31 декабря 1859 года

Петербург. Здание Дворянского Собрания

Елена Павловна ждала начала концерта в зале и нервничала. Внешне это почти не проявлялось: спина прямая, веер в пальцах сложен, взгляд ровно скользил по еще не заполненным до конца рядам. Но под перчаткой вспотела ладонь, и женщина время от времени сжимала веер чуть сильнее, чем следовало.

Она вспоминала последнюю встречу с Романом. Тот заявился к ней в Михайловский дворец среди вечера, без приглашения, и с порога, едва поздоровавшись, нагло потребовал зал для репетиции новой песни. Не попросил, а именно потребовал, словно ему задолжали. Елена Павловна тогда еле сдержалась, чтобы не выставить нахала вон. Но все-таки сдержалась. Она не впервой имела дело с людьми творчества — с писателями, поэтами, музыкантами — и знала эту породу. Когда юноша бросил ей, что муза не терпит ни поводка, ни меча над головой, она не приняла это за хамство или дерзость, хотя звучало именно так. За этой фразой стояла правда, и правду эту она понимала лучше многих иных обличенных властью людей.

Да, она сама поставила ему условие: написать песню к концерту, чтобы он таким образом публично и без ее подсказок показал обществу, что не является противником власти. Требование было справедливое. Но Роман вместо песни предложил выход куда более изящный — развернутую беседу на страницах журнала, где он сам, своими словами, ответил бы на все вопросы. И к сегодняшнему вечеру он уже выполнил это. Потому в тот момент Елена Павловна чувствовала легкий укол вины перед юношей. Ведь он предложил выход, а она уже запустила процесс организации концерта и дала обещание от его имени. И потому спустила ему то поведение, за которое любого другого выгнала бы без разговоров.

Теперь же, сидя в зале Дворянского собрания, она гадала, чем обернется ее снисходительность.

Песню, которую придумал Роман, она помнила. Услышав ее в первый раз на репетиции, первым порывом Великой княгини было все отменить: слишком смело, слишком дерзко, слишком похоже на вызов. Особенно с учетом того, что Роман создал песню на основе творчества широко любимого известного композитора. Тем самым будто поставив себя в один ряд с ним. Это бросалось в глаза, и все будут крутить в голове эту мысль. Дерзко, нахально… как раз в духе юноши.

Но потом она вспомнила иные его творения — те, что уже прозвучали и были приняты публикой вполне благосклонно, и мысленно махнула рукой. Пусть поет. Такое «прочтение» Глинки, несомненно, придется многим не по вкусу. Зато никто не усомнится, будто произведение написал кто-то иной. И ничего дурного в нем нет — просто слишком непривычно звучит.

Додумать она не успела.

В зал вошла императорская семья во главе с государем. Все поднялись разом, зашумели отодвигаемыми стульями и замерли, ожидая, пока высочайшие особы рассаживались. Император с императрицей заняли места в первом ряду, на чуть выдвинутых вперед стульях. По правую руку от Александра сели старшие сыновья: Николай ближе к отцу, Александр дальше. По левую руку расположилась императрица, а возле нее — младшие дети: Владимир, Алексей и Мария. Девочка пристроилась совсем рядом с матерью, сыновья чуть поодаль, уже напуская на себя взрослый вид.

За спинами императорских детей полустоя расположились гувернантки. Рядом с императором, так же полустоя, занял место его флигель-адъютант. В следующем ряду, где сидела сама Елена Павловна, устроились великие князья с семьями. По бокам разместились приглашенные дипломаты. Концерт задумывался камерным, «для своих», однако народу набилось порядочно — не меньше пары сотен человек. Зал гудел вполголоса, сдержанно, как и подобает собранию, где не принято повышать голос.

Елена Павловна опустилась на свое место, оправила юбку и перевела дыхание.

На сцену вышел Антон Рубинштейн. Он был собран и бледен ровно настолько, насколько подобает человеку, отвечающему за вечер перед лицом государя. Остановился у края эстрады, поклонился императору. Александр едва заметно кивнул.

Оркестр взял первые такты гимна. Зал поднялся снова, уже единым движением, и несколько сотен человек не запели, но замерли в той особенной тишине, какая бывает только при звуках, знакомых каждому с детства.

Концерт шел своим чередом, а я стоял за кулисой и слушал, как зал дышит — ровно, скучливо, почти не шевелясь.

Сначала был гимн. Все в зале встали, и даже за кулисами последовали их примеру. Я итак не сидел, но душевного порыва при прослушивании нынешнего гимна во мне не было ни на грош. На диво занудная вещь, если честно. Я вспомнил гимн России из будущего — там, конечно, тоже нет того драйва, что в моих любимых песнях, зато нет и этой тягучей, восковой заунывности, от которой клонит в сон стоя. Мелькнула мысль: а не предложить ли им тот гимн, выдав за собственный? И так же быстро погасла. Сейчас все мое внимание занимало одно — предстоящее выступление. Не до гимнов.

После гимна запели хористы капеллы. Чисто, слаженно, привычно. Зал слушал их с той благодушной рассеянностью, с какой слушают то, что уже слышали сто раз и услышат еще двести.

А вот потом публика впервые по-настоящему встрепенулась. Мусоргский и правда переделал аранжировку Глинки. Я прислушался. Оркестр под его рукой, пусть и без барабанов, повел композицию живее, в некоторых местах — прямо-таки дерзко, с сольными партиями контрабасов, которые вылезали вперед, как незваные, но очень уверенные в себе гости. Еще не рок, конечно. Но уже и не та сонная заунывность, что лилась со сцены раньше. По залу пробежал тот особый шумок: гости переглядывались, приподнимали брови, кое-кто подался вперед, словно не веря ушам. Даже государь, кажется, чуть склонил голову набок.

Я усмехнулся про себя. Мусоргский свое дело сделал — разбудил их. Теперь моя очередь не дать заснуть снова.

Правда, после него все вернулось в привычную колею. Арии, исполненные солистами капеллы, звучали вполне в духе этого времени: красиво, выверенно, безопасно. Публика снова откинулась на спинки кресел и заскучала благородно, как умеют скучать только люди, для которых вечер — это долг, а не удовольствие.

Я смотрел на все это из-за кулисы и ждал. Нервы не звенели — они гудели ровно, как натянутая до предела струна. Не страх, а то особенное, холодное возбуждение, какое бывает перед прыжком.

И вот момент настал.

На сцену вышли слуги и принялись выносить инструменты моей труппы. Барабанная установка Завадского, контрабасы, стулья, подставки. В зале снова зашевелились: что-то здесь явно выходило за пределы привычного концертного этикета. Потом появились мои музыканты, и я шагнул следом, чувствуя, как свет сотен свечей ложится на мое лицо.

Пока члены труппы занимали места за инструментами, я прошел к краю эстрады и поклонился залу — сначала государю с семьей, потом остальным. Тишина стояла плотная, почти осязаемая, и в ней особенно громко стукнула о пол ножка стула, который двигал Бродников.

— Я рад выступать перед почтенной публикой. Но прошу не пугаться, — сказал я, выпрямляясь. — И быть готовыми к тому, что сейчас будет громко.

По залу прокатился короткий смешок — нервный, неуверенный, точно люди не знали, позволено ли им смеяться над тем, что сейчас произойдет. Я дождался, пока он стихнет, развернулся к труппе и едва заметно кивнул.

Завадский взвел палочки. Тишков опустил ладонь на гриф контрабаса.

«Гангут» грянул сразу, без раскачки. Завадский ударил по барабанам так, что по залу прокатилась первая волна — не звук даже, а толчок, от которого вздрогнули ближние ряды. Контрабасы подхватили низом, густо и напористо. Артисты хора капеллы подхватили на одной ноте «о-о-о». И пусть у нас с ними не было репетиции, но тут постарался Рубенштейн. Он же им и дирижировал — когда вступить, а когда замолкнуть. А дальше и я вступил голосом, вкладывая в первые строки всю ту энергию, которую держал в себе с самого утра.

Зал ахнул. В прямом смысле: я слышал, как по рядам прокатился единый короткий выдох, будто кто-то резко распахнул окно в натопленную комнату и впустил мороз.

Те, кто был в Мраморном дворце и уже слышал эту песню, держались — они хотя бы понимали, чего ждать. Остальные сидели с лицами людей, которых окатили ледяной водой среди бела дня. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, прилил кровью. Какая-то дама в первом ряду прижала веер к груди, словно защищалась им от наступающего звука. Мужчина с военной выправкой, по виду — кто-то из высшего генералитета, подался вперед и так и замер, не донеся лорнета до глаз.

Я пел, и песня несла меня. Мыс Гангут, шведские фрегаты, флотилия Петра — все это звучало здесь, в зале Дворянского собрания, где еще полчаса назад пели про соловья и арию Сусанина. Это был не концерт, это была высадка. Десант чужой музыки на чужой берег.

Когда отгремел последний припев, поддержанный хором капеллы, и Завадский сшиб финальную тарелку, в зале повисла та особенная пустота, какая бывает после слишком громкого звука. Несколько секунд никто не решался ни хлопать, ни шевелиться. Потом по рядам пробежал нестройный, растерянный шум — хлопки были, но неровные, будто люди еще не решили, было ли это неприлично или все-таки великолепно.

Кто-то вполголоса, но довольно внятно, заметил:

— Предупреждение о том, что будет громко, не вполне отражает того, что мы сейчас услышали.

Рядом с ним сдержанно фыркнули, но не в осуждение — скорее от нервов.

Зато дети императора оживились. Я уловил это краем глаза, не поворачивая головы прямо к ложе: маленький Алексей завозился на стуле, дернул рукой, словно сам колотил по невидимым барабанам, и зашептал что-то брату Владимиру, тыча пальцем в мою сторону. Гувернантка склонилась к нему и принялась тихонько, вежливо успокаивать, ловя его жестикулирующие ладони, чтобы мальчик не размахивал руками и не шептался слишком возбужденно. Владимир косился на нее с видом человека, который готов утихомириться, но очень не хочет, и внимательно слушал шепот брата.

Маленькая Мария прижалась к матери, и императрица, наклонившись, гладила ее по голове, что-то тихо говоря. Девочка не плакала — она просто спряталась, как прячутся от грозы, но при этом продолжала смотреть на сцену огромными темными глазами.

Я поклонился еще раз, благодаря зал за то, что не кинули в меня подсвечником, что вызвало несколько улыбок и слегка развеяло атмосферу скованности и растерянности. А потом дал труппе знак продолжать.

«Петропавловск» пошел следом.

Теперь зал был уже не тот. После «Гангута» эта песня не вызвала того ажиотажа, что раньше. Гости понемногу адаптировались к манере исполнения, к напору, к барабанам, к самому способу подачи. Да, по-прежнему сидели непривычно прямо, но уже не как люди, застигнутые врасплох, а как те, кто решил дослушать и составить свое мнение. Камчатские сопки, Авачинская губа, одинокий русский пост, что принял бой с английской эскадрой — все это теперь ложилось им в уши ровнее, потому что первая песня уже сбила с них шелуху благочинности.

Правда, когда зазвучало «их девятьсот двадцать шесть, но с ними доблесть и честь», по залу снова прокатился гул. Некоторые переглядывались с тем особым выражением, с каким смотрят друг на друга люди, узнавшие знакомое имя. Английская эскадра у Петропавловска — это была не древняя история, это была свежая память о недавней войне, и моя песня влезла прямо в нее.

Я допел. Хлопки на этот раз были ровнее и щедрее — сдержанные, но уже без прежней растерянности.

Тогда я шагнул к самому краю эстрады и выждал, пока стихнет шум.

— А теперь — обещанный сюрприз, — сказал я, и по залу пробежал негромкий говорок. — Мое прочтение оперы Михаила Ивановича Глинки «Жизнь за царя». Песня так и называется.

Я услышал, как в задних рядах кто-то громко и недоверчиво переспросил. Где-то скрипнуло кресло. Господин Львов, сидевший в боковом ряду, весь подался вперед, и даже на расстоянии я разглядел, как побелели его пальцы, вцепившиеся в подлокотник.

Я не стал ничего объяснять. Развернулся к труппе и поднял руку.

С первых же тактов по залу прошелся рокот барабана и громкий «голос» контрабасов — резкий, напористый, совсем не похожий на то, что пели в опере Глинки. Затем вступление закончилось, звук инструментов стал чуть тише и я запел. Завадский теперь не бил, а вел барабаны приглушенно, ровным пульсом, и от этого звука становилось не веселее, а тревожнее.

— Во времена-а… смут и людских страда-аний, — начал я, растягивая слова, — ведомо мне преда-анье, как в Костроме… жил молодо-ой Романов, избранный пра-авить да, но…

Я видел, как зал подобрался. Это был уже не шок от громкости и не любопытство к новинке — это было узнавание. Имя Романовых прозвучало здесь, в присутствии самого государя, и прозвучало не из пафосной арии, а из темной, почти языческой сказки. Люди подались вперед.

А потом я ударил голосом жестче:

— … польский коро-оль выслал уби-ийц! Что проведе-ет тропами местный крестья-я-янин!

И песня сорвалась с места. Контрабасы взревели, барабаны пошли внакат, а я рассказывал про ляха, что ступал в глубокий снег, не ведая беды, про ветер, что трепал волосы и заметал следы, про седого холопа, который молча вел врагов во тьму глухих лесов.

Это был Сусанин. Тот самый Иван Сусанин, чья ария звучала здесь меньше часа назад. Только теперь он не пел соловьиные прощания с зарей — он вел отряд сквозь снега, и снег этот скрипел под ногами у всего зала.

Я ловил лица. Вот тот самый генерал наконец-то поднес лорнет к глазам и так и застыл. Вот дама с веером больше не закрывалась — она сидела, приоткрыв рот, и веер повис в ее руке. Господин Львов не шевелился. Он смотрел на меня так, будто я лично, при всех, разобрал его гимн по кирпичику и сложил из них что-то чужое, незнакомое, но подозрительно живое. Антон Рубинштейн, стоящий рядом с ним, имел бесстрастное лицо. Он-то уже был знаком с моим творчеством и словно иного от меня и не ожидал.

А я пел.

— Сбились с пути-и, третьи су-утки гаснут, лошади мру-ут и вязнут… — выводил я партию от лица поляков, и в голосе этом было не раскаяние, а страх, сгущавшийся до злобы. — Укажи пу-уть поближе или умри-и же!

И снова припев, который подхватили члены моей труппы:

— И лях в глубокий снег ступал, не ведая беды-ы;

А ветер волосы трепал, и заметал следы-ы;

Сокрыв проходы тайных троп, что ведомы ему-у;

В глухих лесах седой холоп их молча вел во тьму-у.

И тут я стал выводить партию от поляков — протяжную, просящую и испуганную одновременно:

— Призна-а-айся, мы сби-и-ились!

Завадский чуть приглушил барабаны, чтобы меня было лучше слышно.

— Глупе-ец, ты сгуби-ил нас!

А затем я сбавил. Уронил голос почти до шепота, с небольшим рычащим звуком, и в наступившей полутишине, где слышен был только приглушенный пульс барабанов, прозвучало:

— Я знал путь… поверьте… — и дальше уже с повышением голоса, переходя в выкрик: — Вы шли к своей СМЕ-Е-ЕРТИ!

Зал вздрогнул. Музыка на секунду оборвалась… И снова грянул припев — последний, самый мощный. Я повторял эти строки, как заклинание, как приговор, и с каждым повтором барабаны Завадского вбивали их в зал глубже:

— И лях в глубокий снег ступал, не ведая беды…

Гости больше не сидели тихо. По рядам шло то самое движение, какое бывает, когда люди уже не слушают, а проживают. Кто-то вцепился в подлокотник, кто-то полупривстал. Старший сын государя, Николай, подался всем корпусом к сцене, забыв про этикет. Маленький Алексей замер с открытым ртом, и гувернантка уже не успокаивала его — она сама смотрела на меня.

Император сидел очень прямо. Лицо его было спокойно, но взгляд — тяжелый, неотрывный — не отпускал меня ни на секунду.

Финальные строки я допел, выдохнув:

— Вы шли-и к своей сме-ерти в лес-сах[1].

Завадский сшиб последнюю тарелку. Контрабасы смолкли разом, будто обрезанные. И в зале повисла тишина — не та растерянная, что после «Гангута», а глубокая, звенящая, полная еще не прорвавшегося грома.

Я тяжело и опустошенно выдохнул. Стоял и смотрел в зал, чувствуя, как пот течет по спине под сюртуком и как гулко колотится сердце где-то у самого горла. Сегодня из зала точно никто не уйдет равнодушным!

31 декабря 1859 года — 1 января 1860 года

Петербург. Здание Дворянского Собрания

Когда последняя тарелка отгремела, и труппа вслед за Романом ушла со сцены, оркестр вновь занял место и сыграл завершающий концерт гимн. На этот раз зал поднялся как-то неровно: люди все еще сидели в том, что обрушил на них юноша, и лишь потом, спохватившись, вставали один за другим. Гимн прошелестел над головами почти незамеченным — его дослушали по обязанности, а думали о другом.

После объявления окончания вечера зал зашумел разом, точно плотина наконец прорвалась. Гости потянулись к выходу, сбиваясь в пары и группки, переговариваясь вполголоса, но горячо. Слово «Винокуров» перекатывалось из ряда в ряд. Дамы обмахивались веерами, хотя в зале было не жарко; мужчины поправляли сюртуки и поглядывали друг на друга, точно сверяя, кому что позволено было почувствовать.

Елена Павловна поднялась со своего места и оправила платье. Ей хотелось выйти одной, без расспросов, но сзади уже кашлянули.

— Ну и как вам, тетушка, ваш протеже?

Она обернулась. Константин Николаевич стоял у самого прохода, склонив голову чуть набок, и улыбался той ехидной, слишком любезной улыбкой, какая у него появлялась, когда он собирался поддеть собеседника.

— Не понимаю, о чем вы, — сказала Елена Павловна ровно.

— Да как же, — он повел рукой в сторону опустевшей эстрады, где слуги уже убрали барабанную установку. — Ваш Роман так увлекся крестьянской реформой, что решил, видно, и самих крестьян в песнях воспевать. Не ровен час, увидим мужика в главной роли на столичной сцене.

Елена Павловна не сразу нашлась, что ответить. А потом до нее дошло, и она мысленно улыбнулась.

Константин был прав, хоть и подавал это как насмешку. В последней песне все и впрямь выстроилось не так, как следовало бы по канону. Безымянный холоп — седой, молчаливый, знающий тайные тропы — занял в ней место героя. Его подвиг, его самопожертвование, его темный лес стали сердцем вещи. А молодой Романов, тот самый, из-за которого, если разобраться, все и затевалось, промелькнул где-то сбоку, вскользь, словно не о нем была песня.

«Шпилька, — подумала Елена Павловна. — Мальчишка отомстил. Его принудили написать патриотическую песню — он написал. Только сделал это на свой лад».

— Вы преувеличиваете, — сказала она вслух. — В песне есть и царь, и слава Отечества.

— Есть, — согласился Константин Николаевич. — Но почему-то звучит это так, будто царь там для приличия.

Он слегка поклонился и отошел к своим, не дожидаясь ответа.

Дальше по залу уже расходились императорские дети, и в их компании кипело. Николай, старший, шел с видом человека, которому вечер удался сверх всяких ожиданий; глаза его блестели, и он то и дело оглядывался на младших, будто искал, с кем поделиться восторгом.

— Вот это да, — выдохнул он негромко. — Хочу еще.

Младший Александр, напротив, держался сухо. Он шагал рядом с братом, глядя прямо перед собой, и лицо его было непроницаемо.

— Слишком громко, — произнес он наконец. — И вызывающе. Это неприлично для такого собрания.

Совсем младшие — Владимир и Алексей — его не слушали. Они шли следом, перебивая друг друга, и все еще жили там, в грохоте барабанов.

— Прямо барабанный бой перед атакой! — выпалил Алексей, взмахивая рукой, и Владимир закивал, ловя его жест. — Я как заслышал — так и подмывало вскочить!

Мария держалась возле матери. Она уже не пряталась, но все еще сжимала в пальцах край платья и поглядывала на сцену, где остались только стулья да подставки. В ее глазах стоял не испуг, а что-то среднее между страхом и любопытством — как у человека, который заглянул в грозу и не пожалел.

Императрица, шедшая рядом с дочерью, молчала, но лицо ее было недовольно.

— Ни красоты, ни мелодичности, — произнесла она, ни к кому прямо не обращаясь. — Одна только грубость. Разве это музыка для приличного общества?

Император не ответил. Он шел чуть впереди, заложив руку за борт мундира, и смотрел вдаль, на выход, где толпились гости.

Две песни из трех он уже слышал и заранее знал, чего от них ждать. Эти пусть идут в народ — в них не было ничего дурного, а народу такое как раз по душе. Но третья не выходила у него из головы.

Патриотичная — да, спору нет. И Сусанин, и государь, и гибель врагов в лесной глуши — все на месте. Только вот вся песня выстроена вокруг крестьянина. О дворянах — ни слова. И о царе упомянуто мимоходом, совсем не так, как у Глинки.

Он подумал о Глинке и тут же сам себя одернул: у Глинки — целая опера, там есть где развернуться, поставить хоры, арии, сцены. А тут — коротенькая вещь, и пяти минут не наберется. В такую длину многого не вместишь.

И все же ощущение оставалось. Вроде бы и патриотичная, и вроде бы не о том, о чем положено.

Государь ничего не сказал ни жене, ни сыновьям. Он просто шагнул к дверям, и свита раздвинулась перед ним, а следом, как всегда, тихо и плотно, потянулись все остальные.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я вернулся домой, когда за окнами уже стояла плотная зимняя тьма. Сапоги отяжелели от снега, воротник сюртука успел подмерзнуть, пока я шел от кареты до дверей подъезда, но внутри было легко — так легко, как не было уже несколько дней. Эта навязанная «обязанность», ради которой пришлось на время бросить работу над реформой, наконец-то была выполнена. Песня спета, обещание перед великой княгиней выполнено, и теперь я снова принадлежал самому себе.

В доме было тихо. Новый год в этом времени никто не считал за праздник, а Рождество уже давно прошло. Тридцать первое декабря же ныне — просто вечер, просто конец месяца. Пусть некоторые его и празднуют, но без размаха, без того масштабного гуляния, которое я помню по прошлой жизни. Поэтому никто не бодрствовал с шампанским и не ждал полуночи. Все разошлись по комнатам почти сразу, едва я переступил порог. Анастасия, сонная, чмокнула меня в щеку и ушла к себе. Александра тихо кивнула и шепотом попросила сильно не шуметь — Софья уже спит. Раздевшись, я прошел в зал и устало опустился в кресло. Завтра или в ближайшие дни должны привезти документы от саратовского губернатора, а черновик к ним так и не закончен. Я знал это. Знал и то, что сейчас, в эту самую минуту, не связал бы и двух приличных строк: в голове все еще гремели барабаны Завадского, а перед глазами стоял тяжелый, неотрывный взгляд государя.

Ну и пусть. День подошел к концу, и я имел полное право лечь спать с чувством если не победы, то хотя бы честно выполненной работы. С тем и уснул.

А на следующий день все снова завертелось.

Утром, почти к завтраку, в дверь постучали. Тихон ушел открывать, а потом принес свежий номер «Современника» и записку. Я сразу понял, от кого, еще до того, как развернул бумагу: почерк у Достоевского был такой же лихорадочный, как он сам.

В записке Федор Михайлович писал коротко и тревожно. Просил не вступать в полемику с Чернышевским — он опытный полемист, боец, и если я сунусь, он пройдется по мне тяжелым сапогом, раздавит, не заметив. Я прочел записку и лишь потом взял газету.

Статья, из-за которой всполошился Достоевский и написал столь сумбурное послание, нашлась сразу. Чернышевский не стал ходить вокруг да около. Он ударил наотмашь — и, надо признать, удар вышел болезненный. Он разбирал меня по косточкам: мои песни, мою манеру, сам факт того, что я пою перед государем. Все это он выворачивал так, что я выходил у него то ли пустым, то ли продажным, то ли глупцом. Слов он не выбирал. Печатал прямо, припечатывал каждым предложением.

Я дочитал до конца и откинулся на спинку кресла. На душе было странно: злость — да, но сквозь нее пробивалось что-то почти похожее на облегчение. После такой статьи меня уже никто не назовет оппозиционером. С этой стороны я был чист: Чернышевский сам, своей рукой, выжег из меня эту метку. Хоть что-то положительное.

Тихон стоял у двери и переминался, не зная, уйти ему или остаться.

— Ответ будет, барин?

— Будет, — кивнул я. — Сначала Достоевскому.

Я тут же написал Федору Михайловичу. Поблагодарил за предупреждение и за то, что он не остался в стороне. За сопереживание — тоже. Но отмалчиваться я не собираюсь.

Потом сел и написал другое письмо — напрямую Чернышевскому. Без обиняков, без оскорблений, спокойно. Я предлагал ему открытую дискуссию. На нейтральной территории, где не будет ни государя, ни его свиты, ни поддержки самого Николая Гавриловича. Пусть выйдет и скажет мне в лицо все то, что напечатал. А я отвечу.

Записку я запечатал и отдал Тихону.

— Отнеси, — сказал я. — И не торопись. Я пока поработаю.

Парень кивнул и вышел, тихо притворив за собой дверь.

А я развернул черновик, разложил на столе замечания, которые прислал Самарин, и сел исправлять. Пора было браться за дело.

Я закрыл дверь в зал, чтобы звуки из кухни и спальни девушек не мешали работе, сел и разложил перед собой черновик, а рядом — листок с замечаниями, которые Юрий Федорович надиктовал мне во время нашей беседы. Работа предстояла не быстрая, но я был почти благодарен ей: после концерта и шума, который он поднял, сидеть за бумагами и возиться с формулировками было отдыхом.

Первым делом я вычеркнул «обязаны» и вписал «имеют право». Крестьянин имеет право купить хлеб у помещика по ставке, зафиксированной государством. Читал я теперь свою строку его глазами — и видел петлю, которую сам же не заметил. Никакого «только у него», никакой привязки к одному продавцу. Рядом приписал про норму на едока, достаточную для пропитания, и про то, что сверх нормы помещик вправе торговать уже по рыночной цене. Так закрывался второй край — спекуляция самих крестьян дешевым зерном.

Дальше пошло труднее. Я дописал условие, из-за которого помещику пришлось бы сначала накормить своих, а уж потом везти зерно на сторону: запрет торговать собранным хлебом, пока нет подписей крестьян о том, что они свою норму выкупили. Формулировка вышла громоздкой, я дважды ее переписывал, но оставил — пусть шершавая, зато не рассыплется, как сказал Самарин. Тут же схематично ограничил количество «подотчетных» помещику, торгующим хлебом, крестьян. Получалось, что за каждым помещиком закрепляется определенная территория, на которой живут крестьяне, ближайшие к нему, которые и имеют право обращаться за выкупом к конкретному помещику. Также сделал пометку, что нужно проработать этот вопрос — можно ли крестьянам «поменять» помещика, у которого они закупают зерно по фиксированной ставке, и может ли сам помещик «избавиться» от такого бремени и при каких условиях. Но это позже, а пока к иным правкам перешел.

По земле под подворья я почти ничего не менял, только добавил, что каждая единица скота, выводимая на выпас, получает отметку в сельской книге, которую ведет староста и заверяет волостное правление, и уникальную метку на шкуре. Пастбище закрепил за конкретным селением, а на случай спора прописал, что границы выгона определяет уездное присутствие, а не сами крестьяне. По дровам вписал делянку: лес отводится селению под заготовку в определенном месте и в определенные сроки, вышел за пределы — плати. Сено пустил по артельному принципу, как и предлагал Юрий Федорович.

Я перечитал все заново, поправил два громоздких оборота и отложил лист. Теперь — то, чего в черновике еще не было.

Новая глава. Об артелях.

Я долго сидел, покручивая перо, и думал, с чего начать. Артели я уже упоминал, но вскользь, как одно из средств, а не как устройство. Теперь их следовало разобрать до основания: не только по какому принципу набирать людей, но и как артель живет, как делит заработанное, чтобы все не развалилось через месяц.

Начал с набора. Артель набирается из крестьян одного селения или нескольких смежных, но не с бору по сосенке: люди должны знать друг друга, иначе никакого доверия, а без доверия артель — просто толпа. Числом — чтобы хватало рук на пашню или промысел, но не настолько много, чтобы каждого тянуло спрятаться за спину соседа. Вписал и то, что наем ведется по согласию, а не по разнарядке помещика. Я понимал, что это вызовет больше всего возражений, но без доброй воли артель превратится в ту же барщину, только под другим названием.

Дальше — доли. Заработок артели, писал я, делится по паям. Больше паев тому, кто вложил больше труда или умения; меньше — подручному, ученику, тому, кто не вышел на работу без уважительной причины. Часть отходит помещику или управляющему за их работу в рамках прописанного в предыдущих главах. Долю эту я не стал назначать сам — выставил пределом, от которого можно торговаться вниз, но нельзя поднимать вверх без согласия самой артели. Самарин говорил, что закон должен давать правило, а не расписывать каждую копну. Вот и пусть доли решаются на месте, но в берегах.

Потом я остановился. Нужно было вписать то, без чего все это оставалось бы красивой бумагой — как работнику расти. И тут я вспомнил разговор с Григоровичем о школах для крестьян. Он тогда, помнится, горячился: никакая реформа не пойдет впрок, если мужик не научится хотя бы считать и читать, иначе толку с неграмотного работника никакого не будет — один убыток. Я тогда с ним согласился, а теперь его слова просились в черновик.

Я написал: работник артели вправе учиться. Сначала — грамоте и счету, это основа. А дальше — ремеслу и знанию у частного специалиста: инженера, агронома, лекаря, кого угодно, кто согласится учить за плату. И вот тут я подошел к самому важному.

Откуда взять деньги? Если каждый будет скидываться на свое учение из собственного пая — выучатся только те, у кого и так густо, остальные останутся при корыте. Значит, нужна общая складчина.

Я обмакнул перо и вывел на полях, а потом внес в текст: капитал артели.

Это был не просто мешок с медяками. Каждая артель откладывает в него долю с общего заработка — как бы ни было туго, хоть самую малую, но откладывает. Из этого капитала оплачивается лечение работника, если он слег: лекарства, лекарь, а то и казенная койка. Из него же платят учителям, если кто-то захотел выучиться сверх положенного. И из него же, в первую очередь, артель помогает своим в беде — по очереди, а не по знакомству и не по глотке.

Последнее я прописал отдельно, потому что знал людскую натуру: как только появляются общие деньги, сразу находится десяток страждущих и один ушлый, который их поделит. Потому — порядок очередности. Сначала тому, кто болен и не может работать. Потом тому, у кого случился падеж скота, пожар, неурожай на собственном наделе. Потом уже — учение, и то с оговоркой, что выучившийся обязан отработать в артели положенный срок, а не сбежать с полученным за общий счет знанием в город.

Перечитал и усмехнулся. Профсоюзной складчиной это, конечно, не назовешь, но пахнет ею отчетливо. Здесь это слово никто не знал, а за его подобие могли бы и по шапке дать. А вот «капитал артели» — звучало невинно, по-хозяйски, и, если повезет, пройдет.

«Все новое, — подумал я, — протаскивают под старым именем. Так и живем».

В итоге у меня получалась не просто реформа о способе получения крестьянством свободы, а некий кадавр перехода части крестьянства в рабочие. Плавный переход, который еще и должен подстегнуть индустриализацию страны.

Я писал, не замечая времени. Солнце за окном перевалило за полдень и поползло к закату, в комнате стало зябко, но я дописал главу до конца, перечел и остался доволен. Шероховатостей хватало, но скелет стоял.

В дверь постучал Тихон — звать к обеду.

За столом Настя села напротив и почти сразу придвинулась с расспросами. Как концерт, как публика, что говорили.

— Нормально, — сказал я, намазывая хлеб. — Спел, никто не кинул подсвечником, и не освистали.

Она не улыбнулась.

— А Чернышевский? Я читала, что он опять написал. Это же гадость, Роман.

— Гадость, — согласился я. — Но польза тоже есть. Теперь меня хотя бы никто не назовет оппозиционером.

Настя вздохнула и принялась ковырять вилкой. Было видно, что ее гложет что-то еще, и она не знает, как подойти.

— Пока тебя нет дома, — начала она наконец, — я совсем не знаю, чем себя занять. Александра так ловко поделила заботы по дому, что у меня теперь полдня свободны. Я сижу и не понимаю, куда себя деть.

Она подняла на меня глаза, и в них было то самое выражение, какого я не любил: не жалоба, а растерянность.

Я не знал, что ей предложить. С ходу ничего толкового в голову не шло, и я не стал выдумывать наспех.

— Давай так, — предложил я. — Сделай список. Просто напиши все, что тебе нравится: вязание, вышивка, ювелирка, прогулки, что угодно, даже если кажется пустяком. А вечером посмотрим вместе и придумаем, из чего вырастить занятие.

Она помолчала, потом кивнула, и в лице ее что-то отпустило.

— Хорошо, — сказала она. — Список так список.

1 января 1860 года

Петербург. Набережная Фонтанки

В обед первого января, когда Николай Гаврилович вовсю трудился над новыми статьями для журнала «Современник», ему принесли записку. Ее передал какой-то парень, по виду — слуга, и замер, дожидаясь ответа. Покосившись на него, Николай Гаврилович неторопливо развернул лист и пробежал глазами по тексту. Писал Винокуров.

Почерк у юноши оказался ровный, почти ученический, без единой кляксы, и от этого дерзость письма выходила еще заметнее. Он не оправдывался, не жаловался, не просил прекратить. Он предлагал открытый диспут — лицом к лицу, при свидетелях, на нейтральной территории. И добавлял, что готов ответить за каждую свою строку так же прямо, как Чернышевский их разбирал в своей статье.

Николай Гаврилович дочитал до подписи и фыркнул.

— Ишь ты, — сказал он негромко, не то слуге, не то самому себе. — Перчатку бросил.

Удивление было почти приятным. Он ждал, что мальчишка отступит в тень, отсидится, а там, глядишь, и вовсе притихнет. А вышло наоборот — сам лезет на открытый спор. Значит, либо совсем не понимает, с кем связался, либо до того уверен в своей правоте, что готов биться при людях. И то и другое Чернышевского устраивало.

Он придвинул чистый лист, обмакнул перо. Отвечать следовало быстро, не давая вызову остыть.

«Милостивый государь, — начал он. — Вызов ваш принимаю».

Дальше Чернышевский остановился, прикидывая условия. Диспут на нейтральной территории — очень расплывчатое заявление. В ресторане, что ли, им диспутировать? Там соберется несколько любопытных, и спор рассыплется в перебранку, а газетам достанется одна грязь. Нужна публика, которая сумеет рассудить. Нужно место, где умеют слушать, и где слово не уходит в песок.

Князь Одоевский. Его четверги — самое то.

Мужчина вписал: «Предлагаю встретиться в салоне князя Одоевского шестого числа». И, чуть подумав, добавил, уже не без яда: там соберутся люди, способные отличить поэта от переписчика.

Письмо к Винокурову он запечатал и передал дожидавшемуся ответа слуге.

— Можешь ступать, — произнес Николай Гаврилович и, когда за парнем закрылась дверь, тут же сел за второе — самому князю.

«Ваше сиятельство, — писал Чернышевский. — Один молодой сочинитель вызывает меня на публичный спор. Вам известно, что я не охотник до пустых препирательств, но в этом случае считаю отказ неуместным. Прошу вас предоставить право для диспута в вашем салоне».

Дописав, мужчина перечитал строки и остался доволен. Вышло сухо и вежливо — как раз так, как пишут человеку, у которого просят одолжения, но не хотят выглядеть просителем. Отказа Чернышевский не боялся — князь Одоевский был известен тем, что принимал у себя гостей невзирая на их политические взгляды и наоборот — поощрял к диалогу на своей территории.

К вечеру пришел ответ. Короткий, как и следовало ожидать от князя: тот не любил длинных писем.

«Извольте, — было в записке. — Салон к вашим услугам».

Чернышевский сложил записку пополам и сунул под пресс-папье, рядом с черновиком статьи, которую пока так и не отправил в набор. Его мысли уже крутились вокруг предстоящего диспута. Требовалось набросать тезисы, опираясь на которые публично втоптать наглого мальчишку в грязь, да и забыть об этом эпизоде. Зато враги не забудут и будут понимать, что и их также могут растоптать — походя, не напрягаясь, как бы между делом. Чернышевский уже растоптал юношу в газете. Теперь дело за гостиной салона. И это было даже лучше. Тогда разгром будет полный, что покажет настоящим врагам, что не стоит и пытаться вступать в полемику с мужчиной.

Николай Гаврилович усмехнулся и поднял лампу повыше.

— Посмотрим, юный поэт, — пробормотал он, — как вы теперь запоете.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

После разговора с Настей надолго дома я не задержался. Собрал листы в папку, оделся и вышел, отправившись в Михайловский дворец. Снег подморозило, и под сапогами он теперь не скрипел, а хрустел, точно битый фарфор. День стоял серый, без солнца, и ветер с Невы пробирался под воротник, заставляя поплотнее кутаться прохожих. Я в который раз порадовался, что еще дома оборудовал себе карету обогревом и сейчас сидел в тепле, смотря на проплывающие за окном пейзажи столицы.

До Михайловского дворца я добрался быстро. Часовой у входа оглядел меня с тем особенным равнодушием, каким солдаты оглядывают штатских, но пропустил, едва я назвался. Меня здесь уже знали и видимо имели распоряжение не задерживать, даже если приду без предупреждения.

Юрий Федорович принял меня в кабинете, где пахло табаком и бумагой. На столе громоздились папки, в углу стоял неразобранный ворох газет, а сам он сидел в расстегнутом сюртуке, без привычной строгости, и сразу протянул руку, стоило нам поздороваться.

— Давайте, — сказал он, — посмотрим, все ли исправлено или найдутся еще пробелы в вашем труде.

Я выложил листы. Он читал молча, не поднимая головы, и лишь изредка водил карандашом по краю стола, точно отбивал какой-то неслышный такт. Первые страницы прошли легко — правки, которые он сам же надиктовал, он одобрил коротким кивком. Потом дошел до новой главы и задержался.

Тут я напрягся. Про артели я писал без его подсказок, по своему разумению, и не знал, как он это примет.

Самарин дочитал до конца, перевернул лист и начал заново, уже медленнее. Карандаш его задвигался, оставляя на полях короткие пометки.

— Набор по согласию, а не по разнарядке, — произнес он, не глядя на меня. — Это хорошо. Только вы забыли прописать, что крестьянин, вступивший в артель, не теряет при этом права ее покинуть. Иначе выйдет, что артель — та же кабала, только на новый лад.

Я кивнул, запоминая.

— И вот это ваше «право учиться», — он постучал карандашом по строке. — Оставьте, но уточните: учение не снимает с работника его доли работы. Выучиться можно, но пахать за него никто не станет. Иначе к вам в артель пойдут не за знанием, а за тем, чтобы от работы отвертеться.

— Я полагал, что это очевидно, — растерялся я.

— В законах, что не запрещено, то разрешено. Нынешняя трактовка расплывчата, ее необходимо уточнить, — строго посмотрел на меня Самарин, и я вынужденно согласился с ним.

— Далее. Капитал артели, — продолжал он. — Тут вы самое главное угадали, но опять недосказали. Кто хранит деньги? Где они лежат? Если в избе у старосты — их разворуют в первую же зиму. Нужен счет и желательно с двумя подписями. Иначе ваш капитал растает быстрее, чем вы его соберете.

Он писал, не переставая говорить. Я стоял рядом и почти физически чувствовал, как черновик под его рукой обретает плотность — перестает быть моей бумагой и становится документом, за который не стыдно.

Когда он дошел до места, где я сам оставил вопрос — можно ли крестьянину «поменять» помещика, у которого он закупает зерно, Самарин остановился.

— Нюанс важный, — сказал он. — Пока оставьте открытым, но не выносите в текст. Иначе его вывернут наизнанку и через него постараются утопить всю идею. Это можно будет добавить позже, когда основное тело реформы будет принято.

Я снова кивнул. Он отложил листы, снял очки и потер переносицу.

— В целом, — сказал он, — скелет стоит. Мясо нарастим после. Документы из Саратова ожидаются завтра. Как придут — сядем и сверим вашу записку с их сведениями. Тогда и сможем подкрепить ваши тезисы реальными данными с мест.

— Завтра, — повторил я.

— Завтра, — подтвердил он. — Идите. И не теряйте листы.

Я уже взял папку и шагнул к двери, но в проеме вырос лакей — не тот, что провожал меня в кабинет, а другой, в ливрее великой княгини. Он поклонился, не поднимая глаз, и произнес так, будто ничего особенного не случилось:

— Роман Сергеевич, Ее Императорское Высочество просит вас пройти к ней в кабинет.

Я остановился. Ни о какой встрече с Еленой Павловной мы не договаривались — я приехал только к Самарину, и то по делу. А тут — кабинет, просьба, да еще с таким лицом, что сразу видно: лакей передает не пожелание, а приказ.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как внутри все слегка подбирается, — веди.

Мы пошли не к выходу, а вглубь, через анфиладу, по мягким коврам, гасившим шаги. В этой части Михайловского дворца я прежде бывал лишь мельком и запомнил только холодноватую торжественность: высокие двери, золоченая лепнина, в простенках — портреты, глядящие сквозь меня куда-то дальше. Сейчас все это казалось еще тише обычного.

Лакей остановился у двери, отворил ее и отступил.

Елена Павловна стояла у окна, спиной ко мне. Она не обернулась на звук шагов, и это тоже было знаком — не столько прием, сколько ожидание, в котором меня нарочно держали в дверях. Я вошел, поклонился.

— Ваше Императорское Высочество.

Только тогда она повернулась. Лицо у нее было недовольное — не злое, не раздраженное, а именно недовольное, как у человека, который потратил на кого-то силы и теперь прикидывает, не были ли они брошены впустую. Она молчала, и пауза растягивалась, точно меня взвешивали на невидимых весах. Я стоял в нескольких шагах от нее, как того требовал этикет, и ждал. Под этим взглядом мне сделалось не по себе, хотя я и старался не показывать виду. В голове роились толпами мысли. Связан ли этот вызов с моим выступлением в здании Дворянского Собрания? Может, кому-то из влиятельных лиц оно не понравилось, и против меня начали новый слух? Или дело не в выступлении, а в чем-то ином? В моем дерзком поведении ранее, когда я потребовал зал для репетиции? Но в этом случае Елена Павловна могла «осадить» меня сразу. Или я что-то не учитываю? Как бы то ни было, пока она сама не начнет разговор, гадать бессмысленно.

Наконец Елена Павловна заговорила. Голос у нее был ровный, без гнева, и оттого каждое слово резало точнее.

— Роман Сергеевич, — произнесла она, — потрудитесь объяснить, отчего вы скрываете от меня столь важную вещь.

Вопрос вызвал у меня ступор. Я вообще не понял, о чем она, и, верно, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что княгиня продолжила, не дожидаясь ответа:

— Компаньонка вашей невесты — не просто отлученная от рода бывшая дворянка, как вы мне ее представили. Она ваша кузина. И вам это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Так вот оно что! Внутри у меня возникло неприятное предчувствие. Значит, кто-то раскопал. Кто? Кто успел, кому понадобилось копать так быстро и так точно? Я перебирал в уме имена — Чернышевский, может, кто-то из свиты государя, или я вообще не в ту сторону думаю? — но ничего не складывалось, мысли разбегались, как горох по полу.

Елена Павловна не дала мне времени ни собраться, ни ответить. Она заговорила снова, и теперь в голосе прорезалась сталь.

— Я помню вашу недавнюю выходку, — сказала она. — Когда вы без приглашения заявились требовать зал для репетиции и вели себя вызывающе. Я тогда вас простила. Отчасти — потому что и сама была не до конца права. Но мое снисхождение не дает вам права и дальше пренебрежительно ко мне относиться и утаивать подобные вещи.

Она сделала маленький шаг вперед, и от этого движения я невольно напрягся.

— Или, — произнесла она совсем тихо, — вы хотите отправиться в свободное плавание?

— Ваше Высочество, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Личная жизнь на то и личная, чтобы не выходить за порог дома. О своей кузине я никому не рассказывал. Кто пронюхал и стал распространять эти сведения — мне неведомо. Да и какое это имеет значение? Я помню наш с вами разговор. Вы тогда посоветовали отстраниться от компаньонки. Но как я могу выгнать родную кровь? Да еще племянницей? Вы обвиняете меня в том, что я не сказал вам о наших родственных связях. Но я сделал это в попытках сохранить тайну. Чем меньше упоминается нечто тайное, тем выше шанс, что это не станет явным.

Я перевел дыхание и добавил, уже смелее, решив «идти ва-банк»:

— Если вы желаете лишить меня своего покровительства — это ваше право. Мне будет обидно, что столько сил, отданных работе над реформой, уйдет в пустоту. Но поручение, которое вы мне дали, не дает вам права требовать, чтобы я отчитывался по всякому вопросу — тем более по тому, что касается родной крови.

Елена Павловна выслушала меня не перебивая. Потом медленно, почти незаметно кивнула — и от этого кивка мне сделалось холодно. Он не означал согласия. Он означал, что все уже решено.

— Раз вы не понимаете простейших вещей, — проговорила она, — я вас более не задерживаю.

Она повернулась к окну, и теперь я видел ее снова в профиль.

— Можете не переживать о реформе, — добавила она, глядя куда-то в снег за стеклом. — Дальнейшую работу над вашей версией возьмет на себя Самарин.

Мне следовало поклониться и выйти, что я и сделал — поклонился, повернулся и пошел к двери, пытаясь осознать, что только что произошло. Ноги несли меня по коврам, мимо портретов, мимо лакеев, а в ушах стояло: «возьмет на себя Самарин».

На улицу я вышел будто оглушенный. Мороз обжег лицо, но я не чувствовал холода. Снег под ногами, желтые окна, кареты, чей-то далекий окрик — все это проходило сквозь меня, не задевая.

И только когда меня нагнал и окликнул Тихон, до меня начало доходить, что именно я натворил.

У меня уже был разговор с Еленой Павловной об Александре. Тогда она прямо велела мне ее уволить. Я еще подумал, что она ничего не знает о родстве, что это просто опаска светской дамы, и промолчал. А ведь мог сказать. Прямо тогда, в том разговоре. Признаться, что Александра — моя кузина, изгнанная из рода за мезальянс. И кто знает — может, Елена Павловна пересмотрела бы свое мнение. Или хотя бы подсказала, как выйти из положения. Но нет, я предпочел отмолчаться, понадеялся на русский авось, будто тайна сама собой рассосется.

Не рассосалась. Раскопалась и всплыла — только уже не от меня, а со стороны, чужими руками, в самый невыгодный для меня момент. И тогда я сделал вторую глупость — понадеялся, что нужен Елене Павловне достаточно сильно, чтобы она не обратила свое внимание на мое молчание об Александре. Простила его мне, а сейчас просто «погрозила пальцем» и рассказала — от кого она узнала этот факт, что теперь мне ожидать и почему стоит беречься. Но нет. Великая княгиня поступила иначе. Очевидно, что я все же перегнул палку, и она с хрустом сломалась, перечеркнув все мои планы.

Теперь у меня забрали проект. Забрали реформу, которую сами же и поручили проработать. Закрыли дверь в Михайловский дворец — ту самую дверь, за которой решалась судьба моей работы.

И виноват в этом я сам. Забыл, что сейчас не двадцать первый век, что сословия никто не отменял и что чинопочитание требуется даже среди аристократии, когда она говорит друг с другом, а не только между крестьянином и дворянином. Я повел себя с великой княгиней так, будто имею право дерзить, будто моя правота важнее ее положения. Грубо говоря, я «ссал против ветра» — и закономерно получил все обратно.

А забылся я из-за того, что однажды она меня простила. Тогда, когда я ворвался требовать зал для репетиции, Елена Павловна смирила гнев и оставила мою дерзость без последствий. Я принял это как должное. Вернее, за что-то вроде равенства, которого между нами нет и быть не могло. И посчитал, будто и далее могу вести себя дерзко.

Ошибся.

Теперь весь мой труд ушел к Самарину, который, впрочем, и так многое в моем черновике переписал по-своему. Может, оно и к лучшему. Может, без меня работа пойдет чище. Но от этой мысли легче не становилось. Вспомнилось стояние в церкви на Рождество. Как я сам тогда дал себе зарок — сделать реформу такой, чтобы жить стало лучше как можно большему количеству людей в моей стране. Чтобы у крестьян не было чувства, будто их обманули, и в то же время они получили настоящую свободу. Да и помещики не смогли бы извратить реформу в свою пользу, переиначив ее и сделав просто новой формой крепостного права. И теперь из-за моей ошибки я никак не смогу повлиять на дальнейший ход над работой по реформе. Мне выпал такой шанс, а я из-за неправильной оценки своей «стоимости» в глазах великой княгини его бездарно просрал.

Я качался в карете, когда та преодолевала ухабы и ямы, и думал над одним вопросом: как теперь быть.

И ответа у меня не было.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Когда дверь за Романом закрылась, Елена Павловна еще долго стояла у окна, глядя на заснеженный двор, по которому уходила его фигура. Она видела, как он не оглянулся, как пошел к воротам ровным, не сбитым шагом, и этот прямой, неуступчивый затылок отчего-то раздражал ее сильнее, чем все сказанные им слова.

Она отошла к креслу, села, оправила платье и прикрыла глаза.

Все, что она сделала, было правильно. Другого выхода не существовало. Нельзя было и дальше позволять мальчишке дерзить — ни ей, ни, стало быть, самому порядку, в котором она жила и который, между прочим, был прописан на бумаге, а не существовал как негласное правило. Регламент общения, чинопочитание, дистанция — все это держалось не на капризах великой княгини, а на укладе, который она не имела права расшатывать. Юноше следовало указать его место. И она указала.

Отчего же тогда внутри не отпускало чувство, будто она совершила ошибку?

Елена Павловна долго не хотела признаваться себе в причине. Потом призналась — как всегда, без скидок.

Нет, это не ошибка. Просто она ожидала другого. Она ждала страха в его глазах. Ждала, что он при ней, немедленно, пойдет на попятный, начнет просить прощения — как большинство льстецов, не желающих терять ее расположение. Тогда бы она его простила, и все вернулось бы на круги своя.

А парень оказался с норовом. Этого она не учла.

Вот и все объяснение. Ее ожидания не совпали с его поведением — и оттого саднило. Не совесть, а оскорбленное предвидение.

Придя к этой мысли, Елена Павловна снова открыла глаза. Теперь следовало думать не о том, что чувствуется, а о том, как быть дальше.

Роман был ей ценен не почтительностью, не поклонами и не родовитостью — этого добра вокруг хватало с избытком. Он был ценен мыслями. Тем, что эти мысли отличались от всего, что она слышала от прочих. Самарин, безусловно, доделает реформу — руку он набил, дело знает. Но будет ли она того вида, какого могла бы стать, останься юноша? Выйдет ли из-под его пера то же живое, угловатое, но абсолютно новое устройство, которое умел чертить Роман, или получится приглаженный, безопасный и пустой меморандум?

А ведь парень как-то упоминал и другое. Самобеглые коляски. Уже и двигатель для них готовит какой-то инженер. И что теперь? Пойдет искать иных покровителей? Или идея канет в лету, так и не рожденная? А какие еще идеи прячутся в этой упрямой голове, о которых она не успела узнать?

Елена Павловна медленно провела ладонью по подлокотнику, как будто стирая с него невидимую пыль. Слух о кузине Романа ей донесли буквально за час до прихода юноши во дворец. Кто именно его пустил — узнать не удалось. В обществе он еще не набрал силу, но это лишь дело времени. И как его парировать? Знай Елена Павловна о такой детали биографии юноши заранее, то могла бы что-то придумать. И сегодняшнего разговора у них не состоялось бы. А теперь слухом управляет не она сама, а кто-то иной. Недоброжелатель: Романа или противник реформы, над которой он работал — бог весть. И факт в том, что удар этого неизвестного уже достиг цели. Вот это понимание раздражало женщину едва ли не сильнее, чем наличие самого слуха.

— Пусть подумает над своим поведением, — проговорила она вполголоса, сама себе. — А чуть позже, если дела у него пойдут под откос, я протяну ему руку помощи. Но теперь он станет за нее держаться куда как крепче.

Слух-слухом, а поведение юноши в любом случае спускать не стоило.

Елена Павловна поднялась, подошла к столу и решительно взяла колокольчик. Впереди был день, дела, люди, которых следовало держать в узде — и она не могла позволить себе весь вечер сидеть над одним недовольным юнцом.

И все же, прежде чем позвонить, она еще раз взглянула в окно, туда, где за воротами Михайловского дворца начиналась морозная, равнодушная улица.

Романа на ней уже не было.

1 — 3 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся, когда за окнами уже сгущались ранние январские сумерки. Снег в свете уличных фонарей казался синим, и от этого на душе становилось еще тоскливее. Я поднялся по лестнице, не замечая ступеней, и толкнул дверь.

Настя вышла в прихожую первой. В руке у нее белел листок — кажется, она хотела что-то показать мне с порога. Но, взглянув на мое лицо, она замерла, и листок сам собой опустился вниз.

— Что случилось? — спросила она вместо того, что собиралась сказать.

Я махнул рукой, стягивая перчатки.

— Потом.

— Нет, — мотнула Настя головой, и голос у нее дрогнул. — Не потом.

Я поднял на нее взгляд. Она стояла прямо, прижав листок к юбке, и смотрела на меня решительно, хотя подбородок у нее заметно подрагивал.

— Я уже несколько дней вижу тебя то приподнятым, то потухшим, — заговорила она быстро, точно боялась, что не успеет высказать все до конца. — Ты то сияешь, то ходишь как в воду опущенный. А мне говоришь только в общих чертах и только о хорошем. Я вся на нервах, Роман. Я не могу больше гадать, что с тобой. Скажи мне как есть.

Она перевела дыхание. Глаза у нее блестели, но слез пока не было.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, как за ее спиной, в глубине коридора, чуть скрипнула дверь. Из комнаты выглянула Александра. Она держала Софью за спиной, прикрывая ее плечом, и, кажется, собиралась тут же исчезнуть. Но я успел перехватить ее взгляд. Александра поспешно отступила внутрь и закрыла дверь.

И тут меня будто обожгло. Кто-то рассказал великой княгине про мое родство с Александрой. Откуда? Вдруг она сама где-нибудь проговорилась — не со зла, просто неосторожно, не подумав, кому и что можно говорить. Я и сам хорош, но теперь эта мысль вцепилась в меня и не отпускала.

— Я все объясню, — сказал я Насте, уже глядя мимо нее, в сторону комнаты Александры. — Только сначала поговорю с кузиной.

— Я пойду с тобой, — тотчас заявила Настя.

— Не надо.

— Пойду, — упрямо повторила она, и в голосе ее не осталось ни просьбы, ни слезы — одна решимость.

Я устало махнул рукой и пошел по коридору. За спиной слышались ее легкие шаги. Она не отставала.

Александра пыталась уложить дочку спать. Но та недовольно пихалась, упрашивая маму рассказать сказку, или послушать, что расскажет «дядя Роман». Когда дверь скрипнула, Александра обернулась и настороженно посмотрела на меня, словно ожидая удара и прижав инстинктивно Софью к себе. Девочка замолчала и смотрела на меня снизу вверх большими круглыми глазами.

— Скажи мне честно, — начал я без долгих предисловий, — ты не пересекалась с кем-нибудь, кому могла рассказать, что живешь у кузена?

Александра отрицательно мотнула головой. Резко, без колебаний и даже с небольшим удивлением во взгляде.

— Нет. Я никому не говорила. Ни единой душе.

Она помолчала, глядя мне в лицо, и вдруг тихо спросила:

— Неужели это стало известно великой княгине? И она в гневе?

— Да, — сказал я устало. — Известно. И она в гневе. Только не из-за того, что ты отлучена от рода. А из-за того, что я сам ей об этом не рассказал.

Александра прижала испуганно ладонь к губам. Софья дернула ее за юбку, но она, кажется, даже не заметила.

Я выдохнул и обвел взглядом их обеих — кузину с девочкой на руках, и Настю, которая стояла рядом, напряженная, вытянувшаяся в струну.

— Моя работа на Елену Павловну закончена, — сказал я. — Так что в ближайшие дни я совершенно свободен.

Настя перевела дыхание, но ничего не сказала.

— Завтра воскресенье, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее. — Предлагаю сходить в бани. В прошлое воскресенье мы там так и не были.

Настя чуть склонила голову к плечу, и в уголках ее губ на мгновение мелькнуло подобие улыбки.

— Только в разные залы, — сказала она шутливо.

Я спокойно кивнул.

— Разумеется.

Поздним вечером, почти ночью, когда все уже разошлись по комнатам, в мою дверь тихо поскребся Тихон. Вошел он как-то боком, мялся у порога, теребил в руках шапку и не поднимал глаз.

— Что-то случилось? — спросил я, не оборачиваясь от стола, на который смотрел. Без всякого смысла, просто пытаясь собрать мысли в кучу. Внутри была пустота. Еще утром я работал за столом над реформой, а сейчас он будто осиротел.

— Барин, — начал он робко, — я совсем запамятовал… А вы мне не напоминали.

Я повернулся.

— О чем ты?

Тихон вздохнул, точно собираясь с духом, и полез за пазуху. Вытащил сложенный вчетверо лист, протянул мне.

— Ответ господина Чернышевского, — сказал он. — Я его дождался, а потом за беготней и не передал.

Я взял лист, развернул. Писал Чернышевский коротко и сухо: вызов принимает, предлагает встретиться в салоне князя Одоевского шестого числа. И в конце — про людей, способных отличить поэта от переписчика. Я хмыкнул, но внутри что-то медленно, тяжело повернулось. Значит, диспут все-таки состоится. Шестого числа. У Одоевского.

— Пятого числа напомнишь еще раз, — сказал я, складывая лист.

Тихон торопливо закивал и исчез за дверью, а я еще долго сидел над письмом, глядя на ровные, уверенные строки чужой руки. Шестого числа. Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, к чему готовиться.

На следующий день, после воскресной службы, я сдержал слово. День выдался мягкий, без ветра, и в баню мы отправились втроем, а вернее — вчетвером: я, Настя, Александра и Софья, которую кузина держала за руку. Снег похрустывал под ногами, изо рта валил пар, и от этого обычного, будничного пути на душе немного отпускало.

У входа в Туляковские бани Настя взяла Александру под руку, и они свернули к женскому отделению. Софья семенила между ними, оглядываясь по сторонам. Я проводил их взглядом и шагнул в свою сторону.

В мужском отделении было жарко, влажно и шумно. Пахло распаренным деревом, вениками и нагретым камнем. Я уже скинул одежду и шел к полку, когда меня окликнули по имени.

— Роман Сергеевич!

Я обернулся на звук. На лавке сидел Модест Мусоргский — раскрасневшийся, с полотенцем на шее. Из-за растекшегося пара, укутавшего помещение словно туман, я его не сразу и приметил. Он глядел на меня с тем особым выражением, какое бывает у человека, который хочет держать обиду, но у него не очень получается.

— Здравствуйте, Модест Петрович, — сказал я, садясь рядом.

Он поджал губы.

— А я уж думал, вы меня теперь и в банях не будете замечать, — буркнул он.

Я промолчал. Он помолчал тоже, шумно втянул пар, вытер лицо. Потом не выдержал первым.

— Знаешь, — резко перешел он на «ты», — а я ведь все думаю про тот новогодний концерт, — заговорил он оживленно. — И что бы мне ни говорили, а это было нечто. Ты не оставил равнодушным никого, Роман. Одни хвалят, другие ругают. А это и есть живая музыка — та, что цепляет каждого. Не проходит мимо.

Он подался вперед, глаза у него заблестели.

— Именно такой и должна быть русская музыка! Свое направление, свое лицо, а не перепев чужих образцов.

Я усмехнулся и покачал головой. Опять он за свое! Упертый парень.

— Не ищи во мне композитора, Модест.

— Как же не искать? — всплеснул он руками. — У тебя дар! Новая композиция — что? Есть мысли?

— Нет, — отрезал я раздраженно. — Музыка для меня лишь отдушина. И если ты продолжишь упорствовать…

Мусоргский тут же вскинул ладони, словно сдаваясь.

— Все, все, молчу, — сказал он примирительно. — Не буду.

Он отвернулся, но я видел, что скулы у него все еще подрагивают — то ли от жара, то ли от невысказанного. Впрочем, больше он упрашивать меня не стал, переключившись на рассказ о том, как идут дела в их кружке у Балакирева.

Из бани мы вышли вместе, разогретые, с мокрыми волосами, щурясь от яркого дневного света. Снег слепил, и я на миг остановился у дверей, привыкая.

И тут из соседних дверей вышли наши. Первой показалась Настя — румяная, с влажными, убранными под платок волосами. За ней Александра вела Софью. Обе разрумянились, у Александры на скулах выступил легкий румянец, отчего лицо ее, обычно строгое и бледное, вдруг сделалось мягче.

Модест замер рядом со мной. Настю он уже видел и лишь скользнул по ней глазами. А вот Александра была ему внове. Я перехватил его взгляд: он смотрел на нее дольше, чем полагается при случайной встрече, и в глазах у него мелькнуло то сдержанное, оценивающее любопытство, какое бывает у человека, встретившего что-то неожиданное.

Он поклонился. Вежливо, но не без той чуть театральной галантности, какая всегда проскальзывала в его манерах.

— Роман Сергеевич, не представишь меня своим спутницам?

Я представил. Мусоргский церемонно приложился к ручке Насти, потом — к ручке Александры. Задержал ее пальцы на долю секунды дольше, чем следовало по этикету.

— Сударыня, — проговорил он, глядя Александре прямо в лицо, — если вдруг соберетесь в гости к людям искусства, милости прошу в наш кружок. У нас бывает и музыка, и разговоры. Скучать вам не придется.

Александра чуть отстранилась, но ответила спокойно и с достоинством:

— Благодарю за приглашение.

И все. Больше она ничего не добавила, и от этой холодноватой отстраненности Мусоргский, кажется, только сильнее заинтересовался. Он еще раз поклонился, отступил и, бросив на нее короткий прощальный взгляд, пошел своей дорогой, не оглядываясь.

Я же перевел взгляд на девушек.

— Ну что, домой?

— А может, погуляем? — предложила Настя. — Все-таки воскресенье. Успеем еще дома насидеться.

Александра поддерживающе кивнула, поправляя на Софье капор. Девочка тотчас потянула ее за руку, заглядывая снизу вверх.

— Я тоже «за», — сказала кузина. — День такой, что домой пока не хочется.

Я оглядел залитую солнцем набережную, легкий пар над Невой, темные фигуры прохожих на белом снегу.

— Согласен, давно мы вот так просто не гуляли, — выдохнул я. — Пойдем.

Шли мы не спеша вдоль гранитного парапета. Снег под ногами скрипел ровно и успокаивающе. Настя взяла меня под руку, с другой стороны шагала Александра, а Софья то и дело вырывалась вперед, к парапету, чтобы взглянуть на лед. Кузина каждый раз ловила ее за плечо и возвращала на место, а девочка смеялась и снова убегала.

Навстречу попадались редкие пары, извозчичьи сани, мальчишка с корзиной пирожков. Пахло морозом, дымом и откуда-то издалека — свежим хлебом. Я шел и ловил себя на том, что впервые за последние дни не думаю ни о Чернышевском, ни о великой княгине, ни о шестом числе. Просто иду, и рядом идут те, кто дорог, и больше ничего не нужно. Тревоги на короткое время отступили, и на душе стало легче. Словно в бане я смыл всю ту грязь, что невольно налипла на меня в последние дни.

По пути зашли в кондитерскую. Внутри было тепло, сладко пахло ванилью и корицей. Софья прилипла к витрине, разглядывая горы засахаренных фруктов и пирожных. Александра наклонилась к ней и что-то тихо объясняла, а Настя тем временем выбирала у прилавка, задумчиво постукивая пальцем по губе.

— Возьмем медовых пряников и, пожалуй, вот этих, — сказала она приказчику, указывая на пирожные с кремом.

Домой возвращались уже в сумерках. Софья сонно привалилась к Александре, в кулачке у нее был зажат надкушенный пряник. Я нес сверток с покупками. Настя шла рядом, разрумянившаяся, и о чем-то улыбалась своим мыслям.

В квартире, едва развесив верхнюю одежду и отправив Софью умываться, Настя вдруг вспомнила.

— Постой, — сказала она, оборачиваясь ко мне. — У меня же список. Мы вчера так его и не обсудили.

Я не сразу понял ее слова.

— Какой список?

— Да тот самый, который ты мне предлагал написать. Чтобы определиться, чем бы я хотела заниматься в свободное время.

Она подошла к столу, выдвинула ящик и достала сложенный лист. Развернула его, пробежала глазами, точно проверяя, все ли на месте.

— Я тогда честно все написала, — сказала она, поднимая на меня взгляд. — Мне нравится шить новые платья, петь, танцевать и выращивать цветы.

Она замолчала, будто ждала, что я ее за что-то буду осуждать. Но у меня ничего подобного и в мыслях не было. Вместо этого я лихорадочно думал, как можно обратить ее увлечения ей же на пользу.

— Цветы, — медленно повторил я. — А если не просто выращивать, а составить из них что-то цельное? Для квартиры.

Настя нахмурилась, не понимая.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну смотри, — я подошел ближе. — Сейчас у нас цветов дома почти нет, а те что имеются — стоят без всякого порядка. Горшок там, горшок здесь. А если расставить их так, чтобы вместе они составляли красивую картину? По цвету, по высоте, по форме листьев. Чтобы у окна получился, скажем, зеленый угол, а у стены — свое, иное сочетание. Чтобы в комнате стало нарядно не только от занавесок, но и от живой зелени.

Я пытался, как мог, объяснить ей смысл работы «дизайнера интерьеров». И, кажется, у меня получилось.

Настя слушала, чуть склонив голову. Глаза у нее заблестели.

— Постой, — медленно проговорила она. — Ты предлагаешь мне попробовать себя в роли художника-оформителя? Только с живыми цветами?

Я кивнул.

— Да. Именно так, — облегченно выдохнул я, радуясь, что в нынешнее время есть хоть какая-то близкая по смыслу профессия.

Она помолчала, переводя взгляд с меня на лист, потом снова на меня. И вдруг улыбнулась — широко, по-настоящему.

— Мне нравится, — сказала она. — Очень. Я попробую.

Она свернула список и прижала его к груди, точно он внезапно сделался ей еще дороже.

— Тогда завтра и начнем, — сказал я. — Посмотрим, где какие горшки можно расставить, а там, глядишь, и новые цветы подберем.

Настя закивала, и я видел, что она уже мысленно переставляет все в квартире, прикидывает, что куда встанет. У моей невесты наконец-то появилось настоящее ДЕЛО, как у ее сестры. От чего и взгляд поменялся — стал более уверенным.

На следующее утро Настя взялась за дело с таким рвением, какого я давно за ней не замечал. Еще за завтраком она разложила на столе лист и принялась чертить, что-то прикидывая карандашом: где у нас окна, где простенки, куда падает свет по утрам, а куда — к вечеру. Я сидел напротив, пил чай и поглядывал на нее с легким удивлением.

— Боюсь, с цветами в январе выйдет не так просто, — осторожно заметил я.

Настя подняла на меня глаза.

— Почему?

— Все-таки на дворе не лето. Зима.

Она улыбнулась и беспечно махнула рукой.

— Ты просто не знаешь, сколько в Петербурге оранжерей. Я вчера у Александры порасспросила. В столице зимой цветов не меньше, чем летом, только они все под стеклом. И не одни императорские теплицы. Садовых заведений, что торгуют цветами, в городе полно. Розы, камелии, розалии, лилии, орхидеи — чего только нет. Были бы деньги.

Она вздохнула на этом слове, и я понял, что дальше последует главный вопрос.

С деньгами у нас выходило не то чтобы худо, но и не разгуляешься. Отчисления за патент капали исправно, раз в неделю, и ручеек этот был стабильный. Но до больших рек ему было далеко. На безбедную жизнь в столице хватало: аренда квартиры, еда, керосин для отопления кареты, мелкие расходы — мне и дамам. А вот чтобы развернуться «на широкую ногу» и заставить подоконники цветами с пола до потолка, уже выходило впритык. За розы в январе просили столько, что иной букет стоил как обед на четверых.

Я почесал подбородок.

— Начнем с малого. Купим пару горшков с розами. А дальше — смотри сама.

Настя кивнула, но по глазам я видел: ей хочется большего, и она прикидывает, где бы ужаться, чтобы выкроить лишний рубль.

— И вот еще что, — сказал я, отставляя чашку. — Ты в списке писала, что любишь не только цветы, но и шить. А если эти два занятия соединить?

Девушка озадаченно нахмурилась.

— Как это?

— Искусственные цветы. Сшить их из ткани. Лепестки, бутоны, листья — все руками. Это и шитье, и цветы разом. Только выращивать их будешь не в горшке, а на рабочем столе.

Настя замерла. Потом медленно улыбнулась.

— А ведь и правда, — проговорила она. — Я никогда о таком не думала. Но это же целое искусство. В Европе оно развито, а у нас — так… Справлюсь ли?

— А ты попробуй. Ты у нас мастерица.

Она зарделась и тут же загорелась новой мыслью.

— Тогда сегодня же начну. Ткань у меня есть, нитки, надо придумать что-то для стеблей, чтобы не падали. Сделаю пробный цветок и покажу тебе.

— Договорились, — кивнул я.

Она поднялась из-за стола, забрала свои листы и ушла в комнату, на ходу уже что-то высчитывая. А я остался один.

За окном медленно разгорался серый январский день. До шестого числа оставалось совсем немного. Диспут с Чернышевским больше нельзя было откладывать на потом. Слова его из записки — про людей, способных отличить поэта от переписчика — сидели во мне занозой, и я понимал: идти туда неподготовленным нельзя. Чернышевский не из тех, кто щадит. Раз он принял вызов, значит, уже набросал тезисы и будет бить наверняка, по самым слабым местам.

Я сел за стол и придвинул чистые листы, обмакнул перо и задумался. О чем спорить? О чем писать? Чернышевский разбирал мои строки по косточкам, и теперь следовало понять: на чем он меня ловил, где в моих же словах оставлял прорехи.

Первым делом — искусство и польза. Думаю, он скажет, что стихи, не несущие общественной пользы — пустое баловство. Что поэт должен служить делу, а не забавлять. Возразить тут есть чем: искусство не только поучает, оно будит чувство, а через чувство — мысль. Но сказать это мало. Нужны примеры, чтобы не скатиться в общие слова.

Второе — народность. Чернышевский непременно вернет разговор к тому, что настоящая литература должна говорить с народом и о народе. Не зря же он позиционирует себя, как либерал, радеющий за людей. А я что — дворянский сочинитель, поющий про флот да про битвы? Значит, надо заранее решить, что я отвечу. Что флот — это и есть народ: те же крестьяне, одетые в матросские робы. Что в моих песнях поют и гибнут не только офицеры.

Я записывал, зачеркивал, снова записывал. Краем уха слышал, как в соседней комнате Настя чем-то шуршит, как звякают ножницы. Ей сейчас было легко, и от этого и мне дышалось свободнее.

Шестого числа у Одоевского соберутся люди, которые умеют слушать. И, в отличие от меня, Чернышевский придет туда с готовыми, обкатанными доводами. А значит, и я должен прийти не с ворохом обид, а с ясной головой.

3 января 1860 года

Царицын. Дом Михайловых

Кулакова впустили после короткого доклада. О его визите было известно заранее, поэтому в гостиной мужчину держать не стали. Александр Иванович вошел в кабинет вальяжно, с выражением человека, чувствующего себя хозяином положения. Он огладил бороду, увидев Бориса Романовича, и без разрешения уселся в кресло.

— Здравствуй, Борис Романович, — проговорил Кулаков, широко улыбаясь, и улыбка эта была сытой, уверенной, будто вся беседа уже выиграна им заранее.

Михайлов стоял у окна, заложив руки за спину. За стеклом синели ранние сумерки, по карнизу лениво кружилась поземка. Он обернулся не сразу — сперва дал понять купцу, насколько ему здесь не рады.

— Здравствуй, Александр Иванович. Вижу, ты уже сел… — протянул мужчина, скривив брезгливо губы.

На это купец ничего не ответил, перейдя сразу к делу, ради которого явился.

— Я, собственно, за тем же, о чем мы с тобой уже толковали, — начал он, понизив голос, точно они и впрямь состояли в заговоре. — Времени прошло достаточно. Ты подумал над моим предложением? Надеюсь, теперь оно видится тебе иначе.

Михайлов медленно подошел к столу и опустился в кресло напротив. Под рукой у него лежал раскрытый лист, исписанный чужой, суховатой рукой. Он не стал его прятать.

— И в чем же, по-твоему, оно должно видеться мне иначе? — спросил он ровно.

Кулаков развел руками, и перстень на его пальце блеснул в свете лампы.

— А в том, что я тебе не враг, Борис Романович. Мы люди деловые. Предложение-то выгодное для нас обоих. И Арина твоя, глядишь, заживет лучше прежнего. Одно твое слово — и дело сладится. Ну а если решишь отказаться… — с угрозой протянул купец, — то о беспечном будущем своей дочери можешь забыть. Как и о будущем своего рода.

Кулаков подался вперед, и в голосе его прорезалась та самая самодовольная нота, которую Михайлов слышал уже в прошлый раз.

— Ну так что, готов ты к сотрудничеству?

Михайлов помолчал. Потом взял лист, поднес к лампе, будто желая лучше видеть строки.

— «В позапрошлом месяце барка „Каспийский купец“ вышла из Астрахани с грузом, в коносаменте не значащимся, — прочел он медленно и раздельно. — Двенадцать тюков бухарской ткани, не отмеченных в таможенных книгах. По весне, по высокой воде, судно „Салтан“ должно принять к перевозке чай, закупленный в обход гильдейской пошлины…»

Кулаков замер. Улыбка его погасла, не успев смениться другим выражением, он так и сидел с приоткрытым ртом, точно ему на грудь упало бревно.

— Это что? — выдавил он, быстро попытавшись исправиться и «вернуть» лицу прежнее выражение. Но уж слишком неожиданным оказались для него зачитанные строки.

Михайлов отложил лист, но не перевернул, а оставил исписанной стороной вверх, на виду.

— Это, Александр Иванович, бумага, — сказал он спокойно. — В ней кратко изложено, на каких судах и какую контрабанду ты уже возишь. Барка, судно, маршруты, тюки. Хочешь — зачитаю дальше, там про шведскую соль и про то, как ты ее переписываешь на чужих приказчиков.

Кулаков сузил глаза. Не такого разговора он ожидал, когда шел сюда.

— Серьезное обвинение, — напряженно сказал он. — Вот только с чего ты взял, что все сказанное здесь — правда? И что я к этому имею отношение?

— Ты, Александр Иванович, дурачком-то не прикидывайся, — процедил Михайлов. — Ты же сам мне предложил контрабандой заняться. Да так уверенно об этом заявлял, что я понял — ты уже этим промышляешь. Вот и доказательства нашлись.

— Откуда?.. — прошипел рассерженной змеей Кулаков.

— Откуда — не твоя забота, — оборвал его Михайлов. — Скажу лишь, что бумага эта верная и ей цена в жандармском управлении будет высока.

Мужчина встал. Кулаков следил за ним взглядом снизу вверх, и прежней вальяжности в нем не осталось.

— Теперь слушай мой встречный уговор, — произнес Михайлов, опираясь ладонями о стол. — Ты забываешь об Арине и о том требовании, с которым ко мне явился. Забываешь навсегда. И тогда бумага эта останется у меня, в ящике.

Он выдержал паузу, глядя купцу прямо в глаза.

— Или же я отдаю ее жандармам. И тогда ты отправишься не в Астрахань за товаром, а прямиком в тюрьму. А что до твоих «переживаний» о репутации Арины — да, в уезде пошумят. Что ж. Я найду способ отправить ее за границу, подальше от этих сплетен. Там она выйдет замуж, и никто не вспомнит. А вот ты, Александр Иванович, из острога уже ничего не поправишь.

Кулаков дышал тяжело, с присвистом. Пальцы его вцепились в подлокотники кресла, перстень впился в дерево.

— Ты не рискнешь. Арину может и отправишь, а вот сам лишишься всего! И из глав собрания тебя выгонят, и дел иметь с тобой никто не будет, так на что потом твоя дочка за границей жить будет? — купец приводил доводы, но уже видел по глазам Бориса Романовича — тот не уступит.

— Проверь, — просто ответил Михайлов, подтверждая страшную догадку Кулакова.

Долго в кабинете стояла тишина, только поскрипывали половицы от жара печи да гудел ветер в оконных рамах. Потом Александр Иванович обмяк. Он опустил голову, провел ладонью по лицу, будто стирая с него пот.

— Хорошо, — зло выдохнул он. — Будь по-твоему.

Он поднялся тяжело, недобро зыркнул на Михайлова и поплелся к двери. Движения его сделались дерганными, словно он раздумывал — бежать со всех ног, или остаться и попытаться что-то исправить. Нога то резко поднималась, то замирала на полпути, чтобы после тяжело опуститься.

— Прощай, Борис Романович, — сказал он, уже стоя у порога и полностью взяв себя в руки.

— Прощай, Александр Иванович.

Когда шаги купца стихли на лестнице, в кабинете шевельнулась тяжелая штора у окна. Полотно дрогнуло и отодвинулось в сторону. Из-за нее вышла Арина — бледная, с сухими, широко открытыми глазами. Она стояла, прижав руки к груди, и не могла произнести ни слова.

— Ты все слышала, — сказал Михайлов, не оборачиваясь. — Теперь видишь, ради чего этот купец с тобой встречался?

Арина молчала. Губы ее дрожали, но она крепилась, вцепившись ногтями в ворот платья.

— Он приходил не ради тебя, — продолжал отец все так же ровно. — А ради выгоды. И при первом же нажиме отступился, отдал тебя без боя.

Борис Романович наконец повернулся к дочери. Взгляд у него был усталый и жесткий.

— Я требую от тебя остепениться. Раз и навсегда. Иначе накличешь беду на наш род, и я уже не смогу этого исправить. С этого момента — забудь про все встречи с этим проходимцем. И вообще — из дома ни ногой.

Арина постояла еще мгновение, глядя на отца, потом резко развернулась и вышла. В коридоре шаги ее ускорились, почти перешли в бег. Хлопнула дверь ее комнаты.

Михайлов остался один. Он опустился в кресло, взял со стола исписанный лист, сложил его вдвое, вчетверо и убрал в ящик. Если Кулаков не угомонится, то придется выполнить свою угрозу и вот тогда эта бумага станет на вес золота.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Юрий Федорович Самарин сидел за длинным столом в отведенной ему комнате и правил бумаги Романа. Перед ним лежали две стопки: слева — присланные из Саратова материалы, которые губернатор велел доставить спешным курьером, справа — черновик юноши с пометками на полях. Самарин сверял одно с другим, вписывал цифры, вымарывал целые абзацы и вносил новые.

Работа спорилась, но без радости. Он уже второй час корпел над главой, которую прежде спокойно отдал бы Роману, и все чаще ловил себя на досаде. И зачем юноша умудрился поругаться с великой княгиней? Ведь как все ладно шло. Роман приносил свежие, еще не обкатанные соображения, а он, Самарин, смотрел на них взглядом незамыленным и сразу видел, где в построении зияет прореха. Так они и шли: черновая, нудная, кропотливая работа доставалась юноше, а лавры потом пожинали бы вместе. Теперь же все приходилось делать самому.

Самарин отложил перо и потер переносицу. Глаза устали, в висках начинало гудеть. Глупо, но чем дальше он продвигался, тем отчетливее понимал: одному здесь не управиться. Не потому, что не по силам — по силам. А потому, что в одиночку легче всего допустить глупую ошибку и не сразу ее заметить. Ошибку, за которую спросят с него одного. А спрос после отстранения Романа с него разом увеличился.

Он снова взял перо, но писать не стал — повертел в пальцах и положил на подставку. Мысли свернули в сторону, и удержать их не получалось.

А ведь кураторство ему понравилось. Он сам не ожидал. Сначала взялся за Романа скорее по обязанности, чем по охоте. А потом вошел во вкус: юноша мыслил дерзко, иногда слишком, но именно это и было ценно. Его свежие идеи выглядели привлекательнее всех прошлых вариантов реформы, которые Самарину приходилось читать за последние месяцы. Старые проекты он знал наизусть, со всеми их осторожными оговорками и водянистыми формулировками. А тут — живой текст, который можно было бы «вылизать» до блеска, прежде чем предъявлять государственному совету.

Самарин невольно вспомнил шестую главу, которую Роман принес перед самой размолвкой с великой княгиней. Он успел тогда пробежать ее глазами и сразу понял: это лучшее, что выходило из-под пера юноши. В ней чувствовалась рука человека, который не боится думать, а не переписывать чужие соображения. И вот теперь эта глава лежит без движения, а работа стоит.

Мужчина откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом шел снег — редкий, ленивый, точно уставший. Серый петербургский день тянулся к вечеру.

Нет, так дело не пойдет. Надо идти к Елене Павловне.

Мысль эта зрела в нем с самого утра, но теперь оформилась окончательно. Разумеется, он не станет давить и ничего не будет просить напрямую. Нужно подойти осторожно, разведать, готова ли великая княгиня простить юношу, если тот извинится. Самарин уже и аргументы прикинул, выстроил их, как строят доводы перед важным разговором.

Первое — свежие идеи Романа. Та же шестая глава, которая лежит без движения. Второе — взгляд двух людей, посвященных в реформу, лучше одного. Один пишет, другой смотрит свежим глазом и видит слабости, которые сам пишущий уже не замечает. Вдвоем они сумели бы вылизать проект так, как в одиночку не выйдет. Третье — и это он мог бы сказать великой княгине с полной откровенностью — разгрузка его самого. От работы над первоначальным вариантом реформы Самарина ведь никто не отстранял. Он как вез ее на себе, так и везет. А теперь на нем еще и правки, и сведение материалов, и черновая подготовка. Одному ему всего не вытянуть без риска напортачить.

Самарин усмехнулся про себя. Аргументы, что и говорить, отчасти корыстные. Но разве это плохо? Великая княгиня — женщина умная, она поймет: дело не в том, чтобы снять с него часть груза, а в том, чтобы довести проект до ума. А ради этого Романа стоит вернуть.

Юрий Федорович собрал бумаги в аккуратную стопку, придавил пресс-папье, чтобы не разлетелись, поднялся из-за стола. Одернув сюртук, прошелся ладонью по волосам. Перед разговором с Еленой Павловной следовало выглядеть собранным.

— Юрий Федорович, вам подать чего? Чай или желаете перекусить? — спросил в дверях слуга.

— После, — коротко ответил Самарин. — Мне надобно видеть ее высочество.

Он вышел в коридор. Шаги его гулко отдавались под высокими сводами. По пути Самарин еще раз перебрал в уме приготовленные доводы, выровнял их, отбросил лишнее. Свежие идеи. Второй взгляд. Разгрузка. И главное — вина юноши, которую тот, быть может, уже и сам готов загладить извинением.

Осталось лишь выяснить, готова ли Елена Павловна это извинение принять.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Составив тезисы к диспуту с Чернышевским, я отложил перо и откинулся на спинку стула. Листы передо мной покрывали ровные строчки с пометками на полях — искусство и польза, народность, флот как тот же народ в матросских робах. Я перечитал главное, поправил кое-где слово, другое вычеркнул. Вроде бы теперь у меня было с чем идти в салон к князю Одоевскому.

Но едва работа закончилась, в комнате снова повисла пустота. За окном смеркалось, по стеклу ползла снежная крупа. Настя возилась в соседней комнате, у нее что-то звякало и шуршало — верно, кроила лепестки для своих цветов. Мне сидеть на месте не хотелось.

Я поднялся, прошелся по комнате, размял затекшие плечи. Чем занять себя до вечера? Можно было бы засесть за письма — Дмитрий Борисович ждал от меня распоряжений по патентным делам, да и отцу давно пора еще хоть весточку написать. Но все это была бумажная работа, а мне хотелось дела живого, такого, где требуется движение, а не сидеть над желтоватыми страницами, стискивая в руке перо. От него итак у меня уже пальцы болели.

И тут я вспомнил: уже две недели прошло с моей последней встречи с инженерами. А ведь я сам дал им задания и обещал наведаться. Сначала — к Костовичу, взглянуть, как продвигается сборка нового двигателя. Потом — к Шпаковскому, проверить, провел ли он те опыты, о которых мы договаривались: передача звука через провода. Стоило об этом подумать, как в мыслях поселился зуд — хотелось узнать, сдвинулось ли хоть что-то с мертвой точки и сколько еще работы им предстоит.

Я накинул сюртук и крикнул Тихона. Тот явился быстро, запыхавшийся, с тряпкой в руке — видно, оторвал его от какой-то возни.

— Одевайся, — сказал я. — Едем.

— Куда, барин?

— Сначала к Костовичу, а потом видно будет.

Тихон закивал и скрылся. Через четверть часа мы уже спускались по лестнице. В подъезде пахло сырым камнем и капустой из чьей-то кухни. На улице я поежился: ветер дул с Невы, колкий, пробирал до костей. Быстро запрыгнув в еще до конца не прогревшуюся карету, я с облегчением выдохнул. Здесь хотя бы не дуло. Сани тут же понеслись по набережной, полозья скрипели, лошади фыркали паром. Я сидел, закутавшись в шинель, и смотрел, как мимо проплывают темные фасады доходных домов с желтыми квадратами окон.

Сначала мы добрались до дома Виталия Степановича, но там его не оказалось. Лишь жена Костовича с сожалением отметила, что он еще не вернулся из мастерской, где пропадает последние дни. Узнав адрес, я тут же приказал Тихону править туда.

До мастерской Костовича добрались, когда фонарщики уже зажигали огни. Свет ложился на снег длинными дрожащими дорожками. Я велел Тихону подождать у входа, а сам толкнул тяжелую дверь.

Внутри пахло прогорклым маслом, металлической стружкой и горячим углем из печи. Где-то в глубине мерно постукивал станок. Костович встретил меня в замасленном переднике, с тряпкой в руках и чертежным карандашом, заложенным за ухо. Увидев меня, он скупо улыбнулся.

— Роман Сергеевич! У вас прямо нюх. Только о вас вспоминал! Проходите, покажу, что уже собрано.

Он провел меня в дальний угол, где на верстаке, поднятый на деревянные козлы, стоял остов нового двигателя. Часть деталей уже заняла свои места, другие лежали рядом, аккуратно разложенные и подписанные. Костович водил ладонью над узлами, объяснял, что уже готово, а что еще требует подгонки.

— Первый образец мы собрали через неделю. И он чуть у нас прямо тут не взорвался, — делился инженер. — Не учел я, как себя воспламенение поведет в полностью замкнутом пространстве. Пришлось отливать более толстые стенки, уж очень не хотелось терять ту мощь, что получается. Про поджиг мы с вами обсуждали — делать его от электрической искры. Но тут тоже проблема образовалась: как синхронизировать работу обоих клапанов, чтобы каждый раз заряд для поджига подавать не приходилось. И решили вообще от такого варианта отказаться.

— Что же сделали вместо него? — тут же заинтересовался я.

— Горячую головку. Воткнули в место, куда топливо попадает, штырек. Вот он нагревается от постоянно проходящего тока и, попадая на этот раскаленный штырь, топливо загорается. Но трясет двигатель от каждого такого маленького «взрыва» нещадно. Думаем теперь, как снизить вибрации, а то развалится вся конструкция.

— И долго вам еще работать? — тут же насторожился я. — Что по срокам?

Костович развел руками.

— Если ничего не сорвется, к концу месяца должны довести до приемлемой надежности. Так-то уже конструкцию можно отправлять на регистрацию, она рабочая. А вот дальше — как пойдет.

— Хорошо, — кивнул я облегченно. — Я на вас рассчитываю.

Договорились, что на следующей неделе я загляну еще раз, уже со стряпчим, чтобы подготовить бумаги для оформления привилегии. Костович проводил меня до двери.

— Вы уж про жену не забывайте, — сказал я ему напоследок. — А то она хмурится, что вы поздно возвращаетесь.

— Да я уж скоро, только прибраться здесь нужно, — махнул он рукой вглубь мастерской.

На этом мы с инженером и расстались.

К Шпаковскому ехал снова через весь город. Уже совсем стемнело. Снег повалил гуще, крупными хлопьями, и Тихон то и дело покрикивал на лошадей, направляя их ход. Я сидел, уткнув подбородок в воротник, и думал о том, как передать человеческий голос по медной проволоке. Идея казалась простой, пока оставалась на бумаге, но в железе могла обернуться сотней неожиданных препятствий.

Владислав Богданович нашелся в своей тесной квартирке, заставленной весьма необычными приборами. Хоть его не пришлось искать по всему городу. Открыла мне служанка и сообщила, что господин Шпаковский весьма занят. Но узнав, что я являюсь нанимателем инженера, проводила меня до его комнаты.

Сам инженер как раз склонился над столом, где были растянуты мотки проволоки и стояли две жестяные коробочки с мембранами. Увидев меня, инженер снял пенсне, протер его и снова водрузил на нос.

— А, Роман Сергеевич, — сказал он. — Здравствуйте. Вы наверное хотите узнать, как идут мои изыскания?

— Безусловно, — кивнул я, присаживаясь осторожно на единственный свободный табурет.

— Я провел пока лишь небольшую серию опытов, но мне найдется, что вам доложить.

Поерзав на жестком табурете, я приготовился слушать.

3 — 4 января 1860 года

Петербург. Квартира Шпаковского

Я поерзал на жестком табурете, устраиваясь поудобнее, и приготовился слушать. Шпаковский не стал тратить время на предисловия. Он подтянул к себе одну из жестяных коробочек, раскрыл ее и показал мне нутро.

— Вот, глядите, Роман Сергеевич, — начал он, и голос его сделался тем особым, чуть глуховатым тоном, каким человек говорит о деле, захватившем его целиком. — Я испробовал ваш замысел с угольным порошком. Помните, вы говорили, что звук можно поймать, если заставить его давить на пластину, а уж та пусть передает дрожь дальше?

Он ткнул пальцем внутрь коробочки. Там, за тонкой металлической мембраной, чернел плотный слой угольной крошки.

— Я насыпал порошок между пластиной и задней стенкой. Когда говоришь в коробку, пластина от голоса колеблется и давит на уголь. А уголь, сдавливаясь, меняет свое сопротивление — и оттого рождается то самое «электромагнитное поле», о котором вы толковали. Понимаете? Не сам звук бежит по проводу, а этот электрический посыл, который звук из себя выдавливает.

Он посмотрел на меня поверх пенсне, проверяя, поспеваю ли я за его мыслью.

Я кивнул. Все это было мне знакомо по нашим прежним разговорам, но теперь впервые обретало плоть из жести, угля и медной жилы.

— Дальше сигнал уходит по проводу, — продолжал Шпаковский, ведя ладонью вдоль натянутой проволоки. — И приходит на другой конец. Там я поставил маленький молоточек. Электрический посыл колеблет его, молоточек бьет по второй пластине, та дрожит — и рождает звук. Голос, стало быть, разбирается на одном конце и собирается на другом. Как письмо: сложил, отправил, распечатал.

Он замолчал и аккуратно закрыл коробочку.

— Это работает, Роман Сергеевич. Я сам не верил, что выйдет, а оно вышло. Но вышло скромно.

Я подался вперед.

— Что же именно подтвердилось?

— Почти все, о чем вы говорили, — ответил он, и в голосе его прозвучало уважение пополам с досадой. — Звук по проводу передается. Угольный порошок на это способен. Молоточек на приеме отзывается. Сама цепь верна. Будь ваши описания точнее, мы бы ушли дальше.

Он снял пенсне, протер его уголком рукава и снова водрузил на нос.

— Но вы, уж простите за прямоту, говорили все очень расплывчато. Я не в упрек — вы не инженер. Только на одних общих словах далеко не уедешь. Приходилось самому до всего доходить, тыкаться, как слепому.

Я не стал обижаться. Я ведь и правда ничего не смыслил в телефонной связи. Только те куцые знания, что вспомнил из прошлой жизни. Уже хорошо, что они вовсе у меня имелись.

— И каковы же результаты?

Шпаковский развел руками.

— Голос я передал. Но лишь на два метра. И то еле слышно, точно из-под подушки, да еще с такими искажениями, что половину слов не разобрать. Мембрана на приеме дрожит не так, как ей велено, а по своей прихоти. Уголь то сжимается охотно, то словно упирается. Молоточек бьет то сильнее, то слабее. Оттого и каша.

Он помолчал, потом добавил тише, будто разговаривая сам с собой:

— Хотя для всего научного мира это прорыв. Любой, кто увидит эти две коробочки в деле, ахнет. Но нам с вами нужно не «ахнуть», а чтобы говорило четко и далеко.

Он поднялся, прошел к окну, вернулся. Видно было, что мысли его не стоят на месте.

— Теперь задач я вижу три. Первая — усилить звук на принимающей стороне. Сейчас он слишком тих, на расстоянии в несколько шагов его заглушит любой скрип половицы. Вторая — убрать искажения, заставить мембрану повторять колебания верно, а не как ей вздумается. И третья — передать сигнал на большее расстояние. Два метра — это не разговор, это забава.

Он посмотрел на меня внимательно.

— И вот тут я уперся в то, чего на бумаге не увидишь. В материалы.

Шпаковский кивнул на стол, где рядом с коробочками лежали нарезанные кусочки металла, мотки разной проволоки, баночки с порошками — все мелкое, подписанное чернильным карандашом.

— Медь меди рознь. Одна жила чистая, звонкая, звук по ней бежит охотно. Другая с примесями — и сигнал в ней глохнет. То же с углем: крупный, мелкий, плотный, рыхлый — каждый ведет себя по-своему. Мембраны пробовал жестяные, латунные, стальные — каждая поет на свой лад, и ни одна пока не поет верно.

Он взял со стола один из кусочков, повертел в пальцах.

— Пока я просто перебираю материал за материалом и записываю, как себя ведет каждый. Набираю статистику. Без нее — как без глаз. Можно до седых волос тыкаться, а можно наткнуться на верное сочетание уже завтра. Но статистика денег требует.

Он положил кусочек на место и посмотрел на меня прямо.

— Материалы стоят недешево, Роман Сергеевич, а пробовать приходится много. Чем больше образцов я возьму, тем скорее найдем то, что нужно. Мне нужны деньги на закупку.

Он не просил, а говорил как человек, привыкший считать каждый рубль и не бросать пустых обещаний. Я понимал его правоту. Скупиться тут было нельзя — иначе вся затея так и останется двумя жестянками на столе.

— Сколько надобно? — спросил я.

Шпаковский назвал сумму. Небольшую в сравнении с тем, что сулила эта работа, но для моего нынешнего кошелька ощутимую. Я прикинул в уме: свободных денег у меня сейчас нет. Почти все ушло на переезд Анны, на платья для моих дам, да на то, чтобы здесь, в Петербурге, не выглядеть беднее, чем следовало.

— Я найду деньги, — сказал я. — Дайте мне несколько дней.

Инженер кивнул без тени сомнения, будто иного ответа и не ждал.

— Хорошо. А я пока продолжу с теми материалами, что уже есть. Статистика лишней не бывает.

Он поднялся, снял с полки тетрадь в потертом переплете и показал мне исписанные страницы — столбцы цифр, короткие пометки, зарисовки мембран. Видно было, что человек не отлынивает, и каждый опыт у него записан, и все их можно сравнить и найти те «общие знаменатели», которые помогут прийти к решению.

Мы поговорили еще немного: о том, не посадить ли провод на более толстую жилу, чтобы меньше глох сигнал или попробовать как-то изолировать его от внешней среды, и не попробовать ли уголь мельче помола. Потом я поднялся и пожал ему руку.

— Загляну через несколько дней. С деньгами.

— Буду ждать, — ответил Шпаковский и уже снова склонился над своими мотками, забыв обо мне.

Я вышел в темный подъезд, а затем спустился на улицу. Постоял на ступенях крыльца, пока глаза привыкали к морозной мгле. За дверью валил снег. Тихон дремал на козлах, укутав нос в воротник тулупа. Я сел в карету и велел править домой и всю дорогу глядел, как за пеленой снега гаснут редкие фонари.

Две коробочки, горсть угольной крошки, кусок проволоки — и голос, пролетевший два метра. Может, и немного. Но из таких вот «немного» и складываются вещи, которые потом меняют жизнь всего мира.

Утром часов в десять раздался стук в дверь. Я уже успел позавтракать и сделать свою зарядку, и как раз думал, как распланировать свой день. Поэтому этому нежданному стуку я в какой-то мере обрадовался. Было интересно, кто решил почтить нас своим визитом.

За дверью оказался Самарин. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на свои заметенные снегом сапоги. Увидев распахнувшуюся дверь, он поднял глаза и коротко кивнул.

— Роман Сергеевич, простите за столь ранний визит. Но дело важное, и я очень рассчитываю на ваше понимание.

Я впустил его в квартиру и указал на кресло, но он остался стоять. Видно, и правда пришел не для долгих разговоров.

— Я говорил с Ее Императорским Высочеством, — начал он ровно. — И, кажется, сумел убедить ее сменить гнев на милость.

Я выдохнул, сам не заметив, как задержал дыхание.

— Но с одним условием, — продолжил Самарин, подняв палец. — Вы должны ехать в Михайловский дворец и принести извинения за свое поведение.

Он выдержал паузу, глядя на меня испытующе.

— Вам повезло, Роман Сергеевич. Дерзили вы ей без посторонних глаз. Потому и извинений ваших будет достаточно. Начни вы дерзить при ком-то чужом — так легко уже не отделались бы. Знайте это и впредь.

Я молчал, переваривая услышанное. А ведь он прав. Сколько бы я ни кичился собственными суждениями, у любого общества есть свои традиции и правила общения. И я их нарушил. Не потому, что был прав, а потому, что позволил себе забыть, где нахожусь и с кем говорю. Гордость — плохой советчик, когда речь идет о людях, от которых зависит не только моя судьба.

— Я поеду, — кивнул я. — И извинюсь.

Самарин впервые за все утро позволил себе слабую улыбку.

— Вот и славно. Только не тяните.

Он простился и ушел. Я же велел Тихону готовить карету и принялся одеваться. Если я правильно понял Самарина, Елена Павловна уже встала и готова меня принять. Настя, услышав возню, вышла из своей комнаты, но расспрашивать не стала — только посмотрела на меня тревожно и поправила воротник моего сюртука.

— Все хорошо. Появился шанс исправить отношения с Великой княгиней. Я скоро, — сказал я ей и вышел.

До Михайловского дворца доехали быстро, снег за ночь улегся, и лошади шли ходко. Всю дорогу я перебирал в уме слова, которые скажу княгине. Выходило то слишком сухо, то чересчур угодливо. Так ничего и не придумав, я положился на то, что верные слова придут сами, когда понадобятся.

Был мандраж, что меня заставят прождать несколько часов к ряду, но на удивление мне повезло. Меня провели знакомыми коридорами к дверям в кабинет Елены Павловны. Створки отворились, и я вошел.

И сразу понял, что разговор пойдет не так, как я рассчитывал.

В комнате, кроме великой княгини, сидел цесаревич Николай. Он расположился в кресле у камина, по-мальчишески закинув ногу на ногу, и при виде меня лицо его просияло.

— Роман Сергеевич! — воскликнул он, поднимаясь. — Вот так встреча! А мы как раз о вас говорили. Скажите, вы не откажетесь рассказать, как написали свои песни? Мне ведь ужасно любопытно, откуда в человеке берется такое.

Я растерялся. Все заготовленные слова разом вылетели из головы. Я пришел извиняться перед великой княгиней, а как это сделать в присутствии цесаревича? Опуститься на колени, рассыпаться в покаяниях? Это сразу вызовет ворох вопросов у цесаревича и наша размолвка с Великой княгиней из «камерной» перейдет в разряд «общественных». Одно дело она рассказала о ней Юрию Федоровичу — не могла не рассказать, иначе бы как он понял, почему я перестал работать над проектом нашей реформы. И другое — вынести на обсуждение перед Николаем Александровичем. И в то же время отмолчаться я не мог.

Елена Павловна сидела в кресле у окна и молчала. Взгляд ее был спокоен и холоден, и в этом молчании я прочел ясно: «Ну-с, посмотрим, как ты теперь вывернешься».

Я перевел дух и поклонился цесаревичу.

— Ваше императорское высочество, — сказал я как мог ровно. — Я с радостью отвечу на все ваши вопросы. Но прежде умоляю позволить мне переговорить с Великой княгиней. Дело не терпит, и я боюсь, что потом уже не решусь.

Николай взглянул на меня с любопытством, потом перевел взгляд на Елену Павловну, словно спрашивая позволения. Та едва заметно кивнула.

— Ну хорошо, — легко согласился цесаревич. — Тогда я подожду вас в соседней комнате. И не вздумайте уйти, не рассказав про песни!

Он вышел, и дверь за ним мягко затворилась. Я остался наедине с великой княгиней. Тишина в комнате стояла густая, только потрескивали дрова в камине.

Я подошел ближе, опустился на одно колено и склонил голову.

— Ваше императорское высочество, — начал я тихо. — Я вел себя непозволительно. Не стану искать оправданий. Мне нет прощения за то, что я забыл, с кем говорю, и позволил себе тон, какого не потерпел бы ни один воспитанный человек. Прошу вас принять мои искренние извинения.

Елена Павловна ответила не сразу. Я чувствовал, как она смотрит на меня сверху вниз, и не поднимал глаз.

— Встаньте, Роман Сергеевич, — произнесла она наконец. — Стоять передо мной на коленях — это, пожалуй, даже чересчур.

Я поднялся. Она глядела на меня уже без прежнего холода, но и без тепла.

— Я принимаю ваши извинения, — сказала княгиня. — Но просто «простить» было бы слишком просто. Вы дерзки на язык — так оберните свою дерзость с пользой. Не против меня, а против недругов власти.

Она чуть подалась вперед.

— До меня дошли сведения о вашем предстоящем диспуте с Чернышевским. Так вот, если вы его выиграете, недопонимания между нами больше не будет. И я даже разрешу вам быть более раскованным в общении со мной, когда мы наедине. Вы человек живой, и я это ценю.

Она помолчала, и голос ее сделался жестче.

— Но если проиграете, то обязаны будете быть не просто почтительным. Вы не будете разгибать спины в разговоре со мной, даже когда мы на людях. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Я понимал. Фактически — признание если не в рабстве, то уж в полном подчинении — точно. Условие было жестоким, но честным.

— Я принимаю его, ваше императорское высочество, — ответил я твердо.

И впервые за все утро Елена Павловна улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Тогда ступайте. Вас ждет цесаревич. И постарайтесь не заставлять его высочество скучать.

Я вышел из кабинета великой княгини и направился в соседнюю комнату, где меня дожидался цесаревич. Николай и правда не мог усидеть на месте: он мерил шагами ковер, то и дело поглядывая на дверь, и при моем появлении резко обернулся, как мальчишка, застигнутый за нетерпеливым ожиданием.

— Ну наконец-то! — выдохнул он. — Я уж думал, вы там до вечера.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и подался вперед, положив локти на колени. Глаза его горели.

— Роман Сергеевич, я не шутил. Ваши песни — это что-то необыкновенное. Я много музыки слышал, но такой — ни разу. Скажите же, как вам удалось создать композиции, абсолютно ни на что не похожие?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Перед цесаревичем кривить душой не хотелось, но и признаваться, что взял их у музыкантов будущего — тоже не вариант. Поэтому остановился на уже привычном объяснении.

— Это вдохновение, ваше императорское высочество, — ответил я. — В нем мой дар и мое проклятие.

Николай поднял брови.

— Как это?

— А так, — я усмехнулся невесело. — С одной стороны, из-под пера выходит музыка, какой никто прежде не слышал. И написать ее я могу за один присест. А с другой — по заказу я не напишу ни строчки. Хоть озолотите меня, хоть под угрозой — не выйдет. Вдохновение не является по приказу.

Я перевел дух и продолжил, глядя в сторону окна.

— Из-за этого меня и не понимают. Те, кто у власти, хотели бы от меня побольше патриотических песен. А те, кто «дышит» творчеством — иного. И все ждут, что я вот так, по щелчку, сочиню то, что им нужно. А я не могу.

Николай слушал, не перебивая, и лицо его было серьезным.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Даже завидую вам немного. Такое дается не каждому.

Он откинулся на спинку кресла и уже другим, светским тоном, но с прежним жаром произнес:

— А знаете, чего бы мне хотелось? Послушать ваш полный концерт. Я ведь узнал, что у вас целый сборник песен набрался. Говорят, почти на полноценное выступление хватает. Но большинство из них я только на бумаге читал. А как бы они звучали вживую — не ведаю.

Я внутренне подобрался. Вот оно. Еще одна просьба, от которой не откажешься напрямую, но и выполнить ее вот так, сразу, я не мог. После недавней размолвки с Еленой Павловной я слишком хорошо понимал: отказать цесаревичу, да еще после того, как он проявил ко мне столько расположения, все равно что самому себе подписать приговор. И дерзить, и резко отказываться было нельзя.

Я вздохнул, изобразив на лице искреннее огорчение.

— Ваше императорское высочество, для меня это была бы большая честь, — начал я осторожно. — Но сейчас я, увы, связан по рукам и ногам. Дела с реформой требуют моего постоянного присутствия, и великая княгиня ждет от меня завершения работы. Как только разберусь с этой ношей, я с радостью устрою для вас концерт.

Николай на мгновение нахмурился, но тут же махнул рукой.

— Ну, это я понимаю. Дело государево — прежде всего. Не стану вас торопить.

Он поднялся, и я следом.

— Только дайте слово, Роман Сергеевич, что не забудете, — добавил цесаревич, глядя на меня с лукавинкой.

— Даю слово, ваше императорское высочество. Как только освобожусь — сам напомню вам.

— Вот и славно.

Он пожал мне руку — крепко, чего я совсем не ожидал от лица его уровня — и направился к двери. Уже на пороге обернулся.

— И все-таки расскажите потом, как оно приходит. Это вдохновение ваше.

— Непременно, — пообещал я.

Дверь за ним закрылась. Я постоял еще немного в опустевшей комнате, глядя, как в камине догорают дрова. С одной стороны — я выкрутился. С другой — теперь у меня появился еще один долг, о котором нельзя забывать. Но, пожалуй, это был приятный долг.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Арина сидела в своей комнате второй день, не выходя. Шторы были задернуты, в углу тлела лампадка, и только этот слабый огонек оживлял полумрак. Девушка лежала на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в потолок невидящим взглядом. Есть не хотелось, говорить ни с кем не хотелось. Весь мир сжался до размеров этой душной комнаты, пропитанной ее собственным стыдом и страхом. А еще — болью. От предательства Кулакова, ее бывшего мужа — Николая, и от невозможности найти ту самую — единственную любовь.

Дверь тихо отворилась. Арина не шелохнулась. В комнату вошла ее мать — женщина уже немолодая, с мягкими, усталыми чертами лица. Она присела на край кровати и положила ладонь на лоб дочери.

— Аринушка, — позвала она негромко. — Что с тобой? Второй день ни ешь, ни выходишь. Уж не заболела ли?

Арина медленно перевела на нее взгляд. Глаза у нее были сухие, красные от бессонницы.

— Хуже, маменька, — ответила она. — От меня один вред для нашей семьи. Одно горе.

Женщина устало и с любовью погладила ее по спутанным волосам.

— Что ты такое говоришь? Какой от тебя вред?

— А такой, — Арина села, обхватив колени руками. — Из-за моего… из-за моего желания близости с мужчиной я чуть не поставила весь род на грань гибели. Разве вы не видите? Отец из-за меня с этим купцом сошелся. Я все слышала, я стояла за шторой. Он ведь из-за меня мог все потерять.

Голос ее сорвался. Она уткнулась лбом в колени и замолчала.

— Полно, полно, — мать привлекла ее к себе. — Все уже уладилось. Отец свое слово сказал, и дело закрыто.

— Ничего не уладилось! — Арина подняла голову, и в глазах ее блеснули слезы. — Во мне-то ничего не изменилось. Я все та же. И усмирить себя я никак не могу.

Она помолчала, потом заговорила быстро, будто признание давно просилось наружу.

— Стоит мне посмотреть на мужчину, как внутри разгорается жгучее желание. Я не могу с собой совладать. Мне хочется почувствовать, каков его уд на ощупь, каков он во мне. И это сильнее меня, маменька. Я пробовала молиться, пробовала гнать эти мысли — ничего не помогает.

Женщина отпрянула. Лицо ее побледнело, она быстро оглянулась на дверь, словно боясь, что их услышат.

— Арина! — прошептала она. — Что ты такое говоришь? Да разве можно вслух…

— А что мне еще делать? — перебила ее дочь. — Молчать? Я молчу второй день, и от этого только хуже.

Мать долго смотрела на нее. Потом вздохнула, покачала головой.

— Запретами тут не поможешь, — тихо сказала она, будто самой себе. — Это у тебя от природы, и молитвой такую натуру не переломишь.

Она взяла руки дочери в свои и заговорила осторожно, взвешивая каждое слово.

— Я постараюсь уговорить Бориса Романовича отправить тебя в столицу. Уж там ты сможешь найти себе любовников по вкусу. Только беречься надо — чтобы не порушить репутацию ни себе, ни им. В столице это будет легче: людей там больше, и наш род там никто не знает. Никто не станет считать, с кем ты и где.

Арина подняла на нее недоверчивый взгляд.

— Вы это серьезно, маменька?

— Серьезно, — ответила женщина, и в голосе ее была твердость, какой дочь давно от нее не слышала. — Лучше уж так, чем ты здесь сгубишь и себя, и отца. Только уговорить его будет непросто.

Она поднялась, оправила платье и направилась к двери. На пороге обернулась.

— А пока — умойся, причешись и выйди к обеду. Нечего лежать, как в склепе.

Дверь закрылась. Арина осталась одна. Но теперь в груди у нее вместо давящей пустоты теплилась робкая надежда, от которой внизу живота снова медленно разливалось знакомое жгучее тепло.

4 января 1860 года

Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов

Отто фон Бисмарк перечитал статью уже в третий раз за последние дни и отодвинул журнал на край стола. Эта статья стала настоящим «взрывом» перед новым годом, привлекая и своей новизной и содержанием. А главное — она не осталась без ответа. Мужчина покосился на другой журнал, в котором и был тот самый «ответ», выпущенный уже на следующий день. И в обеих статьях фигурировал один человек — молодой провинциал, которого посланник помнил по одной короткой встрече в салоне Елены Павловны — Роман Сергеевич Винокуров. И если вторая статья Отто фон Бисмарка привлекла не особо, то вот первая заставляла его голову работать на полную катушку. Ведь в ней велась речь о реформе по крепостному праву, и рядом с этим делом имя певца, увиденного Бисмарком в первый раз в Мраморном дворце, выглядело чужеродно, как мундир с чужого плеча.

Тогда, в конце декабря, юноша не произвел впечатления человека, которому доверяют государственные дела. Хотя его личный разговор с самим императором Российской империи и вызвал множество пересудов. Бисмарк вспомнил свою встречу с Винокуровым в Михайловском дворце. Юноша тогда говорил о земле, о поместье, о том, что заранее готовит себя к наследству. В этом слышался здравый хозяйский расчет, а не столичное честолюбие. Бисмарку это понравилось. Молодость обыкновенно прожигает отцовское достояние или тратит его на балы и чины, а этот провинциал рассуждал о фундаменте, на котором стоят имения и государства. Запомнился он именно отсутствием ветрености, столь свойственной его возрасту. И видимо, не ему одному. Разговор Винокурова с Александром Вторым с учетом нового знания теперь выглядел совершенно иначе. Если они обсуждали крестьянскую реформу, то юноша стал, желая того или нет, объектом политики. Высокой политики.

Получалось, что за тем же юношей стоит работа, от которой зависит участь десятков миллионов крестьян. Это не вязалось. Слишком велик разрыв между автором двух песен и человеком, которого великая княгиня допускает к подготовке реформы.

«Может, в этом и суть? — пришла в тот момент в голову мужчины мысль. — Русские решили отвлечь внимание от иных авторов будущей реформы, устроив вот такой эпатаж? Или дело в ином, и через этого юношу хотят продвинуть непопулярные идеи, под которыми не подписались иные государственные мужи?»

Бисмарк поднялся, прошел к окну. За стеклом, над Невой, вновь шел мелкий снег, ветер гнул дым над крышами. Но мужчина не привык строить выводы на одной журнальной заметке, а потому велел собрать о Винокурове все, что удастся: слухи, разговоры, переписанные наспех донесения. Времени с того поручения прошло достаточно, а сведения приносили частями, и их хватало, чтобы сейчас сложить общий контур.

Провинциальный дворянин, сын помещика. В Петербурге оказался по протекции адмирала Краббе. Вхож в салон Елены Павловны. Есть невеста и ее сестра. Скандал у Виельгорских, из которого юноша вывернулся не без участия великого князя Константина. И еще одна подробность: кузина, изгнанная из рода за связь с простолюдином. И этот Винокуров, судя по всему, принял ее под свой кров.

Вот это Бисмарк отметил отдельно. Он ждал, что опальная родня окажется для провинциала неудобным довеском, от которого спешат откреститься. Вышло иначе. Девушка пошла против воли родителей, но за ней не нашлось ничего крамольного — только любовь и решимость отстаивать ее до конца. Если это семейная черта, то она проглядывала и в самом Романе: тот тоже был готов держать свою позицию перед любым противником. Такое упрямство Бисмарк уважал.

Легшее на стол известие о предстоящем диспуте с Чернышевским было еще одним штрихом к характеру парня. И тогда Бисмарк перестал колебаться.

Юноша, едва выбравшийся из провинции, выходил на спор с человеком, которого читает вся мыслящая Россия. Не для того, чтобы покрасоваться — для этого хватило бы салонов и гостиных. А чтобы держать ответ перед публикой, которая не прощает слабости.

И Отто фон Бисмарк решил попасть в салон князя Одоевского. Он хотел увидеть Винокурова не в светской беседе, где тот мог прятаться за учтивостью, а в поединке. Посмотреть, как юноша держит первый удар. Как отвечает, когда ответ нужен сразу, а не после долгого раздумья. Умеет ли владеть собой, когда на него давит опытный оратор.

Если выдержит — с ним стоит свести знакомство ближе, чем одна короткая встреча у Елены Павловны. Если дрогнет — значит, и весь его прагматизм недорого стоит. Получится, что он просто «пешка», которую решили разыграть Великие князья и русский император. А с пешками серьезный разговор не ведут. Как и их мнение не спрашивают. И ждет юношу забвение, какое получила его кузина.

Бисмарк вернулся к столу, придвинул к себе журнал с заметкой и на полях карандашом поставил одно слово: «Одоевский».

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся с облегчением, несмотря на взятое обязательство перед цесаревичем. Едва переступил порог, как обе мои женщины вышли в прихожую — Настя с тревожным вопросом в глазах, Александра чуть позади, с Софьей на руках.

— Уладилось, — сказал я, не дожидаясь расспросов. — Ее Императорское Высочество приняла мои извинения.

Настя выдохнула и шагнула ко мне, обняла быстро, уткнувшись лицом в отворот сюртука. Александра кивнула сдержанно, но в уголках губ дрогнула улыбка. А еще — невыразимое облегчение, что из-за ее статуса у меня все же не возникло неразрешимых проблем.

Я стал снимать шинель и только тогда заметил, что в руке так и несу папку, которую успел сунуть мне слуга перед самым уходом из Михайловского дворца. Настя тоже обратила на нее внимание и подняла на меня вопросительный взгляд.

— Это от Самарина, — пояснил я, кивнув на папку. — Бумаги по реформе. Велели ознакомиться.

— Сейчас же примешься? — спросила невеста.

— Хоть глазами пройдусь. Дело не терпит.

Она не стала возражать. Просто взяла папку и отнесла в зал, пока я раздеваюсь. Через пару минут в прихожую вышла Александра и начала собирать Софью на прогулку. Девочка уже тянулась к дверям, пока моя кузина еще обувала ей башмачки. На улице хоть и шел снег, но их похоже это не смущало. Задерживаться в прихожей я не стал, пройдя в зал и оттуда слышал, как они еще возились с одеждой, как Софья смеялась чему-то, как хлопнула дверь, и в доме стало тихо.

Я сел за стол, развязал шнур папки и раскрыл ее. Бумаг было много, исписанных мелким почерком, с пометками на полях и вложенными записками. Кроме того тут же были документы из Саратова, занимавшие большую часть места. Вот за них-то я и взялся первым делом. Начал читать, водя пальцем по строкам, но вникнуть не успел.

В зал вошла Настя.

Она остановилась у дверного косяка, прислонившись к нему плечом, и посмотрела на меня так, как давно не смотрела — спокойно, открыто, с лукавой улыбкой на губах, от которой у меня внутри все сжалось. Волосы она успела перебрать, платье сидело на ней мягко, обрисовывая плечи и грудь.

— Не помешаю? — спросила она тихо.

— Ты? Никогда.

Она подошла ближе, обогнула стул и встала рядом, чуть касаясь бедром моего плеча. Я отложил бумагу, которую держал, и поднял на нее глаза.

— Я так рада, что все разрешилось, — проговорила она, глядя на меня сверху вниз. — Мы столько пережили за эти дни, что совсем забыли, когда в последний раз оставались вот так. Вдвоем.

Намек в ее голосе был более, чем прозрачен. Но я решил ее немного «прощупать», правильно ли понял ее.

— Сейчас мы и не совсем вдвоем, — усмехнулся я. — Александра с Софьей скоро вернутся.

— Значит, времени у нас мало, — ответила любимая, и все сомнения о ее намерениях у меня отпали. Настя провела ладонью по моей щеке, задержала пальцы на скуле. — И это, может быть, к лучшему.

Я поймал ее руку, поцеловал в запястье. От нее пахло лавандой и легким морозом, который она принесла из прихожей.

— Ты про что? — продолжил я дразниться, хотя все уже было понятно. Но этот флирт нам нравился обоим, правда затягивать Настя не стала.

— Про то, что я соскучилась, — сказала она просто. — По тебе. По нам. У нас столько всего было, что совсем не до этого. А теперь… — она не договорила, вместо этого наклонилась и поцеловала меня — мягко, не спеша, будто пробуя.

Я ответил на поцелуй, положил ладонь ей на талию и притянул ближе. Настя села ко мне на колени, обвила шею руками. Дыхание ее сбилось, щеки порозовели.

— Бумаги подождут, — прошептала она мне в губы. — А я — нет.

Я рассмеялся тихо, сам не зная чему, и подхватил ее под ягодицы. Она была теплой, живой, податливой, и от близости ее тела кровь бросилась вниз, в пах, как давно уже не было — резко, требовательно. Я усадил ее на край стола, смахнув локтем пару листов, но не остановился. Настя откинулась, опершись руками позади себя, и смотрела на меня глазами, в которых было требовательное желание.

Я встал между ее колен, провел ладонями по бедрам, задирая юбки. Под ними не было ничего лишнего — только гладкая горячая кожа. Она ахнула, когда я коснулся ее между ног, и тут же выгнулась навстречу.

— Не тяни, — попросила она, и голос ее дрогнул.

Я расстегнул брюки, заметив, как Настя впилась взглядом на то, что было под ними. Она вцепилась в мои плечи и дальше я медлить не стал. Вскоре оставшиеся на столе бумаги тоже полетели на пол. Упавшая чернильница забрызгала пол, но мы этого не замечали, полностью поглощенные друг другом.

— Любимая, — выдохнул я, не узнав собственный голос.

— Твоя, — ответила невеста и качнула бедрами особенно сильно.

На краткий миг мы забыли обо всем. Стол поскрипывал под нами, бумаги на полу шуршали, но нам было все равно. Настя запустила пальцы мне в волосы, потянула к себе, и я целовал ее шею, плечи, прикусывал мочку уха, пока она шептала что-то бессвязное. Платье сползло с ее плеча, обнажив грудь, и я накрыл ее ладонью, огладил сосок большим пальцем. Настя застонала, запрокинула голову.

— Еще… — прошептала она. — Еще, Рома…

Через пару минут я развернул Настю к себе спиной и облокотил ее на стол. Она смотрела затуманенным взглядом сквозь стекло, ничего не видя, и только упиралась ладонью в столешницу, чтобы не соскользнуть вперед. К финалу мы пришли одновременно.

Несколько секунд мы не двигались. Я стоял, все еще держа ее на столе, слушал, как колотится ее сердце, и чувствовал, как мне этого не хватало. Настя дышала часто, неровно, полностью распластавшись на столе, как сытая кошка.

— Вот теперь все точно хорошо, — прошептала она.

Мы хотели привести себя в порядок, но не успели. Входная дверь хлопнула, и по прихожей разнесся звонкий голосок Софьи. Я отстранился, Настя соскользнула со стола, одернула юбку, поправила платье. По полу, между креслом и камином, белели разлетевшиеся листы.

Мы кинулись собирать их, стараясь не встречаться взглядами, но то и дело ловили друг друга боковым зрением. Щеки у Насти горели, у меня ворот рубашки съехал набок, а волосы были в полном беспорядке. Когда Александра вошла в зал с Софьей за руку, мы оба уже присели на корточки и сосредоточенно подбирали бумаги с пола.

— У вас все в порядке? — спросила Александра, оглядывая нас.

— Да, — ответил я, не поднимая головы. — Сквозняком разметало.

Настя, стоя на коленях, подобрала последний лист и покосилась на меня. В ее глазах прыгали смешинки. Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться, и прикусил губу. Мы выглядели как нашкодившие коты, которые делают вид, что ничего не было.

— Странный у вас сквозняк, — заметила нейтрально Александра, но больше ничего не сказала. Только вздохнула и увела Софью в детскую, за что я был ей благодарен.

Когда мы все собрали, и Настя ушла, я опустошенно рухнул в кресло. И только сейчас заметил, что расплескавшиеся чернила попали и на бумаги принесенной мной папки. В груди тут же поселилась тревога — как бы из-за нашей внезапной страсти часть сведений не была утеряна. Всю расслабленность тут же смыло, будто под холодным душем побывал. Я кинулся проверять листы, перебирая их. Действительно, часть текста на бумагах было залито чернилами.

— Черт! Ну как же так⁈ — с досадой воскликнул я.

Оставалось надеяться, что утерянные данные не повлияют на общий итог работы.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Борис Романович сидел в кабинете один и смотрел в темный угол, где под потолком вилась паутина. Только что он говорил со своей женой, и эта беседа была очень непростой. Слова супруги до сих пор стояли в ушах мужчины, как скрип несмазанной двери, и не давали думать ни о чем другом:

«Отправь Арину в столицу! Пусть там найдет себе любовника, уж в большом городе ее за это никто не осудит!»

Она пришла к нему с лицом, какое бывает у женщин, заранее уверенных в своей правоте, и попросила о том, о чем мать не должна просить отца. В первый миг Борис Романович подумал, что ослышался. Но жена повторила свою просьбу слово в слово, от чего пожилой дворянин решил, что не только его дочь, но и его жена сошли с ума.

Даже сейчас, перебирая в памяти этот разговор, он не мог понять, откуда в его супруге взялась такая слепота. В тот миг, когда сумел взять себя в руки, Борис Романович подробно расписал своей суженой все по порядку, без гнева, почти по-деловому. Он объяснил ей, что провинциальные дворянки в столицу едут толпами за любовниками. И у них там, в Петербурге, даже свое «прозвище» появилось — «камелии». И отношение к ним почти как к билетным. А после мужчина объяснил жене, чем камелия отличается от билетной. Да, камелия не подвластна надзору полиции и свободно разъезжает по Невскому, куда простым продажным женщинам ходу нет, и ведет жизнь, приличную ее положению — театры, салоны, дорогие наряды. Но цена за эту видимость порядочности берется та же, только платится она не на улице, а в гостиных. И даже в столице слухи разносятся быстро, а высший свет Петербурга не настолько велик, как может показаться из их глубинки. Про то, что Арина стала камелией, в столице узнают быстро. И репутацию себе она все равно подмочит.

Борис Романович знал, о чем говорил жене. Ему доводилось слушать дворян, которые жили в столице или подолгу бывали там, и рассказы их были на один лад. В лучшем случае камелия находит покровителя, который возьмет ее позже в жены. Но это редкость чрезвычайная, почти сказка, которой утешают девиц перед отъездом. Обычно все кончается иначе. Сейчас Арина еще хороша собой, хотя ей уже далеко не восемнадцать. А к тридцати молодость уйдет, и останется два пути: вернуться домой ни с чем, но с клеймом падшей женщины, либо спуститься ниже — в бордель или сделаться бланковой.

И болезни. Об этом Борис Романович тоже сказал жене, хотя слова давались ему с трудом. Болезни, которые уродуют лицо и тело, лишают возможности иметь детей, сводят в могилу прежде времени. А ведь и камелия должна блюсти репутацию: слух о том, что она встречается сразу с несколькими любовниками, способен разом перечеркнуть все ее права на благородное положение в лице света. Тогда дорога останется одна — в тот самый бордель, о котором Арина сейчас и думать не может без содрогания после истории с Кулаковым.

Жена слушала, кивала, а потом повторяла свое: Арина непременно найдет покровителя и сумеет женить его на себе. Оставаться в Царицыне для нее смерти подобно.

Борис Романович потемнел лицом. Вот этого он понять не мог. Неужели не ясно, что покровитель сам по себе не найдется? Что для такого нужна чья-то помощь, чье-то слово, чья-то твердая рука, которая введет девицу в нужный дом и представит кому следует? А такой руки у них в столице нет.

Тут он вспомнил о Романе Винокурове.

Юноша уехал в Петербург. Борис Романович знал, что тот собирался пробыть в столице недолго — с неделю. Стало быть, месяц пути туда, неделя там, да еще месяц обратно. Выехал он в начале ноября, значит, теперь уже должен быть в дороге домой. Если так, то скоро окажется в Царицыне.

Жену переубедить не получится. Она станет раз за разом просить отправить их дочь в столицу. Этим Арина пошла в нее — если что уж втемяшит себе в голову, так не отступится. И дуростью похоже их дочка пошла в маму. И если Борис Романович сам не отправит Арину в Петербург, то с той станется за его спиной туда уехать. А мать ей в том поможет, и никакие соглядатаи тут ничего не сделают. Против двух дворянок обычные мужики не пойдут. Да Борис Романович и сам не станет науськивать своих подчиненных против своих женщин. Значит, надо все брать в свои руки.

Мужчина прикинул и решил: надо съездить к Винокуровым и узнать, когда ждать Романа. А как тот вернется — поговорить с ним обстоятельно. Расспросить, чем нынче дышит столица, какие там нравы, какие дома открыты. Может, юноша успел свести знакомства, без которых в Петербурге человеку из провинции и шагу не ступить. Тогда, глядишь, и удастся пристроить Арину — только не камелией конечно, а компаньонкой при какой-нибудь знатной барышне.

Этот путь казался Борису Романовичу куда вернее. Компаньонка живет при доме, на виду, под чужой опекой. Не позор, а служба. Не грязь, а положение. И если повезет, из такого положения открывается дорога к честному замужеству, а не к постели за деньги.

Он поднялся, поправил сюртук и выглянул в окно. Мороз к вечеру крепчал, но снег уже не шел. Дорога до поместья Винокуровых должна быть сносной, хоть и не близкой. А потому надо выехать как можно раньше.

— Велю запрягать, — проговорил он вполголоса, озвучивая свои мысли и как бы «пробуя их на вкус». — Поеду, узнаю, когда Роман Сергеевич вернется. Да и посмотреть надобно — как там здания под массажный комплекс возводятся. Вот это и будет причина моего отъезда для остальных. Только этим ду… дамам любимым, — прошипел Михайлов, — надо сказать, чтобы меня дождались.

И оттого, что решение наконец было принято, на душе у него сделалось чуть спокойнее. По крайней мере, он будет действовать, а не сидеть сложа руки, слушая, как жена в соседней комнате убеждает дочь, что столица ждет ее с распростертыми объятиями.

4 — 5 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

В кресле сидеть долго я не стал. Лишь выдохнул устало, да посмотрел на стол — надо перебирать собранные листы, чтобы оценить степень ущерба. Чернильница так и лежала у ножки стола, вокруг нее расплылась темная лужа, от которой по половицам тянулись брызги. Я поднял ее, поставил на каминную полку и только после этого взялся за бумаги.

Разбирал их медленно, лист за листом, разглаживая загнувшиеся углы и откладывая в сторону то, что уцелело. Первые же страницы оказались чистыми — чернила попали на самый край, туда, где шла только подшивка. Я переворачивал ведомости, записки, листы с пометками на полях и с облегчением видел, что кляксы почти везде легли на пустые места: на поля, на оборотную сторону, в промежутки между столбцами. Текст они не тронули.

Настоящая беда обнаружилась на восьми листах. Здесь чернила вошли в строки, как вода в трещину. Буквы расплылись, потеряли очертания, местами от них остались только синие разводы. Я попробовал оттереть пятно «промокашкой» — специальной бумагой, как раз на подобные случаи. Осторожно подцепляя край пострадавших листов ножом для бумаг, я проводил «промокашкой» по наиболее густо расплескавшимся кляксам — но чернила уже въелись в бумагу насквозь. Стоило провести промокашкой, и на листе оставалось просто синее пятно, за которым не разобрать текста. Оттереть не вышло.

Я отложил эти восемь листов отдельно, придавил ладонью, будто это могло вернуть им прежний вид. Именно за них я взялся первым делом, едва раскрыл папку: сведения о количестве образованных людей в Саратовской губернии. Там же шла разбивка по уровню обучения — кто только читать и писать умеет, кто окончил приходское училище, кто уездное, кто добрался до гимназии. Цифры, которые нельзя было восстановить по памяти. Каждая из них была нужна для расчета — какое количество образованных людей уже имеется и насколько необходимо нарастить их количество, чтобы формируемые заводы и мануфактуры не страдали от нехватки квалифицированных работников.

Я выругался про себя, но, перебрав папку еще раз, все же выдохнул. Из всех бумаг пострадала лишь эта малая часть. Большинство листов уцелело, и работа, начатая в Саратове, не пропала даром.

Оставалось надеяться, что восьми испорченных листов не хватит, чтобы рухнула вся статистика.

Утро пятого января выдалось тихим, морозным. За окном, за двойными рамами, Неву затянуло дымкой, и снег шел мелкий, редкий, словно сквозь сито. Я сидел за столом в зале, разложив перед собой листы с тезисами к предстоящему с Чернышевским диспуту, и перечитывал их в который раз. Карандаш давно отложил — править было уже нечего, оставалось только держать все это в голове, чтобы в нужный момент не лезть в бумаги.

Когда в дверь постучали, я подумал, что это Настя. Но вместо нее в зал вошел Тихон с конвертом в руке.

— Барин, вам письмо. Чей-то слуга принес, велел передать в собственные руки.

Конверт был из плотной, чуть желтоватой бумаги. Печать — сургуч с оттиском, какого я прежде не видел. Я сломал ее и вытащил лист. Официальное приглашение в салон князя Одоевского на завтра к восьми часам. Составлено было сухо, по всей форме, но между строк читалось: там меня ждут не ради музыки и светской беседы. Там меня ждут ради спора. Или это я уже себя мысленно накручиваю?

Я положил приглашение на край стола, придавил его ладонью, будто оно могло улететь. Внутри все подобралось, как перед выходом на сцену.

За дверью послышались шаги, потом негромкий голос Насти, и почти сразу — скрип половиц и знакомое покашливание. В дверях появился Мусоргский. Без шинели, в сюртуке, с порозовевшими от мороза щеками и тем особенным блеском в глазах, какой бывает у него, когда он не спал полночи и слишком много думал.

— Не помешал? — спросил он, хотя уже вошел.

— Проходи, Модест. Надеюсь, ты снова не будешь меня агитировать писать музыку, — пошутил я.

— Ничего не могу обещать, — так же шутливо ответил он.

Сняв шапку, он бросил ее на стул и подошел к столу. Взгляд его скользнул по листам, по конверту.

— Стало быть, правда, — проговорил он, заметив характерный оттиск на сломанной печати. — Все правда. До меня доходили лишь слухи, а вчера вечером об этом только и говорили у Милия Алексеевича. Весь Петербург гудит, Роман, о твоей схватке с Чернышевским. Ты понимаешь, что теперь на кон поставлено?

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него.

— Догадываюсь.

— Нет, — Мусоргский покачал головой. — Не догадываешься. Ты ставишь на кон свое имя. Свою репутацию. Положение среди тех, кто у власти. Если ты проиграешь этот диспут, то Николай Гаврилович уж постарается тебя втоптать в грязь. С тобой перестанут здороваться в приличных домах. Не сразу, но перестанут. Ты понимаешь, о чем я?

Он говорил быстро, сбивчиво, и было видно, что он за меня переживает по-настоящему. Но в том же взгляде читался и азарт — не злорадство, а жадный интерес человека искусства, который смотрит, как другой готовится к поединку.

— Все на кон, — произнес я негромко, и потом по ассоциации в памяти всплыли строчки из песни с таким же названием.

Они всплыли в голове целиком, с мелодией, с тем самым напором, от которого хочется расправить плечи. Про то, что обратной дороги нет. Про то, что ставка — вся жизнь, без остатка. Я едва не произнес их вслух — губы уже шевельнулись, но в последний миг я удержался и промолчал.

Мусоргский это заметил. Он подался вперед, глаза его вспыхнули лихорадочным блеском.

— Что? — спросил он. — Что такое? Неужели накатило? Как тогда, у Балакирева? Тебе пришла на ум новая песня?

Я помедлил. Врать не хотелось.

— Накатило, — признался я. — Только озвучивать я ничего не стану.

— Почему? — с какой-то детской обидой в голосе протянул Модест.

— Потому что я уже один раз обжегся на том, что мою песню извратили. Перевернули смысл, приписали мне то, чего я не говорил. И теперь из-за этого мне и предстоит диспут с Чернышевским. Хватит с меня.

— Но Роман, — парень шагнул ближе, — ты же сам слышишь, как оно в тебе звучит. Такое нельзя держать взаперти. Дай хотя бы одним ухом…

— Нет, — оборвал я его.

— Я же никому не скажу. Только мне. У меня в ушах музыка, я пойму с полуслова.

— Нет, Модест.

Он вздохнул, потер переносицу, и лихорадочный блеск в его глазах на миг уступил место почти детской обиде и досаде. Потом он отступил.

— Хорошо. Твое право. Но я все равно считаю, что зря.

Я поднялся и прошел к окну. Снег за стеклом шел все так же ровно, без ветра, укрывая набережную.

— Мне нужно готовиться, — сказал я, не оборачиваясь. — Этот диспут я не хочу пускать на самотек. Ты правильно заметил, Чернышевский — не тот человек, против которого можно выйти нахрапом. Поэтому, сделай милость, не мешай.

Мусоргский устало кивнул. Я видел его отражение в стекле — он стоял, теребя подхваченную со стула шапку, и не знал, куда деть руки. Потом обернулся к двери, за которой послышались легкие шаги.

Вошла Александра. Она была в темном платье, с убранными волосами. Мусоргский тотчас выпрямился, но уходить не спешил.

— Роман, я тебя к завтраку хотела позвать. А вы, Модест Петрович, присоединитесь?

— Доброе утро, Александра Владимировна, — произнес он, и голос его сделался мягче. — Нет, благодарю, я уже откушал. Да и к Роману Сергеевичу по делу зашел.

— По делу? Или снова будете его склонять музыкой заняться? — спросила она с легкой усмешкой.

— Одно другому не мешает.

Он улыбнулся, склонил голову в поклоне и все-таки сделал шаг к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся.

— Строки все же запиши, — сказал он тихо. — Хотя бы в стол. Чтобы при оказии их можно было озвучить. Не дай им уйти.

— Подумаю, — ответил я.

Мусоргский кивнул, мазнул взглядом по Александре, отчего та чуть качнула головой, и вышел. Дверь за ним закрылась мягко.

— Благодарю, Александра, я скоро подойду, — ответил я ожидающей моего ответа кузине.

Та кивнула и покинула зал, а я вернулся к столу. Листы с тезисами лежали ровной стопкой. Я снова взял карандаш, прошелся по одному абзацу, по другому, и постепенно внутренний шум от разговора улегся.

К полудню думать над тезисами не было сил. Они были закончены — настолько, насколько вообще можно закончить то, что проверяется только в живом споре. Тогда я поднялся, потянулся и посмотрел на приглашение Одоевского, все так же лежавшее на краю стола.

В голову пришла мысль, как еще повысить свои шансы на успех в диспуте. Достоевский. Вот кто может помочь. Он знает Чернышевского, знает его манеру спорить, его доводы, его темперамент. Уж лучше обкатать тезисы на нем, чем выходить с ними перед полным салоном. Федор Михайлович — человек резкий, но в споре честный, и если кто и сумеет показать мне слабые места моей позиции, так это он.

Я прошел в прихожую, снял с вешалки шинель. Настя выглянула из-за двери.

— Ты куда?

— К Достоевскому. Хочу, чтобы он помог мне обкатать тезисы перед диспутом.

Она кивнула, подошла, поправила мне воротник.

— Возвращайся скорее. Я согрею ужин.

— Постараюсь.

Я поцеловал ее в висок, вышел на лестницу и стал спускаться в морозный, притихший Петербург.

К Достоевскому я добрался позже, чем рассчитывал. На дороге занесло чьи-то сани, груженые дровами, и те перевернулись, от чего образовался затор. Пришлось делать круг, чтобы объехать его.

Дверь открыл сам Федор Михайлович. Он стоял на пороге в накинутом на плечи сюртуке, с пером за ухом, и смотрел на меня пристально, без улыбки. В прихожей пахло табаком и чуть пригоревшим чаем.

— Проходите, Роман Сергеевич, — сказал он и посторонился.

Голос был ровный, но в том, как он прикрыл за мной дверь и на миг задержал ладонь на ручке, я уловил настороженность.

Я снял шинель, стряхнул снег с воротника.

— Вы как будто не рады, Федор Михайлович. В чем дело? Я оторвал вас от чего-то важного? Тогда прошу прощения. Если вы мне укажете на дверь, то обижаться не буду.

Я и сам не любитель внезапных визитов, а потому говорил искренне. Да, если Достоевский меня выставит вон, я не получу его консультации, но и навязчивым быть не собираюсь.

— Проходите, — повторил он, отметая мое предположение.

В комнату он зашел первым, указал на кресло, сам сел напротив, сцепил пальцы. Свет от лампы падал на бледное лицо, на высокий лоб, на темные круги под глазами.

— Видите ли, — начал он, — дело не в отрыве меня от важного. Скажу прямо, без экивоков: прежде я опасался, что вас заденет моя репутация. Бывший каторжанин, опальный, человек, за которым следят. Иные господа брезгуют. А теперь я, признаться, не знаю, чего мне бояться больше. Как бы вы сами не начудили так, что мне снова придется покидать столицу.

Вот этому заявлению я удивился.

— С чего бы? Я не в опале у власти. Уж точно не после статьи Чернышевского.

— Это так, — согласился он. — Пока что так. Но я слышал про ваш диспут у князя Одоевского, а он может пойти непредсказуемо. Никто не знает, чем он закончится. Может выйти, что Чернышевский выставит вас дурачком. Для меня это не страшно, хотя за вас будет обидно. Но может и так статься, что Николай Гаврилович повернет, будто вы — скрытый оппозиционер, который просто испугался последствий открытого голоса. И если власть поверит второму, тогда все может измениться. И повернется быстро, уж поверьте моему опыту.

Я помолчал. За окном смеркалось; снег все так же шел редкий, без ветра.

— За тем и пришел, — заговорил я. — Проверить собственные тезисы перед диспутом. Чтобы меня не сделали ни дурачком, ни оппозиционером.

Достоевский вздохнул, потер ладонью колено.

— Хорошо. Помогу, чем сумею.

Он поднялся, налил себе чаю из почерневшего чайника, вернулся к столу. Разложил передо мной мои листы, придвинул свечу.

— Читайте, — велел он. — Только не спеша. Где я остановлю, там и будем разбирать ваши пробелы.

Я начал читать. Он слушал, склонив голову, изредка постукивая пальцем по столу.

— Пока что, Роман Сергеевич, — вдруг прервал меня Достоевский, — вы идете по провальному пути.

— Почему? — насторожился я.

— Потому что вы решили «сыграть» на его поле. А там у вас шансов нет. К тому же… вы вот мне зачитали полный текст вашей песни, и я понял — она ведь действительно не про бунт против власти. «Руки к небу» — это молитва, а не мятеж. Но Николай Гаврилович не различает этих понятий. Для него все, что не хвалит власть — уже против нее. А все, что против нее — уже его. Вы понимаете, что он уже сделал? Он не критикует вас. Он вас присваивает. Он берет вашу песню, вынимает из нее то, что вы в нее вкладывали, и вставляет свое. Вы для него — не человек с собственной мыслью. Вы — факт. Факт в его полемике. Ему нужен живой пример «молодого дворянства, прозревшего к правде». И вот он вас назначил. Без спроса.

— Это я и так знаю, — хмуро посмотрел я на Федора Михайловича. — И дал о том развернутый ответ в журнале Краевского.

— Вот на том и стойте, — заявил мне Достоевский. — Он загоняет вас в ловушку: либо вы молчите — и остаетесь в его лагере, либо возражаете — и становитесь ренегатом. У него это называется логикой. А на деле — тирания мнения. Не спорьте с ним на его условиях. Не доказывайте, что вы не оппозиционер. Это проигрышная позиция — вы вечно будете оправдываться. Сделайте другое: заявите свою собственную мысль так ясно, чтобы его интерпретация отпала сама собой.

— Это какую же?

— Скажите: «Моя песня — не про власть и не против власти. Она про человека, который поднимает руки к небу, потому что ему тесно внутри себя. Это не протест — это молитва. А молитва — дело не политическое». Понимаете? Вы не спорите с Чернышевским. Вы выходите из его системы координат. Он делит мир на «за» и «против». А вы говорите: есть третье — человек перед Богом, не перед государством и не перед революцией.

— Думаете, он это примет? — усмехнулся я, абсолютно не веря, что подобное может сработать.

— Конечно, нет, — подтвердил мои мысли Федор Михайлович. — Он вас растерзает. Но растерзает вашу мысль, а не вас. И публика — те, кто способен думать — увидит разницу. Он будет кричать, что вы реакционер и мистик. А вы будете спокойно повторять: я не говорю о политике, я говорю о душе. И каждый раз, когда он будет пытаться вернуть вас к политике, вы будете возвращать его к человеку. Это его бесит больше всего — когда с ним говорят не о массах, а о личности.

— Он уже назвал меня, пусть и опосредованно, трусом и дураком, — заметил я. — Как мне парировать это?

— Так вы уже парировали, — удивил меня Достоевский. — Просто повторите то, что сказали в журнале Краевского: «Николай Гаврилович, вы взяли мои слова без моего дозволения, не указали, что они мои, и исказили их в своих целях. Кто из нас двоих поступил трусливо?»

— И этого хватит? — недоверчиво посмотрел я на писателя.

— Чтобы остаться «при своих» — несомненно. Люди увидят, что у вас есть собственное мнение. А это уже немало.

Мы сидели до темноты. Свеча оплывала, чай остыл, а я все исписывал поля, ставил значки, перечеркивал и снова писал. Достоевский ходил по комнате, садился, вставал, говорил быстро, иногда сам с собой спорил, будто не я, а он будет стоять против Чернышевского в салоне.

К концу он остановился у окна, посмотрел на снег.

— Пожалуй, большего я добавить вам не смогу, — сказал он. — Куда будет метить Николай Гаврилович, вы теперь знаете. А все остальное решится там.

Я сложил листы с полностью переделанными тезисами, сунул в карман сюртука. Внутри было легко, как после долгой работы, за которой наконец виден результат. И было немного стыдно за прежние сомнения — что пришел, не зная, примут ли. Зря.

— Спасибо, Федор Михайлович, — я протянул ему руку.

Он пожал ее и проводил меня до двери, задержал на пороге.

— Заходите после диспута, — попросил он. — Скажете, чем кончилось.

— Зайду.

Я вышел в морозный, притихший Петербург и двинулся домой, повторяя про себя самые крепкие его слова.

* * *

Дубовка

К утру пятого января Борис Романович Михайлов добрался до Дубовки. Дорога вымотала его больше, чем он сам готов был признать: последние версты он то и дело растирал закоченевшие ноги и ловил себя на том, как ломит спину от постоянного сидения.

Первым делом мужчина отправился не искать новости о Романе, а на стройку массажного комплекса. Раз уж прибыл, надо собственным взглядом окинуть проделанную работу, да и будет официальный повод навестить Софью Александровну. И уже потом, к полудню, его сани стояли у знакомого крыльца, и местный слуга Архип, кланяясь, принял у гостя шубу.

Софья Александровна встретила его с легкой улыбкой, по-домашнему, но причесанная и собранная. Предложила чаю, распорядилась подать кренделей. Борис Романович поблагодарил и сел, с удовольствием подставив ладони к жарко натопленной печи.

Разговор начали издалека — о зиме, о дороге, о том, как мело на Волге. Михайлов делал вид, что заехал по делу, и делился новостями о строительстве.

— Здания поставили, — говорил Михайлов. — Но остальное уже позже делать будут, как фундамент осядет. И за землю около них возьмутся по весне.

Зубова кивала. Пусть она и жила в Дубовке, но основная ответственность в их компании собственников в отсутствии Романа лежала как раз на Михайлове, а потому она и не вникала, как идет стройка. Картина для нее выходила ясная. Комплекс в целом возведен: стены стоят, крыша настлана, окна заколочены до времени. Но внутри — голые стены. Кирпич еще дышал сыростью, и всякий понимающий человек знал: фундаменту и кладке надо дать осесть. Иначе и штукатурка пойдет трещинами, и печи поведет. Внутренние работы — только после того, как здание выстоится. Благоустройство же прилегающей земли и вовсе откладывалось до весны: сейчас, по морозу, ни дорожек не выложить, ни деревьев не пересадить.

— Стало быть, к лету и можно будет работников везти. Или даже к осени, чтобы наверняка, — подытожил Михайлов.

Зубова кивнула. Мужчина помолчал, повертел в пальцах чашку и наконец задал тот вопрос, ради которого, по правде, и сделал крюк:

— А весточек от Романа Сергеевича вы не получали, Софья Александровна? Я все жду, когда он вернется. Дело к нему есть, но не такое, чтобы гнать письмом.

— Нет, — ответила она, и улыбка ее чуть потускнела. — Давно ничего не было. Пишет редко, а уж с тех пор, как уехал в Петербург, и вовсе молчит. Я сама не знаю, что у него там творится.

Михайлов кивнул, стараясь не выдать огорчения. Виду он не подал, только сделал глоток чаю и похвалил крендель. А про себя прикинул: значит, в поместье Винокуровых ехать все же придется. А это — несколько часов в санях, и в его годы такой путь уже не то чтобы полезен. Спина затекает, ноги стынут, и после каждого такого перегона он еще дня два ходит разбитый.

Но делать нечего. Не по телеграфу же спрашивать о таких вещах. Да и не о Романе одном — хотелось своими глазами взглянуть на массажистов, которых юноша набрал и учил. Как далеко они продвинулись? В прошлый свой визит он успел оценить их умение, но может оно стало еще лучше? За столько-то времени, пока он Винокуровых не навещал.

Попрощавшись с Зубовой, Борис Романович поблагодарил ее за прием, вышел на мороз и велел закладывать. Лошади уже отдохнули, кучер поменял сено, и вскоре сани снова неслись по укатанному тракту — теперь к Винокуровым.

В поместье он прибыл к позднему вечеру, когда за окнами давно стемнело, и в доме зажгли лампы. Сергей Александрович встретил его в прихожей, удивленный столь поздним гостем, но радушный.

— Борис Романович, какими судьбами? В такую-то пору.

— Простите за поздний визит, Сергей Александрович. Дорога длинная, да и дела сами себя не сделают, — Михайлов отряхнул снег с воротника. — Переживаю, как там Роман. К тому же хотелось бы посмотреть, насколько выучились будущие массажисты. Сами понимаете — они не крестьян мять будут, тут оплошностей быть не должно.

Винокуров жестом пригласил его в зал, распорядился насчет ужина и уже на ходу ответил:

— С Романом все хорошо. Более того — он пишет, что сумел каким-то образом войти в ближний круг великой княгини Елены Павловны. Сам теперь, видно, не верит своему счастью. Вынужден задержаться в столице.

Михайлов остановился посреди залы, не дойдя до кресла.

— В ближний круг? — переспросил он. — Самой великой княгини?

— Так он пишет. И я ему верю. Роман слов на ветер не бросает.

Новость ударила в Бориса Романовича двояко. С одной стороны — радость. Если мальчишка и вправду обзавелся такими связями, то и просьбу его, Михайлова, исполнить будет куда проще. Арина в столице при таком покровителе точно сможет хорошо пристроиться: не где-нибудь, а при знатной даме, в приличном доме, подальше от царицынских пересудов. Роман слово замолвит — и двери откроются.

С другой стороны — растерянность. Как с ним договориться, если он сидит в Петербурге и возвращаться не торопится? Просьба-то деликатная, семейная, не для чужих ушей. По телеграфу такого не передашь — каждая строка там проходит через чужие руки. Да и в письме всего не скажешь: бумага не выдержит того, что можно объяснить с глазу на глаз, намеком, взглядом. И какие аргументы привести для юноши, чтобы он не отверг Арину с порога? После всех тех неприятностей, что она учинила Роману?

Михайлов прошел к столу, сел, принял от Сергея Александровича рюмку, но пить не стал — держал, задумавшись.

— Вы заночуйте у нас, Борис Романович, — сказал Винокуров. — Куда вам на ночь глядя обратно. А утром посмотрим на наших массажистов. Они как раз поутру занимаются. И баньку прикажу натопить, они сейчас учатся не холодное тело мять, а после парилки. Так оно податливей и боли меньше причиняется, коли в теле зажимы есть.

— Да, — кивнул Михайлов, отгоняя мысли. — Останусь. Утром и погляжу, каков прогресс.

Он поднял рюмку, глотнул, и тепло медленно пошло по жилам. Но мысли его были не о массаже и массажистах, а о своей дочери и ее будущем.

6 января 1860 года

Поместье Винокуровых

Утром в доме Винокуровых баню топили с рассвета. Корней с Митрофаном натаскали воды с вечера, и еще до того, как встало солнце, начали топку березовыми поленьями. Когда Борис Романович проснулся и вышел на крыльцо, из трубы уже валил густой белый дым.

— Проснулись? — окликнул дворянина Сергей Александрович. — Надеюсь, это не мои сорванцы вас разбудили?

— Что вы, я и дома привык пораньше вставать, — слукавил Михайлов, прекрасно слышавший гомон близнецов через стенку. — А вы всегда баню по четвергам топите?

— Нет, для вас расстарались, — с улыбкой покачал головой Винокуров. — Помните, мы вчера о массаже говорили? Вот для того и топим. После баньки — массаж лучше идет. И в салоне нашем ведь тоже бани строят для этой цели. Оцените, каково это — когда после баньки тело мнут. Совсем иначе все ощущается. Да и телу легче, когда оно жаром разогрето, — делился Сергей Александрович.

После легкого завтрака, хозяин поместья проводил гостя до порога бани.

— Париться извольте без спешки, Борис Романович. После дороги оно нужнее всего. А как выйдете — вас проводят.

Михайлов кивнул и шагнул внутрь. Сменное белье у него было с собой — завсегда в долгую дорогу себе запасную брал, а простыни у Винокуровых нашлись.

Парился мужчина долго, с удовольствием. Жар был мягкий, ровный — не тот, что сразу хватает за горло, а тот, что пробирает исподволь, до самой кости. Он сидел на полке, а дворовый слуга Винокуровых, Корней, поддавал на каменку водички, да охаживал Бориса Романовича дубовым веником. Мужчина слушал, как шипит вода, и чувствовал, как отпускает затекшую за двое суток спину. Потом окатился холодной водой, вытерся и, завернувшись в простыню, вышел в предбанник.

Там его уже ждал молодой крепостной — невысокий, широкоплечий, с короткими сильными руками. Поклонился.

— Велено проводить вас в комнату Романа Сергеевича, где вы ночевали. Там и будем работать.

Комнату юноши Борис Романович с вечера толком и не рассмотрел — темно было, а лучина не так чтобы много света давала. Но сейчас у него получилось осмотреться вдоволь. В комнате было чисто, но не пусто: на стенах всюду висели рисунки. Не парадные портреты в рамах, а легкие, быстрые работы: в основном карандаш, но было и несколько листов с акварелью. Линии были небрежны, но точны — Михайлов разглядел в них ту особую хватку, какая дается не терпением, а глазом. Он знал, что Роман художник, и потому удивления не испытал. Удивило другое: манера.

Такого способа рисовки он прежде не видел. Ни законченных теней, ни выписанных лиц — только набросок, схваченный на лету жест, поворот головы, изгиб ветки за окном. Названия этому стилю Борис Романович не знал, да и вряд ли такое название вообще имелось. Но он видел: стиль в этих листах есть. Своя рука, свой почерк. Оттого листы, развешанные вперемешку, не спорили друг с другом, а складывались в одно целое. Но и проработанные картины имелись, и весьма чудные. Они стояли особняком, приткнутые сбоку к столу. Там были изображены диковинные вещи. Если Борис Романович правильно понял — экипажи без коней, да высокие дома, каких нигде не имелось. Но то лишь на одной картинке, что поверх остальных была, он заметил.

Крепостной тем временем разложил на столе чистую простыню, размял ладони и попросил гостя прилечь.

Оторвавшись от разглядывания обстановки, Михайлов лег на живот, подложив руки под подбородок. Первые прикосновения были осторожные, даже вкрадчивые. Мужчина чувствовал, что парень обмазал чем-то руки, благодаря чему те скользили по телу, словно по льду. А потом парень нажал — и у Бориса Романовича потемнело в глазах. Боль была не острая, а глубокая, тупая, будто в спину вогнали кол. Он дернулся, приподнялся на локтях.

— Ты что творишь⁈ — рявкнул он. — Это так вас перс нанятый учит? Руки у него, видно, не из того места растут. Пошел вон, и мастера своего зови!

Парень отступил на шаг, но не испугался. Стоял, опустив руки, и смотрел спокойно.

— Осмелюсь доложить, барин, — заговорил он негромко. — Так только сперва и бывает, коли спина натружена. На вашем теле зажимов много, мышцы как камень. Оттого и больно. А потерпите — дальше легче пойдет. Так мастер Бахтияр учил.

— Это ты кому другому расскажи, — проворчал Михайлов, но лег обратно.

На крик в дверь заглянул Сергей Александрович.

— Что у вас тут?

— Да вот, неумеху вашего гоню, — буркнул гость. — Мнет так, будто долги из меня выколачивает.

Винокуров вошел, глянул на парня, потом на Михайлова, и понял, в чем дело.

— Он правду говорит, Борис Романович. Я сам через это прошел. Поначалу терпеть трудно, зато после — как заново родился. Вы уж позвольте ему закончить.

Михайлов помолчал, скрипнул зубами и снова уткнулся лицом в сложенные руки.

— Ладно, — выдохнул он. — Продолжай. Только если опять так — выгоню.

— Без этого никак, — предупредил крепостной и снова взялся за дело. — А коли б в баньку не сходили, то боль еще пуще этой была.

— Ладно, продолжай, изверг, — буркнул Борис Романович, смирившись.

Уж коли Винокуров подтвердил слова крепостного, то видать, так оно и есть.

Боль ушла не сразу, но постепенно, от движения к движению, под ладонями парня что-то в спине стало поддаваться, отпускать. Тело, скованное долгой дорогой, отзывалось уже не судорогой, а теплом. Винокуров остался в комнате с разрешения Михайлова, на тот случай, если снова какое недоразумение выйдет и разрешить его потребуется.

— А скажите, Сергей Александрович, — заговорил Михайлов, не поднимая головы, — почему вы мне парня дали? Девок, что ли, жалко? Оно бы и мягче наверняка вышло, и приятнее.

Винокуров качнул головой.

— Это все еще с Романом обговорено было. Не помните разве? Чтобы из массажного салона новый бордель не вышел. Посетители, как увидят крепостных массажисток, так сразу и начнут их к блуду принуждать. А нам такого не надобно. Потому у нас парни с мужчинами выучены работать.

Михайлов недовольно поморщился, но возразить было нечего. Такой разговор у него с Романом действительно был, и он тогда сам признал его правоту. Хотя сейчас не отказался бы от более ласковых женских рук.

К концу массажа боль и вовсе ушла. Парень размял шею, плечи, прошелся вдоль позвоночника, и Борис Романович почувствовал, как тело стало легким, будто с него сняли пудовую гирю. Он поднялся, повел плечами, размял шею. Спина не ныла. Даже дышалось иначе.

— Ну, — признал он, — может, и не зря терпел.

Обратная дорога в Царицын и вправду далась ему легче. Тело больше не затекало так быстро от долгого сидения в санях, как раньше. И он впервые за последние дни не ловил себя на желании поскорее вылезти и размяться. Сани несли его по укатанному тракту, а он смотрел на снежную степь и думал уже не о больной спине, а о том, что делать ему с дочкой. Отправлять ли в столицу и если отправлять, то как убедить юного Винокурова помочь ей там в обустройстве?

Царицын

Лед на Волге встал еще в конце ноября, и с того дня навигация закрылась до весны. Но Петр Егорович Скородубов отправился к начальнику порта за отпуском только теперь, в первых числах января. В кабинет он вошел без обычной своей уверенности — как человек, которому впервые за много лет приходится просить о таком.

Начальник порта выслушал его, не дослушав до конца, и только руками развел:

— Да о чем разговор, Петр Егорович. До весны навигации не будет, судно на зимовке, команда распущена. Поезжайте. Кто же вас держать станет?

Скородубов и сам знал, что отказу взяться неоткуда. Отпуск ему дали без единого возражения, тем же днем оформили бумаги и выдали подъемные. Он вышел из конторы, постоял на крыльце, глядя на заснеженную пристань, и поймал себя на странном чувстве — будто сделал что-то непривычное, почти неприличное.

Прежде он отпусков почти не брал. За все годы службы — разве что по болезни, да и то неохотно. Не было в том особого смысла. Вся его родня жила в Царицыне, как и он сам. Служба на корабле, дом на берегу, дочери, вечерами — разговоры у самовара. Покидать дочек ему не хотелось; напротив, каждую свободную минуту он норовил провести с ними. Анастасия с ее вязанием, Анна с ее вечным смехом — весь дом держался на этих двух голосах. Уезжать от них было незачем, и он не уезжал.

Теперь все обернулось иначе. Дочери были в Петербурге, дома оставалась одна Клара Васильевна, и дом этот сделался непривычно тих. Скородубов и сам не заметил, как начал тосковать по своим девочкам. Сперва глухо, краем сердца, а потом — все сильнее, так что по вечерам он ловил себя на том, что смотрит на пустые стулья за столом.

Отпуск он не взял сразу, хотя возможность появилась в тот самый день, когда лед окончательно сковал Волгу. Причин было две, и обе он не раз прокручивал в уме.

Первая — сила привычки. Прежде, не беря отпуска, Скородубов не маялся без дела: как закрывалась навигация, он сам следил за обслуживанием корабля после летних рейдов. Тогда он был еще не капитаном, а старшим помощником. Капитан как раз брал отпуск, оставляя судно на его попечение. Скородубов привык к этому порядку, прирос к нему. И когда сам стал капитаном, мало что изменилось: он по-прежнему оставался на зиму при корабле, проверял такелаж, днище, снасти, расписывал команду. Дело было привычное, и без него он уже не мыслил зимы.

Вторая причина была проще и больнее. Он думал, что дочери скоро вернутся. Ждал. Не хотелось разминуться с ними в дороге — уехать в одну сторону, пока они едут в другую. Потому и тянул, откладывал, уверял себя, что еще немного — и они будут дома.

Потом пришло письмо, из которого выяснилось: Анна с Анастасией задерживаются в Петербурге, и неизвестно, насколько долго. Роман писал, что речь о двух месяцах, но Скородубов понимал — такой срок легко растянется. Как идут дела у юноши в столице — непонятно, но что он не гуляет по набережным впустую, офицер был уверен. А его дочери Романа одного точно не оставят. Да и последняя телеграмма от Анны настораживала. Складывалось ощущение, что она решила навечно поселиться в столице. Надо бы разузнать все из первых рук — что у них там происходит.

Петр Егорович и раньше бы отправился в путь, да тут как раз подошел Михайлов со своей просьбой. И тут Скородубов, как честный офицер, не колебался. Выявить контрабандиста, помочь человеку, который сам был отцом дочери и боялся за ее судьбу — это он счел долгом чести. Отложил отъезд и взялся за дело.

Но дело это завершилось. И оставаться далее в Царицыне становилось мужчине в тягость. Дом опустел, служба не держала, а внутри все сильнее давило. Он скучал по дочерям — скучал так, что ночами лежал без сна и прислушивался к тишине, в которой не было их голосов. И, кроме тоски, была еще опаска — та, о которой он не говорил никому: он боялся, что не выдержит и все же пойдет в жандармерию, чтобы сдать купца Кулакова. А этим он навредил бы уже Михайлову, который просил его не раздувать дела.

И Скородубов стал собираться в путь. Заказал место в почтовых санях до Петербурга, уложил вещи, дал Кларе Васильевне наставления по дому. А прежде всего отправил телеграмму Роману — короткую, скупую, как все, что он писал: «Еду. Прибуду в Петербург. Скородубов». Завтра он отправится в путь.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Проснувшись утром, я только открыл глаза, как почувствовал, что в квартире что-то переменилось. Пахло не только бумагой и стряпней из кухни, но и влажной землей, свежей зеленью — тем особенным запахом, какой бывает в оранжерее. Потянувшись, я скинул одеяло и тут заметил свою невесту.

Настя стояла у окна с горшком в руках и примеривалась, куда бы его поставить. На подоконнике уже теснились еще два — с какими-то мелкими, плотными листьями. Рядом на столе лежала груда лоскутов: зеленая тафта, обрезки шелка, мотки проволоки. А поверх всего — несколько готовых цветов. Быстро одевшись, я подошел и взял один. Лепестки были свернуты из тонкой розовой ткани, прожилки прошиты нитью, в серединке — пучок желтоватых тычинок. На вид почти живой.

— Красиво получилось, — сказал я.

Настя обернулась, поправила выбившуюся прядь и улыбнулась чуть смущенно.

— Прости, если разбудила. Просто не терпелось начать, а вчера вечером света было мало. Ну как тебе? Я купила горшки у цветочника на Садовой и лоскутов набрала. Сидела в свободные часы и шила. Так скорее время идет.

Она поставила горшок на подоконник, отступила на шаг, склонила голову к плечу.

— Вот сюда. Или лучше на круглый стол? Не знаю, куда смотреть будут первым делом.

— Сюда, — кивнул я. — У окна ему света больше.

Настя кивнула, поправила листья, провела ладонью по земле в горшке, стряхнула приставшие крошки. Потом взяла со стола свои искусственные цветы и принялась раскладывать их по залу — один на каминную полку, другой в вазу у двери, третий просто прицепила к шторе.

Я смотрел на нее и вдруг понял, что хочу ей помочь. Не думать о тезисах для диспута, реформе, о том, что может случиться в салоне князя Одоевского. Эти мысли итак в последнее время крутилась по кругу, как заведенные, и уже не давали ничего, кроме усталости. А тут есть возможность отвлечься и развеяться немного.

— Дай и мне что-нибудь, — попросил я.

Настя удивленно вскинула брови.

— Тебе? Так у тебя же диспут на носу.

— Вот именно. Потому и хочу руками что-нибудь поделать, а не головой.

Она улыбнулась, сунула мне моток проволоки и кусок зеленой ткани.

— Тогда вот, листья крути. Покажу, как я делаю.

И показала. Ловко, без спешки: обмотала проволоку тканью, закрепила ниткой, изогнула, придала листу прожилку. Я повторял за ней. Выходило кривовато, куда грубее ее работы, но Настя не смеялась — поправляла, подсказывала, иногда брала мои пальцы в свои и показывала, как держать. От ее ладоней пахло мылом и немного — землей.

Мы занимались этим несколько часов. За окном смеркалось, снег шел все гуще, и в зале от лампы ложился теплый желтый круг. Настя переставила горшки еще раз, отошла к двери, окинула комнату взглядом.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь не так голо. А то стены чужие, будто не живем, а так — ночуем.

Она была права. Квартира наша была казенная, съемная, чужая, и до этого дня я как-то не замечал, насколько в ней пусто. На Рождество эту пустоту немного украсили, но потом все сняли. Теперь же на подоконнике зеленели горшки, на камине алели искусственные цветы, и комната впервые стала походить на дом.

Я подошел к Насте, обнял ее со спины, прижался щекой к виску.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За уют, который создаешь для нас. За то, что помогла мне отвлечься от переживаний. А то мысли по одному кругу шли.

Она прижалась ко мне, накрыла мои руки своими.

— Это хорошо, что ты отвлекся. А то бы извел себя только понапрасну. Какой из тебя спорщик выйдет, если ты и так уже сам с собой споришь в голове? — рассмеялась она.

Я усмехнулся. В чем-то она была права.

Вечер подкрался незаметно. За окнами совсем стемнело, часы пробили семь, и Настя, глянув на них, тихо вздохнула.

— Тебе пора собираться, — проговорила она.

Я не сразу отпустил ее. Стоял, глядя поверх ее макушки на темное окно, за которым все так же валил снег. Потом все-таки разомкнул руки.

— Пора, — согласно кивнул я.

До начала работы салона князя Одоевского оставалось чуть меньше часа.

Ровно к восьми вечера моя карета остановилась у подъезда дома князя Одоевского. Я вышел, поправил воротник шинели и поднялся по ступеням. В прихожей пахло воском и сырым мехом. Слуга принял верхнее платье, проводил к дверям зала.

Он уже не пустовал. Гости собрались, хотя и не все. Князь стоял перед входом, встречал каждого, уделял по две-три минуты, говорил что-то негромкое, кивал, после чего человек предоставлялся сам себе. Так он встретил и меня — сдержанно, с тем особым светским вниманием, в котором не разберешь ни расположения, ни настороженности.

Я прошел вглубь зала, снял перчатки и огляделся. В течение получаса подъезжали остальные. С каждым новым лицом гул голосов делался плотнее, ровнее. Среди собравшихся я узнавал знакомых. Вот у окна стоял прусский посланник Отто фон Бисмарк. Прямой, невозмутимый, он что-то негромко говорил немолодому господину с орденом на сюртуке. А вот в паре метров от входа — Самарин Юрий Федорович. Сухощавый, в очках, прохаживается вдоль стены и, казалось, занят собственными мыслями. Некрасов стоял в другом конце зала, и рядом с ним, чуть поодаль — Чернышевский. Были здесь и новые для меня лица — господа, которых я прежде не встречал ни в салоне, ни в иных домах. Они держались отдельно, переговаривались вполголоса, поглядывали то на меня, то на Чернышевского.

Сам Николай Гаврилович уже был в зале, когда я пришел. Он стоял у камина, скрестив руки, и смотрел перед собой с тем особенным выражением, какое бывает у человека, уверенного в исходе дела. Я поймал его взгляд. Ни он, ни я не подошли друг к другу. Между нами, по молчаливому согласию, все было решено без слов: до начала диспута мы не разговариваем.

Чтобы скоротать время, я подошел к Самарину.

— Юрий Федорович, — окликнул я его.

Тот обернулся, кивнул, и глаза его на миг сделались внимательнее.

— Ее Императорское Высочество просила меня посмотреть, как будет идти диспут, — сказал он негромко. — Я, как вы понимаете, человек в этом деле посторонний, но заинтересованный.

Я не стал спрашивать, что именно он станет докладывать великой княгине. И так было ясно.

С Некрасовым мы лишь обменялись приветствиями. Николай Алексеевич держался вместе с Чернышевским — по-иному и быть не могло: он был его соратником, другом, человеком одного круга. Но ко мне относился ровно, без заискивания и без неприязни, и в коротком рукопожатии не было ничего, кроме вежливости.

Бисмарк, когда я проходил мимо него, ограничился кратким поклоном. Мы виделись прежде, и этого оказалось довольно, чтобы теперь, встретившись взглядами, обменяться едва заметным кивком. Большего дипломат себе не позволил: он наблюдал, держался в стороне, разговаривал с иными гостями, но время от времени взгляд его возвращался к центру зала, где пока еще ничего не происходило.

Наконец все собрались. Гул голосов стал тише, будто само собрание почувствовало, что время пришло. Князь Одоевский вышел вперед, обвел зал взглядом и поднял руку.

— Господа, — начал он, — сегодняшнее собрание будет не совсем обычным. Мы не станем слушать музыку, не станем спорить о пустяках. Сегодня мы выслушаем двух людей, которые решили сойтись между собой в словесной битве.

По залу пробежал легкий шум — не удивление, скорее подтверждение того, что все и так знали, ради чего собрались.

— Николай Гаврилович Чернышевский, — продолжал князь, — и Роман Сергеевич Винокуров. Прошу.

Он указал на стол, поставленный в самом центре зала. Обычный, накрытый темной скатертью, и по двум его концам — два стула, обращенных друг к другу. Чернышевский оттолкнулся от камина и пошел к столу первым, неспешно, не глядя на меня. Я выждал мгновение и двинулся следом.

Гости обступили нас полукругом. Лица сделались серьезными, внимательными. Бисмарк остался стоять чуть поодаль, сложив руки за спиной. Самарин подался вперед, чтобы не пропустить ни слова. Некрасов стоял в первом ряду, рядом с креслом, и смотрел то на одного, то на другого.

Чернышевский неторопливо опустился на свое место. Я сел напротив.

Между нами легла тишина — та короткая, напряженная тишина, какая бывает за мгновение до первого удара. Диспут вот-вот должен был начаться.

6 — 7 января 1860 года

Петербург. Салон князя Одоевского

Когда мы оба заняли свои места, князь Одоевский не спешил отходить от стола. Он обвел собравшихся долгим взглядом, дождался, пока стихнут последние перешептывания, и лишь тогда заговорил. Голос у него был негромкий, но в наступившей тишине каждое слово ложилось ясно.

— Прежде чем начать, господа, я вынужден установить несколько правил. Диспут — не перебранка, и у меня в доме он должен остаться делом разума, а не страстей. Прошу выслушать и принять их.

Он сделал паузу. В зале не шелохнулся никто.

— Первое. Никаких личных оскорблений. Задевать происхождение, репутацию родных, здоровье, внешность — запрещаю. Кто перейдет эту черту, тот немедленно покинет салон, а спор будет окончен.

Я сидел, глядя на его сухую руку, лежавшую на спинке стула, и чувствовал, как зал затих окончательно. Казалось, можно услышать даже пролетавшую мимо муху, будь сейчас лето, а не зима. Зал с гостями сделался плотным, внимательным, будто набрал воздух и не выдыхал.

— Второе, — продолжал князь. — Говорим только о тексте и смысле. Предмет спора — песня и ее толкование. Что в ней сказано, как ее можно понимать, уместно ли использовать ее как голос против старого порядка. Ничего иного мы сегодня не обсуждаем.

Он прошел вдоль стола, заложив руку за спину.

— Третье. Равные отрезки времени. Каждому дается по десять минут на вступительное слово, затем по четыре минуты на реплику-возражение. Следить за временем будет мой секретарь. Он же станет подавать знак, когда время истечет.

— Четвертое. Сначала цитата — потом комментарий. Если кто-либо ссылается на строки песни или на статьи, он обязан прежде зачитать точную цитату, а уж затем объяснять ее смысл. Это избавит нас от подмены смыслов и от передергивания слов — того, с чего, собственно, и начался ваш конфликт.

Я невольно покосился на Чернышевского. Тот слушал, чуть склонив голову, и лицо его оставалось неподвижным, как у человека, который давно уже все для себя решил.

— Пятое. Один тезис — одно возражение. Запрещаю сыпать множеством доводов разом. На каждый выдвинутый тезис оппонент отвечает по этому пункту, а не уводит разговор в сторону. Спор не должен рассыпаться.

Князь остановился напротив нас, между двумя стульями.

— Шестое. Без апелляции к власти и цензуре как к аргументу. Никто не должен прикрываться мнением начальства или пугать неприятностями от властей. Для меня спор есть дело разума, а не административного давления.

Я почувствовал, как у меня на виске бьется жилка, и заставил себя сидеть ровно, не сцепляя пальцы в замок.

— Седьмое. Публичность и прозрачность. Диспут проходит при свидетелях. По его итогам я сам кратко сформулирую основные пункты спора и позиции сторон. Это нужно, чтобы после никто не мог сказать: он меня исказил или это не я говорил.

— Восьмое. Право на паузу и уточнение. Если участник запутался в формулировке или желает проверить цитату, он может взять паузу до двух минут. Собраться с мыслями — не зазорно.

Он помолчал, и в этой паузе я услышал, как за окном шелестит снег, бросаемый ветром в стекла.

— Девятое. Никакой печатной войны после. По завершении дуэли обе стороны обязуются не продолжать перепалку в журналах в течение трех месяцев. Спор должен быть остановлен здесь, а не перекинуться в газеты и раскалиться заново.

— И десятое, последнее. Хозяин — арбитр. Я оставляю за собой право останавливать спор, если он сделается слишком горячим, и подводить промежуточные итоги. Если кто-то из вас утверждает нечто, а оппонент возражает, я вправе спросить: верно ли я понял? И вы ответите мне, а не друг другу.

Князь замолчал и обвел нас взглядом — сначала Чернышевского, потом меня.

— Вам все ясно, господа?

Чернышевский коротко кивнул.

— Вполне, — ответил я.

— Тогда, — Владимир Федорович отступил на шаг, — по жребию первым вступительное слово держит Николай Гаврилович. Прошу, у вас десять минут.

Он поднял руку, и секретарь у стены вынул из жилетного кармана часы, щелкнув крышкой. В зале стало совсем тихо.

После того как князь объявил правила и отошел от стола, мы не успели начать спор. Тут же кто-то из гостей — кажется, тот самый немолодой господин с орденом, что беседовал с Бисмарком — упомянул недавнее исполнение «Руки к небу». Он назвал песню странной, громкой, неслыханной, и в зале согласно зашевелились. Князь Одоевский, который сам поощрял обсуждение нового, кивнул.

— Я находил в этих звуках нечто… безотчетно искреннее. Но вот смысл? Тут, кажется, мнения разошлись. Но господа, не будем мешать. Итак, Николай Гаврилович?

Чернышевский отставил стакан с чаем, который нам подали обоим — чтобы можно было промочить пересохшее горло. Он заговорил не сразу — сперва выдержал короткую паузу, будто дожидался, пока все взгляды соберутся на нем. Голос его был ровный, с тем особенным поучающим тоном, с каким читают лекцию.

— Смысл, князь, прост и ясен. «Сколько молчать я должен?» — это вопль человека, которого давит порядок. Он молчит не потому, что ему нечего сказать, он молчит потому, что ему не дают говорить. «Рушатся стены от моей безумной песни» — какие стены? Те, что выстроены над человеком: сословие, чин, полицейская опека. Он их рушит голосом. Это и есть пробуждение сознания.

Я слушал его и чувствовал, как внутри все медленно натягивается. Вот оно. Сейчас он разложит мою песню по своей полочке и вернет мне ее уже перекрашенной. Нужно было отвечать спокойно, и я заставил себя не сцеплять пальцы.

— Позвольте, Николай Гаврилович, — произнес я, стараясь держать голос ровно. — Но дальше — «Дай, солнце, силы мне, чтоб громче петь». К кому обращается герой песни? Не к обществу, не к закону — он обращается к небу. К высшему началу. Если это бунт, то он направлен не против стен, а против собственного бессилия — и в этом бессилии он находит не ярость, а просьбу. Читает своеобразную молитву, что поможет ему.

Чернышевский слегка усмехнулся, и усмешка эта была едва заметной, но отчетливой, как трещина на стекле.

— Хорошо. Но скажите, Роман Сергеевич, когда человек вопрошает — «для чего мы напридумали законов» — это, по-вашему, тоже молитва? Или это все-таки вопрос к тем, кто законы придумал?

Вот она, ловушка. Я помнил совет Достоевского: не лезть в прямую полемику о законах, не давать затянуть себя на его поле. Потому я не поднял брошенную перчатку.

— Герой спрашивает — «для чего». Не «долой законы». Он не отрицает закон — он сомневается в том, что закон спасет душу. «Разве душе раскрыться это все поможет? Или кто-то скажет, что душа — всего лишь миф?» Вот его настоящий вопрос: что есть душа? И если она не миф — то ни закон, ни мнение окружающих не помогут ей раскрыться. Только небо.

Князь Одоевский тихо добавил, и в голосе его прозвучало не столько судейское, сколько живой интерес:

— Любопытно. «Дай мне на мир глазами детства посмотреть» — это ведь тоже не политическая формула. Это, я бы сказал, знакомый мотив: вернуться к чистому сознанию, до грехопадения, до испорченности.

Я ухватился за эти слова краем сознания — хорошо, что он понимает. Но Чернышевский уже подался вперед, и я понял: первый раунд кончен, он начал второй.

— Допустим, — сказал он. — Но вот строчка: «И знаю я, что не найти пути иного, чем рваться ввысь, сшибать преграды на пути». Не «молиться ввысь» — а «рваться ввысь». Это действие, а не созерцание. Это активная сила, направленная на преграды. О каких преградах молится молящийся? Преграды — это не внутренний соблазн, это внешние препятствия. Их сшибают, а не переносят.

Теперь он давил по-настоящему. Мне нужно было развернуть его же логику — так учил Достоевский, и я решился.

— Но, Николай Гаврилович, вы сами в статьях пишете, что человек — существо не только социальное, но и нравственное. Почему вы отказываете герою песни в нравственной борьбе? «Рваться ввысь» — это восхождение духа. «Сшибать преграды» — это преодоление греха, оцепенения, лености души. Преграда не обязательно полицейская — преграда может быть и в самом себе.

Чернышевский выпрямился. Ирония из его голоса ушла, остался один нажим, сухой и точный.

— В самом себе — да. Но кто сделал так, что в себе есть что сшибать? Кто внушил ему, что молчать — это нормально? Если человек живет в рабстве и еще молчит — то, что он называет «грехом», есть не что иное, как результат его положения. Исправьте положение — и «грех» исчезнет сам собою. Молитва здесь — суррогат действия. Она утешает, но не меняет ничего.

Он смотрел на меня в упор, и в зале сделалось совсем тихо. Я не отвел взгляда.

— А я бы сказал наоборот. Действие без внутренней перемены — оно и есть суррогат. Переворот, который не перевернул душу — он только стены поменяет, а человека оставит прежним. «Научи меня дышать свободно и свободно петь» — вот он, главный запрос: не «дай мне свободы», а «научи меня быть свободным». Это не требование, а просьба.

Князь Одоевский, заметив, что у Чернышевского порозовели щеки, предложил подлить чаю. Николай Гаврилович принял стакан с коротким «благодарю», но не остыл. Он сделал глоток, поставил стакан на край стола и снова взглянул на меня.

— Хорошо. Пусть будет просьба. Но обратите внимание: «Ах, для чего мы напридумали законов?» — это не про нравственность, это про правовой порядок. Он возмущается не собственной греховностью, а тем, что законы — напридуманы. Человеческие, не божественные. Он ставит под сомнение саму основу существующего устройства. Вы, Роман Сергеевич, называете это молитвой — а я вижу здесь отказ от покорности.

Он теснил меня, и я это чувствовал кожей. Внутри все сжалось — не от страха, а от азарта. Пора было играть смелее.

— Николай Гаврилович, я вам вот что скажу. Вы все видите в свете общественного устройства — и я вас за это уважаю. Но вот чего вы не заметили: герой ни разу не обращается к обществу. Он не говорит: «товарищи, вставайте». Он говорит: «дай, небо», «дай, солнце». Он один. Он «по кусочкам себя собирал». Он не зовет толпу — он зовет собственную душу. Если это бунт, то это бунт единственного человека — перед лицом неба. И такой бунт, мне кажется, страшнее всякого социального, потому что его невозможно ни отменить указом, ни подавить жандармами. И главное — он не направлен против общественности. Ни против людей, ни против власти.

Чернышевский прищурился. Я видел: такого поворота он не ждал. Мгновение он молчал, точно взвешивал услышанное, потом медленно кивнул.

— Хм. «Бунт одного человека перед небом» — это, в устах дворянина, звучит почти красиво. Но позвольте спросить: а если этот человек — крестьянин? Если он поднимает руки к небу, а барин в это время продает его семью с молотка? Ваша «молитва» — она ему поможет?

Удар был прямой, и я почувствовал, как кровь отливает от лица. Он бил не по песне — по мне. Но я заставил себя ответить.

— В песне нет ничего о сословиях. Тем она и универсальна — она про каждого человека. Поможет ли это крестьянину, когда его семью продают с молотка? Нет. Но и ваш бунт, если он не изменит души — тоже нет. Вы замените барина на чиновника — а душа останется рабской. Песня поет не о том, кто держит человека в цепях, а о том, что человек сам не умеет дышать свободно. Уберите цепи — он все равно не задышит. Вот о чем молитва.

Князь Одоевский поднял руку. Жест вышел спокойным, но властным.

— Милостивые судари, мне кажется, мы подошли к самому краю. Позвольте мне, как хозяину, заметить вот что. Николай Гаврилович видит в песне зов к действию. Роман Сергеевич — зов к преображению. Оба, кажется мне, правы отчасти и не вполне. Но спор ваш хорош. Прошу — остаемся в рамках.

Он посмотрел сперва на Чернышевского, потом на меня. В зале разом выдохнули — так выдыхают зрители после чужого опасного прыжка. Все-таки мы почти нарушили правила, чуть не перейдя на личности. Еще немного и дальше бы мы стали говорить друг о друге, а не о тексте, что и почувствовал князь.

Дальше спор пошел по кругу. Чернышевский возвращался к «стенам», к законам, к тому, что песня зовет не терпеть, а менять порядок. Я возвращал его к душе, к небу, к человеку, который не умеет дышать свободно, пока не переменится изнутри. Мы несколько раз повторяли одно и то же — только словами все более отточенными, словно точили друг о друга лезвия, которые уже не становились острее.

В зале это почувствовали. Гости переглядывались, кое-кто терял нить, иные, напротив, подавались вперед, боясь пропустить реплику. Секретарь у стены все чаще щелкал крышкой часов, но время уже не могло ничего решить. Чернышевский не смог додавить меня. Я не смог переспорить Чернышевского. Истина, ради которой мы сошлись, так и осталась между нами — не пойманная никем.

Наконец князь Владимир Федорович поднял руку, и все разом замолчали.

— Довольно, — сказал он. — Я слушал вас внимательно и должен признать: к однозначному итогу вы сегодня не пришли. Но это не поражение для спора. Это его природа.

Он обвел зал взглядом и остановился на мне.

— И все же я объявляю ничью — с уклоном в пользу Романа Сергеевича. Не потому, что его доводы оказались сильнее или слабее. А потому, что он — автор песни. Кому, как не ему, лучше знать, какой смысл он в нее вкладывал. Мы можем толковать, спорить, разбирать по строкам — но первоисточник здесь один. И он сидит перед нами.

Чернышевский выслушал это с каменным лицом, но ничего не возразил. Только качнул головой — не соглашаясь, а принимая.

— Однако, — продолжал Одоевский, — есть еще одно, что я обязан сделать как хозяин. В ваших статьях прозвучали взаимные обвинения в трусости. Сегодня я вижу перед собой двух людей, которые пришли и выступили достойно. Ни один не побоялся, ни один не уклонился. А раз так — эти обвинения должны быть сняты. Я прошу вас принести друг другу извинения.

Он посмотрел на Чернышевского, потом на меня. Молчание вышло коротким, но густым.

Первым поднялся я. Все-таки я младше, от чего и должен первым сделать такой шаг. Это я понял по обращенным на меня взглядам.

— Николай Гаврилович, — сказал я, — если мои слова в печати задели вас как человека, а не как оппонента — прошу прощения.

Чернышевский встал медленно, оправил сюртук. Взгляд его был усталым, но прямым.

— И вы простите меня, Роман Сергеевич, если я в пылу полемики позволил себе судить о вас, не зная вас лично. Сегодня я вас увидел. Этого довольно.

Он протянул руку. Я пожал ее. Ладонь у него оказалась сухой и неожиданно теплой.

По залу прокатился сдержанный одобрительный гул. Кто-то зааплодировал, но коротко, будто спохватившись. Князь кивнул, довольный.

— На этом диспут окончен, — объявил он. — Прошу к столу, господа.

Гости стали расходиться, в зале снова поднялся говор. Я не стал задерживаться. Подошел к Одоевскому, поблагодарил за дом и за правила — коротко, без лишних слов. Самарину кивнул издали. Чернышевский уже говорил о чем-то с Некрасовым, и я не стал им мешать.

В прихожей мне подали шинель. Морозный воздух ударил в лицо, и только тут я понял, как вспотел. Я сел в карету и велел Тихону ехать не домой, а к Достоевскому.

Дверь он открыл сам, как и в прошлый раз — с пером за ухом, в сюртуке, накинутом на плечи.

— Вы с диспута? И как прошло? — спросил он без предисловий.

— Ничья, — ответил я. — Одоевский отдал перевес мне, как автору. И мы с Чернышевским извинились друг перед другом за обвинения в трусости.

Федор Михайлович усмехнулся в усы.

— Вот как? Значит, и до извинений дошло. Хорошо. Извинение — не слабость, если оно сказано в лицо.

Он посторонился, пропуская меня в прихожую, но я покачал головой.

— Я ненадолго, Федор Михайлович. Обещал зайти — зашел. Подробности приберегу до другого раза.

Он понимающе кивнул.

— Тогда ступайте. Отдохните. Вы сегодня выстояли, да еще перед таким опытным оратором, а это дороже всякой победы.

Я попрощался, спустился к карете и велел ехать домой. За окнами валил снег, и город был тих, будто устал за день не меньше моего.

Царицын. Дом Михайловых

Пока был в пути, Борис Романович успел тщательно обдумать, стоит ли все же идти на поводу у жены и дочери, или оставить эту затею. Что ни говори — а перемены не шуточные, и как бы не обернулись еще большими проблемами, чем есть сейчас. Если он отправит Арину в столицу, то не сможет уже за ней приглядеть и уж точно никак не поможет ей там вовремя, случись с ней какая беда. Но и сопровождать он ее не в силах. Отправить вместе со своей женой? Как вариант. Вот только что ему одному тогда в большом доме делать? Да и супруга — не гарантия, что Арина бед не натворит. Вон, она же сама пошла у дочери на поводу.

Монастырь — тоже плохая идея. Как бы ни стращал дочь им Борис Романович, но такой судьбы своей любимой девочке он не желал. Да и тогда точно конец роду придет. Останется он последним доживать свой век — и на том кончатся Михайловы. Оставлять в Царицыне? Здесь партию подыскать Арине так и не удалось. Либо заняты все женихи, либо ветрены без меры, либо еще не подросли. А ждать их Арина не будет — у нее шило в одном месте все покоя не дает. Вот и выходило, что отправить ее из города прочь — чуть ли не единственный хороший вариант. Осталось подумать лишь, с кем?

Да и в столице все не так радужно будет, как сама Арина и ее мать думают. Единственный, к кому Борис Романович может там обратиться — Роман Винокуров. Но что ему посулить, чтобы он не отмахнулся от его просьбы, приглядеть за проблемной дочкой? К тому же Роман и сам прекрасно знает об Арине и ее «особенностях» — успел натерпеться.

В таких тяжких думах и пребывал Михайлов, пока не ступил на порог своего дома утром седьмого числа.

Арину он позвал к себе в кабинет через пару часов после приезда. Сразу, как отдохнул, да в порядок себя привел.

Она вошла тихо, встала перед столом, сложив руки под грудью. За последние дни она осунулась, и в лице ее появилось то особенное, замкнутое выражение, какое бывает у человека, пережившего горе и разочарование наедине с собой.

— Я все обдумал, — начал Михайлов, не поднимая на нее глаз. Он смотрел на стопку бумаг, лежавшую перед ним, и ровнял ее края ладонью. — Отправлю я все же тебя в столицу, как и просит твоя маменька. Поживешь там, осмотришься. Здесь тебе оставаться невмочь.

Арина не удивилась. Только кивнула, и ресницы ее дрогнули.

— Только не одну, — продолжил Борис Романович. — Одна ты не поедешь. Дорога дальняя, почтовые станции — не место для молодой девушки. Нужен человек, который довезет тебя и сдаст с рук на руки. Но такой человек должен быть верный и приличный. Не всякий попутчик годится.

Он замолчал, и в кабинете сделалось тихо. Потом Михайлов поднял голову и впервые за весь разговор посмотрел на дочь.

— Ты как сама? Ехать-то хочешь?

— Хочу, — ответила Арина, и голос ее прозвучал ровно, хотя щеки вспыхнули. — Лучше уехать. Здесь на мне будто проклятие какое висит.

Михайлов кивнул. Ответ был ожидаем.

— Тогда ступай к себе. Я распоряжусь.

Когда дверь за дочерью закрылась, он долго сидел, подперев кулаком подбородок. С кем ее отправить — вот вопрос, который не давал ему покоя еще с той ночи у Винокуровых. Естественно в качестве сопровождения с ней поедет Ирина — их дворовая слуга. Тут и речи быть не может. Если отправить без личной служанки, то это уже само по себе скандал. А если еще и попутчика Арине искать, то в глазах всех окружающих они сразу станут парой. Но служанка не сможет удержать Арину в пути от глупостей. А вот сторонний человек — вполне.

— Кого бы попросить? — пробормотал себе под нос мужчина.

Наемный возчик? Ненадежен. Купеческий обоз? Там народ разный, и девушка в дороге натерпится. Свой дворовый? Уже думал об этом и дополнительный слуга ничего не даст, кроме расходов.

Михайлов встал, прошелся по кабинету, потом кликнул слугу.

— Сеньку ко мне.

Своего верного соглядатая Борис Романович позвал не просто так. Возникла у него одна мысль, но требовалось ее проверить.

Сенька явился скоро, встал у порога, шапку мял в руках.

— Вот что, — сказал Михайлов. — Сбегай по почтовым станциям, по постоялым дворам, послушай, что народ говорит. Узнай, кто в ближайшее время в Петербург отправляется. Да не кто-нибудь, а человек надежный — не купчишка с набитым кошельком и не гуляка. Понял?

— Понял, барин. Все разузнаю.

— И гляди в оба. Мне такой человек нужен, которому доверить можно не поклажу какую, а кое-что подороже.

Сенька коротко кивнул и исчез за дверью, а Михайлов снова остался один.

Вернулся соглядатай уже через час, запыхавшийся, раскрасневшийся с мороза. Михайлов принял его в кабинете, не сажая.

— Ну?

— Разузнал, барин. Народ сейчас по зиме в столицу не шибко ездит — дороги, почитай, только почтовым трактом и живут. Но есть один человек. Говорят, собирается. Офицер, капитан корабля. Да вы его знаете — Скородубов Петр Егорович.

Михайлов приподнял бровь.

— Скородубов?

— Он, барин. Сказывали, телеграмму уже отослал, вещи уложил. Не сегодня так завтра и выедет.

Михайлов задумался.

— Может, это знак? — пробормотал он.

Петр Егорович — человек чести, это несомненно. Вот только Борис Романович лишь недавно к нему с просьбой обращался и на нем теперь невидимый долг висит перед офицером. Просить снова — увеличивать эту ношу. И не факт, что Скородубов согласится. К тому же он вдовец, а если Арина его решит в пути охмурить? А с другой стороны — даже если так, то Скородубов уж точно будет справным мужем. И положение у него в обществе отменное. А то, что стар — так ему самому не рожать, но Арине заделать ребеночка сможет. Но это если вообще у них что-то сладиться в пути. Как бы Арина против себя его не настроила за время поездки.

Однако одно было ясно, как день — если Скородубов согласится, то сдержит свое слово и проводит Арину до столицы со всем старанием. И за честью ее углядит. Осталось две малости — уговорить офицера и придумать, что написать Роману, чтобы он Арину в столице принял под свое крыло.

7 января 1860 года

Царицын. Дом Михайловых

Буквы Борис Романович выводил медленно, по нескольку раз останавливая перо у края чернильницы. В кабинете пахло сургучом и холодным воском, за окном солнце поднималось в зенит. Михайлов писал Роману Винокурову, и каждое слово давалось ему с трудом — не оттого, что не находилось нужного, а оттого, что просить о таком было стыдно. Тем более молодого юнца, который еще недавно был ниже по положению, чем сам Борис Романович. Но есть такое слово — «надо».

'Милостивый сударь, Роман Сергеевич.

Пишу Вам по делу, которое не терпит посторонних глаз и требует от Вас снисхождения, за каковое заранее благодарю. Дочь моя, Арина Борисовна, в скором времени прибудет в Санкт-Петербург с верным сопровождением. Причина отъезда Вам, полагаю, известна: после своего развода оставаться в Царицыне ей невмочь, и я, как отец, решил удалить ее от здешних пересудов.

Обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой: помогите устроить судьбу моей дочери в столице. Наилучшим исходом почел бы я должность компаньонки при знатной даме либо иное приличное место, где Арина находилась бы под присмотром и не имела нужды. Вы один имеете связи в домах, куда мне ходу нет.

Опасаясь, что прошлые обстоятельства могут бросить тень на репутацию моей дочери, прилагаю к письму бумагу из Духовной консистории, из которой следует, что брак Арины расторгнут не по ее вине. Супруг ее оказался несостоятелен к исполнению супружеского долга, ибо сам того не желал, о чем в документе сказано ясно. Посему предосудительных взглядов в сторону моей дочери быть не должно. Бумагу сию прошу показывать только при необходимости, без огласки.

В вознаграждение за труды предлагаю следующее: долю мою в общем нашем деле — массажном комплексе — уменьшаю до величины чисто символической. Расписку о том прилагаю. И смею заверить Вас письменно: отныне и впредь я стану другом рода Винокуровых и окажу всемерную поддержку семейству Вашему в Царицыне в любых обстоятельствах, какие бы ни случились.

Остаюсь с совершенным почтением и надеждой на Ваше участие,

Борис Романович Михайлов'.

Мужчина перечитал письмо дважды, поправил одну букву, затем сложил лист, вложил в конверт вместе с бумагой из консистории и собственноручной распиской. Сургуч лег на сгиб темной каплей; Михайлов придавил его печатью, подержал, пока остынет.

Затем, не медля, но и без спешки, он отправился на почтовую станцию, запахивая шубу. Мороз щипал щеки, от лошадей валил пар. В сани садился молча, все еще мысленно сгорая от стыда, что вынужден просить помощи у юнца. Тут кучер тронул вожжи, и полозья заскрипели по укатанному снегу, отметая все сомнения Михайлова прочь.

На почтовую станцию он приехал к обеду. Там уже собирался караван — несколько крытых возков, почтовые сани, люди с тюками, перекличка ямщиков. Пахло конским навозом, сеном и дымом из трубы станционного дома. Первым делом Борис Романович добрался до почтового служащего, где передал письмо с пометкой — самым срочным образом. Так письмо придет раньше, чем в столицу доберется Арина. А затем он пошел вдоль обоза, высматривая знакомую офицерскую шинель. Сенька не подвел, вскоре мужчина и впрямь увидел Скородубова — тот стоял у своего возка, проверял крепление дорожного сундука.

— Петр Егорович, — окликнул Михайлов.

Скородубов обернулся. Лицо у него было спокойное, обветренное, воротник шинели поднят, на усах — иней.

— Борис Романович. Вот так встреча.

Михайлов подошел, снял шапку, хотя мороз тотчас схватил голову.

— Прослышал я, что вы в столицу собираетесь. Потому и приехал — дело к вам есть, — он помолчал, собираясь с мыслями. Снова быть в роли просящего ему не нравилось, но беспокойство о дочери пересилило гордыню. — Дочь моя, Арина, тоже в Петербург отправляется. Одна, с дворовой служанкой. А дорога дальняя, станции нынче — не место для молодой девушки, сами понимаете. Прошу вас, присмотрите за ней в пути. Довезите до столицы, сдайте с рук на руки Винокурову. Я ему письмо отправил с просьбой, чтобы пристроил ее там компаньонкой. Думаю, не откажет мне.

Скородубов выслушал, не перебивая. Потом огладил ус ладонью.

— Понимаю, — сказал он коротко. — У самого две дочери, обе сейчас в Петербурге. Оттого и еду.

Михайлов вытащил из-за пазухи кошелек.

— Расходы ваши, какие в дороге случатся, я покрою сполна. Не сочтите за обиду.

Офицер качнул головой и мягко отвел его руку.

— Уберите, Борис Романович. Как и сказал, я как отец двух дочерей прекрасно понимаю вас. Такое дело беру на себя безвозмездно. Провожу вашу дочь со всем старанием, как свою собственную. Тут можете не сомневаться.

Михайлов медленно опустил кошелек. Что-то в груди у него отпустило — тот самый узел, что держался со дня разговора с женой.

— Спасибо, Петр Егорович. Вовек не забуду.

— Пустое, — ответил Скородубов. — Где дочь ваша? Скоро выступаем.

Ждать пришлось около часа. Михайлов все это время стоял у саней, переминаясь с ноги на ногу, и всматривался в дорогу. Наконец из-за поворота показался возок, запряженный парой, и, подъехав, остановился у края обоза. Первой вышла Ирина — крепкая, расторопная, в тулупе поверх сарафана — и подала руку. За ней легко, как будто не было ни долгой езды, ни мороза, спрыгнула Арина. Она подняла на отца глаза, и Михайлов увидел: в них нет прежней затравленности. Глаза блестят радостью и предвкушением. Видно, что мыслями она уже там — в блистательной столице.

Михайлов подошел, обнял ее, прижал к себе так, что дыхание сбилось.

— Ну, ступай. И помни, о чем я говорил. Слушайся Петра Егоровича, как меня. Он будет твоим сопровождающим до Петербурга.

— Хорошо, папенька, — сказала Арина тихо, но в голосе не сумела удержать прорывающуюся радость.

Будь ее воля, так наверное и запищала бы от восторга, которого отнюдь не разделял сам мужчина. Вздохнув, Михайлов перекрестил ее, потом кивнул Скородубову. Тот уже стоял у возка, придерживая полость.

— Не тревожьтесь, Борис Романович, — сказал офицер. — Довезу и сберегу.

Он помог Арине и Ирине забраться в возок, сам устроился рядом с ямщиком на облучке. Караван тронулся не сразу — сперва ямщики перекликнулись, заскрипели ворота станции, потом передний возок дернулся, и весь обоз, звеня колокольчиками, потянулся по тракту на север. Михайлов стоял на обочине и смотрел вслед, пока последние сани не растаяли в снежной пыли. Потом перекрестил уже пустую дорогу, сел в свои сани и велел ехать домой.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вчера я вернулся из салона князя Одоевского выжатым, как тряпка, но в груди держался тот особенный, легкий звон, какой бывает после честно сделанного дела. Настя заметила это сразу — по тому, как я стащил с себя сюртук, не глядя швырнул его на спинку кресла и долго стоял у печи, растирая замерзшие пальцы. Она не стала расспрашивать. Подошла сзади, положила ладони мне на плечи и так стояла, пока я не отогрелся.

— Ничья, — сказал я ей тогда, не оборачиваясь. — С уклоном в мою пользу. Владимир Федорович рассудил, что автору виднее, какой смысл он вкладывал в песню. Мы с Чернышевским даже извинились друг перед другом.

Больше я рассказывать не стал — не было сил. Она поняла и не настаивала.

А утром, за чаем, когда на кухне собрались все — я, Настя и Александра с Софьей — я рассказал уже подробнее. И про правила, которые установил князь, и про то, как Чернышевский давил на «стены» и «законы», и про то, как я уводил спор к душе и небу. Александра слушала, подперев щеку ладонью, и изредка вставляла короткие вопросы. Настя сидела тихо, обхватив чашку обеими руками, и смотрела на меня так, будто заново видела.

Перед началом рассказа я отправил Тихона в Михайловский дворец — передать Елене Павловне весть об исходе диспута и просить ее принять меня. Без этого шага идти к ней было нельзя: она сама поставила условие, и теперь ей полагалось узнать о результате первой, не из чужих разговоров.

Тихон вернулся как раз к тому месту, где я описывал, как мы с Чернышевским пожали друг другу руки. Он вошел, с мороза, красный, с инеем на бровях, стащил шапку и поклонился.

— Передал, Роман Сергеевич. Велели ответить: ждут вас к двенадцати пополудни.

Я кивнул. Выходило, что у меня чуть больше двух часов.

К полудню я уже поднимался по знакомой лестнице Михайловского дворца. Меня провели в малую гостиную, где топился камин, и пахло воском. Елена Павловна сидела у окна, прямая, с бумагами на коленях, и встретила меня взглядом, в котором не было ни прежней надменности, ни особого тепла — одно спокойное ожидание.

— Я уже знаю итог, Роман Сергеевич, — сказала она, не дожидаясь моего приветствия. — Юрий Федорович побывал у меня утром и все изложил.

Она сложила бумаги и отложила их на столик.

— Победы у вас нет. Поражения, впрочем, тоже. А потому наши отношения остаются прежними. Вы не обязаны разговаривать со мной, все время находясь в поклоне, — она слегка усмехнулась на этих словах, — но и обращаться вольно, даже наедине, вы права не имеете.

Я принял это, не торгуясь. После того разговора, когда я отказался просить прощения за скрытое родство с Александрой, я понимал: она не может простить меня до конца, но и не хочет рвать. Ей нужен был человек, с которым можно работать, а не мальчик на побегушках. И этот урок я усвоил.

— Я понял, Ваше Императорское Высочество, — ответил я. — Все остается как есть.

Она коротко кивнула и поднялась. Аудиенция была окончена.

— Ступайте. Время идет, и скоро государь потребует результата. Работайте над реформой. Проект должен быть готов, и вы вновь за него в ответе.

Я поклонился — ровно настолько, насколько полагалось, не ниже и не выше, и вышел. В коридоре у окна стоял лакей и смотрел, как за стеклом падает снег. Шаги мои гулко отдавались по паркету, и с каждым шагом я чувствовал, как отпускает то утреннее напряжение. Я снова в деле. Остальное — только слова.

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон выслушал пересказ диспута, не перебивая. Доверенный человек стоял у края ковра, держал папку обеими руками и говорил ровно, без собственных оценок. Когда он закончил, Крэмптон еще с минуту смотрел в окно, за которым сеялась мелкая петербургская крупа, потом отпустил его коротким кивком и остался один.

Выводы ложились один к одному, и ни один не радовал.

Первое: раз князь Одоевский дозволил провести диспут у себя, значит, высшему свету нет дела до изгнания кузины Винокурова из рода. Точнее — нет дела тем, кто по-настоящему независим и прочен. У этих людей свое мнение, и чужая семейная грязь его не колышет. А вот те, кто сам норовит прилепиться к кому-нибудь повыше, те факт изгнания учтут непременно. Только их учет ничего не решает: они станут оглядываться на Одоевского, на Великую княгиню, на тех, кто весомее. А весомые как раз и показали, что не считают эту историю достаточным поводом закрыть перед юношей двери.

Второе: Винокуров публично доказал, что не оппозиционер. Не в кулуарах, не в письме наверх, а при полном зале, перед Чернышевским, перед литераторами и сановниками. Он выстроил свою песню как молитву о преображении души и выдержал этот строй до конца. Оппозиционные круги такого не прощают — человек, который отказался быть их голосом, для них теперь чужой. А значит, и великая княгиня вряд ли сохранит к нему прежнюю настороженность. К тому же он уже успел сбегать к ней на доклад, чем подтвердил свою лояльность. А значит, Елена Павловна получила лояльного работника, да еще и отрезанного от радикалов.

Сэр Крэмптон прошелся по кабинету, остановился у камина и посмотрел на угли. По всему выходило, что усилия по очернению репутации юноши и по его разрыву с высшим светом пока не дали ничего. Одна кампания потрачена впустую. И, будто этого мало, в салоне Одоевского был замечен Бисмарк. Само его присутствие в салоне, не относящегося к политике, где редко встретишь видных чинов императорского двора, уже говорит о многом. Сам факт его присутствия — уже знак: Пруссия принюхивается к провинциальному дворянину. Если Берлин решит, что юноша чего-то стоит, переманить его к себе станет вдвое труднее. Ведь при разрыве отношений внутри России у юноши появится еще один вариант помощи — уже от германцев. Но это позже. Просто держать в уме и приглядываться к действиям этого прусского лиса.

Сейчас же требовалось что-то делать. И не вполсилы.

Сэр Крэмптон вернулся к столу, отодвинул папку с донесением и вынул из стопки журнал Краевского. На развороте — та самая статья-беседа, которую Винокуров выпустил еще до диспута с Чернышевским. Он читал ее тогда же, но теперь просматривал другими глазами, отыскивая не мысли автора, а места, за которые можно ухватиться.

А их было довольно.

Особенно тех, что не касались песни юноши. Тезисы реформы уже вызвали бурный спор во всех кругах. Консерваторы недовольны: реформа лишает помещика всей полноты власти над крестьянином, подтачивает сам порядок, на котором стоит деревня. Либералы тоже недовольны, но по иным причинам: им мало одной свободы — подавай крестьянину землю, да без всяких обременений в виде долга, без выкупных платежей, без многолетней кабалы. Славянофилы цепляются к одному конкретному пункту — к праву крестьянина выйти из артели. В этом они видят разрушение исконной русской общины, круга, который держал мужика веками. Ни одна из сторон не выказала полной поддержки.

Сэр Крэмптон откинулся на спинку кресла и постучал пальцами по краю стола. Недовольны все. С разных сторон, по разным причинам, но — все. И это, пожалуй, единственная точка, в которой сходятся здешние партии. Значит, здесь и надо бить.

Он вызвал секретаря — негромко, одним звонком колокольчика.

— Садитесь, — сказал мужчина, когда тот вошел, и подождал, пока секретарь устроится с карандашом наготове. — Записывайте. Работаем через доверенных лиц, без единого упоминания о нас.

Секретарь склонил голову и замер.

— В разных газетах, в одно время, но не в один день, должны начать появляться разборы реформы Винокурова. Только негативные. У каждой газеты — своя причина для недовольства, какая именно — вы и сами сумеете понять, почитав документы, — мотнул головой на полученные аналитические записки Крэмптон. Но не удовольствовавшись этим, все-таки озвучил основные направления. — Пусть одни ругают его за покушение на власть помещика, другие — за то, что он не дает крестьянину земли даром, третьи — за разрушение общины и артели. Важно, чтобы не просто шел спор между ними самими, а чтобы читатель видел: реформа юноши ничтожна и даже среди ярых оппонентов нет никого, кто бы его поддержал. Винокуров не угодил никому. Точка.

Он помолчал, взвешивая следующую мысль.

— Материалы должны выглядеть как самостоятельные суждения — не как заказ. Разные авторы, разный слог, разная мера злости. Одни пусть будут холодны и обстоятельны, другие — желчны. Но сходиться все должны в одном: реформа не годится.

Секретарь быстро писал, не поднимая глаз.

— Это дойдет до императора, — продолжил уже рассуждать вслух мужчина. — Газеты он просматривает, ему докладывают выдержки. Когда со всех сторон станут говорить, что проект никуда не годен, государь начнет сомневаться. А за сомнением придет и охлаждение. Юношу задвинут, отставят от дела. Такой результат нам нужен.

Сэр Крэмптон поднялся и снова подошел к окну. Снег за стеклом валил гуще, заметая мостовую.

— А с обиженным, отставленным, не нужным никому человеком, — договорил он, не оборачиваясь, — работать будет уже гораздо проще.

За спиной скрипнуло перо. Крэмптон усмехнулся про себя: колесо запущено, и остановить его теперь сможет разве что чудо.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся с тем легким, почти мальчишеским нетерпением, какое всегда приходит после хорошего разговора, когда тебе ясно сказали: ступай и делай. Елена Павловна не прогнала меня, не наказала молчанием — она вернула мне дело. А значит, следовало немедленно сесть за работу, пока этот подъем не осел. И было радостно, что моя рождественская клятва, данная самому себе в церкви, будет все же исполнена.

Зайдя в зал, я первым делом снял сюртук, расстегнул ворот и засучил рукава. За окном валил снег, и в комнате от этого было как-то особенно тихо, по-зимнему отдельно от всего города. Я разложил на столе бумаги, придвинул лампу и сел.

Основу реформы я уже сделал — та самая, выстраданная, по которой Самарин прошелся своими замечаниями. Теперь ее следовало наполнить цифрами. На столе лежали документы из Саратова, которые наконец доехали: статистика по губернии, число дворов, размеры наделов, недоимки, средние урожаи за последние годы. Я вчитывался в колонки, выписывал на отдельный лист главное и потихоньку, как каменщик, начинал класть на этот фундамент детальный план перехода крестьян от нынешнего крепостного состояния к состоянию свободных артельных работников.

Дело шло. Цифры не спорили со мной так, как спорил Чернышевский, они просто ложились на бумагу, и из их ровных рядов понемногу проступал живой чертеж: вот мужик выходит из-под помещичьей воли, вот вступает в артель, вот получает долю заработка, вот артельный капитал поднимает его детей к грамоте. Я не заметил, как пролетел первый час. Потом второй.

Тихон дважды заглядывал, предлагал чаю, но я отмахивался, не поднимая головы. Перо скрипело, снег шуршал по стеклу, и мне было хорошо — так хорошо, как бывает только в работе, когда забываешь себя.

Дверь отворилась резко, без стука. Я поднял глаза и не сразу узнал Настю — так переменилось ее лицо. Она стояла на пороге, чем-то крайне возбужденная, сжимая обеими руками какую-то бумажку, и смотрела на меня так, будто принесла весть о пожаре.

— Роман, — сказала она, и голос у нее сорвался. — Папа едет в Петербург.

Я отложил перо. В комнате разом сделалось тихо, даже снег за окном будто перестал шуршать.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, хотя уже знал ответ, который она держала в руках.

— Телеграмма, — подтвердила Настя мою догадку и шагнула вперед, положив бумажку мне на стол. — Только что принесли. Он выехал. Уже в дороге.

Я взял телеграмму, пробежал глазами. Все верно: короткие строки, время отправки, дорожный маршрут. Капитан Петр Егорович Скородубов действительно собрался в столицу и уже был в пути. А значит, совсем скоро здесь, в этой квартире, где мы живем с его дочерью, появится он сам.

Я поднял взгляд на Настю. Она стояла, прижав ладони к груди, и в глазах ее метались растерянность и радость пополам со страхом.

— Что мы ему скажем? — прошептала она. — Про Анну? Про… — тут она запнулась. — Про нас?

Я встал, обошел стол и взял ее за холодные пальцы.

— Про все, что он захочет знать, — сказал я спокойно, хотя внутри у меня самого все всколыхнулось. — Только степень нашей близости пока не стоит афишировать. В остальном, я не вижу причин твоего волнения.

Она смотрела на меня, не отпуская моих рук, и я видел, как понемногу сходит с ее лица тот легкий испуг, который появился при известии о приезде отца, будто он уже застал нас «на горячем». Я же понимал, что Петр Егорович хочет сам лично разобраться — почему вдруг Анна решила жить отдельно, да что у нас за история произошла с пророчеством. И я его понимал. Однако и того испуга, как у Насти, у меня не было. Правда это не отменяло необходимость подготовиться к его приезду и продумать, как подать вести, чтобы они не были поняты превратно.

7 — 8 января 1860 года

Петербург. Доходный дом купца Ложкина

К Ане Настя поехала на карете с Тихоном, благо Роман никуда не собирался в ближайшее время и позволил ее взять. После разговора с Романом новость требовалось с кем-то разделить, а ближе сестры у нее в столице никого не было. Мороз пощипывал щеки, и всю дорогу она машинально теребила муфту, перебирая, с чего начать: с телеграммы или с собственного испуга.

Съемная квартира сестры помещалась на втором этаже доходного дома, с окнами во двор. В подъезде было чисто, из-за дверей практически не раздавалось звуков — дом был из «респектабельных». Настя постучала три раза, и почти сразу за дверью зашуршало.

Анна открыла сама, на служанку денег у нее не было. Одета девушка была в простое темное платье, с завязанными на затылке волосами, из которых выбилась тонкая прядь. Увидев сестру, она расплылась в улыбке, обняла ее прямо на пороге и втянула в прихожую.

— Приятный сюрприз. А я уж думала, ты обо мне забыла.

— Глупости, — отозвалась Настя, стряхивая снег с воротника. — Ты-то тоже к нам не заглядываешь.

— Сама знаешь — приличной девушке без сопровождения…

— Да брось! — перебила ее Настя. — Уж к сестре сходить тебе сопровождение не нужно.

В комнате у Анны было просторно и по-своему уютно. У окна стоял небольшой стол, заваленный бумагами, кусками сукна и бархата, мотками нитей. На отдельной доске, разложенные по величине, лежали камни — матовые, еще не ограненные, с тусклым восковым блеском. Под лампой была раскрыта толстая книга с закладкой, и Настя сразу поняла, что сестру оторвали от чтения.

— Ты чем-то занята? — спросила она, кивнув на стол.

— Наставления по обработке камней читаю, — Анна прошла к столу и прикрыла книгу, будто стесняясь. — Как камень готовить, чтобы он в оправу лег, как края под инкрустацию подводить. Другим может скучно, а мне безумно интересно.

Она усадила Настю на узкий диванчик, сама села рядом, поджав ноги.

— Рассказывай, — потребовала она. — Я по тебе соскучилась. Как вы живете? Рядом с Романом постоянно что-то происходит, не поверю, что у тебя нет новостей!

— Тут ты прямо в яблочко попала, — усмехнулась Настя.

И рассказала о последних днях после Рождества — как украшала квартиру искусственными цветами из лоскутков, как переживала за Романа из-за его размолвки с Еленой Павловной, как он вернулся из салона князя Одоевского выжатым, но довольным. Анна слушала, подперев кулаком подбородок, и изредка кивала.

— Я уже не удивляюсь, что у него такая насыщенная жизнь, — улыбнулась Аня, когда Настя на миг замолкла. — А у меня на фабрике Сазикова все относительно скучно, зато складывается вполне хорошо. Я пока ученица, но меня не притесняют. Работу дают наравне с мужчинами, не отсиживаюсь. Мастера меня, правда, опекают — тяжелое нести не дают, инструмент поудобнее подсовывают. Это приятно, только порой коробит.

— Чем же? — удивилась Настя.

— Обращением их простецким, — Анна поморщилась, но без злости. — Слова у них грубые, шутки плоские. Я все же дворянка, а большинство учеников там неблагородного сословия. Приходится делать вид, что не замечаю.

Она вздохнула и вдруг оживилась:

— Но мне нравится, сестрица. Правда нравится. Камни эти… я в каждом из них душу вижу. И хочется эту душу всему миру показать, для чего их правильно огранить требуется. Вот и учусь потихоньку, самостоятельно. Пока только читаю, к этим работам меня если и допустят, то не скоро.

Настя погладила ее по руке.

— Я и не сомневаюсь, что допустят. Ты всегда добивалась того, чего хотела.

С телеграммой она тянула до последнего, но в конце концов достала сложенный листок из муфты и положила сестре на колени.

— Папа едет в Петербург. Уже в дороге.

Анна замерла, потом поднесла телеграмму к лампе и прочла. Лицо ее на миг стало растерянным — как у человека, которого окликнули сзади, а затем осветилось радостью.

— Господи, как же я рада! — выдохнула она и тут же, будто спохватившись, прикусила губу. — А что он скажет?.. Про то, что я одна живу и работаю. Что не возвращаюсь.

Она посмотрела на Настю, и в глазах у нее мелькнул тот же испуг, что и у сестры недавно.

— Ничего он не скажет, — ответила Настя, хотя сама не была в этом до конца уверена. — Ты взрослая, дело у тебя настоящее. Объясним.

Они посидели еще немного, перебрали новости — что пишут в газетах, кого бы из старых знакомых из Царицына хотелось бы увидеть. Потом Настя засобиралась: надо было возвращаться, чтобы успеть к вечеру. На прощание Анна обняла ее крепче обычного.

— Приходи почаще, — попросила она. — А то одна я тут совсем.

— Ты заходи, обещала ведь наведываться, а сама в книжках сидишь, — попеняла ей Настя, отчего Аня смутилась.

Уже в дверях девушка обернулась и помахала на прощание сестре рукой.

Петербург. Набережная Фонтанки

Утром следующего дня в кабинете князя Долгорукова в бывшем особняке Кочубея, отданного третьему департаменту полиции, топилась печь, и от жарко прогретых кирпичей шло сухое тепло. Шеф жандармов сидел за столом, развернув свежий номер «Русского вестника», и читал, не поднимая головы, пока адъютант ждал у двери.

Статья в журнале Каткова била по реформе Винокурова ровно и зло. Автор упирал на то, что молодой провинциал, допущенный к делу освобождения крестьян, покушается на порядок, который держал деревню веками, и сам не понимает, какую мину подкладывает под государство. Автор называл проект «фантазией», «артельной утопией» и дважды употребил слово «либеральный» — с той особенной брезгливостью, с какой пишут о болезни.

Князь дочитал до конца, отложил газету и снял очки. О том, что некий Винокуров работает над еще одной версией проекта крестьянской реформы, Долгоруков узнал из журнала Краевского. Но мало ли кто над ней работает? Таких инициативных пруд пруди. Однако сам факт упоминания Винокуровым, что работу он ведет с подачи Великой княгини Елены Павловны, заставлял напрячься многих. Это — не частная инициатива, а более серьезный уровень. В тот момент князь не стал ничего делать, так как ему доложили о скором диспуте провинциала с либералом Чернышевским. И Долгоруков решил дождаться и посмотреть — как юноша проявит там себя. И вот до того, как прочитать «Русский вестник», князь ознакомился с тем диспутом. По всему выходило, что юноша к либералам не принадлежал. Но так ли это? Или изощренная попытка втереться в доверие к власти, а на самом деле с Чернышевским этот Винокуров не сошелся взглядами лишь по одному конкретному вопросу — своей песне? Ведь про реформу в их диспуте они не говорили.

— Либеральные взгляды, — протянул мужчина вслух, пробуя слова. — Если это действительно так, то и реформа его — суть непотребство, шаг против устоев и обычаев.

Об этом сам князь уже задумывался, когда впервые прочитал тезисы «реформы» провинциала. И то же самое говорилось в статье «Вестника», лишь подтверждая мысли Долгорукова и укрепляя его в своей правоте.

Он поднялся, прошелся к окну. За стеклом мело, дворник скреб мостовую, и скрежет доносился сквозь двойные рамы тонким, злым звуком.

Мысль князя была проста, и он не любил, когда ее усложняли. Крестьянин, отпущенный на волю с землей и артельным капиталом — это крестьянин, которого уже не прижмешь одним окриком. Дать крестьянину возможность самому решать, куда податься — значит, потерять над ним контроль. Долгоруков с Муравьевым и Княжичем сами еще в прошлом году подали собственный проект — умеренный, выверенный, оставляющий помещику и власти всю полноту контроля. Но тот проект отложили, положили под сукно, а теперь на его место вползает вот это — юношеская фантазия о свободном мужике. Свободный мужик — это неподконтрольный мужик. Не подконтрольный — значит, потенциальный бунтовщик. А против всяких бунтовщиков князю по долгу службы положено бороться. И выходило, что юноша готовит почву для создания целой армии таких «бунтовщиков».

— Соберите на Винокурова подробное досье, — приказал он адъютанту, не оборачиваясь. — Все, что о нем известно: происхождение, связи, петербургские знакомства, откуда берет деньги, с кем встречается. Меня не интересуют сплетни — только факты. С кем он на самом деле близок, кто за ним стоит.

Он помолчал, постучал пальцем по подоконнику.

— И поставьте слежку. Наружную. Каждый визит, каждое письмо на почтамте, каждый выход из дома — все должно ложиться в отчет. Юноша, который с такой легкостью переписывает устройство деревни, рано или поздно покажет, кто направляет его руку. Действительно ли это Великая княгиня решила расшатать старые устои, или же он лишь прикрывается ее именем.

Адъютант кашлянул.

— Осмелюсь спросить, ваше сиятельство: насколько подробно вести наблюдение? Гласно не задерживать?

— Не задерживать, — князь вернулся к столу и снова взял газету, будто хотел перечитать то место, где говорилось о либеральных взглядах. — Но наблюдать и без стеснения. Пока он только пишет. Но пусть в его доме знают, что за дверью есть глаза. Иной раз одного этого довольно, чтобы человек одумался. А если не одумается, то может начать дергаться. Совершать ошибки. И приведет нас к тому, кто ему такую ересь в голову вложил.

Долгоруков сел, поправил манжет и кивнул адъютанту:

— Ступайте. Досье — через неделю. Первый отчет о слежке — завтра к вечеру.

Адъютант поклонился и вышел. Князь Долгоруков остался один. В кабинете снова стало тихо, только дрова потрескивали в печи. Он еще раз взглянул на разворот «Русского вестника» и подумал, что журналист у Каткова, при всей своей желчности, оказался на диво наблюдателен: его статья позволила князю определиться в своем мнении и взять Винокурова в работу, не дожидаясь, пока тот наделает настоящих бед.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

На следующее утро я поднялся затемно и сел за стол, едва ли не раньше, чем в доме завозились. Перо скрипело по бумаге ровно и привычно. Вчера я не закончил работу с наполнением всех глав нужными цифрами, да и невозможно это было сделать в одиночку, да еще гусиным пером. Слишком много данных, которые нужно не просто переписать, а обдумать в процессе, рассортировать их по столбцам, а иногда так и формулы привести.

Цифры из саратовских ведомостей ложились в строки одна за одной: число дворов, размеры наделов, недоимки, средний урожай. Вроде и то же самое, что вчера, но в каждой главе акцент делался на разные аспекты. Вчерашнее удивление от телеграммы о приезде Петра Егоровича отступило, заслоненное простым и ясным делом. Я снова был в работе, а работа, как всегда, успокаивала.

К полудню черновик разросся на добрый десяток листов. Я перечел написанное, остался недоволен двумя местами, где цифры спорили с общим расчетом, переправил, перебелил начисто и понял, что с этим уже можно идти к Самарину. Да, заполнено далеко не все, зато я могу показать, что работа ведется, да и мог какие-то моменты упустить из вида.

Собрался я быстро. Тихон подал шинель, я сунул папку под мышку и вышел. Мороз стоял сухой, колкий, от Невы тянуло ледяной сыростью. До Михайловского дворца я добрался без приключений, поднялся по знакомой лестнице и велел доложить о себе.

Юрий Федорович томить меня ожиданием не стал, принял в той же комнате, где мы работали прежде. У окна горела лампа, хотя день был в разгаре — свет в Петербурге в январе скупой, серый, и от него за столом всегда хочется живого огня. Мужчина сидел над бумагами, но, увидев меня, отложил перо и указал на стул напротив.

— Ну-с, показывайте, что наработали.

Я развязал папку и выложил листы. Самарин взял их, пробежал глазами сперва по верхам, потом вчитался. Некоторое время в комнате было слышно только, как он переворачивает страницы да потрескивает фитиль лампы.

— Добротно, — сказал он наконец. — Местами сыро, но остов уже держится. А где же саратовские сводки по грамотности? Вы же хотели учесть и этот момент.

Вот оно. Я ждал этого вопроса и все же, когда он прозвучал, почувствовал, как по спине проходит нехороший холодок.

— Тут я должен признаться, Юрий Федорович, — сказал я, глядя ему прямо в лицо. — Часть документов утрачена.

Он поднял бровь.

— Как утрачена?

— Случай, — ответил я осторожно, — то, что нельзя предугадать. Во время работы отвлекся, дернул рукой, и чернильница опрокинулась на листы. Увы, так вышло. Восемь листов со статистикой по Саратовской губернии пришли в негодность. Остальное цело. Я восстановил, что смог, по памяти и по другим выкладкам, но точных цифр по грамотности у меня нет.

Я сознательно не назвал истинной причины. Это не то, что выносят в свет или делятся даже с родными. А вот небрежность, случайность, оплошность — дело привычное и понятное, пусть и бросает на меня легкую тень. Главное, чтобы он не думал, будто я пытаюсь скрыть саму утрату.

Самарин помолчал, постучал пальцами по краю стола. Он был из тех людей, что не тратят слов на упреки, а сразу считают, как выправить дело.

— У меня копии нет, — произнес он наконец. — Своей не снимал, понадеялся, что бумаги в одних руках и так сохранятся. Значит, придется снова делать запрос в Саратов.

Я ждал, что он добавит что-то о задержке, о том, что проект и без того затянулся, но он вдруг оживился.

— Впрочем, не все так скверно. Полных сводок мы ждать не обязаны. Те цифры, что нужны для расчетов, можно запросить через телеграф — пусть передадут строкой, без всяких сопутствующих витиеватостей. Выйдет затратно, телеграмма нынче дорога, зато быстро: за два-три дня все будет у нас. Все-таки, это не полные данные передавать с сопроводительными пояснениями.

Я почувствовал, как отпускает узел в груди, который я даже не замечал, пока он был стянут.

— Стало быть, дело можно продолжать, не дожидаясь почты, — сказал я.

— Именно. Напишите, какие данные вами были утеряны, и я сегодня же дам телеграмму в Саратов. Только составьте перечень точно, по пунктам, — он потянулся за чистым листом и придвинул мне чернильницу. — Чтобы не платить дважды.

Я сел тут же, при нем, и стал писать в столбец — необученные грамоте, малограмотные, умеющие лишь считать и читать, закончившие приходскую школу, гимназию, иное учебное заведение, завершившие домашнее обучение. Самарин изредка заглядывал через плечо, поправлял формулировку, чтобы на телеграфе не вышло путаницы. Через четверть часа перечень был готов.

— Завтра отправлю, — сказал он, пряча лист в папку. — А вы продолжайте. Работы впереди много, и государь ждать не будет.

Я поднялся, поблагодарил и откланялся. На душе было легко, почти весело. Утрата, еще утром казавшаяся почти бедой, обернулась задержкой в два-три дня — досадной, но не гибельной. Я вышел из Михайловского дворца в морозный полдень и зашагал домой, прикидывая, как перекрою недостающие места в черновике, пока не подоспеют цифры.

К дому я добрался уже в сумерках. Свет в окнах нашей квартиры горел тускло, из-за занавесок пробивался теплый желтоватый огонь. Покинув карету, я дошел до подъезда, взялся за ручку двери и вдруг остановился.

На углу, у фонаря, стоял человек. Не из наших дворовых, не лавочник, не извозчик, поджидающий седока. Одет небогато, но аккуратно, в длинном темном пальто, в шапке, надвинутой пониже. Он смотрел прямо на меня, пока не заметил мой взгляд. Затем отвернулся и сделал вид, будто ждал кого-то. Но в том, как он стоял, было то особое, нарочитое безразличие, которое не спутаешь со случайным ожиданием. К тому же очень уж показательно он не косился в мою сторону, когда я его засек. А ведь на улице кроме нас никого нет. Вспомнился Царицын и те цыгане, что проникли ко мне в комнату там. Почему-то от этого человека я почувствовал ту же опасность в свою сторону, что и от тех бандитов.

Долго задерживаться на улице я не собирался. Постоял еще мгновение, делая вид, будто отряхиваю снег с воротника, а сам краем глаза вглядывался в темную фигуру у фонаря. Человек не уходил и выглядел немного чужеродно в окружающей обстановке.

Тогда я толкнул дверь и вошел в подъезд, чувствуя, как к вечерней усталости примешивается другое, знакомое и неприятное чувство — холодное, как сквозняк из щели, ощущение, что за мной следят. Когда я вошел в квартиру и разделся, поприветствовав Настю и Александру, то быстрым шагом прошел к окну. Выглянув за шторку, я заметил, что этот человек так и стоял на углу и смотрел прямо на мое окно. Увидев мой взгляд, он снова поспешно отвернулся, но уходить не спешил.

— Кто же ты такой? — прошептал я себе под нос. — И что тебе нужно?

8 — 9 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Весь вечер я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам за окном. Настя с Александрой, кажется, почувствовали мою настороженность, но расспрашивать не стали — только Александра разок окинула меня внимательным взглядом, когда я в третий раз подошел к занавеске. Я сделал вид, что смотрю на снег, и отошел.

Мысли не отпускали. Кто мог за мной следить — и так явно? Если это воры, ждущие удобного случая, то выбрали они себе на удивление неудобный способ: торчать у фонаря на пустой улице, ловить мой взгляд и не уходить. Воры так не работают. Воры прячутся.

Если это шпион — тогда чей? За мной в Петербурге тянулось достаточно хвостов, чтобы теряться в догадках. Отто фон Бисмарк мог попытаться меня так «прощупать», не зря ведь снова встретился мне в салоне Одоевского, а может, это кто-то из друзей или сочувствующих Чернышевскому — это первые, кто приходит на ум. Мало ли, кого мои слова могли задеть на диспуте. Может, и сам Чернышевский не прочь был узнать, чем дышит оппонент за стенами своего дома.

Но гадать было бессмысленно. Важно было другое: человек не боялся быть замеченным. Значит, его задача — не столько узнать, сколько дать мне понять, что за мной смотрят. И от этого становилось особенно скверно. Меня пытаются запугать? Но простое запугивание без требований бессмысленно. И если это так, то скоро ко мне подойдут и озвучат эти требования. А потому — пока просто надо быть настороже.

Утром, после похода в церковь на воскресную службу, я снова сел за черновик. Работа не шла с прежней легкостью — то и дело я отвлекался, подходил к окну, высматривал на углу знакомую фигуру. Когда ходили к церкви, народа было много и там не разобрать — шел кто за нами или нет. А сейчас улица была пуста, но это ничего не значило: наблюдатель мог смениться, мог встать в подворотне, мог следить из проезжающего экипажа. Я запретил себе смотреть в окно и заставил вернуться к цифрам.

К полудню набралось еще с полдюжины исписанных листов. Покончив с расчетами по одной из глав, я собрался к Самарину. На этот раз решил не брать карету — хотел пройтись, развеяться, а заодно и проверить, не покажется ли за спиной тот же силуэт.

До Михайловского дворца путь неблизкий, и почти всю дорогу я шел, то ускоряя шаг, то замедляясь у витрин. Дважды мне мерещилось движение сзади, но оборачиваться я не стал. А на углу Малой Морской, у аптеки, все же глянул через плечо — и успел заметить, как человек в сером пальто остановился у тумбы с афишами, будто изучая объявления.

Человек был уже другой. Вчерашний, у фонаря, носил шапку, надвинутую пониже, и держался грузно. Этот был выше, суше, в шляпе с опущенными полями. Но манера та же: он не прятался, он просто обозначал себя. Когда я пошел дальше, он не тронулся с места — по крайней мере, я этого не увидел.

В Михайловском дворце меня провели к Самарину без задержки. Юрий Федорович сидел у лампы, перед ним лежали вчерашние листы с моими поправками.

— Вам повезло, Роман Сергеевич, — начал он, поднимая взгляд. — Я уже собирался покончить на сегодня с работой и немного развеяться, — тут он заметил что-то в моем взгляде, и прежнее расслабленное состояние у него сменилось обеспокоенностью. — Что-то вы напряжены, Роман. Что стряслось?

Я опустился на стул, не раскрывая папки.

— За мной следят, — сказал я прямо. — Второй день подряд. Вчера у моего дома, сегодня по дороге к вам. Люди разные, но ведут себя одинаково — не скрываются, только делают вид.

Самарин нахмурился.

— Вы уверены? Может, показалось? Город большой, мало ли кому оказалось с вами по пути.

— Вчера человек стоял у фонаря и смотрел на мое окно. Когда я выглянул, он отвернулся, но не ушел. Сегодня другой — остановился у афишной тумбы и тоже не прятался. Такое совпадением не бывает.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула. Видно было, что новость ему не понравилась.

— Это скверно, — проговорил он. — И я, признаться, не знаю, чья это может быть работа. За вами нет вины, за которую берут под наблюдение. Впрочем, — он помолчал, — есть и другие, кому вы поперек горла.

Он не стал развивать мысль. Вместо этого потянулся к стопке на краю стола и вынул два журнала.

— Пока вы искали на улице своих соглядатаев, вот что принесли ко мне. Взгляните.

Он придвинул ко мне первый журнал — из тех, что потоньше и построже на вид.

— Этот принадлежит нашим ревнителям старины и «исконной русскости», — пояснил мне Самарин, указав на журнал. — Здесь вас разносят за артель. И не за саму артель даже, а за право крестьянина выйти из нее. Пишут, что вы ломаете исконную русскую общину, тот самый круг, что веками держал мужика, не давал ему пропасть и отрывал от земли только по смерти.

Я взял журнал, перелистал. Статья была обстоятельная, с выписками из моих же тезисов и с выводами, от которых у меня заходили желваки. Автор писал, что община — это не хозяйственное учреждение, а душа народа, и что я, сам того не понимая, рублю по этой душе топором западных выдумок. Были даже пассажи, что без общины мужик или сопьется, или станет блудливым, или же и вовсе отринет веру христианскую. Мол, в общине за каждым пригляд, где мудрые старцы наставляют молодежь, а когда мужик уходит из общины, то сразу срам начинается и безбожие. И в качестве подтверждения своих мыслей автор приводил в пример городских рабочих с фабрик и заводов. И статистику полиции даже где-то взял, в которой упоминалось — сколько рабочих было задержано в нетрезвом состоянии, а сколько в деревнях за то же. Вот только я-то понимал, что в деревнях пьют не меньше, просто большинство случаев в эту статистику не попадает — люди сами, своим кругом, наказывают такого любителя выпивки. Тут не от общины зависит, а от того, в каком окружении живет человек и в каких условиях.

— А это, — Юрий Федорович положил сверху второй журнал, отвлекая меня от мыслей, — «Русский вестник». Читайте с начала, там все по-другому.

Я раскрыл. Здесь меня не обвиняли в разрушении общины — здесь ругали за то, что лишаю помещиков их исконных прав. И еще, что являюсь либералом, который решил покуситься на основы государства российского, давая мужику право выбора. Мол, нет у мужика ни образования стоящего, ни разумения, чтобы этим выбором верно воспользоваться. А потому — он обязательно чудить начнет, в вольнодумцы подастся или разбойником станет. Слово «либеральный» было упомянуто несколько раз с той интонацией, с какой произносят приговор.

Я дочитал и поднял глаза на Самарина.

— Это же бред, — сказал я, имея в виду статью «Вестника». Тут я посмотрел на даты выпуска статей — разница всего в один день. Это меня насторожило. — А вам не кажется, что кто-то решил против меня устроить направленный удар с разных сторон? — Самарин вопросительно поднял бровь, и я тут же пояснил свою мысль. — Смотрите. Эти статьи вышли одна за другой, хоть и в разные дни, и бьют строго по одному — по реформе, над которой я работаю. Это чей-то умысел.

Вот только Юрий Федорович со мной не согласился.

— Не торопитесь искать везде заговор, Роман Сергеевич. После того как вы озвучили тезисы в журнале Краевского, подобные статьи уже выходили — правда, не столь ярые. Писали и славянофилы, и люди консервативного толка, и либеральная оппозиция. И у всех были свои претензии к вам. Но потом стало широко известно о вашем диспуте с Чернышевским, и все затихли. Ждали, чем дело кончится. Пока висела неопределенность, никто не хотел выскакивать вперед: вдруг вы после диспута подниметесь так, что спорить с вами станет себе дороже. Или наоборот — обрушитесь вниз, и тогда никакого смысла обсуждать вашу работу и не будет.

Он сделал паузу, давая мне додумать.

— И вот теперь, когда стало ясно, что после диспута никто из людей у власти отодвигать вас не собирается, — продолжил Юрий Федорович, — но и явной поддержки от них вы на публике не получили, на вас и обрушилась волна. Не потому, что сговорились, а потому, что пропал страх. И это еще не конец. Будут еще статьи, и чем ближе к представлению проекта, тем злее.

Он помолчал, посмотрел на меня внимательно.

— Собственно, Елена Павловна примерно этого и желала, когда просила Краевского задать вам тот вопрос о вашем варианте реформы. Она хотела увидеть, как люди отнесутся к вашей работе и за что станут ее критиковать. Вот — увидела. И вы теперь увидьте.

Самарин постучал пальцем по журналам.

— Прочтите все, от корки до корки. Не для того, чтобы огорчаться, а чтобы понять: какие аргументы вам придется отбивать, когда вы будете защищать реформу перед государем. Каждая из этих статей — готовое возражение, которое рано или поздно прозвучит в высоком кабинете. Вам надо не злиться на авторов, а готовить ответы.

Он откинулся в кресле и впервые за весь разговор позволил себе легкую усмешку.

— Если сумеете убедить императора, что реформа жизнеспособна, тогда ее и вынесут на обсуждение перед Государственным советом. А до того все эти статьи — только ветер. Держитесь. И развейтесь сегодня, право слово. Не все же вам над бумагами чахнуть. Последуйте моему примеру, я вот собираюсь в ресторан с дамой сегодня вечером. А у вас ведь невеста есть. Возьмите ее, ее компаньонку, и поменьше накручивайте себя.

Не скажу, что слова Юрия Федоровича меня обрадовали. Ведь фактически меня выставили всем на обозрение и растерзание. Может, и слежка оттуда же? Смотрят за мной. Может, хотят улучить момент, когда удастся заглянуть в бумаги, над которыми я работаю? Или накопать какой-нибудь компромат, чтобы потом подать на стол в имперскую канцелярию со словами «и вот такой человек работает над будущим нашего государства? Разве это не возмутительно?»

В итоге я забрал оба журнала и вложил в папку рядом с черновиком. На душе было странно: злость на безымянных авторов и такую «подставу» со стороны Великой княгини не утихала, но все же, если отринуть чувства, в словах Юрия Федоровича было здравое зерно. Меня прощупывали со всех сторон, как крепость, в которой ищут слабое место. И пока я сам не знаю своих слабых мест, их найдут за меня, а мне нужно быть готовым и укрепить свои позиции перед докладом. Так что этот негатив в журналах можно и нужно обратить себе на пользу.

Выходя из Михайловского дворца, я снова невольно оглядел улицу. Серого пальто не было. Но это ничего не значило.

Петербург. Набережная Фонтанки

На следующий день после того, как было велено собрать досье, адъютант явился в кабинет князя Долгорукова с тонкой папкой. Сведений набралось немного, и князь, взяв бумаги, сразу это почувствовал по весу. Он не стал откладывать и кивнул адъютанту начинать.

— По Вашему приказанию за Винокуровым Романом Сергеевичем установлена слежка, — доложил тот, стоя у края стола. — Юношей она замечена, явных признаков беспокойства этим фактом он не выказывает. В основном сидит дома, один раз посещал Михайловский дворец. По самому Винокурову: молодой дворянин, сын помещика из-под Царицына. В Петербург прибыл незадолго до Рождества, но не ради реформы. Его привез контр-адмирал Краббе.

Василий Андреевич поднял глаза.

— Краббе? — переспросил он. — Заместитель морского министра вез в столицу провинциального дворянина?

— Не совсем вез, ваше сиятельство. Караван шел из Царицына, Винокуров ехал при нем. Причина приезда — выступление перед Великим князем Константином и офицерами флота с патриотическими песнями. Позже Великий князь организовал выступление для Винокурова перед самим государем в Дворянском собрании. При нем была труппа: музыканты, певчие, а также невеста с сестрой. Все это известно из документов, что подавались по прибытии.

Князь перелистал несколько листов, пробежал глазами по строчкам.

— С Великой княгиней Еленой Павловной он, стало быть, сошелся уже здесь, — сказал он не то спрашивая, не то рассуждая вслух.

— Да. Кроме нее и связи с контр-адмиралом Краббе, других сколько-нибудь заметных покровителей у него в столице не обнаружено. Сама Великая княгиня его работу если и читает, то без присутствия юноши. В основном он видится с Самариным в Михайловском дворце. С прочими — отдельных встреч, которые выходили бы за рамки обычных визитов, пока не отмечено. Впрочем, мы пока только начали работу, возможно, позже появится больше деталей.

Долгоруков откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— А труппа? Что говорят его люди? Вы их опросили?

— Так точно, ваше сиятельство. С членами бывшей труппы успели переговорить, — адъютант раскрыл свою записную книжку. — Музыканты в один голос твердят: прибыли в столицу лишь для выступления. Ни о какой реформе, ни о делах с великой княгиней, по их словам, до приезда и речи не было. Сам Винокуров, с их слов, ехал как артист — с песнями, с барабанной установкой, которую сам и придумал.

Князь помолчал, пожевал губу. Выходило складно, но он слишком хорошо знал, как гладко выходят наружу первые показания.

— Слишком уж в один голос, — заметил он негромко. — Впрочем, это может быть и правда. Провинциал ехал петь, а по дороге въехал в большую политику. Такое бывает. Но бывает и так, что песни — только прикрытие, а под них уже подложена работа на несколько месяцев вперед. Странно, что вообще Ее Императорское Высочество заинтересовалась этим провинциалом в таком деле. Или… через него она продвигает чьи-то чужие идеи? Выяснить!

Он вернул папку адъютанту, который при последнем слове князя щелкнул каблуками, подтверждая, что приказ принят к исполнению.

— Пока не будем спешить с выводами. Соберите еще сведений. Меня интересует, с кем Винокуров общался до отъезда в Петербург, кто ему писал, кто навещал в первые дни. Отправьте запрос в Царицын. И проверьте, не всплывал ли он где-нибудь прежде — в донесениях по Царицыну, в жалобах, в делах о беспорядках. Пусть даже мелочь. Обычно на мелочах-то бунтовщика или врага скрытого и можно подловить.

Адъютант поклонился.

— Слушаюсь. Когда прикажете доложить?

— Как наберется, — ответил Долгоруков. — Не подгоняйте. Мне нужны не догадки, а факты, помните об этом. Мы должны знать, кто эту дурь с вольным мужиком продвигает на стол к Его Величеству.

Мужчина кивком отпустил адъютанта и снова остался один. За окном все так же мело. Князь посидел с минуту, глядя в снежную крупу, потом пододвинул к себе чистый лист и сделал на нем две короткие пометы. Одна значила «Краббе», другая — «Царицын». И то, и другое следовало копнуть глубже.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я решил последовать совету Самарина и позвал Настю с Александрой в ресторан. И пока ждал, когда девушки соберутся, внезапно меня навестил старик Завадский. За окном уже сгустились синие сумерки, и в комнате горела одна только лампа над столом, когда в дверь постучали. Тихон впустил его, не спрашивая разрешения — старика в доме знали и о моих теплых с ним отношениях ведали, хоть и виделись мы с ним нечасто.

Ульян Игоревич вошел осторожно, стащил с головы старую флотскую шапку, оббил снег с валенок еще в прихожей и только потом переступил порог. Я поднялся ему навстречу. Вид у него был такой, что я сразу отодвинул черновик: не тот случай, когда гость заходит выпить чаю.

— Присаживайтесь, Ульян Игоревич. Что случилось?

Он не сел сразу — постоял, переминаясь, как человек, который еще не до конца определился в своем поступке. Потом все же опустился на краешек стула, словно ненадолго, и посмотрел на меня из-под седых бровей.

— Роман Сергеевич, я к вам с тревожными вестями. Люди к нам приходили.

— Какие люди? — насторожился я.

— Из третьего отделения. Жандармы. Не в мундирах, а по-граждански, но я их сразу признал — у меня на таких глаз с флота наметан. Ходили по нашим, по труппе. Спрашивали.

Я почувствовал, как внутри все разом подобралось. Сел напротив, упер локти в колени.

— О чем спрашивали?

— О вас. Для чего в Петербург приехали, кто приглашал, что мы про вас знаем. Сначала будто бы о выступлении перед государем, а потом все сворачивали к вам. С кем вы водитесь, чем заняты, давно ли с великой княгиней сошлись. Мы, понятное дело, отвечали просто: приехали петь, а Роман Сергеевич наш — артист и сочинитель, других дел его мы не ведаем.

Завадский замолчал, покатал шапку в ладонях. Видно было, что ему не по себе.

— Вы уж простите, Роман Сергеевич, что так вышло. Врать мы не умеем, да и правду сказали, как есть. Но не к добру это.

Я встал, прошелся к окну. За шторой, на той стороне улицы, у фонаря никого не было — но теперь у меня был четкий ответ, кто там стоял вчера и ходил за мной весь день. Жандармы. Наружное наблюдение. Теперь все вставало на свои места: и человек в темном пальто, и второй, в сером, у афишной тумбы. Не воры, не люди Чернышевского, не кто-то из подчиненных Бисмарка. Своя полиция.

— Спасибо, что пришли, — сказал я, оборачиваясь. — Вы мне очень важную вещь сказали.

— Я вот и пришел предупредить, — Завадский поднялся, подошел ближе, но встал не рядом, а в шаге. — Вы будьте поосторожнее, Роман Сергеевич. Если уж третье отделение вами занялось, значит, что-то им не так. Сами подумайте: может, заподозрили вас в связях с кем неблагонадежным? С кем из их списков вы за последнее время видались?

После вопроса Ульяна Игоревича, в моей голове перед глазами тут же встало лицо Федора Михайловича — его кабинет, пахнущий табаком и свечным воском, его глухой, торопливый голос.

Достоевский. Вот кто сразу пришел мне ум. И не я один мог о нем подумать: слишком уж заметно было, что я к нему езжу, слишком часто мое имя стало звучать рядом с его именем. Он сам не раз говорил мне, что его прошлое — каторга, петрашевцы, приговор — тянется за ним, как тень, и что всякого, кто с ним слишком близко сойдется, эта тень рано или поздно коснется плеча.

— Наверное, есть о ком подумать, — ответил я уклончиво. — Спасибо, Ульян Игоревич.

Старик надел шапку, но уходить не спешил. Постоял еще, глядя на меня с той упрямой заботой, какая бывает у старых служивых к младшим.

— Вы уж держитесь, — сказал он наконец. — И помните: эти люди умеют ждать. Им главное в начале — не поймать, им главное — нагнать страху, чтобы вы потом сами во всех грехах покаялись. И настоящих, и мнимых. А вы страха не показывайте.

Я проводил его до двери, пожал сухую, жесткую ладонь. Когда за ним закрылась дверь, в квартире стало очень тихо. Я вернулся к столу, но за перо не взялся. Сел и долго смотрел на разложенные листы реформы, не видя в них ни цифр, ни строк.

Достоевский. Выходит, наша дружба, которой я так радовался, обернулась тем самым хвостом, что теперь висел за мной у фонаря. Но винить Федора Михайловича язык не поворачивался: он предупреждал, и не раз. Я сам выбрал не слушать. И вины за собой я тоже не вижу. Осталось решить — говорить ли ему о том, что за мной завели слежку, или не беспокоить лишний раз?

9 — 10 января 1860 года

Дорога от Царицына до Петербурга

Калач-на-Дону остался позади еще на второй день, и почтовый караван прошел его, не сбавляя хода. Арина успела только прижаться к холодному стеклу дилижанса, когда за окном поплыли крайние избы, а потом долго смотрела назад, на серую ленту дороги, будто город мог одуматься и вернуть их.

Дальше пошли деревни. Останавливались на ночь там, где крестьянские подворья пускали путников, и Арине это было внове. В доме отца она привыкла к другому: мягкая постель, теплая вода поутру, дверь в отдельную комнату. Здесь же спали вповалку, на жестких лавках и набитых сеном тюфяках, пахнущих дымом и старой овчиной. Первую ночь она почти не сомкнула глаз — прислушивалась к возне за стеной, к мышиному шороху под полом, к ровному дыханию чужих людей.

От долгого сидения в дилижансе ныло все тело. Больнее всего доставалось пояснице и тому, на чем сидишь — к вечеру Арина едва распрямлялась, держась за облучок. Но хуже телесной усталости оказалась невозможность сходить по нужде, когда хочется. Приходилось терпеть до остановки, а когда караван наконец вставал, выяснялось, что облегчиться негде: кругом снег, мороз, чужие глаза. Отходили в сторону от дороги, по целине, и там, за поднятым покрывалом, которое растягивала верная Ирина, Арина задирала юбки и делала свои дела прямо в снег. Мороз обжигал бедра, шерстяной платок сползал, Ирина стояла, растопырив руки, отгородившись покрывалом, и молча смотрела в поле.

То, что в городе не задержались, опечалило Арину сильнее, чем она ожидала. Ей вдруг до слез захотелось остановиться хоть на день: постоялый двор, горячий ужин, умыться из таза, а не ледяной водой из колодца. Романтическая поездка, которую она рисовала в своем воображении — снежные просторы, тихие колокольчики под дугой, разговоры при луне — обернулась тряской, стылыми ночлегами и липким снегом под сапогами. К исходу третьего дня Арина уже жалела, что согласилась на предложение мамы.

Одно поддерживало ее в этой дороге — капитан Скородубов. Он оказался мужчиной учтивым: помогал выйти из дилижанса, уступал место у печи, не позволял себе ни одного вольного слова. И, что важнее, умел рассказывать. В пути и по вечерам, когда караван устраивался на ночлег, Петр Егорович заводил свои флотские байки — про шторма у туркменских берегов, про пиратов, про то, как однажды матросы выловили из воды бочонок с ромом и что из этого вышло. Голос у него был негромкий, ровный, с той легкой насмешкой, какая бывает у людей, много повидавших и давно не пугающихся.

Арина сама не заметила, как стала ловить себя на том, что ждет его рассказов, как тянется взглядом к его лицу, к седым вискам, к морщинам у глаз, когда он улыбается. Ей нравилось, как он хмурится, глядя на дорогу, как поправляет воротник, как негромко отдает распоряжения. Незаметно для себя она начала поглядывать на этого немолодого офицера с вполне определенным интересом — тем самым, от которого у нее самой теплело в груди.

Вот только он на нее как на женщину не смотрел. Воспринимал скорее как дочь: заботливо, но без искры. Подаст руку — и тут же отвернется к лошадям. Укроет шерстяным одеялом — и отодвинется на свое место. И как назло, случая переменить это его настроение не выпадало. Не при чужих же людях начинать с ним флиртовать, не на глазах у почтовых ямщиков и крестьян, что сидели с ними в одной избе. Хватит с нее уже рисков.

Поэтому Арина с нетерпением ждала Воронежа. Глава почтового каравана пообещал сделать там остановку на целые сутки. Арина уже прикидывала, как сойдет с дилижанса, как даст отдохнуть спине, как, может быть, наконец останется с Петром Егоровичем наедине — в гостинице, за ужином, без чужих ушей. И тогда, возможно, он увидит в ней не только дочь своего давнего знакомого, но и молодую женщину, которую везет в столицу.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Пока что писать или отправлять записку Достоевскому я не решился. Раз за мной следят, то мигом определят, кому я написал. И если пригляд за мной идет из-за связи с Достоевским, то моя записка Федору Михайловичу станет для жандармов лучшим «подарком». А там и жизнь могут писателю осложнить, начнут выпытывать — что нас связывает, и мало ли до чего додумаются в своем рвении. Это я — дворянин, да еще и работаю на Великую княгиню. Наверное, потому пока напрямую меня и не трогают. А вот членов моей труппы уже не постеснялись опросить. Что уж про Достоевского, бывшего каторжанина, говорить. Там простым опросом могут не ограничиться, если его ответы им будут не по нутру.

Придя после ресторана домой, я отправился спать не сразу. Все-таки сегодня воскресенье, а по этим дням я привык основательно мыться, а не только чистить зубы и быстро ополаскиваться водой. Но идти в баню желания не было, да и закрыты они наверное уже. Ну и просто покидать уютную квартиру, выходя на мороз, дико не хотелось — находился.

Поэтому я велел Тихону натаскать в лохань воды. Он наполнил ее почти до краев, подбросил в печь дров, чтобы в комнате было теплее, и вышел, прикрыв за собой дверь. Звать с собой купаться Настю я не стал — не при Александре же с ее дочкой нам плескаться. Сами дамы переодевались после возвращения из ресторана и делились впечатлениями. Александра так и вовсе была занята своей дочкой, которая еще в дороге откровенно клевала носом.

Я разделся, перешагнул бортик и сел, вытянув ноги. Вода обожгла кожу, потом отпустила, и по телу разлилось то вязкое тепло, в котором вдруг почувствовалось, как ноет поясница от долгого сидения за столом. Пар от горячей воды поднимался к потолку, оседал на стеклах, и комната скоро стала похожа на мокрую изнутри коробку. Я закрыл глаза и лежал так, пока вода не начала остывать, а мысли не пошли ровнее. Про жандармов в тот вечер я решил больше не думать: до утра все равно ничего не изменится, а выспаться мне было нужнее, чем гадать. Девушки тоже мылись в ванне, но уже после меня и без моего участия.

Утром опять сел за черновик. После вчерашней ванны голова оказалась свежей, и дело пошло споро. К полудню я переписал две главы с расчетами, выправил места, где Самарин оставлял вопросы на полях, и отложил перо с чувством, что день потрачен не зря. К окну подходил всего раз — и то без прежнего трепета. Пусть смотрят. Я больше не стану дергаться у занавески, как человек, которому есть что прятать.

После обеда оделся и вышел — надо было заглянуть в банк, забрать еженедельный перевод, а то Тихон уже жаловался, что денег на керосин нет, да и овес коням надо прикупить. При этом он скромно умалчивал, что и ему хотелось бы хоть рубль получить на карман для мелких расходов. Тут я обижать его не собирался — парень верный, скупиться на таких грех.

До банка на Невском путь неблизкий, но я решил пройтись. День стоял тихий, морозный; снег под ногами скрипел, как крахмал. Я нарочно не оглядывался, хотя кожей чувствовал, что улица за спиной не пуста. Вчерашний урок усвоен: за мной смотрят, но пока только смотрят.

В банке было душно и пахло сургучом. Я прошел к конторке, получил перевод, пересчитал ассигнации и расписался в книге. Уже застегнув шинель, я услышал за спиной негромкое:

— Роман Сергеевич? Позвольте на два слова.

Когда я обернулся, то увидел незнакомого молодого человека в чиновничьем мундире с тонкой папкой под мышкой. Он поклонился и назвался сотрудником банка, отвечающим за деловую переписку клиентов.

— На ваше имя письмо от Кряжина Дмитрия Борисовича. В сопроводительном письме указано — передать лично в руки, — сказал он, доставая из папки запечатанный конверт и протягивая его мне.

Я взял письмо, расписался в получении, после чего отошел к окну, где было светлее. Кряжин писал подробно, как всегда, с обстоятельностью человека, для которого каждая запятая в бумаге есть половина дела. Новости были две, и обе хорошие.

Первая: его помощник Вишнев добрался в Лондон и передал бумаги от меня. Более того — Дмитрий Борисович успел уже наладить контакты в британском бюро, и патент на складную мебель был зарегистрирован в кратчайшие сроки. Вторая еще лучше — уже нашелся первый покупатель, готовый приобрести лицензию на изготовление мебели по моим чертежам. Поэтому следующий перевод можно ожидать более «увесистым».

Дальше Кряжин, не теряя времени, просил новых патентов: дескать, пока так хорошо дело спорится, хорошо бы пустить вслед еще что-нибудь из моих задумок, коли они имеются. Возвращаться в Дубовку по всей видимости стряпчий не планировал — в Европе ему нравилось больше.

Я дочитал письмо и сунул его в карман. В голове, как назло, было пусто. Никаких новых идей в данный момент в ней не проскакивало, все было забито работой над реформой. Ладно, вечером, перед сном, когда голова остынет от дневной суеты, что-нибудь да придумаю.

Из банка я вышел с облегчением и с конвертом, оттягивающим карман. Перевод следовало разложить по уму: часть на жизнь, часть в дело, часть — Тихону на жалованье и те нужды, которые он озвучивал. К тому же желательно что-то и отложить про запас, просто на всякий случай. Я прошел по Невскому, не торопясь, заглянул в две лавки — просто так, чтобы дать голове отойти после банковской духоты, и повернул в сторону Михайловского дворца.

В этот раз я шел спокойнее, чем накануне. Не выглядывал никого на углах, не менял шаг у витрин. Тень за спиной, если она и была, меня больше не пугала: теперь я знал, чья это работа, а знание, пусть и не радостное, все же лишает страха половины его силы.

Самарин принял меня, как всегда, без задержки. После выходного он был необычно бодр и свеж — даже и не скажешь, что вчера он куда-то ходил, как собирался накануне. В кабинете у него было тепло, на столе горела лампа, хотя за окнами еще не смеркалось — Юрий Федорович, как видно, работал с самого утра, не поднимая головы. Он выслушал меня, взял листы, пробежал глазами по первой странице, потом отложил их и посмотрел на меня.

— Хорошо, что принесли. У меня как раз для вас кое-что есть.

Помня, что в прошлый раз после таких слов он показал мне две негативные статьи в журналах, я напрягся. Но все оказалось куда проще. Он поднялся, прошел к шкафу, где у него лежали бумаги по губерниям, и вернулся с тонкой папкой.

— Пришли данные из Саратова. Статистика по грамотности здесь целиком. Возьмите, сверьте со своими расчетами.

Я принял папку, раскрыл. Цифры шли ровными столбцами, и мысленно я облегченно выдохнул: то, что я утром правил по памяти, теперь можно будет выверить точно. К счастью, наша с Настей оплошность не стала фатальной.

— Спасибо, Юрий Федорович. Это многое упрощает.

Он кивнул и вернулся в кресло. Некоторое время мы молчали. Самарин готов был продолжить свою работу и лишь ждал, когда я покину его. А я думал — стоит ли рассказывать то, что мне сказал Завадский, или нет. В итоге я решил ничего не таить.

— Я узнал, кто за мной следит.

Самарин поднял бровь.

— Вот как?

— Жандармы. Третье отделение. Вчера вечером приходил один из моих людей, из бывшей труппы — их опрашивали. Не в мундирах, по-граждански, но он их признал. Спрашивали обо мне: для чего приехал, с кем вижусь, давно ли сошелся с великой княгиней.

Я сделал паузу.

— Я думал на господина Чернышевского или его людей, может быть, кто-то из иностранцев мной заинтересовался — в салоне князя Одоевского я встретил прусского посланника. Но оказалось, что это полиция.

Самарин долго молчал, глядя на лампу. Потом потер пальцами переносицу и взглянул мне прямо в глаза.

— Вы уверены, что не ошиблись? — спросил он, хотя по лицу его было видно, что мое заявление не вызвало у него удивления и он не стал говорить, будто это невозможно.

— Уверен. Слежка мне не померещилась, это факт. Вчерашний человек у фонаря и тот, что шел за мной к вам — наружное наблюдение. А слова человека из моей труппы указывают на того, кто этим занялся. Я не верю, что опрос моих людей и слежка — просто совпадение и работают разные группы.

Юрий Федорович откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Тогда я больше не будут отмахиваться от ваших слов, — заявил он мне. — И если вами заинтересовалось третье отделение, то дело серьезно. Оно не интересуется мелочами. Если за вами следят — значит, вас не просто заметили. Вас вписали в какую-то общую картину, о которой мы пока можем лишь догадываться.

— Или хотят вписать, — добавил я.

— Или хотят вписать, — согласился он. — Это, пожалуй, точнее.

Он помолчал, потом подался вперед и пытливо посмотрел мне в глаза.

— Скажите, Роман Сергеевич, есть ли у вас в Петербурге знакомства, о которых вам следовало бы промолчать? Люди, с которыми вы встречались не для дела и не по службе, но очень интересные жандармам?

Я выдержал его взгляд. Имя Федора Михайловича встало передо мной, но произносить его вслух сейчас, в этих стенах, показалось мне лишним. Не потому, что я не доверял Самарину — просто не хотел притягивать к писателю еще один внимательный взгляд.

— Есть, — ответил я коротко. — Но это частные визиты. И ничего противозаконного в них нет. Как и в моих беседах с этим человеком.

Самарин покачал головой, не соглашаясь с моим утверждением.

— Поймите, — сказал он, — у третьего отделения свои представления о том, что противозаконно, а что нет. Они не будут ждать, пока вы нарушите закон. Для того чтобы заняться вами, им достаточно известий, что вы дружили с теми, кто у них на примете.

Он замолчал, давая мне возможность назвать имя. Но не дождался. Тогда он встал, прошелся по кабинету и остановился у окна.

— Мой вам совет — не нужно никуда бросаться и ничего объяснять. Ни в полицию, ни тому человеку, которого столь рьяно оберегаете. Лучше вообще с ним прервите на время общение. И продолжайте работать, как работали. Слежка — это неприятно, но пока это не обвинение. Пока это просто взгляд. Однако будьте осмотрительны: не пишите лишнего, не говорите при чужих, не оставляйте на столе то, что не предназначено для чужих глаз.

Я поднялся, взял папку с саратовскими данными.

— Я понял. Спасибо.

Уже у двери он остановил меня негромким голосом:

— И еще, Роман Сергеевич. Когда поедете домой, не прячьтесь и не ускоряйте шаг. Идите ровно. Те, кто смотрит, кормятся не вашим страхом — им нужен ваш неверный жест, который вы способны от страха совершить. Не давайте им его.

Я кивнул и вышел. В руке у меня была папка с цифрами, в кармане — письмо Кряжина о патенте и покупателе, а также конверт с деньгами. Две стороны моей жизни. Одна связана с реформой страны, и вторая — с изобретениями и деньгами. Обе способны изменить будущее. И обе мне дороги. Как бы не потерять их обеих от назойливости политической полиции.

Вернувшись домой, я снова вспомнил просьбу Кряжина. Лег, заложил руки за голову и стал перебирать в уме все, что еще неизвестно в этом времени, но уже можно воплотить. Как назло конкретных идей не приходило в голову. Все «мои» изобретения я «придумал», решая какие-то свои бытовые проблемы. Может, снова пойти этим путем? Не пытаться «придумать» просто что-то абстрактное, а оглянуться и посмотреть — что еще я хотел бы иметь под рукой в этом времени, но это еще не изобретено?

«Да, пожалуй, так и поступлю», — кивнул я своим мыслям.

— Роман, иди обедать! — прервал мою решимость голос Насти.

— Так и поступлю, но уже на полный желудок, — резко поменял я свои планы.

Никуда от меня новые патенты не денутся.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Самарин явился к великой княгине во второй половине дня — на свой обычный доклад о ходе работы над реформой. По залам дворца его провели без промедления прямо к Ее Высочеству.

Елена Павловна ждала его в малой гостиной, за письменным столом, заваленным бумагами редакционной комиссии. Она подняла глаза от листов и коротким кивком указала на кресло напротив.

— Я вас слушаю, Юрий Федорович.

Самарин сел, но папку раскрывать не стал. Помедлил, подбирая слова.

— Сейчас я к вам не по делам комиссии, ваше императорское высочество. Вопрос касается Винокурова.

Женщина отложила перо и выпрямилась.

— Говорите.

— За Романом Сергеевичем установлено наблюдение. Он сообщил мне об этом сам, еще вчера. Но тогда я не придал этому значения, списав на мнительность юноши. Но уже сегодня он не только подтвердил, что ему ничего не померещилось, но и сказал, что получил имя своих преследователей.

— Подробности, — нахмурилась Великая княгиня.

— За Винокуровым ходили два дня люди в гражданском платье. Сначала стояли у его дома, после сопровождали по дороге в Михайловский дворец. Юноша заметил их и, надо отдать ему должное, не поднял паники. Он держался спокойно, но, как вы понимаете, это весьма не способствует душевному равновесию. Сегодня он высказал предположение, что наблюдение связано с третьим отделением, которое опрашивало членов его труппы о нем. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать, лишь спросил, почему у них мог возникнуть к нему интерес, — продолжил Самарин. — И вот что настораживает. В разговоре Роман Сергеевич упомянул, что в последнее время встречался с человеком, которого можно назвать неблагонадежным. Имени он не назвал, а я настаивать не стал — на парня итак оказывается давление. Я дал ему совет прервать общение с этим человеком, но последует ли он ему? Вы знаете Винокурова — он личность весьма своевольная.

— Неблагонадежным, — повторила Елена Павловна. — И вы полагаете, слежка связана с этим знакомством?

— Этого я утверждать не берусь. Но одно с другим сходится слишком хорошо, чтобы отмахнуться. Если у жандармов есть повод интересоваться его связями, а он при этом укрывает от нас, с кем водится — это дурно. И для него, и для дела.

Она помолчала, глядя поверх его плеча на окно. Потом поднялась и отошла к камину.

— Благодарю вас, Юрий Федорович. Вы правильно сделали, что пришли и все мне рассказали. Оставьте меня.

Самарин встал, поклонился и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти без звука.

Елена Павловна стояла у огня и смотрела, как пляшет пламя по углям. Мысль о том, что за ее протеже ходят филеры, была неприятна, как запах гари, принесенный из соседней комнаты. Вопрос был один: чья это работа и кто за ней стоит. Действительно ли жандармы? Стоит принять это предположение за истину, пока не доказано обратное.

Если слежка началась из-за связи Романа с каким-то неблагонадежным лицом, дело можно было поправить. Тогда с юношей следовало поговорить жестко: потребовать, чтобы он немедленно прервал всякое сообщение с этим человеком, кем бы тот ни был, а не давать всего лишь совет, как это сделал Самарин. И попенять Роману за скрытность. Работая с ней, он не имеет права утаивать подобные вещи — особенно теперь, когда на кону стоит реформа и каждое его неосторожное знакомство бросает тень на весь проект. В этом случае вмешательство великой княгини было бы уместно. И тогда третье отделение от него отстанет.

Но имелся и другой расклад, куда менее удобный.

Елена Павловна хорошо знала князя Долгорукова. Тот сам подавал государю свой проект крестьянского устройства, и проект этот был отвергнут. Крайне консервативный, выхолощенный до того, что мужик оставался привязанным к земле и к помещику почти так же крепко, как прежде. Свободы в нем было не больше, чем воздуха в заколоченной избе. Именно поэтому его и отклонили.

А теперь появляется Роман со своими артелями, с правом выхода из общины, с мыслью о том, что крестьянин способен распорядиться собой. Для Долгорукова это неприемлемо — не просто спор, а посягательство на то, во что князь верит. Елена Павловна понимала это слишком ясно. Шеф жандармов мог установить наблюдение не ради поимки, а ради запугивания: пусть мальчишка знает, что за ним смотрят, пусть начнет оглядываться, пусть свернет работу, не дожидаясь, пока найдут что-нибудь посерьезнее. А не найдется — так всегда можно поискать в прошлом, в Царицыне, среди родни и знакомств. У таких людей терпение длинное, а средств хватает.

Или того проще: за ним смотрят, чтобы собрать сведения и выставить перед государем в нужный момент. Молод, неосторожен, водится с сомнительными людьми, чуть не подрался с Чернышевским. Из таких мелочей в канцеляриях умели складывать приговоры.

Как бы то ни было, одно Елена Павловна понимала твердо: оставлять это без разговора нельзя. Если юноша узнал о слежке и уже принялся прятать от нее подробности — значит, разговор нужен не откладывая. Она подошла к столу, позвонила в колокольчик.

Вошедшему камердинеру она сказала спокойно, не оборачиваясь:

— Распорядитесь: завтра, в полдень, я приму Винокурова. Передайте ему, чтобы был непременно.

Камердинер поклонился. Елена Павловна осталась у стола, глядя на листы реформы, и впервые за вечер пожалела, что была прежде столь мягка с юношей.

10 — 11 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

После обеда я вернулся к себе, лег, закинув руки за голову, и снова задумался, какие идеи из будущего можно запатентовать? Настя ушла за новыми тканями для искусственных цветов, Александра учила Софью азбуке в их комнате, и в квартире стало тихо — только часы в зале пощелкивали.

Я лежал и перебирал в уме то, чего в этом времени еще нет, но что уже можно было бы сделать. Не выдумывать из пустоты, а оглядеться: чего мне самому здесь не хватает, к чему тянется рука.

Первой пришла в голову лампа накаливания. Все-таки пользоваться свечами мне изрядно надоело. Свет тусклый, особенно сейчас, зимой, когда день заканчивается быстро. Из чего она состоит? Стеклянный баллон, из которого выкачан воздух, внутри — тонкая нить, вроде из вольфрама, раскаленная током. Свет без копоти, без масла и фитиля. В комнате ясно, как днем. Заманчиво, только я тут же себя осадил: нужен хороший вакуум, ровное стекло, надежная герметизация, а главное — электричество. Батареи тяжелые и дорогие, проводка по дому — целое предприятие, и нить должна не перегорать в первые же минуты. Без опытов, без стеклодува и без человека, который понимает в токах, тут не обойтись. Электричество сейчас развито слабо, а потому — откладываем идею в долгий ящик.

Потом я вспомнил, как мучаются местные служанки, да и Александра делилась своим тяжким опытом в постирке вещей. Почему бы не создать для этих нужд стиральную машину, для начала — хотя бы с ручным приводом? И вроде там ничего особо сложного быть не должно: деревянный бак, внутри — ребристый барабан на оси, сбоку ручка. Крутишь — белье в мыльной воде трется о ребра, и не надо часами гнуть спину над корытом. Это было ближе к жизни, но и тут вставали свои вопросы: дерево разбухает, железо ржавеет, вода сочится по швам. И кто станет покупать машину, если стирка руками ничего не стоит? Ну, разве что какие-нибудь дельцы. Были же в истории общественные прачечные.

Третьей пришла мысль про автоматический складной зонт. Пружина, спицы, кнопка — нажал, и купол раскрылся сам. Мелочь, а в дождливом Петербурге — золотая вещь. Вот только пружинная сталь нужна упругая и ровная, шелк непромокаемый, и весь механизм должен складываться без перекоса. Заводов под такую точность здесь, пожалуй, и нет.

Чем дольше я перебирал разные идеи, тем яснее понимал: я все это не вытяну. Одно дело — красивый рисунок на бумаге, другое — готовый чертеж, а лучше — изделие, образец. Каждая задумка упиралась в материалы, которых у меня нет, в мастеров, которых надо искать, или в технику, которой еще не придумали. Нужен был человек, который знает, что сегодня возможно, а что — пустая затея, и который сам работает руками. К тому же, стиральная машина довольна проста в конструкции. А что если ее уже придумали?

Из знакомых людей с инженерным образованием и подходящим кругозором у меня были Шпаковский и Костович. Но Шпаковского я пока отвлекать от опытов не хотел, а вот к Виталию Степановичу можно и зайти, заодно посмотреть — как там дело с двигателем идет. Он-то уж точно скажет, потянет ли нынешний уровень лампу или складной зонт или лучше подождать.

Решено: завтра с утра наведаюсь к нему. А там видно будет, какую из задумок пускать в работу первой. С этой мыслью я сам не заметил, как заснул.

Разбудил меня негромкий стук в дверь. Я приподнялся. За окном уже темнело.

— Роман Сергеевич, — позвал Тихон из-за двери. — Письмо принесли. Из Михайловского дворца, сказывают.

Я сел, велел войти. Тихон подал конверт плотной бумаги, еще хранивший холод улицы. Сломав печать, я развернул лист.

Писала не сама великая княгиня — почерк был канцелярский, ровный, казенный. Смысл умещался в нескольких строках: завтра, в полдень, Ее Императорское Высочество изволит принять Романа Сергеевича Винокурова. Быть непременно.

Я перечитал дважды. Не приглашение и не просьба — вызов. «Быть непременно» не оставляло места для отказа. Что же произошло, что мне пришел этот вызов? Я сложил письмо и убрал его в ящик стола. Спать как-то резко расхотелось.

В полдень я был в Михайловском дворце. Камердинер провел меня не в ту малую гостиную, где Елена Павловна обыкновенно принимала по делам, а в кабинет — тот самый, с заваленным бумагами столом и камином, от которого тянуло сухим жаром.

Великая княгиня стояла у окна. На ней было платье цвета темного вина, вокруг шеи шла тонкая тесьма кружева. Она не обернулась, когда я вошел, и я не сразу понял, следует ли мне садиться или ждать.

— Садитесь, Роман Сергеевич, — сказала она, по-прежнему глядя в окно.

Я сел. В кабинете было тихо, только дрова потрескивали. Вид великой княгини давал мне понять, что она чем-то весьма недовольна.

Тут женщина обернулась, и мои опасения подтвердились. Взгляд у нее был не злой, но тяжелый — так смотрят, когда уже не собираются тратить время на учтивости.

— Я позвала вас не для того, чтобы распекать, — начала она. — Хотя, признаться, у меня было и такое намерение. Вы работаете над делом государственной важности. Это значит, что с того дня, как ваше имя попало в бумаги комиссии, за каждым вашим шагом следят. Не одна пара глаз — десятки. Иные смотрят с интересом, иные с надеждой, а есть и такие, кому ваша работа поперек горла.

Она подошла к столу и взяла стопку журналов.

— Вы видели уже две статьи, которые вам показывал Самарин. Это не все.

Она положила журналы передо мной. Я узнал две обложки — те самые, что уже видел. Но под ними лежали новые номера, и на развернутых страницах я заметил пометки красным карандашом.

— Вот здесь. Читайте.

Я взял верхний журнал. Статья была короткая, злая. Автор, подписавшийся одними инициалами, разбирал мое предложение об артелях и называл его «пустой затеей человека, никогда не пахавшего землю». Во втором номере писали иначе, но вывод был тот же: реформа, сочиненная в петербургской гостиной, крестьянину не нужна и вредна.

Я отложил журналы.

— Я понимаю, — сказал я. — Возражений будет еще больше, а не меньше.

— Возражений, — повторила она, — бояться не надо. Бояться надо того, что стоит за ними. Каждое ваше неосторожное слово, каждое сомнительное знакомство, каждая ваша тайна — все это рано или поздно вытащат на свет и обернут против вас. И против дела, которое вы ведете.

Она помолчала.

— Поэтому у вас не должно быть от меня тайн. Совсем. Вы слишком мало пробыли в Петербурге, чтобы понять, как здесь работает молва. То, что вы скрываете сегодня, завтра вам припомнят как преступление.

Я смотрел на красные пометки в журнале и молчал.

— Или вы забыли, чем закончилась ваша скрытность в прошлый раз? — спросила она тише.

Я не забыл. Тогда я утаил, что Александра — моя кузина, и это стоило мне руководства проектом. Примирение далось потом дорого.

— Помню, — ответил я.

— Тогда я вас слушаю, — она села в кресло напротив и сложила руки на подлокотниках. — Самарин доложил мне, что за вами ходят люди третьего отделения. И что вы сами связываете это с неким знакомством. Я хочу знать, с кем вы водитесь.

Я выдержал ее взгляд. «Сдавать» писателя не хотелось, но тянуть было хуже. Если она и без того все решила, молчание теперь выглядело бы не осторожностью, а глупостью.

— Федор Михайлович Достоевский, — сказал я.

Она не удивилась. Только чуть поджала губы.

— Продолжайте.

Я рассказал. Все, как было: что познакомился с Федором Михайловичем вскоре после приезда, что человек он непростой, но в наших разговорах не было ничего, кроме литературы и вопросов веры. Что именно он помог мне отработать тезисы перед диспутом с Чернышевским — как он посоветовал мне сделать упор на душе человека, уводя разговор от социальных проблем общества.

— Если бы не Федор Михайлович, то я бы защищался иначе, — сказал я. — Влез бы в спор на чужих условиях и скорее всего проиграл.

Елена Павловна слушала молча, не перебивая.

Решив, что раз уж начал говорить, то следует идти до конца, я упомянул и еще один факт нашего сотрудничества:

— Также он помог мне с публикацией «крестоловицы». Свел с Некрасовым, и тот напечатал ее.

Великая княгиня подняла бровь.

— Что за «крестоловица»?

Я объяснил: игра, в которую складываются слова, записанные в сетку, по буквам, в пересечениях. Для меня это была забава, способ занять голову в дороге, но Некрасов увидел в ней пользу для грамотности и взял в журнал.

— Я слышала что-то такое, — медленно проговорила Елена Павловна, — но прошла мимо. Стало быть, это ваша затея.

Она выпрямилась, и впервые за весь разговор в ее лице мелькнуло что-то похожее на живой интерес, а не на разбор.

— Покажите мне эту игру, — велела она. — Не сегодня. Принесете как-нибудь, когда будет случай. Я хочу взглянуть сама.

Я кивнул.

— Непременно. Впрочем, в одном из номеров «Современника» должен быть опубликован первый выпуск.

Но это минутное отвлечение прошло, и Елена Павловна снова стала строга, и голос ее отвердел.

— Вот что, Роман Сергеевич. Оставьте пока все это. Ваше знакомство с Достоевским я услышала и оценила, что вы наконец сказали правду. Но сейчас оно вредно — и вам, и делу. Человек этот у жандармов на дурном счету, и ваша близость к нему дает им повод присматриваться к вам уже не из одного любопытства.

Она поднялась, и я встал следом.

— Поэтому вы временно прекратите с ним всякое общение. Ни писем, ни записок, ни визитов. До тех пор, пока я не скажу иначе. Это не просьба, Роман Сергеевич. Это условие.

Я хотел возразить — и не нашел слов. Потому что возражать, в сущности, было нечем: она была права. Мне пора выбрать — или трудиться над реформой без препон, или же забыть уже о поручении великой княгини, и вот тогда меня оставят в покое.

— Я понял, — сказал я.

— Теперь о жандармах, — женщина подошла к камину и встала, глядя на огонь. — Если за вами следят лишь из-за этого знакомства и из подозрительности, я помогу эту подозрительность развеять. У меня найдутся для этого свои способы. Но сделаю я это лишь в том случае, если вы будете со мной откровенны — полностью, без оговорок и без того, чтобы я узнавала важное от Самарина раньше, чем от вас.

— Я буду, — ответил я.

— Надеюсь на это.

Она помолчала, потом негромко добавила:

— Идите. И держитесь от Федора Михайловича подальше — ради него самого, если не ради себя.

Я поклонился и вышел. Тяжелый вышел разговор. И вновь меня щелкнули по носу — быть самостоятельным в большой игре и политике мне пока точно не по плечу.

* * *

Петербург. Набережная Фонтанки

Князь Долгоруков сидел в кабинете, когда адъютант внес две папки. Первая, тонкая со стопкой вложенных телеграмм, пришла из Царицына; вторая, потолще, была составлена накануне в канцелярии третьего отделения — сводка о петербургских контактах Винокурова.

Василий Андреевич развязал бечевку, разложил листы перед собой и начал читать с самого начала, не торопясь. Царицынский жандарм докладывал обстоятельно, как человек, который хочет выслужиться: где живет молодой дворянин, из какого рода, чем владеет отец, кто у него в доме. Но дальше начиналось то, ради чего стоило тратиться на эту переписку.

Винокуров, оказывается, всячески потворствовал крестьянам в родовом поместье. Купил на собственные средства конные сеялки и жатку, ввел сменный график работы для них, потратился на транспорт для доставки крестьянских детей к приходской школе — чтобы те получали образование. А самое важное — чуть не отправил целого князя на каторгу из-за какой-то крепостной!

Но будто этого мало. В своем имении Винокуровы держат при себе персидского работника, которого привез из-за моря для юноши персидский аристократ. Жандарм писал об этом глухо, но Долгоруков умел читать между строк. Для него все складывалось в одну картину: юноша заигрывает с чернью. Заигрывает так, как это делают люди одного пошиба — с убеждением, что мужику надо дать ход, распрямить ему спину. Иначе с чего бы молодому дворянину якшаться с крепостными и привезенным из Персии чужеземцем?

Вот кстати о нем. Особое внимание в отчете было отведено персидской связи. В Царицыне Винокуров сошелся с персидским аристократом, промышляющим торговлей, который величал его лучшим другом. Рисовал для иностранца портрет, по словам жандарма, «блудливого содержания». Потом писал картины для друзей этого аристократа. И вот из-за простых картин этот аристократ привез ему из Персии работника? Очень сомнительно! Долгоруков отложил лист и прищурился. Картины сомнительного содержания для персов, дружба с одним из них, которого подозревают в последовании учению бабизма, все это добавляло юноше тех штрихов, какие крайне не нравились верному императору служаке.

Долгоруков взял вторую папку. Петербургские сведения были скупее, но не менее красноречивы. Винокуров вращается в салоне великой княгини, работает над крестьянской реформой, дружен с Самариным. Это он уже знал. Однако были и новые данные. Рисует картины, сочиняет песни и музыку, имеет зарегистрированные в Европе привилегии на изобретения. Художник, поэт, изобретатель — успел заявить о себе и тут, и там. Долгоруков перебирал листы: патент на складную мебель, какие-то чертежи, толки о новом двигателе, о машинах для передачи звука. Все это крутилось вокруг одного человека, которому едва ли сравнялось шестнадцать лет.

Такие люди всегда шатали устои. Не потому, что непременно злоумышляли, а потому, что сама натура их была обращена к переменам. Им неймется переделать то, что стоит века. Крестьянин у них выходит из общины, перс делается другом, звук идет по проволоке, слово по воздуху. Долгоруков знал этот тип. Он не любил его, но и не боялся.

Поднявшись, князь прошелся по кабинету. Природная осторожность, выработанная за годы при дворе, не позволяла ему поступить с юношей жестко. Винокуров пока не сделал ничего радикального. Ни прокламаций, ни подметных писем, ни сходок. Одни разговоры, рисунки и чертежи. А главное — юноша имел встречу с государем. И без воли монарха трогать человека, которого император удостоил внимания, было нельзя. Это Долгоруков понимал твердо, как понимал и то, что гнев государя за самоуправство может быть страшнее любого либерала.

Значит, действовать следовало не через арест и не через высылку. Через самого государя.

Долгоруков вернулся к столу, сел и придвинул к себе чистый лист. Обмакнул перо, но писать не стал — сначала собрал в уме тезисы, короткие, как гвозди, которыми подбивают подметку.

Первое: Винокуров молод, самонадеян, окружил себя чернью и чужеземцами. Второе: его крестьянский проект отдает мужику то, что мужик удержать не сумеет. Третье: связи с сомнительными людьми в столице. Четвертое: человек он даровитый, спору нет, но даровитость без узды хуже глупости.

Он еще раз перечитал последнюю страницу царицынского отчета и начал составлять прошение о приеме у его императорского величества. Дело следовало подать так, чтобы государь сам увидел: не наказать надо юношу, а уберечь от него дело.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся, когда уже смеркалось. Снег за воротник набился, пальцы в перчатках закоченели, но холода я почти не замечал — в голове все еще звучал голос великой княгини: «Ни писем, ни записок, ни визитов».

Разделся в прихожей, отдал шинель Тихону и прошел к себе. В комнате было тепло и тихо. За окном горел фонарь, и я по привычке бросил взгляд на улицу — там, у чугунной ограды, стоял человек в темном пальто. Вчера я бы отвернулся. Теперь просто смотрел, пока он не переступил с ноги на ногу и не ушел в тень.

Сел за стол, зажег лампу. Передо мной лежал чистый лист, и я долго не мог прикоснуться к нему пером.

Несмотря на требование Елены Павловны, исчезнуть из поля зрения Достоевского без предупреждения я не мог. Надо было писать Федору Михайловичу.

Обмакнув перо, я вывел первую строку. Выходило сухо, казенно, как донос на самого себя. Я рвал лист и начинал заново. Писал о том, что за мной следят. Что люди третьего отделения ходят за мной по пятам, что расспрашивали моих людей. Что я не имею права подставлять его после всей той помощи, что он мне оказал. Что вынужден ограничить наши встречи — на время, пока не закончу работу над реформой, и интерес ко мне не угаснет.

Я остановился. Перо висело над листом, и на его кончике дрожала чернильная капля. Я хотел добавить что-то живое, объяснить, что не отрекаюсь, что благодарен за диспут, за «крестоловицу», за всю ту помощь, что я от него получил. Но любые слова выглядели бы как оправдание, а оправдания он бы не принял.

Я дописал только: «Простите, если можете». Было чувство, будто я предаю его.

Потом запечатал конверт и надписал адрес. Тихону я велел снести письмо, никому его не показывая. Парень взял конверт, поклонился и вышел, не задав ни одного вопроса — за это я был ему благодарен больше, чем за всю его расторопность.

Я остался один.

За окном по-прежнему горел фонарь. Человек у ограды то ли стоял, то ли мне это мерещилось. Теперь это не имело значения.

Я отодвинул письменный прибор и придвинул к себе папку с саратовскими данными. Все прочее — патенты, Костович, лампы, складные зонты, стиральные машины — отодвинулось на потом. Я выбрал реформу. Не потому, что она была важнее всего остального, а потому, что за нее уже заплачено дороже всего. Достоевским, спокойствием Насти, моей собственной свободой ходить по городу без оглядки.

На остальное я решил временно забить. Пусть Кряжин подождет. Пусть двигатель создают без моего догляда. Пусть изобретения полежат — никуда они не денутся, в отличие от дела, которое ждать не станет.

Я раскрыл папку, подкрутил фитиль лампы, чтобы свет падал ровнее, и принялся за цифры.

Работа пошла. Медленно, со скрипом, как воз по мерзлой колее, но пошла.

* * *

Воронеж

В Воронеж въехали к позднему вечеру, когда уже на небосклон выползла луна. Город встречал их неспешно: покосившиеся заборы, темные срубы, кое-где зажженные окна, из труб тянуло дымом. Дилижанс прогромыхал по мерзлой мостовой, свернул на постоялый двор, и наконец остановился.

Арина сидела, привалившись к холодному стеклу, и не сразу поверила, что тряска кончилась. Все тело гудело, спина затекла так, что она боялась пошевелиться. Когда Петр Егорович подал ей руку, она оперлась на нее и сошла на землю, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Ну вот, сударыня, и Воронеж, — сказал он. — Сутки у нас есть. Отогреетесь, отдохнете с дороги.

Голос у него был все тот же — ровный, спокойный, без тени усталости, будто он и не провел в дороге столько же дней, сколько она.

Постоялый двор оказался просторным, с длинной конюшней и жарко натопленной общей залой. Пахло кислыми щами, дегтем и мокрой овчиной. Народу набилось порядком, но к счастью Арины, они здесь останавливаться не стали. Петр Егорович поймал местного извозчика и велел тому править к ближайшему доходному дому, где найдутся свободные меблированные комнаты.

Еще полчаса пути, и девушка с облегчением зашла в тепло натопленный зал.

— Хоть умыться по-человечески, — выдохнула Арина и стянула платок.

Верная Ирина быстро сбегала до местной кухни и принесла горячей воды. Арина умылась, растерла лицо и шею, смочила волосы у висков, счистила с них дорожную пыль. Посмотрела в мутное походное зеркальце и не узнала себя: щеки обветрились, губы потрескались, под глазами залегли тени. Красавицей в таком виде она себя не чувствовала. А ведь именно сегодня, в Воронеже, все должно было решиться.

Она переоделась, велела Ирине расчесать волосы и уложить их попроще, но так, чтобы лицо казалось мягче. Потом ущипнула щеки, чтобы вернуть румянец, провела по губам уголком влажного полотенца.

— Ну как? — спросила она у Ирины.

— Хороша, барышня, — ответила та без всякого выражения.

Девушка снова взглянула в зеркальце и недовольно скривилась.

— Уйди уже, подхалимка! — фыркнула она на Ирину.

Нет, идти в таком виде к Петру Егоровичу никак нельзя. Надо хотя бы выспаться. И приказать утром ванну подготовить. В путь они двинутся послезавтра, так что впереди их ждет еще одна ночь. Вот завтра вечером она уже и постарается изменить свои отношения с офицером.

12 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

На следующий день я сразу после тренировки взялся за реформу. Основные цифры уже были вписаны, данные от Юрия Федоровича позволили заполнить пробелы, и мне фактически оставалось лишь пройтись по всем главам своей работы свежим взглядом, подмечая — все ли я записал, не пропустил ли какого-то пункта или важной цифры. Перечитав последнюю страницу, я отложил перо и уставился на папку, не веря собственным глазам. Работа, на которую у меня в прошлой жизни ушло бы куда больше — месяцы, а то и полгода — здесь заняла всего ничего.

Хотя, если разобраться, удивительного мало. Там бы меня постоянно отвлекали разные факторы: интернет, мессенджеры, лента, уведомления. Садишься за дело, а через пять минут уже тянешься проверить телефон. Потом еще раз. Потом ссылка, ролик, чей-то пост. И день ушел, а сделано три абзаца.

Здесь же ни телефона, ни сети, ни привычки пялиться в экран. Только стол, лампа, бумага и тишина. И голова, которая, оказывается, умеет работать часами без единой поблажки, если не забивать ее всяким мусором. Да еще и за бытом следить не надо. Готовкой занималась Александра, за лошадьми ухаживал Тихон, он же готовил ванну и подавал мне по утрам кувшин для умывания. Убирались в доме девушки вместе. И кроме собственной реформы иных задач передо мной и не стояло.

Впрочем, дело было не в одной тишине. В двадцать первом веке на человека обрушивается такая масса сведений, что ее приходится безостановочно просеивать: что-то отбрасываешь, что-то запоминаешь, что-то пускаешь в дело. Я настолько приучился к этому потоку, что теперь, в этом медленном веке, чужая информация давалась мне легко. Мозг успевал и читать, и сопоставлять, и откладывать нужное — а за окном всего лишь падал снег, и никто не слал мне двести сообщений подряд.

Но Самарину я об этом, разумеется, говорить не буду. Как и кому-либо другому.

В Михайловский дворец я явился с папкой под мышкой. Юрий Федорович сидел над бумагами, как всегда, и поднял на меня взгляд далеко не сразу.

— Я закончил, — заявил я после приветствия.

— Уже? — переспросил он, когда я положил рукопись на край стола.

— Уже, — кивнул я не без гордости.

Еще бы! Мне давали месяц, максимум два — и это считался очень маленький срок, а я справился за три недели.

Самарин недоверчиво взял папку, раскрыл, перелистал несколько страниц. Потом еще раз, медленнее.

— Позвольте, Роман Сергеевич. Да когда вы успели?

Вот вроде бы он и был вовлечен и постоянно «держал руку на пульсе», но и для него окончание работы оказалось неожиданным.

Я пожал плечами, изображая скромность.

— Дни длинные, Юрий Федорович. А если ни на что не отвлекаться, то и дело спорится.

Он хмыкнул, откинулся в кресле и оглядел меня так, будто впервые видел.

— Признаться, я полагал, вы провозитесь весь срок и можете запросить еще. Мало кто иной бы на вашем месте управился столь быстро. Даже слишком быстро — иной раз торопливость вредит делу сильнее лени.

— Я не торопился, — возразил я. — Говорю же — я просто не отвлекался.

Я видел, как Самарин колеблется: с одной стороны, скорость казалась ему подозрительной, с другой — он сам видел прошлые мои отчеты, и к ним добавилось не так, чтобы много. Хотя его сомнения понятны, ведь проект ляжет на стол императору. Если он найдет недоработки из-за моей торопливости, то его неудовольствие ляжет не только на меня, но и на мужчину.

Помолчав, Юрий Федорович переложил какие-то листы, затем все же кивнул.

— Хорошо. Я прочту заново, сверю с замечаниями. Но работа не окончена, заметьте.

Я вопросительно выгнул бровь, не понимая, что конкретно он имеет в виду. И Самарин заметил это, решив пояснить:

— На те выпады, что пошли по журналам, нужны контр-тезисы. По каждому обвинению — спокойный, выверенный ответ. Не для печати — для государя, чтобы он видел: нас не застали врасплох и нам есть что ответить. Я уже говорил вам о том.

Он достал из ящика стопку журналов и развернул их ко мне.

— Вот отсюда. Соберете возражения и принесете свои ответы, как будет готово.

Я забрал журналы. Ну, после диспута с Чернышевским, это дело даже в чем-то привычное. А где-то внутри было еще и облегчение: реформа наконец-то перестала быть черновиком. Она обрела вес, объем и последнюю точку.

— И тогда, — продолжил Самарин, глядя на меня уже мягче, — можно будет докладывать императору о досрочной готовности. А это, Роман Сергеевич, вещь редкая. У нас любят, чтобы все шло своим чередом. Вы же умудрились обогнать календарь.

Я усмехнулся.

— Просто у меня, Юрий Федорович, ждать привычки не имеется. Иногда это минус, но сейчас — плюс, как я думаю.

Он спокойно кивнул, принимая мой ответ, и попрощался со мной, углубляясь опять в чтение.

Домой я шел пешком, и в голове крутилось одно: дело почти закончено. Осталась лишь защита, как в университете при сдаче диплома, а потом можно будет вернуться к привычной жизни. И дом посетить — соскучился я что-то по родным. Даже не ожидал от себя такого.

Теперь последний рывок — сесть за эти чертовы журналы и подготовить собственный ответ критикам.

Петербург. Зимний дворец, кабинет императора

Дело было к вечеру, за высокими окнами синел снег, и в кабинете уже горели лампы. Александр II принял Долгорукова без посторонних, отложив все иные встречи ради этой беседы. Не каждый раз шеф жандармов просил личной аудиенции, намекая на дело государственной важности.

«Будто в этих стенах проводят дела к государству не имеющие отношения», — усмехнулся про себя император.

Василий Андреевич вошел, поклонился и по знаку государя сел. Папку он держал на коленях, не раскрывая — сначала следовало сказать главное.

— Ваше величество, я просил приема по делу, которое не терпит громких слов, но нуждается в вашем пристальном внимании.

Александр Николаевич отложил бумаги и переплел пальцы.

— Слушаю.

Долгоруков заговорил не торопясь, как человек, у которого каждое слово выверено еще до порога.

— Речь о молодом дворянине Винокурове. Вы изволили его принимать, и имя это вам, без сомнения, знакомо. Он состоит в работе над крестьянским делом под покровительством великой княгини Елены Павловны.

— Я помню юношу, — кивнул государь.

— Так вот, ваше величество, — продолжал князь, — человек этот, при всей своей даровитости, в последнее время притягивает к себе слишком много шума. Его проект критикуют в журналах — и справа, и слева. Бранят так, будто он успел сделаться главным врагом и тех и других.

Александр II нахмурился.

— Я читал кое-что. Статьи резкие.

— Резкие, — согласился Долгоруков. — Но дело не в самих статьях, а в том, что они показывают. Вокруг этого проекта уже не спор — раскол. Одни видят в нем посягательство на вековой порядок, другие — лишь полумеру, недостойную настоящего освобождения. Кто-то — покушение на основы самой деревни, ее устройства. И все они недовольны. А недовольство это, ваше величество, рано или поздно перекидывается с бумаги на улицы.

Он выдержал паузу, давая государю осмыслить сказанное.

— Реформа и без того идет тяжело. Сколько правок вносилось в прежние проекты? Сколько раз приходилось уступать то одной стороне, то другой? А тут является юноша шестнадцати лет и предлагает артели, заводы, какие-то новые порядки — и все это уже вносит раздор, прежде чем легло на ваш стол.

Император молчал. Долгоруков знал, что попал в самую точку: государь боялся не перемен, а того треска, с каким они разрывают общество. Страх этот был глубже политических расчетов.

— Но это еще не все, — сказал князь тише. — Я приказал навести справки о самом Винокурове. И обнаружились обстоятельства, которые меня, признаться, насторожили.

Он раскрыл папку и положил перед собой два листа.

— В родовом поместье у Винокуровых сейчас проживает перс, привезенный из-за моря. И это не простой работник, каких нанимают в услужение, для него и переводчика прислали. Также юноша сошелся с персидским аристократом, промышляющим торговлей, рисовал ему картины. Тот величал Винокурова своим лучшим другом. А человек этот, по нашим сведениям, близок к последователям бабизма.

Император перевел взгляд с лица князя на бумаги.

— Что за учение?

— Бабизм, ваше величество, это вера, родившаяся в Персии и зашедшая туда, куда подобные учения всегда заходят. Последователи ее поначалу говорят о нравственном обновлении, а кончают тем, что посягают на власть. В Персии их уже стреляли, и не раз. Но корень у них один — тот же, что у наших декабристов: им кажется, что мир несправедлив и что его надобно переделать, а переделать — значит, убрать тех, кто стоит сверху.

Государь помолчал. Слово «декабристы» в этом кабинете звучало особым грузом.

— Вы полагаете, Винокуров разделяет эти взгляды? — спросил он наконец.

— Не берусь утверждать, — осторожно ответил Долгоруков. — Но человек, который дружит с носителем таких идей, принимает от него людей и при этом сам перекраивает устройство деревни — такой человек заслуживает пристального взгляда. Не обвинения, ваше величество. Наблюдения.

Он снова выдержал паузу.

— Поэтому я и прошу вашего решения: продолжать ли мне работу по Винокурову, вызвать его на откровенный разговор, или покуда не предпринимать никаких действий?

Александр II поднялся и подошел к окну. За стеклом в свете фонарей кружился редкий снег.

— Наблюдайте, — сказал он минуту спустя, не оборачиваясь. — Только наблюдать. Без арестов, без обысков, без лишнего шума. Мне нужны сведения, а не скандал.

— Слушаюсь, — ответил князь.

— И чтобы бумаги ваши не расходились по рукам. Это дело останется между нами, пока я не решу иначе.

Долгоруков поднялся, поклонился.

— Будет исполнено.

Когда за шефом жандармов закрылась дверь, император еще несколько минут стоял у окна. Слова князя ложились на уже тревожное: раскол, бабиды, декабристы, юноша, за которым тянется слишком много нитей. Он не хотел делать из Винокурова врага, но и закрывать глаза нельзя. Крестьянская реформа — вынужденная мера, чего не понимают многие дворяне. Не проведи ее — и низы поднимутся. А это страшно. Но если провести ее бездумно, попутно обидев уже кого из влиятельных сословий, то получишь бунт иного толка — «сверху». И Александр Второй ощущал себя будто на тонком льду, который трещит и готов вот-вот расколоться, открыв под собой ледяную бездну.

Вернувшись к столу, государь взял чистый лист и собственноручно вывел несколько строк. Он приглашал великую княгиню Елену Павловну явиться во дворец на следующий день. Без подробностей, но так, чтобы она поняла: разговор будет серьезный.

Воронеж

Утро в Воронеже выдалось морозным и ясным. Арина проснулась поздно, когда солнце уже лизало заиндевевшие стекла. Ночью она наконец-то выспалась — впервые за всю дорогу. Тело еще помнило тряску дилижанса, но голова была свежая, и в груди вместо вчерашней усталости поселилось нетерпение.

Сегодня все должно решиться.

Она потянулась, откинула одеяло и босыми ногами ступила на холодный пол. Вздрогнула, засмеялась сама себе и крикнула Ирину. Та явилась тотчас, уже одетая, расторопная.

— Ванну, — велела Арина. — Горячую. И не скупись на воду.

Ирина засуетилась. Через час в меблированной комнате стояла медная лохань, от которой валил пар. Арина скинула ночную рубашку, заколола волосы и опустилась в воду. Горячая вода обожгла натруженное тело, а потом отпустила — медленно, от ног к плечам. Она закрыла глаза. Смывалась не только дорожная грязь, но и та прибитость, с которой она ехала все эти дни, кутаясь в платок и приваливаясь к холодному стеклу.

После ванны Арина велела Ирине найти куаферку. Та ушла и вернулась с нестарой еще женщиной в темном платке, с саквояжем. Куаферка осмотрела волосы барышни, поцокала языком, потом принялась за дело.

Арина сидела перед зеркалом и смотрела, как из нее делают другую женщину. Куаферка расчесывала пряди, взбивала их, закалывала на затылке, оставляя лицо открытым. Локоны у висков она накрутила на щипцы и пустила мягкими волнами вниз, к шее. Вышло не вычурно, но так, что лицо казалось нежнее, а взгляд — глубже.

— Хороша, барышня, — сказала мастерица, отступив на шаг.

Арина покосилась на Ирину.

— Не подхалимничай, — бросила та без выражения куаферке, помня вчерашнюю фыркотню своей госпожи на подобные слова.

Арина только хмыкнула. Она и сама видела: вышло то, что надо.

Платье выбрала то, что не слишком помялось в дороге — темно-синее, плотное, с белым воротничком. Оно обтягивало талию и выгодно открывало шею. А под него — корсет, который утянет небольшой животик Арины. Впрочем, в путешествии былая небольшая полнота почти полностью сошла, оставив взгляду приятную стройность тела. Арина покрутилась перед зеркалом, ущипнула щеки, чтобы вернуть румянец.

Затем села к столу и написала короткую записку. Слов было немного, но она переписывала их дважды: просила Петра Егоровича составить ей компанию за ужином — пока есть такая возможность, покуда Воронеж еще стоит перед ними со своими огнями и теплыми залами.

Ирина унесла записку, вернувшись уже минут через пять — ведь офицер снимал комнату в этом же доме. Лицо у нее было довольное.

— Согласился, барышня. Велел передать, что будет рад.

Арина сдержанно кивнула, а у самой внутри все поднялось разом. Она села к зеркалу, поправила локон, подышала на ладони — не дрожат ли.

К вечеру она уже не находила себе места. Когда за окном сгустились сумерки, а по стеклу поползли синие тени, Арина накинула на плечи меховую накидку и вышла в коридор.

Петр Егорович уже ждал ее у порога. Он стоял, заложив руку за борт сюртука, и при ее появлении обернулся. И замолчал.

Это молчание Арина запомнила сразу. Скородубов смотрел на нее не как на спутницу по неудобной дороге, не как на дочь приятеля, за которой велено присматривать. Он смотрел так, как смотрят на красивую женщину, внезапно оказавшуюся перед тобой в темном коридоре.

— Сударыня, — проговорил он наконец и чуть поклонился. — Вы сегодня… необыкновенны.

Арина почувствовала, как по щекам разливается тепло, и опустила глаза. Именно этого она и добивалась. Именно этот взгляд хотела поймать.

— Вы слишком добры, Петр Егорович, — ответила она, стараясь, чтобы голос не выдал ее торжества.

Он подал ей руку, и они спустились к выходу.

На улице было звонко и морозно. Извозчик ждал у крыльца; лошадь пофыркивала, из ноздрей валил пар. Скородубов усадил Арину, укрыл ей ноги пледом и сел рядом.

Ехали недолго. Ресторан отыскался на главной улице — двухэтажный, с освещенными окнами, от которых на снег ложились желтые полосы. Внутри пахло жареным мясом и воском. Было людно, но не шумно. Их провели к столу у окна, и Арина сняла накидку, подставив свету лицо.

Заказали ужин: уху, жаркое, вино. Петр Егорович держался все так же учтиво, но Арина замечала — он стал смотреть на нее иначе. Украдкой, когда она опускала глаза к тарелке. Задерживал взгляд на ее шее, на обнаженных запястьях, на локонах у висков.

Она ловила эти взгляды и молчала, не мешая им.

Говорили о пустяках — о дороге, о Воронеже, о том, что завтра снова в путь. Арина смеялась его рассказам, но думала не о них. Она думала о том, как он сидит напротив — статный, спокойный, с седыми висками и сильными руками, и как впервые за весь путь не смотрит на нее сверху вниз.

Когда подали вино, Петр Егорович поднял бокал.

— За то, чтобы Воронеж запомнился вам не только холодом, — сказал он.

— Уже запомнился, — ответила Арина и улыбнулась одними губами.

Он не отвел глаз. И она впервые не опустила своих.

* * *

Он пришел за ней ровно к назначенному часу и остановился в коридоре, едва она вышла из дверей.

Петр Егорович ожидал увидеть прежнюю Арину — усталую, закутанную, с обветренными щеками и дорожной бледностью. А увидел женщину. Платье темно-синее, плотно облегавшее талию, открытая шея, волосы уложены так, что лицо казалось старше и тоньше. Он не сразу нашелся, что сказать, и оттого поклонился чуть ниже, чем следовало. Впервые за весь путь Скородубов поймал себя на мысли, что Арина — не дочь его знакомого, не девочка, за которой велено присматривать в дороге, а взрослая, красивая девушка. Мысль эта была неловкой, как чужое письмо, нечаянно прочитанное.

Он подал ей руку, и они вышли на мороз.

Уже сидя в санях и чувствуя рядом ее плечо, Петр Егорович признался себе в том, в чем давно не давал себе отчета. Он вдовец, но не монах. Случались у него редкие встречи с вдовами в Царицыне — тихие, без огласки, на один-два вечера. Случалось и в портах, когда он уходил в рейд: мужское естество брало свое, и он не видел в том греха, если все обходилось без обмана и без обещаний. Тело свое он знал и молчал о нем, как молчат о приливах и отливах.

Жениться вторично он не пытался. Сначала держала служба, потом — дочери. Аня и Настя росли на его глазах, и всякий раз, когда он думал о второй жене, перед ним вставал один и тот же страх: она невзлюбит его девочек. Пока он в море, новая хозяйка станет портить им жизнь — из ревности к покойнице, из нелюбви к чужим детям, из простого женского ехидства. Скородубов знавал такие семьи и не хотел повторения их судьбы уже у себя. Аня и Настя были всем, ради чего он возвращался на берег.

И вот теперь, сидя рядом с Ариной, которая так старалась ему понравиться, он впервые подумал: а ведь его девочки уже не маленькие. Анастасия — невеста, вот-вот уйдет в семью мужа. Анна писала, что хочет жить в Петербурге — потому он и едет туда, чтобы своими глазами посмотреть, как устроилась старшая. Обе дочери скоро покинут отчий дом. И кто тогда будет ждать его из походов? Кто выйдет на крыльцо, заслышав колокольчик? Ради кого ему стремиться в дом, желать успешного завершения похода?

Он покосился на Арину. Она сидела прямо, глядя перед собой, и на ее щеках от мороза проступал румянец — или не от мороза.

В ресторане, куда они приехали, было тепло и шумно. Их провели к столу у окна. Арина сняла накидку, и Петр Егорович снова невольно задержал на ней взгляд — на шее, на тонких запястьях, на локонах у висков. Он понимал: она сделала все это для него. Не просто принарядилась — постаралась понравиться, привлечь, заставить его увидеть в ней женщину. И ведь добилась. Он видел.

Она смеялась его рассказам, смотрела прямо, не опуская глаз, и в этом взгляде было то, чего не спутать ни с чем: интерес, смешанный с надеждой. Петр Егорович ловил его и делал вид, что не замечает. Говорили о пустяках — о дороге, о Воронеже, о том, что завтра снова в путь. А между словами висело другое, о чем оба молчали.

За вином ему сделалось покойно и немного грустно. Он смотрел на Арину и снова думал о дочерях. О том, что скоро в его доме наступит тишина, к которой он не готов. Вспоминал, как ему было невыносимо тоскливо в последние дни. Как ему иногда мерещился смех своей Ани и робкий шепот Насти. Когда они пойдут своей дорогой, то что ему делать одному? Клара Васильевна не способна заменить ему того тепла, что он получал от дочерей.

Нет, уступать попыткам Арины он не собирался. Она слишком молода, почти ровесница его дочек. В том, чтобы пойти у нее на поводу, было бы что-то неправильное, хоть и не постыдное. Он взрослый, трезвый человек и обязан думать за двоих.

Но где-то на самом дне сознания, куда он редко заглядывал, промелькнула предательская мыслишка. Она молода, здорова, полна жизни — и могла бы сделать ему еще ребенка. Дом снова наполнился бы голосами, детским топотом, суетой. Пусть старших дочерей в нем уже не будет, но не будет и тишины, которая ждет его теперь в Царицыне.

Мужчина встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Когда ужин закончился, они вышли на улицу. Мороз к ночи окреп, снег скрипел под ногами. Извозчик ждал у крыльца. Петр Егорович усадил Арину и сел рядом. Ехали молча. Город был темный, сонный; изредка проплывали мимо желтые окна да фонарь на перекрестке.

У дверей ее комнаты он остановился.

— Отдыхайте, сударыня, — сказал он ровным голосом. — Завтра путь неблизкий.

Арина подняла на него глаза. Он видел, что она ждет чего-то — может, слова, может, шага навстречу. Но он лишь коротко поклонился, пожелал доброй ночи и ушел к себе, не оборачиваясь.

За своей дверью Петр Егорович долго не зажигал лампу. Стоял в темноте, расстегивал сюртук и думал о том, что в соседней комнате лежит молодая женщина, которой он не должен был смотреть вслед. И о том, что завтра они снова сядут в дилижанс, и все это останется в Воронеже, под скрип полозьев и гаснущие огни.

13 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Над тезисами с контраргументами моих критиков я решил поработать следующим утром, на свежую голову. Встал пораньше, когда за окном дворник только вышел очищать мостовую перед началом нового дня. Стараясь не разбудить девушек, вскипятил себе чайник и размялся, и лишь налив себе чая и прихватив печенье из вазочки, отправился в зал.

Там я разложил на столе стопку журналов, которую выдал Самарин, мысленно настраиваясь не реагировать остро на гневные высказывания. Бумага пахла типографской краской, а поля были сплошь исчерканы карандашом: Юрий Федорович отметил для меня самые злые места.

Сначала я просто читал. Быстро, по диагонали, выхватывая знакомые обороты. Потом перечитал медленнее и почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. Не то чтобы я не ожидал нападок — после диспута с Чернышевским меня трудно было удивить. Но когда читаешь про себя в третьем лице, будто ты уже не человек, а «проект», «затея», «фантазия юного провинциала», это всякий раз задевает за живое.

Я подкрутил подачу масла на лампе, сделав ее поярче, придвинул чернильницу и взял чистый лист. Хватит злиться. Надо отвечать.

Первым делом я выписал главные обвинения славянофилов. Они стояли на том, что мужику нельзя давать волю выбирать, в какой артели работать, и уж тем более — право эту артель покидать. Дескать, это разрушит русскую деревню, разобьет общину, подорвет вековой строй. Звучало красиво, особенно для тех, кто сам в деревне не жил и землю видел разве что из окна коляски.

Я обмакнул перо и напротив этого тезиса вывел одно слово: «вера».

Раз уж они так упирают на обычаи, решил я, надо бить их самым главным обычаем. Тем, который постарше общины и покрепче любого земельного надела. В Писании сказано прямо: Господь даровал человеку свободу выбора. Не староста, не мир, не сельский сход — Бог. И если защитники русской общины так боятся, что мужик без ее присмотра начнет «чудить», то пусть спросят себя: а кто должен уберегать человека от греха? Ответ напрашивается сам собой, и он не про общину.

Батюшки. Вот кто духовные наставники, вот кому по чину наставлять и предостерегать. Приходская церковь стоит в каждом селе, священник знает своих прихожан в лицо, исповедует их, венчает, отпевает. Община следит за тем, чтобы человек вел себя прилично на людях, но от греха в сердце она не защитит. А вера — защитит. Значит, и опекать мужика должна не община с ее круговой порукой, а церковь с ее пастырями.

Про взаимопомощь я тоже написал отдельно. Нельзя валить все в одну кучу: если мужик уходит в артель на заработки, это не значит, что он рвет с родным селом и забывает своих. Напротив, уход на промысел — дело глубоко традиционное. Сколько крестьян, у кого не хватает земли или она скудная, исстари уходили на заработки, а заработанное несли домой, семье. Так и с артелями. Мужик не бежит из деревни — он идет подзаработать, чтобы вернуться. И эту традицию никто разрушать не собирается. Я ее сохраняю, а не отменяю.

На этом я перевел дух и перевернул лист. Со славянофилами выходило складно. Теперь либералы.

Эти пели с другого края, но в итоге сходились с моими первыми противниками в одном: им тоже не нравились мои артели. Только славянофилы требовали привязать мужика к общине, а либералы — отпустить его «без всяких долгов и с землей». Красивая фраза, ничего не скажешь. За ней так и виделся лозунг, под который хорошо выходить на площадь, но с которым невозможно строить государство.

Я написал два слова: «право» и «закон».

В империи существует право собственности. Оно записано, признано и освящено годами. Земля помещика принадлежит помещику. Отобрать ее, чтобы передать крестьянину, значит попрать один из законов империи. А если государство начнет так поступать, то чем оно будет отличаться от татя на дороге? Только тем, что тать грабит тайком, а тут — открыто и с высоких трибун. Для государства это не освобождение, а разбой.

С землей я разобрался быстро. А вот с долгом пришлось думать дольше. Тут вопрос был уже не столько юридический, сколько экономический и социальный.

Если отпускать крестьянина без выкупного долга, это значит разом лишить помещика дохода. Не одного какого-то злого барина из карикатур, а целого сословия, которое живет и кормится с этой земли. Помещики и без того напуганы реформой, а если еще и ударить их по кошельку, то получим не освобождение, а разорение дворянства. И кому от этого станет легче? Крестьянину? А надолго ли? Уж помещики из кожи вон вылезут, но постараются не давать крестьянину цены справедливой за его работу. А если государство крестьянина станет выгораживать, то лишится поддержки самой образованной части своего населения. Что ни говори, а сейчас абсолютное большинство должностей занимают дворяне. Науку двигают тоже в основном они. Не потому что крестьяне дураки — просто у них сейчас нет того же доступа к образованию, как у дворянского сословия. И как итог — в пику такому решению императора помещики начнут тихий саботаж, который поддержат и другие аристократы, связанные с ними родственными узами. И этот саботаж отразится в первую очередь как раз на крестьянине.

Дальше я написал то, что сам считал, может быть, самым важным. Психология.

Многие подневольные люди просто не привыкли отвечать сами за себя. Это не их вина — так их веками растили. Сначала за них решала община, потом — барин. Кто-то, получив свободу, сумеет устроить свою жизнь хорошо. Но большинство, оказавшись на воле без привычки к ней, просто не найдет себе места. Начнет перебиваться случайными заработками, понемногу опускаться и в конце концов впадет в нищету. Освободить — не значит бросить на произвол судьбы. Освободить — значит дать человеку дорогу.

И вот тут я подошел к самому главному. Государство дает не только долг, но и инструмент его погашения. Те самые артели.

Могут ли крестьяне вступать в них без долга? В теории — да. На практике — нет, потому что крестьяне консервативны и новое принимают с трудом. Только по необходимости. А долг и есть та самая необходимость. Сначала мужик пойдет в артель вынужденно, чтобы погасить выкуп. Это понятно и ему, и помещику, и государству. Но дальше сработает другой пункт — тот самый, из-за которого подняли шум славянофилы. Свободная смена артели.

Поначалу мало кто ею воспользуется. Но тот, кто почувствует в себе силы, уйдет туда, где лучше. Кто не способен и привык жить в крепости, тот ничего менять не станет — в какую артель определят, там и будет работать. И это тоже неплохо: работа у него будет, долг будет гаситься, заработок не пропадет. Зато остальные, кто решится, найдут себе лучшую долю, дадут пример соседям, и новое поколение, глядя на них, станет учиться распоряжаться свободой грамотно, к пользе государства.

Я откинулся на спинку стула и потер глаза. Перо отложил, чтобы не наставить клякс на свежем тексте.

Тут было самое сердце моего спора с обеими сторонами. Они спорили о том, сломается ли мужик, получив свободу. А я писал о том, что свобода без умения ею распоряжаться — беда. И что учить этому надо не страхом и не привязью, а делом. Когда человек на своем месте и работает не из-под палки, он и результаты показывает лучше. И доход свой увеличивает, и доход управляющего артели, и государства в целом. Всем выгодно, чтобы работник был свободен и при этом занят делом.

Оставалась третья группа — консерваторы. Эти вообще не хотели ничего менять. Реформа, по их словам, разрушит основу экономики России и вызовет потрясения. Читая их, я невольно качал головой: люди всерьез верили, что если ничего не трогать, то все само устоит.

Им я решил ответить историческим примером.

Если человек не получает свободу извне, он берет ее сам. Силой. Так было во Франции, в их Великую революцию. Тогда крови пролилось столько, что ею залило не только Париж, но и пол-Европы. И в первую очередь — кровь тех, кто не хотел давать свободу «черни». Консерваторам не мешало бы перечитать, чем кончили те, кто держался за старый порядок до последнего.

Я не пугал, я говорил прямо. Подобный сценарий возможен и для России, если не взять процесс в свои руки. И мало того: нашим мужикам еще и помогут враги со стороны. У них не получается завоевать нас в открытом бою — победить русскую армию на поле боя крайне трудно. А вот расшатать страну изнутри, подкинуть искру в уже тлеющее недовольство — это они умеют. И только если мы сами наделаем ошибок, у них что-то получится. Значит, наша задача — не дать им повода. Успеть решить крестьянский вопрос по-своему, не дожидаясь, пока его решат за нас и против нас.

Я дописал последний тезис, отодвинул листы и долго сидел, глядя на исписанные страницы. За окном уже давно встало солнце. День обещал быть солнечным. Даже погулять можно было бы. Но прежде все же стоит закончить работу.

Я собрал бумаги в папку и кликнул Тихона, чтобы запрягал лошадей. Через полчаса я вновь ехал на встречу с Юрием Федоровичем.

Петербург. Зимний дворец

Елена Павловна явилась к императору к назначенному часу. Ее провели в кабинет государя без промедления — Александр Николаевич уже ждал, стоя у окна, и при ее появлении обернулся.

— Прошу, — он указал на кресло.

Княгиня села, поправила пышную юбку, дождалась, пока государь опустится напротив. Он не выглядел рассерженным, но был серьезен, и эта серьезность сказала ей больше любых слов: разговор предстоит не о пустяках.

Александр II начал без долгих предисловий.

— Я хотел спросить вас о Винокурове. Вы доверили юноше столь ответственное дело — работу над крестьянской реформой. Скажите, вам его кто-то посоветовал?

— Никто, — ответила Елена Павловна спокойно. — Роман Сергеевич сам обратил на себя внимание. Заинтересовал своим видением будущего, своими мыслями. Я увидела в нем человека, который смотрит дальше нынешнего дня.

Император выслушал ее, не перебивая, потом переплел пальцы.

— А известно ли вам, что Винокуров состоит в тесных отношениях с персами? В его родовом поместье живет перс, для которого даже переводчика прислали. И есть еще один — аристократ, которого подозревают в следовании учению бабизма. С ним ваш протеже сблизился, рисовал ему картины, тот называл Винокурова лучшим другом.

Елена Павловна не сразу нашлась, что ответить. Она умела владеть лицом, но император, внимательно за ней наблюдавший, заметил легкую тень, пробежавшую по ее чертам. Новость и вправду оказалась для нее неожиданной.

Он не дал ей времени, перейдя в наступление.

— Уверены ли вы, что Роман высказывает собственные мысли, а не является проводником чужой воли?

Вот тут княгиня подняла голову, и в ее голосе зазвучала прежняя твердость.

— В этом я уверена вполне. В разговоре о реформе он не теряется, спорит, приводит доводы, которых нет ни в одной присланной бумаге. Он выдает новые идеи, и я видела, как они рождаются — прямо при мне, в беседе. Маловероятно, что человек, читающий с чужих слов, так свободно выдавал бы новые идеи, которые рождаются в процессе разговора.

Александр II помолчал, переваривая ее ответ.

— Пусть так. Но его реформа уже вызвала острую реакцию в обществе. Справа и слева, — он сделал паузу, — и никто ее не стремится поддержать. Это грозит расколом, а раскол нам сейчас опаснее всего.

Елена Павловна чуть наклонила голову.

— Ваше величество, полностью довольных не будет ни к одному варианту реформы. Ни к версии Романа, ни к тем, что предлагались ранее. Такова природа этого дела: оно задевает слишком многих. А потому не надо искать одобрения всех — надо просто объяснить критикам, почему они не правы. Спокойно и по существу.

Она сделала короткую паузу и добавила:

— Чем сейчас юноша и занимается. Черновик реформы он уже завершил.

Император поднял на нее глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление.

— Завершил? — переспросил он. — Столь скоро? Я полагал, работа займет у него куда больше времени и он попросит себе отсрочку.

— Роман Сергеевич умеет удивлять, — не без доли удовлетворения заметила княгиня. — Он сделал дело раньше срока и теперь готовит ответы на критику.

Александр II поднялся и прошелся по кабинету. Елена Павловна молчала, ожидая его слова.

— Хорошо, — произнес он наконец, остановившись у стола. — Завтра явитесь ко мне вместе с ним. Хочу лично посмотреть, как он развернул свои идеи в конкретные действия. И что готов ответить на критику.

Княгиня поднялась.

— Как прикажете.

— И велите ему подготовиться как следует, — добавил император, глядя на нее с прежней серьезностью. — Я хочу слышать не юношу, который ищет моей похвалы, а человека, который знает, зачем пришел.

Елена Павловна поклонилась.

— Он будет готов.

В Михайловский дворец Елена Павловна вернулась в скверном расположении духа. Ей хватило одного взгляда на прислугу, чтобы та поспешила скрыться в коридорах, не задавая лишних вопросов. Княгиня прошла к себе, сбросила накидку и застыла у окна, глядя на заснеженный сад, но не видя его.

Она думала, что в последнем разговоре Роман все понял. Что он наконец поведал ей все свои тайны, покаялся в знакомстве с Достоевским, и на этом дело закрыто. А выходило иначе. Император одним небрежным вопросом открыл ей то, о чем юноша умолчал.

Значит, жандармы действительно следили за ним. Это ему не показалось, и его догадка была верной. Вот только причина оказалась не в Достоевском, на которого указал Роман, а куда серьезнее. Персы. Бабизм. Аристократ, называющий Винокурова своим лучшим другом. Женщина сжала тонкие пальцы в кулак.

Она все поняла. Юноша не мог не осознавать истинной причины интереса третьего отделения. И оттого выдал ей «безопасный» вариант — писателя с сомнительным прошлым. Удобно, почти правдоподобно, а главное — ничего не объясняет. Он снова ушел от откровенности. Снова оставил ее в неведении, заставив выглядеть перед государем хуже, чем следовало.

— Как он мог⁈ — вырвалось у нее в пустоту комнаты.

Внутри бурлило негодование. Не столько из-за самих персидских связей — мало ли с кем сводит дорога молодого человека — сколько из-за того, что он посмел решать за нее, какую правду ей знать. В который раз! Она ввела его в свой салон, поручилась за него перед императором, вытащила из немилости. А он в ответ на доверие подсунул ей полуправду.

Елена Павловна дернула за шнурок звонка. Явившийся слуга послушно вытянулся у двери.

— Вызвать ко мне Винокурова, — приказала она сухо. — Немедленно.

Лакей замешкался на долю секунды.

— Ваше императорское высочество, Роман Сергеевич уже здесь, во дворце. Изволит беседовать с Юрием Федоровичем.

Княгиня медленно повернулась к нему.

— Тогда приведи обоих, — сказала она ледяным тоном. — И Винокурова, и Самарина. Сейчас же.

Самарин сидел за столом, склонившись над моей рукописью. Я вошел, поздоровался и положил рядом с бумагами несколько листов со своими тезисами. Юрий Федорович поднял на меня взгляд, кивнул на кресло и снова уткнулся в текст. Он дочитывал главу, водя по строкам кончиком карандаша, иногда останавливаясь и что-то помечая на полях.

Я молчал, не мешая. Смотрел на его лицо: хмурился он, но не так, как хмурятся, когда видят чужую глупость. Скорее как человек, который прикидывает, где еще можно докопаться до слабого места.

Наконец он откинулся в кресле и устало посмотрел на меня.

— В целом, Роман Сергеевич, работа цельная. Я доволен тем, что вижу. Остальное покажет практика — насколько жизнеспособным окажется ваш проект в деле.

Я кивнул. От Самарина это была высокая похвала, других он не раздавал.

— Я принес контр-тезисы, — сказал я и кивнул на свои листы. — По журнальным нападкам. Взглянете?

— Любопытно, — Юрий Федорович придвинул листы к себе и принялся читать, сразу уйдя в текст с головой.

Я сидел, наблюдая за ним. Первую страницу он прочитал быстро, вторую — медленнее, на третьей задержался, пошевелил губами, будто пробуя на вкус мою мысль про свободу выбора из Писания. Потом вернулся на страницу назад, что-то сравнил.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел слуга. Самарин поднял голову с неудовольствием человека, которого оторвали от дела.

— Ваше высокоблагородие, Роман Сергеевич, — проговорил слуга, посмотрев на нас по очереди, — ее высочество великая княгиня изволит ждать вас у себя. Немедленно.

Самарин бросил на меня короткий взгляд. Я — на него. По спине пробежал холодок, тот самый, какой бывает, когда понимаешь: случилось что-то, о чем ты пока не знаешь, но заранее чувствуешь произошедшие проблемы.

— Хорошо, — сказал Юрий Федорович, поднимаясь. — Идемте, Роман Сергеевич.

Я собрал свои листы, сунул в папку и вышел за ним. Шли молча. Коридор Михайловского дворца показался мне длиннее обычного, шаги отдавались от мрамора как-то гулко и зло.

Что могло понадобиться Елене Павловне так срочно? Я перебирал в уме: реформа готова, тезисы на руках, с Достоевским я встречи прекратил, как она и велела. Что еще?

Мы вошли. Великая княгиня стояла посреди комнаты, выпрямившись, как перед строем. Лицо ее было белым от сдерживаемой ярости. Она не предложила сесть.

Едва за нами закрылась дверь, она заговорила. Голос звенел, и в нем было то, чего я от нее еще не слышал — не холод, не обида, а настоящее бешенство.

— Вы снова солгали мне! — с этого она начала, глядя мне прямо в глаза. — В последний раз, здесь, в этом самом кабинете, вы уверяли, что причиной слежки стал Достоевский. Удобно! Красиво! Почти правдоподобно! А на деле — вы прекрасно знали, что все куда серьезнее.

От удивления и непонимания, я открыл рот, чтобы спросить — что она имеет в виду, но женщина взмахнула рукой, не дав мне вставить ни слова.

— Молчите! Персы, Роман Сергеевич! Бабиды! Аристократ, который величает вас своим лучшим другом! Вот что интересует третье отделение, а вовсе не ваши литературные знакомства! И вы это знали. Не могли не знать. И все равно подсунули мне версию поудобнее, чтобы я перед государем выглядела дурой, которая не знает собственного протеже!

Она говорила, не останавливаясь, и каждое слово хлестало наотмашь. Самарин стоял рядом, мрачный, и молчал.

— Я ввела вас в свой салон! — продолжала Елена Павловна. — Я поручилась за вас, вытащила из немилости, в которую вы сами впали из-за своей скрытности, дала вам дело, за которое другие отдали бы жизнь. И надеялась хоть на каплю благодарности! А вы отплатили мне полуправдой!

Она наконец перевела дух, но я видел: она еще не закончила.

— С меня довольно, — сказала княгиня уже тише, но оттого страшнее. — Больше вы можете не рассчитывать на мое покровительство. С таким отношением — нет. Я полностью разочарована в вас, Роман Сергеевич.

Она сделала шаг ко мне.

— Завтра перед императором вы будете защищать свой проект сами. Один. Если оступитесь — я вас поддерживать не стану.

Повисла тишина. Я стоял, полностью растерянный и ошарашенный, и смотрел на нее, пытаясь найти слова. Но она не ждала моих оправданий — она уже все решила.

— Можете идти, — бросила Елена Павловна, отвернувшись к окну.

Самарин тронул меня за локоть. Словно пребывая в мутной толще воды, я развернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

13 — 14 января 1860 года

Петербург. Михайловский дворец

Мы вышли из кабинета, и дверь за спиной закрылась с мягким, вкрадчивым щелчком. У меня создалось ощущение, что за мной заперли комнату, в которую больше не ждут моего возвращения. Самарин молчал, я тоже не находил слов. В ушах еще звенел голос Елены Павловны, и я шел по коридору, глядя под ноги, будто пол подо мной мог провалиться.

Как до такого дошло?

Я перебирал все по порядку, как перебирают рассыпавшиеся листы. Фаррух. Связь с ним стала для меня тем самым роковым набатом, поминающим мои хорошие отношения с Великой княгиней. Но я, при всем желании, не мог рассказать о нем Елене Павловне — не потому, что боялся, а потому, что это казалось мне делом совсем другого порядка.

Фаррух сам просил меня свести его с кем-нибудь из купцов или аристократов, кто не имел бы прямого отношения к официальной власти. Речь шла о железной дороге. Затея выходила долгая, на годы, но простая по сути: сначала дорога приносит пользу и России, и Персии, торговля идет бойчее, люди видят выгоду. А потом, на этой выгоде, как на готовом основании, можно было бы показать: последователи бабизма — не враги империи, они не собираются свергать шаха силой. Фаррух не из тех, из старых, радикальных, что видят только кровь и бунт. Он другое поколение, другая порода. Такое у меня сложилось впечатление при общении с ним.

Вот только руки у меня не дошли до воплощения этого плана в жизнь. Я весь ушел в реформу: черновик, замечания Самарина, тезисы, диспут, опять черновик. Дни сливались в один сплошной поток, будто я на бешеных скачках, и на персидские дела не оставалось ни часа. Я откладывал их на потом, на «когда закончу», и это «потом» так и не наступило.

Единственное, за что я корил себя по-настоящему — слежка. Надо было сообразить сразу: раз жандармы сели мне на хвост, они не ограничатся Петербургом. Пошлют запрос в Царицын. А там местный жандарм был в курсе моих отношений с бабидами. Но он не видел в них ничего дурного, я это отчетливо помнил. Не доносил, не косил взглядом, не делал намеков. Вот я и выбросил этот вариант из головы. Решил: раз там спокойно, значит, и слежка пришла не оттуда. И ошибся.

Неужели в Царицыне что-то поменялось? Кто-то новый встал на место прежнего? Или прежний вдруг передумал?

Теперь это уже не важно. Важно другое: Елена Павловна не желает слушать никаких оправданий. Она все решила за один присест и оставила меня одного.

Я поймал себя на том, что стиснул кулаки, и разжал пальцы. Злиться на нее нет смысла. Она в своем праве: я снова умолчал, и правду она узнала не от меня. Это моя вина, и глупо теперь искать виноватых в Царицыне.

Самарин что-то сказал — кажется, про завтрашний день — но я кивнул невпопад. В голове уже крутились другие ее слова: про императора. Завтра. Отчет. Один.

И тут сквозь вязкую тяжесть прорезалась мысль, ясная и холодная, как зимний воздух с Невы.

Раз Елена Павловна узнала о бабидах от государя, значит, и он может задать мне тот же вопрос. Скорее всего, задаст. Значит, шанс оправдаться у меня все-таки есть. Не перед княгиней — туда дорога пока закрыта, а перед тем, кто выше. Перед тем, кто будет слушать завтра.

Отвечать надо четко и по существу. Без дрожи, без длинных предисловий, без попытки увести разговор в сторону. Такое могут посчитать моим косвенным признанием вины, чего я за собой не ощущал.

Фаррух сказал мне однажды: император в курсе «сделки» между умеренными бабидами и русскими. В курсе — но официально как бы ни о чем не знает. Вот эту тонкую грань и надо прояснить. И желательно без посторонних. Государь не признается, что дал неофициальное добро на этот контакт, если рядом будет кто-то еще — свита, чиновник, даже великая княгиня. При свидетелях он отопрется, и тогда я буду выглядеть лжецом. А наедине, может, и обмолвится, если напомнить осторожно.

Попробовать стоит. Если выйдет приватно — хорошо. Если нет — что ж, тогда буду смотреть за его лицом, за тем, как он слушает, куда отводит взгляд, на каком слове задерживается. Реакция скажет больше любых признаний.

И еще одно. Мне и раньше, еще в Царицыне, приходила мысль, что кто-то за спиной государя может проворачивать свои делишки. Использовать персидские связи в свою пользу, а виноватым при случае выставить меня. Тогда я отмахнулся от этой мысли, как от мухи: такое мне казалось невозможным — уж слишком я малой «сошкой» тогда был. Но теперь, покрутившись в столице, наглядевшись на интриги, доносы и шепоты, я уже не считал такой вариант невероятным. Напротив, он становился едва ли не самым правдоподобным.

Дома я снял шинель, повесил ее, не глядя, и прошел в зал. Настя и Александра поднялись навстречу — у обеих на лицах стоял один и тот же вопрос.

— Завтра у меня встреча с государем, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно поработать. Прошу вас до вечера меня не беспокоить.

Они переглянулись, но спорить не стали. Я дождался, пока дверь за ними закроется, сел за стол, разложил перед собой чистый лист и обмакнул перо.

За мной пришли к десяти часам — немыслимо рано по меркам высшей аристократии. Правда я к этому часу успел и позавтракать, и свою привычную зарядку сделать, и даже немножко заволноваться от предстоящей встречи. И был рад, что мне не пришлось ждать до полудня или дольше — тогда бы мог накрутить себя сильнее прежнего.

Пришли двое в статском, оба подтянутые, с выправкой военных, хотя мундиров на них не было. Старший — сухой, с залысиной и ледяными глазами — коротко поклонился и назвался. Фамилию я не запомнил, да она и не имела сейчас значения для меня.

— Роман Сергеевич, велено сопроводить вас в Зимний дворец.

Я вышел к ним уже одетый. Шинель застегивал долго, нарочно не спеша, чтобы унять дрожь в пальцах. Настя выглянула из дверей, но я едва взглянул на нее и качнул головой: не провожай. Она поняла и отступила вглубь квартиры.

У подъезда ждала карета. Обычная, без гербов, но с кучером в ливрее, по которой опытный глаз сразу опознал бы придворную принадлежность. Я сел, дверца захлопнулась, и мы тронулись.

Ехали молча. Сопровождающие сидели напротив, не глядя на меня, как сидят конвойные при арестанте, который пока еще не арестант. За окном проплывал заснеженный Петербург: фонари еще горели, но уже блекло, уступая серому зимнему свету. На Неве дымились проруби. У дворца, когда мы подъехали, стояли караульные, и вид их привел меня в странное спокойствие. Все. Дальше — только идти до конца.

Меня провели анфиладами, мимо гвардейцев, лакеев и зеркал, в которых я мельком ловил собственное бледное лицо. Потом двери отворились, и я вошел в кабинет.

Император сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка — я сразу узнал ее по кожаным уголкам: мой черновик реформы, тот самый, что я отдал Самарину. Александр Николаевич читал, водя пальцем по строке, и не поднял головы, когда меня ввели. Я остановился на указанном месте и замер.

В стороне, у окна, в кресле сидела Елена Павловна. Лицо ее было непроницаемо, как алебастровая маска. Ни тени вчерашнего бешенства, ни намека на участие — ничего. Она лишь равнодушно скользнула по мне взглядом и отвернулась к окну, будто там есть что-то более интересное, чем в этой комнате. И я понял: она сдержит слово. Свое вчерашнее обещание. Если мой доклад не понравится государю, она не шевельнет и пальцем, чтобы меня защитить.

От этого понимания внутри все сжалось, но вместе с тем стало и легче. Значит, рассчитывать не на кого. Только на себя.

Император дочитал страницу, закрыл папку, откинулся в кресле и наконец поднял на меня глаза. Взгляд у него был тяжелый, изучающий, как у человека, который привык видеть насквозь, но не спешит с выводами.

— Я ознакомился с вашей работой, Роман Сергеевич, — произнес он. — Поговорим о ней. Но прежде… — он помолчал, — я хочу услышать о другом. О ваших отношениях с персами.

Я почувствовал, как в комнате будто понизилась температура. Государь говорил ровно, без угрозы, но именно от этой ровности веяло опасностью.

— Почему вы вообще утаили сей факт? — спросил он.

Я невольно покосился на Елену Павловну. Она сидела все так же прямо, не глядя на меня. Государь перехватил мой взгляд и чуть наклонил голову.

— Отвечайте при ней, — сказал он. — Скрывать вам больше нечего.

Я перевел дыхание. Значит, спросить приватно ни о чем не выйдет. Руки были опущены и свободно свисали вдоль боков, голос, когда я заговорил, тоже не дрогнул.

— Начну с самого начала, ваше императорское величество. Я познакомился с этим персом, когда он искал художника, чтобы написать портрет его жены в каджарском стиле. Сами понимаете, в Персии он официально не в чести, да и у нас мало бы кто решился, чтобы его супругу рисовали с обнаженной грудью. Он просил не разглашать ни его имени, ни цели визита. Но перед своим государем у меня тайн нет, — я позволил себе короткую паузу, — поэтому я расскажу все, как было.

Император слушал, не перебивая, и я продолжил.

— Как вы понимаете — сам стиль такой работы не подразумевает широкой огласки, — на этих словах государь машинально кивнул, соглашаясь с моими словами. И ободренный этим, я продолжил. — Потому его просьба не показалась мне странной. Работа ему понравилась. Позже он привез ко мне своих друзей с женами — им тоже понадобились такие портреты. Тогда же, ваше величество, у меня возникла одна мысль. Я задумал устроить массажный салон, где люди могли бы получать квалифицированный лечебный массаж. В Персии это искусство развито много больше, чем у нас. Поэтому в счет оплаты за работу я попросил прислать мне мастера по массажу. Он исполнил просьбу. Сейчас этот перс обучает моих крепостных лечебному делу, а в Дубовке идет строительство массажного салона.

Александр Николаевич подался вперед, опершись локтем о подлокотник.

— Знали ли вы, что этот перс — участник движения бабизма?

— Знал, — ответил я прямо. — Он сам признался мне в этом, когда позвал своих друзей.

Император не дал мне и мгновения передышки.

— Тогда ответьте: почему вы поддерживаете это движение? Вы желаете, чтобы нечто подобное появилось и в России?

Вот он, тот рубеж. Я почувствовал его остро, как чувствуют край обрыва под ногой. От моего ответа зависело, продолжится ли разговор — или все оборвется прямо здесь. И не только разговор. Я понимал: одно неверное слово, и за дверями этого кабинета меня будут ждать уже не сопровождающие, а конвой.

Врать я не хотел. Да и не смог бы — государь смотрел так, что ложь застряла бы в горле. Я ответил честно.

— Некоторые идеи, заложенные в учении Бабы, мне действительно нравятся. В частности — свобода для всех людей. Именно потому я и взялся за поручение ее высочества, — я коротко глянул на Елену Павловну, но она не шелохнулась, — разработать свой вариант освобождения крестьян. Но я не поддерживаю насильственную смену власти. И я никогда не стал бы продолжать сотрудничество с персом, если бы знал, что он замышляет свергнуть власть в своей стране вооруженным путем.

Император молчал. Я выдержал его взгляд и заговорил дальше, решив выложить все «карты».

— Фаррух, так зовут этого перса, рассказал мне, что влияние Британии при дворе шаха растет. И что к главе их учения обратился посланник России с предложением: создать между сторонниками бабизма и русскими представителями общее дело, выгодное и России, и Персии. В качестве такого дела Фаррух предложил прокладку железной дороги от Решта до Тегерана. Главное условие — в проекте не должны быть задействованы сторонники шаха. Так участники бабизма хотят показать России, что в их рядах достаточно влиятельных и богатых людей. И что Россия сможет опереться на них во внешней политике, если дружба с шахом пошатнется из-за попыток британцев вбить клин между Персией и Россией. Что, по его словам, происходит уже сейчас.

Я перевел дух.

— Ко мне Фаррух обратился, потому что знал: я не вхож в официальные структуры власти. Значит, сведения не дойдут до шаха и его сторонников. Для него это было крайне важно. И о том же он просил меня, потому я и не говорил никому о нашей связи уже здесь, в Петербурге. Как я вижу — тайны здесь недолго таковыми являются, даже если просто молчишь о чем-то.

Император слушал все так же внимательно, но я заметил, как на слове «посланник» его бровь едва заметно дрогнула.

— Фаррух убеждал меня, — продолжил я, — что вашему величеству известно об этом контакте между российским посланником и главой бабидов. Но, с его слов, официально вы станете от этого открещиваться, чтобы не испортить отношения с шахом.

Вот тут Александр Николаевич поднял голову, и я впервые увидел в его лице неподдельное изумление.

— Я?.. — переспросил он. — Я об этом ничего не слышал.

Он произнес это тихо, почти шепотом, и этот тон дал мне четко понять: государь говорит правду. Он действительно не знал.

И вот тут мое спокойствие дало трещину.

Выходит, меня обманули. Вопрос был лишь в том, кто именно: сам Фаррух — или те, кто дал ему такое поручение. Я помнил свою встречу с персом, его спокойные глаза, его уверенность. Нет, Фаррух не лгал мне. Или, по крайней мере, сам верил в то, что говорил. Выходило, что и его могли обмануть, подсунув ему ложь за чистую монету, чтобы он передал ее дальше.

— Почему вы поверили словам этого перса? — спустя пару секунд спросил император.

Несмотря на возникшее смятение, я ответил без колебаний:

— Они звучали логично, ваше величество. И главное — его предложение не вредило России, а для меня это было самое важное.

Государь помолчал, глядя на меня, потом медленно кивнул и придвинул папку с реформой к себе поближе.

— Хорошо. К этому мы еще вернемся. А теперь, — он раскрыл папку снова, — поговорим о вашей работе.

* * *

Петербург. Зимний дворец

Александр Николаевич поерзал в кресле, принимая более удобную позу, и перевернул очередную страницу. Папка, принесенная накануне, лежала перед ним раскрытой, и государь уже третий раз возвращался к одним и тем же местам — не потому, что не понимал написанного, а потому, что хотел уловить за строками самого автора.

Проект был цельным. Этого у него не отнять. Роман Винокуров не писал в угоду одной стороне — ни помещикам, ни крестьянам, ни чиновникам. Он выстраивал здание, в котором каждому сословию отводилось место, но с каждого и спрашивалось. Дворянин лишался прежней безграничной власти над людьми, но сохранял землю и доход. Крестьянин получал свободу, но вместе с ней и долг, и обязанность научиться свободой пользоваться. Купец, промышленник, священник, артельщик — всех этот документ так или иначе задевал, всем что-то давал и у всех что-то отнимал.

Император медленно провел ладонью по исписанным листам. Вот оно. Вот корень всей той ярости, что поднялась в журналах со всех сторон. Люди не любят меняться. А тут меняться пришлось бы всем, и каждому — в том, что ему дороже всего. Крестьянину — расстаться с привычкой жить общинным укладом. Помещику — с властью, которая казалась незыблемой. И даже тем, кто стоял в стороне от реформы — купцам, чиновникам, столичным сановникам — всем пришлось бы перестраивать привычный уклад, потому что менялась сама экономическая модель государства.

Александр Николаевич поднял глаза к окну, за которым медленно падал снег. Проект Винокурова, если принять его всерьез, означал фундаментальный сдвиг. Не поправку к старому порядку, не заплатку на кафтане — настоящий разлом, после которого внутреннее устройство империи станет иным. Это пугало. Но в этом же крылся и шанс. Тот самый рывок вперед, о котором мужчина размышлял все чаще: социальный, экономический, технологический. Если выйдет — Россия встанет на новую ступень. Если нет — осколки соберут не скоро.

В дверь постучали и доложили о прибытии Винокурова. Государь не стал отрываться от перечитывания заинтересовавшего его момента и велел пригласить юношу.

Разговор император начал не с реформы намеренно. Сначала — персы. И не от пустого любопытства. Ему нужно было понять главное: этот проект — собственное детище юноши или за его спиной стоят иностранные руки, которые водят пером через доверчивого провинциала. От этого зависело все дальнейшее: и судьба реформы, и судьба самого Романа.

Пока молодой дворянин рассказывал о знакомстве с персом — о портрете для его жены, о друзьях иностранного подданного, о массажном салоне — Александр Николаевич слушал и мысленно сверял его слова с донесениями третьего отделения. Все сходилось. История звучала буднично и правдиво, как звучат рассказы о делах, в которых нет ничего преступного. Ни запинки, ни попытки что-то смягчить. Здесь у государя вопросов не возникло.

Но дальше пошло иначе.

Когда Роман заговорил о том, что бабиды хотят наладить сотрудничество с Россией, показать себя силой, на которую можно опереться — император почувствовал, как внутри натянулась струна. Да, проблемы в отношениях между Россией и Персией нарастали. И виной тому англичане, все плотнее входившие в окружение шаха. Однако торговля в целом между странами росла, а войной и не пахло. Что же касалось влияния на двор шаха — так всегда страны «баловались» таким. Дело привычное и житейское. Кто-то в этом преуспевает, кто-то проигрывает. Но тут юноша упомянул, что внутри Персии оппозиция желает получить помощь извне. Тоже привычное дело, если бы бабиды не замарали себя покушением на законного правителя. С такими людьми Александр Второй дел иметь не желал.

И тут юноша произнес, будто персы ссылались на негласное согласие русского государя, и Александр Николаевич не сумел удержать лицо.

Он точно знал: никакого такого согласия он не давал. Ни негласного, ни письменного. Никогда.

И вот тут у мужчины возник вопрос — тот самый, что занозой засел в мыслях. Откуда взялась эта уверенность? Выдумал ли ее сам Винокуров, готовясь к сегодняшней встрече? Или персы ввели юношу в заблуждение, подсунув ему ложь для придания веса своим словам? Или — и это было хуже всего — кто-то из подчиненных, из тех, кто стоит близко к престолу, затеял за спиной государя собственную игру?

Император прищурился. Дело пахло не просто дипломатической неловкостью. За этим мог стоять заговор — медленный, тихий, спрятанный за дымкой персидских интриг.

Но сейчас, в этом разговоре, раскручивать клубок было рано. Нужны сведения, проверки, время. Потому Александр Николаевич и отложил вопрос, пообещав к нему вернуться. Вслух — спокойно. Внутри — с холодной решимостью разобраться до конца.

Он еще раз взглянул на юношу. Тот стоял прямо, не отводил глаз, и голос его не дрогнул ни разу. Он верил в то, что говорил. Это читалось безошибочно. И пока что Роман Винокуров не дал ни одного твердого повода обвинить его в нелояльности. Фактов измены не было. Одни слова — тревожные, но слова.

Значит, оставался последний способ проверить юнца. Сама реформа.

Если проект продиктован юноше персами, если за его спиной кто-то стоит — Роман не выдержит. Чужие мысли можно заучить, но нельзя отстоять под прицелом вопросов. Там, где кончается заученное, начинаются пустота и неловкие паузы. Император умел это видеть.

Он раскрыл папку снова и поднял глаза на Винокурова.

— А теперь поговорим о вашей работе.

14 января 1860 года

Петербург. Зимний дворец

Елена Павловна сидела в кресле у окна, сложив руки на коленях, и со стороны наблюдала за разговором, не вмешиваясь в него ни словом, ни жестом. Лицо ее оставалось спокойным, почти безучастным, но это спокойствие давалось ей немалым трудом: внутри еще тлела вчерашняя обида, и она то и дело напоминала о себе, стоило Роману начать говорить.

Женщина слушала объяснения парня про персов внимательно, ловя каждую интонацию. Про портрет жены, про друзей, которым тоже понадобились полотна, про массажный салон, про мастера, присланного в счет платы — все это складывалось в стройную картину. Елена Павловна успела узнать юношу за минувшие недели и теперь почти не сомневалась: он не лжет. В том, как он говорил, не было ни уверток, ни той особенной осторожности, с какой лжецы заранее расставляют слова. Он отвечал так, как говорят о вещах привычных и обыденных, произошедших на самом деле — и неважно, насколько давно это случилось.

Но обида от этого не уходила. Пусть и не солгал, а все равно умолчал. Скрыл не из страха, а потому, что посчитал себя вправе сам решать, какую правду ей знать. И сейчас, слушая его, княгиня с горьким удовлетворением думала: вот теперь пусть выпутывается сам. Никто его подстраховывать не станет.

Именно поэтому ей было по-настоящему любопытно, как юноша поведет себя дальше — без ее покровительства, под ледяным взглядом государя, зная, что за спиной у него никого.

Она уловила и то, чего не заметил бы посторонний: реакцию Александра Николаевича. Государь слушал ровно, не перебивая, но когда Роман заговорил о негласном согласии на контакт с персами-бабидами, по лицу императора пробежала тень. На миг, не дольше. И пусть Елена Павловна не расслышала, а скорее уловила легкий шепот императора, так как сидела чуть сбоку, но он сказал ей о многом. И кроме шепота она видела, как дрогнула его бровь, как замерли пальцы, лежавшие на папке.

Великая княгиня сразу поняла: Александр Николаевич изумлен. Значит, никакого согласия он не давал. И мысль ее тотчас заработала в ином направлении. Если юноша не выдумал — а в это Елена Павловна не верила, он совершенно не умел врать — то кто-то за спиной государя налаживает контакт с персидской оппозицией, прикрываясь его именем. Кто? Она мысленно стала перебирать имена тех, кто имел доступ к подобным делам, кто ведал восточным направлением, кто мог бы свести персидского наследника учения Бабы с посланником России. Круг выходил невелик, но в нем умещалось достаточно людей, способных на собственную игру.

Вслух она ничего не сказала. Пока рано. Сначала надо дослушать до конца.

А дальше разговор свернул к реформе, и тут Елена Павловна невольно выпрямилась.

Император заговорил иначе — уже не как следователь, а как человек, который читал документ и нашел в нем то, что ему по душе. Он одобрительно заметил, что на этот раз Винокуров учел вопрос финансирования: четко прописано, откуда возьмутся деньги и в каком количестве. Княгиня и сама это отметила еще вчера, но похвала из уст государя звучала куда весомее.

Вообще, судя по всему, проект реформы Александру Николаевичу нравился. Он листал папку, задерживался на страницах, возвращался к прежним местам. Но беспокоило его другое, и он не стал этого скрывать.

— А учитывали ли вы, — спросил император, подняв глаза на Романа, — что внедрение вашей реформы может привести к расколу в обществе? И что вы готовы ответить авторам всех статей, что обрушились на вас с критикой?

Елена Павловна перевела взгляд на юношу. Вопрос был тяжелый, на нем легко сбиться, начать оправдываться, уйти в туман. Но Роман не растерялся. Она с удовлетворением отметила, как спокойно и уверенно он заговорил: ответы на критику у него были готовы, и он выкладывал их по порядку, не заглядывая в бумаги — тезис за тезисом, четко и по существу. Княгиня позволила себе едва заметный кивок. Вот так. Именно так и должен держаться человек, который самостоятельно ведет работу и уверен в ней.

Затем император задал новый вопрос — за какое время Роман смог бы подготовить реформу уже не для одной губернии, а для всей страны.

И вот тут Елена Павловна, ожидавшая быстрого и самоуверенного «как прикажете», услышала совсем иное.

— Для всей страны, ваше величество, готовить пока рано, — произнес Роман. — Я полагаю, лучше внедрить проект для начала в рамках одной Саратовской губернии.

Княгиня нахмурилась, но не от недовольства — от удивления. Она ждала от юноши размаха, а он, напротив, сам себе ставил предел. Александр Николаевич, судя по его лицу, тоже был озадачен.

— Почему вы так считаете? — спросил он.

Роман ответил не задумываясь. Причин, по его словам, было несколько, и он перечислил их по порядку.

Первая: проконтролировать правильность введения реформы в одной губернии в разы проще, чем по всей стране. Вторая: средств потребуется тоже в разы меньше, а значит, удастся внедрить все в полном объеме, не урезая. Третья: недовольство на первых порах можно сгладить тем, что если в одной губернии не выйдет, то и на всю страну проект переносить никто не станет — и тогда помещики прочих губерний займут выжидательную позицию вместо того, чтобы поднимать шум и активно противиться нововведению. Еще и присмотреться могут — насколько выгодна реформа им самим и могут найти ее привлекательной.

Роман помолчал и добавил, что заодно на практике удастся проверить, все ли учтено, выявить «узкие места», собрать статистику. А позже, если возникнет желание расширить проект, эти сведения помогут избежать тех «детских» ошибок, какие есть в любом деле. К тому же станет ясно, в чем помещики других губерний пытаются юлить и лукавить, а в чем — нет, и как раз опираться тут следует на опыт саратовской губернии. Потому-то за внедрением в Саратове в первый год надо следить особенно пристально.

Елена Павловна слушала и чувствовала, как внутри нее медленно тает вчерашняя горечь, уступая место чему-то похожему на уважение. Нет, обида не ушла совсем, но теперь рядом с ней появилось другое чувство. Этот юноша умел удивлять. И сегодня он снова это сделал.

Император выслушал Винокурова, не перебивая, помолчал и медленно кивнул. Ни «да», ни «нет» он не сказал, своего решения не открыл — но и отбрасывать предложение не стал. Принял к сведению. Для первого разговора этого было немало.

— Хорошо, — произнес наконец Александр Николаевич. — Полагаю, на сегодня достаточно.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Елена Павловна тоже встала. Роман поклонился, развернулся и пошел к двери, а она проводила его долгим взглядом, в котором смешались недавняя обида, любопытство и осторожная, еще не высказанная вслух мысль: похоже, сегодня он все-таки выстоял.

Тамбов

К городу караван добрался на четвертые сутки после выезда из Воронежа, и к тому времени в Петре Егоровиче кое-что незаметно переменилось.

Арина заметила это раньше, чем он сам, ведь именно такого результата и добивалась еще в Воронеже. Она не спускала с него глаз всю дорогу — осторожно, как глядят на человека, от которого ждут то ли спасения, то ли гибели, и потому ловила каждый взгляд, брошенный в ее сторону. В первый день после выезда из города Петр Егорович вел себя так же, как и до этого. Заботливо, покровительственно, но больше как к дочери. Проверял, хорошо ли она укрыта, не дует ли из щели, не голодна ли. Однако в его взгляде уже стали проскакивать заинтересованные нотки. Иногда он задерживался на ее лице на миг дольше, чем при взгляде на маленькую девочку-подопечную, скользил по шее глазами, по рассыпавшимся из-под платка волосам, и отводил свой взор с тем особым, едва заметным усилием, с каким отводят руку от огня.

Арина это чувствовала кожей. И решила, что нужно продолжить свое «наступление».

В дороге она стала смелее. Когда дилижанс трясло на ухабах и ее бросало на Петра Егоровича, она больше не возвращалась в прежнее положение, а наоборот — прижималась плечом к его плечу, искала его тепла и, замечая его смущение, тихо говорила:

— Простите, Петр Егорович, я все никак не согреюсь. Уж больно холодно в дороге.

Он не отвечал, только подбирался весь, но не отодвигался. И Арина, уловив эту его нерешительность, позволяла себе остаться так, как можно дольше. Ее щека почти касалась его головы, и она слышала, как ровно и глубоко он дышит, стараясь не выдать волнения.

На ночевках она тоже выбирала место поближе к нему. В крестьянских избах, где путников укладывали на лавках и на печи, Арина подгадывала так, чтобы ее тюфяк лежал рядом с его местом. Ссылалась на то, что боится темноты, что на полу дует, что одной ей неспокойно. Скородубов ворчал, но не спорил: перекладывал шинель, уступал место, устраивался так, чтобы не касаться ее, но все равно в течение ночи она перебиралась поближе к мужчине, иногда решаясь закинуть его руку на себя. И просыпались они практически в обнимку, что вызывало у офицера смущение, и в то же время — еще сильнее добавляло его интерес к Арине. Девушка это чувствовала.

Служанка Ирина, кажется, все понимала, но молчала. Она отводила глаза, делала вид, что возится с вещами, и Арина радовалась этому. Будь иначе, и ей пришлось бы серьезно с ней поговорить — чтобы не вмешивалась в ее отношения с офицером.

К Тамбову въехали к вечеру, когда за окнами дилижанса в сумерках уже проступали редкие огни из окон домов и городских фонарей. Арина откинулась спинку дивана в дилижансе, утомленная, но не сонная: напротив, внутри нее все дрожало от предвкушения. Город был больше тех деревень, где они ночевали. Здесь можно было наконец снять приличное жилье, помыться, лечь на чистую постель.

И еще здесь было то, чего она ждала с самого Воронежа: ночь под одной крышей, но уже не на лавке, а в настоящих комнатах. И можно будет продолжить свой натиск на Скородубова, углубить то, что она заронила в нем еще в Воронеже.

Петр Егорович сам занялся обустройством. Он снял меблированную квартиру — две комнаты, одну на себя, другую для Арины. Также в квартире была предусмотрена комната для слуг, где могла разместиться Ирина. Когда они поднялись по скрипучей лестнице, и Арина оглядела свое новое жилище — темные обои, кровать с горой подушек, тяжелые шторы — сердце у нее забилось часто и сильно.

Девушка распорядилась принести горячей воды, вымылась, расчесала волосы, надела чистую сорочку и долго сидела у зеркала, разглядывая свое лицо. Щеки горели, глаза блестели. Она знала, что красива, и теперь хотела, чтобы это увидел и оценил он.

За стеной было тихо. Служанку Арина отослала спать, сказав, что справится сама. И когда в доме все стихло, а за окном завыл ветер, она поднялась с кровати.

Пол был холодным, но она не надела носков — пошла так, босиком, в одной тонкой сорочке, чувствуя, как от каждого шага по телу пробегает дрожь и колышется под сорочкой ее тяжелая грудь. Дверь в комнату Петра Егоровича оказалась не заперта.

Арина остановилась на пороге. Внутри поселился страх. А вдруг он ее прогонит? Вдруг, те ростки отношений, что возникли между ними, мужчина сейчас растопчет самым решительным образом? Но внизу у Арины разгорался пожар, который не раз уже толкал ее на самые безумные поступки. И подавив накативший страх, она осторожно толкнула дверь.

В комнате у офицера было темно. Только шторы не до конца были задернуты, и из окна лился неровный лунный свет. И лишь благодаря нему Арина сумела разглядеть Петра Егоровича. Он лежал под одеялом, отвернувшись к стене. Только поверх одеяла мужчина выпростал руку. Замерев на миг, Арина прикрыла за собой дверь и шагнула к кровати. Под ее ногой скрипнула половица, от чего мужчина заворочался и повернулся. Больше ждать Арина была не в силах. Быстро преодолев оставшиеся метры, она наклонилась к полностью развернувшемуся к ней Скородубову и заткнула пытающийся вырваться у него вопрос своим поцелуем.

* * *

Петербург

Из Зимнего дворца я вышел один, без сопровождающих. Меня больше не вели — и это само по себе уже было ответом на вопрос «поверили мне или нет». Самым красноречивым из всех, что я мог получить сегодня.

Ступени, караул, скрип снега под сапогами. Все это доносилось до меня будто сквозь вату. И только когда я миновал ворота и оказался на набережной, а в лицо дыхнул ветер с Невы — я впервые за утро вдохнул без внутреннего напряжения.

На меня накатило облегчение. Настоящее, глубокое, такое, что хотелось остановиться прямо на тротуаре и постоять, глядя на лед.

Мне удалось. Я сумел доказать императору, что ничего дурного в моих помыслах не было. Что связь с Фаррухом — не измена и не заговор, а дело, в которое я вошел с одной мыслью: не навредить России. Если бы государь мне не поверил, он не отпустил бы меня так легко. Я успел понять, как здесь умеют прощаться, когда тобой недовольны — тихо, вежливо, с двумя сопровождающими до самой двери, за которой уже тебя ждет или карета полиции, или напутствие покинуть столицу в кратчайший срок.

Он поверил. Или, по крайней мере, не увидел во мне врага. А значит, еще не все потеряно. Я все еще на свободе, и реформа моя все еще существует.

Вот только одно не давало покоя: что дальше?

Послушает ли император мой совет — не гнать реформу на всю страну, а обкатать на одной губернии? Или сочтет это слабостью и сделает по-своему? А может, и вовсе решит убрать ее под сукно? Стоит ли мне дальше сидеть над бумагами, ждать новых замечаний, готовить ответы критикам — или все уже кончено и от меня останется только папка, которую могут, как отправить в дело, так и положить в стол до лучших времен?

Я не знал. И, поразмыслив, решил, что вряд ли мне кто-то скажет об этом, даже задай я вопрос напрямую. Надо просто ждать. Ждать, какое решение примет государь. Не навязываться, не лезть с вопросами, не напоминать о себе — во всяком случае, пока что.

А раз так, у меня наконец появилось время и на иные свои проекты, уже личного характера.

Но прежде чем к ним приступить, я решил сделать иное.

Через пятнадцать минут я добрался до телеграфа. Контора была недалеко, на углу, и в этот час внутри почти никого не было — только сонный чиновник за стойкой, да топившаяся печь, от которой шел сухой жар. Я вынул листок и написал коротко, без лишних слов: отцу, в поместье. Спросил, как идут дела с массажным салоном, не случилось ли чего, как здоровье домашних. В самом конце приписал, что жив и что все в порядке. Надо не забывать про родных, итак пишу им крайне редко.

Чиновник пересчитал слова, принял плату и пообещал, что к вечеру телеграмма уйдет. Я кивнул, вышел на улицу и пошел домой уже спокойнее — будто, отправив эти несколько слов, сбросил часть груза.

В квартире меня ждали.

Едва я переступил порог, как из комнаты выбежала Настя. Она была бледна и бросилась ко мне, схватила за рукав шинели, будто боялась, что я сейчас растаю.

— Ну что? — спросила она, заглядывая мне в лицо.

Сняв шинель, я повесил ее на крюк, нарочно не торопясь, и только потом обнял ее за плечи.

— Все хорошо. Доклад государю я защитил.

Она выдохнула и крепко обняла меня в ответ, уткнувшись лицом мне в плечо.

— И что теперь? — донесся ее голос сквозь ткань моей рубашки.

— Теперь — ждать, — сказал я. — Просто ждать.

Из гостиной вышла Александра. Она встала в дверях, сложив руки, и смотрела на меня тем внимательным взглядом, каким смотрят не на брата, а на человека, только что вернувшегося с поля боя.

— Государь выслушал, — повторил я уже для нее. — Я ответил на его вопросы. Пока все обошлось.

Александра кивнула — коротко, сдержанно, но я видел, как разжались ее пальцы.

— А дальше? — не удержалась она от вопроса. Видно, не расслышала, что я говорил Насте.

— Дальше нас известят. Пока наше дело — не суетиться.

Приняв мой ответ, Александра улыбнулась и поздравила меня с успехом от прошедшего разговора. Для нее сам факт, что я вернулся — уже был немалой удачей. В комнате что-то сказала Софья и Александра вернулась к дочери, оставив нас с Настей вдвоем.

— А мы еще долго задержимся в столице? — вдруг спросила любимая и посмотрела на меня. — Скоро весна. Твой день рождения и…

Она не закончила фразу, но я понял ее намек. Мой день рождения и возможность нам наконец полноценно обвенчаться и стать мужем и женой.

— Думаю, скоро это станет известно, — заверил я ее.

В столице мне тоже уже успело надоесть.

14 — 15 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Встреча с императором морально меня вымотала. Легко быть смелым, когда идешь против человека. Но совсем иное — когда стоишь против системы, и даже целой страны, которую олицетворяет собой правитель. Мне в России еще жить и покидать ее я не хочу. Потому и волновался. К тому же я патриот. Сам от себя подобного не ожидал. В прошлой жизни быть патриотом было не то чтобы чем-то плохим, но рвать жилы, зная, что большинство стоящих у власти людей смотрят на страну просто, как на «кормушку» и твои усилия используют не во благо этой самой страны, а ради собственного обогащения… казалось чем-то неправильным и вызывало внутреннее отторжение. Здесь же несмотря на то, что у власти тоже есть такие люди, однако в той же Дубовке и Царицыне дворяне, с которыми я общался, не вывозили заработанные капиталы в Европу. Может быть, в столице они так и делают, но пока лично с этим я не сталкивался, а все те, с кем мне довелось пообщаться, воспринимают Россию именно как Родину. Страну, в которой они живут, а не только зарабатывают. И это накладывало свой отпечаток.

Я все это к чему. Моя работа над реформой не казалась мне из-за такого отношения чем-то неважным, а потому хотелось, чтобы она получила возможность воплощения в жизнь. И хоронить ее, потакая своей гордыне, высказывая императору «это не ваше дело, с кем я общаюсь в свободное время» было глупо. Потому я и не стал от него ничего утаивать. Неужто пропитался местным духом «служения»? И не стоит забывать, что такие резкие слова по отношению к государю гарантированно привели бы меня на каторгу. И никто бы мне уже не помог ее избежать, потому что император — последняя и высшая инстанция. Даже мои родители бы палец о палец не ударили, чтобы попытаться меня с той каторги вызволить. Осознание этого и продиктовало такое мое желание ничего не скрывать от Александра Второго.

Но сейчас все позади. Я дома, не под конвоем, и есть надежда, что моя работа все же пробьет себе «дорогу в жизнь». Настроение было такое, что хотелось чем-то занять себя — но не бумагами, не тезисами и не спорами. Пока император решает, что делать с моей реформой, толку сидеть над ней все равно нет.

Потому я решил навестить Костовича. Давно собирался, да все не выходило: то реформа, то диспут, то слежка. А теперь самое время вернуться к своим задумкам, к тем делам, что я так долго откладывал. Инженер, поди, уже и ждать перестал.

Я уже взялся за шинель и стал прикидывать, как лучше добраться до его мастерской, когда в прихожую вышла Настя. Остановилась, посмотрела на меня и все поняла без слов.

— Ты опять куда-то? — спросила она, и в голосе ее не было упрека, но было что-то другое, отчего мне стало неловко.

— К инженеру, — ответил я. — Надо проведать Костовича.

Настя подошла ближе и положила ладонь мне на руку.

— Роман, пойдем, погуляем. Ну пожалуйста. Давно никуда не выбирались вместе. А повод есть — у тебя доклад у государя прошел, да еще успешно — ты сам сказал о том.

Я помедлил. Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее стояла не капризность, а самая обыкновенная усталость. Она ведь и правда все это время сидела дома, ждала, не находила себе места, пока я пропадал во дворцах и канцеляриях.

— И потом, — добавила она тише, — я просто устала сидеть в четырех стенах и гадать, с какими новостями ты вернешься, — подтвердила, сама того не зная, мои мысли любимая.

Я вздохнул, повесил шинель обратно и улыбнулся.

— Хорошо. Идем гулять. Костович от меня никуда не денется.

Настя просияла и тут же кинулась звать Александру с Софьей. Я и оглянуться не успел, как мы вчетвером уже спускались по лестнице и выходили на улицу.

День выдался ясный, легкий, без ветра. Снег скрипел под ногами, над крышами висело низкое бледное солнце, и воздух был таким чистым, что каждый вдох будто промывал изнутри. Мы шли не торопясь, мимо набережной, мимо лавок с заиндевевшими вывесками, и я поймал себя на том, что впервые за долгое время ни о чем не думаю — просто иду и смотрю по сторонам.

Дошли до реки. Лед был укатан, и на нем кипела детвора: кто с санками, кто просто с визгом носился по скользкому насту. Софья, едва завидев это, дернула Александру за руку и запрыгала на месте.

— Маменька, можно? Можно и мне?

Александра не сразу согласилась, но, осмотревшись и убедившись, что старшие дети катаются в стороне и малышей не зашибут, кивнула. Софья с радостным криком побежала к ребятне, а Александра осталась на берегу, не сводя с нее глаз.

Мы с Настей встали чуть поодаль. Она взяла меня под руку и прижалась щекой к плечу. От нее пахло морозом и чем-то теплым, домашним. Я смотрел на лед, на санки, на смеющихся детей — и вдруг поймал себя на неожиданной мысли.

В прошлой жизни, до всего этого, я любил иногда выбраться на каток. Встать на коньки и погонять по льду, разогнаться так, чтобы ветер засвистел в ушах. Не ради спорта даже, а ради этого ощущения — легкости, скорости, свободы.

Я усмехнулся про себя. Сейчас у меня и коньков-то нет. Да и лед на Неве — не залитый каток с бортиками, а дикий, с трещинами и торосами, где-то припорошенный снегом.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Настя.

— Да так, — я кивнул на лед. — Вспомнил, что когда-то любил кататься на коньках.

Она удивленно подняла брови.

— Ты? На коньках?

Можно было подумать, что ей незнакома эта обувь, однако я отчетливо видел, как вдалеке парочка подростков рассекает по льду на чем-то отдаленно напоминающем коньки. Нет, тут скорее Настя удивилась самому факту моего увлечения, ведь я ей никогда о таком не говорил.

— Представь себе, — я хмыкнул. — А ты умеешь?

Настя покачала головой.

— Нет. Даже не пробовала.

— Надо бы исправить, — сказал я, уже прикидывая, где в Петербурге достать хорошие коньки. — Приобретем пару, да и поучу тебя. Дело нехитрое, было бы желание.

Она поглядела на меня с сомнением, но в глазах уже зажегся тот самый огонек, какой бывает у нее перед новой затеей.

— А это больно? — спросила она вдруг.

— Нет, — я рассмеялся. — Ну, разве что если упадешь. Но я буду рядом.

Настя улыбнулась и снова прижалась ко мне. Так мы и стояли, пока Софья, раскрасневшаяся и счастливая, не накаталась вдоволь и не вернулась к матери. Пора было идти домой.

Возвращались в сумерках, когда в окнах начал зажигаться свет. Настя шла рядом, держа меня под руку, и время от времени оглядывалась на заснеженную реку, где уже стихал детский гомон. Я видел, что она довольна, и от этого мне самому становилось легко.

Пожалуй, прогулка вышла правильнее любых визитов к инженерам. Все остальное подождет. А Костович — тем более.

* * *

Тамбов

Утром Петр Егорович проснулся раньше обычного — сказалась многолетняя флотская привычка вставать ни свет ни заря, во сколько бы не заснул накануне. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как рядом тихо дышит Арина.

Она спала, прижавшись к нему всем телом, голая, разгоряченная, уткнувшись лицом ему в плечо. Одна ее рука лежала у него на груди, нога переплелась с его ногой. Волосы разметались по подушке. И Петр Егорович не шевелился, боясь разбудить ее, а сам думал, думал и думал.

Как до этого дошло?

Вчера, когда за окнами уже стояла глухая ночь, Арина явилась к нему в одной тонкой сорочке. Он помнил этот миг, как сейчас: тихо скрипнула половица в комнате, он оборачивается и видит фигуру девушки, и прежде чем он успел хоть что-то сказать, она метнулась к кровати и впилась в него поцелуем. Губы у нее были горячие, жадные, и от неожиданности он на мгновение растерялся, как мальчишка.

Но потом взял себя в руки. Отстранил ее, усадил рядом, заговорил. Старался говорить твердо, по-отечески. Напомнил, что он ее сопровождающий, что обещал отцу довезти ее до столицы в целости. Как ему смотреть в глаза Борису Романовичу, если между ними что-то случится?

Он говорил, а она молчала, опустив голову. А потом вдруг заплакала. Тихо, горько, вздрагивая плечами. И сквозь слезы забормотала, что жить без него не может, что он один у нее, что если он сейчас ее прогонит — она руки на себя наложит, ей все равно больше не для чего будет жить. Ведь она влюбилась в него и все мысли теперь только о нем.

Вот этих слов Петр Егорович испугался сильнее всего. Не того, что она сделает с собой, хотя и этого испугался, а того, что она говорила это с таким отчаянием, что не поверить было нельзя. Он попытался еще раз возразить, но она снова потянулась к нему, и он сдался.

Дальше все смешалось.

Арина оказалась горячей. Даже слишком. Не той робкой барышней, какой он видел ее в дороге, а женщиной, знавшей, чего хочет. И опытной — это Петр Егорович понял по тому, как умело и без стеснения она прижималась к нему, как находила его губы, как двигалась. Она была ненасытной, все не хотела заканчивать, тянула и тянула, а ее стоны звенели так, что он всерьез боялся, как бы они не разбудили весь дом. Он и шикал на нее, и прикрывал ей рот ладонью, но она только мотала головой и стонала громче.

Через пару часов она наконец выдохлась. Петр Егорович, честно сказать, был этому рад: такой марафон он в свои годы осилил уже с трудом, на одной воле да на мужской гордости. Стоило ей угомониться, как сон сморил обоих разом — выжатых, обессиленных, сплетенных в один узел.

И вот теперь он лежал и смотрел в потолок, а внутри был сплошной раздрай.

Как быть? Он человек честный, старых правил. Это не с вдовушкой ночь скоротать, когда оба понимают, что утром они разойдутся как в море корабли и никакого продолжения не будет. Тут иное. Молодая девица пришла к нему с чувствами, и раз уж он позволил себе на них ответить, раз уж так все случилось, то надобно жениться. И тут, по зрелом размышлении, все складывалось: Арина разведена, он вдовец, их положения позволяют заключить брак. Никто не посмотрит косо — по крайней мере, с точки зрения закона и приличий.

Но вот что скажет Борис Романович, ее отец? Как примет эту новость? Он доверил ему дочь, а вышло такое. И что ответят его собственные дочери — Анна и Анастасия? Петр Егорович поморщился, представив их лица. Арина почти их ровесница. Да, разница в возрасте мало кого смущает, бывают браки и с большим разрывом по годам. Но все равно для них Арина будет скорее подругой, чем мачехой. Как к старшей отнестись они к ней не смогут при всем желании. Если вообще примут факт, что их отец решил жениться.

В одном только Петр Егорович не сомневался: сама Арина согласна. Иначе бы вчера не пришла, не плакала, не грозилась наложить на себя руки, не признавалась в любви. Такое не придумывают ради забавы.

Он еще раз вздохнул и скосил глаза на спящую девушку.

И в этот самый миг Арина проснулась.

Она потянулась — медленно, по-кошачьи, выгибая спину, так что мужчине стала видна ее крупная грудь с большими ореолами сосков. И, даже не дав ему рта раскрыть, тут же прижалась всем телом, обвила руками, поцеловала в щеку и прошептала:

— Как же я рада, Петр Егорович. Теперь вы — весь мой.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я все-таки собрался к Костовичу. Вчерашняя прогулка вышла правильной, надо выбираться из дома не только по делам, но и просто для отдыха. Однако затягивать с работой дальше было нельзя: пока государь решает судьбу реформы, я вполне могу заняться тем, что не требует ничьих разрешений.

Мастерская Костовича встретила меня привычным запахом масла, металла и каленого железа. Сам Виталий Степанович был на месте — встретил меня у верстака, вытирая руки ветошью, и глаза у него блестели тем особенным, счастливым блеском, какой бывает у человека, у которого все получилось.

Двигатель был готов.

Он стоял в углу, с подведенными трубами и закрепленный какими-то кронштейнами, и ровно, низко гудел, работая. Я подошел ближе, разглядывая, как дрожит корпус, как ходит поршень, как выбивается из-под клапана выхлопной газ, воняя на всю мастерскую. Машина жила.

— Испытываем на отказ, — пояснил Костович, кивнув на нее. — Смотрим, сколько проработает без остановки, сколько сил из нее выжмем, сколько топлива потребляет. Все записываю, вот, — он махнул рукой в сторону стола, где лежала раскрытая тетрадь, сплошь исписанная мелкими, торопливыми строчками.

Я взял тетрадь, полистал. Цифры, пометки, временные засечки. Инженер и правда подошел к делу скрупулезно.

— И как? — спросил я.

— Пока держится, — ответил он. — Греется, но в пределах. Взорваться не должен. Пока непонятно, насколько велик расход топлива для такой машины и можно ли его уменьшить, но для первого образца это терпимо. В целом уже можно готовить бумаги для оформления привилегии.

Я кивнул, возвращая ему тетрадь.

— Хорошо. Оформлением я займусь. Это моя забота. А вы, Виталий Степанович, подумайте вот о чем: где этот двигатель можно применить уже сейчас. Не через год, не в теории, а прямо теперь, чтобы от него был толк.

Он задумался, потирая подбородок.

— Да, я помню, мы говорили об этом, — кивнул он. — И мое мнение не изменилось. Но я подготовлю письменно свои предложения, — пообещал он.

— Благодарю. И еще, — добавил я, — потихоньку начинайте работать над самобеглой коляской. Не торопитесь, не хватайтесь за все разом. Сначала прикиньте, как поставить двигатель на колесный ход, чтобы он не развалился на первой же кочке.

Костович посмотрел на меня и вздохнул.

— Я помню о вашем желании, — начал он. — Но повторюсь — для подобной коляски одного двигателя мало. Там целый комплекс механизмов необходимо продумать. Не стоит ждать здесь быстрого результата.

— Я это понимаю, но вы только представьте перспективы! Ведь такая коляска позволит ездить быстрее и дольше, чем на конном экипаже. И в обслуживании она должна быть проще. Не нужно следить за ней, когда не надо никуда ехать. Стоит себе в сарае и есть не просит. Уверен, у вас все получится, — заявил я. — Главное — не сдаваться на полпути.

Мы еще немного поговорили о деталях: о топливе, о надежности соединений, о том, где лучше заказать крепления. Я тут же сделал эскиз самобеглой коляски, как я ее вижу. Сам я не то что механиком, даже водителем не был, но уж общий принцип конструкции автомобиля, как мне кажется, знает любой человек будущего. Двигатель — только начало. К нему нужен бак, передаточный вал на колесную пару, рулевое колесо, тормозная система — и это только то, что приходит на ум в первую минуту. Я уж не говорю про коробку передач, до нее еще далеко. Нам хотя бы сделать прототип, что сможет двигаться. Ну, может некий рычаг переключения вращения оси создать — чтобы и назад коляска могла ехать.

Потом я простился и пошел домой, оставив инженера в приподнятом расположении духа и с горой предстоящей работы. А мне нужно было найти контакты местных стряпчих, чтобы начать оформление привилегии.

Дома меня встретила Настя. Едва я снял шинель, она сунула мне в руки конверт.

— Тебе письмо. Принесли, пока тебя не было.

Я взял конверт, повертел. Бумага была плотная, дорогая, на сгибе темнела сургучная печать. По одному ее виду я уже догадался, что послание не простое. Неужели император уже принял решение?

Но нет, я ошибся. Когда вскрыл, развернул лист и прочитал первые строки, то даже небольшое разочарование накатило.

Писал же мне цесаревич Николай. Он, как оказалось, прознал от отца, что с реформой я уже закончил, и теперь напоминал мне о моем обещании. О том самом концерте, исполнение которого он выбил из меня еще тогда, в Михайловском дворце, и который так и отложился на неопределенное время.

«Любезный Роман Сергеевич, — значилось в письме, — до меня дошли сведения, что труды ваши по крестьянскому делу завершены. Стало быть, время для отдыха наконец настало. Помните ли вы обещание, данное мне касательно концерта? Я помню. И жду. Сообщите, когда будете готовы выступить».

Я дочитал до конца и невольно усмехнулся. Вот так. Только я решил перевести дух, как на горизонте уже маячит новое дело.

— Что там? — спросила Настя, заглядывая мне через плечо.

— Цесаревич, — ответил я, складывая письмо. — Напоминает про концерт.

Настя округлила глаза.

— Сам цесаревич? И ты будешь перед ним выступать?

— Похоже, что так, — я покачал головой. — Обещал, теперь не отвертеться.

Я прошел в зал, сел к столу и еще раз перечитал письмо. Настроение было странное: с одной стороны, я был рад, что обо мне не забыли. С другой — концерт вновь возвращал меня в ту столичную круговерть, от которой я только-только хотел отдохнуть. К тому же цесаревич Николай хотел концерт по моим песням. Тем самым, что некогда записал Иван Савич в Воронеже. И ко многим из них нет еще даже аранжировки, не говоря о том, что придется репетировать с труппой эти композиции. На что опять же нужно время. Хорошо, что оно сейчас у меня появилось.

Теперь осталось определиться с чего начать — со стряпчих или со встречи с труппой? Да уж, скучать мне, пока жду ответа императора, точно не придется.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон слушал доклад, не перебивая, но с каждой минутой его лицо делалось все мрачнее. Доверенный человек стоял у стола, держа перед собой бумаги, и говорил ровно, по-военному, не пытаясь смягчить неприятные известия.

— Итак, если позволите, я подведу итог, сэр, — произнес он и, дождавшись кивка британского посланника, продолжил. — Операция по разладу Винокурова с властью дала результат, но не тот, на который мы рассчитывали.

Сэр Крэмптон снова медленно кивнул. Он и сам уже понял, что дело пошло не по плану.

Еще вчера все выглядело обнадеживающе. Прошлый доклад сообщал, что молодой дворянин покидал дворец великой княгини в рассеянном состоянии. Походка неровная, взгляд отсутствующий, лицо бледное. Подкупленный слуга подтверждал: Елена Павловна разгневалась на юношу и более не желает его видеть. Кажется, прислуга слышала, как княгиня повысила голос — вещь для нее почти немыслимая. Все шло так, как и рассчитывал сэр Крэмптон. Покровительница отвернулась, проект повис на волоске, и юноша остался один против двора, который умеет перемалывать таких выскочек.

Затем за Винокуровым приехали из Зимнего дворца. Сэр Крэмптон, получив эти сведения, приказал немедленно усилить наблюдение и не спускать глаз с выходов из дворца. Он был почти уверен, что дело идет к развязке: юношу повезут либо в тюрьму, либо, в самом лучшем случае, обратно домой, но тоже под сопровождением, да еще и с приставленной охраной. Не чтобы оградить от посторонних, а чтобы не сбежал. Все указывало на то, что император решил разобраться с дерзким провинциалом раз и навсегда. И вот тогда бы уже можно было начать организовывать вербовку. Если бы Винокурова отправили в тюрьму, то так для дальнейшей работы с ним было бы еще лучше. Помочь ему с побегом, предложить политическое убежище, а там ему уже деваться было бы некуда.

И вот теперь доклад переворачивал эту картину.

Юноша вышел из дворца сам. Без сопровождения, без конвоя, без охраны. Шел он не с опущенной головой, а напротив — бодро, едва ли не весело. У телеграфной конторы задержался, отправил куда-то депешу и затем вернулся домой. С тех пор никуда бежать из столицы не собирался. Более того, вел себя так, словно с плеч у него свалилась тяжесть.

— Судя по всему, аудиенция прошла для него удачно, — продолжал доверенный человек.

Сэр Крэмптон сжал челюсти. Выходило, что Винокуров каким-то образом сумел расположить к себе русского императора. Это шло вразрез со всеми планами. Юноша, которого он рассчитывал сломать и выставить перед властью неблагонадежным, выбрался из ловушки — и, похоже, еще больше укрепил свое положение.

А еще в новом докладе упоминались и вовсе дурные знаки. Винокуров спокойно навещает инженера, который мастерит для него новый двигатель, что и ладно, но это говорит о полнейшем спокойствии Винокурова о своей судьбе. Интереснее иное — сам император встречается в это же время со своим братом Константином, снятым совсем недавно с должности морского министра и переведенным для более плотной работы над крестьянской реформой. Совпадение? Сэр Крэмптон в такие совпадения не верил.

Есть о чем задуматься. Русская реформа, если она пойдет по пути этого юноши, может укрепить Российскую империю, а не расшатать ее. А укрепившаяся Россия Англии ни к чему.

Сэр Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

— План был хорош, — произнес он задумчиво, — но оказался недостаточным. Юношу следует скомпрометировать. Основательно, чтобы в глазах русского света он выглядел либо ничтожеством, либо человеком, которому стыдно подать руку.

Мужчина остановился у окна и, не оборачиваясь, продолжил:

— Лучше всего это сделать через девицу. Скандал с женщиной в России губит репутацию быстрее любой политической ошибки.

Доверенный человек осторожно кашлянул, привлекая внимание к своим следующим словам.

— Есть сложность, сэр. Винокуров редко покидает дом. Если и выезжает, то по делам либо в сопровождении своей невесты. По салонам почти не ходит. В ресторане бывал всего пару раз — и опять же с невестой.

— Я знаю, — отозвался сэр Крэмптон. — Вытянуть его из дома одного, свести с незнакомой ему дамой — задача не из простых.

Он обернулся, и в его глазах блеснул холодный огонек.

— Но я уверен: наши агенты с этим справятся. Устройте так, чтобы он оказался в нужном месте, в нужный час и без своей драгоценной невесты. Остальное довершите вы.

Доверенный человек поклонился.

— Будет исполнено.

15 — 16 января 1860 года

Тамбов

Утром, когда Арина заявила Петру Егоровичу, что он теперь весь ее, мужчина замер. Он лежал, глядя на нее, и несколько долгих секунд не произносил ни слова, только смотрел — внимательно, серьезно, как смотрят на человека, с которым предстоит трудный разговор.

Арина успела приготовиться. Девушка понимала, что без последствий ее ночная выходка не останется. Она думала, что сейчас мужчина опять вернется к тому, что говорил ей вчера, до всего произошедшего. Что случившееся ночью — большая ошибка, что им нужно обо всем забыть, никогда больше не повторять, и что он, как честный человек, обязан вернуть ее в отведенную ей комнату и сделать вид, будто ничего не было.

К такому повороту она была готова. Еще ночью, засыпая, она прикидывала, как поведет себя, если он начнет отступать. Сначала, конечно, она немного поплачет — без этого нельзя, мужчины хуже всего выносят женские слезы. А потом, всхлипывая, согласится все забыть, но уж напоследок Арина хотела выторговать себе главное: чтобы хотя бы до конца пути Петр Егорович скрашивал ее одиночество. Не гнал бы ее, когда она придет ночью, не отворачивался к стене. Аргументы она подбирала заранее, один к одному. Ведь именно в этом состояла ее главная цель.

Вот только офицер ее удивил.

Вместо того чтобы убеждать Арину все забыть, он прокашлялся, отвел взгляд и вдруг виновато попросил прощения. За ночь. За то, что не сдержался. За то, что позволил себе то, чего не имел права позволить.

Арина насторожилась. Пусть пока все шло согласно ее ожиданиям, и за этими словами должно было последовать долгожданное «забудем», но что-то в тоне офицера было не так. Девушка чувствовала это своей женской интуицией. И она ее не подвела. Петр Егорович снова посмотрел на нее и произнес совсем не то, к чему она готовилась.

— Раз уж я поддался вашим чувствам, Арина Борисовна, — сказал он, и голос у него был глуховатый, но твердый, — стало быть, надо идти до конца. Я предлагаю вам обвенчаться.

Арина замерла. Глаза ее распахнулись, и в них, против ее воли, проступило то, чего она никак не ждала сейчас показать — смятение.

Петр Егорович, увидев ее лицо, понял это смятение по-своему.

— Я понимаю, — поспешил он заверить, чуть приподнявшись на локте. — Понимаю, что придется объясняться с вашим батюшкой. Это я беру на себя. Не тревожьтесь, я все улажу. Я человек слова и чести, наше положение нам позволяет этот брак, и я уверен, что смогу убедить Бориса Романовича не гневаться на вас за ваши чувства.

Он говорил что-то еще, но Арина его уже не слушала. Внутри у нее все перевернулось, и причиной тому было вовсе не то, о чем думал Скородубов.

Выходить замуж? За него?

Этого в ее планах не было. И уж точно — не за Скородубова.

Она лежала, прижимая к груди одеяло, и в голове быстро, лихорадочно выстраивалась совсем другая картина. Еще вчера, когда Петр Егорович стал отказываться и пытался выпроводить Арину, она решила провернуть на нем тот же фокус, что когда-то попыталась сделать с Романом Винокуровым — рассказать о чувствах и шантажировать своим самоубийством. И, в отличие от Романа, Скородубов шантажу поддался. У него и возможности не было привести папеньку Арины, как это провернул Роман. Мужчина испугался ее слез, ее отчаянных слов, и Арина получила то, чего так желала: мужское тело, тепло, возможность насытить изголодавшееся за дорогу желание.

Но замуж⁈

В ее расчеты это не входило. Совершенно.

Возможно, не будь этой поездки в Петербург, она бы еще и подумала. Взвесила бы: вдовец, офицер, долгов за ним не имеется, своя квартира в Царицыне, которая ныне не занята его дочерьми. Чем не партия? Но сейчас, когда перед ней открывались невиданные прежде перспективы, думать о замужестве с офицером было глупо. Столица! Столичная жизнь, о которой она столько слышала и которой никогда не знала. Там наверняка полным-полно людей молодых, галантных, романтичных, способных воплотить в жизнь все ее фантазии. Найти там себе любовника, по мнению Арины, было несложно. И не одного, а, может, и нескольких. Там она сможет найти себе того, кто моложе, пылче, кто не станет засыпать через два часа, выжатый как тряпка.

А что будет, если она выйдет за Скородубова? Обо всем этом придется забыть. И о столице, и о фантазиях, и о свободе. Да еще эта ужасная дорога — обратно, в ту же тряску, в холод, в крестьянские избы с клопами. При одной мысли о возвращении в Царицын Арину передернуло.

Да и сможет ли он удовлетворить ее? Нет. Особенно по мужской части. Она это уже поняла, хоть ночью и не подавала виду. А весной ему вообще отправляться в рейд по службе, и надолго. И что тогда остается ей? Сидеть и ждать его, как верная жена? Она не вытерпит. Она себя уже познала: без мужского уда ей тяжко, хоть в петлю лезь. А измены Петр Егорович не простит, не тот человек. И скрыть измену не удастся — Царицын слишком мал, в этом Арина успела убедиться еще до отъезда. Все всплывет, все дойдет до его ушей, и тогда она получит презрение мужчины, а то и развод, после которого двери приличных домов захлопнутся уже навсегда.

Потому предложение офицера и ввергло ее в такое замешательство.

Он все говорил, а она лежала рядом и молчала, судорожно соображая, как вывернуться из ловушки, в которую сама же себя загнала. Казавшийся великолепным план дал сокрушительную трещину всего лишь из-за того, что она неверно оценила поведение и принципы лежащего сейчас рядом мужчины.

Наконец Арина спохватилась, что молчит слишком долго, и постаралась взять себя в руки. Она изобразила на лице нечто среднее между радостью и смущением.

— Петр Егорович, — заговорила она, и голос ее дрогнул, — я… я так рада. Я не ожидала. Не ожидала, что вы ответите на мои чувства.

Она прижала ладонь к груди, будто не в силах унять сердцебиение.

— Мне нужно привыкнуть к этой мысли. Вы меня так удивили, что я сама не своя. Позвольте мне… позвольте немного прийти в себя.

Петр Егорович кивнул, в его глазах мелькнуло облегчение — он, кажется, истолковал ее слова как согласие, лишь отсроченное женским волнением.

Арина не стала его разубеждать. Она быстро села, натянула сорочку, поцеловала его в щеку — коротко, сухо — и поднялась.

— Я пойду к себе, — прошептала она. — Мне нужно одеться. Позже поговорим.

И, не дожидаясь ответа, выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

В своей комнате она прислонилась спиной к стене и перевела дух. Сердце колотилось, но уже не от желания, как ночью, а от досады и злости на саму себя. Утром у нее еще гуляли мысли повторить ночное приключение, разжечь его снова, пока есть возможность. Теперь же все переменилось.

Замуж. Господи, ну и влипла.

Арина прошла к дамскому столику, плеснула в лицо из кувшина холодной водой и уставилась на свое отражение. Из зеркала на нее смотрела красивая, раскрасневшаяся, но отчаянно злая молодая женщина.

— Еще посмотрим, — прошептала она своему отражению, сам не до конца осознавая, что хочет выразить этими словами. — Еще увидим, за кого я замуж пойду.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Решение о том, с чего начать — со стряпчего или подготовки к концерту — пришло быстро. Зачем выбирать, если можно все делать параллельно?

Сначала напишу стряпчему. Оформление привилегии на двигатель — дело небыстрое и не терпело отлагательств: пока мы с Костовичем возимся, Лисовы уже могли оформить свой патент на первую версию двигателя — с одним поршнем. Если вдруг их поверенный узнает о нашем начинании, то кто ему мешает дополнительно закрыть нам эту «лазейку» и приписать в свой патент еще и возможность создать двигатель с двумя поршнями? Тут я конечно дую на воду, обжегшись на молоке, как говорится, но уж лучше перебдеть, чем недобдеть.

Стряпчих в Петербурге я знал двоих. Познакомился с ними еще тогда, когда обдумывал, как запатентовать свою идею железнодорожного вагона. Оба мне тогда понравились — крепкие, въедливые профессионалы, из тех, кто не берется за дело, пока не разберется в нем до последнего винтика. С регистрацией той, первой привилегии ничего не вышло, но вины их в том не было: наоборот, они буквально «на пальцах» мне объяснили, почему регистрировать подобный патент дело не только долгое, но и почти бесперспективное. Поэтому я не сомневался, что оформить бумаги по новому двигателю они могли без проблем.

Вопрос стоял один: кому из них писать.

Первый — Матвей Егорович Куропаткин. Своя контора, пусть небольшая, но это уже показатель статуса и того, что без денег он не сидит, а значит и клиенты у него имеются. Лет ему было чуть за тридцать, однако за плечами, как я помнил, у него уже около десяти лет практики. Второй — Артем Михайлович Синицын. Тот помоложе, собственной конторы не имел, промышлял частной практикой, но знаниями и хваткой, как я тогда убедился, Куропаткину ничуть не уступал.

Я долго вертел оба имени в голове, взвешивая их, как кладут на весы две монеты одного достоинства. И все же решил написать сначала Куропаткину.

Причина была простая, деловая, без личной приязни. Матвей Егорович, если я ничего не путаю, имел опыт ведения тяжб государственного толка. А это значило, что и нужные связи для скорейшего оформления привилегии у него найдутся — и будет их больше, чем у Синицына, который в основном вращался среди частных дел. И найти его было проще: у Куропаткина контора, туда можно просто отправить Тихона с запиской, и дело сдвинется.

На том и порешил.

Я сел к столу, взял лист и написал коротко, без витиеватостей: мол, имеется у меня новое изобретение, и надобно оформить на него привилегию. Просил назначить день и час, когда мне подъехать. Подписался, сложил записку, запечатал.

Тихону я вручил ее не сразу. Оставалось еще одно дело — концерт. Поэтому после записки Куропаткину я сел писать Венявскому. У Генрика в подчинении моя труппа, а без нее я полноценно выступить не смогу. И заручиться помощью музыканта мне было просто необходимо. Теперь, когда цесаревич напомнил о концерте, одной гитарой и парой голосов тут не отделаешься.

Я написал, что труппа снова мне понадобилась, и уже на более долгий срок — для подготовки концерта перед самим наследником. Что надобно собрать музыкантов, разучить новые вещи, привести в порядок старые. Что дело это серьезное и прошу его содействия.

В том, что Венявский согласится «отпустить» переданную ему труппу на время подготовки к моему выступлению, я не сомневался. Концерт для наследника — не частная просьба, от такого не отказываются. А уж ради выступления, о котором будет говорить весь Петербург, он, чего доброго, и сам захочет поучаствовать. Может, даже поможет с аранжировкой или предложит свою скрипку. Я был бы этому только рад.

Вторую записку я тоже запечатал и только тогда кликнул Тихона и подробно объяснил ему — какую записку куда нужно передать. Когда парень ушел, я откинулся в кресле и прикрыл глаза.

Вот и все. Два дела пущены в ход: патент и концерт. Теперь оставалось только ждать ответов.

Куропаткин и Венявский написали мне тем же вечером. Это из плюсов. Проблема оказалась в том, что оба назначили мне одно и то же время.

Когда я прочитал обе записки, то был изрядно озадачен. Матвей Егорович писал, что будет ждать меня завтра в одиннадцать часов пополудни в своей конторе. И Венявский, словно сговорившись с ним, тоже звал меня к одиннадцати.

Я сидел над двумя записками, разложенными перед собой, и вертел в пальцах перо. Задача выходила досадная: кого-то надо просить перенести встречу. А просить не хотелось ни того, ни другого.

С одной стороны, я сам писал стряпчему, чтобы он назначил время на свое усмотрение. Он и назначил. Теперь просить его подвинуться значило выставить себя человеком, который сам не знает, чего хочет, и на ровном месте устраивает неразбериху. Не лучший способ начинать дело.

С другой стороны — Венявский тоже человек занятой, и дело у меня к нему нешуточное. Подготовка концерта для цесаревича — это, как ни крути, поважнее оформления привилегии. По крайней мере, если смотреть с той стороны, где стоит наследник престола. Он ждать не привык и за задержку может здорово осложнить мне жизнь.

Я еще раз перечитал обе записки, вздохнул и отодвинул ту, что от Венявского.

Все-таки сначала — к стряпчему.

Слава богу, конкретных сроков цесаревич мне не ставил. В письме его не было ни числа, ни требования явиться немедленно. Одно лишь «сообщите, когда будете готовы». А раз так, задержка на час ничего не решает. Неудобно перед Генриком выходит, но я предупрежу его запиской, что вынужден задержаться — и дело с концом.

На том и порешил. Написал Венявскому коротко: так и так, случилась накладка, приеду часом позже, прошу не гневаться. Снова отправил Тихона, а сам пошел спать.

Утром, приведя себя в порядок, я велел закладывать карету и покатил к Куропаткину.

Контора у него была небольшая, но в приличном месте — второй этаж каменного дома, чистая лестница, медная табличка у двери. Внутри пахло сургучом и бумажной пылью. Писарь провел меня в кабинет, и Матвей Егорович поднялся из-за стола, протягивая руку.

— Роман Сергеевич, рад вас видеть, — сказал он. — А я уж думал, с того случая мы и не встретимся.

Я удивился, что он меня запомнил — все-таки Петербург город не маленький, да и наша встреча была давно.

— Еще бы мне вас не поминать, — коротко хохотнул Матвей Егорович. — Вы такое состязание тогда устроили между мной и тем молодым стряпчим, что такое сложно забыть. Я, признаться, тогда еще и обидеться на вас хотел. Но ваша честность и деловой подход сгладили мое впечатление, — поделился он.

Видимо под «честностью» он понимает факт, что по итогу этого «состязания» я никого так и не смог из них выделить, и наградил за труды одинаково.

— Надеюсь, и в этот раз мы останемся друг другом довольны, — отозвался я, садясь в предложенное кресло. — Дело как раз к вам есть.

Куропаткин сложил руки на столе и приготовился слушать.

— Речь об оформлении привилегии, — начал я.

Мужчина опять улыбнулся, но сдержанно, одними уголками губ.

— Уж не вагон ли вы все же решились зарегистрировать? — уточнил он с легкой усмешкой, напоминая ту тему, по которой мы встречались в прошлый раз.

Я покачал головой.

— Нет, Матвей Егорович. На сей раз — двигатель нового типа. И это не идея на бумаге или образ в голове. Есть готовые чертежи и работающая модель.

Вот тут он оживился. Усмешка сошла с его лица, взгляд сделался цепким, деловым. Он чуть подался вперед.

— Работающая модель, — повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. — Это уже совсем другое дело, Роман Сергеевич. Оформить привилегию на готовую машину в разы проще, чем биться над абстрактной идеей. Комиссия любит, когда можно показать железо, а не рассуждения о нем.

— Тем лучше, — кивнул я.

— Кто у вас строил прототип? — спросил он.

— Инженер Костович, Виталий Степанович. У него и мастерская, и все расчеты, и тетради испытаний.

Куропаткин выдвинул ящик, достал чистый лист.

— Дайте адрес, — попросил он.

Я продиктовал адрес мастерской и, пока он записывал, набросал записку для самого Костовича — чтобы Виталий Степанович выдал Куропаткину все потребные документы для дальнейшей работы. Припечатал записку тут же, на краю стола.

— Вот, — я подвинул ему листок. — С этим он вас примет и все покажет.

Куропаткин взял записку, пробежал глазами и удовлетворенно кивнул.

— Добро. Тогда я наведаюсь к нему сам, гляну на машину, сниму с нее описание и займусь прошением. Думаю, через несколько дней можно будет подавать.

— Отлично, — поднялся я. — Задаток оставлю сейчас же.

Я вынул бумажник и отсчитал триста рублей. Куропаткин принял деньги, пересчитал бережно, затем убрал в ящик стола и выдал мне расписку.

— И еще, Матвей Егорович, — решил я предупредить стряпчего. — Этот двигатель — не первая моя идея, которую воплотили в металле. До того я разговаривал с одним дворянином, которому доверился и он пообещал поработать над двигателем. Насколько мне известно, двигатель им был создан, вот только делиться правами на его изобретение он не пожелал. С Костовичем мы создали двигатель чуть иного вида, но тип похожий. Имейте в виду, что вы можете столкнуться со своим конкурентом при подаче прошения. Очень надеюсь, что детали ему не станут известны.

— Но ваши двигатели разные, так? — уточнил нахмурившийся Куропаткин.

— Точно так, — уверенно кивнул я.

— Тогда проблем не будет. И благодарю, что предупредили.

На том мы и расстались, обменявшись рукопожатием.

На лестнице я глянул на часы. Выходило почти впритык, но я еще успевал к переназначенному часу встречи с Генриком. Сев в карету, я велел Тихону гнать к Венявскому без промедления.

16 — 17 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского Собрания

Тихон выполнил мой приказ в точности, и к Венявскому я добрался почти к назначенному часу, опоздав буквально на пару минут. Но сильно я не расстраивался. На душе было спокойно оттого, что дело с патентом на двигатель сдвинулось с мертвой точки. Карета мягко качнулась в последний раз, и Тихон сообщил, что мы прибыли.

Венявский ждал меня в репетиционной. Едва я переступил порог, как он шагнул навстречу, и я, не откладывая, первым делом извинился.

— Простите, Генрик Иосифович, что заставил ждать. Пришлось задержаться, никак нельзя было иначе.

Причину я вслух называть не стал, но Венявский и не требовал. Он лишь кивнул, махнул рукой, давая понять, что пустое, и повел меня в зал.

Труппа уже была здесь. Музыканты поднимались мне навстречу, жали руку, старик Завадский по праву старшего похлопал по плечу. Я поздоровался со всеми, расспросил, как идут дела, и по лицам видел, что в целом люди довольны. Жизнь в столице у них наладилась: под началом Венявского, как я узнал тут же, они часто выступают в дворянских салонах — пусть и не такого высокого калибра, где бывал я, но все же стабильно, с заработком и без нужды.

Один Ульян Игоревич держался от них чуть в стороне и на мой вопрос только усмехнулся в усы.

— Я-то, Роман Сергеевич, все больше при деле, когда ваши песни играть надобно, — сказал он. — А так мой барабан не всякому салону по нраву. Бьет больно громко.

Я усмехнулся в ответ. Так и есть: старика привлекали лишь в тех случаях, когда требовалось сыграть мои вещи, те самые, что я пел перед императором. Для прочего репертуара его бой считали слишком дерзким.

Потом Венявский усадил меня, и разговор пошел о деле. Пусть в общих чертах он уже знал, что предстоит концерт перед цесаревичем, и музыкантам о том было известно, но всем хотелось подробностей: когда, что именно исполнять, какой репертуар я хочу представить.

Тут я решил быть честным до конца, хоть на большинство вопросов у меня самого ответов не имелось.

— Петь придется мои собственные песни, — сказал я. — Те самые, что были записаны в Воронеже Иваном Савичем. По конкретным срокам пока ничего сказать не могу. Но чем раньше закончим подготовку, тем лучше. Думаю, никто с этим спорить не будет.

В зале прошелестело понимание. Заставлять ждать наследника престола никто не хотел сверх необходимого. Да и рукопись с текстом моих песен уже успела разойтись по Петербургу, особенно по музыкальным кругам, так что для Венявского и труппы не стало новостью, что у меня есть еще вещи, кроме тех, что мы разучивали раньше.

Генрик, как всегда, перешел сразу к сути.

— Аранжировка есть? — спросил он.

— Есть представление, как они должны звучать, — ответил я. — А вот нотной записи и разбивки по инструментам пока нет.

— Это поправимо, — он чуть наклонил голову. — Я помогу. Сведем ваши задумки в партии, распишем, кому что играть.

Я согласился, поблагодарив. Это снимало с меня изрядный груз.

— И еще одно, — добавил я. — В некоторых песнях нужна женская партия. Если никто не против, я хочу привлечь для этого свою невесту.

Я не стал говорить, что вспомнил, как Насте понравилось выступать раньше, как у нее загорались глаза, когда она выходила к публике. И еще мне просто хотелось, чтобы у нас с ней было общее дело, а не так, что она целыми днями только и делает, что ждет меня дома.

Венявский на это кивнул без возражений.

— Добро. Помню ее голос, а потому буду безмерно рад услышать вновь. Тогда на первую репетицию приходите с ней. Послушаем, как в иных композициях вы будете звучать.

— Когда? — спросил я.

Он задумался на секунду, переглянулся с музыкантами.

— Давайте завтра. Сегодня воскресенье, вечером у нас выступление. Надо людям отдохнуть и настроиться, на долгий разговор времени сейчас у нас нет.

Я и сам видел: музыканты уже посматривали на часы, прикидывая, сколько осталось до вечера. Задерживаться надолго не стоило.

— Значит, завтра, — согласился я, поднимаясь. — Тогда и приду с Анастасией.

Мы еще раз обменялись рукопожатиями, и я вышел на улицу, сел в карету и велел ехать домой.

По дороге мои мысли свернули совсем в другую сторону. Дела на сегодня были сделаны: патент передан стряпчему, репетиция назначена. А значит, остаток дня можно потратить на отдых.

И тут я вспомнил про Туляковские бани. Давно я там не был, а ведь как давно хотелось просто попариться, выгнать из костей всю эту столичную усталость. День для того самый подходящий.

Вот приду домой, возьму своих девушек, и пойдем. А по пути можно и к Анне заехать — ее тоже с собой позвать, если она дома.

Я усмехнулся про себя. Настя наверняка обрадуется, а заодно и перестанет хоть на вечер думать о том, что я опять где-то пропадаю. Общее дело, общий вечер — то, что нам обоим сейчас нужно.

Петербург. Набережная Фонтанки

Князю Долгорукову докладывали утром, в его кабинете, при скупом свете двух свечей и топившейся печи. Докладчик — сухой, подтянутый офицер третьего отделения — говорил негромко, без лишних слов, и бумаги, которые он держал перед собой, не разворачивал, потому что знал их наизусть.

— Помимо наших людей, за Винокуровым следят еще и посторонние, — произнес он.

Василий Андреевич поднял на него тяжелый взгляд.

— Посторонние? — переспросил он.

— Так точно. Впервые мы это заметили, когда юношу доставили в Зимний дворец на встречу с государем. У ограды и на набережной крутились двое, кто среди наших наблюдателей не числится. Вели они себя умело: не приближались, в глаза не лезли, на одном месте не стояли. Но глаз с ворот не спускали.

— И чьи же это люди? — спросил Долгоруков.

— Пока не установлено, ваше сиятельство. Они исчезли, едва Винокуров покинул дворец. Наши люди попытались за ними пройти, но те оторвались. Работают не хуже наших лучших топтунов.

Князь помолчал, постучал пальцами по столу. Известие ему не понравилось. Слежка за Винокуровым — дело, которое он сам держал под контролем, и то, что рядом с его людьми крутится кто-то еще, означало: к юноше у кого-то есть свой интерес, о котором третье отделение не знает.

И тут в голову ему пришла мысль, от которой он нахмурился еще сильнее.

— А не персы ли это? — проговорил он задумчиво, будто обращаясь к самому себе. — Проверяют, насколько Винокуров соблюдает их тайные договоренности.

Офицер стоял молча, ожидая, когда князь продолжит.

— Ведь может статься, что договоренности эти существуют, — размышлял Долгоруков вслух. — Юноша отрицает, но кто поручится, что он не лжет? А раз так, могли персы приставить к нему своих людей? Следят, выполняет ли он то, о чем они условились.

Он поднялся и прошелся по кабинету.

— Усилить внимание к персидскому посольству, — распорядился он через минуту. — Понаблюдать, не появятся ли там те самые люди, что крутились у дворца. Если выйдут из посольства — сравнить с описанием. Двоих-то наших наблюдатели запомнили?

— Запомнили, ваше сиятельство.

— Хорошо.

Долгоруков вернулся к столу и взял верхний лист из папки, которую ему принесли ранее.

— Теперь второе, — сказал он. — Телеграмма.

Офицер понял, о чем речь, и подался вперед.

— Сразу после ухода из Зимнего дворца Винокуров отправил телеграмму отцу, — продолжал князь, вглядываясь в копию, что лежала перед ним. — Текст невинный: спрашивает о домашних, о массажном салоне, о здоровье. Приписал, что жив и что все в порядке.

Он отложил лист и снова взглянул на офицера.

— Но не шифрованное ли это послание? А? Выглядит безобидно, а на деле — иносказательный отчет. Так тоже бывает.

Офицер помедлил, прежде чем ответить.

— Мы проверили, ваше сиятельство. Слов отвлеченных нет, условных знаков не видно. Но поручиться не можем.

— Вот то-то и оно, — кивнул Долгоруков. — Я, признаться, тоже сомневаюсь. Не замечено за ним, чтобы он часто писал домой или телеграммы слал. А тут — сразу после аудиенции, чуть ли не первым делом. С чего бы вдруг?

Он снова прошелся, заложив руки за спину.

— Возможно, и пустое. Но уж больно удобно: вышел от государя, отослал весточку, дав тем самым условный знак, а его суть будто бы ушла на сторону, и нам не видно.

Князь остановился у окна и, глядя на заснеженную улицу, отдал приказ.

— Усилить слежку за Винокуровым. Пусть, кроме тех наблюдателей, что работают в открытую и которых он уже знает, будут еще люди в тени. Чтобы на глаза юноше не попадались вовсе. Их дело — не столько за самим Винокуровым ходить, сколько выявлять всех, кто, кроме нас, за ним следит.

Он обернулся.

— Всех таких чужих запоминать. Потом описывать художнику, чтобы сделал с их слов портрет. И если кто-то из этих «топтунов» будет опознан — немедленно докладывать мне, в любой час.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— Ступайте.

Офицер поклонился и вышел, а Долгоруков еще долго стоял у окна, глядя на улицу, где в морозном воздухе вился дым из труб. Дело о Винокурове, казавшееся простым, обрастало все новыми и новыми подробностями, и это ему не нравилось.

* * *

Дорога от Тамбова в Рязань

Утром они снова тронулись в путь.

С той ночи, когда Арина пришла к Петру Егоровичу, прошел уже целый день, и теперь, сидя в дилижансе у окна, девушка чувствовала себя почти спокойной. Перед выездом она почти не спала, ворочалась с боку на бок, но не от волнения, а оттого, что в голове у нее, как ворох разбуженных пчел, гудел и складывался план. К утру он созрел окончательно.

Петр Егорович сдержал слово: утром он был с ней предупредителен, заботлив, и в каждом его взгляде сквозило то особенное, виновато-торжественное выражение, какое бывает у мужчины, решившегося на благородный поступок. Он помог ей подняться в экипаж, подоткнул плед, проверил, не дует ли от дверцы, и все поглядывал на нее так, будто ждал, что она вот-вот скажет что-то важное.

Арина молчала. Ей нужно было время, и она его выгадывала.

План ее был прост и страшен одновременно: разрушить намерение офицера на ней жениться, да еще и выставить виноватым его самого. Чтобы он сам отказался, сам отступил, и чтобы при этом не посмел ни в чем упрекнуть ее. А лучше — чтобы еще и прощения просил.

Только времени на исполнение оставалось мало. Слишком мало.

Она прикинула в уме, как едет их караван, и выходило, что до столицы можно успеть провернуть задуманное, лишь пока они еще в дороге. Дальше все обрывалось. По словам Скородубова, от Рязани до Москвы, а там и до Петербурга уже проложена железная дорога, и дальше они поедут поездом. В вагоне, на людях, под стук колес и взгляды посторонних. И пусть там, говорил он, удобства, а все же наедине им уже не остаться, не свести разговор так, как можно в дилижансе или на ночевке.

Стало быть, время у нее есть только до Рязани. В крайнем случае — в самом городе, если выпадет лишний вечер. А потом — все. Поезд, Москва, Петербург, и ее замысел рассыплется, не начавшись.

Арина сжала кулачок под пледом и заставила себя улыбнуться, когда Петр Егорович в очередной раз покосился на нее.

— Ну что, Арина Борисовна? — спросил он негромко. — Как вам спалось на новом месте?

— Спасибо, Петр Егорович, — отозвалась она, опуская ресницы. — Мне все хорошо.

Он кивнул, явно довольный тем, что она не хмурится и не избегает его. Арина знала: сейчас главное — притворяться, что она рада. Что его вчерашнее предложение не испугало ее, а осчастливило. Что она и думать не смела о таком, а теперь ходит сама не своя от радости.

— Я все думаю о вашем вчерашнем предложении, — сказала она, заговорив первой, чтобы он не вздумал усомниться. — И скажу вам честно: я согласна.

Петр Егорович даже выпрямился на сиденье.

— Вот как, — проговорил он, и в его голосе послышалось облегчение.

— Согласна, — повторила Арина, глядя на него широко и ясно. — Но только не сейчас. Не в дороге. Давайте дождемся возвращения в Царицын. Там, по-людски, с благословения батюшки, все и обговорим. А то что же это за сватовство в доходном доме? Я не такая, Петр Егорович, я иначе не хочу.

Он слушал ее, и лицо его светлело.

— И то правда, — кивнул он. — К чему спешка. Доедем до столицы, я проверю, как там Анна с Анастасией, а там и обратно. Я с вашим батюшкой сам поговорю, как положено.

Арина снова улыбнулась, но так, чтобы улыбка вышла смущенной, девичьей, будто ей неловко от собственного согласия.

— Благодарю вас, — прошептала она.

И отвернулась к окну, за которым тянулся белый, слепящий снег.

Внутри у нее все было холодно и расчетливо, как этот зимний тракт. Она знала: пока он верит. Пока он видит в ней счастливую будущую невесту, которая всего лишь стыдится спешить. И пока это так, у нее есть те самые несколько дней до Рязани, чтобы все переменить.

Только бы успеть. Только бы не ошибиться, как в ту ночь.

Арина смотрела на дорогу и прикидывала, с чего начать. Все должно выглядеть так, будто виноват он. А она — лишь жертва его несдержанности, которой теперь и деваться некуда.

П. С. Если вам понравилось, буду рад вашему лайку) продолжение здесь — https://author.today/reader/653869/6259882

все исполненные главным героем песни принадлежат группе «Радиотапок»