Виктор Данилович Козлов (годы жизни неизвестны) — журналист, беллетрист. Автор книг "В тылу у японцев: (Набег партизанов в Корею)", "Дневник военнаго корреспондента" (СПб., 1904, 1905), "Очерки и рассказы из минувшей войны" (СПб., 1906), сборников "Пустяшные рассказы" (СПб., 1907), "Морские рассказы" (СПб., 1910), "Рассказы" (СПб., 1911), "Под грозою" (Пг., 1915), романов "Шпион" (СПб., 1910), "Счастье" (СПб., 1915) и т.д.

Повесть "Страна экзотики" публиковалась с перерывами в №№ 126 (1912, 6 мая) — 156 (1912, 7 июня) газеты Киевлянин. Сканы выполнены Национальной библиотекой Украины им. В. И. Вернадского. В главке XIV при сканировании обрезана нижняя строка текста. Произведение обнаружено А. А. Степановым.

Факсимильное издание по дореволюционному тексту было выпущено издательством Salamandra Р.Ѵ.Ѵ. в 2019. На базе этого издания создан данный электронный текст, который приведён к современной орфографии без изменения авторской лексики и синтаксиса.

Действие приключенческой повести В. Д. Козлова «Страна экзотики», впервые опубликованной в 1912 г., разворачивается на Дальнем Востоке в период перед Русско‑японской войной. Загадочное исчезновение жены американского коммерсанта Томаса Тринклера в Порт‑Артуре запускает цепь опасных событий, в которые оказывается втянут штабс‑ротмистр Погожев.

В весенний день, за несколько лет перед русско-японской войной, Порт-Артур был взволнован загадочным событием: пропала без вести жена крупного коммерсанта, американского подданного, Томаса Тринклера.

Хотя в то время Конан-Дойль еще не пользовался нынешней популярностью, но где и когда не было Шерлоков-Холмсов? Об исчезновении г-жи Тринклер говорили в ресторанах, на улицах, в конторах, за столиками кафе. Дознавались, делали предположения, выуживали откуда-то новые и новые факты. Местная газета хранила молчание, шанхайская же и японская печать принесли целый букет подробностей.

Нарисовалась такая картина: Томас Тринклер больше шести лет проживал в Китае и на русском Дальнем Востоке. Дела его, благодаря связям и кредиту в Сан-Франциско, сразу же пошли блестяще, он вел крупные операции со многими торговыми фирмами. Несколько раз за эти 6 лет Тринклер бывал в Америке и в одну из поездок женился на красивой женщине, вдове коммерсанта, богатой и молодой. Но каким-то обстоятельством Клара Тринклер не могла переехать к мужу в Порт-Артур. Они сделали свадебную прогулку по Китаю, затем, после годовой разлуки, муж ездил к жене в Америку, а в прошлом году г-жа Тринклер приехала в Шанхай, где они прожили половину лета, очень радушно принятые европейской колонией. Судя по рассказам, молодая женщина несколько раз бывала в России и прекрасно знала Китай, в последние годы особенно интересуясь им. Еще с первым мужем она неоднократно посещала Пекин и даже удостоилась редкой чести быть представленной императрице в богдыханском дворце. О своем окончательном приезде в Порт-Артур г-жа Тринклер известила мужа за два месяца. Он ждал. Его друзья встретили американку в Шанхае с цветами, торжественно проводили на пароход, отходящий в русскую столицу Маньчжурии... Ничто не предвещало катастрофы. Встреча с мужем была очень сердечна и, благодаря любопытному участию многочисленных знакомых, помпезна. Все видевшие американку на артурской пристани нашли ее прелестной. Так как Порт-Артур был весьма беден женщинами и всех городских дам знали наперечет, то о приезде г-жи Тринклер говорили, как о событии. А на следующее утро она вышла погулять, сказала прислуге, что вернется к двухчасовому завтраку, и с той минуты все ее следы решительно обрывались.

В главной конторе «Торгового дома Томас Тринклер и Кº» царило вполне естественное оживление. С жгучим любопытством служащие набрасывались на шанхайские газеты, а через восемь дней после происшествия они первые разнесли по городу весть, что патрон объявил премию в 5.000 руб. тому, кто укажет хотя бы след пропавшей жены.

Лишь Рудольф Германович Пиргель, заведующий иностранной корреспонденцией торгового дома, хранил спокойствие. Как честный рижский немец, он считал пустяками абсолютно все, что не имело отношения к его конторским обязанностям.

В восьмом часу вечера Рудольф Германович сложил свои бумаги в бюро, запер тщательно на ключ и, потягиваясь, спросил у кассира:

— Неужели пять тысяч?

— А как же, ровно пять — копеечка в копеечку, — ответил тот живо. — Еще бы, такое несчастие!

Обыкновенно, как добродетельный семьянин, Пиргель со службы шел домой. Сегодня же его потянуло на бульвар. Он вспомнил, что жена, Берта Людвиговна, получила опять бесплатный билет в оперетку и все равно придется одному сидеть весь вечер.

Майский день красиво умирал. Играла весенняя музыка и по аллейкам крошечного бульварчика гуляла молодежь, преимущественно весенняя.

— А ведь куда-нибудь эта г-жа Тринклер делась же, — думал Пиргель, сидя на скамейке. — Вот бы узнать!..

Как-то само собою мысль его взяла под руку американца-патрона и пронырливую американку, а пятитысячный посул зашуршал в кармане новенькими бумажками. Думалось так:

— Гм... Что же здесь собственно невероятного!.. Иду я, скажем, домой обедать — вдруг, след! И очень просто. Если даже эта страшная женщина провалилась сквозь землю, так и то должна остаться дырка... Почему эту дырку суждено найти другому, а не мне?..

Солнце зашло и из-за причудливой массивной горы видимо старалось надуть почтенную публику: ослепительно зажгло вершину кряжа прощальными лучами, отчего простые камни и глина стали похожими на сверкающее золото. Это чистое оно проделывало довольно долго, но никто не поддавался на удочку. Можно было подумать, что, не найдя среди артурцев ни одной наивно-доверчивой души, солнце разгневалось и послало городу хмурые сумерки. Жалко замигали фонари, черные улицы казались провалами в какое-то подземное царство. Стало жутко.

Пиргель ужинал в ресторане «Саратов» и даже позволил себе кутнуть в виде четырех бутылок пива. Чуть ли не впервые со дня приезда Рудольф Германович вступил в ночную мрак. Шагая наизусть и почти натыкаясь, Пиргель опять размечтался о пяти тысячах. Не обладая пылкой фантазией, он рисовал открытие следов просто:

— Ну, вот хотя бы то окно. Светился случайно на дороге, и прохожу, заглядываю — лежит связанная женщина... Только и всего, пожалуйте денежки! Нет, так: убийцы везут труп г-жи Тринклер, чтобы бросить куда-нибудь в канал, а мне как раз нужно проходить мимо канала. Стоп, голубчик! Попался... И вполне возможно, что теперь ночь, а этакие дела когда же и делаются, как не ночью.

Размышляя таким образом, Пиргель перешел канал по Саперному мосту и очутился в улице еще глуше, еще темней, чем пройденные. Мягким, пушистым ковром стлались уличная пыль, перетертая ногами и колесами, как тонкая пудра. Ни звука, ни огней. Скученные китайские фанзы, приспособленные артурцами под европейское жилье, кажутся мрачными и зловещими. И вдруг в этой напряженной, притаившейся тишине пронесся шум. Пиргель приостановился и вытянул шею. Шум повторялся, раздались сдержанные голоса и коротко, обрывисто продребезжали колеса. Будь это в другое время, честный немец, возможно, не обратил бы внимания. Шумят - и пусть их. Но теперь фантазия его была настроена в сторону самых необычных приключений. Перебежав через улицу, Пиргель притаился, не решаясь заглянуть за угол, боясь выдать себя даже дыханием. Он открыл и зажал в руке перочинный нож - единственное свое оружие. Несколько минут из-за угла раздавался все тот же глухой шум, а затем необыкновенно громко и резко прозвучал женский крик, сразу же заглушённый.

— Она! Похищенная американка! — мелькнуло в мозгу Рудольфа Германовича.

Воображение с поразительной ясностью нарисовало, как ее волокут куда-то, как она рвется из сильных рук, как грубые ладони зажимают ей рот. Всё немецкая уравновешенность и всё хладнокровие, питавшее пять тренированных на канцелярской корреспонденции пальцев, — полетели к чёрту. С быстротою молнии Пиргель бросился в переулок.

— Помогите! Караул! — закричал он диким голосом и бросился на каких-то людей.

Случилось всё с необыкновенной быстротой. Пиргель не успел даже разглядеть, сколько у него противников. Заметил лишь, что два или три, а может быть и четыре человека его несут, схватив за руки и за ноги, а потом на него накинули что-то тёмное, и он почувствовал, как его подняли на воздух. В следующей момент он получил удар в голову, и в глазах замелькали огни. Как сквозь сон, слышал он чей-то грубый голос:

— Караул... - хотел он крикнуть, но слово вырвалось наружу жалким стоном.

— Конец... убили! — мелькнуло последнем соображением.

Впрочем, впоследствии Рудольф Германович, казалось, что память его сохранила и то, как чей-то сапог с силой обрушился ему на голову, и то, как ночные бандиты свалили свою ношу на плечи, и даже визг женщины, смешавшийся со стуком шагов, раздавался в тишине и постепенно замер где-то вдали.

Штабс-ротмистр Андрей Яковлевич Погожев проснулся поздно и скучающими глазами посмотрел сначала в окно, потом на стены, расписанные прихотливым узором плесени и сырости.

— Лучшая гостиница, чёрт бы её взял! — буркнул он вяло и зевнул. — Эй, бой! Давай воды, что ли.

Китаец-бой явился с тем выражением полусерьёзности-полуиспуга, с каким всегда китайская прислуга относится к русским, особенно к военным, вошёл слуга.

Погожев недовольно фыркнул. Последние дни он чувствовать себя скверно. Ничто не удавалось — словно сговорились все делать ему, штабс-ротмистру Погожеву, назло. Приехал в Порт-Артур с расчётом застать генерала Круглова, а тот, оказывается, в отпуске. Метил занять вакантную должность артурского полицеймейстера — и никакого толку. Просятся три кандидата, все имеют связи — очевидно, не выгорит… Третьего дня продулся в макао. Вчера генерал сказал, что даже на сотню трудно рассчитывать. Обещают два года водить за нос, а чуть освободится командирское место — сейчас пристраивают какого-нибудь фендрика. Но дудки! Больше штабс-ротмистр не станет разыгрывать дурака. Иначе, как командиром сотни, он из Артура не уедет. Им только дай повод — готов хоть на голову сесть!

— Чего льёшь мимо, болван! — сердито окрикивает Погожев бойку. Тот пугливо жмётся и ещё больше проливает на пол.

— Фу, образина! Пошёл вон!

Андрей Яковлевич бреется и ругает кривое зеркало, затем фыркает на дурацкий одеколон, попавший в глаз. Просто «до противности» не везёт штабс-ротмистру Погожеву!..

— Бой! А сапоги? — кричит он на всю гостиницу, и когда сапоги поданы, то под нос ворчит. - Лучшая в городе, пять целковых сутки, а звонков нет... Только шкуру умеют драть, подлецы...

На улице настроение несколько исправляется. Яркое солнце все скрашивает, на все решительно - даже на грудах чёрного каменного угля - блестит и искрится. Похоже, словно бы улица что-то празднует и поэтому пёстро и кокетливо вырядилась. Штабс-ротмистр берёт извозчика и с остатком испаряющейся досады думает:

«Недурно, чёрт возьми! Мечтаю стать полицеймейстером, а к главному сопернику иду просить денег. Нечего сказать, похвальное поведение!»

Однако хмурые мысли не думаются. Какая-то молодая дама внимательно смотрит в его сторону, и Погожев слегка приподнимает плечи, а голова его сама собой несколько откидывается назад. Он вовсе не имел в виду пленить проходившую незнакомую даму — он даже не думает о ней. Однако фигура его, затянутая в белый китель, покачивается на сиденье экипажа с самоуверенной и словно бы с какой-то напружиненностью, нарочно выставленной напоказ мужской силы.

Погожев входит в полицейское управление, городовые вскидывают и тянутся.

— Поручик Золотницкий здесь? — спрашивает он.

Поручик Золотницкий — товарищ Погожева и соперничающий кандидат на должность полицеймейстера. Так как штабс-ротмистру до зарезу нужны деньги, то он, входя в кабинет товарища, уже не терзается мыслью, что просить у соперника недипломатично. В мозгу лишь копошится смутное опасение: «А вдруг не даст?»

— Ба, кого я вижу! — с преувеличенным радушием, а потому неестественно, встречает Золотницкий Погожева. — Садись, голубчик. Ты удачно, кстати. Не хочешь ли послушать, сейчас я буду чинить допрос по поводу исчезновения этой американки Тринклер?

— Разве отыскались следы?

— Ещё не знаю. Кажется… Да ты садись и всё услышишь сам… Эй, дежурный! За Тринклером послали?

— Он здесь. Ждёт.

— Проси в кабинет и приведи арестованного.

Американец Тринклер, высокий, прямой человек, с сухим бритым лицом, вошёл первым. Золотницкий предложил ему сесть и сказал официально:

— Я пригласил вас, мистер Тринклер, по делу, касающемуся пропажи вашей супруги. Ночью мои полицейские подняли и доставили неизвестного человека, который утверждает, что его хотели убить похитители вашей жены. Вам угодно присутствовать при допросе?

— Что же он, собственно, говорит? — быстро спросил Тринклер.

— Это мы сию минуту узнаем. Я его ещё не видел.

Двое городовых ввели маленького человечка, одежда и лицо которого носили следы жаркой схватки. Американец вгляделся и вскрикнул:

— О, это вы, г. Пиргель!

Это был действительно Рудольф Германович Пиргель. Под глазом у него зловеще вздулся синяк, губы тряслись.

— Это я, мистер Тринклер, но будьте добры объяснить: за что меня заперли на замок в компании с какими-то ворами и жуликами? — дрожащим и возбуждённым тоном произнёс он. — Я сделал ночью большое открытие, я пострадал, меня чуть не убили, мистер Тринклер! За что же меня взяли за решётку? О, мистер Тринклер!.. — Дальше он говорить не мог и, опустившись на ближайший стул, зарыдал.

— Так вы-то и есть Рудольф Германович Пиргель? — с неподдельным изумлением воскликнул Золотницкий. — Боже мой, какое странное недоразумение!

Успокоившись и с официальной серьёзностью выслушав извинение поручика, Пиргель рассказал о ночном приключении. По мере рассказа на лице Золотницкого отражалось всё большее и большее недоумение.

— Позвольте, так вы говорите, в Хабаровском переулке?

— Ну да. Потому это вас удивляет?

Поручик смутился.

— Нет, это я так… Продолжайте, пожалуйста.

Погожев наблюдал за всеми. Пиргель был торжественен, американец побледнел и, по-видимому, очень взволновался, а на Золотницкого рассказ немца действовал как-то странно. Вначале он нервничал, привскакивал, прерывал рассказ неуместными вопросами, а в конце беспричинно и совсем некстати расхохотался.

— Господин Пиргель, вы хорошо помните, что ударили одного негодяя ножом? — спросил Тринклер и впился в своего служащего глазами.

— Ещё бы, мистер Тринклер.

— Как вы били, на какой приблизительно высоте?

Подумав, Пиргель ответил уверенно:

— Я бил правой рукой, на уровне своего плеча.

— Так, так… Это совершенно то, что мне нужно. Человека ниже себя ростом вы ранили бы в шею?

— Да.

С сухим и бледным лицом американец обратился к Золотницкому:

— Я хотел бы знать, господин офицер, могу ли я рассчитывать, что вы немедленно арестуете виновников похищения моей жены, если я их укажу?

— Конечно, это моя обязанность.

— Благодарю вас. Я знаю преступников. До свидания.

Офицеры из полиции поехали в «Саратов» завтракать, и дорогой Золотницкий говорил Погожеву:

— В нашей полицейской службе большую роль играет чутьё, так сказать, инстинкт… Гм… Как бы это лучше тебе выразить?.. Необходимо предчувствовать преступника. Понимаешь? Нюхом находить следы. И вот, по-моему, Тринклер на ложном пути, — рассуждая так, поручик искоса смотрел товарищу в глаза.

Позавтракав, офицеры долго сидели за бутылкой вина, потом перешли в бильярдную и заигрались до вечера. Часов в девять, когда уставшие, наглотавшиеся меловой пыли, они собирались уходить, неожиданно явился Тринклер.

— Я открыл преступников, — сказал он взволнованно. — Это китайцы.

— Китайцы?! — широко раскрыв глаза, переспросил поручик.

— Что же тут необыкновенного?.. Вчера вечером я случайно на кухне застал своего бой-повара за перевязкой. Он смутился. Рана была свежая, на шее, с левой стороны. Тогда я не обратил внимания. Моя прислуга живёт у меня давно, и я далёк от подозрений. Но рассказ Пиргеля… Вы понимаете, он открыл мне глаза. Теперь же последние сомнения рассеялись… Взгляните на это портмоне, — американец передал офицерам маленький дамский кошелёк английской кожи. — Я узнал его. С ним никогда не расставалась моя жена. И как вы думаете, где я нашёл его?

— Неужели у повара?

— Да, у повара!.. Я нарочно отослал всю прислугу из дому и обшарил кухню. Под лавкой, в какой-то старой миске с крупой, я нашёл это портмоне.

Золотницкий пожал плечами и пробурчал:

— Ничего не понимаю!.. Если вы уверены, то, извольте, я их арестую.

— Конечно, арестовать! — горячо проговорил Погожев.

— Мы пройдём пешком, и у ворот вы подождёте. Я сначала осмотрюсь, а уж затем впущу вас, — сказал Тринклер.

— У вас сколько человек прислуги? — спросил Золотницкий. Его деловой вид показывал, что сомнение и недоверчивость сброшены — остался лишь натасканный полицейский служака.

— Четыре, но двоих я не подозреваю. По-видимому, участвовали в преступлении повар и взрослый бой, по имени Ши-Хуза. Они очень дружны. Кроме них, есть ещё мальчик-китаец и японка-горничная. Эти вряд ли знают что-нибудь.

— Вы думаете, что не надо брать городовых?

— Справимся и без них, хотя делайте, как знаете. На всякий случай у моей квартиры караулят двое моих служащих из товарного склада — русский и американец. Против пятерых европейцев, мне кажется, они не станут сопротивляться.

Остальную дорогу шли молча.

— Интересно знать, что эти подлецы сделали с несчастной американкой? — думал Погожев, шагая по пыли рядом с спутниками. — Какая зловещая судьба! Приехать к мужу после долгой разлуки и на другой же день попасть в жестокие лапы длиннокосых дикарей! Бррр!..

У ворот их встретил рослый человек и, вытянувшись по-военному, громко отрапортовал:

— Так что, китайцы ушли.

— Как ушли? — не понял американец.

— Ушли, ваша честь. Я говорил Марку, чтобы задержать, а он шепнул: «Молчи, дескать» — и пошёл за ними следом. Мне приказал караулить здесь.

— Давно ушли? — спросил американец и энергично выбранился.

— В скорости за нашей милостью. Примерно часа два тому времени.

— Неужели уйдут? — с тревогой спросил Погожев.

— Я так и думал, что они попытаются бежать. Мой обыск, конечно, не укрылся от них… Не правда ли, эта попытка ускользнуть ещё нагляднее доказывает, что преступники — именно они. Но ничего — Марк ловкий парень.

Приказав служащему ждать у ворот, Тринклер ввёл офицеров в дом. По-видимому, американец давно готовился к приёму жены — квартира была обставлена нарядно и дорого. Погожев с первого взгляда определил, что вся мебель, картины, ковры — привозные из Шанхая и Америки. В передней их встретил китайчонок-бой. При виде русских офицеров его глаза раскосо заюлили. От штабс-ротмистра это не укрылось, и, не рассуждая, хорошо ли это выйдет или худо, он решительно шагнул вперёд, взял китайчонка за плечо и спросил строго:

— Говори, что ты знаешь? Куда дели мадам?

Бойка затрепетал и зашатался. Длинная коса с чёрной шёлковой кистью на конце вдруг очутилась в руке офицера.

— Ну! Мадама где?

— Моя не знает, капитан… Моя ничего не знает!

Погожев вдруг сделал бешеное лицо и рявкнул так, что гул пошёл далеко по улице:

— Отвечай, подлец! Убью!

— О, капитан! О добрый капитан!.. Моя ей-богу ничего не знает. Моя только видела, как повар и большой бой покупали бельё для мадам.

— Какое бельё?

— Разное бельё. Ходили в магазины, покупали. Бельё, платье… Много покупали, целую корзину…

Признание было настолько неожиданно, что Золотницкий и Тринклер слушали, широко открыв глаза. А Погожев продолжал допрашивать:

— Когда покупали?

— Давно покупали. Сразу покупали, как пропала мадам.

— Куда же они дели бельё?

— По-видимому, покупали и складывали в корзину в кладовой. Потом унесли… Не знаю, куда унесли.

— Почему же ты раньше не сказал?

— Повар-бойка заметил, что я подглядываю. Они взяли меня в кладовую и пригрозили ножом. Хотели зарезать.

Бойка гнусливо заплакал и, трясясь от страха, что-то забормотал по-китайски. На все дальнейшие вопросы штабс-ротмистра он только причитал:

— А не знаю… Моя ничего больше не видел.

Американец отпустил его спать и проговорил:

— Для меня очевидно одно: они не убили мою жену. Если покупали для неё вещи, то значит, она была спрятана ими где-то вблизи. Может быть, они выжидали случая, чтобы увезти её куда-нибудь.

— Необходимо во что бы то ни стало захватить мерзавцев, — сказал Погожев. — Весь секрет в них.

На дворе послышались голоса, и Тринклер, открыв дверь, спросил в темноту:

— Это ты, Марк?

— Да, мистер Тринклер. Если угодно, мы можем взять их в любой момент.

— Где же они?

— Сначала они намеревались, кажется, совсем удрать из города. Тогда я решил, что за городом мне придётся либо перестрелять их из револьвера, либо связать друг с другом за косы и привести обратно. Другого выбора не было, но так ли, мистер Тринклер?.. Но они передумали и отправились в китайский город. Я спокойно следил, не подходя близко. Они зашли в одну китайскую гостиницу, потом в другую и, наконец, обстоятельно посоветовавшись, направились в опиекурильню. Здесь есть таких несколько. Когда, немного обождав, я отправился доложить вам, мастер Тринклер…

— Но они скроются, уйдут! - испуганно вскрикнул американец.

— Из курильни-то? Не извольте беспокоиться, мистер Тринклер, если китаец попал в опиекурильню, то пока хозяин не выбросит силой — его не вытянешь. Уж я знаю…

— Господа, времени тратить нельзя. Идём, — решительно произнёс американец.

— Русского вы оставьте дома — пусть он покараулит этого мальчишку, — посоветовал Золотницкий. — А дорогой я прихвачу парочку городовых.

Так как расстояние было довольно большое, то наняли извозчиков. Золотницкий заехал в управление, взял свободных городовых, и через час восемь вооружённых людей без шума окружили небольшой двор, в котором ютилась опиекурильня. Из-за прикрытых наглухо циновочных ставен доносился какой-то спор и шум. Кто-то кричал, кажется, даже дрались.

Золотницкий сам расставил городовых по местам и тихо сказал:

— Ну, господа, всё в порядке. Приготовьте на всякий случай оружие, чем чёрт не шутит.

Он решительно постучал в дверь эфесом шашки и крикнул:

— Эй, хозяин, открой-ка!

Слышно было, как внутри разом стихло.

— Чего притаились? Открой, говорю!

Ни звука. Слабый свет, пробивавшийся сквозь циновку в ближнем окне, погас. Погожев стоял рядом с поручиком и думал, что должность полицеймейстера совсем не такая уж желанная и блестящая.

— Ну ее к чёрту! Лезь в каждую дыру по ночи… Даст кто-нибудь в рожу — и не увидишь, кто дал.

— Да откроете ли вы, ироды! — заорал Золотницкий. — Навали, ребята!

Ребята навалили. Дверь, устроенная по-китайски на деревянных петлях и запорах, сразу рухнула. В ту же минуту Погожев услышал, как мимо него с ловкостью кошек проскользнули какие-то люди — один, два, несколько.

— Держи! — крикнул поручик и выстрелил в воздух.

Тринклер поспешно жёг спички, Марк нашарил лампу, а с улицы нёсся визг — по-видимому, там городовые основательно кого-то улавливали.

Вошли в первую комнату. По-китайски грязная и низкая, она до одури была пропитана тягучим, противным запахом гашиша. На широких канах, застланных рваными циновками, на лавках и прямо на земляном полу валялись одурманенные, накурившиеся опиума люди. Полуголые, с закатившимися под лоб глазами, в неестественно расслабленных позах, хрипящие, что-то бормочущие, стонущие, словно бы придавленные диким кошмаром — курильщики были противны и страшны. Столбом стоял не то пар, не то дым, и от махрово-промозглого запаха, ядовитого, как укус змеи, кружилась голова.

Общих комнат в опиекурильне было четыре. Два городовых и Марк светили и переворачивали навзничь тех, лица которых были спрятаны. Тринклер внимательно всматривался и подходил к следующему. Потому, что у китайцев тускло и безжизненно глядели наружу белки глаз, в еще потому, что зубы были сжаты, а лица перекошены в неестественную гримасу — все казались похожими один на другого. Было их около тридцати человек и лишь двое сделали усилие приподняться на локте и посмотреть на вошедших европейцев. Но головы их не слушаюсь, мускулы отказались повиноваться. Захрипев, они опрокинулись на лавку.

Странное и жуткое впечатление производили эти ряды живых трупов. В расслабленных, свисших плетьми руках и ногах словно бы уже замерла жизнь. А изнутри с клокотаньем вырывалось дыхание. Там, около сердца - этой цитадели тела— еще шла борьба. Мучительно искаженные лица без слов говорили, как цепко впился смертельный яд в свою жертву. И чувствовалось, что из этих трех десятков людей далеко не все выйдут победителями.

Погожев совершенно не знал наружности разыскиваемых китайцев. Тем не менее, едва лампы освещали новое лицо, он жадно и пытливо впивался в него глазами. штабс-ротмистр слышал, будто опий приносит необыкновенно лучезарные видения и образы, такие манящие, что маньякам-курильщикам не жаль расстаться с жизнью. Он смотрел, силился прочесть отражение этого непередаваемого, якобы, блаженства — и не мог. Искажённые лица и вывороченные белки глаз не вязались с представлением о сказочных снах. Скорее это было похоже на дьявольские муки, каких наяву человеческий ум изобрести не в состоянии.

Когда обошли все комнаты и последний курильщик был осмотрен, то у Погожева вырвалось с облегчением:

— Фу, какая гадость! Наконец-то!..

— Да, они надули вас, - сказал Тринклер. — Убежали.

Марк что-то еще осматривал и к чему-то принюхивался.

— Здесь еще есть помещение, - проговорил он тихо.

— Где же

— Нужно найти дверь. Смотрите, этот кан у стены не оканчивается и стена совсем не наружная. За перегородкой кан отапливает еще какую-то комнату... Однако, погодите. Для верности следует на дворе оцепить эту часть фанзы городовыми.

Он скрылся и, вернувшись через несколько минут, стал уже без всякого стеснения остукивать перегородку в поисках входа.

Китайские каны, устроенные вдоль стен и отапливающие фанзу, заменяют и скамьи, и диваны, и кровати. Наблюдательность не обманула Марка — стена оказалась перегородкой. Полицейские полезли на чердак и вскоре послышались оттуда голоса:

—Пожалуйте сюда, ваше благородие... Так что, здесь люк... Запертый.

Люк был небольшой, замаскированный ворохом бамбуковых стружек. Когда его открыли, то черным квадратом обозначился провал вниз и оттуда понесло теплом и тягуче-противным запахом гашиша.

—Свети. Нет ли лесенки? - распоряжался Золотницкий. — Нет?.. Черт с ней, обойдемся... Свети!..

Схватившись за края, он спустил ноги и повис. Оказалось невысоко, как и в других комнатах.

Погожев и городовой подняли над головами фонари, Марк лампу — комната была пуста. Вместо циновки на кане разостлан толстый мат из морских трав и сверху покрыт желтой шелковой материей. И вообще комната производила впечатление чистоты, даже нарядности. Очевидно, она служила секретным помещением для привилегированных посетителей. Стены тоже были обтянуты вышитыми шелками.

—Убежали!—глухо повторил Тринклер.

Погожев вскочил на кан и дотронулся до задней стены — она заколебалась волнами. Не давая себе труда разыскивать

секрета этой занавески, штабс-ротмистр рванул. Шелк жалобно пропел и оборвался по краю. С силой Погожев рванул еще раз и в страхе попятился. У столпившихся вдоль кана вырвался крик испуга, городовой упустил фонарь. На двух крюках, вбитых в стену на расстоянии двух аршин друг от друга, висели два китайца с выкатившимися из орбит глазами, с кровавой пеной у рта. Их вывалившиеся языки были так страшны, так огромны, что казалось, будто ими-то и подавились удавленники, будто они-то и есть причина нечеловеческих предсмертных мучений.

— Фу-ты, дьявольщина! — внезапно осипшим голосом пробормотал Золотницкий и, сбросив минутную растерянность, шагнул па кан. — Ого, совсем холодные... Здорово их обработали!.. А ну-ка, Парфеньев, лети живо в управление, вызови из резерва пятнадцать человек. Пусть идут сюда. Да скажи дежурному, чтобы сообщил по начальству. Скорее, брат.

Тринклер, бледный и сосредоточенный, помог городовым снять повешенных и уложить. Потом он минуть пять осматривал их и сказал уверенно:

— Они.

— Ваша прислуга?

— Да.

— Но кто же их убил?

— Кто? — Тринклер задумался. - Гм... Это же ясно, кто убил. Убил тот, кому нужно было скрыть следы похищения моей жены. Раз выяснилось для нас, что эти несчастные — соучастники преступления, то их потребовалось устранить, иначе они выдали бы главного руководителя. Кому они служили, увозя моя жену, тот отблагодарил их этим шелковым шнурком... А вот поглядите, это рана нанесенная Пиргелем... Видите?

Можно было подумать, что американец не коммерсант, а профессиональный сыщик. Он не торопясь осматривал каждую мелочь, вывернул карманы китайцев, исследовал одежду, обшарил всю комнату, даже шелковый шнурок снял с шеи одного удавленного и спрятал. Марк деятельно помогал хозяину, и они не обменялись ни словом. Офицеры и оставшийся городовой молча же следили.

— Так... Теперь, кажется, все. Я уезжаю, господа офицеры, — проговорил Тринклер, закончив работу. — Если бы вы нашли что-либо интересное, то не откажите сообщить мне.

— Хорошо. Непременно, — поспешил ответить Золотницкий. Погожеву показалось, что поручик от неожиданности событий растерялся и нервничает.

Извозчиков в китайской части города не было. Погожев догнал американца и спросил:

— Вы что-нибудь понимаете, мистер Тринклер? Вы рассчитываете найти концы в этом деле?

— О, концы должны найтись! Не могут же бесследно скрыться хозяева этого притона. Когда курильщики проспятся, я их допрошу со своим переводчиком. Какая-нибудь мелочь выплывет же наружу!

— Мне кажется, — задумчиво сказал штабс-ротмистр, - что здесь видна работа хорошо организованной шайки. Должно быть, вашего повара и боя убили именно за то, что они были ненадежны.

—Может быть, — согласился американец. — Однако, нужно знать, насколько в Китае низко ценится человеческая жизнь. Многие сравнительно пустые расчеты завершаются убийством. Происходить это потому, что преступления в большинстве остаются безнаказанными. Полиции так мало и она так плоха, что смелые преступники смеются над нею. Кроме того, в Китае нет ни метрических, ни административных записей, ни паспортной системы, почти никакого учета населения, кроме учета семейного, родственного. Здесь пропадает человек и его не ищут, потому что и некому искать и напрасный труд.. Ежегодно хоронят десятки тысяч трупов, которых никто не опознал. Стараются поскорее сбыть с рук, а судебные и полицейские расследования начинаются только в тех случаях, когда есть возможность с кого-то что-то сорвать. Неудивительно, что в опиекурильне повесили двоих — это не редкость. Ночью хозяева выволокут трупы на отдаленную улицу и никто ничего не добьется. О, Китай изумительная страна! Простая случайность, что мы открыли преступление. Промедли мы до утра- и нет концов!

Рудольф Германович Пиргель еще сидел в участке, ощупал в жилетном кармане пустоту — пропали часы. Так как дежурный околоточный, у которого он справился, отозвался полным незнанием, то Пиргель решил, что часы украдены в ночной свалке. Было досадно и жалко. Конечно, на те пять тысяч, что чудом выпали на его долю, он мог купить хотя десяток часов, но пропавшие имели особое значение — их подарила жена, Берта Людвиговна, в первую годовщину свадьбы. Не случись этой пропажи, Рудольф Германович чувствовал бы себя совсем счастливым человеком.

— Синяк, конечно, вздор, — рассуждал Пиргель, направляясь из участка домой. — Надену повязку, а через неделю—другую не останется следа. Пять же тысяч — это, чёрт возьми, не вздор! И расположение мистера Тринклера тоже не вздор. О, далеко не вздор.

В радужном настроении Пиргель перешагнул порог своей квартиры и с первого мгновения почувствовал, что дома неладно. В столовой шторы спущены, в гостиной тоже. Он заглянул в спальню — там совершенно темно.

— В чём дело? Больна мадама? — спросил Пиргель боя-прислугу, понижая голос до шёпота.

— Мадама спит.

На цыпочках Рудольф Германович пробрался в спальню. Ему нужно было достать чистое белье, платье, а все эти вещи хранились в спальне.

— Это ты, Рудольф? — окликнула его жена.

— Я, душечка. Что случилось? Больна?

— До утра стал пропадать, — слабым голосом проговорила Берта Людвиговна. — Нечего сказать, не дурно!

Муж склонился к постели и счастливой скороговоркой зашептал о приключении. Пахло ароматическим уксусом и одеколоном. У жены болела голова и она даже к пяти тысячам отнеслась безучастно. Приподняв тяжелую штору, Пиргель суетливо разыскивал вещи и говорил все тем же радостным шёпотом:

— Ты лежи, лежи, деточка. Я сей минуту. Вот только в шкаф... Сей минуточку.

Хорошенькое, розовощекое лицо г-жи Пиргель выглядело утомленным и побледневшим. Под глазами темные круги, губы запеклись. Рудольф Германович набрал охапку вещей, поцеловал жену в полное теплое плечо, и, устроив темноту, ушел на цыпочках.

— Ах, эта головная боль! — думал он огорченно. — Постоянно после театра засидится у Розалии Карловны и возвращается под утро с мигренью... Сколько раз умолял не ходить ни в театр, ни к этой Розалии Карловне — слышать не хочет.

Пиргель тяжело вздыхает, моется на кухне, одевается в гостиной. По пути в контору он говорит сам себе:

— Не поискать ли часов? Все равно на службу опоздаю уже.

Он знает, что жену огорчит пропажа ее подарка. Движимый лучшими семейными побуждениями, Рудольф Германович входит в Хабаровский переулок, вспоминает место схватки, наклоняется, ищет. Переулок узкий, маленький и мрачный. С правой стороны тянется низкая каменная стена, с левой — несколько обгорелых глинобитных фанз черно и зловеще смотрят полуразвалившимися остовами. Явилась было мысль зайти внутрь — авось там слышится что-либо интересное, проливающее свет на эту страшную ночную историю. Но обгорелые окна смотрят, как черная маска наемного убийцы. Пиргель зябко ежится, беспокойно озирается по сторонам. Пыль лежит толстым зыбким слоем. Он ворошит ее ногами и вдруг вскрикивает — что-то блеснуло на солнце... В следующий момент он вскрикивает еще изумлённое. Какая странность! Вместо часов в руке Рудольфа Германовича оказывается портсигар. Ужасно странно! Носовой, серебряный, с монограммой, которая так причудливо выгравирована, что сразу не разберешь букв. Пиргель смеется и удивлен. Проходит по переулку раз, другой, десятый — часов нет. Потом, сидя за своим бюро, он работает с такой рассеянностью, как никогда. Мысль упрямо возвращается к портсигару... В самом деле, что же это значит? Как понимать эту находку? Не перст ли это всевидящего, всезнающего, тысячеокого и неумолимого возмездия? Если пропажа часов, приведшая Рудольфа Германовича в переулок, отдала в его руки портсигар похитителя г-жи Тринклер — так ведь это же фатум!.. Да, да, фатум!..

Бумаги остаются непрочитанными. Пиргель положил перед собой портсигар и долго, упорно смотрит на него, будто ищет в этой четверти фунта серебра ответа на свои недоуменные мысли. А к вечеру решение в его уме ясно оформляется: портсигар несомненно улика, он снесет его к патрону и пусть делает, что знает.

В контору Тринклер в этот день не пришел, дома его Пиргель не застал и, пообедав, пришел снова в одиннадцатом часу вечера.

— Подожду, — решил он, не застав патрона вторично.

Американец и Погожев, в сопровождении Марка, пришли из китайского города, пешком, так как извозчика им не попалось. У ворот их окликнул Пиргель, не осмелившийся ждать в квартире и считавший ниже своего достоинства сидеть в кухне.

— Что вам угодно, г. Пиргель?

— У меня очень важное дело, мистер Тринклер. Секретное дело.

— Уж не новое ли открытие по поводу несчастия?

— Вы угадали, мистер Тринклер.

— В таком случае можете говорить.

— Я был на месте происшествия в Хабаровском переулке и нашел там вот это, — сказал Рудольф Германович, протягивая портсигар.

— Что такое? — не разглядев в темноте, американцев.

— Портсигар.

— Ну, и что же?

— Как что, мистер Тринклер? Я уверен, эта вещь принадлежит одному из похитителей вашей супруги.

— Да? Вы думаете? живо отозвался Тринклер. — Это интересно. Зайдете и посмотрим его при свете.

Едва Погожев взглянул на портсигар, как память подсказала, что он его видел где-то раньше.

— Дайте-ка, — попросил он внимательно.

Форма, шелковый шнур—трут, оригинальная насечка по краю — все знакомо. Перевернув, он вскрикнул с изумлением и даже с испугом:

— Не может быть!

— Вы знаете хозяина? — быстро спросил Тринклер.

Погожев вдруг покраснел до шеи и почувствовал, что на лбу выступает пот, а бровь левая дергается нервным живчиком:

— Но это же невозможно!.. Это недоразумение!.. — бормотал он растерянно.

Буквы, которые с трудом разобрать, Пиргель, причем даже не был уверен, что разобрал верно — эти буквы были знакомы Погожеву. Он читал их несколько раз раньше и восторгался замысловатостью рисунка.

— Вам известно, владелец? Я вижу, вам он известен! — настойчиво повторял американец.

— Я... Я не понимаю... Я ничего не понимаю! — разводя руками, сказал штабс-ротмистр.

— Вы должны сказать!

— Это просто глупое совпадение.

— Вы не имеете права скрывать! Если это совпадение, то оно выяснится.

Погожев вдруг вздрогнул и сказал твердо:

— Пожалуйста, не старайтесь, припереть меня к стене. Одно слово я ничего не скажу. Мне нужно подумать.

— Ага, я понимаю.

— Ничего вы не понимаете.

— Нет, понимаю! Вы сами себя выдали. Это офицер, один из наших товарищей — и потому вы колеблетесь...

Штабс-ротмистр ничего не ответил. Он опустился на стул и несколько минут сидел неподвижно, глядя себе на руки. Если бы не глаза, не видящие окружающего, ушедшие внутрь собственной мысли, то можно было подумать, что он безучастно рассматривает ноги.

Тринклер же все это время изучал монограмму, водил по линиям резьбы спичкой и вдруг тихо вскрикнул. Погожев нервно обернулся и глаза их встретились.

— Здесь выгравировано Б и З... Слышите, господин офицер: Б и З!

И в глазах друг друга они прочли то имя, которое один не хотел говорить, а другой, видимо, доискивался.

— Я готов поклясться, что это не может быть. Он не способен на преступление, — сказал Погожев, но голос его звучал неубедительно. Было ясно, что он сам не уверен в том, что утверждает.

В эту ночь штабс-ротмистру Погожеву мерещились нелепые сны. То китайцы его вешали и, с вывороченными наружу белками, плясали дикий танец, то, наоборот, вешал он китайцев, а они хрипели и клокотали, как те, что валялись в опийной курильне. Погожев вскакивал с постели в холодном поту, жадно пил воду, но чуть засыпал — снова лезли со всех сторон страшные рожи и всякая чертовщина. Его товарищ, Борис Золотницкий, представлялся вовсе не поручиком, а каким-то злобно хохочущим безобразным чудовищем. Он насылал на штабс-ротмистра Погожева толпы мрачных дьяволов, с белками вместо глаз, и всю ночь напролет длилась кошмарная борьба.

В 7 часов утра Андрей Яковлевич Погожев встал с тяжелой головой и отправился купаться. Там, где море сливалось с прозрачно-дымчатой завесой горизонта, едва приметными серебряными пятнышками виднелись паруса рыбачьих шаланд. Ветра почти не было и лишь мелкая рябь шаловливо бежала по воде, ломая и отшлифовывая солнечные лучи, как движущееся зеркало. Казалось, будто бы море кокетничает с солнцем, зыблется в капризной улыбке и увлекает, играя ослепительными ямками молодого и свежего лица. На прибрежные старые камни вода то набежит, то схлынет, и со стороны это производило впечатление забавного фокуса: точно камни снабжены пружиной, заставляющей их ритмично высовываться над поверхностью и прятаться, высовываться и прятаться. В общем, картина моря была мирная и ласковая. Она успокоила мятущуюся душу Погожева и, выкупавшись, поплавав, пофыркав, штабс-ротмистр дал своим мыслям здравое направление.

— Если поручик Борис Золотницкий украл у американца Тринклера жену, то с какой стати я буду скрывать его? — думал он. Чёрт его знает, из каких побуждений он сделал это. Разве в чужую душу влезешь? А затем это убийство двух китайцев... Что, если и оно связано с похищением!.. И даже, если бы я захотел скрыть владельца портсигара, то поздно — американец угадал. Но каков, однако, фрукт... Каков фрукт, чёрт возьми...

Андрей Яковлевич никогда и ни за что не позволил бы себе злорадствовать. Всё-таки Золотницкий был товарищем, иногда выручал. Но в глубине души что-то такое нашептывало Погожеву радужные соображения. Главный соперник на должность полицеймейстера сам собою устранялся. Шансы штабс-ротмистра растут...

Около полудня Погожев отправился к Тринклеру.

— Всесторонне обсудив это дело, я решил, что скрывать имени владельца портсигара не имею права, — сказал он официальным тоном. — Это — Борис Золотницкий, поручик, занимающий должность офицера при местной полиции. Вы его знаете.

— Благодарю вас, — сухо ответил американец. Для меня это уже не составляет секрета.

Погожев побледнел и добавил более простодушно:

— Но какая это неожиданность! Кто бы мог думать!.. Меня это так взволновало, что я всю ночь не спал.

— Взволновало? — переспросил Тринклер и испытующе посмотрел офицеру в глаза. — Да. Это может взволновать... Скажите откровенно, вы всё еще склонны покрывать своего товарища?

— О, нет! — искренно ответил штабс-ротмистр.

— Дело, видите ли, в том, что у меня есть косвенные улики, указывающие на Золотницкого, как на руководителя но только похищения моей жены, но и вчерашнего двойного убийства. Вряд ли такого человека можно считать товарищем н покрывать от правосудия.

— Вы не шутите? У вас действительно есть улики?

— Есть. И при том тяжкие. Я выяснил, что вчера около десяти вечера, то есть за час до нашего прихода, в опиекурильне были двое китайских полицейских, а китайская полиция находится в подчинении у Золотницкого. Вы понимаете?

— Вы думаете, что убийцы они и послал их Золотницкий?

— Несомненно. Что убийцы они - это уже доказано.

— Чем?

— Пока не время говорить, - уклонился ответить Тринклер. - Это вы узнаете после. Но, повторяю, это совершенно и безусловно подтверждено: двое китайцев-полицейских похитили юных слуг и ограбили их. А кем они посланы — можно лишь догадываться.

— Но Золотницкий после вчерашнего утреннего допроса провел весь день со мной.

— Он ни разу не уходил? Ни на минуту?

— Нет, уходил. Был в отсутствии с полчаса.

— Вот видите.

— У вас есть еще доказательства?

— Я напал на того извозчика, который вез мою жену, схваченную похитителями. Это было нетрудно — здесь на весь город меньше тысячи экипажей. По-видимому, Золотницкий держал жертву у себя на квартире, и она сумела ночью бежать. Он погнался, настиг ее в Хабаровском переулке и, так как на руках нести было далеко и опасно, то туда привели извозчика. Орудовали вчетвером: два китайца, Золотницкий и еще какой-то военный. Извозчик прекрасно знает поручика и сразу откровенно всё описал.

— Но, позвольте, чем вы объясняете это похищение?

— Письмо может быть дать. Они наперебой сорить крупный куш, или, вернее, весь историю таким образом, что, чтобы получить и затем выкупить жену. Если так, то всё обдумано недурно. Помимо того, что я не позволю жене разорить меня, она и сама обладает крупным состоянием... Нет, не в деньгах суть, преступление совершено из глупых побуждений.

— Целей может быть две. Или он намеревался сорвать крупный куш, инсценировав всю историю таким образом, что, якобы, похитили и взяли выкуп китайцы. Если так, то всё обдумано недурно. Помимо того, что я не пожалею денег за освобождение жены, она и сама обладает крупным состоянием... Или же, в худшем случае, преступление совершено из гнусных побуждений.

Было заметно, что второе предположение для Томаса Тринклера очень мучительно. Он говорил о нем, выдавливая слова, с лицом без кровинки.

Несколько минут помолчали, а затем американец спросил:

— Считаете ли вы раскрытие подобного преступления делом благородным, не марающим чести? Согласились бы вы помочь мне?

— Чем хотите, — не задумываясь, ответил Погожев.

— Ваша помощь мне очень нужна. Я не могу обратиться к начальству Золотницкого до тех пор, пока не соберу подавляющих улик. Я знаю халатность русских властей. Пока они соберутся, пока решатся принять серьезные меры против офицера полиции, пока арестуют, он успеет начисто уничтожить все следы. В средствах, по-видимому, он не стесняется.

— Что же я должен сделать?

— Как товарищ, вы имеете возможность бывать у него на квартире, разузнать, посмотреть. Возможно, моя жена еще там, а если ее скрыли, то пустяшная забытая мелочь поможет напасть на след.

В первую минуту кровь бросилась в лицо штабс-ротмистра. Он встал и прошелся по комнате.

— Гм... Щекотливо, чёрт возьми... Явиться, как к товарищу, и подсматривать — это пахнет предательством...

— Но ведь мы имеем дело с преступником, с убийцей, — резко возразил Тринклер. — Он носит мундир обманно... Неужели подобные люди — вам товарищи?

— Так-то оно так, но всё-таки...

— Не понимаю ваших колебаний. Тут выбор прост. Или Золотницкий опасный преступник, негодяй и вашим товарищем ни в каком смысле быть не может. Или вы сомневаетесь в его вине и продолжаете заступаться, защищать его, как коллегу-офицера. В последнем случае вы должны быть заинтересованы, чтобы истина всплыла наружу и человек, носящий один с вами мундир, вышел чистым из те тяжелы обоснованных подозрений, которыми его имя окружено.

Погожеву вспомнилась странная взволнованность Золотницкого при допросе Пиргеля. Потом его нервность и загадочные улыбки при отзывах о сыске Тринклера... Положительно, он замешан! Кроме того, портсигар, показания извозчика и эта твердая уверенность американца… А вчера, когда Тринклер явился в ресторан и потребовал ареста своих слуг, разве не протестовал Золотницкий, разве не выказал все той же странной возбужденности? И когда открыли повешенных — Погожев отлично помнит, что делалось с поручиком. Он не мог скрыть растерянности и явного смущения. Все это, конечно, доводы психологические, так сказать, неосязаемые, но ведь в положении штабс-ротмистра важно личное внутреннее убеждение, а не вещественные доказательства!..

Так думал Погожев, а какой-то голос тихо шептал ему:

—И все-таки идти под личиной товарища, тая в душе предательство, не офицерское дело.

— Ну, что же, согласны вы? — настаивал американец.

— Я подумаю, — колеблясь и волнуясь, ответил штабс-ротмистр.

— Однако, вы понимаете, что дело это не может ждать.

— Я отвечу вам вечером сегодня же, — сказал Погожев и выбежал из дому.

Колебания Андрея Яковлевича были долги и мучительны, как неудачные роды. Тихий голос все нашептывал:

— Не офицерское дело... Совсем не офицерское...

Но становился этот голос слабее и слабее.

На сцену явилось и высказанное Тринклером соображение о том, что в интересах самого Золотницкого вскрытие голой истины, и гражданская скорбь о попранных законах, и пожаром разгоревшееся любопытство, и инстинкт сыщика, могуче заложенный в каждом человеке от рождения. Окончательно сломил нерешительность Погожева такой довод:

— Ведь я сам, по собственной охоте, добиваюсь места полицеймейстера. И сознательно иду на то, чтобы посвятить себя ловле преступников и всеми силами ограждать законность. Не поставит ли меня в будущем эта служба в подобное же положение? О, конечно, поставит! Сотни раз!

Все это происходило днем, а когда спустился вечер, штабс-ротмистр Погожев привел в порядок костюм, выпил водки и отправился, как тать, к дому поручика Золотницкого.

Низенькая фанза была темна, улица тоже. Погожев приник было ухом к ставне, но тотчас же отошел и сам себя выругал:

— Фу, подлость! Только этого недоставало!

Сверх ожидания калитка оказалась незапертой.

Он вошел на крыльцо и когда половица скрипнула, то вздрогнул. Опять выбранился:

— Это уже мерзость, чёрт возьми. Идти — так идти. Нечего бабничать...

Нашарив звонок, штабс-ротмистр вдруг явственно услышал изнутри голоса. Невольно он приостановился и застыл. Голоса повторились. Сначала несколько, потом один, мужской, сиплый. А дальше по телу Погожева побывали мурашки: громко, возбужденно говорила что-то женщина. Голос высокий, звонкий и почти кричит.

— Нужно ли входить? — соображал Погожев. — Не проще ли поспешить к Тринклеру, отправиться вместе с ним к высшему начальству в город и, не теряя времени, арестовать Золотницкого и освободить несчастную американку?

Не оставалось сомнений, что жена Тринклера здесь, за этими стенами. Однако, штабс-ротмистр Погожев не представлял собою никакого исключения из всех людей, добровольно занявшихся сыском. Помимо результатов работы, его властно захватил самый процесс выслеживания, все те приключения, вся напряженность нервов, вся острота отдельных моментов, с которыми, как на охоте на опасного зверя, связана ловля преступников. Азартного игрока не удовлетворить простым перемещением денег из партнерских карманов в его бумажник — ему необходимо пережить все перипетии игры, просмаковать каждую битую карту: иначе восторг победы не будет полным. Так же и азарт сыска требует полного комплекта впечатлений: и опасностей, и напряженного до крайних пределов чисто звериного чутья, и риска в той жуткой степени, когда он уже переходит в браваду, когда ставкой за победу является собственная жизнь, и кульминационный работы всех клеточек мозга, всего интеллекта, так как от выражения глаз, от движения малейшего лицевого мускула, от жеста, слова, от быстроты соображений, от обостренности всех пяти чувств — зависит успех или провал, поражение или торжество.

Погожев позвонил. Голоса разом стихли. Взнесен было женский в каком-то возгласе, но резко обрывался. Штабс-ротмистру почудилось, что это он не сам оборвался на полуслове, а оборван посторонней рукой. Он позвонил еще и еще. Лишь минуту через пять кто-то ломанным языком -очевидно, китаец — спросил через дверь:

— Кто там?

— Отвори, бой! Это я, штабс-ротмистр Погожев.

— Капитана нету, капитана ушла.

— И никого нету?

— Никого. Всё ушли.

— Гм... Так ты все-таки отвори — я напишу поручику Золотницкому записку.

— Моя не знает... Капитана не приказала пускать, когда его нету дома.

— Что ты врешь. Говорю же, я только на минуту. Надо записку написать. Очень важное дело.

Бойка не отвечал. Погожев подождал немного и снова позвонил очень громко, почти обрывая ручку звонка. Китаец только шмыгнул носом.

— Ты что же это выдумал, мерзавец? Я приказываю! — крикнул Андрей Яковлевич. — Морду набью, скотина длиннокосая!

Показалось ли ему, или за дверью действительно пошептались, но Погожев услышал, что открывают.

Искусно разыгрывая гнев, он вошел со словами:

— Косу тебе срезать, подлецу! Артачится еще, шельма!.. Проведи в комнаты... Дай бумаги и перо...

Но коридорчику, длинному и узкому, он прошел мимо трех дверей, плотно закрытых, и очутился в кабинете хозяина. По-видимому, здесь только что были люди: валялась подушка на диване, на стуле лежала шашка поручика, на столе два недопитых стакана с шампанским и оно еще играло, посылая меленькие искорки со дна на поверхность.

— Принеси-ка воды, — сказал Погожев, и подумал: хоть бы стаканы убрали.

Едва бой вышел, как штабс-ротмистр зорко огляделся. Все в этой комнате говорило о недавнем присутствии женщины. Для нее, очевидно, были фрукты и две коробки конфет. Не станет же Золотницкий или обладатель сиплого баритона есть шоколад!.. Пахло духами, хороший китайский ковер словно бы таил следы маленьких каблучков, на подушке ясно обозначилось углубление. Штабс-ротмистр понюхал — пахнет теми же духами, что остались в комнате. И вдруг он чуть не выдал себя громким «ах!».

За подушкой, у спинки дивана, лежал широкий черепаховый гребень, какие носят только женщины.

Когда вошел бой с стаканом воды, Погожев сидел и писал Золотницкому записку, приглашая завтра вместе пообедать. Лицо его было спокойно, а в душе все ликовало.

— Теперь не уйдет! — возбужденно бормотал он, широко шагая к дому Тринклера. — И как я мог колебаться?.. Теперь, брат, капут!..

Он даже смеялся жиденьким, непривычным смехом, сам того не замечая. И даже злился на себя за то, что не сразу оценил всю выгоду положения.

Ровно через полчаса, вдвоем с американцем, они входили в кабинет генерала — высшего начальника в городе.

— Что скажете? — спросил тот, не садясь и не предлагая сесть.

— Не знаю, известно ли вам, генерал, что у меня десять дней тому назад похитили жену? — сказал Тринклер и приостановился.

Генерал кивнул.

— Как же, я очень интересовался этим делом и приказал, чтобы на него обратили особое внимание.

— Я открыл преступников с помощью штабс-ротмистра Погожева. В связи с этим преступлением находится и убийство двух китайцев, совершенное вчера ночью в опиекурильне.

Американец, хотя и взволнованным голосом, но подробно и последовательно рассказал весь свой сыск, начав с первого приключения Пиргеля и закончив только что произведенной разведкой Андрея Яковлевича.

— Что убили моих слуг двое китайских городовых — это я узнал наверное. Мои служащий, американский подданный Марк, видел у одного из убийц серьги, принадлежавшей моей жене. Серьги были украдены моими бойками, а затем перешли к их убийцам. Марк даже торговался, хотел купить, но нарочно отложил окончание сделки на завтра.

Генерал слушал молча, нахмурясь, видимо изумленный и недовольный. В его городе — и вдруг такой скандал! Офицер, полицейский офицер, убийца! Похищать насильно жену видного члена иностранной колонии — да еще из-за денег!

— И вы уверены, что это Золотницкий? — спросил он, повернувшись к Погожеву.

— Золотницкий — мой товарищ, ваше превосходительство. И я его никогда не считал способным на что-либо подобное. Но здесь говорю не я, а факты, ваше превосходительство.

— Хорошо. Подождите в приемной. Я распоряжусь, - сказал генерал отрывисто, и круто повернулся к Погожеву спиной.

В полном молчании Погожев и адъютант генерала расставили вокруг фанзы поручика Золотницкого караул и, позвонив, адъютант отчеканил:

— По приказанию его превосходительства, извольте открыть.

Тринклер стоял здесь же. Погожев нервничал. Из-за двери заговорил было бойка, но тотчас же звякнула задвижка, и на пороге при свете лампы вырисовалась высокая статная фигура Золотницкого.

— Пожалуйте. Что случилось? — сказал он, всматриваясь в темноту.

Первым вошёл адъютант, за ним — штабс-ротмистр и американец. Сзади виднелись ещё люди. Золотницкий побледнел; красивые небольшие усики слабо дёрнулись — он растерялся.

— Я… Я не понимаю… Что вам угодно?

— Генерал приказал вас арестовать и освободить немедленно ту даму, которая у вас находится, — салютуя шпорами, проговорил адъютант. — Эй, там… войдите. Поставить караул у этих дверей… Извольте, поручик, показать вашу квартиру.

Вышло так, что Золотницкий не указывал, а шёл сзади всех, всё такой же бледный и растерянный. Вероятно, для большей значительности, чтобы подчеркнуть серьёзность события, адъютант бросил на ходу:

— Пожалуйста, не пытайтесь бежать. Дом оцеплен взводом солдат, которым отдано приказание стрелять.

В столовой, без кителя, в расстёгнутой рубашке, сидел толстый большой человек. Возле него на столе была бутылка шампанского и большой чайный стакан. И адъютант, и Погожев его сразу узнали.

— По приказанию его превосходительства, я должен арестовать вас, господин подполковник, — щёлкая шпорами, сказал адъютант.

— Арестовать?! — спросил тот сипло и засмеялся.

Вошедшие поняли, что подполковник пьян и вряд ли осознаёт значение слова «арестовать». Осмотрели ещё две комнаты — гостиную и совершенно пустую, должно быть, гимнастическую, потому что у стены лежали гири и штанги. В кабинет дверь была закрыта.

— Откройте, — сказал адъютант.

— У меня нет ключа, она закрыта изнутри, — ответил Золотницкий, волнение которого возрастало.

— А другой ход туда есть?

— Да, из гостиной.

Пошли в гостиную, но и там дверь оказалась запертой на ключ.

— Но ведь я велю сломать, — начальнически возвысил голос адъютант.

Золотницкий пожал плечами. Лицо его так побелело, что казалось, будто он сию минуту лишится чувств.

— Могу одно сказать, — проговорил он дрожащим, срывающимся голосом, — то, что вы делаете, нечестно по отношению к известной вам женщине… и я не заслужил этого…

— Потрудитесь, поручик Золотницкий, осторожнее выбирать выражения, — тихо, но чётко и внушительно сказал адъютант. — Я исполняю приказание. Здесь может быть речь только о правосудии, а не о честности… Эй, ломай двери!

Четыре приклада с силой треснули в толстую филёнку. Одна доска выскочила; унтер-офицер просунул руку и повернул ключ. Кабинет оказался пуст. На диване уже не одна, а две подушки, и беспорядок больший, чем раньше, но женщины не было.

— Что за фокусы! — произнёс Погожев изумлённо. — Куда же она могла деться?

— Потрудитесь сказать, куда вы её спрятали? — строго проговорил адъютант.

Золотницкий и не подумал. Опершись спиной о косяк двери, он стоял всё такой же бледный, но словно бы успокоившийся, застывший.

Открыл секрет Тринклер. На стенах висели два ковра, и один из них скрывал дверь. Её сломали.

— Оставайтесь здесь, — приказал адъютант солдатам и, взяв со стола лампу, первый вошёл в спальню.

Под потолком висел голубой фонарик, а потому вся комната тонула в голубом полумраке. У Тринклера лицо было неподвижное, сухое, и лишь в глазах вспыхивал мрачный огонёк. Он молча шагнул к кровати, дёрнул край широкого покрывала и, застонав, в ужасе отшатнулся. Тихонько приблизившись, адъютант и Погожев заглянули не без любопытства. Всё было смято, скомкано. Подушки, простыни, лёгкое шёлковое одеяло образовали груду, под нею же кто-то лежал, притаясь.

— О, негодяй! Негодяй! — шептал американец, закрыв руками лицо. Плечи его тряслись.

Погожев и адъютант не смотрели друг на друга и чувствовали такую гнетущую неловкость, словно бы и они были участниками совершённой в этой спальне гнусности.

— Какая подлость! — думал штабс-ротмистр с омерзением. — Украсть женщину только для того, чтобы надругаться! Чёрт знает! Павиан, настоящий павиан!

Вдруг Золотницкий, точно осенённый какой-то внезапной мыслью, шагнул вперёд, заслонил собою проём и быстрой скороговоркой, глотая слова, проговорил:

— Господа, это не она! Клянусь вам! Мистер Тринклер, я даю честное слово — это не ваша жена!

Он покраснел, глаза горели.

— Мерзавец! Подлец! — шипящим, злым голосом кинул поручику американец и хотел отстранить его рукой. Если бы глаза имели способность убивать, то, конечно, Золотницкий лежал бы трупом. Но они лишь презирали, а поручик в эту минуту вряд ли был способен разбираться в психологических тонкостях. Он крепко стоял у кровати, бормотал что-то и не пускал Тринклера. Между ними завязалась борьба. Золотницкий, как более сильный, отбросил американца к противоположной стене и ещё раз прокричал:

— Клянусь вам, господа! Даю честное слово офицера!

— Извольте отойти в сторону! Я прикажу связать вас, поручик Золотницкий, — жёстко сказал адъютант.

Теперь уже поручик, как раньше Тринклер, закрыл лицо руками и затрясся. Американец решительным жестом рванул одну подушку, другую, потом простыни, одеяло, ещё подушку. Сначала показалась стройная нога, а в дальнейшем обнаружилась вся фигурка, сжавшаяся в комочек и потому казавшаяся маленькой и жалкой. Целый поток шелковистых, мягких, белокурых волос облил плечи, голову, грудь — скрыл до ног.

Тринклер осторожно, как больному ребёнку, приподнял ей голову и, заглянув в лицо, дико крикнул:

— Боже мой! Госпожа Пиргель!

Она, по-видимому, не сознавала, что с нею делают, чего хотят. В страхе и стыде она билась, дрожала всем телом, стараясь ускользнуть в отдалённый угол постели. Тринклер же и адъютант с Погожевым стояли, как истуканы, не найдясь даже настолько, чтобы прикрыть обнажённую Берту Людвиговну.

Потихоньку, будто из комнаты умирающего, они вышли в кабинет. Адъютант взглянул на штабс-ротмистра, тот — на американца, и все трое беззвучно захохотали. В смехе не было ни задора, ни веселости, ни наглого бесстыдства — он прошуршал жалко, смущённо, растерянно. Так бессмысленная улыбка кривит лицо человека, внезапно получившего позорную пощёчину.

Вошел Золотницкий, строгий, серьёзный. Не глядя на офицеров и американца, он произнёс сухо:

— Потрудитесь, господин адъютант, обо всём доложить его превосходительству. Думаю, что хоть и скверным путём, но недоразумение исчерпано, и меня арестовывать не станут. Только глупость мистера Тринклера и… и оригинальная роль штабс-ротмистра Погожева были причиной скандала. Затем, господа, я надеюсь, что всё происшедшее не вынесется на люди. Это было бы позором не только для меня… Генералу передайте, что известная вам дама ни у кого заступничества не просила и не просит.

— И сию минуту еду с докладом. Генерал приказал быть у него немедленно, — сказал адъютант, а шпоры его смущённо звенели: «Разве я виноват? Разве мог я ослушаться?..»

— Позвольте, но ведь кто-нибудь украл же у меня жену? — восклицал обескураженный американец, идя по улице рядом с Погожевым. — Ведь приказ был — похититель убить моих боёв? Ведь ранил же Пиргель моего повара в шею? Ведь портсигар-то ведь его, Золотницкого, и утерян на месте преступления? Что же это? А?

Погожев молчал. Он был угрюм; с языка просились одни лишь дерзости.

Есть в Маньчжурии затерявшийся живописный городок Лингай, известный лишь тем, что в нём до последнего времени сохранились гробницы первых императоров царствующей династии. Хранитель этих реликвий старины — принц Лян-Си, отпрыск богдыханской фамилии. Его полный титул так пышен и длинен, что не уместился бы в целом газетном столбце. Но в самом принце Лян-Си нет ничего напыщенного и страшного. Это маленький, сухонький, подвижной и приветливый старичок, имеющий в среде русских офицеров не только друзей, но и родню, так как одна из дочерей принца замужем за нашим казачьим офицером, а младший сын женат на русской барышне из военной семьи.

От принца Лян-Си я слышал такую легенду о Маньчжурии:

— Когда Великий Творец земли и неба, первого человека и первого червя окончил свой божественный замысел и взглянул на твердь земную с высоты, то его поразил унылый вид гигантского Китая. Всё в нём выглядело тускло, бледно. Казалось, будто, израсходовав на другие страны яркость и силу творчества, для Китая на Господней палитре, вместо красот, осталась лишь бесцветная мутная жижица. Бесплодные пустыни хмуро несли к небу тучи мельчайшего песку; самые высокие в мире горы тянулись к Всемогущему своими оголёнными хребтами, и было похоже, словно это костлявые руки огромного тощего тела молят о милосердии. Бог справедлив. Он сказал: «Добро! Я не хочу потрясать цветущий мир переделками, но Я дам Моему Китаю такую провинцию, какой нет на земле. Залитая солнцем и счастьем, она, как радуга, отразит всё самое красивое, что есть в Моём создании. Пусть восторг, удивление и зависть всех народов будут утешением несчастному, обойденному Китаю». И зацвела Маньчжурия…

В своей первобытной простоте легенда очень красива, но стократно краше сама Маньчжурия. Второй подобной страны нет в мире! Только неизъяснимая щедрость божественного размаха могла рассыпать такое множество богатств. Там нивы так тучны, что урожаи сам-триста, сам-четыреста считаются обыкновенными. Там чистое золото брошено прямо в песок, и при первобытных способах промывки процентная выдача превосходит наши богатейшие сибирские прииски, оборудованные новейшими машинами. Высокопробный уголь там лежит на поверхности, и пласты его настолько мощны, что у современной техники нет способов их исчислить. Леса занимают сотни тысяч квадратных вёрст. В девственных дебрях ещё не ступала нога человека. До сих пор там водятся и бобр, и соболь, и ставшая зоологической редкостью белая лисица, и тигр, и барс. В минувшую войну наша миллионная армия поедала фазанов, рябчиков, тетеревов, куропаток в колоссальных количествах — и всё-таки цена за пару фазанов, например, не поднималась выше 40 копеек, а норма — гривенник. Самоцветным камням, драгоценнейшим рудам и, наконец, нравственному, смиренному трудолюбию населения — этому наивысшему благу каждой страны — там нет числа и нет границ!..

Но если бы у меня спросили: «Что же самое красивое, самое лучшее, самое чудесное в Маньчжурии?», то я, не задумываясь, отвечу: — Утра!

Ах, как хороши маньчжурские утра, когда солнце только что поднялось над зубчатым гребнем сопок, когда ввысь нет предела лазури, когда воздух, как хрусталь, чист и звонок, и напоён ароматом, и чувствуешь, как проще, радостнее, чище становится на вашей душе, отягощенной в жизни черт знает чем.

Слово «ах» устарело. Наивное и жеманное, оно напоминает милую, но такую смешную пору наших бабушек — с кринолинами, фижмами, буклями, с целым арсеналом условностей, одинаково прелестных и в оригинальном простодушии, и в старомодной чопорности. Барственный секрет утончённой манерности нами невозвратно утерян, и изысканно-сентиментальное «ах», как и всё прочее, отдающее старосветскостью, ныне беспощадно осмеивается. Но есть вещи, о которых возможно говорить только изумительным языком наших бабушек. Не боясь обвинений в манерности, я готов сотни раз повторять:

— Ах, как хороши, как непередаваемо хороши маньчжурские утра!

Кто их знает, тот не усомнится…

Впрочем, в рассказе речь не о том. Я хотел лишь пояснить, что по этакой Маньчжурии и этаким утром ехал штабс-ротмистр Андрей Яковлевич Погожев, направляясь от Янтая к реке Ялу.

Душевное настроение Андрея Яковлевича как нельзя лучше подходило к ясному утру. Жизнь — штука презабавная: иной раз подвиг геройства приносит вместо награды бесконечную цепь несчастий, а какой-нибудь скверный анекдот завешается благополучным, даже счастливым концом.

От порт-артурского сыска Погожев не ждал ничего хорошего. История с обыском квартиры Золотницкого на следующий же день огласилась, и не было гостиной, где не хохотали бы над опростоволосившимися Шерлок-Холмсами. Но всесильный артурский генерал весьма обрадовался этому происшествию. Тяжелое и позорное подозрение с офицера было снято. Выяснилось, что Золотницкий давно находится с Бертой Людвиговной Пиргель в связи и что барынька эта не прочь порою покутить тайком от мужа. В Хабаровском переулке поручик с товарищем и двумя боями-китайцами действительно настиг и водворил к себе на квартиру женщину. Но это была не г-жа Тринклер, а Берта Людвиговна, хватившая за ужином лишний бокал и, по любви к Борису Золотницкому, не имевшая права в таком состоянии возвращаться под супружеский кров. Так как она сопротивлялась, то её усадили в экипаж силой. Пиргель же случайно набрёл на эту сцену, и получилась сложная комбинация, построенная на недоразумении.

Посмеявшись, генерал высказал желание, чтобы штабс-ротмистра Погожева назначили командиром сотни, и вот, прокутив прогонные деньги, отдохнув две недели в Артуре, Андрей Яковлевич едет к месту новой службы.

На душе штабс-ротмистра отлично. Шалостями городской жизни он пресыщен, даже утомлён. Впереди чувствуется нечто очень интересное, связанное с неизведанной ролью самостоятельного сотенного командира. Предвкушение тревожной кордонной службы не пугает, а бодрит и заставляет фантазию рисовать узор возможных происшествий, опасных приключений, неожиданных случайностей, которыми полно существование пограничной воинской части в стране, плохо замирённой и кишащей хунхузскими шайками.

По три в ряд за Погожевым следуют пятнадцать солдат. Не молодые, давно отслужившие обязательный срок, а теперь состоящие в сотне по вольному найму, они держатся в седле, как в удобном кресле. Лошадь, винтовка, повиновение офицеру и обиход службы для них стали второй природой. Они бьют птицу в лёт не дробью, а пулей. Поднять с земли трубку или кисет, не соскакивая с лошади — для них не джигитовка, а шутка. Лишь десять-пятнадцать случайных неудачников из ста пятидесяти человек сотни не георгиевские кавалеры. И поголовно все великолепно изучили, чем пахнет хунхузский, корейский и монгольский порох и как мерзко рвут тело гвозди, которыми, вместо пуль, заряжены вражеские ружья и фальконеты.

Их боевое прошлое окроплено собственной кровью и обильно полито кровью всегдашнего, не переводящегося, неистребимого врага - хунхуза. Нет крепче уз, чем их товарищество. Своего они не выдадут и раненого на поле не оставят. Они глядели смерти в глаза, и бесстрашие для них не геройский инстинкт, а обычная служебная подробность: как сапожнику необходимо уметь ссучить дратву, так пограничнику нужно обладать неустрашимостью. Из десятков тысяч людей, ежегодно в кавалерии меняющихся, сами собою отбирались единицы, которым военное "ремесло" наиболее родственно. Растворяясь в веках и исчезая в бесчисленных «штатских» поколениях, военный дух Святославовых соратников возрождается в одном на тысячу потомков. Они жаждут битв, тоскуют по кровавым потехам. И если на земном шаре, опоясанном полицейскими широтами и жандармскими меридианами, остался ещё уголок, где таким людям раздолье — то это, конечно, пограничная служба в Маньчжурии.

Погожев всё это прекрасно знает — он уверен в своих солдатах и сам такой же. У него сложились привычки, усвоить которые можно лишь в Маньчжурии. К каждой деревне он подъезжает, как к неприятельскому окопу, всякое ущелье или внезапная заросль для него — вражеская засада. Глаза зорки, рука на эфесе, и весь, как породистый конь за секунду до стремительного барьера.

А утро, мирное и чудесное, насквозь пропитывает бодростью. Хочется движений, тело словно не в состоянии таить избыток силы, которую вливает это изумительное маньчжурское солнце.

«Рысью ма-а-арш!» — командует штабс-ротмистр.

Что за голос у Погожева! Грудь ли стала вдруг так широка, воздух ли состоит из невидимых звонких струн, или это сопки творят чудеса? Кажется, будь сзади не пятнадцать человек, а дивизия, корпус, армия — все отчётливо услышали бы команду. И копыта по каменистой дороге стучат чётко, ясно. Чуть заметным уклоном путь бежит с перевала вниз. Впереди поворот. Как только Андрей Яковлевич обогнул скалу — открылся вид на дальние и близкие сопки, на долины, ущелья, деревни, лески и пахоты. Всё в дымке и в утренней росе — точно в бриллиантах и под газовой чадрой.

— Ого! Что бы это такое? — вслух произнёс штабс-ротмистр и сдержал коня.

Кое-кто из солдат приложил ладонь козырьком к фуражке и пристально вглядывался вперёд. Погожев достал бинокль, лошади после рыси отфыркиваются.

— Драгуны, что ли? — удивлённо проговорил офицер.

Старый вахмистр Андронов возразил уверенно:

— Никак нет, китайцы, ваше благородие.

— Почему ты думаешь?

— Посадка иная.

Далеко впереди, за вторым увалом, отчётливо виднелась группа всадников. Трудно определить, сколько вёрст до них. Воздух так прозрачен, что ощущение дали совершенно утрачивается. Но в бинокль видно, что всадники идут правильным строем, что их не меньше пятидесяти человек и что одеты они в тёмно-красную форму — сплошь тёмно-красную — от фуражек до лошадиных попон.

— Что за фокусы! — с недоумением говорит Погожев. — Откуда здесь взялось красное войско? Эй, ребята, осмотрите на всякий случай винтовки.

Два отряда сближаются. Когда красные ряды показались из-за недалёкого увала, то и Андрей Яковлевич разглядел, что это китайцы. Безбоязненно они ехали рысью навстречу пограничникам, и от ярко-красного цвета одежды солнце отсвечивало, как от драгоценного камня.

Не доезжая шагов пятидесяти, штабс-ротмистр высоко взмахнул стеком и крикнул:

— Стой! Кто такие?

Китайцы остановились, подровнялись по четыре в ряд. Вперёд выскочил один и рысью направился к офицеру, держа над головой какую-то бумагу.

— Это отряд Лин-Чи, — сказал китаец, мастерски осадив коня перед Погожевым.

— Принца Лян-Си?

— Нет, Лин-Чи.

Андрей Яковлевич вдруг покраснел, надул щёки и крикнул с внезапным бешенством:

— Что ты врёшь! Лян-Си, а не Лин-Чи... Ты кто? Переводчик?

— И переводчик, но только отряд этот — Лин-Чи, а не Лян-Си. Вот бумага.

Сбитый с толку, не зная, как следует поступить в этом необыкновенном случае, Погожев взял бумагу и прочёл:

«Штаб командующего войсками просит начальников русских отрядов не чинить препятствий отряду полковника Лин-Чи, снабжённому сим документом. Секретно».

С недоумением штабс-ротмистр смотрел то на переводчика, то на штабной пропуск. Что бы это могло означать? Ещё недавно по всем частям пограничной стражи было циркулярно объявлено, что шайка хунхузского атамана Лин-Чи — самая дерзкая и отчаянная в округе, что китайское правительство обещает за голову этого разбойника 50 000 лан и что русские обязаны принять все меры к поимке хунхуза. Теперь же вдруг Лин-Чи именуется полковником и ему «не чинить препятствий»!

— Не морочат ли мне голову? — соображал Погожев. — Может быть, бумага подложная?

Он внимательно осмотрел подписи и печать. Всё было правильное, настоящее. Пожав плечами, штабс-ротмистр передал пропуск переводчику и спросил:

— Полковник Лин-Чи далеко идёт?

— Полковника нет. Это только один из его отрядов делает прогулку.

— Прогулку?

— Да, для проездки лошадей.

— Где же находится полковник Лин-Чи?

— Это нам неизвестно. Полковник нам никогда не сообщает, где он находится.

— Гм... Ну, ладно. Поезжайте.

Пограничники посторонились с дороги и пропустили китайский отряд. Эти странные кавалеристы были одеты дорого и вычурно. Короткие куртки, маленькие шапочки и средней ширины штаны до щиколотки сшиты из штофного бархата, каким обивают мебель. Национальные китайские сапоги, из того же материала, расшиты красными же шелками. За спинами — короткие карабины, через плечи — патронташи, вкруг пояса — перевязь коротких сабель, наподобие двусторонних мечей.

Отряд прошёл стройно, лёгкой рысью. В голове отряда, улыбаясь и не без любопытства поглядывая на офицера, ехал молодой человек, безусый, очень красивый. Его некитайское лицо бросалось в глаза. Хотя он был брюнет, но кожа была матово-белая, без малейшего налёта желтизны, словно это был европеец. И волосы его не были заплетены в косу, а, подобранные большим узлом, покоились в сетке.

Штабс-ротмистр пристально смотрел на молодого предводителя красных всадников, и что-то такое не давало ему оторвать взгляд. Китайцы прошли и скрылись за увалом, а Погожев всё глядел им вслед, и лицо молодого человека всё стояло перед глазами.

— Ишь, баба, а туда же — впереди войска, — проговорил вахмистр Андронов, прерывая задумчивость командира.

— Какая баба? — удивлённо переспросил Андрей Яковлевич и, внезапно осенённый, вскрикнул:

— Баба! Честное слово, баба! Как я раньше не догадался... Чудеса, брат ты мой, в решете!

Штабс-ротмистр Погожев сидел на невысоком заборе и задумчиво покачивал ногой, задевая шпору за шпору, отчего они мягко позванивали — точно пели. По громадному китайскому двору там и здесь группами расположились солдаты. Некоторые возились у коновязей и громко окрикивали: «Тпру!» Другие разбрелись по дальним углам двора, чистили коней щетками, обтирали лоснящуюся шерсть мокрой тряпкой. Происходила обычная утренняя уборка, для кавалериста столь же привычная, как рюмка водки к завтраку.

Старший офицер в сотне — поручик Белотканов — дымил папиросой и говорил скучающе:

— Одни глупости. Если бы наш генеральный штаб не обабился, то никаких дел с хунхузами не понадобилось бы. А то нацепили на грудь значок, через плечо аксельбант и стали не офицерами, а дипломатическими атташе при армии. Именно атташе. У них страсть к дипломатии, честное слово. Со всякой, с позволения сказать, дрянью входят в переговоры, заключают глубокомысленные конвенции. Бывало, мы, не мудрствуя лукаво, дули эту китайскую рвань в хвост и в гриву — и было отлично. Запаху нашего боялись, за сто верст от нас бегали. Теперь же не только солдаты, а я сам теряюсь. Не знаю, кто нам друг, кто враг, кого бить, кого не надо. Хунхуз — разбойник. Совершенно ясно для каждого, что хунхуза следует ловить, брать за шиворот, при сопротивлении — рубить. Ан, шалишь. То было раньше. Нынче же мы с хунхузами и атаманами в союзе, они наши приятели, не угодно ли здороваться с этим подлецом за руку и говорить ему «господин полковник» под одобрительным взглядом нашего штаба.

— И вы не знаю, какая это задача? — спросил Погожев, не выходя из задумчивости.

— Как-то у меня ночевал генерального штаба подполковник и рассказывал, но для меня всё это туманно. Уж очень много высшей политики. Мол, русские войска непосредственно воздействовать на местное китайское чиновничество не имеют права, ибо это может вызвать международные осложнения. А хунхузы, как разбойники, стоят вне закона. Обладая солидной боевой силой, они могут диктовать даотаям, дифангуаням и даже самим дзянь-дзюням свою волю. Если те не послушают, атаман вроде Лин-Чи спалит любой город, вырежет поголовно любую канцелярию и повесит любого губернатора. Так как в Маньчжурии японское влияние борется с влиянием русским, то генеральный штаб заручился помощью хунхузов. Подполковник уверял, что китайское чиновничество стало несравненно сговорчивее под угрозой хунхузского кулака.

Андрей Яковлевич некоторое время молчал, а затем вышел из задумчивости и возразил:

— Что ж, может быть, это сделано не без смысла. В такой слабой стране, как Китай, хунхузы — большая сила. Она буйна и не организована, а потому опасна для всякого законного порядка. Но если ее взять в руки, то при помощи двух-трех хороших шаек можно делать крупные дела.

— Позвольте, но ведь они разбойники, - сказал Белотканов, начиная горячиться.

— Разбойники они только до тех пор, пока не подчиняются никаким законам, пока грабят. Но раз они будут у нас на службе н станут действовать по нашим инструкциям — они становятся нашими агентами, нужными нам людьми.

— Ну, уж, знаете, это теория не про меня писана. Что-что, а я с висельниками и ни за какие блага не вошел бы в сделку!

— Мораль международных отношений совсем не то, что мораль общественная… — проговорил Погожев протяжно и хотел продолжать, но осёкся, так как ему вдруг стало скучно.

Вот уже две недели Андрей Яковлевич командует сотней и с каждым днём всё больше убеждается, что в мире с хунхузами пограничная служба стала пресной. Вооружённые бестии безбоязненно шныряют вокруг бивака, а их не тронь. Ни экспедиций, ни стычек, ни бешеных погонь. Так, кислятина какая-то, а не служба. Стоит сотня за двести вёрст от железной дороги, а зачем стоит — неизвестно.

— Прикажите поседлать, Иван Иванович, сделаем хоть проездку, — говорит Погожев своему старшему офицеру и лениво идёт в фанзу.

Через двадцать минут первая полусотня рысью выезжает из деревни. Мирные китайцы в синих куртках и штанах стоят за глинобитными заборами и наблюдают. Они привыкли к пограничникам и даже рады им. Многие солдаты говорят по-китайски, двое даже женились на китайских девушках, у всех есть в деревне друзья. За весь годовой постой сотни в селе не было ни одного хунхузского грабежа, ни разу население не подвергалось сбору экстренной дани ни со стороны чиновничества, ни в пользу атаманов. Присутствие русских застраховало жителей от вторжений и, кроме того, сотня покупает за наличные деньги припасы, фураж, мясо, дичь — множество всяких мелочей, обыкновенно не имеющих сбыта. Деревня благоденствует. Есть, правда, некоторые неприятности, связанные с постоем полутораста молодых мужчин, но что такое неприятность для тёмного, бесправного, забитого китайца? В своём сельском быту он нравственно честен, трудолюбив и чистота семейного очага для него священна. Однако, за всю свою трудовую жизнь китайский крестьянин не знает того часа, в который он был бы уверен, что его жилище не сожгут, добро не ограбят, жену и дочерей не увезут в позор. Когда близко хунхузы, а ещё того хуже — китайские чиновники, то вся деревня прячет красивых женщин и девушек в тайники, а дорогие ткани и утварь зарывает. От хунхуза спастись легче, потому что хунхуз ищет сам или входит с жителем в полюбовную сделку относительно размера дани. Чиновники же безграмотны, забирают всё дочиста и шарят со специально дрессированными собаками.

Погожев и Белотканов едут рядом. Солнце уже обсушило ночную росу, и потому утро не сырое и не сверкающее. Предчувствуется знойный день. Верстах в десяти от деревни делают на четверть часа привал. Поручик отстёгивает фляжку с водкой, его ездовой подаёт яйца вкрутую и холодного фазана.

— Отличный вид, — говорит Андрей Яковлевич. — Вот тут художнику бы… Раздолье!

— Н-да, — цедит Белотканов.

Обоим скучновато. Каждый день они делают прогулку сюда, на вершину перевала, в эту маленькую тенистую рощу. Поручик предлагал поехать в другую сторону, к берегу Ялу — там тоже великолепные места. Но командир промолчал и упрямо ездит на этот перевал.

—Однообразный человек, скучный, - думает поручик о новом командире.

Лениво пережевывая рассыпчатый отрезок фазана, Погожев лежит на траве, облокотился па руку и смотрит вниз, в ту заросшую густым лесом котловину, которая приютилась далеко в сторону от проезжей дороги. Сквозь зелень и многовёрстную даль слабо намечается что-то желтое, какое-то строение.

— Вы не знаете, какая у него женщина? — спрашивает штабс-ротмистр.

— У кого? — не понял Белотканов.

— У Лин-Чи?

— Разные женщины должны быть. Эти разбойники живут, как турки. Чуть покрасивее — забирают в гарем.

— Нет, не китаянка, а европейская женщина.

— Откуда же у него европейская?

— Я встречал его отряд и уверен, что предводительствовала женщина… не китаянка.

Белотканов помолчал и ответил равнодушно:

— Может быть. Лин-Чи богатый. Говорят, он сын принца Лян-Си и когда-то был при пекинском дворе, чуть ли не командиром богдыханского конвоя. Потом что-то случилось, его предали суду и бежав из тюрьмы, он стал атаманом хунхузов… За деньги всё покупают.

— Красивая.

— Маньчжурки тоже есть красивые.

— Эта не маньчжурка, тип не тот.

Помолчали, прожёвывая. Погожев смотрел в глубокую, заросшую котловину и мысли тихо кружились над смутно желтеющими строениями. Что за жизнь там? Почему молодая прекрасная женщина очутилась среди сопок, в компании красных полуразбойников, полудикарей? Какая тайна окружает эту котловину?

— У неё породистое лицо, умное и интеллигентное. Она не простолюдинка, — тихо и задумчиво сказал Андрей Яковлевич, не обращая внимания на поручика, а словно бы размышлял вслух. — Тонкие черты, и в них что-то особенное. На неё достаточно взглянуть, чтобы запомнить на десять лет вперёд.

— Да вы когда её видели?

— Когда ехал в сотню, две недели тому назад.

— Гм... Странно... Ничего не слышал

— Она ничем не отличается от красных хунхузов. Лишь вместо косы - узел. Но вахмистр Андронов сразу догадался и я понял, что это женщина... Да... Удивительная женщина...

Помолчав, штабс-ротмистр стряхнул с себя мечтательность, почему-то засмеялся и скомандовал:

— Садись!

Лениво поехали обратно в деревню, котловина скрылась, солнце начинало припекать.

— То-то вы и ездите всё на этот перевал, — лукаво сказал Белотканов, когда въезжали во двор.

Андрей Яковлевич покраснел, отвернулся и сделал вид, что не слышит. В фанзе, занятой офицерами, лежал больной корнет Крыжовский — второй офицер сотни. Он вывихнул ногу и целыми днями читал старые, давно знакомые романы.

Кое-как скоротали время до обеда, под каждое блюдо пили помногу водки и заснули скверным, утомляющим сном. Встав к заходу солнца, Погожев чувствовал себя отвратительно и думал о том, что завтра он ни капли не будет пить. Мало того, что сам не будет, но и на товарищей воздействует.

— Нужно придумать какое-нибудь занятие, — рассуждал штабс-ротмистр, прохаживаясь в расстёгнутом кителе по двору. — В китайском языке совершенствоваться, что ли?

Он вспомнил, как целую зиму зубрил китайскую грамоту, как практиковался в разговорах с китайцами и как всё это наскучило, когда речь туземцев стала понятна. Пожалуй, лучше заняться чтением…

Солдаты, собравшись в кружок, пели заунывную малороссийскую песню. Погожев думал, досадовал, чувствовал необходимость что-то такое изобрести, чем-то скрасить времяпрепровождение и заполнить пустые, однообразные дни. Когда наступили сумерки и замаячил странный дразнящий отсвет дня, все облекающий в полутаинственность, не дающий вполне рассмотреть ни одного предмета, но наталкивающий воображение на самые неожиданные видения — Погожев вдруг ни с того ни с сего крикнул сердитым голосом:

— Андронов! Прикажи мне сию минуту оседлать коня. Живо!

По деревенской улице он проскакал рысью, а затем дал шпоры и поскакал. Похоже было, будто одинокий призрачно-белый офицер мчится выше и выше, к далёкой шапке перевала, в надежде нагнать уходящий день, настигнуть солнце. Но вершина меркла. Сзади тусклая всходила луна. И, как в сказке, было красиво, как в сказке же - жутко. Казалось, что вот сейчас, найдя на перевале хмурую ночную тень, этот белый всадник упадёт на землю и забьётся в рыданиях. С суровой бесстрастностью непобедимая ночь примет ещё одни рыдания и так же без отклика похоронит новую пригоршню слёз, как схоронила миллиарды раньше. Если бы соединить цепью все руки, простиравшиеся ночами к уходящему, недосягаемому счастью — их хватило бы тысячу раз опоясать мир. Если бы собрать все слезу, лившиеся ночами по несбывшимся мечтам - они сплошь окропили бы землю. Но ночь осталась всё такой же неумолимой, холодной, таящей что-то заповедное и не дающей людям ничего из своих сокровищ.

Вполне понятно, ничего не нашёл и Погожев. Перевал был темен, конь задыхался, хрипел. Андрей Яковлевич лёг на траву, нашёл по памяти глубокую котловину и стал смотреть в том направлении. Луна поднималась, разгораясь серебристо-голубым сиянием. Штабс-ротмистру казалось, что в котловине светятся огни, и он думал:

— Вот сесть на лошадь и поехать, постучать. Если Лин-Чи наш союзник, то значит, должен меня впустить, оказать гостеприимство. Скажу, что скучно мне, что я рад поближе с ним познакомиться, что мои офицеры тоже скучают… Ну, и, конечно, увижу её.

Холодок травы пробрался под китель, возбуждение быстрой езды прошло. Погожев встал и закончил думы вслух:

— Чёрта с два! Туда теперь с собаками не доберёшься… Эх, жизнь, чтоб ей скиснуть…

Тихо он пошёл домой, ведя лошадь в поводу. Огоньки деревни то исчезали за неровностями, то появлялись - лай собак доносился все явственней. Сделав пешком вёрст шесть, Андрей Яковлевич поехал немного усталый, но успокоившийся и умиротворённый.

— Ваше благородие, пожалуйте в фанзу, — встретил его у ворот Андронов. — Поручик Белотканов приказали вас на деревне разыскивать. Полковник Лин-Чи приехал.

— Кто?

— Полковник Лин-Чи, хунхуз этот

Последние слова вахмистр проговорил шёпотом. Погожев вошёл в комнату не без волнения. С складного табурета поднялась высокая, широкоплечая фигура хунхузского атамана. Штабс-ротмистра прежде всего поразил костюм Лин-Чи. Сшитый из желтоватой чесучи, он был до мелочей скопирован с формы английских офицеров колониальной армии. Застёгнутые на три пуговицы узкие рукава, два кармана на груди тужурки, ременной жёлтый пояс с револьверной кобурой и двумя маленькими карманчиками для запасных обойм. На этом же поясе длинная блестящая кавалерийская сабля. Рейтузы широкие вверху и в обтяжку на пуговицах от колена. Кожаные жёлтые гетры и широкополые башмаки со шпорами. Лицо начисто выбритое, выразительное, с умными большими глазами. Тщательный пробор посередине и рука породистая, с тонкими холёными пальцами.

— Гм… Однако! — подумал Погожев.

Лишь чуть заметная раскосость и лёгкий налёт желтизны позволяли догадываться о китайском происхождении Лин-Чи.

— Позвольте представиться вам: предводитель так называемых хунхузов Лин-Чи, — сказал он по-русски без малейшего акцента, выговаривая каждый слог, каждую букву.

— О, вы даже по-русски! — не удержал Погожев восклицания и протянул руку.

— Да, я очень люблю русских. Я бывал у вас.

— Где?

— В Петербурге. Прекрасный город!

Корнет и поручик, беседовавшие с атаманом больше часа, оставались совершенно спокойны, Погожев же заметно волновался. Этого удивительного главаря китайских разбойников он представлял себе совершенно иным.

Сначала сидели в фанзе и разговор был чересчур официален, точно бы каждое слово подчеркивало, что между офицерами и этим объевропеевшимся китайцем нет и не может быть возможности сближения. Затем Лин-Чи захотел посмотреть, как расположились его хунхузы, приехавшие в качестве конвоя. Погожев из учтивости сопровождал атамана. Они вышли со двора молча. В китайских фанзах не светилось ни одного огня, и лишь луна призрачно озаряла тихую деревню.

Лин-Чи сказал задумчиво и, как показалось Погожеву, скорбно:

— Вы думаете, они спят? Боже сохрани. Матери телами своими прикрыли ребят, отцы чутко прислушиваются. За каждой дверью страх. Подумайте только: предводитель хунхузов приехал к русскому начальнику! Совещаются!.. О чем совещаются? Что доброго может ждать несчастный китаец от совещания хунхуза и иноземного начальника?.. Запрятали добро свое и девушек — ждут, трепещут… Несчастный народ!

Штабс-ротмистр всматривался в лицо атамана. Оно казалось бесстрастным и холодным, но, должно быть, это луна обманывала.

— Что это вам вздумалось? — спросил Андрей Яковлевич.

— Так.

Когда проходили мимо последних фанз, Лин-Чи приостановился и проговорил:

— Вы, вероятно, удивились моему беспричинному приезду. Но я не хотел говорить в присутствии ваших офицеров. Цель моего посещения — передать вам вот эту бумагу и столковаться по поводу того, что в ней сказано. Вы сами, если нужно, посвятите своих подчиненных.

— Какая бумага? — с удивлением спросил Погожев.

— От вашего начальника, если не ошибаюсь.

Лин-Чи назвал фамилию очень популярного в Маньчжурии молодого офицера Генерального штаба, управлявшего на Ялу нашими концессиями и энергично распространявшего русское влияние и в чиновничьих сферах, и в населении края. Здесь же, прислонившись к забору, при свете луны и электрического фонарика Лин-Чи, штабс-ротмистр пробежал бумагу. По форме это было не предписание, а частное письмо, интимное, написанное товарищески. Писавшего Погожев знал лично, встречался с ним, симпатизировал, даже восторгался порой его кипучей деятельностью.

— Я не понимаю, каким же образом мы с вами можем сообща действовать? — спросил Андрей Яковлевич, окончив чтение и спрятав письмо.

— Официально мы, конечно, не имеем возможности соединиться, — ответил Лин-Чи. — Но нужно поставить дело так, чтобы было понятно без слов. Ваш начальник хочет, чего бы это ни стоило, выжить из Фын-Хуан-Чена нынешнего даотая. Приверженец японцев, он делает русским много неприятностей, и из-за каждого пустяка поднимаются громкие истории. Нужно вопрос поставить ребром. Вы обострите с ним отношения, я со своей стороны пригрожу. Я знаю этого генерала давно. Он мой сверстник. Только я получил воспитание в Лондоне и Петербурге, а он в Токио, в японской военной школе. С ним трудно сладить.

— Гм… Это щекотливая миссия.

— Как сказать… Да, конечно. Но щекотливая она больше для него, чем для вас. На вашей стороне сила. Ваш начальник лишь не хочет широкой огласки. Русские вообще боятся и придают чрезмерное значение тому печатному шуму, какой неизбежно и постоянно поднимается в заграничной прессе. Даотай это отлично понимает. Поэтому он неуступчив, заносчив. Однако, если вы и я ничего не сможем с ним поделать, то у вашего начальника есть иной план. Уж тот-то воздействует! — Лин-Чи коротко и жутко засмеялся.

Хотя Погожев не знал, какой это «иной план», но по смеху атамана догадался, что даотаю придется, пожалуй, плохо.

Тотчас за крайними фанзами, не расседлывая лошадей, остановились хунхузы Лин-Чи. Их было не больше пятидесяти, и штабс-ротмистр признал в них тех же красных всадников, которых он встретил на дороге.

— Обострить отношения! — думал он, идя рядом с гостем. — Что это значит — «обострить отношения»? Никаких отношений у меня с даотаем не существует — что же я обострю? Дом ему поджечь, что ли? Или жену увезти, натравить на него солдат? Черт знает, что за поручение!

Крайний хунхуз что‑то крикнул гортанно и громко, вероятно «Смирно!». Сидевшие и лежавшие вскочили на ноги. Лин-Чи наклонился, посмотрел, что едят кони, и вдруг загремел на своих людей бешеным голосом. Погожев знал язык, но атаман с такой быстротой и свирепостью выбрасывал слова, что Андрей Яковлевич понимал лишь общий смысл. Лин-Чи ругался и страшно грозил за потраву. Дело в том, что хунхузы нарезали для лошадей не травы, а чумизы с посева.

— Знайте, в следующий раз виновные будут мною выгнаны со службы без жалованья, — несколько остывши, закончил атаман. — Старший! Разбуди немедленно старшину деревни и позови ко мне. Я ему заплачу за потраву и вычту из вашего содержания.

Погожев с изумлением следил за этой сценой и думал:

— В чем дело? Рисуется он передо мной или бьет на популярность среди сельчан?

Когда шли обратно к биваку сотни, Лин‑Чи тихо, но горячо говорил:

— Я понимаю, если бы была нужда. А то травы кругом сколько угодно. Они портят посевы только потому, что густую и пышную чумизу, конечно, легко нарезать. И ведь какие мерзавцы! Еще вчера сами были такими же хлебопашцами, дрожали над добром… Вот оно — воспитание народа. С одной стороны — чиновники, с другой — хунхузы. И те, и другие одинаково жадны и бесчеловечны. От верхов и до вот этих смердов никто не уверен в неприкосновенности своего добра и уж, конечно, не щадит добра чужого. Право собственности попирается — это всосано в быт веками! Что с ними сделаешь? Как переиначить это?

Лин-Чи так разволновался, что не захотел оставаться ужинать и, дав старшине деньги за потраву, уехал.

— Я к вам приду завтра, — сказал Погожев на прощанье.

— Очень рад, но… — китаец замялся. — Не знаю, будет ли это удобно. Если дойдет до даотая, игра раньше времени откроется.

— Но вы же решились ко мне приехать?

— И другое дело. Я принял меры.

— Нам нужно встретиться и обсудить.

— Вы приезжайте завтра днем на тот перевал, куда вы ездите обычно. Там увидимся.

Андрею Яковлевичу эта осторожность Лин-Чи не понравилась. Он хотел побывать в таинственной котловине, в глубине души он не переставал думать о прекрасной незнакомке, командовавшей красными всадниками. Поэтому он сказал простодушно:

— Признаюсь вам, я очень хотел бы побывать у вас.

— Как знаете, — ответил хунхуз. — Лично для меня это честь и больше удовольствия… Как знаете, — и крепко пожал руку офицеру.

Всю ночь Погожеву снился Лин-Чи. Засыпая и просыпаясь, Андрей Яковлевич думал о нем и о его прекрасной спутнице. Какие они оба необыкновенные! Какая красота души светится в глазах, в словах, в поступках этого сказочного разбойника! Сын ли он принца, в самом деле? Если он занимал при богдыханском дворе блестящее положение, то какой ряд испытаний пережит им? Сколько фатальной контрастности в этом превращении начальника императорского конвоя в атамана хунхузов!

Фантастические размышления Андрея Яковлевича переплелись с фантастическими образами и снами. Он не в состоянии разобраться: что ему видится и что им передумано. А ночь жаркая и в фанзе душно. Тело разметалось. Ленивое и излишне сильное, оно, подобно праздному уму, хочет грез, жаждет необыкновенных видений — заманчивых, дразнящих.

Утром штабс-ротмистр Погожев был нервен и колебался — ехать ему к Лин-Чи или не ехать? По-видимому, опытный атаман не спроста предостерег. Если даотай узнает о столь дружественных сношениях командира русской сотни с хунхузами, голова которого оценена, то это может сильно повредить русскому делу. Но, с другой стороны, Погожеву совершенно невмочь бороться с охватившей его тревогой, с неудержимым желанием увидеть наконец эту таинственную и загадочно-влекущую женщину.

— Пустые страхи! Поеду! — сказал он себе в душе.

Четыре бравых пограничника уже оседлали лошадей, чтобы сопровождать командира, но в последнюю минуту к биваку подъехали неизвестных три всадника. Еще из окна фанзы Погожев рассмотрел, что двое из них — китайцы, один — европеец. Солдаты обступили приезжих и расспрашивали. Командир вышел недовольный на задержку и крикнул через двор:

— Что надо? Кто это?

Расступившиеся пограничники пропустили вперед маленького человечка, одетого в легкий городской пиджак.

— Ба! Господин Пиргель! — вскричал штабс-ротмистр.

Немец тоже узнал офицера.

— Я очень рад, господин офицер, что встретил вас. Не вы ли командир этой сотни?

— Да.

— Следовательно, к вам я и приехал. Дело серьезное и секретное.

— У нас это просто. Пойдемте, — сказал Погожев и, взяв Рудольфа Германовича под руку, отвел в сторону. — Что скажете?

— Меня прислал к вам полковник Лин-Чи. Он просит вас приехать к нему, но только не днем и не на виду у всех, а незаметно, соблюдая осторожность и без конвоя.

— Но позвольте, почему вы очутились вдруг у Лин-Чи?

— Я поступил к нему на службу.

— Не может быть! Давно?

— Около полумесяца.

— Что же вы делаете?

— Есть работа, — уклончиво ответил Пиргель. — Полковник Лин-Чи послал со мною двух человек. Одного я оставлю вам — он вас вечером проводит. Согласны вы?

— Да, конечно.

— В таком случае я возвращаюсь. До свиданья.

— К чему вам спешить, г. Пиргель? Останьтесь позавтракать, — предложил Погожев. — Сколько верст до стана полковника?

— Около двадцати.

— Ну, вот видите. Оставайтесь. Сами перекусите, и кони отдохнут. Чего торопиться.

Пиргель поколебался и согласился. Так как водки он не пил, то за завтраком офицеры усиленно подливали в его рюмку коньяк, а предлагая вино, приговаривали:

— Для перегородки, Рудольф Германович. Нельзя все валить в одну кучу — нужно разгораживать.

Пример ли офицеров был заразителен, или подошла такая минута, но немец пил и хмелел. При оторванности сотни гости были такой редкостью, что даже больной Крыжовский принимал деятельное участие в угощении и в разговорах. Заговорили про Порт-Артур, про последние новости. Он хмурился, отнекивался незнанием, а когда стал совсем пьян, то начал рассказывать циничные истории, которыми жизнь Артура была богата. Смеялись офицеры, смеялся Рудольф Германович, сыпались избитые сальные анекдоты и какие-то приключения, вероятно, наполовину выдуманные, наполовину слышанные, но плагиатом приписанные себе.

Андрей Яковлевич был рассеян, почти не касался рюмки и все хотел навести болтливость Пиргеля на Лин-Чи и скрывающуюся у него незнакомку.

— Да вы расскажите, как вы очутились у Лин-Чи, - чуть ли не десятый раз спрашивая у него.

Пока немец соображал — отмалчивался или отвечал уклончиво. Но наконец прорвался.

— Как поступил на новую службу? Ха, ха, ха! Ведь вы же знаете мою историю с женой. Она ушла к Золотницкому — что же мне делать? Не топиться же из-за скверной бабы! И этот глупый американец взъелся на меня. Не дал обещанных пяти тысяч, стал придираться. А тут приглашает к себе полковник Лин-Чи и предлагает прекрасное место. Я не дурак, чтобы отказываться.

— Разве полковник был в Порт-Артуре?

— Да, приезжал инкогнито по каким-то делам. Ему понадобился человек, знающий Дальний Восток и владеющий языками. Я, кроме четырех европейских, знаю китайский, японский и корейский. Вот мы и сошлись.

— И вы у него живете?

— У него.

— Кто такая та европейская дама, что живет у полковника и разъезжает с красными хунхузами?

Луч сознания мелькнул в отуманенных глазах Пиргеля. Он ответил резко:

— Никаких дам я не знаю… А если бы и знал, то нельзя выдавать секреты хозяина.

Потом он совсем осоловел, его уложили спать и, проснувшись к сумеркам, ему волей-неволей пришлось ехать вместе с Погожевым.

К котловине, в которой расположилась главная штаб-квартира хунхузского атамана, вёл узкий просёлок. По сторонам хмурились сопки, и открытая дорога сменялась лесными зарослями. Проспавшийся Пиргель был молчалив, Погожеву тоже не хотелось говорить о пустяках. Весь путь проехали молча. Уже невдалеке от цели путешествия из зарослей появилось несколько тёмных фигур, и густой голос окликнул по-китайски:

— Кто едет?

Хунхузы проводники ответили каким-то паролем.

Погожев думал:

«У этого изумительного атамана совсем как в военном лагере, в виду неприятеля. Пикеты, секреты, патрули и условный пароль… Отлично».

Он всматривался в темноту между деревьями и, казалось, будто различал ещё и ещё тени людей. Затем лес внезапно окончился, и показались невысокие строения, обнесённые стеной, мрачной при лунном свете. Ворота открылись раньше, чем в них постучали. Первый двор был пуст. Въехали под арку и очутились во втором дворе. Несколько человек в красных куртках кланялись. Штабс-ротмистр хотел было соскочить на землю, но оказалось рано. Его конь пугливо перебирал ногами и храпел. Один из хунхузов взял его под уздцы и повёл. Так миновали третий двор, четвёртый. Со всех сторон дворы были застроены фанзами, но они стояли темными, точно нежилые.

«Спят», — подумал Погожев и достал часы. — Ого, половина одиннадцатого. Не поздно ли я явился?

Наконец серия дворов окончилась. Предшествуемый двумя огромными бумажными фонарями, появился Лин-Чи и его громкий энергичный голос нарушил тишину, становившуюся тягостной и неприятной.

— Пожалуйте, милости прошу. Это хорошо, что вы, Рудольф Германович, остались до вечера и лично проводили Андрея Яковлевича, — говорил атаман, здороваясь и ведя гостя в дом.

Как раньше дворы, так теперь потянулись комнаты. Одна, другая, счётом шесть, освещённых убого и обставленных просто, как в обыкновенных фанзах зажиточных китайцев. Переступая порог седьмой комнаты, Лин-Чи говорил приветливо, как и полагается хозяину:

— Вот сюда. Это мой кабинет… Вас ждёт сюрприз, господин штабс-ротмистр. Держу пари, вы не отгадаете, какую я приготовил вам встречу. Попытайтесь-ка.

— Знаю! Прекрасная дама, которую я встретил во главе вашего отряда, — хотелось сказать Погожеву.

Но из-за письменного стола поднялась невысокая, плотная фигура русского офицера и Андрей Яковлевич разочарованно узнал в ней того подполковника, которому была подчинена его сотня.

Кабинет был как кабинет. Необычный для китайца, но совершенно средний для русского. Большой письменный стол, американский стол-бюро и конторка для работы стоя. Кожаная мебель, обои не из дорогих, ковёр не пышный, чучело огромного тигра, убитого, как оказалось, самим Лин-Чи, портреты каких-то важных китайцев — вот и всё.

Подполковник генерального штаба, которому подчинялся Погожев и который являлся, по-видимому, начальником Лин-Чи, серьёзно и долго пояснял свой план относительно Фын-Хуан-Ченского района. Основывался этот план на том, что Андрей Яковлевич обязан был перенести стоянку сотни поближе к городу Фын-Хуан-Чену и в возможно короткий срок написать своему начальству как можно больше жалоб на даотая. Подполковник эти жалобы будет передавать мукденскому генерал-губернатору, и в конце концов явятся обоснованные мотивы для требования смещения нежелательного китайского генерала, настроенного враждебно к русским. Всё это было скучно и, кроме кляузных историй, ничего не сулило в будущем.

— А если это не поможет, то докончите дело вы, — сказал подполковник атаману.

Лин-Чи без слов кивнул, и его холёные пальцы нервно хрустнули. Несколько минут помолчали.

Подполковник раскуривал папиросу, Погожев думал:

«Стоило ли ехать!.. Неужели я не увижу её?..»

— О, я докончу это дело! — проговорил вдруг Лин-Чи. — Я, собственно, не понимаю, зачем тянуть его? Почти наверное могу сказать, что добровольно генерал не уйдёт и его не сместят. В Пекине существует сильная партия, поддерживающая ставленников Японии и ненавидящая русских. Эта партия не допустит, чтобы фынхуанченского даотая сместили… А я… Гм… Я бы живо заставил его уйти по доброй воле. У меня есть с этим генералом старые счёты. Никто и не подумает, что я действую заодно с русскими. Право, вы поручите мне это теперь же.

— Нет, Лин-Чи. Будем последовательны, — сказал подполковник миролюбиво. — Если можно обойтись без насилия…

— Нельзя, — резко перебил атаман.

— Но мы обязаны попытаться.

Лин-Чи снова хрустнул пальцами, но промолчал.

— Значит, с этим вопросом покончено, — сказал подполковник. — С завтрашнего же дня принимайтесь действовать, Андрей Яковлевич.

— Слушаю-с, — официально ответил Погожев.

Хозяин пригласил в столовую ужинать. И пока шли туда, пока лакей-хунхуз подавал лёгкий ужин, а за ним чай, Погожеву думалось:

«Вот сейчас… Вот сию минуту!..»

Он нервничал, посматривал на дверь, старался по обстановке или по какому-либо случайному признаку бесповоротно определить, что незнакомка действительно здесь, близко. Но ничто ни о чём не говорило. Столовая была проста, гостиная тоже. Штабс-ротмистр заглянул в полуоткрытую дверь следующей комнаты и увидел, что это спальня — небольшая, скудно обставленная спальня одинокого человека.

— Мне говорили, — неожиданно произнёс Погожев за чаем, — что у вас, Лин-Чи, живёт какая-то красавица-европейка. Правда это?

Атаман недовольно поморщился.

— Не верьте слухам. Про меня вообще рассказывают много небылиц, — ответил он равнодушно.

Штабс-ротмистр понимал, что вообще вопрос его неуместен и неделикатен. Но ему во что бы то ни стало хотелось выяснить: есть или нет этой женщины.

— Неужели я ошибся и обыкновенного хунхуза принял за красавицу? — думал он на обратном пути к своей деревне.

Уже смеркалось, когда злобный, в отвратительном расположении духа, Андрей Яковлевич укладывался спать на пышную постель из душистой травы. Рядом храпел Белотканов. Утомлённый мозг Погожева работал вяло и раздражённо. Сон был тяжёлый, без видений, и проснулся штабс-ротмистр поздно, с настроением ещё хуже, чем ночное.

Дав на сборы два часа, он вывел сотню из деревни, построил повзводно и — слева по четыре — пограничники двинулись к Фын-Хуан-Чену. Корнета Крыжовского везли в китайской фудутунке.

Так как хунхузский лагерь Лин-Чи находился приблизительно на половине дороги между Фын-Хуан-Ченом и стоянкой сотни, то новый бивак пограничников оказался ближе к котловине атамана, чем старый. Проезжая мимо серых строений хунхузского лагеря, Погожев даже не смотрел в их сторону. Вместо тревоги и сладостного томления он чувствовал теперь лишь досаду и скуку. В душе словно бы опустело. Мираж, созданный воображением, исчез. За мечты вчерашних дней было стыдно.

— Как ты его ни верти, а он всё-таки хунхуз. Никаких прекрасных женщин у него нет, — думал Андрей Яковлевич. — Пусть напялит не только английское, а хоть и испанское платье — ни одна синеокая донна за ним не побежит. Нужно будет присмотреть себе маньчжурку поинтереснее, а то лезет всякий вздор в голову.

Когда спал полуденный жар, Погожев взял четырёх солдат и поехал в город. Фын-Хуан-Чен представлял собою обыкновенный провинциальный городишко, каких в Маньчжурии десятки. По сравнению с Мукденом и даже с Ляояном он казался большой деревней.

Войска русских здесь бывали часто, а потому появление штабс-ротмистра не произвело почти никакого впечатления. Лишь праздные ребятишки глазели, засунув грязные пальцы в нос или в рот — смотря по наклонностям.

— Где дом даотая? — спросил Погожев у первого взрослого китайца. Тот не понял. Русские так редко объяснялись самостоятельно по-китайски, что обыватели принимали китайскую речь за какую-то непонятную иностранную. Пришлось повторить. Обрадованно закивав, китаец подробно рассказал: ехать прямо, свернуть по улице вправо, будет площадь, на которой расположены казармы и дом даотая.

Ещё подъезжая к площади, Андрей Яковлевич услышал звуки фанфар, а затем громко и резко грянул настоящий духовой оркестр.

— Эге, да здесь русские! — пробормотал Погожев.

Однако оказалось, что это под музыку марширует китайская пехота. У домов толпились любопытные горожане.

— Как найти даотая? — спросил штабс-ротмистр у китайца в форме, по-видимому, полицейского.

Тот указал на группу, стоявшую посреди площади. Погожев спешился и, войдя в первый попавшийся двор, вызвал хозяина. Тот испугался, долго не хотел пускать к себе русских, но когда на него прикрикнули, а затем посулили золотой — нехотя согласился. Оставив двух солдат у лошадей, приказав расседлать и хорошенько выводить, Андрей Яковлевич пошёл на площадь.

Китайской пехоты было человек шестьсот. Вероятно, даотай делал им смотр. В строю развевалось много знамён, огромных, расшитых золотыми драконами по жёлтому полю. Длинно и неровно выстроенная в две шеренги, пехота вразнобой, как попало, производила эволюции. Опытный глаз офицера видел, что обучены солдаты скверно. Ничего похожего на европейскую строевую выучку в этом войске не было. Однако это не мешало начальству быть таким же, каково оно повсюду. Окружённый офицерами, стоял даотай и важно смотрел на маршировку. Погожев его узнал по генеральскому розовому шарику на шапочке, украшенной павлиньими перьями.

У Андрея Яковлевича был выработан такой план: он попросит даотая посодействовать в покупке провианта и фуража. Мол, не зная местных цен и опасаясь недоразумений с жителями, прошу вас указать способы приобретения. На этой почве, конечно, тотчас же произойдут скандалы и неприятности. Даотай, говорят, заносчив и даже груб с русскими. К тому-другому можно будет придраться — и ряд бумаг полетит начальству.

Так думал Погожев и, похлопывая стеком по сапогу, медленно шёл к группе китайских офицеров.

Даотая, очевидно, предупредили. Он мельком взглянул на штабс-ротмистра и когда тот был шагах в пяти, проговорил громко и брезгливо:

— Что надо этой русской собаке?

Погожев остановился. Он готов был ко всякому приёму, но не к такому. Кровь прилила к лицу и хлынула. А даотай, нарочно не оборачиваясь к офицеру, уверенный, что русский по обыкновению не знает ни слова по-китайски, сказал также громко и также брезгливо:

— Переводчик, спроси у этой сволочи, что надо? Скажи, что только русские неучи могут лезть без приглашений и не предупреждая. Я занят.

Он оглянулся в пол-оборота, окинул Погожева презрительным взглядом, и глаза их встретились. Несколько секунд две пары глаз словно бы боролись, и вдруг Андрея Яковлевича толкнуло что-то вперёд. Он шагнул раз, другой, третий. Озадаченная свита расступилась. Характерно и жёстко взвизгнул в воздухе гибкий стек. Розовощёкое лицо дёрнулось вправо, потом влево, а твёрдая шапочка покатилась по пыльной земле.

И точно под ногами взорвалась бомба — так стремительно бросилась свита врассыпную.

— Взять его! — рявкнул на всю площадь штабс-ротмистр. — Крути руки! Так! Веди во двор!

Двое дворовых пограничников привычно и легко подхватили даотая. Шелковая куртка, вышитая богато и нарядно, разорвалась. Китаец опешил, жалко съёжился и покорно зашагал, подстёгиваемый болью в вывернутых за спину руках и налитыми кровью глазами Андрея Яковлевича.

Шестьсот солдат и человек тридцать офицеров, разинув рты, смотрели на эту картину и не шевелились. Их генерала, имеющего над ними чуть ли не право жизни и смерти, схватили три человека, а они стояли, загипнотизированные каким-то странным испугом и внезапностью происшествия. Молчали фанфары, безмолвствовал оркестр.

Погожева же било как в лихорадке. Нащупав в кармане револьвер, он думал:

— Пусть бросятся… Пусть!

И подбритый затылок с длинной чёрной косой казался неизъяснимо желанной целью для первой пули.

— Тоже мне, войско! — презрительно бурчал вахмистр Андронов, водворяя совершенно притихшего китайского генерала в чистую комнату. — Войско! Эй, Фёдоров. Становись здесь с винтовкой и карауль. Чуть захочет бежать — вали прикладом, а то и пулей. Чтобы смирно сидел.

Даотай закрыл глаза, что-то мычал неразборчиво и покачивался из стороны в сторону, сидя на деревянной лавке. В соседней комнате Погожев быстро ходил из угла в угол. От оскорбления и злобы он всё ещё кипел, губы сохли, и он то и дело облизывал их сухим языком.

— Кажись, собираются, ваше благородие, — тревожно доложил Андронов, появляясь в дверях.

— Кто собирается?

— Ихние офицеры. Войско шумит. Надо бы послать за подмогой, а то задавят — пикнуть не дадут.

— Да, да. Пошли кого-нибудь. Пусть скачет карьером. Сказать поручику Белотканову, чтобы не жалел лошадей. Мол, секунда дорога! — отрывисто бросал Андрей Яковлевич и всё бегал, точно в ногах была заведённая пружина, не позволявшая остановиться. — Кони-то поседланы хоть?

— А как же. Все поседланы.

— Заведи в конюшню… Сами идите в фанзу и запереть двери.

Шум приближался. Кричали сотни людей, ревели фанфары, кто‑то стрелял в воздух, должно быть, для воодушевления. Андронов нащупал лазейку на чердак и увидел оттуда большую толпу. Потихоньку и с опаской она подвигалась к фанзе, занятой русскими. Шумели всё сильней, стреляли чаще, потрясали над головами ружьями и саблями.

— Ваше благородие, дозвольте мне с Храповым залечь на чердак, а Фёдоров останется при пленном. С чердака лучше отстреливаться, если они полезут, — сказал Андронов.

— Сколько у вас патронов?

— Штук по тридцать на винтовку.

— Ладно. Полезай.

Через несколько минут Андронов тихо проговорил сверху:

— Малый-то поскакал, ваше благородие. Лупит на гору что есть духу, только пыль вихрем!

— Куда на гору?

— А в сотню. С крыши видать. Верст двенадцать будет, я полагаю.

— Меньше.

— Не, не меньше! Одно звание, что дорога. Здорово подобьются кони!

— Хорошо, иди к окошку.

Захлопали ворота, толпа загудела на дворе. Сотни голосов сливались в один гул, и нельзя было разобрать выкрикиваемых слов.

— Что ж, пусть убьют! — пронеслось в разгорячённой голове штабс-ротмистра. — Пусть убивают… Но раньше я собственными руками прикончу этого мерзавца. Пускай… Посмотрим… Могут убить, но город живьем спалить. Ого! Иван Иванович им покажет, как убивать русских офицеров!..

Снаружи шумели. Кажется, кто-то пробовал крепость дверей. Погожев крикнул на чердак:

— Эй, Андронов! Я выйду и поговорю с ними, а ты смотри не зевай. Чуть что — пали им прямо в рожу.

— Будьте благонадёжны, ваше благородие, — ответил вахмистр, и по голосу можно было догадаться, что душа его наполнена отнюдь не страхом, а жгучестью момента, и что меньше всего он думает в эту минуту об опасности.

Широко, со стуком, распахнулись двери, и штабс-ротмистр вышел на крыльцо.

— Что вам нужно? — громко спросил он по-китайски.

Слишком близко подошедшие к фанзе бросились назад. Толпа ежилась у надворных строений и у ограды. Часть топталась на улице.

— Я спрашиваю, чего нужно? — ещё громче выкрикнул Андрей Яковлевич.

Зашикали, замахали руками, стало тише.

— Да не кричите так. Пусть объяснит кто-нибудь один, — начальнически скомандовал Погожев и сразу наступила тишина.

Вышел седой, полный китаец с простодушным хорошим лицом и сказал:

— Я помощник даотая. Мы пришли просить вас отпустить нашего начальника.

Погожев ответил так, чтобы все слышали:

— Я отпущу даотая, как только придёт в город наше войско. Отпущу через полчаса.

— Я вас понимаю, конечно, — криво улыбаясь и глядя в сторону, говорил простодушный чиновник. — Я понимаю, но они не желают ничего знать. Требуют, чтобы сию минуту освободили, — и он указал на толпу.

— Вздор! Подождут! — крикнул Погожев. — Пусть спокойно разойдутся по домам, и тогда я обещаю, что вся история окончится мирно. Иначе, смотрите, вы плохо знаете нас, русских!..

Толпа загудела, заволновалась. Покрывая нарастающий шум, Андрей Яковлевич опять крикнул:

— Если осмелитесь напасть, то сожгу весь город! Камня на камне не оставлю!..

В ту же минуту грохнуло несколько выстрелов. Злобно ударились пули в стену возле Погожева, и руку выше локтя ожгло острой болью. В ответ слуховое окно фанзы вспыхнуло огоньками и закурилось дымком. Толпа шарахнулась, штабс-ротмистр захлопнул дверь и сквозь пальбу и вой понеслись крики раненых.

— Ах, чёрт их дери, кажется, озверели, — тревожно говорил Андронов и с озабоченным видом выпускал пулю за пулей. - Валяй, Храпов. Чего возишься. Жарь, прямо в кучу!

У Погожева по руке текла кровь, и капая с тыла ладони, образовала в желобке между двумя пальцами темный и липкий сгусток. Он вынул револьвер и вошёл в чистую горницу.

— Иди к Андронову на чердак. Этого я сам покараулю, — приказал он солдату.

Толстые стены фанзы представляли хорошую защиту от пуль, но окна, обтянутые прозрачной бумагой, заменявшей стекло, уже сплошь походили на решето. Пули щёлкали, разбивали мебель, круша дерево в щепки.

Погожев смотрел на бледного даотая и думал со злобой: «Обострил отношения!»

Потом со стороны китайцев пальба стала реже. Штабс-ротмистр выглянул в окно и увидел, что на дворе валяется десятка полтора тел, а остальные спрятались за ограды, за строения, в сараи — и оттуда стреляют.

«Продержимся или нет? — размышлял Погожев, смотря на часы. — А вдруг они бросятся сразу и выломают двери?.. Гмм... Тогда пиши пропало…»

Кровь всё капала. Погожев ощущает боль, смотрит на рукав, ставший тёмно-красным, переводит взгляд на трясущийся подбородок даотая — в нём опять вспыхивала злоба.

— У-у, подлец! — бурчит он.

Есть сильное желание навести дуло и… Но штабс‑ротмистр сдерживается.

В фанзе начинает тускнеть- зашло солнце. Тревога растет. Если Белотканов не успеет до темноты — конец. Этот сброд притаился и три метких винтовки загнал их в норы. Но стоит наступить мраку — они тотчас же кинутся.

— Наши идут! — надрываясь, кричал Андронов с чердака. — Шибко скачут, ваше благородие!

— Ладно. Прекратить огонь! — отдаёт штабс-ротмистр распоряжение и чувствует, что голова начинает кружиться, а перед глазами замигали жёлтые огни.

Снаружи поднимался невообразимый гвалт. Наступающие сумерки позволяли рассмотреть, как множество людских теней шмыгают через заборы, ползут по крышам, ходко удирают вдоль площади. Глухо гудит земля под полутораста скачущими всадниками, тяжело хрипят полтораста лошадиных грудей.

Но Андрей Яковлевич ничего этого не видит и не слышит. Тот испуганно отшатнулся и с мягким стуком Погожев свалился сначала на лавку, а потом мешком на пол, в ту самую лужу чёрной крови, которая набежала из раны.

— Что же с этой китаезой делать? — с недоумением говорил Белотканов, глядя на сидящего всё в той же позе китайского генерала.

— Повесить бы за озорство, — тихо роняет вахмистр Андронов и плотоядно скалится.

— Повесить? Гм… Это, конечно, правильное рассуждение. Однако спешить не к чему. Всё-таки генерал.

— Генерал! — презрительно цедил вахмистр. — Генерал… Нешто такие генералы-то

— Ну-ну, помолчи, братец. Тебя не спрашивают. Если его надлежит повесить, то, не бойся, вздёрнем в лучшем виде… Как командир?

— Лежит. Фершал примочки кладет.

— Значит, заночуем здесь. Расставь дозоры, да гляди у меня - не спать!

Вскоре Погожев пришёл в себя, и даотая под охраной взвода отвели в губернаторский дом и сдали с рук на руки помощнику, для верности взяв расписку. В полночь сотня ушла из города, а утром Андрей Яковлевич командировал к подполковнику Белотканова, что бы тот лично доложил обо всех событиях.

Оттого ли, что рана долго не была перевязана и загрязнилась, или оттого, что крови вытекло чересчур много, но у Погожева появилась лихорадка. Он лежал на охапке сена и то кутался в бурку, то сбрасывал с себя решительно всё. Вместе с телом и мысли его переживали попеременно озноб и жар. Минутами история с даотаем рисовалась в комическом свете. Огрел зазнавшегося китайца по физиономии — скажите, какая важность! Пусть не ругается. Русский офицер ему, чёрт возьми, не китайская пешка, с которой можно поступать, как вздумается». И в штабе похохочут. Ещё бы! Грозу Маньчжурии, «железного даотая», как его прозвали японские газеты — и вдруг бьют в присутствии всего гарнизона! Перестрелка и кутерьма — это, конечно, вздор. Не отдаваться же штабс-ротмистру Погожеву в руки разъярившейся толпы! В Порт-Артуре во всём этом отлично разберутся и станут на сторону Андрея Яковлевича…

Но воспалённая лихорадкой кровь мутила и спутывала работу мозга. Ни с того, ни с сего вдруг накатывали страшные предчувствия и страшные картины. Штабс-ротмистру мерещилось, что его обязательно должны арестовать, что где-то здесь, близко, за дверями, уже ждут и подстерегают тюремщики. Поступок его с даотаем рисовался мрачным и тяжким преступлением. Погожев вскакивал, кричал, звал вахмистра Андронова, хватал фельдшера за руки, умолял защитить его и спрятать.

После снова наступало облегчение, видения исчезали, Андрей Яковлевич успокаивался.

Так шло три дня. Белотканов уже подумывал об отправлении командира куда-либо в лазарет. Поручик доложил начальству о случае в Фын-Хуан-Чене, и, кажется, подполковник генерального штаба весьма этому происшествию обрадовался. Он подробно расспрашивал Белотканова и приказал, чтобы сотня ничего не предпринимала и ожидала дальнейших событий на новом постое в двенадцати верстах от Фын-Хуан-Чена.

На четвёртый день состояние Погожева стало особенно тревожным. Ни на минуту не приходя в сознание, он метался и кричал, ища спасения от каких-то невидимых преследователей. Белотканов ходил по двору нахмуренный, в сотне царило тревожное настроение.

— Глупейшее положение! — говорил Белотканов корнету Крыжовскому. — Отправлять его в таком состоянии в Ляоян или в Порт-Артур невозможно. Это верная смерть. Если бы хоть экипаж какой-нибудь, а то неугодно ли трястись в фудутунке двести вёрст по сопкам и оврагам. На нашего же фельдшера надежда плохая.

— Вызвать врача, — советовал Крыжовский.

— Легко сказать. Пока вызовешь, пока он приедет — пройдёт две недели.

Вечером неожиданно явился Лин-Чи. Узнав, что Погожев ранен и лежит без сил, атаман опечалился. Он внимательно осмотрел больного и предложил:

— Отдайте его мне.

— То есть как это? — не понял Белотканов.

— Я возьму его к себе и буду пользовать. У меня есть врач, есть медикаменты. Отдайте, словно бы в лазарет.

Поручик поколебался, но Крыжовский поддержал:

— Это, по-моему, прекрасная мысль. Если полковник так добр, то ничего лучшего не придумать.

И вот однажды ночью Андрей Яковлевич очнулся в странной, непривычной обстановке. Первой его мыслью было, что это яомынь даотая. С проступившим на лбу холодным потом штабс-ротмистр поднялся с постели. Голова закружилась, ноги отказались идти.

— Фельдшер! Эй, кто есть! — хрипло проговорил Погожев.

На столе горела лампа, кругом стояла тишина.

— Что же это такое? Неужели меня захватил даотай? — соображал Андрей Яковлевич, и ему вдруг сделалось страшно.

— Фельдшер! Фельдшер! — крикнул он громко.

Никто не отозвался. Комната убрана дорого, но начиная от красивых циновок на полу и кончая картинами, коврами, занавесями окон и потолком, затянутым шёлковой материей — всё типично китайское. У маньчжурских крестьян ничего подобного нет - очевидно, Погожев в плену у даотая.

И вдруг мелькнула мысль:

— Бежать! Бежать, пока ночь, пока надзор слаб, пока его считают умирающим и лежащим без сознания. Бежать сию минуту!

Рядом с лампой на столе какие-то склянки и бутылки. Держась за стул, за стол, колеблющийся и трясущийся от волнения и слабости. Андрей Яковлевич берет первую попавшуюся бутылку и по запаху узнает херес. Прямо из горлышка пьет. Сухое вино живым пламенем проходит по телу, сразу ударяет в голову.

— Бежать! .. Где одежда?..

Торопясь, боясь дышать, штабс-ротмистр надевает рейтузы, натягивает сапоги, китель, предусмотрительно отстегивает шпоры, чтобы не звенели. Какая удача — револьвер, старый испытанный «Наган», в кармане! Это придает Погожеву столько силы и отваги, что он готов хоть в бой.

Тихо, с массой предосторожностей, открывается окно, тушится лампа. На дворе светло и безмолвно. Луны из-за строений не видно, но и в тени можно отлично разобраться. Дворик квадратный, имеет несколько выходов, но все они ведут в жилые дома. Как быть? Как узнать ту дверь, за которой меньше опасности? А не лучше ли осмотреть комнаты, смежные с его темницей?

Погожев приоткрывает двери, заглядывает — никого. Комната большая и тоже богатая, но в ней ни души. Бесшумно офицер ступает по мягким циновкам и прикладывает ухо к следующим дверям. Тишина такая, словно бы дом необитаем. Он проникает в полутёмную, слабо освещённую прихожую. На полу у стены спит китаец, возле него винтовка. По-видимому, это караульный. Погожев крадется дальше. Вот огромный покой, вероятно, высокий и неуютный, потому что в нём прохладно. В окна глядит луна и озаряет блестящие циновки и ковровые дорожки, убегающие вглубь, теряющиеся в тени. И вдруг доносятся голоса. Штабс-ротмистр прислушивается. Не галлюцинация ли это? Не шалит ли его лихорадочная фантазия, возбуждённая вином? Нет, ясно, отчётливо слышится русская речь. Где-то близко, за тонкой стеной. Приятный теноровый голос, красиво картавя на «р», произносит:

— Значит, вы не хотите подчиниться?

Ему отвечает резкий баритон, и Погожеву казалось, что где-то он его слышал раньше:

— Если бы вы мне указали закон, основываясь на котором вы требуете подчинения, я согласился бы. Но вы хотите проделать со мною ещё больший произвол, чем позволяю себе я.

— Нам ставят в вину, что мы дали в Маньчжурии хунхузам полную волю. В Америке и в Японии по этому поводу кричат на всех перекрёстках, грозят.

— Пусть кричат. Ответьте, что Маньчжурия русскими не оккупирована и русская юрисдикция в стране этой не имеет силы. Пусть предъявляют обвинения китайскому правительству, - говорит знакомый голос.

«Кто это? — старался вспомнить Погожев. — И о чём они говорят?»

В следующую минуту тема беседы для штабс-ротмистра становится понятной.

— Не упорствуйте, мой милый, — говорит тенор, произносящий «r» вместо «р». — Похитив эту госпожу Тринклер, вы столько наделали нам хлопот, что, право же, наши условия незаслуженно мягки. Выдайте её и делу конец.

— Вы шутите. С какой стати я выдам вам женщину, которая не желает быть выданной? Она пришла по своей воле и уйдёт только тогда, когда сама этого захочет.

— Берегитесь! Я принуждён буду прибегнуть к силе, — твёрдо выговорил картавящий.

— Попробуйте! — резко и вызывающе ответил баритон, и Погожев чуть не вскрикнул, узнав наконец атамана Лин-Чи.

— Подумайте, удобно ли вам ссориться с русскими. Русские дают вам убежище. Ваша голова оценена, за вами повсюду следят.

— Чепуха! Для меня весь Китай — убежище. Я переберусь со своими людьми в любую провинцию и всегда буду такой же хозяин. Моя голова оценена, но стоит мне показаться в Мукдене, Тянь-Цзине, Чифу, Шанхае — как высшие правительственные власти бегут меня встречать. Вице-короли подносят мне хлеб-соль, устраивают в честь моего посещения народные празднества. Зачем вы говорите заведомую неправду? Русским я больше нужен, чем они мне. Не я плачу за союз с вами, а вы мне. Не я искал дружбы с вами, а вы ее искали. Я не боюсь ваших угроз, и мне не страшна дряблая китайская администрация.

— Но вы забываете, что с одной стороны стоит русская казачья бригада, а с трёх остальных — наши пограничные сотни. Вы окружены, вам не дадут уйти.

— Ха, ха, ха! -- рассмеялся Лин-Чи. - Бригада! Сотни! Оставьте, почтеннейший! Во-первых, у меня тоже бригада. Да-с, не улыбайтесь. Испытанная, верная бригада, европейски обученная и прекрасно снабжённая оружием. А главное, моя бригада — из ртути. Понимаете, она неуловима, моя бригада. По моему слову бригада эта растает через час. Была и нет её. Смешается с мирным населением, рассыплется, как горсть песку на речном берегу. А через неделю — минута в минуту — мы вынырнем за сотни вёрст отсюда, где-нибудь по ту сторону Лао‑Хэ, или возле Шанхая, под стенами Пекина.

— Мне надоело спорить с вами, Лин-Чи. Ответьте прямо: согласны вы выдать похищенную американку или не согласны?

— Нет, не согласен.

— Следовательно, разговор мой окончен. Прощайте. Завтра я уеду в Артур и доложу результаты переговоров начальству.

Погожев не знал, что ему делать: войти ли в комнату разговаривающих или потихоньку удалиться. Он ещё не успел принять того или иного решения, как почувствовал, что в обширном зале он не один. От тёмной стены отделилась невысокая светлая фигура и, как привидение, пошла на штабс‑ротмистра.

— Кто это? Кто здесь? — вскрикнул он, сжимая рукоятку нагана.

— Тише, не кричите. Что вы здесь делаете? Зачем встали с постели? — шёпотом говорила фигура.

Она вышла на освещённое Луной место и Андрей Яковлевич разглядел женщину.

— Моя незнакомка! Американка! — сообразил штабс‑ротмистр.

— Как вам не стыдно подслушивать, — шептала она. — Идите скорей в свою комнату. Они сейчас выйдут, и будет нехорошо, если застанут вас. Идите же.

Было всё это так внезапно, так чудесно и так походило на сказочный сон, что Погожеву захотелось стать на колени и молитвенно протянуть руки к этой женщине.

— Я люблю вас. Не гоните меня, — силился проговорить Андрей Яковлевич, но губы его беззвучно шевелились, а голова кружилась.

— Ну, идите же, — повторяла госпожа Тринклер.

Голоса Лин‑Чи и его собеседника послышались совсем близко. Кажется, они шли в темный зал. Погожев желал послушаться и не мог. Прислонившись к стене, он ощущал разливающуюся слабость, головокружение и неизъяснимо-приятную беспомощность. Мутилось соображение и подкашивались ноги.

— О, да вы еле стоите! — проговорила американка, всмотревшись в побелевшее лицо офицера. — Вам дурно, да?

Мягко Андрей Яковлевич опустился на одно колено, потом на другое и коснулся лицом её платья.

— Что вы говорите?.. Громче. Я не слышу.

Губы Погожева всё шевелились. Тринклер наклонилась к самому его лицу и разобрала:

— Не гоните меня... Я люблю...

— Бредит. Ну, что я буду с ним делать? Эй, кто есть! Люди! Сюда, ко мне!

Распахнулась дверь, вбежали заспанные китайцы и на руках унесли штабс-ротмистра. Он всё силился что-то вымолвить, губы шевелились, кривились в улыбке, а глаза были закрыты.

— Кто дежурил у него? Почему не досмотрели и позволили больному встать? — сердито говорила американка, помогая укладывать раненого.

Андрей Яковлевич слышал её голос, но не понимал смысла слов. И оттого, что она была близко, оттого, что он был ребячески бессилен - охватило блаженное состояние истомы, словно бы тысячи ангелов, светозарных и прекрасных, обвевали крылами его начинающееся забытье.

Утром Андрей Яковлевич был разбужен звоном шпор — по комнате ходил поручик Белотканов.

— А, это вы, Иван Иванович. Как дела? — бодро спросил командир.

Поручик не на шутку обрадовался.

— Батюшка, отец родной! Снимите, ради Создателя, тяжесть эту. Ну её к дьяволу! Замотался я, не знаю, как быть.

— В чём дело?

— Да как же! Наш подполковник прислал предписание, строжайшее и секретнейшее, чтобы и я, и сотня закрыли глаза на поступки Лин-Чи. Как бы он себя ни вёл, что бы он ни делал — мы словно бы не видим, не слышим. Понимаете? Никак Лин-Чи взялся раскатать окончательно даотая — такое я, по крайней мере, вывел заключение. Ну и значит, чтобы мы не совались. Пусть лупят…

— Так что же? Сидите и молчите.

— В том-то и штука, что не дают сидеть. Вчера приехал из Порт-Артура дипломатический чиновник. У него полномочия от главного начальника и конвой в двенадцать человек. Явился он с какой-то миссией к Лин-Чи…

— Ну, дальше, — перебил Погожев.

— О чём они говорили — чёрт их знает. Только приезжает чиновник сегодня утром и, как бы вы думали, какое он отдаёт мне приказание?

— Ну?

Белотканов, говоривший и раньше вполголоса, теперь тревожно осмотрелся и зашептал на ухо командиру:

— Он приказывает арестовать Лин-Чи. Захватить и его, и какую-то женщину, якобы им похищенную и содержащуюся здесь в плену. Из-за этой бабы, будто бы, происходит множество недоразумений между нашим правительством и Соединёнными Штатами…

Андрей Яковлевич приподнялся на локте, глаза его заблистали, и он спросил в волнении:

— Вы говорили, что наша сотня ничего поделать не сможет, что шайка Лин-Чи очень многочисленна и отлично вооружена, имеет пулемёты и даже четыре горных орудия?

— Говорил.

— Ну, и что же?

— Он настаивает, чтобы обманом взять.

— Каким образом?

— Вся банда хунхузов должна произвести какую-то операцию, и здесь её не будет. Этим я должен воспользоваться, напасть и захватить в плен, после чего спешно двигаться в Ляоян.

— Глупости, — резко проговорил Погожев. — Мы не имеем права нападать на Лин-Чи, так как он — наш союзник. Пусть чиновник переговорит с нашим непосредственным начальством. Когда подполковник, которому мы подчинены, отдаст нам такое приказание — тогда другое дело.

— Но у этого бумаги подписаны главным начальником.

— Хоть кем угодно — меня это не касается.

Белотканов, видимо, колебался. Андрей Яковлевич это заметил и проговорил, вскакивая:

— Да и вообще — я командир сотни. Скажите этому чинодралу, что пусть со мной поговорит. Эй, прислуга! Бой!… Одеваться!

Вся слабость ночи моментально исчезла. Погожев чувствовал лёгкую боль в руке — и только. Что-то подсказывало ему, что готовятся важные события и их следует взять в свои руки.

Одетый, с левой рукой на перевязи, он, как вчера, выпил хересу прямо из бутылки и приказал китайцу:

— Доложи полковнику Лин-Чи, что я немедленно хочу его видеть. Скажи: я сейчас уезжаю.

Белотканов от удовольствия потирал руки.

— Вот это здорово! Это я понимаю!.. А то, чёрт их знает, кого слушать.

— Где этот чиновник?

— В сотне. Я оставил его завтракать с корнетом Крыжовским, а сам поскакал доложить вам… Очень чванная бестия!

— Кто, чиновник-то?

— Ну да. Не вступает ни в какие объяснения. Приказывает, будто генерала — и никаких.

— Полковника Лин-Чи нет. Уехал с утра, и неизвестно, где он, — сказал вернувшийся китаец.

— Хорошо. Когда полковник вернётся, то передай, что я очень благодарю его за приют и лечение. Это на тебе…

Оделив прислугу, Погожев уехал. До деревни, где стояла сотня, было вёрст шесть.

Всю дорогу офицеры молчали. Андрей Яковлевич думал о том, что план изменнического нападения на Лин-Чи — позорный план. Все его симпатии тянулись к атаману и к той красивой женщине, которая так странно появилась ночью и которую будто сквозь сон вспоминал штабс-ротмистр. Чиновник ему был неприятен, и, если представится хоть малейшая возможность не исполнить его требований, то Погожев, конечно, их не исполнит. Пусть столкуется с подполковником. Уж наверное тот не выдаст своего приятеля и союзника Лин-Чи!

— Командир сотни, штабс-ротмистр Погожев. Чем могу служить? — холодно-вежливо сказал Андрей Яковлевич, здороваясь с гостем.

Чуть-чуть близорукий, молодой, высокий, вылощенный, блондин, в высоких сапогах и почему-то со шпорами, чиновник ответил:

— Прибыл к вам по приказанию высшего начальства в крае. Чиновник русской дипломатической миссии барон фон-Кройф. Очень рад познакомиться.

Крыжовский, кое-как передвигавшийся с палкой по комнате, угощал Кройфа чаем и коньяком. Видя, что гость не спешит сообщать о деле приезда, Погожев приказал сделать себе яичницу и с аппетитом стал её уничтожать. Барон присматривался к командиру, прихлёбывал душистый чай и вдруг спросил:

— Послушайте, как же вы это решились?

— Что?

— А этого даотая. Ведь они могли растерзать вас! При войске, при офицерах!

— Ну, вот ещё! — беспечно улыбнувшись, ответил штабс-ротмистр.

— Когда мне рассказал корнет Крыжовский — я не поверил. Думал, преувеличивает.

— Разве до вас это не дошло?

— Нет ещё. В Артуре против этого даотая измышляются дипломатические комбинации… Однако это интересно. Вы расскажите.

— Что ж тут рассказывать. Я подошёл, а он ругается. Сволочь, говорит, собака, говорит. Я его стеком и приказал скрутить.

— Неужели по лицу стеком?

— А как же. Будь это не китаец, а француз, англичанин, немец — всё равно съездил бы. Как же иначе? Только и остаётся — в морду!

— Гм… Да-а! — протянул чиновник.

— Европеец ничего подобного себе не позволил бы, а азиат зазнаётся, и оставлять этого нельзя.

— Всё-таки, знаете, круто. Ещё ударить — я понимаю. Оскорбление за оскорбление. Но крутить руки и брать под арест!.. Гм… Это сильно.

— Для самозащиты. Ударь я его и оставь на свободе — он, пожалуй, повесил бы меня на площади вместе с моими сотниками.

— Даже, наверное, повесил бы, — подтвердил Белотканов.

— Вы именно такой человек, какой мне нужен. Вам говорил поручик о моём плане относительно Лин-Чи? — спросил фон-Кройф.

— Неясно говорил. Я многого не понял.

— Этого хунхуза нужно захватить. Помимо того, что мы обязаны освободить пленницу-американку, им похищенную в Артуре, есть ещё другие причины.

— Именно?

— Гм… Он неудобен для нас, и дружба эта русских очень компрометирует. Лин-Чи не просто хунхуз, а глава тайной партии, мечтающий произвести в Китае государственный переворот. Мы не можем таким господам покровительствовать и, тем более, входить с ними в союзы. Это ошибка некоторых офицеров генерального штаба — из увлекающихся и молодых.

— Я всё же не уясняю себе вашего плана.

— Он прост. Вам, вероятно, известно, что сегодня-завтра Лин-Чи должен напасть на одного местного туземного правителя и свести с ним какие-то свои личные старые счёты? Этим мы воспользуемся и в его отсутствие нападём на лагерь. Там нам сопротивления, конечно, не окажут. Забрав американку, мы пошлём к атаману гонца, спешно его вызовем для переговоров и захватим. Хитрость должна удаться, ибо всё будет сделано быстро и под покровом ночи.

— А затем, как вы думаете поступить с Лин-Чи?

— Этого я уж не знаю. Я лишь доставлю его в Порт-Артур. Вероятно, его выдадут пекинскому правительству.

— Будьте добры, барон, показать мне предписание.

— Какое?

— О том, что моя сотня отчисляется из распоряжения подполковника и переходит в подчинение к вам.

Барон фон-Кройф подал Погожеву казённую бумагу с печатью и подписями. Внимательно прочитав, штабс-ротмистр сказал:

— Здесь сказано, что все начальники отрядов и частей войск, от генералов до нижних чинов, обязаны оказывать вам всемерную поддержку. Но здесь ни слова не говорится о вверенной мне сотне. Поэтому я не возьму на себя ответственности за столь крупное дело, как арест полковника Лин-Чи. Я это мог бы сделать лишь по точному и категорическому предписанию своего непосредственного начальства.

— То есть, вы отказываетесь? — спросил чиновник и привскочил с табурета.

— Решительно отказываюсь.

— Гм… Я знаю причины, — проговорил, усмехаясь, барон. — Кажется, вы изволите состоять в очень близких личных отношениях с этим хунхузом?

— Нет, не состою. Вы не знаете причин, барон фон-Кройф, — отчётливо выговаривая слова, ответил Погожев. — Но если угодно, я скажу вам причины.

Во-первых, в вашей бумаге чересчур туманно и обще сказано, что вам надлежит оказывать содействие. У меня же есть только что полученное от ближайшего начальства предписание, которое даёт точные и недвусмысленные инструкции относительно моих сношений с Лин-Чи. Мне вменено в обязанность помогать ему, жить в мире и действовать, как полагается доброму союзнику.

Во-вторых, операция, вами придуманная, очень опасна. У Лин-Чи прекрасно организованное войско, которое может начисто уничтожить мою сотню. Согласитесь, что на подобную авантюру я не могу идти без ясно формулированного приказа.

А далее, если вам угодно откровенности — извольте. Мне, как строевому кавалерийскому офицеру, не по духу ваш план. Это, в случае успеха, не битва и не победа, а изменническая засада. В неё Лин-Чи попадётся не потому, что я и моя сотня храбры, а потому, что мы оказались бы слишком подлы. Мы выиграли бы ставку на доверии хунхуза к честности русского офицера, оказавшегося бесчестным. Вот в силу чего я отказываюсь исполнить ваше требование, барон фон-Кройф.

Пока Погожев отчитывал дипломата, тот сидел с застывшим лицом. Андрей Яковлевич отлично понимал, что наживает себе неприятного и, может быть, опасного врага в этом бароне, но решил идти до конца.

— Так-с, — проговорил чиновник, помолчав. — Что ж, каждая точка зрения хороша, если она достаточно обоснована. Будь я на вашем месте, я, конечно, поступил бы так же.

По выражению его лица нельзя было догадаться, что отповедь Погожева обозлила его и обескуражила.

— Если я и моя сотня смогли бы оказать вам содействие каким-либо иным способом, то я сочту за удовольствие, — добавил штабс-ротмистр.

— О, нет! К чему же. Вот разве дадите мне проводника, чтобы указал дорогу на Ялу, к вашему начальнику.

— С удовольствием.

Чиновник остался у пограничников обедать; его угощали коньяком, даже шампанским, добытым у маркитанта-китайца. Уезжая, барон шутил, ещё и ещё хохотал над историей с даотаем и крепко жал офицерам руки. Но Погожева всё это не обмануло.

— Наделает он мне пакостей! — думал штабс-ротмистр, глядя вслед непрошенному гостю. — А интересно всё-таки знать — каким образом нашли американку Тринклер? Не Пиргель ли выдал, желая получить, наконец, не дающиеся ему пять тысяч?

И как только мысль перескочила на молодую женщину, то Андрея Яковлевича с неудержимой силой повлекло в котловину Лин-Чи. Он осматривал лошадей, давал подчинённым различные хозяйственные указания, подробно знакомился с местом новой стоянки, перевязывал с помощью фельдшера рану — а размышлял вовсе не о том, и хотелось ему совсем не этой пустой, неинтересной возни.

Когда от деревьев легли длинные тени, Погожев пошёл в рощицу на вершину холма, оттуда стал смотреть вниз, на серые стены хунхузского лагеря. Три дороги, ведущие с разных сторон в котловину, были оживлены. То группами, то в одиночку двигались конные и пешие. Если бы штабс-ротмистр не был рассеян и поглощён своими думами, то, конечно, он понял бы, что это оживление не спроста и что вместе с вестями надвигаются какие-то новости.

Сдвижная покатость крыши с западной стороны была убрана, образуя род балкона. В качалке сидела молодая женщина, на парапете, устланном коврами, прилёг Лин-Чи. Чай, по-китайски заваренный прямо в чашках, стыл на треножных миниатюрных столиках. Стыл и курился дурманящим сильным запахом зелёных чайных листьев.

Заходило солнце, и над огромным местом, занятым старыми, причудливыми крышами китайских построек, нависла сторожная тишина. Было похоже, словно бы это не лагерь хунхузов, а монастырь, и все обитатели его молятся перед кончиной дня — торжественно и безмолвно.

По-видимому, продолжая начатое раньше, Лин-Чи негромко говорил:

— Да, я был уверен, что из этого ничего не выйдет. Пылкие головы на то и созданы пылкими, чтобы до времени терять их. А заря далеко…

Он замолчал и задумался. Женщина медленно покачивалась, вряд ли слыша слов атамана. У неё была наружность из тех, которые надолго остаются в памяти даже после мимолётной встречи. В частности, ничего особенного и ни одной черты лица строго правильной. Но в общем — характерный профиль, резко намеченный, словно бы всегда неподатливый, всегда готовый дать отпор. И, как это постоянно бывает в женских лицах, останавливающих на себе внимание, впечатление красоты создавали глаза — большие синие глаза.

Пусть у женщины будут идеально правильны все черты, пусть будет лучезарный цвет лица, но если глаза недостаточно велики, если они не выразительны, если ими, как сиянием души, не озарена вся фигура женщины — её не назовут красивой. И наоборот: черты, созданные Богом кое-как, плохо подобранные, будто выхваченные наспех из разных рас и разных стилей, черты с явными изъянами, но освещённые красивыми глазами, производят неотразимое впечатление. Княжна Марья Волконская, так изумительно созданная Львом Толстым, могла казаться красавицей, имея старое, почти уродливое лицо, в пятнах, с дряблой кожей, в веснушках. Женщина, сидевшая на балконе, была отнюдь не урод, а огромные, синие, тревожные глаза делали её красавицей.

Лин-Чи задумчиво говорил:

— Конечно, я не пойду на поклон в Порт-Артур. Что я лишусь дружбы русских — конечно, плохо. Но если бы мне предложили на выбор: вернуть жизнь Ланжентуну или потерять покровительство Порт‑Артура — я, конечно, выбрал бы Ланжентуна. Таких помощников ничем не заменишь… Ты, Клара, кажется, меня не слушаешь?

Встряхнувши зябко плечами, она ответила:

— Нет, я слышала, только думала о другом… Ты говоришь о Ланжентуне.

— Да, это пылкая голова. Весть о его смерти поразила всех нас.

— Тебе известны подробности?

— Нет, но их легко восстановить. Попался с моими бумагами, неосторожно обронил лишнее слово — и отрубили голову. Без суда…

— Если ты знал, что он неосторожен, не нужно было посылать его в такое опасное место, — равнодушно проговорила молодая женщина и добавила громко: — Заху! Подай горячего чаю.

Вошёл мальчик-слуга и обменял чашки.

— Но как я отомщу за Ланжентуна! — выразительно проговорил Лин‑Чи. — Как отомщу!

— Ты так часто говоришь о мести, что это перестаёт казаться страшным, — протянула недовольным тоном Клара.

Полковник пристально посмотрел ей в лицо и ответил тихо:

— Месть — мечта. Чтобы наши мучители со временем в свою очередь помучились — нужно сделать китайский народ более счастливым. Это будет высшей местью нашей.

— Но нужно же достигать. Нельзя только желать, говорить и мечтать.

— Ты строга сегодня.

— Зато вы все стали к себе чересчур снисходительны.

Лин-Чи хотел что-то возразить, но сдержался и промолчал. Она тоже молчала долгое время, а затем сказала с ноткой раздражения:

— Месть, месть!.. Бесправный народ!.. Мучители и мученики!.. Сегодня ложка крови, завтра ложка… Одного вы растерзали, другого — растерзали в застенке… Что же это такое? Ведь это колесо вертится в Китае сотни лет. Неужели все вы такие жалкие, что можете лишь мечтать, а не способны сделать что-либо крупное?.. Скучно это, Лин…

— Но ведь тебе известен всякий мой шаг, ты знаешь, чего я хочу и что делаю. Если не хорошо — научи.

— Я — научи?! Ха, ха, ха! — Смех её пронёсся обидно и больно.

Лин-Чи вскочил с парапета и сказал, меняясь в лице:

— Не смейся, Клара. Я не заслужил этого. Если я не силён, если переоценил свои способности, то ты же знаешь, что в любой момент я готов отдать жизнь начатому мною делу. Разве это заслуживает смеха?

— Кажется, ты обращаешься к моей жалости? — спросила она по-прежнему насмешливо.

— Нет, к справедливости, — ответил он резко и пошёл с балкона.

Клара даже не повернула головы ему вслед. Губы её были сурово сжаты, огромные глаза смотрели строго в темнеющую даль, отчего казались не синими, а черными. Но мало-помалу строгость уступала место какому-то другому чувству, явившемуся с другими мыслями. Резкость профиля и суровость сжатых губ таяли вместе с дневным светом, и лицо становилось женственнее, мягче. Если за полчаса раньше казалось, что эта женщина могла бы без дрожи подписать любой смертный приговор, то теперь было ясно, что и ласка её способна скрасить жизнь, вернуть к жизни — стоила жизни.

Смерклось. Где-то призывно и жалобно прокричала полевая курица. На одном из бесчисленных двориков лагеря заворошились, зашумели и стихли люди.

— Лин, — тихо позвала женщина. — Лин! Иди ко мне… Лин!..

Он не отзывался, и вскоре его громкий, резкий голос пронёсся внизу. Она улыбнулась, успокоенная. Страшны и убивают нашу совесть молчаливые страдания ближнего от нанесённой нами обиды. Но если распоряжается, кричит, подаёт признаки жизни — корящая нас совесть и жалость смолкают. Значит, всё отлично, значит, обида не так уж велика.

На многочисленных двориках скученного и тесного хунхузского городка затоптались. Поднялся шум, крики. Выводили лошадей.

— Прощай, Клара, — сказал Лин-Чи, появляясь на балконе.

— Ты уезжаешь? Надолго?

— Нет, вероятно, лишь на несколько дней.

— И это секрет — куда?

— Не секрет, но такое неприятное и… и пустое дело, что лучше я расскажу о нём после.

— Ну, прощай, мой Лин.

Она встала, потянулась кверху — к его голове, закинула руки ему за шею и прижалась. Так они простояли несколько минут.

— Не сердись на меня, Лин, - тихо сказала она.

— Ты соскучилась здесь, Клара, — проговорил он серьёзно. — Я вижу — тебе скучно.

— Нет, это не потому.

— Я вижу — тебе скучно, — повторил он. — От Пиргеля скоро получатся вести. Ты поедешь в Шанхай, в Америку, в Европу — и развлечёшься. Потерпи немного, Клара. Пока Пиргель не устранит препятствия — тебе лучше побыть здесь.

— А ты?

— Не знаю ещё. Может быть, и я поеду.

— Почему не знаешь?

— Ведь ты же видишь: начались неудачи. Всё шло хорошо, и вдруг всюду возникают недоразумения. Ланжентун казнён, русские грозят разрывом и преследованием. Может быть, мне снова предстоит бурная полоса, и придётся спасать людей своих и дело. Разве можно в моём положении загадывать о будущем?

В тихом голосе атамана хунхузов звучала не жалоба, а какая-то суровая отрешённость от всего личного, что-то монашеское.

— Ну, прощай, Лин!

Руки Клары порывисто стиснули его шею, губы обожгли.

— Прощай, Лин!..

Из-за строений не было видно, как уходил отряд, но по густому топоту лошадей женщина догадалась, что хунхузов много, может быть, несколько сот. Опершись на парапет балкона руками, она всматривалась в сумрак. Вот на дороге, змеившейся меж холмов, показалась вереница движущихся всадников. Неясно, силуэтно, подобно теням на худо освещённом экране, они шли и шли — долго шли, скрываясь за поворотом на холме, а появляясь из-за гребешка соседней крыши. Наконец последние исчезли, ниточка дороги опустела и вскоре совершенно слилась с ночным мраком.

Женщина отошла от парапета, лениво потянулась и без всякой видимой причины тихо засмеялась. Пришёл бой и, пыхтя от усилия, закрыл балкон. Отлогая крыша со скрипом стала на своё место, лампа тускло осветила большую и пустоватую чердачную комнату.

Она прошла по тёмным комнатам, Заху зажёг лампу под цветным абажуром. Удобно улегшись на диване с ногами, Клара открыла книгу, но чтение, надо думать, не отвлекло ее от каких-то своих мыслей. Страницы переворачивались, лоб слегка морщинился в сосредоточенном выражении, однако временами рука с книгой откидывалась далеко в сторону и так надолго замирала. Синие глаза широко открывались, глядя в одну точку, губы складывались в подобие улыбки. Потом снова продолжалось чтение.

— Ужинать в столовой будете? — спросил Заху.

— Накрой в столовой.

— Один прибор?

— Фу, какой ты дурак, Заху, — засмеявшись, сказала женщина. — Конечно, один, ведь полковник уехал.

— У полковника сидит русский офицер.

— Какой?

— Тот, что лежал у нас, раненый.

Клара быстро поднялась и резко проговорила:

— Почему же ты не сказал мне? Давно он ждёт?

— Часа два.

— А теперь сколько?

— Около полуночи.

— Что ему нужно?

— Полковника нужно. Он сказал, что будет ждать.

— Попроси его ко мне, — сказала женщина и добавила громко вслед: — Накрой два прибора.

Привычным жестом она поправила волосы, потом прошлась по комнате и, как давеча, беспричинно засмеялась.

Погожев вошёл взволнованный, счастливый одной лишь возможностью увидеть незнакомку, о которой он столько думал.

— Отчего вы так внезапно нас покинули? — спросила она, здороваясь. — Я не успела даже познакомиться с вами как следует.

Он пояснил, щёлкая шпорами. Рука его была горяча и дрожала. Лицо и глаза казались такими, словно бы лихорадка вернулась с прежней силой.

— Вы рано встали, — сказала она. — У вас жар.

— О, нет! Уверяю вас, я здоров.

Начав так, они говорили о неинтересном и дальше. Ожидая прихода русского офицера, она пережила что-то вроде лёгкого нервного волнения: почему-то этот приход казался значительным. Под влиянием же ненужного разговора это прошло.

Сидя за столом, она спросила, не скрывая любопытства:

— Это правда, что мне рассказал про вас полковник Лин-Чи? Вы побили и арестовали даотая в присутствии его войск?

— Да, это было. Он оскорбил меня.

Она тихо, как бы для себя только, обронила:

— Какой это дар — решительность! Как быстро он завершает борьбу победой! — и вздохнула.

Им прислуживал Заху, появляясь и исчезая без малейшего шума.

— Я слышал о вас и видел вас задолго до нашего знакомства, — говорил Погожев. — Это странно, но я даже вас разыскивал, как настоящий сыщик, и имел из-за вас много неприятностей: ваше имя заставляло меня много волноваться. Удивительно, не правда ли?

— Как так? Расскажите, пожалуйста.

— Я разыскивал вас в Порт-Артуре вместе с мистером Тринклером. Вышел довольно глупый анекдот. Вместо вас мы выследили другую даму… Разве Пиргель вам не рассказывал?

— Нет.

— Мы с мистером Тринклером сыграли такую шутовскую и неприличную роль, что стыдно говорить… А видел вас я в первый день моего приезда в эти края. Вы катались верхом в сопровождении нарядного конвоя.

— Ах, да! Помню. Мой маскарад не обманул вас?

— Нет. Я почти сразу догадался.

— И вы тогда же узнали, кто я?

— Что вы — госпожа Тринклер, я узнал прошедшей ночью.

— В зале?

— Да.

Заметив, что признание это произвело на неё неприятное впечатление и боясь показаться ей со стороны плохой, он торопливо добавил:

— Вы не подумайте, что я шпионил. Сохрани Бог! Я очнулся, подумал, что в плену у даотая, и решил бежать. Я даже не помню, как попал в эту залу. И, кроме того, сегодня утром о вас мне всё рассказал тот дипломат, который ночью был у Лин-Чи.

— А он почему обо мне знает?

— Но ведь вы — причина его приезда.

— Я?!

Штабс-ротмистр осекся. Ему стало очевидно, что Лин-Чи скрывал от Клары условия барона фон-Кройфа. Андрей Яковлевич сбивчиво пробормотал:

— Простите меня, но это, вероятно, секрет… То есть секрет от вас… Должно быть, есть причины…

— Что вы говорите? Я ничего не понимаю.

— Я не имею права вам объяснять… Фу, Господи, как же я болтлив, однако! — вырвалось у Погожева с неподдельным отчаянием.

— Нет, уж если вы начали, — прошу, говорите. От меня Лин-Чи что-то скрыл?

— Хорошо, я скажу, — решительно произнёс штабс-ротмистр. — Но только потому, что вы этого хотите, а я не могу отказать вам… Барон фон-Кройф приезжал требовать вашей выдачи, так как из-за вашего похищения произошли какие-то дипломатические неприятности.

— Но меня никто не похищал, — воскликнула она, волнуясь и повышая голос. — Что за вздор! Я сама ушла к Лин-Чи. Я с ним давно знакома, ещё в Петербурге познакомилась, когда он учился в офицерской школе. Потом встречалась в Пекине. Если бы не ложный слух, будто Лин-Чи казнён, я, конечно, не стала бы госпожой Тринклер. Но мне из Пекина дали знать, что ему отрубили голову за организацию дворцового мятежа. Я четыре года носила по нём траур и, приехав в Артур, вдруг встретила его на улице. Всё вышло так внезапно, что я согласилась не возвращаться к мужу и, во избежание скандала, просто не подавать о себе вестей. Теперь Пиргель занялся устройством моих дел: он уполномочен подробно рассказать всё господину Тринклеру. Здесь моя свободная воля, мой выбор — Лин-Чи совершенно ни в чём не виноват. Лин-Чи — изумительный человек, ему предназначено сыграть огромную роль в жизни китайского народа. Неужели его можно подозревать в таком поступке, как увоз женщины насильно!

— Почём знать, кому что предназначено, — тихо проговорил Погожев.

Где-то недалеко послышался шум голосов. Кто-то, видимо, рвался силой, кричал. Погожев прислушался и сказал, вставая:

— Кажется, ко мне. Я слышу своих пограничников.

— Заху! Кто там? В чём дело? — спросила хозяйка.

— К русскому офицеру приехали солдаты с письмом. Они хотят войти, а караульные не пускают. Они говорят, что надо в руки передать.

Погожев вышел к солдатам и вернулся в столовую взволнованный, побледневший.

— Где полковник Лин-Чи? — спросил он Клару.

— Я не знаю. Уезжая, Лин не захотел сказать.

— Какая досада!

— Разве что-нибудь серьёзное?

Вместо ответа штабс-ротмистр подал американке только что полученную записку.

«Дорогой Андрей Яковлевич, — писал начальник Погожева, — не теряя ни минуты, предупредите Лин-Чи, что сегодня-завтра он будет окружён и атакован нашей казачьей бригадой. Проныра Кройф уговорил бригадного генерала. Вам тоже могут отдать приказание помочь казакам. Поэтому перемените место стоянки с таким расчётом, чтобы это приказание вас не нашло. Лин-Чи скажите, чтобы он немедленно уходил со своими людьми в леса, к Эрдахэ и дальше, в Тунхуансяне. Может даже перейти Ялу на корейский берег. Через неделю всё уляжется, тогда я ему дам знать, и он вернётся. Известную вам даму возьмите пока под своё покровительство и спрячьте где-нибудь в безопасном месте. А самое лучшее — ей уехать. Если бы вы запоздали и Лин-Чи будет разбит, то приложите все усилия, чтобы спасти его и не дать увести в Порт-Артур. Он чрезвычайно нужный нам человек! Надеюсь на вас и уверен, что вы всё возможное сделаете».

— Что же всё это значит? Неужели вчерашние союзники хотят выдать Лин-Чи китайскому правительству?

— Да, хотят. Ещё сегодня утром этот Кройф предлагал мне обманным образом захватить вас и полковника, но я отказался.

Она не сказала благодарности — было не до того. Однако глаза её доложили обо всём этом лучше слов.

— Что же теперь делать?

— Расспросите своих слуг и оставшихся людей полковника. Они наверняка знают, в какую он пошёл сторону. Непредупреждённый, он наверняка будет захвачен врасплох.

— Заху! — позвала молодая женщина. — Заху!

Слуга долго не появлялся, а затем раздался его голос, ликующий и громкий:

— Госпожа! Фын-Хуан-Чен горит! Горит город! Всё небо в огне!..

Он вбежал, красный от волнения, и, захлёбываясь, радостно кричал:

— На дворе видно, как днём. Это наши там, это полковник, наш полковник!

— Пойдёмте, — сказала Клара, взяв штабс-ротмистра за руку.

Заху уже поднял крышу балкона. Из-за островерхих сопок поднималось громадное зловещее зарево, охватив полнеба.

— Да, это Фын-Хуан-Чен, — сказал Погожев.

Несколько минут они стояли рядом, и Клара не выпускала руки офицера из своих рук, дрожащих, страшащихся потерять защиту.

— Как же теперь? — шептала она тревожно. — Ведь это казаки напали!

У Погожева голос окреп, и каждое движение вдруг приобрело какую-то внушительность, властность.

— Сию же минуту объявите всем людям, чтобы они забрали оружие и уходили. Скажите, что Лин-Чи в опасности. Пусть потихоньку сладят за ним и позже к нему присоединятся… Едем!

— Куда?

— Со мною. Здесь вам оставаться нельзя. Может быть, ещё до утра вас захватят. Спешите же, пожалуйста.

— Подождите меня здесь, — сказала она и, быстро на что-то решившись, пошла вниз.

— Заху, позови ко мне старшего солдата, - приказал Андрей Яковлевич.

Появился Андронов и проговорил:

— А здорово подпалили город, вашбродь. Ишь, жарит как! Я полагаю, это не иначе как хунхузы, вашбродь.

— Сотня пришла?

— Скоро должна быть. С полчаса послал.

— Скачи навстречу, скажи, чтобы остановились и ждали меня на дороге к городу.

— Будем бить хунхузов, ваше благородие? — с любопытством спросил вахмистр.

— Бить не бить, а чтобы были ко всему готовы.

— Будьте благонадёжны.

— Дуй живо.

— Слушаю-с!

По глазам, по плотной фигуре Андронова, сразу подтянувшейся и ставшей легче, было видно, что одно предвкушение стычки с хунхузами ему доставляет наслаждение, вдувает бодрость.

Вскоре вышла американка. Одетая в чёрную амазонку, в шляпу с узкими полями и с чёрным султанчиком, она показалась Погожеву ещё красивей. Длинный подол и шлейф она держала в руке, другая была занята хлыстом и ридикюльчиком.

— Я не надела мужского костюма — к чему маскарады? Я уверена, что, встретив меня вот так и в вашем обществе, ни дипломат этот, ни казачий генерал не осмелятся взять меня под арест насильно. Я свободная гражданка Америки, у меня с собой документы, и никто не имеет права заставлять меня ехать в ваш Порт-Артур. Ведь так?

- Я думаю… Хотя…

— Что?

— Барон скажет, что ему это приказано, и увезёт силой.

— Посмотрим! — сказала она вызывающе. — Ну, едем мы!

— Вы предупредили здешних людей?

— Да, я сказала главному служителю и оставшимся караульным.

— Тогда с Богом. Позвольте мне это, вам мешает.

Андрей Яковлевич потянулся к ридикюлю, американка отдала и, пытливо глядя на него, сказала:

— Здесь мои документы, драгоценности и денежные бумаги на несколько сот тысяч.

Испуганно он протянул ридикюль обратно.

— О, в таком случае не надо! Возьмите его, пожалуйста, возьмите!

Но она рассмеялась и уже небрежно бросила:

— Фи, глупость какая! Положите в карман, что ли. Как вы боязливы!

— Но... такая сумма! — Погожев нерешительно мял кожаный мешок в руках и чувствовал, что для своей величины он несоразмерно тяжёл.

— Прячьте же. Куда я его дену, — проговорила она тоном, не допускающим возражений, и добавила с хорошей улыбкой: — Ну, проявляйте же решительность, голубчик.

Но штабс-ротмистр остался серьёзен.

— Поверьте, я сделаю всё, чтобы ваше богатство не пропало. Я положу в седельную сумку, и, пока оно будет у меня, не засну спокойно.

— Смешной вы, — ответила она беспечно. — Однако, пора.

Они спустились в комнаты, прошли длинную вереницу фанз и дворов, видели суетливо копошащихся людей, тревожно между собою перекликающихся.

«Прячут добро», — подумал штабс-ротмистр и, при выходе из ворот, сказал караульщикам:

— Передай своим, чтобы скорей уходили. Пусть за имущество не беспокоятся — грабить не будут.

На дне глубокой котловины зарева почти не было видно, но когда поднялись на вершину холма, оно светило так, что можно было читать книгу. Луна казалась красноватой и какой-то тусклой.

Клара Тринклер ездила отлично, и конь у неё был отличный, лучше лошадей пограничников. Сотня ждала в их в полном составе. Даже корнет Крыжовский сидел на лошади, хотя одна нога не была обута и болталась без стремени.

Офицеры поклонились американке, она молча кивнула и проехала вперёд рядом с Погожевым.

— Люди все? — спросил командир.

— Все. Сто пятьдесят четыре человека. Слабого Кожухова хотел было оставить на попечении старшины в деревне, но он отказался и пошёл в строй.

— Садись! — скомандовал штабс-ротмистр. — Слева по четыре ма-арш!

Шли переменным аллюром. Зарево пылало всё ярче, вскоре стал доноситься гул, а затем этот гул распался на выстрелы, шум огня и крики людей.

— Там, кажется, настоящий ад, — сказала Клара. — Неужели это казаки напали на Лин‑Чи?

— Не знаю. Может быть, — ответил Погожев.

— Как всё это нелепо…

Когда с последнего перевала открылся город, то было в самом деле светло, как днём. Однако Фын-Хуан-Чен горел далеко не весь. Море огня колыхалось над площадью. Яомынь даотая представлял собою громадный костёр. Казармы, фанзы крупных купцов, магазины и постройки богатого чиновничества, расположенные на площади вокруг яомыня, тоже горели. В улицы же огонь проникал лишь кое-где. Шум и гам стояли невообразимые. Люди метались вокруг пожарища, и издали их суета походила на исступлённый танец огнепоклонников.

На минуту сотня приостановилась, а затем штабс-ротмистр скомандовал:

— Первая полусотня рысью ма-арш! — и шибко пошёл к городу.

Стреляли редко, из чего Погожев заключил, что казаки ещё не пришли и есть возможность предупредить Лин‑Чи.

Пограничники влетели в узкую улицу. Все ворота были настежь, двери фанз местами сорваны. Вооружённые китайцы таскали какие-то узлы, кричали женщины, то там, то здесь гремела одиночная пальба.

— Грабят, мерзавцы! — пробурчал Погожев.

Женщина расслышала и ответила зло, сквозь сжатые губы:

— Звери!

— Где полковник? Где Лин-Чи? В какой стороне ваш начальник? — расспрашивал Андрей Яковлевич попадавшихся хунхузов.

Большинство не знало. Пугливо они бросали награбленный скарб и прятались от русских. Иные должно быть сжились с мыслью, что русские не враги, а союзники, и потому без страха встречали приближение пограничников, продолжая свою разбойничью работу.

— А говорят, будто Лин-Чи не такой, как прочие хунхузы, будто он не грабит население, — не удержался Андрей Яковлевич от замечания.

Американка промолчала, ещё крепче сжав зубы. Глаза её смотрели сурово, и профиль резко заострился, принял неумолимое выражение.

Чем ближе к площади, тем больше толпилось народу. В одном месте полусотня наткнулась на дикую сцену. Двое хунхузов волокли почти нагую китаянку за волосы. Она визгливо кричала и рвалась из рук. Тут же ещё несколько человек прикладами и саблями добивали какого-то мужчину, лишь слабо вскрикивавшего и стонавшего.

— Ах вы, скоты! — воскликнул штабс-ротмистр и налетел на разбойников.

Те отбежали, но стали в оборонительную позу, что-то крича.

— Это чиновник! Чиновников полагается убивать! — разобрал Погожев.

— Не трогать женщин! — грозно крикнул он. — Вы должны быть солдатами, а не разбойниками.

Тут только он и все остальные разглядели, что у крыльца фанзы валяется и хрипло, тоненько пищит ребёнок. Без пеленок, барахтаясь в пыли голым тельцем, он в зареве пожара казался каким-то несчастным зверёнышем, брошенным на растерзание крупным, освирепевшим чудовищам.

Мать бросилась к нему и прикрыла своим, тоже почти обнажённым телом. Было в этом зрелище столько святого и вместе столько животного, что у Погожева от бешенства помутилось в глазах, и он, заглушая невообразимый шум, рявкнул:

— Шашки вон! В атаку!

Но Клара схватила его за больную руку и крикнула с широко открытыми от ужаса глазами:

— Сумасшедший! Что вы делаете! Они по клочкам разорвут нас!

Нахмурившиеся пограничники сгрудились тесной стеной. Кони храпели, тяжёлые кавалерийские шашки блеснули грозной щетиной.

— Шашки в ножны! Рысью — марш! — скомандовал опомнившийся штабс-ротмистр.

Тушить пожар и отстаивать ещё не загоревшиеся фанзы было некому. Горожане больше трепетали за жизнь, чем за имущество. Огонь победно и гулко гремел, сухое дерево пылало без дыму, как хорошо расколотые дрова. У площади стало так жарко, что, казалось, одежда вот-вот вспыхнет.

Внезапно встретили Лин-Чи. Сам в седле и окружённый верховыми, он что-то кричал на середине большого двора. Когда подъехали ближе, то увидели картину ещё хуже, чем давешняя. Три человека валялись на земле связанные, а несколько хунхузов ловко и изобретательно пытали их огнём. Один кричал тоскливо, длинно, безнадёжно. Остальные в корчах молчали.

Лин-Чи заметил приехавших. Изменившись в лице, он сильно ударил лошадь шпорой, отчего она шарахнулась и встала на дыбы.

— Что тебе надо? Зачем ты здесь? — спросил он женщину и, не ожидая ответа, и, не ожидая ответа, обратился к Погожеву с худо скрытым бешенством: — Потрудитесь, господин офицер, объяснить, что это значит? Зачем вы привезли эту даму?

Как бы не замечая ни тона атамана, ни страшного дела, которым он был занят, Андрей Яковлевич подъехал к нему вплотную и по-китайски, чтобы не поняли пограничники, сказал:

— Я получил письмо от подполковника. Он приказал найти вас и сообщить, что не позже завтрашнего утра вас окружат, разобьют и захватят в плен казаки нашей бригады. Немедленно спасайтесь, полковник Лин-Чи. Дорога каждая минута. Уходите к Тунхуансяну или на корейский берег. О месте пребывания сообщите подполковнику. Он вам даст знать, когда будет возможно вернуться.

— Я плюю на вашего подполковника! Это измена! — крикнул Лин‑Чи в лицо Погожеву.

Тот осадил коня и сдержанно произнёс:

— Потише, господин Лин-Чи.

— Если война, то я вздёрну на верёвку всех русских, какие мне попадутся!.. И... и...

— Ну? — угрожающе спросил Андрей Яковлевич.

— Лин! Умоляю тебя! — крикнула госпожа Тринклер и встала между офицером и хунхузом.

Лин-Чи скрипнул зубами и пробормотал с налившимся кровью лицом:

— Зачем ты приехала? Кто звал тебя? Сию же минуту поезжай домой и бери этого непрошенного дамского кавалера. Не то!.. Слышишь?..

Он круто повернул коня и что-то скомандовал. Тотчас затрубило несколько сигнальных рожков. На огромный двор повалили хунхузы, ведя лошадей в поводу. Трёх опалённых, истерзанных пленных бросили, не добив и не освободив. Погожев взглянул и в одном узнал даотая, в другом — помощника. Добродушное старое лицо его кривилось, и он не мог сдержать тихих стонов боли. Особенно мерзкое впечатление производил живот старого китайца. Чёрный, сплошь обожжённый, он местами зиял потрескавшимся, кровоточащим мясом.

Пограничники поглядывали на собирающихся хунхузов мрачно. Клара Тринклер, точно заворожённая, не могла оторвать глаз от трёх страдальцев, была бледна, и всё плотнее сжимались её губы.

— Пойдёмте, — трогая американку за рукав, проговорил Погожев.

Она, казалось, отрывалась от страшного зрелища. В глазах, внезапно потемневших, мелькнули жуткие огоньки.

— Дайте мне какую-нибудь бумажку и карандаш.

— Зачем вам?

— Дайте.

Погожев подал полевую книжку донесений. Энергично и быстро она написала несколько слов, сложила и подозвала ближайшего хунхуза.

— Передай полковнику Лин-Чи.

Над ближней фанзой взвился клуб дыма и пламени. Она долго сопротивлялась надвигающемуся жару, но не устояла и, как свеча, вспыхнула. Кони захрапели, шарахнулись.

— Пойдёмте, — повторил Погожев.

— Да, да. Пора… И скорее. Спешите!

Из двора выехали рысью, а американка торопит: — Пожалуйста, скорей. Слышите же, скорей!

По главной улице и дальше, вверх к перевалу, скакали так, словно бы за полусотней гонится нечистая сила. По-видимому, Тринклер знала, о чём просила. Не достигли ещё половины горы, как сзади раздался топот. Несколько пуль прожужжало над головами, кто-то вскрикнул.

— Кого задело? Опасно? — крикнул Погожев, не убавляя хода. — Передай по рядам голосом!

— Семенчука из второго взвода. В шею, — получился вскоре ответ.

На вершине ждала вторая полусотня. Ещё издали Погожев прокричал:

— Поручик Белотканов! Отведите лошадей за прикрытие! Расположите людей цепью! Нас преследуют… Жарьте в рожу!..

Взмыленных лошадей тотчас же передали коноводам, и они увели их за гребень горы.

— Вам нельзя сюда. Идите за гору, — говорил штабс-ротмистр женщине.

— Что за вздор! Почему вам можно, а мне нельзя?

— И вас прошу!

— Ах, оставьте меня в покое!

— Я умоляю вас… Клянусь Богом, если я вас не уберегу, если вы будете ранены — я застрелюсь.

Она пристально и долго всматривалась в лицо Андрея Яковлевича, словно бы стараясь прочесть — серьёзно ли это он и почему такое волнение? Затем протянула руку и сказала:

— Спасибо. Хорошо, я уйду, — и добавила: —

Он проводил её до коноводов, приказал охранять барыню и вернулся к своим солдатам.

Там уже шла форменная перестрелка. Хунхузы скакали по освещённой горе, спешивались и осыпали пограничников пулями. Их прибывало больше и больше… По-видимому, Лин-Чи располагал по меньшей мере тремя-четырьмя тысячами человек.

— Не дать ли знать в казачью бригаду? — предложил Белотканов, но командир отверг:

— Всё равно до ночи её не найти, так как она в походе. До утра мы во всяком случае продержимся.

Видно было, что атакой руководил опытный и знающий начальник. По одному, по несколько, хунхузы перебегали от камня к камню, от прикрытия к прикрытию. Эти перебежки незаметно, но неотвратимо сближали расстояние.

— Патроны не трать даром, — наставлял штабс-ротмистр солдат. — Бей на верный выстрел. Не хватит запасу — хоть живым отдавайся.

А хунхузы прибывали. Порой они так густо начинали палить, что просыпался дождь звенящих и жужжащих пулек. О камни они сплющивались с характерным остреньким стуком, подобным тому, как щёлкает длинный бич в руках виртуоза-погонщика.

Андрей Яковлевич лежал за большой глыбой известняка и думал:

— Что она ему написала? Отчего Лин-Чи то хотел отпустить нас с миром, а то вдруг стал преследовать и вступил в бой?..

От города показались ряды конных людей. Они шли таким правильным строем, что Погожев принял их было за казачьи сотни и обрадовался. Но вскоре выяснилось, что это те же хунхузы. Шли они скоро, рысью. На повороте, хорошо освещённом, Белотканов рассмотрел предводителя и тревожно сказал:

— Ого, сам Лин-Чи!

— Приготовиться к атаке! Стой, ребята, спокойно! Не суетись зря, береги патрон, а будет куча — береги секунду! — крикнул командир.

Вахмистр Андронов добавил:

— Разве это войско, братцы? Так — хунхузье!

Не сходя с коней, поддержанные несметной ватагой пеших, китайцы бросились вверх. Они кричали, обороняясь, без устали и без счёта стреляли, рёв и лязг получился оглушительный. У Погожева же это обстоятельство вызвало хорошее расположение.

— Гмм… Я думал, что Лин-Чи искусный начальник, — говорил он Белотканову. — Чему его учили в Петербурге и в Лондоне? Не войско, а сброд.

Пограничники долго не отвечали наступающим. Ночью целить трудно, и они ждали того момента, когда можно бить без промаха. Хунхузов это, по-видимому, ободряло. Не отвечают — значит, слабы. Но едва расстояние сблизилось шагов на двести, как сто двадцать винтовок грохнули сразу. Пешие метнулись в сторону, давая дорогу коннице. Храпя и тяжело ударяя в камни копытами, лошади пошли тем коротким, неходким намётом, каким они обыкновенно скачут в гору.

Как пулемёты, затрещали ружья пограничников.

Спокойные, видавшие виды, рубившиеся не раз в рукопашную, солдаты стреляли с проворством и точностью автоматических машин. Цель была так близка и мишень так велика, что ни одна пуля не пропадала. Кони бешено ржали, вскидывались на дыбы, опрокидывались, образуя груды и пробки на единственной дороге. Но подоспевали пешие, расчищали путь, и снова тяжело, громоздко плыла снизу лавина живого мяса, Бог весть какими побуждениями подгоняемая.

Пожар же охватывал всё большее пространство. Сухие крыши, как гигантский пук лучины, вспыхивали, заливая небо светом и украшая искрами. На сто шагов пограничники могли рассмотреть даже лица китайцев. И это людское побоище под зловеще-красивым небом, под зловеще-чёрное несчастье и стон мирного города было похоже на легендарную страницу, выхваченную из первых веков человеческой истории.

Китайцы то оседали, то снова устремлялись к вершине. Расстояние сокращалось. Солдаты палили уже, что называется, «в рожу». Неизвестно, чем это кончилось бы. Штабс-ротмистр Погожев уверял, что он обязательно отбил бы атаку, а в новую хунхузы сами не сунулись бы. Однако это вопрос спорный. В сотне уже было семнадцать человек выбывших убитыми и ранеными. Дойди Лин-Чи до рукопашной — он задавил бы массой. Ни опытность, ни неустрашимость, ни спайка пограничников ничему не помогли бы.

Но произошло внезапное обстоятельство, моментально изменившее картину ночного боя. От города послышались выстрелы и крики. Огромная гурьба хунхузов, оставшихся для грабежа, бежала без оружия, без добычи. Она принесла своим атакующим товарищам весть, что с тыла идут казаки, и, главное, принесла липкую, заразительную, как молния, стремительную панику. Уже со следующего мгновения после этой вести не стало упорного, готового на смерть неприятеля. На горном склоне топталась растерявшаяся банда китайского отребья, жалкая, трусливая, не бегущая только потому, что не успела ещё сообразить — в какую сторону выгоднее.

Пограничники это заметили тотчас же. Они видели, как среди забившихся в испуг людей юлил и бросался из стороны в сторону высокий всадник на большом коне. Как он кричал что-то, жестикулировал, даже стрелял в своих же из револьвера. Они понимали, что это Лин-Чи делает последнюю свою ставку. И будь не призрачное освещение зарева, а день — хунхузского атамана, наверное, выцелила бы меткая пуля пограничника.

Большинство побросало лошадей и пустилось наутёк в сопки. Другие бросились обратно к городу, но встреченные казачьими сотнями, развеялись в стороны. Скрылся и Лин-Чи куда-то. Коноводы, ушедшие далеко за гору, говорили, что при наступающем утре они ясно видели человек тридцать красных всадников, гуськом пробиравшихся по горной тропинке. Был ли это Лин-Чи со своим личным конвоем, нарядно одетым в бархат, или одна из ватаг его шайки — неизвестно.

Утро началось в дыму и копоти. Чёрная гарь летела далеко в горы и садилась на зелень траурной пылью.

Пока в сотне перевязывали раненых, Погожев съездил к бригадному генералу и официально доложил о подробностях ночного дела, умолчав лишь про тайное поручение своего начальника. Ему штабс-ротмистр добросовестно отписал всю историю в частном письме и здесь же, из ставки генерала, отослал с верным Андроновым.

Когда Андрей Яковлевич вернулся к сотне, то солнце уже поднялось высоко и, за исключением дневальных, все солдаты крепко спали.

— Где барыня? — спросил командир.

— Уехали, — ответил солдат, козыряя.

— Что ты врёшь! Куда уехали?

— Не могу знать. Поручик Белотканов провожал их. Конвой дали.

Погожев кинулся к поручику.

— Где она? Куда уехала?

Тот только что успел заснуть и был не до «нее». Потягиваясь, он ответил равнодушно:

— Куда уехала? Чёрт же её знает, куда она уехала.

— Но как вы смели отпустить! — бешено заорал командир.

Белотканов обиделся.

— Вы не кричите-с, господин штабс-ротмистр. Я в сотне состою совсем не для того, чтобы караулить истеричных баб.

Метнув на подчинённого взгляд, полный злобы, Андрей Яковлевич крикнул на весь бивак:

— Первая полусотня седлай! Не копаться!

Потом он вспомнил про ридикюль и с трясущимся от страха лицом побежал к своей лошади.

— Богатство!.. Господи!.. — билось в голове сумасшедшее подозрение.

Но — фу-у-у… Здесь оно… Кожаный мешочек деловито лежит в седельной сумке, оттопыривая ее, немного смявшись.

Погожев попробовал — открывается. Заглянул в одно отделение, но не нашёл ничего интересного. Там бумажки белые и цветные. Посмотрел в другое — и чуть не ахнул. Бриллианты, рубины, изумруды, в оправе и просто так, засверкали на солнце чудесными переливами. Зыблющийся то искрами, то граневыми изломами - блеск их был нестерпим для глаза.

— Гм… Да!.. Это того!.. — мог только промычать Андрей Яковлевич.

И бережно, как хрупкий кораблик из воска, он закрыл ридикюль, осмотрел замочки. Положить снова в седельный кобур он не решился. Подумав, привязал бинтом через шею и стал носить за пазухой, на груди. Неловко и некрасиво мешок топорщился под кителем, точно какая-то скрытая опухоль. Но штабс-ротмистра это не смущало. Зато он ежесекундно чувствовал доверенное ею богатство и был покоен.

Совершенно без злобы, даже приветливо и примирительно, он спросил Белотканова:

— Но послушайте, Иван Иванович, куда же она всё-таки могла уехать?

У поручика ещё не прошло чувство обиды.

— Не знаю-с, не слыхал-с, — ответил он хмуро.

Доложили, что полусотня готова. Андрей Яковлевич топтался в нерешительности.

— Однако вы ей давали конвой…

— Да-с, по её настоятельной просьбе. Со слезами просила-с.

— Иван Иванович, ведь это же, наконец, жестоко! — взмолился Погожев. — Вы видите, я мучаюсь и готов скакать чёрт знает куда!

— Уехала она, по моему мнению, в резиденцию этого разбойника. Так и говорила, что конвой ей надобен вёрст на пятнадцать. Я дал десять человек под командой унтер-офицера Гладкова. Они так прямо по этой дороге и поехали. А больше что же я знаю?

Бессонная ночь, передряга с хунхузами и последнее известие об отъезде госпожи Тринклер весьма живописно разрисовали физиономию Андрея Яковлевича. Под глазами обозначились тёмные круги, от крыльев носа пошли две глубокие складки, усы повисли. Солдаты клевали носами даже на рыси.

— Эй, молодчики, чего пригорюнились? — с кажущейся бодростью крикнул командир. — А ну-ка, песню. Да порезвей!

Песенники откашлялись. Чтобы подбавить людям куражу, он совсем весело добавил:

— Ещё успеем отоспаться!.. За сегодняшнюю ночь кресты выдадут. А от меня первой полусотне особенно по целковому на рыло. Вали погромче!..

Но притворная веселость не обманула солдат. Попробовали шуточную — не пошла. Тогда, не сговариваясь, по собственному побуждению, тенор высоко и рыдающе затянул:

Что ты, сунженец, не весел,

Беззаботный удалец?

Что ты голову повесил?

Аль пуст твой гаманец?

Подхватили семьдесят здоровых глоток и тяжело, тоскливо, как чайка под коршуном, забилась песня про сунженеца, потерявшего в бою своего отца-атамана Слепцова:

Аль сердешная кручина

Завелась у тебя?

Аль изменщица-девчонка

В час условный не пришла?

Аль свово коня лишился

В молодецком злом бою?

Аль с другом распростился

В басурманском ты краю?

Это горе — нам не горе!

Непривычны мы так жить,

Чтоб по ветреной девчонке

Сокрушаться и тужить.

Песня шла и шла, рассказывая простые вещи и простую скорбь. Погожев слушал, и мысли его сами собой настроились на скорбный лад.

Что он со своей любовью к прекрасной американке? Смешной, полусумасшедший человек. То чуть не уложил из-за неё всю сотню, теперь, не дав людям вздохнуть, мчится куда-то, может быть, прямо на смерть. Кожаная сумка — только предлог!.. Чего же он ищет, чего добивается? К чему все мечты, все муки разума, весь сумбур бредовых ночей? Она и не взглянет на штабс-ротмистра Погожева. Уехала и не нашла нужным даже проститься!..

А песня всё рыдала, рассказывая о том, как казачью гордость, казачье солнце — генерала Слепцова — уложила из-за вала вражеская пуля, как его несли на бурке, как, «собрав остатки сил», он завещал свою волю верным сподвижникам.

У простых казачьих песен, особенно старо-кавказских, есть характерное свойство — они прекрасно обучены анатомии и, минуя все ваши органы тела, хотя бы весьма важные, хватать вас прямо за сердце. Не знаю, откуда взялись те композиторы, что к несложным словам подобрали еще незамысловатые мелодии и вдунули в получившуюся песню огромный по силе смысл. Вряд ли они обучались в консерватории, и сомнительно, чтобы простой казак или пограничник стремился на оперную сцену. Но я сам видел, как седоусые, обстрелянные ветераны-офицеры плачут под казачью песню. И я не раз думал: вот бы записать эти песни, вот бы разучить их нашим Шаляпиным, Собиновым, Кузнецовым! Какой бы это был нетленный памятник чисто-русскому народному искусству!

Погожев не сумел бы точно разобраться в том, когда окончилась песня и когда начался спуск в знакомую котловину, на чём окончились его скорбные думы и из чего вытекла тревога, охватившая его при виде знакомых строений хунхузского лагеря. Трудно человеческому мозгу уследить за той беспрерывной сменой угасаний и зарождений, которая именуется разумной жизнью. Даже невозможно уследить. Вас давит безысходное горе, вам кажется, что ему нет предела, а между тем какая-то затерявшаяся клеточка под вашим черепом уже зачала радость. Вы этого даже не подозреваете, но в мозговом вашем аппарате идёт борьба, радость растёт, ширится, побеждает и, вдруг, волной залив весь разум ваш, это ощущение радости начисто сметает тусклые мысли о горе. Вы хотели бы ещё погоревать, может быть, это даже обязательно по правилам общежития, но ликует тело, парит дух и всё рисуется розовым. Не угодно ли разобраться — откуда что началось.

Впрочем, эти рассуждения не волновали Андрея Яковлевича. Он смотрел в котловину, и какое-то предчувствие беды заставляло шпорить коня, даже пускать в ход стек.

Дорога на половине спуска делала крутой поворот, огибая скалу. Едва полусотня вышла за край поворота, как двое едущих впереди дозорных крикнули:

— Наши едут навстречу!

Погожев вихрем вынесся вперёд. В полуверсте он увидел лениво едущих пограничников во главе с Гладковым.

— Ну, что — проводили? Где барыня? — крикнул он издали.

Унтер-офицер достал из фуражки письмо и, подавая, доложил:

— Так точно, вашбродь. Проводили до самых ворот. Потом барыня сама вышла, подала это письмо, сказали, мол, командиру, и пожаловали на водку. Велели поделиться со всей сотней. Опосля мы поехали.

— Сколько дала? — любопытствовали пограничники, пока штабс-ротмистр возился с письмом.

— Здорово, брат! Пятьсот! Богатая!

— Марш — марш! — скомандовал вдруг Погожев и с места пустил карьером.

То, что написано было на небольшом клочке бумажки, наполнило душу Андрея Яковлевича ужасом, хотя и заключалось в нескольких словах.

«Милый Погожев, прощайте. В сердце пусто, я умираю, жалея лишь вас и, если буду думать о чем-нибудь в миг смерти, то о вас. Любите меня, милый Погожев. Право же, я больше заслуживаю этого, чем мне выпало в жизни. Любите меня. Клара».

Истомившиеся за ночь кони скакали тяжело. Но вот стены, вот знакомые ворота.

— Ждать! — коротко кинул солдатам Андрей Яковлевич и скрылся во дворе.

Покинутый городок имел хмурый вид. Гулко звучали шаги по плитам дворов, ещё резче — по деревянным полам. Кое-что из утвари было спрятано, убрано, сорвано. На всём лежала печать поспешного бегства.

Погожев пролетел сквозь несколько фанз, миновал несколько двориков и заблудился.

— Заху! — крикнул он наудачу.

Ответил гул в строениях — и только. Он вернулся, снова пошёл, припоминая мало знакомую дорогу. Все людские фанзы и все дворы походили друг на друга… Но вдруг штабс-ротмистр подметил что-то знакомое. Вгляделся — большая зала, в которой он случайно подслушал разговор Лин-Чи с дипломатическим чиновником. Эту же залу он проходил, когда впервые был у хунхуза. Значит, сюда. Вот, наконец, комнаты Лин-Чи. Кабинет, столовая, спальня. Но как найти помещение Клары? У неё крыша сдвижная… Как сыскать?..

Наугад Погожев идёт то в одном направлении, то в другом. Терпение истощается. Если бы помогло, он заплакал бы. От бесплодности поисков в этом лабиринте он то скрежещет зубами, то готов завыть злобно и дико, по-звериному.

— Заху! Заху!..

А время бежит. Боже, какое время! Как возвратить его!..

И неожиданно, когда ему казалось, что в эту дверь он входил уже не раз, открылись комнаты американки. Как безумный Андрей Яковлевич пробегает гостиную, что-то вроде восточной диванной, столовую, спальню. Постель не смята. Заглядывает в маленькую дверь — ванна. На широкой, обтянутой покойной скамье брошена чёрная амазонка — значит, здесь недавно была Клара. Но где же она, где? Он ещё и ещё бегает по всем комнатам и, наконец, вскрикивает:

— О, болван! А балкон! Балкон же! — и мчится наверх, спотыкаясь, падая.

Балкон открыт на запад. Погожев приостановился, затаил дыхание и на носках сапог подходит к качалке.

— Клара, — говорит он тихо. — Клара, что с тобой?

«Вы» не пошло бы с языка. В широкой свободной одежде, бледная и престранная, госпожа Тринклер не шевельнулась.

— Клара, скажи же мне — что с тобой?

Он опустился на колени и дотронулся сначала рукой, а затем губами до её пальцев. Они белы и холодны, но он чувствует, что это не холод смерти.

— Очнись, Клара! Это я, Клара!… Клара! — вскрикивает он громко.

И словно бы отвечая на призыв тоски и страха, она медленно открывает глаза. Губы её что-то шепчут, шевелятся.

— Клара, это я. Ведь мне можно прийти сюда? Клара, ты меня слышишь?

Опять что-то шепчут губы.

— Говори же, Клара… Говори! Сделай усилие. Что ты приняла? Ах, Боже мой, говори же, Клара!..

Он наклонился так, что ухо его почти касается её рта. Губы шевелятся. Андрей Яковлевич напрягает всю силу слуха.

— Ми… милый Погожев, — говорит она. — Милый Погожев. Я рада… Любите меня, милый Погожев… Помните обо мне…

Оттого, что качалка неустойчива, штабс-ротмистр почти всей тяжестью тела склонился к умирающей. И сквозь лёгкую летнюю ткань он чувствует, как холодно её тело.

— Возьмите руки… руки… возьмите, — всё слабей шепчут её губы.

— Что руки? Зачем руки? — спрашивает он, силясь понять. — Куда руки?

Он берёт, целует, дышит на стынущие пальцы, но она хочет не этого.

— Возьмите же руки… обнять… возьмите… — кажется, он понял: осторожно кладёт её руки себе на плечи и становится за спиной.

Делая страшное усилие, она широко открывает чудесные глаза и сжимает Андрея Яковлевича, а затем глаза меркнут, тихо закрываются.

— Клара, живи!… Клара, очнись, скажи мне, что ты сделала, чем тебе помочь?… Клара! Клара!

— Лю… люби… Милый Погожев… — ещё раз шепчут её губы.

Потом он ещё и ещё кричит, молит, целует её лицо и прислушивается. Шёпота больше нет.

Так проходит много времени. Он боится шевельнуться, чтобы не разбудить спящую. Ещё бы! Она так утомилась за эту страницу ночи! И ему хочется уснуть... Какое это будет счастье: он проснётся, как уснул, обнятый ею!.. Только бы — Боже сохрани — не спугнуть её рук неловким движением…

— Я люблю тебя, Клара! Спи, малютка, ты так устала от всех этих потрясений! Спи…

Полусотня прождала командира полдня и пошла на поиски. Шарили долго, почти до вечера, но ничего не нашли. Дали знать Белотканову. Тот пришёл со второй полусотней и стал искать с лампами и свечами. Совершенно случайно солдат наткнулся на лесенку и доложил офицеру.

Поднялись — тихо. Перемигиваются звёзды, но тихо и никого. Белотканов шагнул со свечей и отшатнулся.

— Андрей Яковлевич, что вы делаете здесь? Ночь уже!

Командир склонился к чему-то белому в качалке и махал поручику рукой, как бы желая сказать:

— Уйдите, уйдите! — а потом что-то зашептал.

Белотканов наклонился и прислушался.

— Клара! Проснись, пора… Проснись, Клара!

Тут только Белотканов различил две руки, обнимавшие штабс-ротмистра за шею, и фигуру женщины в светлом капоте. Тронул — холодная, вгляделся — мертва.

— Андрей Яковлевич, опомнитесь! — крикнул он громко и испуганно. — Это труп! Опомнитесь, голубчик!

Но командир отмахивался рукой.

— Берите сразу на руки, - распорядился поручик. - Хватайте и несите вниз!

Четверо пограничников двинулись и неловко взяли штабс-ротмистра.

— Прочь! Как смеете! Я - командир! — дико вскрикнул он.

Тогда его взяли. Слабые, тонкие, женские руки на секунду поборолись с четырьмя сильными мужчинами. Мёртвое, слабое тело потянулось с качалки вслед за Погожевым, однако не выдержало собственной тяжести и, открыв объятия, упало обратно в кресло. Голова стукнулась о край дерева, и стук этот страшной болью пронизал Андрея Яковлевича.

— Подлецы! — рявкнул он и рванулся так, что солдаты покатились в разные стороны.

Но в следующий момент штабс-ротмистр и сам грохнулся на пол. Из незажившей ещё раны на руке пошла кровь и омочила рукав.

Оробевшие солдаты подняли своего командира, понесли. Белотканов до того растерялся, что ушёл с сотней, даже не сняв покойницу с кресла. Только на четвёртый день труп был найден и предан земле.

Тут и конец сему экзотическому повествованию, слабейшим местом которого было то, что весь он взят из жизни и автор, считаясь с историей фактов, боялся давать волю фантазии.

Нет, не конец, впрочем.

В одном из богдыханских указов от конца 1901 или начала 1902 года вы можете найти финал биографии Лин-Чи. Суть указа такова.

Известный атаман хунхузов Лин-Чи, голова которого была дорого оценена, поднял восстание на юге Китая, но был разбит правительственными войсками и бежал. Тогда, имея в своём распоряжении четыре вооружённых пиратских парохода и свыше трехсот парусных джонок, Лин-Чи явился в Чифу. Блокированный этой флотилией порт, конечно, выказал атаману всевозможную покорность. Поднялась масса черни, начался грабёж. Лин-Чи посадили в золочёное кресло и носили по городу с громом фанфар, литавр и пушечным салютом. Чифусский даотай со всем чиновничеством участвовал в торжественном чествовании хунхузского предводителя. Однако это был лишь дипломатический манёвр. Ночью Лин-Чи был схвачен, и ему в его постели отрубили голову, которая и красовалась в Пекине на главной площади в течение месяца. Флотилия же его была частью потоплена, частью рассеяна имперскими крейсерами.

Это Лин-Чи.

Что касается Погожева, то он за отличия в японской войне недурно двинулся в чинах и до наших дней продолжает находиться в строю. О своей любви и вообще о том периоде, когда он служил в пограничной страже, рассказывает редко и лишь задушевнейшим друзьям.

Знавшие его раньше утверждают, что маньчжурский роман оставил неизгладимый след в его характере. Подавляющее большинство людей, слышавших рассказанную мною историю, называют один день в жизни Погожева днём феноменальной глупости. Это когда он вручил мистеру Тринклеру всё богатство, хранившееся в сумочке умершей Клары Тринклер. Там было свыше полумиллиона на наши деньги и драгоценностей на полтораста тысяч. Но он — отдал, всё отдал.

Странный человек!..

Нашлись и убийцы двух боек мистера Тринклера. Оказалось, что Клара подарила им за услуги деньги, кошелёк и кое-какие безделушки. Этот подарок сперва навёл на них подозрение американца, а затем послужил приманкой для убийц в опиекурильне.

Что же касается остальных действующих лиц, то большинство из них благополучно здравствует поныне, а потому пускаться в подробности об их судьбе нужно с большою осторожностью.

Вообще, писать о живых — неблагодарный и тяжёлый труд.

Порт‑Артур

Русская военно‑морская база на Ляодунском полуострове (ныне Люйшунь, КНР)

Маньчжурия

Историческая область на северо‑востоке Китая (провинции Ляонин, Гирин, Хэйлунцзян)

Фын‑Хуан‑Чен

Город Фэнхуанчэн в провинции Ляонин, на пути от Порт‑Артура к реке Ялу

Ялу (Ялуцзян)

Река Амноккан, пограничная между Китаем и Кореей

Мукден

Город Шэньян (ныне пров. Ляонин), до 1914 — русское название Мукден

Ляоян

Город в провинции Ляонин, узловая точка во время русско‑японской войны

Чифу

Город Яньтай на северном побережье Шаньдуна

Лингай

Город Линчэн (или Линъян) в Маньчжурии, место захоронения императоров династии Цин

Янтай

Район реки Эрдаохэ

Эрдахэ

Река в Маньчжурии (вероятно, Эрдаохэ, — «Вторая река»)

Тунхуансян

Вероятно, посёлок в районе реки Ялу; точная идентификация затруднительна

Даотай

Китайский чиновник окружного уровня, наместник области

Ямынь

Резиденция китайского чиновника, административное здание (ямынь)

Дифангуань

Местный чиновник (дифангуань)

Дзянь‑дзюнь

Генерал‑губернатор провинции (цзяньцзюнь)

Богдыхан

Русское название императора Китая (от монг. «богдо‑хан»)

Хунхузы

Китайские вооружённые отряды, промышлявшие разбоем в Маньчжурии («краснобородые»)

Бой

Китайский слуга‑мальчик (в повести: «бой‑повар», «бой‑прислуга», «китайчонок‑бой»)

Фанза

Китайское жилище (фанцзы)

Кан

Китайская отапливаемая лежанка‑кровать в традиционном доме

Фудутун

Китайский экипаж, крытая повозка (вероятно, от фудутун — начальник округа, перенесено на тип транспорта)

Штабс‑ротмистр

Обер‑офицерский чин в кавалерии русской императорской армии (с 1884 г.), промежуточный между поручиком и ротмистром. Соответствовал штабс‑капитану в пехоте

Вахмистр

Старший унтер‑офицерский чин в кавалерии, соответствовал фельдфебелю в пехоте. Ведал внутренним порядком, обучением и хозяйством эскадрона (сотни)

Корнет

Младший обер‑офицерский чин в кавалерии, соответствовал подпоручику в пехоте

Поручик

Обер‑офицерский чин в русской армии, между подпоручиком и штабс‑ротмистром (в кавалерии — между корнетом и штабс‑ротмистром)

Подполковник

Штаб‑офицерский чин, следующий за майором и предшествующий полковнику

Фендрик

Устаревшее разговорное название прапорщика (от немецкого Fähnrich — знаменосец)

Макао

Азартная карточная игра, популярная в офицерской среде