела. Обнимаю. Пошёл.

И пошёл. Пошли, вернее. Радостно благодаря Бога за такую прекрасную жену, поскакал на нашу точку.

Там же и тротил выжил. Пошли сразу на точку, выберем новое место, недалеко чтоб. И деревьев чтоб побольше. Рванем, пойдём поедим и заново за работу.

Так и сделали. Мазай со своей серебристой, с переливами, бородой периодически, особенно когда валялись под обстрелом, оглашал окрестности извечным позитивом и анекдотами. Правда, анекдоты по большей части с такой же, как у него самого, бородой, но всё же. И в ответ от меня получал весёлую подачу. Говорю ж, непонятно, что мы тут делаем. Совсем не местные.

К вечеру сняли первый слой земли, сразу в мешки и по периметру выложили кусок. Утром продолжим. Время душа и чая у горелки. Сегодня решил сначала пропустить Мазая и Малого. К тому же Малой был схвачен на несоблюдении правил чистоты ног.

— Ты когда носки менял последний раз? — спросил я. — Когда враз глаза заслезились?

— Не помню, давно.

— Да ты охренел! Спать на улице будешь! Сразу носки сжечь, ноги помыть и побрызгать. С обувью тоже манипуляции провести. Первым делом это, потом остальное.

Так и получилось, что душ размеренно я начал принимать последним, рассчитывая ещё и спокойно помолиться у иконок. Одна в блиндаже была, другую я принёс. Обе Девы Марии с младенцем Иисусом на руках. Только обмылся, ну как обмылся, душ принять — это насколько можешь протираешь себя влажными салфетками. И если есть, то на ночь надеваешь чистое бельё. Так вот, только я обмылся в предвкушении молитвы, ещё совсем нагишом стоя в блинчике, услышал через полиэтилен шуршащую волну смерти. Сразу вниз. Почти сразу ещё одни прилёт. Рядом с нашим огоньком, где байки у горелки. Там блиндаж соседей. На самом деле это двадцать метров. Для осколков сто двадцатой сущий пустяк. Короче, пока отряхнулся в полной наготе, услышал голос Мазая:

— Извини, мы вернёмся, там прям под блиндаж, — и завалился колобком в нашу норку с Малым, вмиг перемешав спальники и подготовленные к надеванию вещи. Веселуха в общем, хотя бы трусы в руках были. Оделся, поели в темноте кто что нашёл и спать завалились. Ещё и восьми вечера нет, а темень кромешная. Минут через десять встал перекурить, смотрю в направлении образов и думаю, а что, они мне разве мешают? И присел помолиться. И добрых полчаса получилось о ней и о семье. Спи, моя Зайка, усни.

Ребята, судя по сопению, вырубились моментально. Потом со спокойным сердцем мягко заснул и я, слушая новые звуки округи. Будто кто на технике в лес приехал. Да кто ж тут приедет? Тут же лес, наверняка Баба Яга, ужас ночной, ведьма на шести мётлах, хотя и не очень похож звук. Так и я заснул.

Майор в своё время, сидя в машине, задал вопрос:

— А ты вообще знаешь, кто я такой? По меркам России?

Зачем мне знать, я и так вижу, что удивительно сумасшедший, но очевидно нормальный русский мужик. Свои деньги вваливает, что-то постоянно тащит в страну, в батальон тот же. Можно было, конечно, в интернет фамилию его забить, посмотреть. Но я не часто прибегаю к этому способу. Доволен результатом и в этот раз. Так я узнал его сначала как человека, только потом стал судить и по статусу тоже. Ведь мы уже несколько недель допоздна засиживались у нас и вели разные беседы. Поразила открытость и спокойное ведение спора. Началось всё с очередной поездки на юга, как мы говорили. Три часа в одну сторону. Дороги ужасные, не то что сейчас. Уже был комендантский час, а нам ещё пилить и пилить. Он про себя проговорил:

— Блин, и поесть уже нигде не поешь.

Я его проблем не знал, довольствие не позволяло график заведений знать.

Пишу втихую жене смс с вопросом про еду. Она ответила что-то про пюре и ещё всякую всячину. Не помню.

— Слушай, пюре есть и ещё чуть другой еды. Если хочешь — давай к нам.

— Класс. Едем, — ответил он.

У меня долгое время был мандраж особый перед людьми, которые казались мне «большими», из другого мира. Как себя вести, на какие темы разговаривать? Или лучше молчать? Вдруг сделаю или скажу не так, как надо, и меня на месте с потрохами сожрут и не будет больше улыбчивого парня?

Так и в этот раз было. Супруга накрыла то, что было в холодильнике. При всей усталости и очень позднем времени выглядела изумительно, держалась стороной. Аристократично так — типа мужчины главные, а она украсила чуть стол своим присутствием и скрылась. Но всё равно была рядом. Минут через сорок удивительно развитая женская логика и предприимчивость выдали:

— Может, коньячку?

— Думал, и не предложат уже, неси, конечно, — ответил он.

Я-то и не собирался предлагать. Он же с Императором здоровался, советник Командира, вдруг заругает.

Вечер перестал быть напряжённым. Мы выпили весь самогон, что выдавал себя за коньяк, который был в доме, и просидели до раннего утра.

— Правда самогон?

— Правда, вот баклажка из-под него. У друзей соседи делают.

— Офигительно. И мне закажите. Вот деньги, — заказал он.

Беседы потом длились весь месяц. И коньяк.

Потом появились местные министры у нас. Прямо как во французской книжке. Майор захотел нас приобщить к другому миру.

— Нет, — ответил я.

— Так слушай. Дела нам делать вместе большие, тебе нужно знать.

Достал весомую полтарашку донецкого коньяку, на который мы и подсадили его, отхлебнул. Предложил мне, но я тогда ещё не пил с утра, когда на работу нужно. И начал свой рассказ о своём месте на политической, литературной и киноарене. Это длилось порядка получаса. Местами челюсть я приоткрывал, хоть и пытался держать себя невозмутимо. Эка, меня везёт человек, который с Императором за руку несколько раз здоровался и чай вместе пил.

Вечером, как вернулись, с придыханием жене рассказал про этот разговор, но очень её удивил. Она и так в интернете прочитала.

Этот знакомый и любимый Майор позвал на свою свадьбу. Свидетелями. Нас к тому моменту уже звали пару раз так. Когда вдвоём — пусть издеваются, если нужно. Это уже и не страшно, больше весело и интересно — что эти черти смогут придумать?

Незадолго до свадьбы супруга, настороженно глядя в глаза мне, сказала, что беременна. Я скакал по кровати, радуясь, а в ответ получил:

— Ты плохой актёр.

— Но я честно безумно рад!

— Точно?

— Точно! И люблю тебя!

Мы тогда записали видеопоздравление тому самому Майору. Он в целом всегда и везде говорил, что нужно рожать много детей. Больше детей. Сам-то четверых сделал. Свадьба закончилась, и он уехал. Наше видео так и не увидел. Увидел позже, где-то через месяц. Посмотрел и удивил — плакал.

Вот, думаю, человек за чужую беременность как радуется-то!

Тоже правду не сказал. Сказал позже и звучало так:

— Вот же сумасшедшие! Живут в воюющей стране, оба служат. Убить могут в любой миг. И ребёнка рожают. Тут самим бы выжить!

Дончане не любили и не любят пришлых. Вечно приходилось доказывать, что все за одно дело. Но нет. На неделю успокаивались и потом по новой.

Принёс в штаб пока его документы. Так, мол, и так. Вот, майор по званию, вот копии документов. Замполитом будет.

— А кто он такой?

— Ну вот, смотрите. Все же перед вами. Писатель ещё.

— Не знаем такого писателя.

Вообще невежество некоторых местных убивало наповал. Они точно его видели, и не раз, у Командира. А тут комедию строят. Изо дня в день. Одно и тоже.

— Ну, он ещё советник Командира. Один из трёх, — добавляю я, чтоб повысить ставки.

— Интересно, а Командир знает, сколько у него советников? — продолжали истерить они.

Несколько позже всё стало на свои места и стала понятна их нелюбовь к Майору, и к нам всем впоследствии. Это была простая ревность. Уличная, грязная ревность. Просто Майор ходил к Командиру чуть не каждый день, а они нет. Командир звал его в баню, а их нет. Вот их и колбасило.

Майор всё продолжал возить знакомых и гостей к нам на позиции. Конечно, отчасти или во многом это было для рекламы. Рекламы его, что он создал батальон. И рекламы самого батальона. Его старый, во всех отношениях, наставник и учитель всегда мечтал создать свой батальон. Сам он, наставник, написал кучу книг и участвовал в серии конфликтов как простой боец, а мечту не осуществил. Майор — да, а он нет. Так что много целей было в этих мероприятиях. Ещё нужно было легализовать подразделение. С одной стороны, все знали, что есть такой. С другой, мы все были пришлыми.

То оружия не дадут, то подставят с дружественным огнём. А потом на нас валят.

Вот и сейчас Майор привёз другого советника, военкора в бывшем. Мы выставили на одном из заброшенных участков дачного посёлка миномётный расчёт, стащили мины и пороха. Начали работать. Сам, как обычно, торчал на переднем крае и корректировал. Я всегда вперед лезу. Ищу чего-то. Мне радостно стоять на бруствере в полный рост, показывая свою невозмутимость. Своё бесстрашие. Как я говорил — я уже задолго до этого смирился со смертью, принял её. Не боюсь и жду.

Миномёт в тот день совершенно не хотел попадать. Я всё добавлял и добавлял дальность, а мины всё не долетали. Потом мне сказали, что угол предельный был. Видать, пороха бракованные попались. Так, поразвлекали противника, и всё. Хотя не всегда коту масленица. Майор со своим коллегой покурили, что-то обсудили. Задача в принципе была выполнена. Ещё одному статусному человеку показали, что батальон не фейковый и не стоит на третьей линии обороны. Как многие истерили в сетях. В общем, они убыли на ближайшем подножном автотранспорте до своих машин. А я тихонечко посмотрел, как прилетела ответка в место, где стояли наши, удостоверился, что всё в порядке, и почапал к себе в каморку. Иду, цветочкам полевым радуюсь, как вдруг знакомый шелест. Его не забыть никогда. Это как радостный стон оргазма женщины под тобой. Или первый крик твоего ребенка. Особенный. Незабываемый. Звук твоей смерти, если ты тупой или неопытный. Умирать что-то в тот день не хотелось. Ещё жене не звонил. Через долю секунды лежал, прикрывая голову и стряхивая землю с себя. Заблудилась, видать, мина. Встал и пошёл дальше. И тут сразу понял, что нет, не заблудилась. Просто не попала. Но была не одна, с подругами. И подруг она, злая, взяла порядочно с собой. Штук пять или семь. Не помню точно. Как для меня одного, то немало. Как когда бывшая пьёт с подружками, а потом кто-то говорит:

— Едем к нему, пусть узнает, что потерял, — и всё бабское пьяное кодло или едет к её бывшему, или начинают писать и звонить.

Вот и тут так. Пришлось и полежать, и поползать. Вообще мало кто может так уверенно положить меня с лету. Нужно постараться. Я избирательный, жуть. Но тут пришлось, я ж жене ещё не звонил. Отбегу и падаю. Отбегу и падаю. А подруги всё где-то рядом падают. Будто я на месте стою, колокольный звон слушаю. На следующий день пошёл посмотреть на место своей гимнастики. Вот дорожка, по которой я шёл изначально. В принципе, по ней и уходил. Во всех местах ландыши цвели. Вообще кто как называет. Ромашки ещё. Хвостовики от мин. Мина взрывается, как бешеная баба, а хвост остаётся в земле торчать. На память. Удивительно, правда? «А ведь меня вчера прямо убить хотели», — подумал я, глядя на следы разрывов. Я отбегал с одного места, туда и ложилось. По всему моему маршруту от окопов до кустарников. Кто-то корректировал. Куча людей прошли до этого и после по этой тропе, а отработали по мне. Ну хрен с вами. Не попали, косые.

— Доброе утро.

— Долго вы ещё спать будете? — недовольно, но с улыбкой, по-стариковски пробубнил Мазай.

— А ты и сам-то чего сидишь? Недалеко от нас ушёл, — поддел его в ответ.

— Встать боюсь. Боюсь обделаться, а на улице дроны летают.

Вода из речки дала о себе знать. У меня уже это дело шло к концу, к привыканию, Мазай же только на середине пути.

Вылез из блинчика, норы то бишь, встал под дерево и да, помолился о любимой и о любимой семье. За себя вообще решил не молиться. Только каюсь в грехах. За других лучше. Ещё вот за людей, что окружают. Тоже хорошие они.

— Пошли за водой, — говорю я, жуя гречку с тушёнкой.

— Может, Малой сходит, а мы копать? — вздумал сопротивляться Мазай, глотая овсянку и не догадываясь о моем корыстном плане.

— Нет, вечером, как лёг, не мог заснуть. Голова зачесалась. Неделю как не мытая. Пришлось салфетками влажными натирать, чтоб пропустило и заснуть можно было. Пошли на водопой, у меня гостиничные шампуни есть.

Мазай в ответ оттопырил губы, как бы намереваясь засвистеть, и радостно, с упоением завыл.

— Уууу.

Тоже мечтал, видимо, об этом.

Сказано — сделано. Ещё и зубы почистить удалось. Вообще радостные пошли работать.

Идея с тротилом оказалась не очень. То ли мало его было, хотя целых восемьсот грамм, то ли груз малый сверху положили и ямку небольшую сделали. Зато вокруг взрыва сильно уплотнилась почва. Прям каменную взрыв сделал. Но копать нужно. Пока ещё одну пачку мешков заполнили, получили три сброса с беспилотников и три прилёта миномёта. Все по старой точке. Или в районе её, по тропам. После первого сброса, сразу после разрыва говорю, как только понимаю, что сброс в никуда.

— Всем лежать.

— Да, на дурака ловят, смотрят, кто и откуда побежит, — продолжил мою мысль Мазай.

Так и прорыли весь день. Горелку с собой брали, изредка хлебая чай. Ещё шоколад горький из сухпая. Тут всё вкусным становится. Шоколад-то я не очень в жизни мирной, так, с коньяком вприкуску и все.

Пришлось Малого посылать к нашей норке ещё за мешками, по рации что-то звучало, будто доставка была. Но сам он в самостоятельный путь ещё не очень был готов. Вернулся минут через десять.

— На переправе канатной висят, пройти не дают.

— Ну покури. Но идти придётся.

Сопротивлялся он, но пришлось всё же выполнять задание. Вскоре вернулся всего с десятком мешков.

— Не принесли. Забрал половину из остатка. Всё, больше нету.

Ну так и так. Рыть-то нужно.

— Что, спина? — через какое-то время спросил Мазай у Малого, глядя, как тот медленно разгибается и держится рукой за спину.

— Ага, — ответил тот.

— Это старость, все растут до двадцати одного года, потом стареть начинают. Тебе сколько лет?

— Двадцать.

— Тогда ты ещё в полном расцвете сил. Копай.

— А я вот что вспомнил. У кого-то прочитал. Старость состоит из двух корней: СТ и РОСТ. В общем получается смысл в том, что это СТОП РОСТ. Пока ты растешь — ты не стареешь. И рост тут в самом широком смысле, не только в физическом росте тела. Ещё и в росте и развитии ума. Поэтому раньше и писали — «старик лет тридцати». Значит, человек перестал развиваться и стал стареть и телом и разумом. И наоборот, бывают старики по возрасту, а по энергии любому молодому фору дадут. Потому что никогда не останавливаются, — вставил свои пять копеек я.

— А я вот думаю, что корни СТАР и ОСТЬ, — парировал Мазай, — «Стар» как звезда и «Ость» как есть. Получается — «я Звезда есть».

Загоготали.

Руки ноют. Мозоли на новых местах.

Скоро вечер, там ужин, душ, чистое бельё, чай, байки у горелки. Тогда и помолиться получится радостно. На природе все радостно. Если, как вчера, не станут насыпать по нам из другого стана свои рассказы.

Послышался лёгкий треск.

— Стой, кто идёт? — закричал нарочито грозно Мазай.

— Свои, свои, — прозвучал голос из кустов, а следом и сам хозяин голоса медленно вылез из-за зелени. Высокий, грязный, слегка косматый и бородатый. Если б не военная форма — точь-в-точь Леший.

— Вы откуда? Я из десантников. Иду за рельсы. Там в августе на штурм ходили. Товарищ погиб. Хочу найти и достать.

— Бог в помощь. Чай будешь?

— Нет, спасибо, покурю и пойду.

— А сам откуда?

— Из-под Кировограда.

— Ого, занесло тебя, а не уехал бы вовремя — воевал бы сейчас, может, и тут же рядом, только с другой стороны фронта, — захохотали мы.

— А я и так воевал тут неподалёку, только под другим флагом, — выдал он спокойно, чем несколько добавил напряжения в нашу беседу и определённо отбил желание освободить руки от оружия. По крайней мере, на этот момент.

— Едрить батон, ни хера себе! Больше информации, будь ласка. — Вид у него был бравого солдата, умудрённого опытом, шёл точно с нашими ребятами, от хохла — только некоторый акцент.

— Да всё просто. Я сирота, меня тётка моя воспитала, и я жил у неё в селе. Раз пошёл с лисопедом сена накосить скотине на поляне на краю улицы. Только косу приготовил, а в село бусик заезжает. Тэцэкашники опять приехали. Они вообще часто приезжали, сразу с фамилиями и адресами тех, кто не приехал к ним с повинной. Тут я всё бросил и за крайний дом побежал, надеясь спрятаться. Как раз бусик рядом тормознул сзади, я за угол, а там один тэцэкашник уже стоит и караулит. Увидели меня, окружили. Отвезли сразу, оформили — и на полигон. То на одном ящики таскали, то на другом окопы рыли. Так немного покатали нас, а потом привезли в город, километров двадцать пять отсюда и сказали, чтоб сели на бэтээр и ехали через поле к соседнему городишке на ротацию. На подъезде к тому городишку нас начали обстреливать, бэтээр подбили, почти все сразу погибли. Оказалось, что это был очередной мясной штурм, просто нам не сказали, что штурм. Остался я и водитель машины. Добежал кое-как до ближайшей разрухи, спрятался и наложил себе жгут на раненую ногу, спрятался и ждал темноты. Как стемнело, чуть попустил жгут и пошёл искать хоть кого. Так три дня ходил, бродил, да всё пусто. Никого живых не нашёл. Есть хотелось и пить, нога болела, в какой-то момент в темноте просто споткнулся и свалился лицом прямо в осиный улей, сразу не понял, куда именно, но когда все лицо стало гореть от укусов, сразу дошло. Отполз кое-как в сторону и разрыдался, решил уж помереть и совсем отпустил жгут. Стал лежать и ждать смерти. Так меня русские солдаты и нашли, погоготали и забрали в плен.

— А чего ты сразу не сдался, к нашим не пошёл?

— Боялся, честно. Нам все время рассказывали, что россияне пленным сразу уши и яйца отрезают.

— А у тебя как?

— Что как?

— Отрезали? — расхохотался я, не выдержав.

— Не, — улыбнулся он в ответ, — накормили, напоили и через больничку на тюрьму отправили. А там уже, после многих допросов и разговоров, предложили идти воевать уже с этой стороны, даже зарплату платят.

— Тётке-то позвонил, что живой?

— Нет. Не хочу. Времени прошло много, ей уже точно успели сказать, что я как минимум пропал без вести. Думаю, она меня уже похоронила в голове, ну как минимум перестрадала. А так сообщу, что живой, а потом вдруг я тут погибну? Ещё раз страдать будет. Не хочу. Лучше обрадую, если Бог даст, как закончится всё.

— Ахренеть история!

— Ну как-то так. Пойду я, братцы, пора уж.

— Будь здоров, и нам нужно копать.

Хорошо, когда трое всё-таки работу работают — один копает, другой выкидывает, третий отдыхает. Есть время и перекурить и слова пропечатать. Вот сегодня так и напечатал эти строки. Посмотрим на вечер.

Дорыли, что успели, аккуратненько добрели до нашего временного жилища, принялись за бытовуху. Снова решил пропустить ребят принимать душ, сам пока стал варить борщ. Да-да, борщ. Почти настоящий Борщ. Отсыпали нам соседи высушенную заготовку овощную. Ещё вчера. Но вчера из-за обстрела не удалось приготовить. Сегодня должно получиться. Итак, в сухую смесь заливаем воды, кипятим. Некоторые сначала воду кипятят, а потом засыпают высушенные овощи. Не суть. Далее баночка тушёночки, горошек под руку попался, тоже пару ложек туда. Соль, перец, пару минут, и готово. Но я к этому моменту уже благостно разделся донага и с улыбкой на лице обтирал трудовую пыль с тела. Благодать. Салфеток не жалеть, тело должно быть чистым.

Трусы снова не успел надеть, как раздался громкий, очень громкий вой и хлопок за ним. Над блинчиком полетели, кувыркаясь в воздухе, солидного размера осколки. Размер по звуку слышно. Как тихий шершень такой, шур, шур, шур… и сразу из-за клеёнки показалась что? Правильно, тарелка с борщом в руке у Малого. Его молодецкая борзота с каждым днём сходит на нет. Страх все больше застилает глаза.

Да что ж такое-то? Вот нелюди, опять нормально помолиться не дают и чаю выпить. Но все равно, главное — придерживаться своей цели. Потом помолюсь. Борщ так себе, но горячий. Успел и чаю хлебнуть. С ума сойти. Только семь вечера, а в лесу кромешная темень. Пойду по вчерашнему сценарию. Дождусь, пока улягутся.

Дождался, уселся и целых полчаса выдавал из себя. За детей, родных, людей, что окружают. И за неё, родимую. Ничего с собой поделать не могу. Чтоб всё было хорошо. Всё и будет хорошо. Всё и так хорошо. Это тоже хорошо. Вот так.

Ещё утром она сидела во дворе и кричала, что не поедет ни в какой роддом, хотя срок уже прошёл. Я её сфотографировал. Слегка растрёпанные волосы, ноги раздвинуты, уступили место опустившемуся животу, и она, кривя лицо, ковыряет ногти. Недавно вновь это фото попалось. Мы приехали в больницу, и её посадили в кресло. Акушерка сделала какие-то манипуляции и удалилась. Самостоятельно пошла в заранее подготовленную для неё одной палату. Всё с теми же недовольными возгласами, мол, поехали домой уже. Доктор через минуту сказал:

— В родильный зал. Срочно.

Я умчал переодеваться и за вещами.

Это решение я принял не раздумывая. Я буду на родах. Я не оставлю её одну на съедение этим варварам. Никаких сомнений. Это ей ещё припомнится, как она мучилась в первый раз, а я на работе был, в автосервисе. Много часов бегала по лестнице, скакала на мяче специальном и было больно. Мучительно больно. И она боялась. Не хотел, чтоб было больно. Тут я постарался не бросить. Как в том фильме «Такси», держа за руку. Ещё и у доктора спрашивал:

— Тужиться вместе с ней?

Тот тоже весёлый был:

— Тужься, давай.

И я тужился. И боль хотел забрать, она же мне сына рожает. Я переживал за неё. У Цветаевой есть такие строки, они очень уместны к тому моменту:

«Родной — тот, чья боль тебе больнее собственной».

Хоть и был запрет смотреть на таинство, я не сдержался.

Читал до этого истории, что мужья после увиденного перестают хотеть сексуально своих жён. Моё мнение сразу сформировалось — эти мужчины — не мужчины. Я видел, как появлялась голова сына, вся в крови и ещё какой-то жиже. Как он разрывал её изнутри. Слышал, как кричала, и сжимал ладонь сильнее, а через миг доктор несколько сконфуженно сказал:

— Ну… вот и всё. Я и не нужен.

— Как всё? А, точно все, вот же он — мой ребёнок! И про какие часы ты мне говорила? А? Вот теперь не поверю, — смеялся от радости я.

А она тоже сетовала, но была светла и прекрасна. Неимоверно прекрасна. Люблю её за детей и благодарен ей и Богу за то, что я нашёл её в этом хаосе жизни.

Моя, навсегда.

«— „Навсегда“ — насколько это долго? — спросила Алиса.

— Иногда, лишь одна секунда. — ответил Белый Кролик».

И я не перестал хотеть. Я остался при своём мнении — те мужчины, что перестали хотеть своих жён, не мужчины. Да я вообще готов целовать её в уста, полные чеснока.

— Как назовёте сына? — спросил доктор у тебя.

— Как решили, — ответила ты.

— Отец есть? — продолжал он.

Взглянула на меня нежно, но с иронией. Помню, она предупреждала, что если замуж не возьму заново, то имеет полное право не указывать меня отцом. «И иди потом по судам доказывай, что твой» — так говорила. А я не реагировал. Не знаю, почему. С одной стороны, думал, она и так моя, а с другой — неужели так сделает?

Назвала меня отцом, и я влюбился по-новому. Вообще удивительное место эти женские больницы. При всем ханжестве общества, когда на людях по пять раз девушка вынуждена тянуть юбку на колено, чтоб лишний сантиметр не засветить, тут ты ложишься в эту кровать. Путём лёгких манипуляций твои ноги раздвигают при абсолютном попустительстве с твоей стороны, и полная комната абсолютно посторонних людей приближаются насладиться видом твоих раскрытых бесстыжих прелестей. Все ли хорошо у тебя там, правильная ли стрижка? Густая посадка или совсем голенькая? Нет ли пятнышек. И потом, удовлетворившись увиденным, собираются и уходят. До нового показа.

Жена вернулась в палату. Своим ходом. Неимоверно радостная, счастливая и немного раздражённая. Первым делом побежала в душ, приговаривая при этом:

— Ну всё, дело сделали. Пора и домой.

На всё про всё ушло порядка часа, между прочим. Не более. Вошедшая врачиха, увидев её скачущей по палате, округлила глаза, явно придя в ужас.

— Уложите её в постель. Она же не понимает, может приступ случиться и открыться кровотечение, — сказала она мне.

Она часто не понимает, что делает недопустимые вещи, после которых мало что вернуть можно.

Кое-как её уложили. Свежий сын человеческий после необходимых процедур прибыл на поклон к твоей набухшей груди. Они прильнули друг к другу. «Счастье-то какое», — подумал я.

Пока доехал домой, в казарме получили новость о моей радости.

— Братан, поздравляю! Так рад! — звонил знакомый очень известный военкор.

— Блядь, а ты откуда знаешь? Я ж никому не говорил.

— Так твоя супруга пост сделала.

Вот же, думаю, женщина мне досталась. Посты ещё после родов успевает настрочить. Золото, а не жена. Лучшая в мире.

«Я думаю о тебе, просыпаясь.

Я вспоминаю тебя перед сном, закрывая глаза».

Дело было весной, почти сразу после начала этой уже войны.

— Ты где? — прорычала, будто обрушила многотонную плиту на меня через телефон.

— Еду, — ответил.

— Где едешь, уж не в Крыму ли?

Блин, да как узнала? Мы всячески придерживались конспирации. Даже ехали не колонной. Планировали заехать на территории, где идёт война, несколькими машинами. Майор в отставке стал большим человеком на большой земле. Нужно было соблюдать осторожность. А тут она прямо говорит, где я. Чуть ли не с координатами.

— Наушники, — буркнул мне мозг.

— Что наушники? — не понимал я.

— Ты попросил у неё наушники. Они показывают ей, где ты.

Вот так новость, переживает. Не скажу, что я прям этого добивался. Уезжал ведь не при самых лучших и приятных словах с её стороны. А тут наезд, где я.

— Переживает, — сказал я вечному сопровождающему меня товарищу.

— Она тебя на хер послала.

— Ну и фиг с этим. Переживает, а мы тут с тобой в героев играем, не стоит это её переживаний. Снова накосячили, я накосячил, а хотел примириться. Нельзя так с ней.

Мы доехали до бывшей границы, на пропускном пункте никого не пропускали. Только с пропиской на той стороне. Уверения по пути, что всё схвачено, оказались фикцией. Но мы уже тут, и мы хотим пропуск. Был у нас один интересный хохол, из Макеевки. Он в своё время тоже командовал большим подразделением. Потом, как и многие, уехал к Майору. В общем, он пошёл к дежурному, минут десять что-то рассказывал, активно жестикулируя руками время от времени, показывая в нашу сторону. Потом развернулся и двинул назад. На лице была лёгкая улыбка.

— Поехали, — говорит, — навешал на уши, сейчас пропустят. Сказал, что большой человек из Кремля едет.

Проехали наш пункт, второго пункта, того, другого государства, не было. Одни обломки да воспоминания.

И мы помчали. Дорогами не всегда можно было ехать. Заминированы. Мчали по полям, по свежим колеям. Мчать было две причины. Первая — темнело, а ехать порядочно. Вторая, и поглавнее первой, — не все так гладко на самом деле оказалось, как показывали по телевизору. Везде можно было напороться на диверсионные группы. Тогда я впервые увидел масштабы гражданской войны. Сотни обгоревших скелетов почивших в бою машин. Непонятно чьих. Они просто лежали вдоль дорог и ждали, когда за ними приедет похоронная команда. Ещё самолёты. То, что от них осталось. Они лежали, как в кино, где резко исчезло всё — люди и техника, не зная, куда себя деть на пустой земле. И тут они лежали так же вдоль дорог. И тоже чего-то ждали. А может, они с высоты увидели, что земные их братья творят друг с другом, спустились посмотреть поближе и не выдержали увиденного?

Когда село солнце, я уже пребывал в полной уверенности, что мы заблудились и совершенно не знаем, куда ехать. К тому же на пять наших машин, полных людей и гуманитарного груза, оказалось ноль единиц оружия. Мы даже застрелить друг друга не могли в случае крайней необходимости. Мы без толку катались по дорогам, явно сворачивая наугад. Ещё одна догадка, в ведущей машине человек, который всё это придумал, ищет блокпост. Наш желательно. Такой нашёлся, когда уже почти полностью стемнело. Весь бешеный кортеж ввалился на территорию поста. Благо мы ехали в конце, и мы с Юрой притормозили пораньше. В глаза сразу бросились люди. Люди в форме были везде, стояли в огневых точках, и ещё в лесочке рядом. И все не на пикник собрались, а готовы были порешить нас на раз. Если б у кого-нибудь из них не выдержали нервы, мы были бы закопаны в ближайшей яме, и никто сто лет не узнал бы, что с нами произошло. Машины ещё и без номеров, без всяких опознавательных знаков. С включёнными фарами. Кринж полный. Пять минут переговоров, вслед за этим одобрительные приветствия. Люди в лесу, которых вообще мало кто заметил, стали опускать стволы, а я стал понемногу расслаблять сфинктер.

Связь наладили, связное лицо нашли. Ещё немного покатались и заехали на базу под охраной. Впервые за день можно было выдохнуть. Оценив парней на постах быстрым взглядом, решил, что это далеко не срочники и оружие они держат явно не по-уставному. Стало еще спокойнее.

Нас встретил местный Махно. Долго рассказывал, какой он хороший управленец, как у него все схвачено и все подчиняются ему по району. Сразу видно — всё прихватит и в карман положит — глазом не моргнёт. Забегая вперёд, сообщу: через несколько месяцев он уже сидел на яме. Потом орден получил. Потом опять на яму.

— В общем, дорогие друзья, будете спать в тепле и под крышей. У нас тут в городе общага есть. Там уже ждут.

Звучит очень не ободряюще.

— А она под охраной? — спрашиваю я.

— Нет, но все будет тип-топ.

— Ок, а оружие есть? У вас же есть, это видно. Дайте, на обратном пути сдадим. На большой земле оно ни к чему.

— Ой, шо вы, самим не хватает, нет ни единого ствола, — вытянул губы и округлил глаза он.

«Пиздец», — подумал я.

Глянул на Юру, он мысленно ответил: «Точно пиздец».

Завезли нас в реальную общагу. Баба дежурная спросонья, как только расчухалась, откуда мы, включила щиру мову. Принципиально: то ли унизить, то ли собственную гордость показать. Недолго думая, я отвесил ещё более щирой мовой пару комплиментов с намёком, чтоб не выёживалась, и разговор чуть наладился. Реально заселили на пол-этажа, из средств безопасности — крючок на дверях. Все начали укладываться и искать сухпай. Жрать хотелось — жуть. Совершенно случайно предполагая возможное развитие событий, у меня с Юрой оказалась газовая горелка и суточный паек. Довольно хорошая донская уха. Майора покормили и сами хорошо перекусили. Появилась очередь к горелке.

«Блядь, куда вы все ехали?» — думал я про себя, уступая место у огня. Юра прилёг рядом, головой ко мне, нервно дёргая лицом. Он был вот-вот готов взорваться от всего пиздеца происходящего. Полтора десятка москалей посреди вражеской территории, где им никто не рад. Что б по телеку ни говорили, люди на месте по большей части относились или «без особой любви», или явно агрессивно. Мамочки ни в какую не брали игрушки детям, которые мы привезли с собой и пытались раздавать в качестве гуманитарки. Новые совсем игрушки. Хлеб бесплатно раздавали — и тут очередь не стояла. Понятно, что многие были просто запуганы. В общем, заметил я нож у Юры. Такой кривой, старый кухонный, который столько раз точили, сколько не каждую портовую шлюху пользовали. На мой слегка насмешливый, но при этом определённо одобрительный взгляд пробубнил:

— На кухне взял. Утром верну. Если что, я хоть сам себя зарежу. Но живым не дамся.

Я покряхтел, залез сам под подушку. Достал свой штык-нож и пошёл в коридор посмотреть, хватило ли ума у организатора поездки хоть какой-то пост выставить.

Хватило. Ещё и парень вполне нормальный, уже проверенный с четырнадцатого года, вызвался.

— Чё сидишь? — спрашиваю.

— Наряд вне очереди, — усмехаясь, ответил он.

— Блин, у тебя хоть нож есть? Ты что будешь делать, за шею кусать, если что произойдёт?

Он хитро посмотрел на меня, тихонечко достал гранату из кармана. Легче мне не стало. Но он умудрился стащить хоть что-то.

Дал ему нож до утра.

Он, кстати, тот ещё проныра был, этот наш постовой. В своё время, в самом начале многострадальных событий, в далёком четырнадцатом году, умудрился стать мэром одного крупного города, названия не помню, но точно в честь учителя. Или доктора ЛОРа, не помню точно как. Так вот, пробыл он мэром порядка месяца, выгнали за то, что катался по городу на отжатых машинах под наркотой или пьяный, на виду у всех.

Потом, после событий, описанных здесь, тоже весёлые истории были. Одна продавщица продуктового магазина в небольшом селе, что рядом с городом, который наша армия штурмовала, рассказала чудную историю. Она после этого долго в шоке была. В общем, к ней в магазин наш постовой забежал и без приветствий, без предисловий, начал из морозилки доставать пельмени и другую всячину замороженную и в пакет скидывать. А потом засунул в пакет кисть. Человеческую кисть. И убежал, что-то крича. Но через время, уж не знаю дни или часы, вернулся и рассказал, что товарищу руку ту самую оторвало, он её охладил продуктами из морозилки, а потом её в госпитале пришили. А вернулся за товар расплатиться.

Лёг с ясной мыслью, что, если кому-нибудь взбредёт в голову нам сделать плохо, всех убьют на месте. Других вариантов нет. Поэтому и переживать не стоит. Утром нужно кофе сварить.

Наутро чудесное приключение продолжилось не менее чудесным образом. Мы с Юрой ехали молча. Нечего было первое время и обсуждать, настолько в ахере мы были, и попутно благодарили Бога, что не только живы, но и целы. Значит, так. Степь. Почти без деревьев. Прямая дорога. Через каждые метров сто справа и слева стоят по бойцу. Как только любой транспорт подъезжал, все вскакивали и целились в поле.

— Мы как японские императоры с тобой, Юр. В Японии после победы над ними у солдат спрашивали, как выглядит их император. А они отвечали: «Не знаем, мол». «Как так не знаете, вы же его охраняли?». А те и говорят: «Так, как только он приближался, мы обязаны были отвернуться!»

Так и у нас получилось. Постепенно находили штаб-квартиры этих солдат. Это оказались мобилизованные из нашей милой республики, которые приютились кто где, то в здании магазина вдоль дороги, то прямо на территории бывшей на тот момент уже заправки, то просто в походной армейской палатке, установленной прямо у дороги. Постепенно разгружали и облегчали машины с гуманитаркой, к обеду в каждой из наших машин оказалось по паре гранат и несколько одноразовых гранатомётов. Сюр как он есть. И ещё. У доброй трети мобилизованных были винтовки Мосина. В итоге подъехали к Херсону. Вторые сутки без связи. На въездном блокпосту ребята сказали:

— Куда едете? В центр? В общем, так. Всем известно, что город наш. Но он не наш. Через пару километров будет кольцо. Вы поймёте. Там целая армия росгвардейцев и ещё каких-то войск. Там совсем безопасно. Но потом вы сами с усами. Вам никто не поможет.

Ну и ладно, поехали. Кольцо и правда оказалось нафаршировано людьми с оружием и беженцами. Куча бронетехники. Мы проскочили не останавливаясь, уже неся на стёклах машин большие буквы Z.

Подъехали к областной администрации. Остановились на окраине площади, что прилегала к зданию. Вышли, потягиваясь. Сюр продолжался. Местные стояли в очередях за хлебом, в лавки и к банкоматам. Они могли получить деньги противника, когда это уже была наша территория, ещё какое-то время. Молодые люди, проходя через дорогу, не стесняясь, посылали нас нахуй и тыкали нам средние пальцы. Они все реально ничего не боялись. А стела у администрации всё так же, как и при прошлой власти, была обнесена фотографиями погибших в противостоянии с нами. Со всеми вытекающими атрибутами из разряда вышиванок и флагов. Некоторые из нас были в напряжённой тревоге, разглядывая всю эту картину Репина под названием «Приплыли». Только Мазай ходил и дурацки улыбался. Кажется, именно в эту поездку мы и познакомились. От Мазая у него мало что было тогда, борода и та бородой называться могла лишь с двойной кавычкой. Так, три волосины на два сантиметра. Вечно весёлый, аж бесил частенько и выводил из себя многих, не знающих его характера.

— Кофе хочу.

— И я, — сказал Юра, — о, кафешечка. Пойду возьму.

Нахватал заказов и пошёл. Через миг после того, как он скрылся в дверях, я вспомнил, что все запасы местной валюты у меня. Полез в сумку, предполагая, что за рубли ему не продадут. Попутно присматриваясь, где стоят наши подразделения. Они оказались метрах в ста, за ёлочками спрятались. Смотрели на нас и думали, что это за идиоты припёрлись. Нас тут никто не ждал.

Юре кофе не продали. Он вышел и шёл с уже не таким радостным лицом, как пять минут назад. На голову выше меня и порядком шире меня плечами, он подошёл и тихо сказал:

— Я туда обратно сам не пойду. Там полный зал людей. Все что-то галдят, кушают. Телевизоры смотрят. У стойки понимаю, что забыл взять местные деньги, и спрашиваю: «А за рубли продадите?» И вот в этот миг повисла такая тишина и нервозность, что ножом можно резать воздух. Я только в книжках читал про такое, а тут спиной почувствовал. Даже мухи зависли неподвижно и смотрели на меня.

Такие дела. Послал с ним ещё человека, и ещё одного, чтоб в дверях стоял и видел и тех, кто внутри, и меня. Сам встал так, чтоб и вооружённых наших людей видеть, и в случае чего позвать на помощь.

Самый вкусный кофе был. Только у жены вкуснее, когда она в постель мне приносила.

К вечеру здравый смысл у всех восстановился, все поняли полное фиаско затеи. Нас никто не принял. Благо хоть гуманитарку развезли парням.

К вечеру были в Крыму у друга в гостинице. Хороший человек. Лет на пятнадцать старше, а в голове такой же молодой стояк, как и у меня. Вообще безбашенный. Три книги про родной город написал. Может, и больше уже. У него самая уютная гостишка из всех, которые я видел. А балкон, вы бы видели его балкон. Там небольшую свадьбу можно играть и любоваться одним из самых древних городов России. Сам поехал вначале ополченцем, потом снова, уже при новой войне, на контракт. Никогда с однополчан денег не брал, да и сейчас вроде не берёт. Имя ещё такое у него, княжеское, и поступки такие же.

Кстати о Юре. Здоровый детина, умудрился жениться и родить первого ребёнка, ещё будучи со своей избранницей в студентах. Днём учился, после обеда работал. На пожарника учился, так что, как понимаете, даже когда выучился и начал тем самым пожарником работать, денег всё равно не хватало катастрофически. Работал в пожарной инспекции, да ещё и был честным инспектором, так что жили так себе, небогато. Жена, с ребёнком на руках, часто сидела у него в кабинете и помогала делать документы. Притащили в кабинет диван и, по сути, жили на работе главы семейства. Всё изменила война восьмого августа. Будучи в отпуске или на длинных выходных, не суть, решился Юра поехать помогать мирным людям хоть как-то. На подработках он успел набить себе руку в строительстве и неплохо в этом разбирался. Поехал и застрял там, а на работе бюрократическим чиновникам всё хотелось видеть его в кабинете. В общем, закончилась карьера спасателя по профессии и началась с того момента у него профессия спасателя по призванию. И стройке больше времени уделять получилось, и денег зарабатывать соответственно. С моментом событий на востоке тогдашней Украины он уже крепко стоял на ногах и мог позволить в баре любого заведения виски подороже. Но Донбасс затягивал всё больше и больше. Он умудрялся ездить на полуразвалившемся микроавтобусе за триста тысяч, при этом восстанавливать храм в одной из деревушек ДНР за три миллиона. А как война началась совсем настоящая, так и вовсе ради спасения людей забросил свою работу, остатки передал на плечи своей хрупкой, но стальной супруги, а сам куда похуже, где людям совсем плохо. Такой дурной на голову человек.

Ещё через день заехали в одну из новых республик. К утру уже грузились новой гуманитаркой. Там как раз один большой портовый город пытались освободить. По плану за два часа должны были центр захватить. Но через пару недель до центра было ещё полпути. Доехали по знакам. Больше я не доверялся никому в плане своей безопасности. Один добрый командир одного известного батальона по моей просьбе дал вооружённое сопровождение.

Доехали до крайней точки, куда можно добраться и остаться целым. Стали искать главного. Мы с Юрой решительно собирались посмотреть, что же на самом деле происходит в городе.

Он приехал минут через пятнадцать.

— У меня машины нет. Можете на складе разгрузить.

— Извини, командир, но мы так не работаем. Без обид. На склад любой дурак может. Мы привезли и доставим до адресата на месте. Сам и покажешь, кому нужнее.

Он пристально посмотрел. Отдал команду нанести на бусик опознавательные знаки со словами:

— Только ж вернулся, спецы подходят и говорят, что снайпера передали. Видят неизвестный автомобиль. Без опознавательных знаков. В таких ситуациях не думают. Сразу обнуляют. Сегодня мне повезло — кто-то вспомнил, что я езжу на такой машине, и успел крикнуть в рацию. И получили ответ, что хорошо, везунчик. Снайпера-то уже начали отрабатывать, просто промазали пару раз. Так что сейчас гуашью нарисуем вам значки.

Наши уже слетели, пока ехали из Крыма.

Поехали, значит, мы. В одном из дворов не выдержал и достал телефон. Снял и про себя сказал, что это грёбаный пиздец. Потом вечером пересматривал. Нет, не про себя. Прям очень вслух. Шла постоянная пальба. Дома превратились в непонятной формы угли. Всюду запах трупной гнили и пожарищ. У одного из подвалов, где скрылись люди, между мной и Юрой пролетел шальной осколок. Или пуля на излёте. Кто его знает. Но я услышал и быстро сдал назад. Редкие люди на улицах смотрелись страшно, как в американском кино про зомби. Люди с тёмным взглядом. Как будто прокажённые. В одном дворе, ища кому отдать гуманитарку, наткнулись на двух военных у подъезда жилого дома. На военных они походили отчасти. Местами камуфляж, местами куски гражданской одежды. Один просто стоит, другой, оперевшись ногой на лавочку у подъезда, рядом пару открытых бутылей солёных огурцов и еще какой-то еды, не торопясь, планомерно и размеренно запихивает патроны в магазин. На наш вопрос лишь приостановили движения и поворотили головы в нашу сторону с абсолютно пустым взглядом. Всюду разбитый город, грохот и звуки войны, и эти двое, смотрящие на нас серыми глазами. И мы. Мы тоже замерли. Что-то повисло в воздухе, и мне резко захотелось свалить отсюда.

— Нет никого из командования или администрации поблизости? Нет? А, ну ладно, пойдём в другом месте поищем, — бормотнул я и потянул Юру за рукав.

— Давай свалим от них подальше, пока пулю не получили в спину, — буркнул я ему.

— Согласен полностью, — с таким же бледным лицом ответил Юра.

Ищут воду, еду, укрытие. Многие потеряли всех близких и ходили, искали смерти. Это было легко сделать. Отступающая сторона расстреливала всех, кто живой. Возраст не важен совершенно. Подтверждением были десятки и сотни гражданских изувеченных машин. Всюду следы крови и боли. И ещё слёзы. Слёзы на глазах у людей, когда им приносили помощь. Они вылезали из нор своих на нюх, чувствовали чужаков, нас, которые к ним приехали и что-то привезли.

Немного помогло, и спустя десяток попыток примирения с моей стороны, ты снова вернула в сети мою фамилию. Мы вместе познавали новое, с риском для жизни помогали людям, катались под обстрелами и трахались.

На следующую поездку получилось пробить новый полуосвобождённый город. Мой старый товарищ с того самого спецназа, где проходка нужна была. Он сдал её через неделю от меня. Вообще знал я его с самого начала. Он из центра России приехал помогать, с одним рюкзачком. Так и остался. Просто поменял один спецназ на другой, осел в одном городе. Я по прошествии всех испытаний понимаю: правильно сделал, что согласился на переезд в Донецк, а потом и в другие города. Остановка и однообразие будет означать для меня унылую диванную смерть.

Так вот, я с ним списался, попросил сопровождение и экскурсию по войне. Туда, куда никого не пускают. Чтоб именитого гостя, что был в кортеже, удовлетворить. Он муж одной знаменитой певицы цыганской и сам поэт. Конечно, это прикрытие — гость. Всё делалось для себя, насытить наркоманскую тягу к риску, и для жены. Всё для неё. Даже тяга к риску тоже для неё.

Мы приехали, я его не видел шесть лет. Жена смотрела на разруху с удивлением, слушала близкий бой на соседней улице с интересом, но без страха. Её лёгкая и яркая натура никогда не боялась. Один раз много позже дёрнулась. Мы проезжали мимо кладбища, окна открыты и прям оттуда, из окна и со стороны кладбища, совсем рядом, отработал миномёт. Это было неожиданно, а она расслаблена. И она испугалась. Но это потом, а сейчас она вбирала в себя новое, непостижимое для нормального человека, удивительно красивое. Война. Ходила в любимом спортивном костюме, поверх него — броник. Ходила, делала фото войны и себя. Потом все накопленные эмоции новыми флюидами и звуками вырывались в постелях гостиниц, куда после выездов возвращались переночевать.

Парням привезли новое оборудование, которое они просили. Ей было интересно нарушать правила, и я дал это право, и она сама перетащила эти тепловизионные прицелы через границу. Парни радовались. Отвезли нас в самый центр города, это был условный фронт. Там сняли интервью и уехали. Так и жили потом. Новый город, интервью. Лезли в смерть, в горе людей, пытаясь помочь им.

Так однажды хотели попасть в одну деревню. Её только освободили с боем и сам бой переместился в соседний населённый пункт. Рядом, в общем. Мы заехали к разведчикам местным. Юра пошёл договариваться о сопровождении. Мы остались отдохнуть, жена задремала. Как котёнок скрутилась клубочком под солнышком и тихо сопела.

— Араб? Какой Араб? Уж не был ли он зимой такого-то года в одной длинной, но пустой деревушке? — кто-то спрашивал у Юры. Это был на тот момент командир разведки, как оказалось.

— Был вроде, пойдём, покажу.

Они подошли, я уже вышел из машины, стоял и напрягал зрение, чтобы узнать идущего человека. Признаться, я его так и не узнал, а он меня помнил. Прямо все детали, говорит, вместе ходили в бой. Ну что ж, там много людей было, всех не упомнишь.

— Свои черти, дай им сопровождение и пусть едут куда хотят, — сказал он в сторону.

— Но там же постоянно птички летают, артиллерия бьёт. Убьют.

— Американец, поедешь? — спросил командир бойца.

— Поеду, — ответил улыбчивый добряк.

— Вас убить могут? — уже нам.

— И что? — ответили мы.

Командир снова своему помощнику:

— Вот видишь, всем похуй. Им похуй, что их убьют. Мне похуй. Всем похуй. Пусть едут.

Пусть едут. И поехали. По пути, в деревне, немного ближе, чем нам надо, нас снова пытались вразумить уже другие, более агрессивно, но это всегда бесполезно. Мы доехали, нашли нужный нам двор. Или сами выбрали. В общем, разгрузились. И умчали. Через день повторили набег свой, но хозяйка уже криком кричала, что не пустит. Сопротивлялась, потом разговорилась. Как только мы в прошлый раз привезли продукты, как люди сразу к ней потянулись, к её двору. И не прошло и десяти минут, а уже приличная толпа встала за помощью. К этой толпе присоединились мины, начинённые маленькими гвоздиками. Это противник спалил сбор гражданских людей и отработал, заведомо зная, что военных там нет. Глянул под ноги, а и правда. Вся земля усеяна маленькими смертями. Будто маленькие стрелы для игрушечных солдатиков. Успокоили её. Потом ещё много раз приезжали.

Американец и вправду оказался добряком, и весёлым. На удивление моё развитым не по свойству своего дела. Очень интересно общаться с ним было. Мы сняли несколько интервью с ним, где он весело ржал то над мобилизованными, то над собой. Клёвый, в общем. И семьями почти сдружились. А потом, жена где-то была, в Москве кажется, прислала сообщение:

— Американец погиб, — я был на заправке как раз, словил вай-фай. Мы с Юрой собирались очередных туристов отвезти пощекотать нервы. Меня прибило. Молча пошёл и купил бутылку коньяку. Тогда ещё продавали на заправках. Отпил и только после смог передать эту весть Юре. Юра тоже обмяк. На складе заметил, что он в стороне кому-то рассказывал про Американца и рыдал. Здоровяк ревел, вот так.

— Что ревёшь, нужно работать, — грубо наехал я.

— Вот же ты чёрствый, — ответил он.

Чёрствый. Черствости хватило уйти за ворота, чтоб самому разрыдаться.

Встали пораньше. Канонада началась ещё до рассвета, вместо будильника. Вчерашняя усталость обеспечила крепкий сон, хотя и тот перемежался дебильными видениями. Вечно в погоне и поисках. Сначала вижу кого-то, улыбающегося. Потом куда-то он уходит или уезжает, и я иду или еду следом. И никогда не догоняю. Хрень полная. В общем, проснулся не в самом хорошем настроении, что не помешало умыться салфетками, постоять под деревом, пожелать всем мира и добра. Ей в первую очередь. Она мне детей родила, осталась одна на хозяйстве и воспитании детей. Кто ж ей сейчас поможет?

Собрались по-быстрому, кое-какую снедь в рюкзак, воды. Снова канатный перевал. Солнце светит ярко, весь лес просвечивает насквозь. Мелкой растительности нет, зачастую выжженная земля да огарки деревьев. Найти три рядом стоящих целых дерева — большая удача.

Лопату в зубы и давай по очереди. Двое копают, третий выкидывает. Почва дубовая, руки ноют, спина ноет, всё ноет, а копать нужно.

— Не спорь со мной, я сегодня не в духе проснулся, — буркнул, улыбаясь, в сторону Мазая.

— По этому поводу анекдот вспомнил. Женился грузин на хохлушке. Стоит, инструктирует: эсли я так пришёл и кепка — вот так, то значит хорошее настроение и беседа будет, и любоф. А если на лоб кепка, то всё, злой значит, и хана тебе.

А жена и отвечает: значит, слушай, если ты придёшь и руки у меня на груди — значит, и разговоры у тебя будут, и еда, и любовь. А если руки в бок, то мне пофиг, где у тебя кепка!

— Смешно. Они такие. Лучшие жёны. Причём хохлушками тут все становятся, стоит пару лет пожить. И красивее, и ласковее, и вкуснее.

— Да, земля тут такая, — добавил Мазай и продолжил: — Вот ещё. Приходит хохол домой, а его жена с кем-то кувыркается. Поднимает жена голову и говорит: Мыколо, цэ ты? А тут тогда хто? Ой, я така затуркана, така затуркана!

— Тут, пожалуй, другое слово должно быть, объясняющее, какая она.

— Да, но образование не позволяет, — парировал Мазай, — даже два, высших.

— Ишь ты, а кто ж ты по образованию?

— Очно юрист, второе заочно, социолог. Оба с красным дипломом. Второе, между прочим, МГУ. Нас как-то пару человек Гельевич пропихнул на бесплатную заочку.

— Вот я и гляжу, куда тебя два образования завели, — загоготал я, слушая, как скрипит спина Мазая.

Несколько часов работы на природе вызывает нехилый аппетит. Армейские крекеры и те становятся деликатесом. Поели и снова за работу. Рация затрещала, кто-то кого-то вызывает.

— На приёме, — прозвучало в ответ.

— Водопоя больше нет.

Тишина.

— Водопоя больше нет, как принял?

— Плюс, — с некоторой паузой прозвучало в ответ.

Ну вот так. Даже звери не трогают друг друга на водопое. Но люди не звери. Зачастую страшнее.

— Нет водопоя, и что? Ручей перестал течь? — пробубнил я.

— Наберём выше по течению, и всё. Тоже проблема. Мы вон как-то раз десять дней без воды просидели. Иней собирали и салфетки влажные во рту держали. Хоть какая-то влага, — тоже пробурчал Мазай.

Малой кряхтя выбрасывал землю из будущего блиндажа.

Мало-помалу, а после двенадцати дня закончили слой. Чернозём уже плавно переходил в глину, твёрдости довольно внушительной. Пот ручьём. Кажется, уже и троих мало на одну лопату. Не успеваешь отдохнуть.

— Приём, приём, — затрещала рация.

— Слушаю внимательно, — прозвучало в ответ.

— У нас триста, Медведь. Сброс, в ногу.

— Принял, медик нужен?

— Нет, сами обработали, выходим.

Медведь, это шустрый малый, именно он вёл группу, где был и я в самый первый день. Теперь и он раньше времени домой. В больницу в смысле. Может, и миллион получит. Тоже хорошо. Лишь бы дошёл.

А мы дальше рыть новый домик. С женой всегда хотели домик. Свой. Видать, это у меня тренировка. Отрой маленький, потом и побольше построишь.

— Кто идёт? — сегодня уже я грозным голосом в кусты на хруст закричал.

— Это я, — прокричал уже знакомый голос Лешего, — всё копаете?

— Копаем, — ответил ему, — ты товарища нашёл?

— Нашёл вчера. Иду, попробую достать, — ответил десантник и пошёл дальше ломать кустарники, скрываясь из виду.

— Благое дело. Береги себя.

Вообще раненые на этом участке появляются каждый день. Много подразделений стоит. Всех в принципе не запоминаешь. Вчера вон тоже, совсем забыл рассказать, боец из наших получил ранение в ногу в районе паха. Панику подняли, не могли кровь остановить долго. Но потом ничего, справились, перетянули.

Вот ещё, кажется, тоже забыл. По дороге жизни, где мы заходили, через пару дней после парня, которому голову оторвало, в том же районе миной убило ещё одного, другого сильно ранило. Он скончался, позже, пока несли. Такие дела.

Мысль который день мелькает. Ведь каждый мавик и тому подобное нехилых денег стоят. Камикадзе сильно дешевле, но тоже деньги. В небе такое авиасообщение, что Лондонский аэропорт обзавидоваться может. Какое баснословное количество денег и ресурсов брошено, чтобы люди одной крови истребляли друг друга. С ума сойти.

Почти закончили. Чуть больше, чем на час нас сегодня затормозили дроны в небе, висели прям над нами. Подолгу. Один улетает, другой через пару минут на смену. А так у нас норм всё. Пока, по крайней мере.

— Я пошёл, вы заканчивайте и догоняйте, — решил я, глядя на закатное солнце, которое насквозь просвечивало редкий лес, — и меньше группа, и помыться успею нормально.

— Чай нам приготовь тогда, — попросил Мазай.

— Не буду готовить, остынет. Да и воды, скорей всего, нет. Если нет, то это не дело, пойду схожу тогда, посмотрю заодно, что там случилось с водопоем. Покричу по рации «Пошёл на пять». С пятишкой то есть.

— Договорились.

Потихонечку, помаленечку, от дерева до дерева проскочил и лес и канатку. Дошёл до нашего блинчика, спрашиваю у соседей:

— Еду приносили?

— Нет, вот кусочек сальца есть, будешь?

— Без ребят не буду.

— У нас тут проблема похуже, воды-то нету.

Да, без еды ещё можно, без воды работать, да и просто существовать херовато. Помылся пораньше, называется.

— Пойду за водой, может, за полдня что-нибудь изменилось там. Крикни Мазаю по рации…

Ну и пошёл. По пути понял, почему мне легко, без приключений, удалось пройти от места копки до блиндажа. Оказалось, что все дроны района летели в сторону водопоя. Много деревьев по пути пообнимал в этот раз, чтоб меня не заметили. И ещё увидел новые лампочки валяющиеся, чтоб пальчики на наших, моих ногах поотрывало. Кинул с беспилотников наш бедный противник. И ещё следы прямо на тропе от сбросов. На подходе слышу — а где-то рядом вода херачит не по-детски. Прямо шум реки. Ближе подбегаю, так и есть — целый селевой поток красно-коричневой жижи. На весь соседний овраг непонятно откуда и непонятно куда. Река Смородина поменяла своё русло, и снова неясно, по какую сторону мы находимся, среди мёртвых я или среди живых. Калинов мост не виден, так хоть бы сгонял на другую сторону уточнить. «Интересно, дамбу, что ли, где-то грохнули?» — попытался вернуть себя в реальность хоть на чуть. Настроение упало, а пить-то хочется. Такой объем воды идёт, что наш родничок точно смыло. Стала Катунь настоящая с такими же порогами, извивами, громом и шумом. Дойду, думаю, гляну всё же. А вдруг. И побежал насколько сил хватало. На подходе смотрю, боец идёт из минки, пару бутылок тащит воды мутноватой, но всё чище, чем в реке. Теперь можно смело рекой называть. Река действительно не только смыла наш родник, но подняла уровень оранжево-африканской воды на пару метров. Узнал, где и как он набрал, пошёл по направлению. Куча бойцов сидят у реки, некоторые с тюремными наколками на руках. Улыбчивых нет. В пыли. То ли с передка, то ли, скорее всего, туда направляются. Угрюмые и уставшие на вид. Так бывает, что перед чем-то сложным, зная насколько будущий миг будет тяжёл, ты несёшь на лице отпечатки будущей усталости, поэтому и не понятно, устал ты уже или только готовишься. И пара человек у самого берега. Присмотрелся и ахнул. Вот же везде русские люди выход найдут. Голь на выдумки хитра! В полуметре от реки небольшие колодцы вырыли, квадратного сечения по размеру лопатки сапёрной. Вода из речки фильтруется через саму матушку-землю до более пристойного вида. Хоть мутной и остаётся, но всё ж не коричневая. Русские и из реки мёртвых пить научились. Присел в очереди, спрашиваю у ближайшего.

— А что, пили уже? Живые остались? — спрашиваю, глядя, как один немолодых лет боец прям из колодца пьёт.

— Да приносили вчера уже такую, чай варили, вот, сижу. Нормально всё. Этому уже пятьдесят шестой годок. Его уже ничего не возьмёт.

Это немного успокоило. Ничего, таблеток накидаем, прокипятим подольше. Выхода другого нет.

— Так это со вчера?

— Ага, трубы выше продырявили или взорвали. Там, выше немного, ещё вода чистая. А тут уже вот.

— Так это канал взорвали «Северский Донец-Донбасс»?

— Чё?

— Ничё, спасибо.

Набрал три баклашечки маленьким черпачком. Взвалил на плечи свой груз. Как-то тяжело. Всего пятнадцать литров, а сегодня давит плечи посильнее. Пошёл назад. Так же прячась от жужжащих бестий. Реально до хрена. В лесочке завис минут на тридцать по пути, хотя обычно весь путь занимает не более сорока минут с перекуром и умыванием. То прямо надо мной зависнет, ищет, тропки-то лесные всем известны, то камикадзе летит. Его тоже лучше лишний раз не нервировать. Вот стою под висящей птицей и наблюдаю картину: летит ещё одна, воет, что стервозная ведьма. Неприятный звук очень. Пролетает надо мной, потом над оврагом, поворачивает вдоль посадки на другом краю балки. А там, я знаю, как раз ребята живут из минки. И тут у неё под пузом китайский новый год начинается. Искры вниз так и сыплются. А оно ж ещё и смеркается, что усиливает картину происходящего. И вот пошла эта дрянь, что Жар-птица над посадкой и везде свои жала сыплет, поджечь пытается. А там сразу крик, гам. Потом гляжу, а не дрон это вовсе, а сама Жар-птица летит, кричит, пламя сыплет. Успела пройти над посадкой и развернуться, пока люди сориентировались и начали палить в неё. Та же завершила свой манёвр, скинула все до последней искры, куда надо, и спокойненько улетела, как ни в чем не бывало. Будто сказка ополчилась на живых. А мой дрон как висел надо мной, так и висит. Если это дрон, конечно. Покурить я успел, тихонечко прикрываясь рукой и листвой. А он висит.

— Вали уже, — говорю ему. Совсем темнеет. Уже даже дальше по тропе смотрю не идёт ли за мной Мазай, ибо долго у меня за водой сходить получилось.

Ещё пару минут и этот свинтил, и я побрёл. Ноша тяжела, но приятна.

— Мазай, моетесь, что ль? Салфетками распахлись, — спросил я на подходе к нашему блинчику.

— Ты меня волноваться заставил.

— Понимаю. Доставай таблетки. Вода пить будем.

— Закончились.

— В рюкзаке моем ещё набор, в нижнем отделе, — говорю.

Достали, засыпали в одну пятишку по полной и поставили отстаиваться. Во вторую остатки и на газ сразу. Чаем обмоем это дело. Рация снова затрещала от переговоров соседей.

— Приём, приём. Тут у нас минковский трёхсотый, тяжёлый. Ему б капельницу поставить, а то их медик двести.

Весь разговор, что пробился в эфир.

— Теперь ты готовь чай, я мыться, — сказал Мазаю и полез в нашу норку принимать душ. Лепота.

В общем и целом на момент написания этих строк, прошёл уж час после пары кружек чая. Ещё треть банки с килькой в томате досталась. Вкусная. И полкуска хлеба с мёдом. Чем богаты — тому рады. И этого могло не быть. Поделился с Мазаем конфетой, что он вчера раздавал. Так и день закончился. Живы-здоровы, слава Богу. Сейчас помолюсь и спать. Утром на связь нужно. И за мешками. И воды б нормальной хоть пятишечку. И накат уже делать на нашем новом домике. А там и новоселье можно справлять.

Как ты там, моя жена? Как ты там, Наденька? У меня все хорошо, не переживай.

Но вопрос из головы не выходит…

— Мазай? — повернулся к бородатому я.

— Чего у тебя? — ответил он, как бы спросонья, голосом таким сонным и уставшим, а глаза, как детские перед интересной историей, так и горят.

— А ты не думал, что сказки на самом деле и впрямь не то чтобы чистая выдумка, а существуют, только прячутся. А сейчас мы реально влезли на чужую территорию, если можно так выразиться, и всё, что считали сказочной выдумкой, стало нашей реальностью? И сама сказка не рада нашему прибытию и борется с нами? А?

— Спи уж, — всё, что он ответил мне, при этом голос тих, будто засыпает, а глаза огнём горят и ухмыляется. И больше ничего не ответил.

«Надо бы за ним присмотреть, — подумал я, засыпая, — шибко он странный. Как я раньше этого не замечал? Или опять почудилось и пора отдохнуть? Совсем уж крыша поехала. Сказки всякие…»

— Сань, ты тут, на территории?

— Здоров, да, — ответил я наждачному голосу Юры.

— Помоги, есть больница одна, в городе, что ещё не полностью зачистили. Проблема там. Люди мрут, как мухи, только оттого, что их не успевают эвакуировать. Колёса я достал. Отвезти не на чем. Все машины на ремонте.

— Ага, мчу уже, — ответил без особой радости я. Взял броник, квадрокоптер, бутылку виски и поехал.

Про алкоголь стоит сказать отдельно. Тогда это были разные страны — Россия и выкидыши. По-другому и не скажешь. Соответственно и все сопутствующие атрибуты тоже. Граница, таможня, паспорта разные. Ну и дьюти-фри. Он, родимый, больше всего и радовал. Нормальных сигарет не найти на территориях выкидышей, да и алкоголь весь дебальцевского розлива. Какая б этикетка на таре ни была наклеена. Майор даже сам как-то в сигаретном ларьке прифигел:

— Что? «Мальборо» по двадцать пять рублей?

И даже купил он то ли «Мальборо», то ли «Парламент» местный. К середине сигареты чуть не умер от кашля и тошноты. Гадость редкостная.

Ну вот, о чем я. Дьюти-фри являлся эдаким последним шансом на пути странника, забывшего про важные составляющие своего бытия. Я всегда заходил по пути туда. Брал пару бутылок вискаря или коньяка. Что ярче подмигивало. Отъехав пару шагов от таможни, можно приступать к первому шагу другой жизни д’Артаньяна — пригубить бутылку и закурить. Я чувствовал себя в потоке происходящего и не переживал. За рулём всегда уверенно доезжаю до любой точки в любом состоянии. Одинокий ковбой на старой кляче.

Заехал за Юрой, загрузились и поехали в новое место. С той стороны, откуда мы наступали, город сильно пострадал. Дорога вся усыпана металлом и иметь только для себя минимум две запаски стало правилом жизни. Всегда, при любых условиях очередного путешествия, не важно, что или кого везёшь. Первое, что ты должен увидеть, открывая багажник — это запаска с инструментом и ремкомплект для мелких пробоев. Ну и насос, куда ж без него. Окна в таких местах лично я держу приоткрытыми. Чтоб успеть услышать тот самый шелестящий звук. Ну или звук пули, что уже было в портовом городе. За одной пулей может и другая последовать.

Больница, куда ехали, — громкое название. Конечно, до войны это был целый комплекс зданий. Медгородок. Там были все возможные отделения и необходимые службы. Занимал этот городок приличную часть города. С широкими проездами. На момент нашего прибытия туда от десятка зданий, пригодных к медицинской эксплуатации, остался лишь то ли второй, то ли третий этаж в единственном сооружении. Причём на первом этаже было всё очень печально, включая обрушенные местами перекрытия. Пока Юра искал хоть кого-то из живого и, самое главное, мыслящего персонала, я подумал: «Подниму птичку, сниму пару кадров товарищам из знакомого СМИ. Не успеют засечь и отработать». Сказано — сделано. Через минуты две наблюдал уже картину апокалипсиса с высоты около ста метров. На трёх из четырёх сторон света вокруг города были сплошные пожарища и свежие грибки разрывов. Били, судя и по картинке с квадрокоптера, и на слух, беспрерывно по городу, уже занятому нашими войсками. И самый важный момент — били беспорядочно. Просто нанести максимальный урон как самому городу, так и всем живым существам, находящимся внутри развалин. Мои расчёты, или всего лишь надежды, подвели меня в этот раз. Только два раза провернул коптер вокруг своей оси, как его засекли всё же. Факир на мгновение затуманил мой разум своей игрой на адской флейте.

— Что стоишь, идиот? — мой старый друг в голове напомнил о себе.

— Чё это стою, лежу, видишь? Странный асфальт посреди войны — ни ямки, ни выдолбоины. Идеально, сука, ровный асфальт, нет никакой ямки, хоть нос пониже спрятать.

Распластавшись у машины, наблюдал в экран, как я смешно лежу и куда прилетело. В соседнее здание, явно не миномёт, что-то покрупнее. Могло и осколками на таком расстоянии прибить.

Пора, кажется, сматывать удочки. Нажимаю на автоматическую посадку устройства. Предательски долго. Прилетает поближе. С соседнего дерева на меня сыплются ветки, срезанные осколками.

— Саня, Сань, брось всё на хер, уходи оттуда, — из развалин больницы подал голос Юра, но тут же вокруг него россыпь метала ударила в стену, и он спрятался в утробу мёртвого дома. Я же дождался квадрокоптера и очередного взрыва, встал и пошёл в укрытие. Пока шёл, подумал только об одном — машину бы убрать. Вдруг повредят. Мозг уже снова ушёл далеко с новым своим другом. Друг у него, попадался пару раз на глаза, имел странный придурковатый вид, в странной оборванной одежде и у него явно под тряпьём что-то торчало в районе спины, вроде крыльев. Порой они спорили. Я только слышал обрывки фраз. Этот в тряпье кричал: «надоел, время ему», а Мозг упрямо держал за рукав и спокойно отвечал: «нет, потерпи ещё чутка».

Утро с быстрой молитвы, без чая и в путь. Добежали чуть более чем за час. Периодически обсуждая что-то. Взяли с собой пятишку вчерашней воды с армейскими таблетками для сырой воды и активированным углем внутри.

Связь. Шеф. Милая. Милая злится, звоню ей. Слышу родной голос, который всё равно рычит на меня через тысячу километров. Рычит и спрашивает — ты рассказ прислал? Сейчас пришлю, как дети? Мне нужно бежать, любимая. Обнимаю тебя. Крепко. Никто тебя так никогда не обнимет.

Аватарка в телеграме с подаренными мною серьгами и кулоном с чёрными кошечками. Так и написал ей — милые кошечки милой кошечке.

Прости, дорогая, за грубости.

Рассказ послал. И ей, и шефу.

С шефом не договорил. Электричество кончилось. Вообще, кроме связи, у этих добрых людей ничего не было. И воду им несли. Разве что тоник был. Ну типа как на заправке добавки в кофе или чай. В общем, на принесённой нами воде залили нам по чашке кофе с этой штукой в придачу. Мало что такого вкусного последние дни пил. И ел тоже.

— Помчали на штаб, тут за углом, — говорю Мазаю.

— Так они сказали, что ничего у них нету.

— Есть, хоть фляжку воды наберём, магазинной, вкусненькой.

— Всё, меня больше не уговаривай.

Пять минут, и у нас пятишка магазинной водицы. Ну и фляжка, само собой, отдельно налита. И бензин ещё, для пилы. Выходя из штаба, петляя по окопу, смотрю — лопата штыковая лежит, брошенная, скучает.

Возвращаюсь.

— Парни, хохлятская натура не позволила уйти.

— Что, еды не дали? Сейчас достанем консервы.

В итоге вернулся спросить про лопату, а унёс ещё четыре банки еды и буханку хлеба. Хлеб, правда, с плесенью оказался. Ну ничего, бывает.

Иду довольный по посадке с лопатой.

— Я теперь настоящий солдат, — хохочу.

— Чё-то мы с тобой расслаблены стали.

— Это общение с дорогими сердцу людьми подняло настроение. А осторожными мы быть не перестали, — ответил Мазаю, пытаясь отделить звук генераторов, зарытых в землю, от других, опасных звуков, — вообще, в последние дни я пришёл к мнению, что на войне всё зависит от двух вещей. И только двух. Вторая, в меньшей степени, это математика.

— Да, даже физика.

— Не перебивай. Мой рассказ. Математика. Просто делаешь, как прописано. Летит снаряд — падай, лишнего не высовывайся, при дронах не шевелись. И в первой и большей степени это Божья милость. Больше ничего.

Дошли до Малого. Он, конечно, всё сильней и сильней сдувается. Да и у нас, чувствую, силы скоро сойдут на нет.

Чуть покопали, Мазай ушёл за пилой, мы дальше рыть. По его возвращению сделали мерку из шнурка, пошли, наметили несколько стволов на накат. Пила — отстой. Один должен держать, другой заводить. Глохнет постоянно. При работающей пиле ничего другого не слышно. Солнце со стороны противника. То и дело смотрю в небо, пытаюсь увидеть вражеские дроны, но солнце не даёт что-либо рассмотреть. А небо зудит. И вот пила заглохла в который раз, и сразу, буквально через пару секунд, слышу шелест смерти, а тело уже само падает. Визг, взрыв. Метров двадцать, не более.

— Пожалуй, пора в норку, — пробурчал я и, уловив момент тишины, прытью оказался в нашей заготовке. Бах. Ещё ближе. Ещё один, следом ещё. На сегодня хватит пилить уж, достаточно. Вообще время вечернее, скоро и баюшки. Пора и честь знать.

— Привет, ты как, где? — услышал голос двоюродного брата.

— Да всё так же. Живу в машине, — буднично отвечал я. — Стою у паспортной кабинки на границе.

— Понятно. Брат погиб. Их позиции захватили. Нашли телефон и шлют фотки трупов.

Их три брата у меня, двоюродных, правда. Это был старший из них. Всегда были близки. Вместе плакали, вместе смеялись, справляли свадьбы и провожали служить.

Ещё с минуту стоял у окна проверки, положив телефон, пока не подтолкнули. Написал жене смс. Брат погиб. И поехал вперёд. Я знал, где он стоял со своим подразделением. Ну, как знал. Знал, где находится район их пребывания. Примерно. Ехать часа три от склада с вай-фаем. Часть дороги через «серую» зону. Нужно было узнать, найти, опровергнуть. Ну хоть что-то сделать. Он в последнее время сильно маме моей помогал, жил недалеко, ей нужно сказать. Это пугало больше всего. Она у меня слишком много перехоронить успела к своим не таким уж и большим годам.

На промежуточной этой точке жена дозвонилась и не нашла ничего другого, как наехать на меня.

— Где? Что? Как произошло? Как узнал? Точно ли? Что ты молчишь? Что ты молчишь? Что из тебя клещами вытягивать?

Я застыл с телефоном и не понимал, что происходит, с кем я сейчас разговариваю и зачем? Положил трубку, заехал на заправку и поехал. Ещё не ездил один туда. Стрёмно туда одному ехать. Не сказать, что, когда туда едешь вдвоём или большим числом, сильно безопасней, оружия так же нету. Но как-то поддерживаем друг друга шутками да прибаутками. Да, с Юрой можно и бутылку придушить. И остаться трезвым. А тут один. Справлюсь. Брат погиб. Он научил водку с мороженым пить, и на свадьбе я малым ещё у него гулял. И на проводах в армию. Он у меня в президентском полку служил той страны, с которой воюем.

Десятка два деревень. Все, как одна, освобождены недавно. Пару месяцев. Местные жители смотрят и отвечают настороженно или вообще не отвечают. Почти как в Херсоне, но эти деревенские чуть попроще. По пути вспоминаешь свои предыдущие поездки. И не так скучно, и, так или иначе, дорогу подсказывает уставшая память. Вот тут в прошлый раз мы останавливались, да, вот у этого сгоревшего грузовика…

Голова трещит как от воздушного налёта. Именно так можно охарактеризовать удар трёхметровым стволом недавно сбитого осколками ствола дуба. А начиналось всё безобидно. Утро, да и ночь вся были с колыбельными. Беспилотники со сбросами где-то рядом с блиндажом, многократные разрывы снарядов. Тоже недалече. Так спать и просыпаться почему-то спокойнее. Если прилетит в блиндаж, то ничего и не почувствуешь. А когда просто шмаляют — значит, всё на месте. Хуже, когда тишина. Молитва, разогретый вчерашний чай, солнышко восходящее светит сквозь вершины деревьев. Радости тебе, любимая. Но я буду делать свою работу.

— Мазай, прикинь, сон приснился. Мне жена купила ботинки из коричневой кожи. Высокие, на шнурках. Аж блестят. Прям коричневые-коричневые. И в коробке мне принесла, а я распаковываю, а кожа мягкая, мех внутри. Прелесть, просто прелесть.

Сразу пошли на точку два, по пути разделились. Я с Мазаем в поисках леса накрыть блиндаж хоть отчасти. Малой копать. Благо лопата сейчас сама копает. Отпилили один ствол, нашли другой поближе. Его и притянули сразу. У второго пришлось минут десять, а то и больше, посидеть. Очень активна малая авиация противника сегодня. И арта беспрестанно лупит. Минута тишины и в один голос одновременно.

— Попробуем?

— Пошли.

Сырой дуб, стоит отметить, довольно тяжёл. Пока развернулись, сделали пять шагов и свист мины над ухом сделал своё дело — Мазай то ли испугался, мина действительно рядом прошла и недалеко упала, то ли поскользнулся, но свой край он уронил. И тот край ударился об землю и об его ногу, и дал обратку моему краю так, что в затылке у меня, а потом и во всей голове гудело и болело ещё минут пять. По пути заметил в кустах останки ещё одного несчастного противника, только по каске. Потом уже понял, что торчащие огарки — это ребра. Все сгорело после вчерашнего обстрела. Счёт трупам вокруг уже потерял.

Вот так, на голодный желудок, дотащили эти и допилили вчерашние брёвна. Уложили, накрыли тепловизионными одеялами, начали прикидывать землёй.

Нашли ещё ствол хороший. Как раз пополам перепилили и получилось две замечательных заготовки. Но голодное утро дало о себе знать, даже первый обрубок смогли только половину пути протащить. Потом и вовсе поднять не смогли. Послали Малого за водой, может, и за едой. Сами заварили щи из сухпая в кружке на двоих. Вот и вся похлёбка. Но это тоже хорошо. И этого могло не быть.

Две мины упали рядом с нашим блиндажом. Прощупывают.

Потом ещё. И ещё. В какой-то момент говорю:

— Жень, ты должен знать. Я уже какой день ловлю себя на том, что мне не страшно.

— Александр Петрович, это херово, ты это прекращай.

— Сам знаю, что херово, потому и говорю тебе, будь в курсе. Не, так-то вся рефлексия работает, упасть, бежать, чутка адреналина приходит. Но так, чтоб страшно было — нет этого.

Намученная вчера лопата копает так, будто у неё движок внутри — маленький, угольный, и ещё маленький гном, подкидывающий в топку уголь.

Блиндаж почти готов. Мешков нет закончить. Но всё равно копаем.

Волна. Шелест. Молниеносно под скудный навес из четырёх брёвен. Перелёт, но очень близко. Сместили свой огонь, раньше чуть-чуть в стороне были прилёты. Теперь прямо по артиллерийским понятиям. А может, заметная, а? Копай дальше, работа сама себя не сделает. Ещё. Чуть раньше детонация, но не разрыв. С некоторым свистом, что ли. Кассета. Раньше, на подлёте чуть сработала — сейчас в нас всё нутро её прилетит. Сидим, смотрим с Мазаем друг на друга, инстинктивно закрывая уши. И пошло. Сзади, спереди, по бокам. Свист, гул, вонь, ветки. Сидим и смотрим друг на друга.

Скудное питание и усталость. Но работа идёт. Почти закончили.

Чай. Еда. Горизонталь. Завтра будет легче. Не скучай, малышка. Спасибо тебе.

Новая фишка получилась. Греем банку гречки, гречечки, вкусняшки, с полбанкой тушёнки. Давим на троих. И все, чуть чаем запили, успел помолиться по свету. Сил нет телефон держать в пальцах. Он ещё такой, бронированный. В этот вечер чуть ли не килограмм весит. Достал книжку. Заснуть на полуслове.

— Почитай вслух, будь добр, — зашевелилась борода из спальника.

— С удовольствием, С удовольствием, это я люблю.

«451 градус по Фаренгейту» ещё, думаю, никогда так звучал, как в том мраке блиндажа, накрытом православным полиэтиленом. Периодически мимо пролетала Баба-Яга, и приходилось накрываться с головой или тушить фонарь, чтоб в вечерних сумерках не быть замеченным сквозь дыры в обшивке нашего укрытия.

Из недалёкой жизни.

Чуть более года назад Майор снова собрался поносить автомат. Точнее собирался в том или ином виде давно, но его не пускали. Я встал перед выбором, немного взвесив разные варианты, помчал вслед за ним. Куда ж они с Саней и без меня. Даже с навигатором заблудятся. В общем, командировка на три месяца созрела быстро, и я, собрав вещи, умчал в сторону знакомых мужских развлечений. Война изменилась с момента последнего пребывания там. Саня оставался таким же пацаном, как в момент нашего знакомства. Чуть возмужал по речам и плечам, годы прошли всё-таки. Но пацан пацаном в душе остался. Он сдал проходку на пару недель позже меня в тот самый секретный подраздел. Спал через кровать от меня. Всегда весёлый, с широченной и крайне искренней улыбкой. Зла не таил и не держал в себе. Любые шутки в свой адрес воспринимал как должное. Он ушёл в ополчение, когда ему и восемнадцати лет не было. Прямо со школы, из одиннадцатого класса сбежал на демонстрацию. А с демонстрации сразу автомат взял, возраст скрывал. Аттестат об окончании школы переживавшие педагоги кинули ему в почтовый ящик. А через год мы и познакомились. Ему вот только после года войны стукнуло восемнадцать. Потом вместе и в батальоне служили. В итоге он уехал к Майору в лес. Стал не братом, не сыном, но практически тенью командира. Они вроде одного целого, но в разных местах могли находиться. Так сроднились.

— Удобно? — знакомый из охраны Майора.

— Да, я же трубку поднял, — ответил, сам ожидая младшего сына с занятий у частного педагога на квартире у него же.

— Тогда слушай. На Майора покушение было. Он триста. Саня двести. Тебе первому позво…

Я сел. Опять рухнул мир с близкими мне людьми. Саня двести. Когда ещё увижу такую же добрую и искреннюю улыбку? Хоть у одного человека?

Позвонил жене, сухо, сдерживая эмоции, рассказал, что знал. Заказал приготовить деньги. Сразу, как привёз сына, переоделся и уехал. У неё на глазах были слёзы, но она тоже сдерживалась. У крестницы моей, она как раз с матерью своей в гостях у нас была, жена того самого товарища, что в полузахваченный город нас провёл, в этот день был первый день рождения. Вот так вот. Кому-то смерть, кому-то жизнь.

Промчал почти пятьсот километров и сразу в больницу. Там ещё один товарищ как раз приехал. Он тоже из этих, патриотов. Не жаловался на жизнь, порой ездил на войну. Сидел в окопе и не ныл. Остальные только звонили в тот день и бесили тупыми вопросами из разряда: «Что там?», «Живой?», «Жить будет?». Откуда я знаю, я что, доктор? Доктору звоните.

Пока доехал, Майора прооперировали. Я сменил его помощницу у палаты и просидел всю ночь. Вдруг очнётся, чтоб хоть какое-то знакомое лицо было. Персонал больницы буднично ходил туда-сюда. Через часа три глаза начали ныть. «Насмотрелся в телефон», — подумал я.

— А что вы лампу не выключите? — раздался голос. — Это ж сетчатку вам сожжёт.

Понятно стало, почему режут глаза. Уже сжёг. Бактерицидная лампа.

Утром он очнулся, новая охрана позвала меня. Переговорили пару минут. Удивительно трезвый взгляд после взрыва, операции, всех мучений. Поразительный человек. В общем, получив задания, поехал в лес, как раз мимо места, где всё произошло. Глаза отказывались смотреть. Но проблема ещё в том была, что и в закрытом состоянии они тоже не хотели успокаиваться. Сам после бессонной ночи не доеду, это и ежу понятно. Ехать-то часа два в одну сторону. Да и дорогу не совсем помню. В машину сели товарищи по работе и беде. Едем. От деревни к деревне по колдобинам пробираемся всё ближе к цели. Глушь дикая, но натыкаемся на наряд. Полицейский несколько настороженно нас оглядывает. А то. Четыре упитанных тела спортивной наружности в джипе. И лица хмурые. Хрен знает, кто мы и как с нами вести себя. Глушь же, а он один, максимум еще напарник. Снимаю очки, говорю ему, расставляя все точки:

— Друг у нас погиб. Едем к нему.

Перезагрузка прошла не мгновенно, но довольно быстро. Взгляд с настороженного перешел в понимающий.

— Вас не пропустят. Там все перекрыто.

— Не переживай, мы везде проедем.

Тронулись дальше. Последние километров пятнадцать самые нервные. Ну для меня, по крайней мере. Ямы такие, что легковая машина может полностью спрятаться, как в капонир. И по времени эти пятнадцать километров превращаются в бесконечность, которая как раз и раздражает. Товарищ за рулём ещё и сам притормаживает. Злит ещё больше.

Посплю пока. Хоть чуток.

— Тут налево. Вон уже полно машин, — то ли через час, то ли через пятнадцать минут услышал голос и открыл то, что ещё вчера было глазами.

Спецов нагнали действительно много. Очень много. С самых разных служб. Машин, наверное, не меньше двадцати.

— Объезжай всех тупо, чтоб не сомневались, что важные люди едут, — говорю водителю.

Водитель поначалу слегка подзавис, но получив ещё разок напутствие, помчал по кустам среди деревьев. Фокус удался. Деревня была закрыта на въезд и выезд в тот момент, там работали сапёры, искали еще заряды. Но нас никто не тормозил. Даже правильнее сказать — наблюдая наглость, с которой мы ехали, все отворачивались. Будто нас и не было.

— Становись поближе, вон прям возле полицейских, — снова вставил свои пять копеек я.

Машина Майора лежала на крыше. Капота не было. Как ножом отрезало взрывом. Ничего не изменилось за сутки после того как о происшествии начали трубить все СМИ. Рядом воронка, люди в спецодежде прям под машину роют еще одну яму.

— Там еще одна мина, — сказал кто-то, проходя мимо.

Стало ясно, почему Саня все ещё висел пристегнутый ремнями безопасности. Лицо, полное спокойствия. Как всегда. Добряк.

— Поехали, пока дело сделаем, — окликнули меня.

Ну поехали. На дела ушёл час, может, больше. Вернувшись к машине, сразу обратили внимание, что авто и людей поубавилось. Мину, значит, достали. И Саньку не видно. А, вот он. Лежит уже нормально, на песке. Молча двинули с товарищем к нему. Видимо, лица у нас были недружелюбные — снова никто не затормозил. Присел у него, положил заранее купленные гвоздики. И заплакал. Что ж так-то, а? Жалко, обидно, грустно. Пока, дорогой. Скоро увидимся.

Некоторое облегчение приносила мысль, что всё произошло стремительно быстро и Саня ничего не почувствовал. Как и ещё один наш друг, высокий светлый парень, погибший от разрыва мины. Тот вообще на ангела был похож.

Меня тронули за плечо, но я не реагировал. Ещё раз тронули.

— Мы мешаем следствию.

Я поднял глаза и осмотрелся. И правда. Представители ведомств ушли все в сторону, тихо разговаривали, глядя на происходящее. Но не мешали. Спасибо им за это.

Назад ехать ужасной дорогой медленно я не собирался, сел за руль, отхлебнул полбутылки вина, включил рок на полную громкость и полетел. Та езда никак по-другому не могла называться. В зеркале заднего вида порой мелькали сидящие сзади люди. Они как раз и не сидели, а буквально летали. Бились головой о потолок, что-то кричали. Но мне было все равно.

Из услышанного. Или это померещилось.

— Слушай, никак не могу понять, зачем ты их раненных добиваешь птичками?

— А чтоб не мучились, да и вообще — они наших не жалеют, что нам-то жалеть? Пусть помрут все.

— Так ты не добивай, а дождись эвакуационной группы. Это же ещё четыре человека. Вот тогда и бей. Пусть впятером лежат на поле и корчатся в агонии и боли. Тогда уже никто не пойдёт спасать их, с одной стороны, а с другой, все их товарищи будут видеть и слышать их мучения и понимать, что не могут им помочь. Тогда, глядишь, и в их головах прояснится, что выхода у всех у них два — или так же в будущем мучиться, или вызвать «Волгу» и сдаться.

Прекрасное раскатное утро. Мазай два часа просидел, чтоб в туалет сходить. Боязно. Такие дела. Утренние процедуры, потом разговор с Богом: защити жену, пока я далеко, больше некому. Глоток, может, два воды, и всё, полетели. Тут прошу буквально понимать про глоток или два, именно столько, это не фигуральное выражение. Нужно на связь. Домчали меньше чем за час. Шли с соседями, подраздобыть еды и воды. Иначе ещё день, от силы два и сляжем от бессилия. Ремень на разгрузке уже не раз подтягивался. Милая такие формы мужские не любит, придётся откармливаться потом порядочно.

— А что за Иришка? — спросил встреченный по пути боец, тыкая пальцем на ремень автомата.

Я уж и забыл. Предыдущий владелец большими буквами подписал ИРИШКА.

— Не знаю, такой выдали. Вы главное жене моей не говорите, а то не поймёт, придётся долго пояснять. Она же не Иришка. Она лучше.

Дружный гогот прошёлся эхом по лесополке.

Сказали, что сегодня — завтра поменяют. Командование довольно.

Суженая прислала несколько видео. С младшим сыном. Тепло.

Давеча разговор как раз перед сном поднял:

— Мазай, чёт не пойму. Ну херачим мы неделю, были б мешки, может и закончили б уже с накатом, сильно лучше, чем эта нора. А чего у парней сверху только чёрная клеёнка? Сколько они тут уже?

— Ну я ж говорил, как мы зашли, на тот момент, лес уже был недели три под нами, сейчас, значит, больше месяца. Филонят, оттого их и ругают.

Стоит отметить, что некоторые выражения приведены не дословно, так как слишком не литературно вышло бы.

— Чай будешь? — спросил как-то завсегдатай импровизированного штаба.

— Буду, конечно.

— Заходи поближе. Надо ещё колбаску доесть.

Не, ну вы слышали? А? Что он сказал? Ну-ка быстро повтори. Да, точно, КОЛБАСКУ. Берём кусок хлеба и режем сверху, как дядя Фёдор. Знаете ли вы запах колбасы так, как знаю его я?!

— Я сейчас слюной подавлюсь, — говорю, — пока ты порежешь. Горло не успевает сглатывать слюну.

— Погоди, не жуй, сейчас я тебя добью.

И знаете, добил. Потому что через мгновение он достал кусок «Тильзитера» и начал его резать. Да разве ж есть сыр вкуснее, а? Ну благодать. Спасибо.

А потом принесли мешки, их-то я и ждал. Приторочил к уже полному рюкзаку. М-да. Одна лямка просто оторвалась практически сразу, но я пошёл. По пути сделал один перекур, очень уж тяжело. Переждал миномётный обстрел одного из участков и слез, пихая рядом рюкзак, в овраг по канату. Внизу понял, что всё, силы нужно пополнить. Позвал Мазая, он-то отдохнул уже, а сам завалился у соседей подышать. И чаю бы выпить в идеале. Через пять минут пришёл Мазай.

— Александр Петрович, вы рехнулись?

— Пошёл вон, это же ты рюкзак наполнял, зараза. Я только мешки добавил.

Мешки. Сколько радости в этом слове. Да, мы в этот день большую часть наката бомбанули и наш блиндаж-новострой стал по-настоящему выглядеть. Пришлось, правда, брёвна рубить топором, небольшим, с перерывами на небо посматривать, а когда нужно и посидеть, переждать. Тащили, как бурлаки, порой по десять сантиметров, не больше, по выжженным склонам балки. Да уж, потрудились на славу.

Разговорились с одним из соседей. Парень, двадцать четыре года. Сначала и не признал, откуда он. Говор прям чистый новороссийский. Думал, местный, а он оказался казак с Кубани. Но чистый хохол, как я. Полчаса обсуждали, как кто поросёнка режет и что потом с мясом делает. По душам, короче, пообщались.

Быстрый ужин, душ, молитва. Всё тело крайне возмущено таким к нему отношением. Ща как поспим, а утром, ну край в обед, двинем навстречу душу, кровати, близким так или иначе. Пусть и в казарму вернёмся, но потом же к семье, рано или поздно. Это тоже шаг преодоления трудностей.

Поспали, блин. Через десять минут по рации:

— Приём, противник подтянул технику на вашем участке к самой линии фронта. Ожидаем прорыв.

Сон, конечно, обосрали. Парочку минуточек и двое ниндзей готовы. Малой несколько нервничает, боится прям. Домой собирался, а тут ожидается накат противника. Его можно понять.

Наката не было, но ночь получилась нервная. Через овраг, в тылу, через час начали прорезаться голоса. Думал, уже глючит от тишины. Арта не работает. Хрень полная.

— Блин, а сегодня и луна самая небольшая. Только непонятно, если они видели технику, почему бы по ней же и не упороть всеми стволами? И ещё вопрос — нахер ночью в лес в накат идти? Это ж нелепость и самоубийство.

— Вопросов много, но тишина, смотри какая тишина. Настораживает, — пробубнил Мазай.

Голоса стали отчётливее.

Некоторые наши соседи уже собирались упороть с гранатомёта.

— Блин, да тупо же. Прутся через лес, орут, местами фонари вспыхивают. Это минка.

— Тоже согласен.

Рация снова затрещала:

— Должны штурмовики какой-то бригады заходить на позиции.

— Ясно теперь, идиоты, могли б и предупредить. Чуть не постреляли друг друга. И РЭБ под это дело в кои-то веки вырубили на время.

В общем пусть прутся, я спать. Мне ещё стоять через несколько часов.

Спать в разгрузке и бронежилете это вам не хлеб с колбасой кушать. Как лёг, так и спишь, уже не перевернёшься. Спина ломается, то бронеплита врежется, то магазин подачи патронов, то ещё какой-то навесной карман с какой-то очень нужной штукой. Но нас так просто не возьмёшь. Солдат спит, а служба идёт.

Ночью слышу голос Мазая в рацию:

— Ведём переговоры.

Оказывается, группа этих самых штурмовиков вышла к краю оврага и включила фонарь. Там Мазай со своей бородой под накидкой сидит. Ночью видно далеко, особенно седой волос в бороде в свете луча.

— Кто такие?

— Абырбал бырбал бырбал.

— Идите отсюда, вам явно в другое место.

— Бырбал.

На это «абырбал» из соседнего блиндажа полетела автоматная очередь в их сторону, и они поправили свой маршрут в другую.

После, утром, у кого ни спрашивали, никто тоже ни фига не разобрал в их ночной речи.

Поспал, постоял ещё на фишке, встретил рассвет. Почти такой же красивый, как моя жена. А красивей никого и нет. Кто хочет поспорить — ничего в женской красоте не понимает. Спасибо, Боже, за ещё одну прожитую ночь. И за неё, конечно, тоже. Пойду видео посмотрю, она мне присылала, с сыном, там слышен её голос.

Вспомнил вот ещё одну прекрасную историю. Фиг поверишь просто так, но на войне бывают удивительные чудеса. Проводили очередную ротацию парней с позиций. Алгоритм был примерно следующий — ночью или очень рано утром приезжаем в самую крайнюю точку, где полубезопасно можно передохнуть, вздремнуть и найти связь. Там, собственно, уточняешь обстановку в реальном времени и идёшь спать до появления рассветных сумерек. Потом сажаешь ребят, что должны идти на передок выполнять задачу, в машину, и везёшь их максимально, очень максимально близко к цели. Всё это по обычно в хлам разбитому городу, по в хлам разбитым дорогам, на максимально большой скорости. Скорость зависит от возможностей автомобиля и водителя. ДТП с участием легкового авто и, например, танка, присутствуют со всеми вытекающими травмами и увечьями. Кто-то кого-то на огромных скоростях на перекрёстках просто не успевает заметить, лишь бы проскочить туда, а потом обратно поскорее, и не сгореть от прилёта вражеской птички. Я всегда старался отвезти подальше, на самом деле рискуя всеми жизнями — и своей, и чужими. Но и встретить тоже пораньше возвращающихся, чтоб поменьше топали ножками. В этот раз отвёз группу на самую крайнюю точку, махнул на прощание, время остановки суперминимально, развернулся и назад на точку. Потом время отдыха мне, пока эта группа дойдёт, куда надо, поменяет людей и уже те люди пойдут на выход. На выход шли как раз наш Узбек и Малой. Шли короткой дорогой, где за пару дней до этого погиб Профессионал. Необходимо отметить, что они оба страдают некоторым топографическим кретинизмом, в связи с чем передали по рации неверное своё местоположение. Солнце, как назло, уже светило, на небосводе ни одной тучки, а я с Доком в напарниках кружим по стёртому с лица земли городу, в поисках этих двоих. Три круга уже намотали, а ни Узбека ни Малого нет нигде, и люди с других подразделений, что то тут, то там прячутся в развалинах, слыхом не слыхивали о таких.

— Стой, я же их крайний раз отвозил дальше, чем можно. Они наверняка туда вышли и просто перепутали название точек! — кричу я Доку и поворачиваю машину по направлению ближе к линии фронта.

Так и есть, из окна летящей по воронкам машины вижу два силуэта, идущие прямо по середине улицы. Улыбки до ушей, никакой осторожности, просто идут и радуются.

— Бегом в машину, остолопы! — кричу, ещё не остановив автомобиль.

— Товарищ командир, поздравь, день рождения, — начали Узбек и Малой невпопад рассказывать историю, что произошла буквально мгновение назад, но Узбек всё же громче: — Идём мы, пару километров отсюда, слышим, камикадзе летит. Решили, что на нас не полетит, наверняка ведь технику ищет. И пошли дальше, а он развернулся и давай нас гонять. То с одной стороны, то с другой, патроны у нас закончились, не попали в него, а перезарядиться не даёт, гад. Тут Малой спотыкается и кричит: «Узбек, помоги!». А я только думаю, самому спастись бы, и в последний момент — в другую сторону. А комик как раз за мной. Бегу и думаю — упаду. Падаю и ещё в полёте камикадзе цепляется прикрёпленной морковкой за мой рюкзак на спине и, кувыркаясь, летит в кювет где и взрывается. Если б не упал я, то он бы прям в меня, и меня б не было, — закончил Узбек.

Паспорт впоследствии мы пытались ему сделать всеми имеющимися средствами, но увы, не получилось ни со знакомыми депутатами большой Думы, что о России думает, ни с другими органами. Ответ один — не там воюешь. Если бы не доброволец, а контрактник, было бы другое дело. Ранения или, не дай Бог, смерть, оцениваются с этой бюрократической точки зрения по-разному. В итоге он вынужден был пойти на контракт до конца войны, в учебке его поставили старшим, как самого опытного из того, что было, и послали на штурм. Он завёл свою группу в дом укрыться, но противник успел это срисовать и уже через несколько минут после их захода тот самый дом сровняли с землёй. Земля тебе пухом, мой мусульманский брат по оружию.

— Ой, зубы еду делать. Казалось — сделаю керамические и до конца жизни. А тут десять лет прошло и, кто ж думал, опять заныли. А чтоб пойти к стоматологу, деньги ж нужны. Кто ж за так сделает-то? Никто. Вот и попросилась, чтоб меня вывезли через блокпосты в Донецк. А так сидим в городе. Вон, муж мой, печку примастырил в квартире. Наша-то квартира того, «град» прилетел в дом и один снаряд в нашу квартиру. В соседней теперь живём. Муж дрова заготавливает в мешках. В том году двести мешков заготовил — так еле хватило на зиму. Теперь двести сорок хочет у других соседей в квартире сложить, они-то уехали. Так вот, дома сижу, а они, украинцы, как жахнут. Тогда уже пару недель, как русские в город зашли, да и летело по звуку от украинцев, так что точно это их хаймерс. Да, как между домами жахнет и дыра сразу огромная, ты ж видел-то. Там куча мусора сейчас, мы уже год как мусор туда сваливаем, а только половина ямы. А там машина внизу, а сверху ещё одна и от неё только часть крыши видна из-за хлама. Взрыв всю землю и асфальт от тротуарных дорожек, поднял выше нашего пятиэтажного дома. Но и в дом полетело, конечно. Окна повыносило, в нашу квартиру на четвёртом этаже прилетело столько чернозёма, что я четыре дня потом убирала и назад в окно выбрасывала. И ещё вооот такие пятаки асфальта. Я всё с себя смеюсь. Как я думала? Я пойду на пенсию, пенсия у меня мужа первого, на украинские деньги хорошая пенсия, я буду шить, читать, вязать… Да щас. Начитала и навязала, но хоть выспалась. А до этого что было, страшно вспомнить. Украинцы со стороны шахты отходили, у них там бункера подземные были, через город шли. Так кого видели — того и на месте убивали. Один раз в соседнем дому засели в подвале и в окно смотрят, а я на балконе выглядываю и не вижу их. Вижу только знакомую с биноклем из соседнего дома, она в окне как заорёт и завоет… И орёт, и воет. Страшно орала и что-то причитала, да ничего не понятно. Ничего не пойму, а она все орёт и рукой куда-то показывает. Оказывается, сын пошёл на дачу вещи забрать. Это я потом узнала. А тогда вижу, что орёт, спустилась на первый этаж, а там соседки стоят у закрытой двери и не пускают, говорят, убивают всех. А я им — как так? Да вот так, вон и у той женщины сына убили из подвала. Вот она и орёт. А тут как застрекочет, и она перестала орать. И её убили, надоела криками им. Одни были ничего так, даже латиносы были. Низенькие такие, смуглые, крупных нет, все худые. Их привезли отдельно на грузовике человек двадцать, с ними переводчик из этих, из сильно заукраинцев, злой как сабацюга. Местных не подпускал, сам приказы переводил и контролировал. Никого не трогали, повоевали недолго и уехали. Негры ещё были, наши ездили в Авдеевку, говорит, не поняли, какие-то стрельбы, разбежались, пробрались тихонько, а там тоже африканец какой-то выстреливает. Говорит, показывает — тшшш. Выстреливает вверх, шоб это самое, деньги надо получить, а то ж не получит. Хорошо, шо не в людей. И то хорошо. А другие приезжали, так те с западной Украины, так они сразу на заборе дома, где жить сели, краской написали: «Мы приехали вас растрилювать, а хаты ваши спалыть». Так по-украински было написано. Парень прыйшов собаку кормить, вышел, такой здоровый весь, расписанный, ну как зэк, весь в наколках. «Шо ты сюды прыйшов?». «Собаку кормить». Он вытащил автомат, собаку убил. «Иди отсюда». Мы туда с мужем пошли, а знакомая наша говорит, это, мы её встретили, она говорит, не ходите туда. Говорит, бо это самое… а мы чё ходили, нам оставили ротвейлера, девочку, собаку, такую умную, такая, ну в своём доме. Там где храм, в той стороне, где храм. И мы туда всё время из-за неё и ходили, кормить ходили. И мы туда шли, а она говорит не ходите, там, кошка там валялась, видно, шо убитая кошка, пристреливались. Прям дырка в ней. И собака валялась, дохлая. Мы ото развернулись и пошли. Ванька вон, с соседней улицы, шёл с двумя дружками, а их остановили, к забору и стрелять. Так убили всех, а на Ваньку труп первого, кого застрелили, сверху упал. Ванька лежал под ним до самой темноты и только потом бежал сломя голову… Они прям по городу ходили и кричали: «Выходите, сдавайтесь, вас не обидят». Многие хотели выйти из подъезда, но у нас были ребята из Авдеевки, они уже это проходили. Нельзя выходить на такое, говорят, неважно, с чьей стороны солдаты. Вон, кто вышел, всех сразу на месте убили. А когда поняли, что никто не выходит сами стали по квартирам ходить и расстреливать. Они как-то шли по Карачаевской улице, там и в дома заходили и расстреливали людей в их домах. Муж с женой жили, получается на улицу вход, а в эту сторону тоже дома. Они зашли, расстреляли, она сразу тут, возле порога, а он головой в собачью будку. И дом сожгли. Пять человек расстреляли. Оттуда дальше пошли. Сергея жалко, всё время улыбался, всё время улыбался. А ещё только они вышли и там знакомый один, с работы мужа, увидел нас, ой, да такой радый, говорит, я и картошку дам дешевле, и буряк, и морковку. Ну такой мужчина приятный. И на следующий день дрон кинул заряд. Он ехал на машине, и дрон кинул заряд, взорвалась машина, и он в машине взорвался. Знакомые девоньки в квартире, впереди моего дома дом. Закрылись и молятся, а те все ломают и ломают. Украинская речь была и французская. Одна из девчат, что прятались, учила французский язык, поэтому хорошо и разобрала. Хорошо эти скоты не поняли, что дверь в другую сторону открывается. Поломились-поломились и дальше побежали. А потом, как вышли из города, стали следить, где движение с этих, как их, с дронов и сразу туда пушкой. Так-то город почти целый сдали, но потом дом за домом. Сегодня в один стреляют, завтра в другой, и не знаешь, где прятаться. Наши трупы погибших прямо в квартирах при эвакуации оставляли, только таблички сверху клали с данными, чтоб потом распознать. А ты меня куда довезёшь? До рынка? Ой и хорошо, там есть где пожить, квартира знакомых, нам ключи дали. Береги тебя Бог.

После обеда выяснилось, что прорыв всё-таки был, чуть левее. Шестьсот метров. За одну ночь. Наши в том месте триста метров брали полгода, а хохлы шестьсот за ночь умудрились. Нам просто повезло этой ночью, иначе нас бы смели в полчаса, если б на нашем направлении был накат. Ну и слава Богу!

Итак, поспали после дурной ночи, поели и стали собираться. Дело нехитрое в тыл бежать, но хочется, чтоб полегче было, поэтому магазины почти все были опустошены, плиты из броников перекочевали к патронам в баул, ещё кое-какие ненужные в мирной жизни вещи тоже.

— Араб, — послышался чуть заискивающий голос у входа в блиндаж, это сосед с изуродованной рукой стоит и мнётся, — оставить банку можешь?

— Слушай, это подарок, мне человек специально вёз ещё на прошлом контракте, — ответил я, не сразу поняв, что именно у меня просят. Дело в том, что «банкой» могут назвать глушитель или хороший ствольный компенсатор, который действительно был у меня махонький, лёгонький и вообще классный. И отдавать его совсем не хотелось. А могут и пауэрбанк так обозвать. Именно его и просил сосед, я ведь сам давеча обещал оставить, а сейчас лишь загоготал, поняв недоразумение.

— Бери, братишка, сумка ещё легче будет!

В общем, досидели до обеда уже почти как на иголках, все всматривались в лесную чащу, не идёт ли смена. Мы ж честные, мы дождаться должны, сдать-передать всё. Двое потных тел перевалили через овраг и сели рядом с нами.

— Мы вас менять, — чуть отдышавшись, сказал рыжий парень, будь чуть покрупнее, выглядел бы эталонным викингом.

— Это прекрасно, бросай всё лишнее в блиндаж, пошли покажу, где мы копали и большей частью накрыли новый блинчик. Там работы на день, ну два, если с перекурами. — скороговоркой проговорил Мазай и повёл смену на точку показывать и рассказывать.

Забегая вперёд, можно сказать, что никто ничего не донакрыл и где надо — не докопал. На вопрос, почему, ответ был прост, как пять копеек, и к нему особо не придраться:

— Да вы чё? Там так ебулят, что мы и не пытались вовсе. Птицы летают, миномёт шмаляет. Нас же там убили бы.

Но это потом, а сейчас домой. Минут через двадцать с лёгкими рюкзаками, без плит и патронов, мы просто летели назад, предвкушая преодолеть свои двадцать или около того километров. Нас даже один из соглядатаев лесной жизни вызвался сопроводить. С ружьём на плече, будто это дубина, он молодо скакал по ухабам и овражкам, ловко огибая валявшиеся по всему пути снаряды и останки солдат противника, что всё так же продолжали лежать, там, где и погибли. Кто-то походил на мумию, а в некоторых случаях просто скелеты в выцветшей форме. Но это я уже говорил. Итак, на полпути наш сопровождающий, в той же просеке, где Мазай получил своё первое ранение, нырнул в сторону, крикнув:

— Идите дальше, я догоню!

Мы-то и так не тормозили. Проскочили эту лесополосу и уже перебегали открытку к другой лесополке, как сзади раздался довольный и весёлый крик:

— Давайте свой шмурдяк, я вас в конце подожду! — догнал нас таки верхом на электровелосипеде! Забрал наши сумки и умчал по еле видным тропкам.

А мы, ещё больше не веря своему счастью, совсем побежали в сторону дома, улыбаясь до ушей. Пять, семь, двенадцать километров позади, а времени прошло меньше двух часов с начала пути, и совсем ещё полные сил.

— Мазай, я не отсюда шёл, а вон оттуда, — остановил я, видя, что последний кусок пути Мазай собирался пройти по незнакомой мне тропке и на условном перекрёстке свернул не туда.

— Да? А я так вот шёл, — лишь развёл руками он.

— Ну да ладно, пойдём посмотрим, как тут, — ответил я и мы направились в резко выросшие заросли камыша. Или рогоза. Хрен его разберёшь. Короче, высокие, густые джунгли и небольшая протоптанно-прорубленная тропка сквозь. Туда мы и устремились, пропустив по пути встречную группу доставки, которая что-то тяжёлое тащила на одноколёсной телеге в сторону передовой. Вид был истощённый и не радостный у них, сразу было видно, что ну уж очень парням тяжело. Метров через двести джунглей (я же не говорил, что они обширные?) под ногами появилась жижа. И эта жижа становилась всё мокрее и глубже.

— А вот такого не было, когда я шёл, — пробурчал в свою бороду Мазай.

— Ну не возвращаться же нам назад, ноги таки гудят, пошли поскорее.

— Пошли, доставка ж прошла как-то. Редиски, а нам ничего не сказали.

Итогом продолжения пути через пятьдесят метров оказалось преодоление вброд небольшой реки. Река небольшая, но по колено мы были в холодной воде.

— Едрён батон, это ж Смородина от водопоя сюда дошла своими разливами, — пробубнил я сам себе под нос.

— Что? — искоса поглядывая своим вновь появившимся дурацким и непонятным прищуром, спросил Мазай.

— Ничего, так, сам с собой, — ответил подозрительно я.

«Опять он за своё взялся», — подумалось внутри.

— Мазай!

— Что?

— Где твоя лодка? Перевёз бы нас, зайчат своих, на другой берег, а то чего мы тут коченеем?

Поржали и пошли дальше. Выбрались из этой жижи в первую лесополку и решили обезводиться. Целиком, конечно, не высохнем, но воду из обуви слить нужно, да и припасённые последние сухие носки стоит надеть. Уставшие, замёрзшие, но весёлые, каждый на своей скорости приводил себя в порядок. Успев уже и закурить, в ожидании товарищей притулился к дереву, как вдруг, прям из ниоткуда снова этот противный писклявый звук камикадзе. Взгляд метнулся в сторону звука, сразу сквозь стволы деревьев нашёл причину писка. Причина шла ниже крон вдоль нашей же лесопосадки, в которой мы меняли портки, только в сторону противника, пузатенький такой и вмиг, проанализировав все моменты, не такой уж и противный. Это ж наш был. Лети, трудяга, поработай там. Только косой взгляд остался в сторону моего детектора, который совсем никак не захотел реагировать на пролетающую мимо бездушную тварь.

Преодолев возвышенность через небольшую дамбу выскочили на асфальтированную дорогу. У дамбы в небольшом озерце на полнейшем расслабоне плавали два лебедя. Глазам не поверили и побежали фотографировать, а потом зашлёпали по асфальту. Давно забытое ногами ощущение ровной дороги. С некоторыми выбоинами, конечно, и камнями, и осколками, но ровная. Наш сопровождающий уже замаялся нас ждать. Оказалось, что он довёз до условного «нуля» наши сумки и уже добрых полчаса ждал нас на дороге, чтоб по очереди довезти. Ему же возвращаться назад ещё. Через пару минут споров кому ехать, а не идти пешком, посадили Малого, как самого молодого, и тот умчал. Мы же дошлёпали до сумок, а потом и к Калиновому мосту. Вода и там поднялась так, что снова пришлось мочить ноги, но это был уже финиш, пятьдесят метров, и мы у цели. Сиди потом и жди транспорт. К тому же мы снова в полноценном человеческом мире оказываемся и всякие сказочные существа не так уже страшны становятся. Посидели минут десять, уехали на местную базу, там уже ждала другая «буханка», совсем без сидений в салоне. Только водитель и пассажир рядом обладали посадочными устройствами, в основном салоне валялись прямоугольные поролоновые подушки из старых советских диванов да колонка. Колонка была огромная, с метр высотой и вся сверкала разными огнями и, как впоследствии выяснилось, очень громкая. В самый раз заглушить грохот дороги и плюханье взрослых мужиков на ухабах.

— Ща пятисотый сядет и поедем, — сказали знакомые лица знакомыми голосами.

— Кто такой?

— Да новобранец, только после полигона, приехал вчера сюда, переночевал и сказал, что он пятьсот.

— Автомат забрали? — хмуро спросил Мазай.

— Нет, так-то адекватный, просто струсил.

Детина оказался раза в два крупнее любого из нас, а бронежилет на нём казался детским слюнявчиком. Вот так, снаружи большой мужик, а внутри, духом, мелковат оказался.

Улеглись на подушках, кто где в машине. Я прилёг в конце в угол, предвкушая покурить на чиле. Машина тронулась, руки полезли в карман за папиросой, и тут яма, сразу ещё и ещё. Всех, кто был в салоне, начало слегка, и не только слегка, подбрасывать, разбрасывать, швырять, выворачивать, перекручивать в полёте, настолько сильно, что про покурить я быстро забыл. Стало понятно, что ребятушки, управляющие автомобилем, очень спешат, или боятся, и уж точно не переживают за сохранность бедной «буханки» и живого груза в её утробе. Через сорок минут этого трэша мне показалось, что одна из моих почек куда-то отвалилась, на очереди была печень и оставшиеся внутренние органы, трусило настолько сильно и долго, что голова перестала соображать. Но любой плохой отрезок рано или поздно заканчивается, так и в этот раз. Ровный асфальт тихо зашуршал снизу, и тело стало приходить в себя, а тошнота проваливаться туда, откуда вылезла. На ближайшей заправке Мазай заказал всем кофе и хот-доги. Всем, кроме пятисотого. Это в будущем стало традицией, вкусно покормить всех, кто у нас выезжал на боевое задание или возвращался. Хот-дог, бургер, а в нормальное время суток шашлычок с пышками и чаем были гарантированы всем, кто был в машине. Даже если кто-то на одну ночь ехал на БЗ, просто машину сопроводить. Я вообще считаю, что любого, повторяю, любого солдата, кто хоть один день был на передовой, уже стоит наградить. Я даже встречал подразделения, командиры которых так и говорили:

— Кто хоть одну командировку пробудет на БЗ, тому госнаграда.

И выдавали. Дошло до того, что повара и поварихи уходили с кухни, и кто две, кто три недели тянули лямку солдата на передке. И все получили награды. И это гораздо честнее, чем когда кто-то отсиживается при штабе или на полигоне, но в зоне военной операции, при этом ни дня на БЗ не побывав, бьют себя в грудь, как заядлые ветераны. Тьфу.

В общем, доехали мы, вспомнили не только на слух, но и на ощупь такую вещь, как душ, и вышли с Мазаем прогуляться. Было довольно поздно и все магазины оказались закрыты, а улицы пустынны. Добрели до ближайшей лавочки, я достал из-за пазухи захваченную из заначки чекушку коньяку, присели и тупили в темноту. Пока коньяк не закончился. А потом ушли спать. Завтра снова война, новые командировки, нужно отвезти, отвести новых солдат до места службы. Кого-то проводить по окончанию контракта. Кого-то похоронить.

— Ну, ребята, вы, конечно, рано меня похоронили, — усталый, с узбекским акцентом голос из голосового сообщения в общем чате, на которое посыпались всевозможные радостные, по большей части матерно-весёлые, сообщения.

Через месяц после официального подтверждения о гибели наш милый и душевный Узбек вылез из подвала дома, где, как все думали, его убило. Вылез сам и вывел всех подопечных людей. Чертяка организовал оборонительный рубеж просто в подвале, куда успели сразу спуститься. И месяц! Месяц они держали оборону! А через неделю после того, как смогли выйти, получил вести, что будет отцом. Может, хоть сейчас гражданство дадут. Вот такое вот чудо!

Правда, красиво? Чёрная красота в том, что чуда нет в этой истории. Ещё через месяц он всё равно погибнет. Уже не важно, как и где, оставив молодую беременную жену и сына от первого брака.

Из детского письма Деду Морозу. Без правок.

«Дорогой, Дедушка Мороз!

Моё имя — Иван, мне 6 лет.

Письмо тебе пишет моя мама, я только учусь читать и писать.

Подари мне, пожалуйста, для учебы в школе Ноутбук, я буду учиться, мама пока не может купить. Мы с мамой жили в своём доме в городе, у нас все было, но сейчас мы остались без дома и всего, что в нём было…

На момент активных боевых действий мы жили и прятались в подвале, видели и слышали весь ужас войны, но держались стойко, я ничего не боялся, дом сгорел и весь участок у нас на глазах, мы сидели в подвале и едва не погибли, так как всё, что горело сверху над подвалом, начало падать в отдушники, и когда уже в подвале было задымление — мама взяла меня на руки и выбежала на улицу через горящую лестницу.

Бог нас хранит.

Дома не стало, в один из дней к нам в подвал пришли наши военные и объяснили, что нам нужно идти самим в эвакуацию, и на следующее утро мы вышли из дома и пошли в сторону города N, дорога была очень опасная, весь путь был усеян снарядами, минами, погибшими солдатами, летали дроны, мы прятались, по тропинке шли след в след, прошли километров 20, затем нам помогли наши военные (везли и на мотоцикле, и на машине) и доставили нас в N, потом ПВРы (3), жизнь у родственников (недолго) и теперь мы живём в городе N с сентября.

Дедушка Мороз, мы живем в квартире на 1 этаже, окна у нас снаружи закрыты зелеными занавесками, когда ты приедешь — увидишь!!!

Я знаю, что ты приезжаешь ночью, будь осторожен, война еще не закончилась, но мы верим в Победу, ждём МИР.

Спасибо тебе.

Мой адрес:

Россия

ДНР, г. N.»

P.S.: Пока писалась эта небольшая книжка, некоторые из её главных или просто героев погибли, хотя изначально все были живы и радостны, каждый со своей улыбкой, искоркой в глазах, с удивительными характерами и жизненными историями. На войне загадывать что-то наперёд — дурной тон, поэтому приходилось вносить правки с пометкой о гибели дорогих и близких мне людей уже после того, как это случилось. Крайним оказался Мазай, как истинный помощник, друг, защитник и пастух своих зайцев. Он ринулся спасать очередного раненого зайца из своего отряда, не дожидаясь группы эвакуации и получил порядка пяти попаданий зажигательных снарядов, что Баба Яга в злости и остервенении сбросила на него. Сначала его ранили, потом добили, потом просто жгли, пытаясь принести побольше боли уже не самому Мазаю, но всем, кто его знал, дружил, любил.

Каждый делал своё дело честно, никем не прикрываясь, и если вам вдруг покажется, что героического маловато в том или ином герое или в целом в этих записях, — перекреститесь. Вам показалось.