Я не одобряю поведение героев, не пропагандирую насилие и выступаю против употребления всякой запрещенной дряни. Наркотики – это зло, которое превращает человека в животное.

Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет — это уже зависит от тебя, читатель.

«Я начал жизнь в трущобах городских

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал.

Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,

Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват».

Песню из фильма «Генералы песчаных карьеров» в нашем детдоме любили все. И малолетки, старательно выводившие тоненькими голосами незамысловатые куплеты, и старшаки, в чьих глазах давно уже умерло детство и поселилась звериная жестокость. Соберутся, бывает, в красном уголке, гитару со шкафа снимут и понеслась. Сначала эта песня, потом другие. Взрослые, злые, правильные. И так, пока воспитатель спать не погонит.

Но ночью мало кто спит. Кто-то тяжело ворочается на скрипящих кроватях, гоняя в голове не слишком радостные мысли. Кто-то из старшаков доебывается до слабых, а другие втихаря распивают бухло, пользуясь моментом, что воспитатели ушли спать. Ну а те, кому посчастливилось не стать объектом внимания пьяных уродов, тоже думают о своем. О матерях, которые их родили. О жизни, на которую их обрекли. О будущем, которого может и не быть.

Своих родителей я плохо помню. Мать давно спилась и в памяти остался лишь ее мутный образ. Вместо отца в моем свидетельстве о рождении стоит прочерк. По паспорту я Кривошеева Александра Михайловна, только уверенности в том, что моего отца звали Мишей, нет. Кто его знает, откуда взялось это отчество.

Мамка сдала меня в детдом, когда полезли осложнения после полиомиелита. Ей куда важнее было бухать и гулять, чем заниматься с больным ребенком. Это я потом узнала, из личного дела. Полиомиелит наградил меня вялым параличом нижних конечностей. Не таким сильным, как у других детей. Был в детдоме один пацан, так он вообще еле ходил, но ему, можно сказать, повезло. Нашлось жалостливое сердце, которое дало ему новый дом и новую жизнь. На меня же всем было похуй. И родной матери, и тем, кто решался взять ребенка из детдома. Даже воспитатели порой презрительно так посматривали, когда я ковыляла мимо них по коридору.

Я не помню, когда ко мне последний раз обращались по имени. Воспитатели обращались исключительно по фамилии. Нянечка, теть Люда, ласково звала меня Каличкой, и всегда покачивала головой, когда я неловко хромала по коридору. А те, с кем я делила спальню, дали мне другое погоняло. Сопля.

Могло быть хуже. Одного пацана прозвали Сракой. Он даже рта не раскрывал, когда старшаки, гогоча, тащили его в кладовку посреди ночи, чтобы поизмываться. Меня тоже пару раз таскали, как и остальных, кого определили в лохи. Пацанов, девчонок… Старшаки скидок на пол не делали. В кладовке, заваленной матрасами, тесной и пропахшей пылью, могли начать учить жизни. Могли избить. Могли и чего пострашнее сделать. Срака не зря после таких «посиделок» с ними под одеялом до утра трясся, пытаясь сдержать рыдания.

Мне же чаще всего везло. Калина, наш старшой, вмазавшись, мог об меня кулаки почесать. Или на колени поставить и со всей дури лося прописать. В его дурной голове не было места состраданию, а бухло и разная дрянь превращали его в животное. Собственно, из-за него Срака и вздернулся. Я не знаю, что с ним делали старшаки в кладовке, но вернувшись, он не отправился в кровать, как раньше. Только тоскливо осмотрел спальню, голову пригнул и в коридор вышел. Нашли его утром, за пожарной лестницей. В петле висел, высунув распухший язык изо рта.

- Сука бздливая! По-человечески уйти не смог, – ругался потом Калина, когда воспитатели снова и снова таскали в кабинет директора очередного счастливчика, чтобы узнать правду. Но правду им так никто и не озвучил. Не так страшен директор, как те, что всегда рядом.

Но история Сраки быстро забылась и детдом вернулся к привычной жизни. Снова заскрипели по ночам кровати, снова загорелся в кладовой неяркий, холодный свет, где снова за закрытой дверью старшаки ломали очередного счастливчика.

- Неудивительно, что все свалить отсюда пытаются, - фыркнула Куля, когда мы сидели на крылечке, наслаждаясь еще теплой осенью. Воспитатели тогда выгнали весь детдом на улицу: листву опавшую убирать, деревья окапывать, дорожки подметать, да краску обновлять там, где это необходимо. Меня отрядили в помощь Куле. Таскать за ней большое ведро на колесиках, куда сваливали мусор, собранный на территории. И пусть Куля была постарше меня, она, наверное, единственная, кто называл меня по имени, игнорируя погоняло. – Не свои тебя забьют, так воспитатели.

- Это да… - неопределенно протянула я и, попытавшись подняться, плюхнулась обратно на крыльцо, когда Куля потянула меня за плечо.

- Куда ты торопишься, Санька? – рассмеялась она, протягивая мне пачку сигарет. – На, покури лучше. Никуда мусор этот не денется. Ты лучше вот что скажи… Потише у вас там стало-то?

- Куда там, - скупо ответила я.

- Ты же в третьей группе, да? – спросила Куля и, дождавшись кивка, хмыкнула. – Калина у вас там за старшого, значит. М-да, не повезло. Я знаю, что это он до края пацана того довел. Срака, да? Так его кликали?

- Ага.

- Ага, - повторила она, выпуская в осеннее небо аккуратное колечко дыма. – Так, чисто между нами. Чо там стряслось, Сань?

- Сломали его, - пожала я плечами, оглядываясь по сторонам. Куля смеяться не стала, только понимающе кивнула. – Совсем сломали.

- И не впрягся никто, - Куля сплюнула на землю и помотала головой. – Бляди дурные.

Кулю старшаки не трогали, так как она находилась на особом положении у воспитателей и директора. А все потому, что она была звездой на сборных концертах, которые администрация устраивала для нечастых гостей. Преимущественно для проверяющих из различных отделов. Ну и на пьянки ее частенько таскали, чтобы на гитаре поиграла. Стоило Куле струн коснуться, как мигом со всех слетали маски, обнажая то, что люди прятали глубоко внутри себя. Ну а если романс какой, так тут и Калина украдкой слезу пускал, настолько велик был талант этой круглолицей, вечно улыбающейся девчонки.

Честно говоря, я ей завидовала. Завидовала, что ее никто не бил после отбоя. На нее не ссали потехи ради. С ней здоровались за руку и старшие, и воспитатели. Даже пацаны из соседнего корпуса всегда смотрели на Кулю с любовью. Она располагала к себе каждого. Была в ней искорка того тепла, которое давно погасло в наших сердцах. И эта искорка никогда не угасала, какой бы тяжелой ни была ее жизнь. Пожалуй, только Куле я и могла рассказать самое сокровенное, не боясь получить в ответ жалящий смех. Она понимала. Все понимала. И старалась помочь. Хотя бы советом.

- Тут как, - Куля, улыбнувшись, сплюнула на землю. – Либо до конца дотянешь, комнату получишь и в жизнь уйдешь, либо свалишь, не дожидаясь, пока тебя в кладовке старшаки по кругу пустят.

- Ты про Черную? – осторожно спросила я.

- Ага, - кивнула Куля. История Ольки Черновой все еще была на слуху, а новый директор нашего детдома сразу бледнел, когда кто-то вскользь упоминал об этом. Как-то Ольку бухие старшаки из первой группы в кладовку затащили и всю ночь насиловали. А когда выдавили из себя все до капли, пустили в ход бутылки и обломанный черенок от лопаты. Олька неделю после этого в кровати провалялась, а потом вены расписала. И записку оставила, где обстоятельно рассказала о том, кто и как ее насиловал. Из первой группы трое на малолетку уехали. Еще двоих перевели куда-то, от греха подальше, и директору статью приписали. Да толку-то. Как собирались уроды в кладовке ночами до этого, так и продолжили, насрав и на воспитателей, и на нового директора. Конечно, пацанов и девчонок после этого по разным корпусам раскидали, да всем похуй на это было. Дешевое бухло и дрянь быстро стирали грани реальности, превращая человека в животное.

- После Ольки многих в кладовку таскали, - вздохнула я, когда Куля замолчала. – Не все, знаешь ли, могут отбиться.

- Все так, сестренка, - снова кивнула Куля. – Хули еще нам остается. Либо терпи, либо беги.

- Тебе проще, - ответила я. – За тобой директор, воспитатели. Только кто косо посмотрит, сразу в карцер отлетит.

- Выше нос, Санька. Да, дерьмовая у нас жизнь, да у других похуже. Вальку Сологубову помнишь?

- Ага.

- Она ж два года как на воле. В город выбиралась как-то и ее встретила. Прикантовалась она к компашке одной с Речки, как с детдома сбежала. С ними сейчас и трется на постоянке. Голодно, говорит, но весело. Они Вальку в бабку обряжают, а потом у церкви сажают. За день, говорит, неплохо выходит. Но бывает, что и голодными спать ложатся.

- Всяк лучше, чем здесь, - хмыкнула я. Куля, чуть подумав, улыбнулась.

- Как сказать, - ответила она. – Валька говорила, что зимой у них двое пацанов откинулись. Морозы стояли сильные, а одежа у них худая. Один от пневмонии помер, а второго на теплотрассе нашли. Трубы тогда отключили из-за прорыва, он ночью и замерз. В стекловате его нашли. Скрюченного. Согреться пытался. Вот и гадай, Санька, где лучше. Там, где околеть можно, или здесь?

- Кажется, что везде лучше, чем здесь, - обронила я. – Замерзнуть куда проще, чем раз за разом проживать кошмар, где тебя ебут пятеро обдолбанных уродов.

Куля не ответила. Только понимающе кивнула и, затушив окурок, стрельнула им в ведро. Тогда я еще не знала, что мне очень скоро предстоит выбрать: разделить участь Ольки или сбежать из этого Ада в другой Ад.

Случилось это тридцатого декабря девяносто восьмого. Воспитатели уже готовились залить глотки водкой и встретить новый год, как подобает, а старшаки приводили в порядок кладовку, таская туда не только бухло, но и жратву, которую удалось добыть на воле. Казалось, что встреча нового года пройдет так же, как и всегда. Старшаки выцепят пару лохов, поглумятся над ними, потом нажрутся и уснут. Но сердце предательски екнуло, когда в нашу спальню вошел, пошатываясь, Лук – один из вечных шестерок Калины, готовый на все ради доброго слова своего покровителя. Его мутные голубые глазенки остановились сначала на мне, а потом на Верке Безугловой. Лук улыбнулся и, небрежно махнув рукой, подозвал нас к себе.

- Короче, после отбоя в кладовку загляните, - протянул он и, посмотрев на меня, улыбнулся. – Не бзди, Сопля. Тебе понравится. Шампусика нальем, пожрать дадим. Все, по-человечески.

Но уродам вроде него все человеческое чуждо. Мы с Безугловой это прекрасно понимали, как понимали и то, что отказываться было нельзя. Если старшаки звали в кладовку, надо было идти. Или к ним, или в петлю, как Срака. Иного не дано.

Я же, когда вошла в кладовку, сразу поняла, что сегодня все будет иначе. Помимо Калины и других старшаков, там была и Бурка – Ленка Буркова, отвечавшая за порядок в женской части детдома, и ее лепшая подружка Света Гаврилова. Что Бурка, что Гаврилова больше походили на пацанов. Даже стриглись на мужской манер, и так же себя вели. Калина их уважал и не трогал, как остальных старшаков. Но мы с Безугловой были совсем другими. Лошками, цель жизни которых – это ублажать таких, как Калина и Бурка.

- Соплю-то нахуя позвали? – недовольно протянула Гаврилова.

- Тебя это ебсти не должно, - резко осадила шестерку Бурка.

- Говорят, у паралитиков пизда от судорог узкая, - гоготнул Лук, а Калина неприятно улыбнулся, заметив, как я побледнела. – Слышь, Сопля. У тебя там как между ног?

- Нормально, - тихо ответила я. – Как у всех.

- Ну, это мы еще проверим, - кивнул он и, подойдя к Верке, сильно ущипнул ее за грудь. Безуглова вскрикнула, но старшаков ее жалобный крик лишь повеселил.

- Ладно, садитесь, - скупо обронил Калина. Он посмотрел на Верку и похлопал ладонью по табуретке, рядом с собой, а когда Безуглова села, подвинул к ней стакан с водкой. – Пей.

- Я не хочу…

- Пей, блядь, когда старшие говорят, - огрызнулся Лук. Верка кивнула и, махом опрокинув в себя водку, скривилась. – Чо, ништяк?

- Конечно, ништяк. Нормальной водяры хуй найдешь, - проворчала Бурка, злобно смотря на Безуглову. – Ебало не криви. Угостили, так порадуйся.

Верка порадовалась, как могла. Даже выдавила из себя жалобную улыбку, которая особенно повеселила старшаков. И лишь после этого водку предложили мне.

Первыми, ожидаемо, накидались Лук с Гавриловой. Калина тоже был пьян, но его глаза, хоть и мутные, настороженно блестели, когда он переводил взгляд с меня на Верку. Бурка, не обращая на нас внимания, жрала квашенную капусту, которую мы частенько воровали из столовки. Капусты было так много, что ни няньки, ни повара, ни воспитатели попросту не обращали внимания, когда ловили кого-нибудь возле тяжелой деревянной бочки, где она лежала. И пусть Бурка, казалось, была целиком поглощена едой, я все же замечала ее взгляд, в котором сквозила насмешка, когда она видела, как бледнеет Вера, которой Калина положил ладонь на бедро, и как трясутся мои губы, когда воняющий блевотиной Лук садится рядом со мной.

- Да не трясись ты так, - прошептал он мне на ухо, когда я напряглась, почувствовав, как его дрожащие пальцы жадно сминают мою грудь.

- Не надо, Илюш, - еле слышно ответила я, заставив его рассмеяться.

- Ты сама посуди, Сопля. Ну, у кого на тебя без синьки встанет, а? А так хоть нормального пацана попробуешь, м?

- Не надо, Илья. Я не хочу.

- Да кого ебет твое «хочу-не хочу»? – вспылил он, уже без стеснения запуская руку мне под футболку. – Вон, на Безуглову смотри. Сидит и молчит.

Вот только Верка не молчала. Слишком уж красноречиво «орали» ее глаза, в которых застыла и боль, и унижение, и страх. Этот страх парализовал ее, как и меня. Поэтому Вера молчала, пока пьяный Калина, склонив голову, елозил рукой у нее между ног.

Старшаки перекинулись неожиданно, но я это сразу заметила. Их выдал взгляд – стеклянный, как у зверя, который напрочь утратил связь с реальностью. Снова вскрикнула Верка, которую Калина перегнул через стол и задрал юбку. А потом вскрикнула я, когда Лук, схватив меня за шею, нагнул так, что затрещал позвоночник.

- Не бзди, Сопля, - прошептал он. – Тебе понравится. Бля буду…

Меня мутило от водки, страха и отвращения. В животе противно заныло, когда я почувствовала на шее вонючее дыхание. А потом нутро свело от такой боли, словно между ног кипятком плеснули. Довольно заржала Бурка и эхом откликнулась Гаврилова, а я корчилась от судорог, напрочь утратив способность сопротивляться. Где-то там, позади меня, плакала Верка и ее плач перебил звук удара, а потом ругань Калины. На миг мелькнула мысль, а не сон ли это? Кошмар, от которого невозможно очнуться, как бы ты сильно не желала проснуться. Но это был не сон, о чем говорила боль между ног и зловонное дыхание Лука, сжимавшего мою шею стальными пальцами.

- Это чо такое?! Чо у вас тут происходит, а?

Мои губы затряслись, когда я услышала голос тети Люды. Няньки, мывшей у нас в спальне полы и порой дававшей оголодавшим девчонкам конфеты-долгоиграйки. Хватка Лука ослабла, а сам он глумливо засмеялся и отпихнул меня. Резко вытерев слезы, я повернулась на голос и увидела, что в дверном проеме стоит наша нянечка, открыв рот и держась за сердце.

- Нехристи! – рявкнула она, когда к ней вернулся дар речи. – Вы штош такое делаете, а? Вы што устроили?

- Да ладно, теть Люд. Ну, посидели, выпили, - осоловело протянул окосевший от водки Калина. Рядом с ним тихонько подрагивала Верка, стыдливо прижимая руки к животу. Ее глаза тоже были полны слез, вот только никому до этого не было дела.

- А ну, брысь в кровати! А то… а то… директору все расскажу. Ишь, устроили тут блядюшник! А вы, а? – тетя Люда повернулась в мою сторону, и я с удивлением увидела в ее глазах злость. – Гнутая, сопливая, а туда же? У, я вам задам…

Она вытолкала нас из кладовки и, заперев ее на ключ, ушла, покачивая седой головой. Рядом со мной гоготнула Бурка и расслабленно выдохнул Лук. Почесав яйца, он игриво шлепнул меня по заднице.

- Сука старая, - проворчал он. – Кончить не дала.

- Хуй она куда пойдет, - отмахнулся Калина. – Чо, первый раз что ли засыпались. Ладно, чешите в спальню. Если воспитатели придут, молчок.

- Слыхали, уебища? – процедила Гаврилова, обращаясь ко мне и Верке. Мы синхронно кивнули и, пригнув головы, помчались рысцой по коридору. Вслед нам донесся жалящий смех старшаков. Вот только мне было не до смеха. Последние остатки детства стекали по бедрам обжигающе-стыдными ручейками, а на шее наливались синяки от пальцев Лука.

Верка проплакала всю ночь, но к ней так никто и не подошел. Остальные девчонки понимали, что в кладовке произошло что-то страшное, но каждая считала, что это не их дело. В детдоме так всегда. Чужие проблемы – это чужие проблемы. Важнее себя никого нет.

Хотела бы я тоже поплакать, да понимала, что это не поможет. Боль не уйдет, да и на душе легче не станет. Вздохнув, я встала с кровати, задумчиво посмотрела на пятно крови на простыне и медленно поплелась в туалет.

Холодная, ржавая вода, от которой ломит зубы, привела меня в чувство и немного наполнило голову ясностью. Снова всплыли обрывки диалога с Кулей.

- «Либо терпи, либо беги», - повторила я слова Кули, смотря на себя в зеркало. Но сказала это тихо. В детдоме уши есть у всего, вот только слышат они только то, что хотят услышать. Иначе не было бы этих посиделок в кладовой и поломанных девчонок, лезущих в петлю после. – Терпеть? Или бежать?

Терпеть не хотелось. Я прекрасно понимала, что ни Лук, ни Калина не остановятся. Закончат то, что прервало появление тети Люды. Вопрос времени, когда это случится. С другой стороны, а куда бежать? Как Сологубова в неизвестность? Да и где гарантия, что найдешь нормальную компашку, а не табун уродов, в сравнении с которыми посиделки у Калины окажутся доброй сказкой. Но даже они сейчас казались мне лучшим вариантом.

- Ой! Прости, Сань. Не знала, что ты здесь.

Обернувшись, я увидела заплаканную Верку. Лицо опухло, глаза красные, а бледные губы до сих пор дрожат.

- Умываюсь, - коротко ответила я, подставляя под ледяную воду ладони. От холода сводило пальцы, но эта боль была приятной. Хотя бы потому, что она оставит после себя чистоту, а не грязь.

- Сань… - голос Верки дрогнул. – Я не могу, Сань… Я глаза закрываю, и снова чувствую…

- Знаю, - вздохнула я. Безуглова коснулась живота рукой и, скривившись, заплакала.

- Зачем они так? Мы же… ну, такие же, как они. Мы же тоже люди.

- Не, Вер. Для них мы не люди. С людьми разговоры ведут, а мы… так, падаль.

- Что делать, Сань? Как жить?

- Тебе? – грустно улыбнулась я. – Ну, тебе проще, Вер. Когда у тебя днюха?

- Через три недели, а что? – непонимающе переспросила Безуглова.

- Ну, вот. Вольную получишь и свалишь до того, как Калина о тебе вспомнит. Повезет, комнату получишь и забудешь обо всем, что сегодня произошло.

- А ты?

- А я вряд ли забуду, - чуть подумав, ответила я. В голове снова всплыли слова Кули. – Ладно, умойся лучше и спать иди.

- Не могу, Сань. Глаза закрою и снова…

- Знаю, - повторила я и, чуть подумав, подошла к Верке, после чего осторожно ее обняла. Безуглову тут же прорвало. Она всхлипнула и без стеснения разревелась. Странно было это осознавать, но я чувствовала ее боль. Пульсирующая, злобная, омерзительная… Точно такая же боль была и во мне. И от нее не спасет ни ледяная вода, ни сон, ни водка. Мы обе это понимали.

Безуглова уснула быстро. Только я проводила ее до постели, как она свернулась комочком, тяжело вздохнула и тут же засопела. Рядом поскрипывали кровати других девчонок. Кто-то из них не спал, варясь в собственных безрадостных мыслях. Кто-то наблюдал за нами. Только делали они это молча, как и всегда.

За окном с неба валил снег. Валил крупными, белыми хлопьями, укрывая уродливую, черную землю мягким и пушистым одеялом. В желтом свете фонарей картина была по-настоящему сказочной, вот только в сказки я давно уже перестала верить. Лет в пять, наверное. Да и как в них верить, когда вокруг тебя сплошная грязь, вперемешку с болью? Говорят, что чудеса случаются с теми, кто в них верит. Интересно, Срака тоже верил, когда шел с простыней к пожарной лестнице? Или в его душе кроме боли ничего и не было? А Безуглова? А десятки других пацанов и девчонок? Вряд ли. Если бы верили, то не сломались бы. А я?

- Я сломалась, - тихо ответила сама себе я, продолжая задумчиво смотреть в окно. – Может, вот он, белый лист, с которого стоит начать? Холодный, чистый, белый лист…

- Блядь, Сопля, ты заебала шарахаться! – недовольно проворчала со своей кровати пьяная Гаврилова. – Или тебе, сука, колыбельную спеть?

Я не ответила. Тихонько нырнула под одеяло и накрылась им с головой, словно пытаясь таким образом сбежать из этого кошмара.

К встрече нового тысяча девятьсот девяносто девятого года детдом подходил с размахом. Ну, как сказать, с размахом готовились только воспитатели, а воспитанников порадовали стандартным ужином. Разве что расщедрились на яблочный сок и печенье, чтобы создать хоть какое-то подобие праздника. Однако всем на это было глубоко похуй.

Старшаки давно уже считали часы до того момента, как воспитатели отправятся праздновать и оставят всех в покое. В кладовке будет другой праздник, где сок и сладости заменит водка и нарезка вареной колбасы, которую Лук стянул с кухни. Потом позовут пару лохов, над которыми малость поизгаляются. Куля споет пару песен и отправится спать. Кого-то выебут… как нас с Безугловой. Сценарий не менялся годами. Все это понимали.

Но я еще утром решила, что для меня этот праздник станет другим. Верка будет терпеть, в этом я не сомневалась. Безуглова раболепно улыбалась Бурке и Гавриловой, разве что побледнела, когда Калина схватил ее за жопу, но быстро вернула на лицо привычную вымученную улыбку. Нет, она не сбежит. Она сломала себя ночью, смирилась. Дотерпит теперь до совершеннолетия, получит билет во взрослую жизнь и уйдет, как уходили немногие. Я же терпеть еще один год не собиралась. Кто его знает, что произойдет в следующий раз, когда Лук прикажет мне ночью зайти в кладовку. Проверять это не очень-то и хотелось.

План мой был тупым и дерзким. Дождаться, когда воспитатели отправятся праздновать, забраться в кабинет заведующей, стащить свои документы и сбежать, пока детдом встречает новый год. О том, где ночевать, что есть и как выживать в двадцатиградусный мороз, я предпочитала пока не думать. Если бы еще об этом задумывалась, точно бы не решилась.

В кабинет заведующей проникнуть было легко. Дверь была старой и рассохшейся. Если крепко взяться за ручку и приподнять ее, то можно освободить ригель. Об этом многие знали и не стеснялись пользоваться, если надо было добавить себе хороших оценок в классный журнал или порыться в письменном столе заведующей. Калина там как-то раз деньги нашел и детдом неделю гудел, не просыхая. Но меня интересовали вовсе не деньги и не оценки.

- Капитанова… Колокольникова… Кравцова… - пробормотала я, роясь в большом шкафу, где хранились личные дела воспитанниц. – Ага. Кривошеева.

Моя папка была не шибко толстой. В ней лежал паспорт, свидетельство о рождении, аттестат за девятый класс, какие-то характеристики и прочая мелочь. Чуть подумав, я решила забрать с собой всю папку. Кто его знает, что может пригодиться, а что окажется ненужным, если шагаешь в неизвестность.

В коридоре послышался шакалий смех Калины, а затем звук разбитого стекла. Поморщившись, я выглянула в коридор, дождалась пока старшаки свернут за угол и только потом рискнула покинуть кабинет заведующей.

- Бежать, бежать быстрее, пока не заметили, - стучала в голове одна единственная мысль.

В гардеробе я стянула с крючка ближайшее пальто, нашла в ящике колючий шарф и вытянутую шапку. Заминка возникла только с ботинками. Мой размер почему-то отсутствовал, поэтому, плюнув я схватила первые попавшиеся и, крадучись, двинулась по коридору в сторону выхода во двор. Воспитатели его редко запирали и туда частенько выходили покурить воспитанники, без риска запалиться. Мне же оставалось надеяться, что сейчас на крыльце никого нет.

Часы пробили полночь и откуда-то из глубин здания, словно из брюха ветхозаветного чудовища, послышались чьи-то пьяные выкрики. Новый год, наконец-то, наступил, а я торопилась сбежать до того, как меня хватятся. Правда убежать незаметно не получилось. Да и глупо было на это надеяться.

- Валить надумала, Санька? – рассмеялась Куля, когда я, вздрогнув, вывалилась на крыльцо в чужом пальто, чужих ботинках и с черным пакетом в руках.

- Фу, блин, - пробормотала я, прижимая к груди пакет. – Напугала.

- Извиняй, - улыбнулась она. – Покурить вышла, а тут ты.

- Угу. А мне повезло, что тут ты, - вздохнула я, ежась от холода.

- Бумажки нашла? – коротко спросила Куля и поджала губы, увидев мой кивок. – Молодец. Без паспорта быстро примут и обратно вернут. А так есть маза допиздеться, если чо.

- Куль, я…

- Расслабься, Сань, - перебила она. – Мне можешь не объяснять. Чо я не знаю, что ли? Раз надумала, так вали и не оглядывайся. Калина сегодня дурной совсем. Повезло, что я тут курю, а не он.

- Ага, повезло, - повторила я, тоскливо смотря себе под ноги. Куля кивнула и, чуть подумав, сунула руку в карман, после чего протянула мне мятую купюру. – Что это? Не надо мне…

- Хуйню не неси, - резко ответила Куля. – Тут немного, может пожрать чо купишь. Лишним не будет.

- Спасибо, - покраснела я, убирая деньги в карман.

- Да было б за что, Сань, - снова улыбнулась она. От Кули пахло водкой и мандаринами, а глаза возбужденно блестели. – Ладно, секи сюда. Идешь прямо до забора, потом поворачиваешь налево и до котельной. Там в решетке дыра есть, пролезешь. Поняла?

- Поняла, - снова кивнула я.

- Тут Блевотня недалече. Ты туда не суйся. Частный сектор, уебки всякие, перекантоваться негде. В Окурке получше. Вдоль трамвайных путей иди…

- Я знаю, где Окурок, - улыбнулась я.

- Короче, малая. Вариантов у тебя немного. Подвал дома или теплотрасса. Ща морозы лютые, замерзнуть, как нехуй делать. А так, хотя бы ночь переждешь… - Куля неожиданно замолчала и, схватив меня за руку, потянула за угол. Как раз вовремя, потому что на крыльцо через пару мгновений вывалились покурить пьяные воспитатели. К счастью, перекур продлился недолго. – Так, пошли. Провожу до забора. Там и потрещим.

- Ага, пошли, - кивнула я, неловко семеня за ней. Ботинки были мне велики и ноги болтались в них свободно, но сейчас я старалась об этом не думать.

- Так, о чем я… а, да! – вспомнила Куля, идя вперед. – Лучше всего хрущевки. В первых подъездах подвал под всем домом тянется и там проще затихариться. К тому же трубы там так шпарят, что никакой мороз не страшен. И кран есть. Ну, с водой. Умыться там, или попить. Если повезет, закрутки или консервы найдешь. Многие хуй на двери забивают, все погреба нараспашку. Конечно, там могут и наркоши вмазываться, поэтому хорошенько осмотрись прежде, чем на ночевку устраиваться. Мы так раз чуть в блудняк не влипли, с местными закусились, которые там обитали. Ну, об этом как-нибудь в другой раз.

Я понимающе улыбнулась. Водка дала Куле в голову, речь и мысли стали сбивчивыми. Словно и впрямь время таяло, и она торопилась поделиться тем, что знает.

- Спасибо, Куль. Ну… за то, что тебе не все равно.

- Да, ладно, малая. Свои, все-таки. Хоть и разные, - вздохнула Куля и ласково ущипнула меня за щеку. – Была у меня подружка… Лидка. Как ты. В такую ночь и ушла… А, блядь! Ладно. Не будем об этом. Ты, главное, нос по ветру держи. Если компашку какую приблудную встретишь, сразу к ним не вписывайся. Посмотри, что за люди, чем дышат. Ебанаматов на улице много, Сань. Куда больше, чем здесь, уж поверь.

- Верю, - вздохнула я. – Да только кажется, что они получше наших будут.

- Как знать, - хмыкнула Куля. Затем притянула меня к себе и крепко обняла. – Ладно, чего лясы точить. Вали уже. Найдемся, если этому суждено случиться.

- Найдемся, - кивнула я и, развернувшись, протиснулась в дыру в заборе. Детдом, прошлое и вся боль с ним связанная наконец-то остались позади. Пусть и на короткий миг.

Странным это все было. Люди праздновали наступление нового года, повсюду рвались петарды, пьяные прохожие поздравляли друг друга, а я шла по трамвайным рельсам с пустой головой и бешено бьющимся сердцем.

Даже серые дома, от которых раньше веяло могильным холодом, выглядели, на удивление, милыми и уютными. В желтых окнах горел свет, слышался чей-то смех, звучала музыка. В этих окнах, пусть и ненадолго, люди любили друг друга. Они радовались, звонко чокались стопками с ледяной водкой и с усердием налегали на нехитрую еду. Утром они проснутся с больной головой, улыбнутся, наложат себе из большой кастрюли оливье, плеснут выдохшегося шампанского и усядутся перед телевизором. А вечером праздник снова повторится, пусть и не в таких масштабах, как сейчас.

Хорошо, когда у тебя есть семья. Есть крыша над головой и еда на столе. У меня этого не было. Зато был мороз, без стеснения кусавший за щеки. Был черный пакет с моими документами и ворчащий от голода желудок. А еще полное непонимание, что же делать дальше.

К счастью, слова Кули я не забыла и, добравшись до Окурка, начала искать пристанище на ночь. С пристанищем особо проблем не было. Даже если не удастся найти подвал, всегда можно прикорнуть у батареи в подъезде. Люди сегодня слишком счастливы и пьяны, чтобы обращать внимание на замерзшую бродяжку.

- С новым годом! – заорал какой-то краснолицый мужик, шарахнувшись в мою сторону.

- С новым годом, - тихо ответила я, ускоряя шаг. Мужик рассмеялся, утер мокрый лоб шапкой и, пошатываясь, побрел дальше. Счастливый, пьяный человек. Без забот и без хлопот. По крайней мере, сегодня.

Я шла вперед долго. Сама не понимая, куда иду. Сначала пыталась, конечно, соваться в подъезды, да подвалы везде были закрыты на замок. Меня это не удивляло. В Окурке жили суровые люди, не доверявшие никому. Пусть в подвалах давно уже никто ничего не хранил, привычка оградить свое имущество все же осталась. Но я знала, что рано или поздно найду открытую дверь. Надо просто продолжать идти.

С непривычки гудели ноги. Мне и так-то нелегко было ходить, а сейчас, из-за мороза и снега, каждый шаг отдавался болью. Болью режущей и холодной.

- Иди, - прошептала я. – Иди дальше. Остановишься, замерзнешь и сдохнешь, как мамка всегда мечтала. Надо просто найти подъезд, подвал там будет не заперт. Вдруг повезет…

Повезло мне, правда, в другом. Недалеко от дома номер семь по улице Лесной я увидела переполненные мусорные баки, у которых кто-то сердобольный вывалил черствые сухари для бродячих собак. Желудок снова протяжно заворчал, а рот наполнился голодной слюной, когда я опустилась на колени рядом с пакетом, на котором лежал мерзлый хлеб.

- Не выебывайся. Жри, чо дали, - вздохнула я, вгрызаясь зубами в холодный кусок. Хлеб уже отдавал плесенью, но голод был сильней. Жадно давясь слюной, я все же съела этот кусок, а потом грустно улыбнулась, увидев на другом сухаре следы подсохшей подливки. Этот кусок я тоже съела, а оставшиеся, внимательно осмотренные, отправились в пакет. Сидящий в углу у бака черный пес смерил меня презрительным взглядом и, оскалив зубы, злобно зарычал. Однако недовольно дернул ушами, когда услышал странный звук. Вздрогнула и я, после чего, поднявшись, с любопытством заглянула в бак.

Внутри, на куче раскисших коробок, лежал сверток белой ткани с бурыми пятнами. Сверток слегка шевелился и странно попискивал. А когда я осторожно коснулась его пальцами, ночную тишину неожиданно разрезал приглушенный плач.

- Ох, блядь… - простонала я, попятившись от бака. Да, сомнений больше не оставалось. В свертке был младенец и, судя по активному шевелению, живой. Кто знает, сколько он тут уже пролежал. Сердце тут же сдавило от злости и обиды. Меня мать тоже однажды выкинула из своей жизни. Но ей хотя бы хватило совести, чтобы сдать меня в приют, а не выбросить на помойку, как испачканную блевотиной кофту.

Закусив губу, я бережно вытащила сверток из мусорного бака и, чуть повозившись, приоткрыла ткань, чтобы взглянуть на неожиданную находку. Младенец, хапнув холодного воздуха, тут же заорал во всю глотку. Пришлось расстегнуть пальто и спрятать его на груди, где теплее. К моему удивлению, помогло. Ребенок тяжело вздохнул, словно все прекрасно понимал, и замолчал. Передо мной же встал извечный вопрос. Что делать? Одно дело найти себе место для ночевки, а младенец? Он же жрать хочет, к тому же мороз, грязища.

Мотнув головой, я тут же бросилась бежать к ближайшему подъезду и, влетев на второй этаж, уселась возле батареи. Младенец, почувствовав тепло, снова зашевелился и я рискнула приоткрыть пальто.

Маленький, сморщенный, он извивался, как яблочный червячок и смешно хмурил брови. Однако, услышав мой баюкающий голос, замер и зачмокал слюнявыми губами. Бесценная маленькая жизнь, оказавшаяся ненужной ни родителям, ни смерти, прошедшей мимо того вонючего мусорного бака.

- Да, как вы заебали, а?

Вздрогнув, я подняла голову и увидела, что на площадке стоит тучная женщина в цветастом теплом халате. Она недовольно поджала губы и указала на меня трясущимся пальцем. Одна из дверей в квартиру была открыта и в подъезд медленно вплыл одуряющий запах чего-то жареного и необычайно вкусного.

- Чего ты глазенками лупаешь? – рявкнула она. – Цыганча ебаная. Шляются по подъездам, говно только свое оставляют, как тараканы.

- Тетенька, мы погреться просто… - попыталась объяснить я и поморщилась, когда напуганный криком младенец расплакался. – Холодно на улице.

- А меня почем волновать это должно? Сама выблядка родила, сама и нянчись. Погреться, ага… А утром ссаки ваши да говна вымывать опять!

- Да не мой он, тетенька…

- Так, встала и пошла отсюда нахуй. Вместе с выблядком своим. А вернешься, я милицию вызову. Живо тебе найдут, где погреться, - перебила меня женщина, уперев руки в бока. Я не стала спорить. Только покрепче прижала ребенка к груди и медленно спустилась по лестнице, вжимая голову в плечи после каждого обидного слова разбушевавшейся тетки.

Во дворе было шумно. Весело смеялась кампания каких-то парней и девчонок. По кругу гуляла бутылка вина, а от грохота рвущихся петард закладывало уши. Я же растерянно остановилась возле подъезда и снова посмотрела на свою находку, гадая, как мне поступить.

- Может правда в милицию отнести? – пробормотала я, переминаясь с ноги на ногу. Мороз стал еще сильней, от него сводило судорогой руки, а кончики пальцев я и вовсе перестала чувствовать.

- Э, Малина! Ты куда?! – крикнул один из парней. Тот, к кому он обращался, вальяжной походочкой приблизился ко мне. В нос ударил запах перегара и еле уловимый блевотины.

- Ща, приду. Погодь, - отмахнулся тот и, прищурившись, внимательно меня осмотрел. – А ты не местная, да?

- Нет. Мимо иду.

- А чо тут трешься? – спросил он. Не успела я ответить, как малыш снова заплакал. Малина удивленно отпрыгнул и, рассмеявшись, мотнул головой.

- Во, бля. У тебя там кто за пазухой?

- Сын, - соврала я. В голове тут же мелькнула мысль, которую я и озвучила. – В больницу идем. Но я недавно переехала, не знаю, где здесь больница.

- А, ну это… - помявшись, ответил Малина. Почесав затылок, он указал рукой в сторону и добавил. – Короче, за угол завернешь, увидишь дорогу и светофор. Перейдешь ее и прямо иди. Через десять минут до поликлиники дойдешь. Не пропустишь.

- Спасибо, - улыбнулась я. Парень неожиданно стушевался.

- Да, хули там. С новым годом.

- С новым годом, - кивнула я.

Несмотря на новогоднюю ночь, в двух окнах поликлиники горел свет. Однако я, поднявшись по ступеням, замерла на пороге, не зная, как правильнее поступить. Вряд ли мне поверят, что я нашла ребенка. Скорее всего подумают, что это очередная тупая малолетняя мамаша, не умеющая пользоваться гондонами. Таких было много в нашем городе. И в счастливых семьях, и в поломанных. Взрослели-то все одинаково.

Малыш снова заплакал. Только тихо и тоскливо, словно все прекрасно понимал. Я тоже понимала. Понимала, что не могу оставить его. Тут бы самой от голода и холода не сдохнуть, что уж о ребенке говорить.

- Ладно, нахуй все, - пробормотала я. Затем, положив ребенка на ступени рядом с дверью, нажала на кнопку звонка, выкрашенного грязно-коричневой краской. Правда дожидаться никого не стала и поспешила скатиться по ступеням, после чего спряталась за угол.

Дверь открылась не сразу, но удивленный возглас моментально протрезвевшего дежурного врача я услышала отчетливо.

- Ир! Иди сюда! – хрипло крикнул бородатый мужчина.

- Чего? – глухо прозвучал из глубин здания женский голос. И запнулся через пару мгновений. – Блядь! Ребенок?

- Ага. Подкидыш походу, - усмехнулся мужчина. Я слабо улыбнулась, увидев, как он бережно поднимает сверток.

- Пиздец, Лень. Грудничок совсем, - ответила ему женщина.

- Месяц назад тоже ночью подкинули. Вот еще один подарочек.

- Зла не хватает, бляди…

Я не услышала, о чем говорили врачи, но увидела, что они скрылись в здании вместе с младенцем. Глухо стукнула дверь и вновь воцарилась тишина, разбавляемая треском петард и шальными выкриками пьяных людей, встречающих новый год.

На миг мороз отступил. Я даже почувствовала тепло, где-то там, внутри груди. Крохотная искорка тепла, почти незаметная, снова заставила меня улыбнуться. Да, малышу предстоит еще много говна хлебнуть в своей жизни. Но это, наверное, лучше, чем замерзнуть в мусорном баке в новогоднюю ночь. Шанс на лучшую жизнь должен быть у каждого. Только я свой как-то умудрилась просрать.

Вздохнув, я запахнула поплотнее пальто и неловко перебирая ногами поплелась вверх по улице. Вдоль домов с теплыми окнами, где встречали новый год радостные люди. Мне не было места рядом с ними. Если тут детей на помойку выкидывают, падаль вроде меня даже не заметят. Но сдаваться пока рано. Ноги худо-бедно держат, голова на плечах есть, а значит не так уж все и плохо. Надо только угол теплый найти. И поесть чего-нибудь. А там и подумать о дальнейшем существовании можно.

Незапертый подвал нашелся в первом подъезде обычной хрущевки недалеко от поликлиники. Спустившись по ступенькам, я толкнула рассохшуюся дверь и поморщилась, когда в нос ударил затхлый запах сырости и нечистот. Ну, глупо ожидать от подвала изысканных ароматов. Жри, чо дали, как любила повторять теть Люда, детдомовская уборщица.

Помня совет Кули, я пробралась мимо запертых дверей, где жители хранили остатки своих пожитков, и углубилась в длинную зловонную кишку, тянущуюся под домом. К счастью, здесь было тепло и не так уж и грязно. Пол покрывал мелкий, мягкий песок, а батареи вдоль стен жарили так, словно я в Аду оказалась. Тут-то и села на плечи усталость. Ноги неожиданно налились тяжестью, голова закружилась от жары и влажного воздуха, а желудок снова болезненно сжался. Куском сухаря голод утолить сложно, вот он и разворчался.

Попив ледяной воды из-под крана, я уселась прямо на песок в углу и подтянула под себя ноги. Затем раскрыла пакет и вытащила из него подобранный на помойке сухарь. Отломив кусок, я сунула его за щеку и принялась рассасывать. Пусть от голода и не избавишься, но хоть что-то.

- Ладно, - вздохнула я. – Дальше-то, что делать?

И здесь ответов у меня не было. Сбежать из детдома оказалось самым простым. А вот выжить на улицах, тем более зимой, такая себе задачка. Но кое-какие мысли все же были. В детдоме частенько терли байки о таких беглецах, как я. Кому-то везло, они находили работу и крышу над головой. Тех же, кому не везло, никто не видел. Ну, удивительного тут было мало. Наш город слабых не любил. Слабые уходили тихо и незаметно, уступая место под солнцем более сильным и наглым.

- И что теперь делать? – снова спросила я сама себя. И вздрогнула, настолько мрачно прозвучал мой голос в сырой темноте подвала. Но лучше уж так, чем полная тишина. – Первое время можно здесь ночевать. Куля говорила, что можно в подвалах пошукать. Консервы там найти, к примеру. Можно у магазинов в помойке порыться. Тоже вариант. На край на трамвае покататься и денег поклянчить.

Себя успокоить удалось быстро. Я пока не представляла, как живут бездомные, где ищут еду, где спят и как существуют. В моей голове все было просто. Голос разума ничего не мог противопоставить этим аргументам и предпочитал помалкивать. Но так даже лучше. Меньше сомнений, крепче сон. Зевнув, я обняла себя и, прижавшись спиной к холодной стене, закрыла глаза. Сон срубил сразу. Сон черный, без ярких красок и кошмаров. Словно кто-то резко выключил свет. То, что надо для измученного тела.

Проснулась я от странного шороха слева. Приоткрыла глаза и испуганно дернулась в сторону, увидев сидящего рядом со мной чумазого пацана в дырявом ватнике. Тот, заметив, что я проснулась, широко улыбнулся. Стало заметно, что зубов у него не хватает, а те, что остались, были редкими и гнилыми.

Хмыкнув, пацан сунул руку в карман ватника, вытащил оттуда пачку «Беломора» и, прикусив папироску зубами, закурил, наполнив жаркий воздух подвала удушливым дымом. Я же, пользуясь моментом, внимательно его рассмотрела. Худощавый, с большой головой на тонкой шее. Глаза голубые и, что было особенно странно, веселые. Нос был когда-то основательно перебит и теперь смотрел в сторону, но пацана это, судя по всему, ничуть не волновало.

- Ты тут это… не дрыхни, - кашлянул пацан, выпуская из носа струйку дыма. – Тут дворник лютый. Нашего брата гонять любит. Метлой так отпиздит, что забудешь сюда дорогу.

- А ты тогда чего тут сидишь? – насупившись, спросила я. Пацан гоготнул и, склонив голову, внимательно на меня посмотрел.

- Эт я так, на будущее говорю. А чего я тут… ну, погреться забежал, пошукать по мелочи.

- Я тоже. Погреться, - снова зевнула я и, поежившись, прижала к груди пакет с документами и оставшимся сухарем. Голубые глаза пацана жадно блеснули, когда он увидел пакет, однако голос остался таким же расслабленным.

- А чо у тебя там? Вкусное что-то? – спросил он.

- Не. Бумажки всякие, паспорт.

- Кудряво живешь, - присвистнул пацан и мотнул головой. – Чо, пожрать вообще нечего, да?

- Хлеб вот есть, - вздохнула я, вытаскивая из пакета сухарь. Пацан удивленно вскинул бровь, увидев этот кусок, и рассмеялся.

- Эт не хлеб, эт хуй его знает, что такое, - вытерев слезящиеся глаза, ответил он. – Ладно. Звать тебя как?

- Саша.

- А меня Чарли.

- Чарли? – настал мой черед удивляться.

- Ага. Пыга это. На районе так кличут.

- А почему Чарли?

- А хер его знает. Ну, Чарли и Чарли, - беззаботно махнул рукой пацан, но мне что-то подсказывало, что он лукавит. – Так ты чего? Из дома сбежала?

- С чего ты взял?

- Ну, в подвале шкеришься, сухари, которыми собаки побрезгуют, жрешь. Документы вон с собой таскаешь. Походу сбежала, - ответил Чарли и, почесав прыщавый нос, добавил. – Или выгнали.

- Сбежала, - вздохнула я.

- Все мы сбегаем рано или поздно, - пробормотал пацан. – Ты, короче, тут не ночуй. Эт сегодня повезло, что Рыжий в другом месте кантовался.

- Рыжий? – переспросила я. – Дворник?

- Не, - рассмеялся Чарли. – Дворника Васькой-дураком кличут. А Рыжий… ебанамат местный, короче. Он тут с дружками вмазываться любит. Вон там дальше нычка их.

- Ага, поняла, - протянула я, посмотрев в указанную сторону. – Только половина подвалов закрыта. Повезло, что этот открыт.

- Не, малая. Повезло в другом, - ухмыльнулся Чарли и снова многозначительно на меня посмотрел. – Короче, кантоваться тебе негде, да?

- Негде.

- Ну, если хочешь, погнали со мной. Думаю, мои не против будут.

- А кто это… твои?

- Не бзди, - серьезно ответил Чарли. – Там такие же бесприютные, как ты. Просто вместе кучковаться проще. Не так холодно, не так грустно. И пожрать есть чо. А не сухарь с плесенью, как у тебя.

- С чего такая доброта? – подозрительно прищурилась я. Чарли в ответ меланхолично пожал плечами.

- А чего б нет? Чо, думаешь я так по подвалам не ныкался? И не в таких местах ночевать приходилось. Короче, секи сюда, малая. Насильно тебя за собой не тяну. Хочешь – пошли. По крайней мере, пожрать дам, а там сама решай. Останешься или дальше пойдешь.

- Ладно, - сдалась я и поднялась с земли. – Веди, Сусанин. Не торопись только.

- Вижу, - кивнул Чарли, смотря, как я неловко ковыляю к нему. – Ну, такие у нас тоже были.

Выбравшись из подвала, я сперва удивилась той оглушающей тишине, которая царила во дворе. Ни людей, ни машин, только хруст грязного снега под моими ногами и еле заметный запах пороха от разорвавшихся петард.

- О, заебись, - обрадованно протянул Чарли, поднимая лежащую возле урны бутылку водки. Он поболтал остатками, открутил пробку и осторожно понюхал. Затем, широко улыбнувшись, в два глотка опустошил бутылку. – Ох, согреться самое то. Ты тоже пошукай, малая. Может и себе найдешь сто грамм. Нюхай только. В бутылку могут и нассать.

- Не, спасибо, - поморщилась я, заставив Чарли рассмеяться. Он подобрал еще одну бутылку, в которой кроме коньяка плавал окурок, и, весело помахивая ей, пошел по дороге.

- Лови момент, Саня, - наставительно произнес он. – Утро нового года – самое доходное время. Мой кент в прошлом году два кольца золотых нашел и кастрюлю с оливье. Прикинь, на лавочке у подъезда кто-то забыл. Подмерзло малость, конечно. Но мы кривляться не стали, мигом все сожрали. Люди ж чо… как нахуярятся, так берега не видят совсем. Кольца теряют, цепки… повезет, лопатник найти можно. В том году неплохо так собрали. Может и в этом повезет. У Попа на это нюх, чисто как у собаки.

- А Поп… это твой друг? – уточнила я.

- Ага, - кивнул Чарли, попыхивая папироской. – Познакомлю, как придем. Так, вот. Поп, сука, прям, как ищейка, отвечаю. Идем с ним как-то вечером по улице. Поп раз… и в кусты! Ни с того, ни с сего. Вылезает довольный, а в руках сумка. Раздербанили мы ее, глядь, в сумке шмотье грязное, а на дне рыжье лежит. Мелочь, конечно, но нам неплохо так помогло в тот момент.

- И как он это делает? Ну, ищет и все такое.

- Хуй его знает. Может, волшебники в роду. Может, боженька ему помогает. Не зря ж Попом кличут. Мне он объяснял, что мол наитие такое. Прошибает и противиться ему невозможно. Если надо место хлебное найти, так ты к Попу обратись. Он рожу свою сморщит, пофыркает, а потом наводку даст верную. Вот было как-то раз… - задумался Чарли. – Подходит к Попу, значит, Сися…

- Сися? – в который раз удивилась я.

- Ага. Тоже с нами трется на постоянку. Ну и говорит, мол так и так Поп, помоги, а. Местечко хлебное найди. Поп такой подумал, щеки надул и говорит, что Сисе надо к храму Казанскому… ну, на Речке который, сходить. Одеться так, победнее и рядом с входом посидеть. Сися на утро возвращается, сияет ажно вся. А потом из кармана нехилый такой кусман налика вытаскивает. Короче, бандюк какой-то исповедоваться приехал. А как вышел, подумал чутка, руку в карман сунул и Сисю деньгами подогрел.

- Ну, вам тогда грех бедствовать, - поддела я. Чарли понимающе рассмеялся.

- Во-во. Понимаешь, в чем дело. Поп так-то ищейка, хуе-мое и все такое. Да только работает у него это через жопу. Когда фартит, когда нет. Хуй проссышь, в общем.

- А где вы… ну, живете? Тоже в подвале?

- Не, у нас цивильно все, - мотнул головой Чарли. – Школу старую знаешь? Восемьдесят вторая, вроде.

- Не.

- Короче, рядом с промкой. Тут, недалече. Школу снести хотели, да забыли, когда союз развалился. Одно время там нарики терлись, да пацаны местные им пизды дали. Те, как вмажутся, совсем берега путают. Вот местным и надоело. Поговаривают, они прям облаву устроили. Каждого, кого ловили, люто пиздили. Ну, слухи быстро разнеслись и школу эту стороной с тех пор обходили. Вот в ней мы и поселились. Ну, как сказать поселились. Там разрушено все, пара кабинетов только осталась худо-бедно нормальных. На первом этаже бомжи обычно ночуют, а мы на втором обитаем.

- А бомжи вас не трогают?

- Не, куда им. Там старики одни. Еле ходят и пердят, - гоготнул Чарли, заставив меня улыбнуться. – Заходят порой, в гости. Если жрать хотят. Ну, чо делать. Делимся. Ты помог ближнему – завтра тебе кто-нибудь поможет. Этого принципа все мои придерживаются.

- Ты поэтому мне помочь решил?

- Типа того, - кивнул Чарли, переходя дорогу. Теперь мы шли по пустому парку, грязному и тихому. – Ты не обижайся, малая. Но по тебе видно, что для тебя это все впервой. Секи сюда. Ну, прошел бы я мимо, чо тогда? Либо мороз тебя добьет, либо Рыжий с дружками выебет, а потом потехи ради кровь пустит.

- Ага, - побледнела я, вспомнив паскудную ухмылку Калины, когда Лук пытался пристроиться ко мне сзади. К горлу подкатила тошнота и Чарли понял это по-своему.

- Во-во. У тебя рожа сразу скисла, хули тут о другом тереть? Да и вообще. Поп мне как-то пизданул, что мол талант у меня есть. Волшебный. Людей насквозь видеть и отличать, кто хороший, а кто плохой. Так что, Саня, будь ты хуевой бабой, я бы мимо прошел и руки бы не подал.

- И на том спасибо, - буркнула я, ковыляя за ним. – А сколько вас там?

- Семеро, - без запинки ответил Чарли. – Четыре пацана и три бабы. Но ты не бзди. Все нормальные. Разве что Тюбик перекинуться может, как с дрянью своей переберет.

- В смысле, перекинуться?

- Не, не думай плохого. Руки он не распускает. Так, хуйню нести всякую начинает. То, блядь, видения ему всякие мерещатся, то ангелы с небес спускаются. Он у цыган тусовался, пока не сбежал. У них он к дряни и пристрастился. Поп его пытался образумить, да Тюбику хоть кол на голове теши. Пользу свою приносит и то хлеб.

- А о какой пользе речь? – уточнила я. Чарли выпустил из носа кривую струйку дыма и улыбнулся.

- Ну, покровителей, Сань, у нас нет. Сама понимаешь. А жрать хочется. Пить хочется. Замерзнуть не хочется. Вот и слоняемся по городу целый день. Где с лотка на рынке чего-нибудь тиснешь. Где у магаза просрочку выбросят. Можно, как Сися милостыню просить. Но там с цыганами надо постоянно бодаться. Они, обычно, у всех церквей своими таборами кучкуются. Короче, чо добыть удалось, в общак складывается. А потом поровну на всех делится. Есть чо пожрать? Вместе едим. Нету? Вместе голодаем. Секешь?

- Ага, понимаю, - кивнула я. – Ну, это справедливо.

- В других компашках свои правила, - почесав нос, продолжил Чарли. – У нас такие. Да, где-то по праву сильного живут. Мол, главный все лучшее себе берет, а потом делит меж остальных. В Блевотне вон Боб обитает. Его компашка лютая, бля буду. Приблудных щемят только в путь. Попа однажды так отпиздили… думали, что не вытянет. Но мы к ним не лезем, и в Блевотню не ходим. Летом, разве что. За яблочками, да за вишней. И то, по окраинам преимущественно. Но ты не бзди. Расскажем, где можно гулять, а где нельзя. Город наш давно поделили. И отбросы, и царьки. Вот по их правилам и живем, хули тут. Ладно, почти пришли. Не отставай.

Кивнув, я сжала зубы и ускорила шаг. Ноги все еще дико болели, но показывать слабость перед Чарли я не хотела. На миг передо мной забрезжил лучик надежды. И упускать его очень не хотелось.

Храм знаний, в котором обитал Чарли и его друзья, ничем не отличался от других разрушенных зданий нашего города. Те же черные провалы вместо окон, кучи хрустящего стекла и камня под ногами, горы мусора и еле уловимый запашок говна. Бетонный забор почти наполовину закрыт колючими кустами. Должно быть летом здесь все в лебеде и полыни, как и в любой другой заброшке.

Странное это было место. Когда-то здесь учились дети, двор перед школой звенел от их смеха и резких окриков учителей, а сейчас здесь правили тишина и запустение. Кто его знает, может именно в этой школе училась моя мама. Выходила к доске, получала оценки, флиртовала с пацанами или наоборот пропадала в библиотеке за книгами. Хотелось верить, что где-то здесь она бегала еще наивной девчонкой, пока не превратилась в суку, забывшую о своем ребенке.

Чарли махнул мне рукой, когда я чуть отстала. Пришлось его догонять, а потом подниматься по разрушенным ступеням на второй этаж, где в одном из кабинетов обитала компашка бездомных, о которых мне рассказывал Чарли.

Их голоса моментально стихли, как только мы переступили порог бывшего кабинета. Судя по изгаженным мухами картинам с писателями, кабинета русского языка и литературы. Неловко кашлянув, я выглянула из-за плеча Чарли и настороженно посмотрела на чумазых пацанов и девчонок, которые, в свою очередь, так же внимательно изучали меня.

- Так, так… - протянула пухлая девчонка в стареньком, видавшем лучшую жизнь пальто. Но даже пальто не могло скрыть большую обвислую грудь, хотя на вид девчонке было лет шестнадцать. – Мы тут жратву ищем, деньгу по копейке собираем, а Чарли то дворнягу, то кошака безродного притащит вместо еды.

- Ага, сегодня решил не мелочиться, - кивнул высокий, нескладный пацан. У него были большие, водянистые глаза и длинные, до плеч сальные волосы.

- Ну вас нахуй, - беззлобно отмахнулся Чарли. – Сам, блин, решу, кого мне приводить, а кого нет. Вас забыли спросить.

- И чо эт за неведомая зверушка? – спросила еще одна девчонка. Худая, рыжеволосая, бледная, с красивыми чертами лица. Она сидела на грязном матрасе, поджав ноги, и читала пухлый томик с потрепанной обложкой, который отложила в сторону, как только мы вошли. – Как тебя звать, солнце?

- Саша, - тихо ответила я.

- Сбежала или выгнали? – полюбопытствовал короткостриженый пацан. Набычившись, он внимательно меня осмотрел. Когда же я покраснела от смущения, он тоже гоготнул и отошел к пыльному окну.

- Сбежала.

- Короче, народ. Это Саня. Саня – это народ, - перебил меня Чарли, снова закуривая папироску. – И пока вы Саню вопросами не заебали, лучше чай предложите.

- Без сахара, - резко ответила рыжая. – Сахару нет.

- Мне и кипятка достаточно, - заверила ее я. Рыжая поджала губы и, встав с матраса, подошла к огороженному кирпичами примитивному костерку, над которым висел закопченный и помятый чайник. Через мгновение возникла такая же закопченная кружка, в которой дымился ароматный чай, крепкий и горький. Но я и за это была благодарна. – Спасибо.

- Не за что, - изогнула губы в подобие улыбки рыжая, после чего вернулась на матрас. Чарли, перехватив у меня кружку, тоже сделал глоток, после чего, поморщившись, указал на рыжую пальцем.

- Это Нинка. Вообще ее Ржавой кличут, да она драться сразу лезет, - важно произнес он. Затем махнул рукой в сторону пухлой девчонки. – Это Сися. Она у нас жратвой заведует.

- Угу, - мрачно кивнула та. – Если вы эту жратву приносите.

- Эт, да. Если жратва есть, - поправился Чарли и тут же спросил. – А жратва-то есть?

- Есть, - вздохнул тощий паренек в углу. – Поп тут консервы надыбал где-то.

- Тушенка, три банки, и бычки в томате, - степенно ответил длинноволосый и пояснил, увидев вопросительный взгляд. – Подвал один гопнул. На Лесной.

- Говорил же, - просиял Чарли, повернувшись ко мне. – У Попа нюх, как у собаки. Кстати, да. Это Поп.

- Виктор. Очень приятно, - кивнул длинноволосый.

- Взаимно.

- Тот вон, вшами поеденный, - продолжил знакомить меня со своими друзьями Чарли, указав рукой на короткостриженого здоровяка, — это Башка. С бомжом каким-то раз закусился. Бич его арматуриной по голове протянул, а ему хоть бы хны. Даже шрама не осталось.

- Ага. И из пизды мамкиной как вывалился, так башкой пол пробил, - добавила остроносая, черноглазая девчонка, греющаяся у костерка. – Слушай их больше.

- Эт Хватайка, - усмехнулся в ответ Чарли.

- А почему Хватайка? – удивилась я.

- Гроза блошиных рынков потому что, - нехотя пояснила девчонка. – Так-то меня Галей зовут.

- А, поняла, - улыбнулась я. – Типа галчонок Хватайка. Из мультика.

- Типа того, - кивнула остроносая и скептично на меня посмотрела. – Тебе, подруга, хватайкой не быть. Чо у тебя с ногами?

- Не обращай внимания, - вклинился Поп. – Она сначала говорит, а потом думает…

- Не страшно. Вялый паралич у меня, - вздохнула я.

- О, заебись, - воскликнула Нина. – С Сисей у церквей сидеть будет. Такой, как она, на радостях давать будут.

- Эт она сама решит, - осадил рыжую Чарли. Затем, подумав, кивнул в сторону тощего паренька. – А, чуть не забыл. Там Тюбик.

- Привет, - бесцветным голосом ответил тощий.

- Ты к нему пока не ходи, - шепнула Галя, но сделала это нарочито громко. – Тюбик животом сегодня мается. Голубь над ним пролететь решил, да в корчах сдох.

- Нахуй сходи, Галка, - проворчал Тюбик, кутаясь в засаленную черную куртку.

- Болеет он, - сдерживая улыбку, пояснил Чарли, присаживаясь у костра. – Ну, вот, Саня. Со знакомством покончено, теперь можно и пожрать.

Под «пожрать» подразумевалось простое. Все уселись в кружок вокруг костра, Поп достал две банки тушенки и, открыв их, пустил по кругу. Ели без кривляний, пальцами. Когда очередь дошла до меня, я отказываться не стала, но специально взяла немного. Чарли понимающе улыбнулся и вернул банку мне.

- Давай, давай. Жменю, как у всех. Не ссы, у нас еще консервы есть, - пробубнил он с набитым ртом. Кивнув, я снова зачерпнула холодное желе с волокнами мяса. На вкус тушенка отдавала горечью, от жира сразу же слипся рот, но хоть так, чем страдать от голода и жрать заплесневелые сухари.

- У нас как-то времечко было, - солидно отдуваясь, протянул Поп, - когда на завтрак, обед и ужин только собственные шнурки. Либо их соси, либо крыс лови.

- Тюбик тогда парочку поймал, - вспомнил Чарли. – Мы их зажарили… Вкуснятина.

- Угу, - мрачно подтвердила Хватайка. – И чуть не сдохли.

- Короче, мясо не прожарилось, - пояснил Тюбик из своего угла. – Срали дальше, чем видели.

- Это вы поэтому на второй этаж переехали? – спросила я. Лицо Чарли вытянулось, он побагровел, а потом заржал так громко, что я чуть не оглохла. Рассмеялись и остальные. Даже Тюбик, пусть это и далось ему тяжело.

- Не в бровь, а в глаз, малая, - отсмеявшись, Чарли утер слезящиеся глаза. – Там на первом этаже кабинет есть один. Туда не заходи. Слыхала, что в Чернобыле слоновья нога есть?

- Ага, - кивнула я.

- Вот наше говно так же фонит, отвечаю. Туда и бомжи не суются.

- Вот чо, блядь, с вами не так, а? – выругалась Нина. – Сидим, жрем, а вы про говно опять.

- Ну, жизнь наша говно, - меланхолично пожал плечами Башка. – И разговоры такие же.

- Не надо мне тут хуйню втирать…

Я слушала их перепалку и понимала, что ни Нина, ни Башка друг на друга зла не держат. Перепалка явно была дружеской, о чем говорили скупые улыбки и многозначительные смешки. Просто ребята таким образом избавлялись от негатива. Кто-то, как Калина, чмырил лошков в детдоме, а кто-то шутил про говно, пока близкие едят.

Я тоже не удержалась от улыбки, пусть и робкой. Сися это заметила и, пихнув меня легонько локтем под ребра, протянула вторую банку тушенки.

- Весело тебе? – усмехнувшись, спросила она. – Хоть румянец на щеках появился и то заебись.

- Ага. Вы, как беспризорники из «Дома веселых нищих».

- А ты читала? – удивилась Нина, вытирая жирные руки об грязные штаны.

- Читала, - кивнула я. – У нас в детдоме две самых популярных книжки были. «Республика ШКИД» и «Дом веселых нищих».

- А, так ты из детдома слиняла? – понял Чарли. Я прикусила язык и испуганно на него посмотрела, но увидела в глазах понимание. – Укроп тоже.

- Укроп?

- Да, был у нас товарищ, - ответила за Чарли Нина и в глазах рыжей блеснула грусть.

- А где он?

- Замерз нахуй, - мотнув грязной головой, ответил Тюбик. – Водяры паленой нажрался, с гопотой какой-то порамсил, а те ему пизды дали и за гаражами бросили.

- Ночь морозная была, а он крови много потерял, - добавил Чарли. – Ладно, в пизду Укропа. Сам виноват, что в залупу полез. Слышь, Поп, ты давай не борзей. Я вижу, что ты уже три жмени сожрал. Совесть поимей, а?

- Да я так, задумался, - смущенно покраснел Поп, передавая банку тушенки Гале. – И вообще, я эту тушенку тиснул.

- Тиснул он, - огрызнулась Хватайка. – Воришка ебаный.

Да, эти поебанные жизнью бродяги и впрямь чем-то походили на персонажей из «Дома веселых нищих». Но от моего внимания не ускользнула и злость. Каждый из них пристально следил за соседом, пока тот совал себе в рот тушенку. И поджимал губы, если порция была слишком большой. Да и рассказ про замерзшего Укропа тоже был странным. Казалось, что горюет по нему одна только Нинка, а остальным глубоко похуй. Чуть позднее я сама убедилась в том, что дружба у этих нищих довольно своеобразная. Пусть они и жили все вместе, но на самом деле каждый был сам за себя. И лишь Чарли, бывший у них вожаком, как мог напоминал о нуждах всего коллектива. О нуждах и зашел у нас разговор, когда день подошел к концу.

- Короче, смотри, малая. Нашим ты вроде понравилась. Даже Башка вон тебе скалился, как ебанамат, - тихо произнес Чарли, попыхивая папироской возле разбитого окна. Я подошла поближе и, поежившись, поплотнее запахнула пальто. – Сегодня можешь тут переночевать. А завтра… завтра решить надо. С нами ты или одна по жизни пойдешь.

- В смысле, с вами? – нахмурилась я.

- Ну, Нинка спросила, чего я тебя притащил, - вздохнул Чарли. – А я хуй знает, что ответить. Вспомнил, наверное, как сам вот так по подвалам мыкался, угол теплый искал и сухари с плесенью жрал. Я и Тюбика притащил в компашку нашу, потому что жалко его стало. Сидел он, как воробей на теплотрассе и от холода дрожал. Из шмотья только шорты, майка грязная, да башмаки, как у тебя. Размера на три больше. Так, ладно… Опять не туда свернул. Хватайка вечно говорит, что у меня бесы не только в малафье, но и в голове. Мысли постоянно мешают. В общем, секи сюда. Если хочешь остаться, надо в общак вкладываться. Жратвой, вещами… тем, что найдешь, короче. Эт сегодня мы дома все, отдыхаем после новогодней ночи. А так, пахать надо, Саня. Сися, к примеру, милостыню клянчит. В центре там, или у церквей. Поп чисто сам по себе бродяжит. Где подвал вскроет, где пиздюка гопанет какого. То, что сегодня было чо пожрать, целиком его заслуга. Тюбик ща болеет, поэтому его никто никуда не гонит. Сдохнет только, а пользы не принесет. Лучше пусть хуйней своей дышит в уголке и мозги не ебет. Так-то он по городу шарахаться любит. Бутылки собирает, металлолом всякий. Башка с ним обычно ходит, чтобы не обижали. Были случаи, когда Тюбика шпань на пунктах приема щемила. С Башкой такая хуйня не прокатывает. Он чуть что камень в руки и гуляй рванина. Берегов вообще не видит, как планка падает.

- А остальные? – спросила я, когда Чарли замолчал и закурил еще одну папиросу.

- Ну, со мной просто. Я, как Поп. Вольный человек. Могу карманы пощипать в трамвае, могу машинку разгрузить, если заплатят. Всяк хорошо, чем без дела валандаться. С Хватайкой тоже все понятно. Она по рынкам обычно промышляет. Вещевым, блошиным, продуктовым. Барыга отвернется, а она тут как тут.

- Поймать же могут.

- Могут, - кивнул Чарли. – Да хули делать? Галка с виду тощая и малахольная. Носится так, что хуй угонится кто. Можешь, поверить. Ее как-то раз бобовские стопорнули в Блевотне. Хотели позабавиться. Ну, Хватайка одному яйца отбила и бежать. Полчаса без остановки неслась и даже не упрела. Нинка ее еще долго подъебывала, что Хватайке в легкую атлетику идти надо было, а не на улицу. А, да. Нинка. Она у нас за общак отвечает. И песни жалостливые в центре поет под гитару. Ща холодно, пальцы мерзнут. А так она вечерами возле «Шампани» глотку рвет. Короче, Саня, каждый по способностям выживает. Да, бывает голодно. Но лучше уж так, чем прошлая жизнь. Тут каждый из нас тебе это подтвердит. В общем, подумай до завтра. Если уйдешь, никто обижаться не станет. Все всё понимают. А ща спать иди. Только рядом с Тюбиком не ложись. Пердит он ночью так, что сдохнуть можно. Освенцим ебаный рядом не стоит.

Ночью я так и не смогла уснуть. Мешал и кашель Тюбика, и громкий, размеренный храп Попа. Чарли спал рядом с Нинкой и в середине ночи их возня стала особенно громкой, пока раздраженная Галя не рявкнула на них и те не заткнулись. Ну а утром началась моя новая жизнь. И первым проводником в нее стала Сися, растолкавшая меня ни свет ни заря.

- Вставай, малая, - зевнула она, пихая ногой мою руку. – Пора отрабатывать койко-место. Либо пиздуй отсюда, пока Чарли не проснулся.

- Не-не, я встаю, - поспешила ответить я. Сися молча кивнула и отправилась допивать свой чай.

Мы покинули школу, когда солнце еще не встало. На улице царила темень, лениво перебрехивались сонные собаки и громко хрустел снег под ногами. Сися, закутавшись в дырявую дубленку, от которой воняло дымом и паленой шерстью, бодро шла вперед, а я, как могла, ковыляла за ней следом. К счастью, Сися делала передышки и ехидно посмеивалась, пока я хапала ртом морозный воздух, пытаясь отдышаться после быстрой ходьбы.

- Пиздец, ты каличная, - протянула она, с презрением смотря на меня. – Ладно, может на жалости сыграешь.

- Не я выбирала себе такую жизнь, - сердито ответила я, исподлобья смотря на Сисю. Та неожиданно рассмеялась и понимающе кивнула.

- А кто выбирал, малая? Ладно, может правду Чарли говорит, когда меня злобной пиздой зовет. Не дуй губы.

- Все нормально, - буркнула я, снова пристраиваясь за Сисей и легонько улыбнулась, поняв, что она сбавила шаг. – Куда мы идем?

- В Успенскую церковь. Птичка сбрехнула, что бандюка какого-то грохнули. Из приближенных к Андриашвили. Вот там его сегодня отпевать будут, а потом на кладбище повезут.

- А кто такой Андриашвили? – осторожно спросила я.

- Город наш ща держит, - ответила Сися. – Авто у него погоняло. Так что от попрошаек там сегодня прохода не будет, уж поверь. Ты главное еблом не щелкай, рожу грустную сделай и ковыляй между братвой и остальными скорбящими. На них такое хорошо действует. Сразу, бляди, грехи свои вспоминают, о тщетности бытия… Тьфу, блядь. Как Поп пиздеть начала. Короче, лови момент, малая. Слоняйся между ними с кислой рожей, Христом богом проси, авось и обломится чего вкусного.

Когда мы подошли к церкви, сразу стало понятно, почему Сися подняла меня так рано. Все свободное место рядом с небольшим храмом было заставлено машинами, а от людей пестрело в глазах. Были тут и короткостриженые крепкие парни в кожанках, и солидные дяди в дубленках, окружившие рослого грузина. Тот, несмотря на мороз, спокойно стоял на месте и что-то выговаривал тучному мужику в черном свитере.

- Ну, вот это и есть Авто Андриашвили, - усмехнулась Сися, повязывая на голову черный платок. Точно такой же платок она протянула и мне, после чего добавила. – Не тупи, малая. Голову повяжи и пошли, пока отпевание не началось. Короче, за мной повторяй.

План у Сиси оказался простым. Она сморщила лицо, согнулась в три погибели и, выставив вперед руку, принялась аккуратненько расталкивать посетителей. Попутно она нудила себе под нос одни и те же слова.

- Поможите ради Христа, дяденька! Царство Небесное рабу божьему… Поможите ради Христа, - бормотала она, а я с удивлением увидела, как ей протягивают деньги. Не сильно много, но все же. Меж людей сновали и другие попрошайки: толстые цыганки, воняющие перегаром алкаши с бомжами, чумазые дети. Но у Сиси привлекать внимание получалось лучше. Ее голос, надтреснутый и грустный поневоле заставлял обернуться даже самых черствых. Поданные ей деньги, Сися ловким движением убирала во внутренний карман дубленки и продолжала клянчить дальше.

- Поможите ради Христа, - тоненько протянула я, коснувшись руки угрюмого мужика с посеченным лицом.

- Фу, блядь! – рявкнул тот. – Пшла нахуй!

- Ебу дала?! – прошипела Сися, тут же оказавшись рядом. – Не трогай, блядь. Просто проси.

- Прости, - прошептала я. Сися мотнула головой и указала взглядом на группку мрачных парней в кожанках, стоящих недалеко у ворот. Намек был понятен. Я скривила лицо и заковыляла к ним. – Поможите ради Христа…

Парней было трое. Двое высоких, плечистых, с одинаковыми бледными лицами. А третий наоборот был небольшого росточка, худенький, с внимательными черными глазами. Но то, как он себя вел, прямо говорило о том, что среди этих троих он определенно важнее.

На лицах высоких парней мелькнуло отвращение, когда они заметили меня. И только третий, похожий на хорька, лениво улыбнулся. На миг мелькнула надежда, что вот он-то как раз и поможет несчастной оборванке. Но надежда мелькнула и исчезла, когда раздался глухой звон колоколов. Парни, как по команде, выбросили сигареты и, обогнув меня, направились к церкви. Только третий на мгновение задержался. Осмотрел меня, снова усмехнулся и, подмигнув, отправился догонять своих друзей.

- Чо, пусто у тебя? – спросила Сися, когда двери храма закрылись. Она стянула с головы платок, почесала грязные волосы и, выудив из кармана сигарету, закурила.

- Пусто, - кивнула я. Сися понимающе хмыкнула и, чуть подумав, вытащила откуда-то из глубин своей дубленки комок мятой налички. Мои глаза тут же округлились. Там были купюры и по пятьсот рублей, и по тысяче. Тысячных, на первый взгляд, было штуки три точно.

- Учись, - довольно улыбнулась Сися, после чего резко помрачнела. – Так, на будущее. Скажешь Чарли, что денег много собрали, получишь пизды. Поняла?

- Да, - протянула я и, поборов робость, спросила. – А вы разве не все в общак сдаете?

- Ты дура, что ли? – нахмурилась Сися и разочарованно вздохнула. – А, понятно… Чарли тебе на уши нассал про общак, хуе-мое и все такое? Я тебе вот, что скажу, малая. Если я все буду в общак сдавать, эти ленивые ебла жопу свою хуй оторвут от матраса. Сразу на шею сядут. Поэтому сегодня мы скажем, что набрали косарь. Поняла?

- Поняла.

- Косаря надолго хватит. Ну, сиг там купить или жратвы, если другие порожняком придут.

- А остальные деньги?

- А это, солнце, уже мое, - широко улыбнулась Сися. – Цена моего актерского таланта, блядь. Поэтому от тебя молчок, когда Чарли спросит. Ладно, пошли. Найдем тебе местечко на выходе. Может, еще поймаешь удачу за хвост.

- Мы разве не закончили?

- Не, ты чо? – снова рассмеялась Сися. – Ща братки после панихиды этой обратно пойдут. И тут надо местечко у входа занять. Погнали.

Однако все места у входа в храм оккупировали толстые цыганки со своими детьми. Они, увидев нас, гневно что-то зачирикали на своем черном наречье. Сися их вопли проигнорировала. Более того, она подошла к старшей цыганке и без лишних разговоров влепила той пощечину.

- А на пошли нахуй отсюда! – рявкнула Сися. Я испуганно попятилась, ожидая, что остальные цыганки ее на куски порвут, однако те неожиданно заткнулись и искоса начали посматривать на свою старшую. – Не ваша точка, чо непонятного?

- У, пезда бизабразна… - проворчала старшая, отряхивая юбку.

- Почище, чем у тебя будет. Или мне баб Лену кликнуть? Она вам, блядям, враз место определит.

- Не, не надо Лену. Що шумишь? Ну, поработать дай немного, а? – неожиданно стушевалась цыганка.

- К воротам пиздуйте, - коротко приказала Сися. – Там и сидите. А тут наше место.

Цыганка что-то сказала своим и те, сорвавшись с места, помчались вниз со склона к воротам. Старшая еще немного поиграла с Сисей в гляделки, сплюнула той под ноги и, гордо задрав подбородок, пошла вниз. Сися же, ехидно усмехнувшись, покачала головой.

- Прощелыги хуевы, - пробормотала она. – Сто раз им говорила, что не их это точка. Один хуй, как тараканы лезут.

- Это они Лену эту так испугались? – спросила я, присаживаясь на ступени храма.

- Баб Лена – мировая тетка, - кивнула Сися. – Она эту пиздобратию на дух не переносит. Собрала им как-то два мешка шмотья, а они не придумали ничего лучше, как вывалить это все в яму за церковью. Короче, малая, баб Лену они бздят. А я с баб Леной на короткой ноге. Она и пирожками подкормит, и чаю нальет, если замерзнешь. Знай себе дуру тупую отыгрывай. Короче, смотри. Я тебе сказала, что трогать братков нельзя. Сейчас, как все закончится, они в двери ломанутся. Вот тут не зевай. Руки тяни, не стесняйся. А я напротив сяду.

- Хорошо, - кивнула я, устраиваясь поудобнее на ступенях. Пусть мороз и жег задницу льдом, я заставила себя вытерпеть. Не хватало еще нравоучений от Сиси, настроение которой менялось так стремительно, что уследить за ним было попросту невозможно.

Служба закончилась через примерно через полчаса, и Сися оказалась права. Разношерстная толпа хлынула через двери сразу же, как зазвенели колокола. Однако мне и здесь не повезло. Люди спешили на выход и не обращали на меня внимания. Ни братки, ни их хозяева, ни уставшие, грустные женщины. Сисе наоборот перло. Какой-то мужик, проходя мимо, сунул ей пятихатку. И, казалось бы, что в первый день мне не удастся ничего принести Чарли и остальным, как судьба решила смилостивиться.

- Погодь, пацаны, - послышался сверху веселый голос. Подняв голову, я увидела знакомое лицо. Того худенького черноглазого паренька, единственного, кто не смотрел на меня, как на чумную крысу. Он снова улыбнулся. Хитрой, но все-таки теплой улыбкой, после чего сунул мне в руку тысячу рублей. – Держи, сестренка.

- Спасибо, дяденька, - покраснела я.

- Дяденька… - прыснул в кулак паренек.

- Блоха, погнали, заебал! – крикнул ему один из парней.

- Ща, иду, - отмахнулся тот и, наклонившись, потрепал меня по щеке. – На камне не сиди. Жопу отморозишь.

Я в ответ рассмеялась. Чисто и искренне, чего давно уже не делала. Этот жест, эти слова… они странным образом наполнили душу теплом. Что уж тут. Редко увидишь человека, который не смотрит на тебя, как на говно.

- Ну, вот, - довольно прогудела Сися, подходя ко мне. – С почином, малая. Первый косарь. Не ссы, он твой. Забирать не буду. Поменяю только. Половину в общак сдашь, половину себе оставь. На всякий пожарный.

- Спасибо, - кивнула я, с трудом поднимаясь со ступеней. Сися чуть подумала и, поежившись, посмотрела на храм.

- А знаешь… Пойдем, баб Лену навестим. Чайку попьем, погреемся малость, да и тебя с ней познакомлю. Мировая тетка, точно говорю.

Я не стала спорить. Только обернулась назад и посмотрела на спешащих к своим машинам людей. Блоха… Интересно, почему его так зовут?

Не сказать, что моя жизнь с веселыми нищими, как я их называла, была легкой. Первый месяц я, как и все, страдала от холода и дрожала, сидя у костерка, пытаясь вобрать в себя живительное тепло от горячих камней. Порой ребята приходили с пустыми руками и тогда еду нам заменяли разговоры. Почти каждый, даже строгая Нинка, пытался вовлечь меня в то, чем сам занимался. Но так сложилось, что хорошо у меня получались две вещи: попрошайничать и продавать ворованное на блошиных рынках города.

С каждым днем я все лучше узнавала тех, с кем меня свела судьба. Чарли был прав. Никто из них не выбирал эту жизнь. Они просто нырнули в водоворот событий и отчаянно барахтались в нем, пытаясь не утонуть, как десятки других попрошаек и бродяг. Со временем стало понятно, почему Нинка такая строгая, а Сися грубит направо и налево. Почему Тюбик трясется от страха, если видит цыган, а Поп, нахмурив брови, наотрез отказывается идти клянчить милостыню у храма. Сердце каждого из них ожесточилось не просто так. Даже беспечный и веселый Чарли нет-нет, да поджимал губы, когда что-то напоминало ему о его собственном прошлом. Своим прошлым ребята тоже делились неохотно. Прошло достаточно времени, прежде чем они понемногу оттаяли и рассказали мне о том, как оказались на улице.

- Кто б знал, что у тебя талант продавать, - присвистнула Нинка, когда опухшая женщина с красным лицом отошла от нашего места, пряча в пакет шерстяные вязаные носки, которые у нас же и купила. Эти носки Сися стащила из церкви, когда мы гоняли чаи с бабой Леной – сухонькой, но очень строгой старушкой. Носков Сися стащила достаточно, а излишки отнесли на рынок, чтобы заработать денег.

- Это не талант, - вздохнула я, убирая наличку в карман. – Им меня жалко просто.

- Хоть какая-то польза, - пожала плечами рыжая. Она только что вернулась с прогулки по рынку и сейчас откладывала в сторону купленные на барахолке книги. Книги были ее настоящей страстью. Ради новой книжки Нинка могла и про еду забыть, и про холод. «Миры в них куда приятнее, чем наш», сказала она мне как-то. И я ее прекрасно понимала. – Ладно, я пойду еще погуляю, а ты продолжай. Тебе купить чего?

- Ага. Беляш и чай, - кивнула я. Нинка ехидно на меня посмотрела, но спорить не стала. Все же я успела продать достаточно, чтобы мы могли позволить себе немного роскоши.

В обед, когда остальные торгаши начали расходиться, мы взяли себе по еще одному жирному беляшу с чаем и, усевшись на горячих трубах возле теплотрассы, принялись обедать. Я свой беляш проглотила быстро и с жадностью облизала жирные пальцы. Нинка, наоборот, ела медленно и степенно, наслаждаясь едой. Было в ней что-то аристократичное, совсем не подходящее той помойке, в которой она жила.

- Я вообще свои книги писать хочу, - сказала она, заметив с каким интересом я разглядываю купленные ей книжки. – Всегда хотела, да тетка против была.

- Откуда тогда интерес? – спросила я, беря в руки пухлый томик Дюма и перелистывая шуршащие желтые страницы.

- Родители приучили, - глотнув чай, ответила Нина. – Они, наоборот, радовались, что я из книг не вылезала.

- А как… - я кашлянула, пытаясь подобрать правильные слова, но Нинка все поняла сразу.

- Как я на улице очутилась? – улыбнулась она. – Как ты. Сбежала, блядь.

- От родителей?

- Не. Родители мои еще в девяносто втором умерли. Пошли на годовщину в «Грузию»… ну, ресторан такой, знаешь?

- Ага, слышала.

- А там бандос какой-то день рождения свой попутно праздновал. Ну, в самый разгар веселья влетели в ресторан двое мужиков с калашами и покрошили всех, кто в зале был. Они там особо не целились. По другим гостям, по официантам отработали. Город долго еще гудел. Это сейчас «Грузия» Андриашвили принадлежит, а на него мало кто выебнуться решит. А тогда рестораном комерс какой-то владел.

- От кого ты тогда сбежала? – совсем запуталась я.

- От тетки. Родителей, как не стало, она меня к себе забрала. А потом хату родительскую отжала и втихую на себя переписала, сука ебаная, - ругнулась Нинка. – Я при ней, как Золушка была. С утра до вечера уборка, готовка, стирка. А еще уроки, школа… Мозги она мне тоже ебала знатно. Спала и видела, как я на юрфак поступлю. А я книжки писать хотела. У меня тетрадок с рассказами штук десять было, а эта сука нашла их и сожгла с моими кассетами. Мол музыку я хуевую слушаю, хуйню пишу и живу за ее счет, как тварь неблагодарная. Я тогда огрызнулась, пощечину ей влепила, а тетка, как Тюбик под клеем, перекинулась и так меня отхуярила, что я думала кони двину. Ну, это последней каплей оказалось, короче. Вещи, какие были, собрала, заначку теткину из шифоньера спиздила и сбежала. Так, похаживаю порой к соседям, чтобы проверить, как она там.

- Зачем?

- Затем, чтобы знать, когда эта блядь сдохнет, - злобно процедила Нинка. – Рак у нее год назад нашли. Видела ее на рынке недавно. Ща совсем на ладан дышит. А наследников у нее, кроме меня, нет. Вот сдохнет, я хату родительскую себе верну и буду жить так, как хочу.

- Это грустно, - вздохнула я.

- Другим куда хуже, Сопля, - улыбнулась она и, окинув взглядом покрывало с разложенным товаром, добавила. – Ладно, давай собираться. Народа почти нет. Так, залетные одни ходят без цели.

В одном она была права. Жизнь остальных пацанов и девчонок была куда хуже, пока они не попали в компашку Чарли. И если Нина легко рассказала о своем прошлом, то остальные делали это нехотя. Словно боялись осуждения. Даже со стороны такой, как я. Я спросила однажды Чарли о том, как он оказался на улице и впервые увидела растерянность на его вечно чумазом лице. Но, то ли погода была хорошей на улице, то ли так сложились звезды, однако Чарли, закурив, не послал меня куда подальше, а оперся локтями на подоконник, посмотрел на улицу и тяжело вздохнул.

- Как сказать, Саня, - хмыкнул Чарли, выпуская вонючий дым к потолку. Он был одним из немногих, кто называл меня по имени, напрочь игнорируя погоняло. – Кажется, я на улице родился. Хуй его знает, кто мои родаки, как они меня назвали, где они, живы ли вообще. Я и детство-то свое хуй помню. То к одной компашке прилипну, то к другой. То в области яблоки с пацанами летом собираем, то на теплотрассе зимой зубами стучим. Помню, мы дом один в Блевотне заняли. Там хозяин умер. Алкаш какой-то. Пеца, кент мой, дом этот нашел. Ночью поживиться залез, а там трупак на печке лежит. Воняет. Ну, Пеца жратвы, какая была, в пакет покидал и к нам. Так и так, говорит, пацаны. Хата есть. Пустая почти, но со жмуром. А мы ему, да хуйня вопрос, Пец. Погнали, покажешь. Ну, Пеца и показал. Поначалу стремались там жить. Воняло жуть как. Но Пеца с Джемом трупак тот в одеяло замотали и на огороде закопали ночью.

- Ужас, - вздрогнула я, заставив Чарли рассмеяться. Он затянулся папироской и мотнул головой.

- Не, какой ужас, чо ты? Зима на носу была, а хата у алкаша хорошая. Теплый дом, печка есть, погреб с соленьями. Пацаны даже бражку нашли и аппарат самогонный. Всю зиму гудели, а по весне менты пришли и нас выгнали. Оказалось, что у алкаша того сынок где-то под Астраханью жил. Разволновался, что папа писем не пишет, приехал, а в доме табун бродяг кучкуется. Ну, он в ментовку, менты к нам, мы в окна и деру. Хату ту, кстати, сынок алкаша продал. Ща там бабка какая-то живет. И знать не знает, что первый хозяин на огороде червей кормит. Обоссаться можно, да?

- Ага, - кивнула я. Чарли беспечно улыбнулся и задумчиво посмотрел в окно, за которым мягко шелестело зеленой листвой и прохладным ветерком лето.

- Пацанов моих потом, конечно, раскидало по миру. Кто-то, как Джем в землю лег. Дворняги его какие-то на промке зимой загрызли. Пеца на зону поехал. Гопанул мужичка ночью, да перестарался. Мужичок в мир иной, а Пецу на зону. Хуй его знает, жив он или нет. Не видал я его с тех пор, а времени прошло изрядно.

- Погодь, - перебила я его. – А лет-то тебе сколько?

- Веришь, Саня, или нет, но я в душе не ебу. Эт у тебя бумажки всякие есть, а я без них в этот мир пришел. И без них, походу, уйду, - снова рассмеялся Чарли. – Ты вот сколько дашь?

- Не знаю даже, - протянула я. – Лет восемнадцать-двадцать может.

- Значит, столько и есть, - отмахнулся он. – Мне без бумажек даже заебись. Менты если тормознут, так сразу отпускают. Хули с бродяги возьмешь? У него из своего только башка да шмот потянкой проеденный. Но я по чести живу, Саня. Своих не наебываю, как Джем, земля ему блядине стекловатой. Как та компашка разбежалась, я какое-то время один жил. Школу эту нашел, с бомжами закорешился. Так и живем в мире. Они внизу, я наверху. И никто никому не мешает. Где-то года три назад ко мне Башка прикантовался. Пиздую я, значит, по промке. В руке пиво, в карманах консервы, что с магаза слямзил. Глядь, а в кустах возле спортзала разрушенного пацанчик лежит. В говно вообще. Лыка не вяжет. Хуй его знает, Саня. Дерябнуло что-то сердце мое. Да и холодно на улице было. Взвалил я тело на себя и на второй этаж отпер. Утром проснулся… вонища, блядь, непередаваемая. Башка мало того, что обосрался во сне, так еще и заблевал все. Себя, матрас, на котором спал, костер. А я в угли картошки положил спечься. Думал, дурака этого утром накормлю. Поначалу хотел ему пизды дать. За то, что гостеприимство мое не оценил, да передумал. Пацан сам на себя непохож был. Еще и башка разбита. Ну, перевязал его кое-как, водки дал опохмелиться и гулять пошел. С тех пор Башка со мной. А как Тюбик появился, он его под защиту свою взял. Тюбик же дрищ. Спермой перешибить можно. Зато места хлебные знает, где медь надыбать можно и сдать. Только там желающих тоже дохуя, а Башка его в обиду не дает. Тормозной он, малость, но человек хороший.

И если Чарли, Нина и Башка в целом спокойно рассказали о своем прошлом, то остальным потребовалось время и подходящее настроение. Я их не винила. Для них я пока была новенькой, а новеньким не принято открываться. Такое только с близкими прокатывает. Что в детдоме, что здесь, это правило работало без исключений. Правда с Тюбиком мне помог случай. Его развела на разговор Сися, когда мы сидели летним вечером у костерка во дворе разрушенной школы и пекли картошку. Поп тогда где-то раздобыл три баклахи с пивом, теплым и кислым, но нам и это было в радость.

- Слышь, Тюбик, а ты цыган все еще бздишь? – ехидно усмехнувшись, спросила Сися. Тюбик, делавший в это время глоток из бутылки, поперхнулся, закашлялся и заляпал пеной свою и без того грязную майку.

- Нахуй сходи, - коротко ответил он, когда отдышался. Затем, взяв печеную картошку, принялся перекидывать ее из руки в руки, чтобы побыстрее остыла. Но Сися решила так просто не сдаваться.

- А чо так? – поддела она. – У нас вон Сопля твоей охуительной истории еще не слышала.

- Да, не надо… - попыталась сгладить ситуацию я, однако Сися так на меня посмотрела, что желание открывать рот моментально пропало.

- Давай, расскажи каличной, чего тебя от цыган до сих пор корежит.

- Тебя бы, блядь, тоже корежило, если бы тебя ебали в жопу ночами, а потом пиздили за то, что ты от боли кричишь, - огрызнулся Тюбик и тут же покраснел от смущения, когда увидел мои округлившиеся глаза.

- Сись, в натуре, не борзей, - пьяно протянул Чарли, но его никто не слушал. – Чо ты до пацана доебалась?

- А хули нет? – парировала та. Тюбик, посмотрев на меня, поджал губы и вздохнул, как настоящий старичок. Тяжело и грустно.

- Да нечего тут рассказывать, - пробубнил он, вгрызаясь зубами в желтую мякоть пышущей паром печеной картошки. – Родаки мои плотно на хмуром сидели. Так плотно, что в две скрюченные коричневые тени превратились. Мне тогда лет семь было, когда они меня цыганам продали.

- Продали? – ахнула я. Тюбик снова грустно вздохнул.

- Ну, как продали. На дозу поменяли. Ломало их люто. Дом пустой, хуй что взамен отдашь. Ну и пришла им в голову охуенная идея. Батя меня за руку взял и мы на окраину Блевотни пошли. Где цыганы ебаные обитают. Сговорился батя быстро. Меня какой-то вонючий мужик осмотрел, пощупал, а потом рукой махнул. Мол, согласен. Бате долг простили, еще дряни на дорожку дали, а меня пинком и в подвал. Эт своих детей они любили, а мы так… игрушки, блядь.

- Мы? – осторожно переспросила я. – То есть, ты не один в подвале сидел?

- Не-а. Там еще девчонка была, - чуть подумав, ответил Тюбик. – Она на хозяев работала какое-то время, а потом ей платить перестали и в подвал кинули, как меня. Старшой сынок хозяев любил в подвал спуститься. Девчонку ту поебывал, а потом пиздил, как сидорову козу. Проебался он, правда. Как-то раз, уходя, веревку оставил, которой ее к стене привязывал. Ну, девчонка по итогу и того.

- О, ща моя любимая часть, - широко улыбнулась Сися. Тюбик искоса на нее посмотрел, но рассказ все же продолжил. Говно, которое в нем копилось, полилось наружу легко и свободно. Словно трубу канализационную прорвало. Но удивляло меня другое. От вони этого говна воротило, пожалуй, только меня. Остальные просто слушали Тюбика и в их глазах не было ничего, кроме равнодушия.

- Меня поначалу не особо трогали. Так, пиздили потехи ради, да работать заставляли. То дрова порубить, то на огороде что-то поделать, говно за ними убирать, а потом опять в подвал. Они, суки, по-хитрому сделали. Подвал тот в огороде находился. Хотя, как подвал. Погреб скорее. Ори, не ори, один хуй никто не услышит. Окраина же, а соседями такие же ублюдки, как хозяева мои. Два года быстро пролетели. Упахивался я так, что только глаза закрывал, как сразу вырубался. А потом сынок хозяйский повзрослел. И тоже на хмурого подсел, как родаки мои. А с этого башню так рвет, что только держись. Короче, любил он ко мне захаживать. Зайдет, по роже мне съездит, штаны снимет и давай… - Тюбик шумно сглотнул и с ненавистью посмотрел на Сисю, которая лениво ковырялась в зубах. – Я орал поначалу, да быстро притих, когда он мне пару зубов выбил. Сынок этот и так-то человеком не был, а дрянь, которой он закидывался, из него зверье ебаное делала. На эту дрянь он и меня подсадил. Чтобы особо не рыпался, когда он забавляться начинал. Зайдет иногда, сука, и смотрит, как меня корежит… Я долго терпел.

- Терпила, блядь, - хохотнула Сися. На нее укоризненно посмотрел Поп, но девчонку это ничуть не смутило. Тюбик же словно растворился в своем рассказе. Голос его становился все тише и тише.

- Пока в декабре однажды случай не подвернулся. Тогда я сбежал. И подарочек после себя оставил, - неприятно усмехнувшись, сказал он.

- Пиздатый подарочек, - добавила Сися.

- Задушил я его… ублюдка хозяйского. Тот, как насытился, закемарил прямо рядом со мной, в подвале. Мысль быстрая была. А я и не противился. Пальцы разжал, когда он обмяк и обосрался. Карманы его обчистил, из подвала вылез и через огороды. Босиком, по снегу. Пневмонию тогда подхватил, чуть не сдох. Хорошо, что бичи какие-то подобрали в Окурке и к себе оттащили. Там в себя пришел, шмотьем разжился.

- Охуительная история, - усмехнулась Сися, смотря на меня. – Кто-то из детдома свалил, потому что кашка невкусная была, а кто-то вот так, как Ромочка. Ходит теперь и бздит, что родаки упыря того раба своего опознают.

- Ничего я не бздю, - отмахнулся Тюбик. – Похуй мне. И на них, и на тебя с твоими тупыми шутками.

- Да кто сказал, что это шутка…

- Сись, кончай, - повторил Чарли и в его голосе я услышала угрозу. На удивление, Сися спорить не стала. Демонстративно взяла в руки печеную картошку и стала ее чистить, порой ехидно посматривая на погрустневшего Тюбика.

- У Вики жизнь тоже не сахар была, - сказал мне Поп, когда мы шли вместе сдавать собранные Башкой и Тюбиком бутылки. Я навязалась пойти с ним, чтобы не пересекаться с Сисей, настроение у которой было донельзя отвратительное и она то и дело срывалась на всех, кому не посчастливилось оказаться рядом. – А злоба ее… Это все от прошлого. Защищается она так. Специально акцент делает на чужой боли.

- Она давно с вами? – спросила я. Мне нравилось гулять с Попом. Он разговаривал не как шпана, а как взрослый, умудренный жизнью человек. Да и ругался редко, чего нельзя было сказать об остальных.

- Года полтора где-то, - подумав, ответил он. – Тоже зимой пришла. Такая юная, а уже разбитая. Чарли ее у больнички местной нашел. Она там на ступеньках сидела. Бледная, шмотье и руки в кровище. Это она потом рассказала, что родила недавно.

- Родила? – переспросила я. Поп, улыбнувшись, кивнул.

- Ага. Она из дома с пузом сбежала, а тут схватки начались. Родила она в подвале каком-то. Пару дней с грудничком помыкалась, да в мусорный бак его и выкинула, - ответил он. Остановившись, я удивленно на него посмотрела.

- Выкинула? Ребенка?

- Ага, - ничуть не смущаясь, повторил Поп. – Поняла, что не вытянет. Ну и решила так поступить.

- Это пиздец, Витя, - только и могла промолвить я. Сразу же вспомнился мой найденыш, которого я отнесла тридцать первого декабря в поликлинику и там оставила. Кто знает, не была ли его матерью точно такая же Сися. Понявшая, что не вытянет, и вычеркнувшая ребенка из своей жизни. Поп снова понимающе кивнул.

- Все так. Да не спеши ее винить. Сися как-то раз с Чарли напилась и все ему, как на духу вывалила. И про ребенка рассказала, и про то, откуда он взялся. Оказалось, что отчим ее насиловал. Регулярно, - продолжил Поп. – Там семья какая-то неблагополучная была. Матери на дочь насрать было, а отчим… Отчим ее насиловал. Когда падчерица залетела, он перебздел сильно. Так Вику запугал, что та слова лишнего сказать боялась. Для матери легенду придумали, что залетный пацан дочку обрюхатил. Надо аборт делать. А мать в штыки. Нет, говорит, никаких абортов. Пусть рожает.

- О, Господи, - прошептала я. Поп неожиданно скривился.

- Он тут не причем, - сухо ответил он. – Ему на нас похуй, как и всегда. Теперь представь. Девчонке шестнадцать, еще ребенок, по сути, а уже пузо растет и сиськи молоком наливаются. Вика рассказывала, что отчим совсем берега попутал. Зальет за воротник и давай падчерицу лупцевать. На восьмом месяце она и дернула из дома. Пыталась себя убедить, что ребенок не виноват, да сдалась по итогу. Вот и живет с грехом. Только грех теперь не под сердцем, а в сердце. Бывает у нее такое, что ночами кричит. Плачет, матрас зубами грызет. Это грех к ней приходит, о себе напоминает. Она и рада бы забыть…

- Такое вряд ли забудешь, - тихо ответила я, когда Поп замолчал и, закурив, поплелся по дороге дальше.

- Ты не вини ее, если слишком сильно жалить начинает. Вика никому не верит, а злость ее… Это как броня, за которой она прячется. Внутри-то она хорошая девчонка, - кивнул Поп. – Поломанная только, как и все мы.

- Вить…

- А?

- Ты скривился, когда я Бога помянула.

- Заметила? – усмехнулся Поп и, передав мне пакет с бутылками, задрал рукав рубашки. Я закусила губу, увидев, что кожа на его предплечье вся в круглых рваных рубцах. Шрамах, оставшихся от сигарет. – Это я себя раньше наказывал. За плохие поступки. Украду чего? Сигарету покурю и об руку тушу. Обругаю кого со зла? Снова тушу. Много их было, поступков этих. Сигарет было еще больше. Папа с мамой мне четко в голову вбили, что, если нагрешил, должен себя наказать. А то боженька разгневается, в Рай не пустит. Набожные они у меня шибко. И меня таким хотели сделать, да только не вышло у них ничего.

- Они тебя били?

- Было дело, - прищурившись, Поп подпалил потухшую сигарету и забрал у меня пакет. – Они меня так покалечить не боялись, как кары небесной. А я шкодливым пацаном рос. То с друзьями к соседу за яблоками залезем, то на рынке тиснем чего, то сигарету одну на троих покурим, типа взрослые. Наказание за это было одинаковым. Папа ремнем меня лупцевал, а мама слезы лила, что душа моя теперь в Ад попадет. Отлупят меня, Евангелие в руки сунут и читать заставляют четыре часа кряду. По спине кровь бежит, кожа горит, от боли орать хочется, а я читаю под бдительным взглядом родителей. Не, ты не подумай, я пытался за ум взяться. Прилежным сыном был, да только поводы один хуй находились. Тебя вот Соплей кличут, мол малая и каличная. А я натуральной соплей был. Рот открыть лишний раз боялся. Друзья на речку, а я в церковь с родителями. Грехи замаливать. Друзья девчонок в подъезде тискают, а я жизнеописания читаю. Не, ты не думай, что все верующие такие. Фанатики, да. Мои родители как раз такими фанатиками были. Но я видел и других. Кто верил в Бога без нужды лупцевать своих детей за лишнюю съеденную конфету. Они умели прощать грехи легко и свободно. Мои родители предпочитали наказывать. Наказывать так, чтобы я страдал. Короче, остопиздело мне это однажды. Папа меня в ванной притопил. За то, что занавески постирал плохо. Я дождался, когда они уснут, и свалил из дома. Вот и мыкаюсь уже лет шесть по улице, а бычки об себя тушить перестал только недавно. Так что не задалось у меня с Богом, в которого верили родители. А другого я еще не нашел. Да и не стремлюсь особо.

- Значит, нормальных в нашей компашке нет? – грустно спросила я. Поп подумал и коротко кивнул.

- Получается, что так. От хорошей жизни только дурак сбежит. Да и то вернется быстро, поняв, какой бывает улица. У нас Хватайка только исключение из правил, но и в ее прошлом достаточно говна, - улыбнулся Поп. – Будет настроение, сама расскажет.

Конечно, Галя тоже однажды рассказала о своем прошлом. Как пришла на улицу, и почему обитает здесь до сих пор. И только она рассказывала о себе без боли, с хитрой улыбкой на лице.

- Журналюгой тебе надо быть, Сопля, - сказала она, когда я снова задала вопрос о ее прошлом. – Мертвого достанешь. Ладно, Нинка. Она все книжку о нас мечтает написать. Чтоб, как «Республика ШКИД», только натурально все и без сладкой морали.

- Таких книжек много, - пожала я плечами, помогая Хватайке сортировать ворованные вещи, чтобы потом отнести их на блошиный рынок.

- Потому Нинка и не чешется. Она там про каких-то драконов строчит в тетрадку, да про принцесс, что этим самым драконам пизденку подставляют. Не, я твой интерес понимаю. Тебе наверняка и про Сисю рассказали, и как Попа батя в ванной топил. Но у меня все скучно. Мои родаки самые скучные в мире. Да, лупили порой в детстве, когда я хуйню творила, но легонько, чисто для успокоения собственной души.

- А чего ж ты тогда на улице забыла? – удивилась я.

- Оказалось, что у родаков предел терпения не безграничный, - улыбнулась она. – Есть у меня особенность, Сопля. Клептоманка я. Самая бессовестная на свете ворюга.

- О, как, - присвистнула я. – Никогда бы не подумала.

- Ну, ну, - хмыкнула Галка. – Короче, тянет меня к этому, как Тюбика к клею. Только клей из него овоща когда-нибудь сделает, а мне если что и грозит, так очередные пиздюля, если попадусь. А мне по кайфу воровать. Сердце так щемить начинает, в висках гудит, а ноги ватными становятся. Поэтому наши все ценное прячут. Знают, что могу стащить. И стащу, если случай представится.

- Получается, что выгнали тебя? Ну, родители…

- Типа того. А все из-за бабки моей. Старая она была, кожа да кости остались, а в голове туман. Сралась под себя, хуйню несла. Ну, типичная старуха перед смертью, короче. Родаки меня к ней в помощь отрядили. Говны выгребать, хату мыть и всякое такое. Не, не подумай плохого. Я на совесть работала. Да, спиздила пару бабкиных колец золотых из шкатулки. Считай, что заработала. А потом под шкафом, когда пыль вытирала, чемоданчик нашла. А в чемоданчике бабкины похоронные. Откладывала она их, короче, когда при памяти была. А потом походу забыла. А я чо, дура? Мимо клада такого проходить? Деньги, в общем, себе забрала, и с компашкой своей все просадила. Все бы ничего, да бабка аккурат перед смертью вдруг в сознание вернулась. Мамке моей и говорит, мол глянь под шкафом, там похоронные мои лежат. Вы уж похороните по-человечески и все такое. А денег нет… Короче, родаки мне не поверили, когда я в отказ пошла. Да и как тут поверить, когда шмотки новые у дочи появились и налик в карманах завелся. Еще и кольца бабкины в нычке моей нашли. Батя меня тогда нехило так отпиздил. Аж два пальца себе сломал. Пиздил и причитал, как я посмела маму его несчастную ограбить. Я возьми и ляпни, что мне похуй и на маму его, и на деньги. Родаки от такого заявления охуели, батя меня здоровой рукой за шкирку взял и за дверь выставил. Думал, я скулить буду, как псина, прощения просить, в дверь скрестись… А я ушла.

- И чего? Тебя так и не простили?

- Хуй их знает, Сопля, - подумав, ответила Галка. – Я родаков с того момента и не видела. Может, искали они меня. Может, нет. Мне похуй так-то. Свалила из той жизни, новую нашла и живу по кайфу. Никто нотации не читает, не осуждает. Разве что пизды могут дать, если что-то у своих стащу. Да и клептомания компашке нашей только на пользу. Вон, разберем ща барахло, на рынке толкнем и бабок заимеем…

Рассмеявшись, Хватайка вернулась к сортировке вещей. Я тоже не стала ничего говорить. Понимала, что не мне ее судить. Свой выбор она сделала, променяв сытую жизнь и нормальную семью на улицу. У каждого из компашки Чарли были свои причины. И Поп был прав, когда сказал, что Галя – это исключение из правил. Она была единственным человеком, кто сам сломал себе жизнь.

В субботу, душным июльским утром мы с Нинкой, собрав вещи, двинули на окурковский блошиный рынок. Он был куда меньше, чем рынок на Речке, но туда мы решили не соваться, так как половину вещей, которые мы тащили на продажу, Хватайка украла именно с Блохи на Речке. Если хозяева срисуют, отмазаться не получится. План был простой. Найти приличное место, разложиться и ждать покупателей до обеда, попутно надеясь, что большую часть удастся продать.

Помимо бижутерии, набора фарфоровых стопочек в виде рыбок и пятка платьев, отданных в общак Галей, мы тащили книги, с которыми решила расстаться Нинка, трансформаторы, найденные Попом, и разную мелочевку от Чарли и Башки. Они не стеснялись гоповать пиздюков, поэтому в наших сумках лежали и бейсболки, и браслеты из нержавейки с логотипами Prodigy и Scooter, и даже толстовка Onyx, слегка испачканная кровью бывшего хозяина. Башка, обычно, не мелочился, если его жертвы начинали быковать. Чарли предпочитал разводить грамотно и спокойно, с помощью слов. Поэтому его вещи были чистыми, если можно так выразиться. И в этот раз вещей было так много, что с нас семь потов сошло, пока мы добрались до рынка.

На рынке, несмотря на утро, вовсю кипела жизнь. Раскладывали свой нехитрый товар местные алкаши и бабки, лениво переругивались с ними завсегдатаи, чьи места они заняли. В воздухе пахло летом, пылью и сигаретами.

- Разложи пока все, - скомандовала Нинка и, взяв валяющуюся у труб пустую пластиковую бутылку, придирчиво ее осмотрела. – А я за водой сгоняю.

- Хорошо, - кивнула я, подтягивая к себе потрепанную челночную сумку с нашим барахлом. Теперь дело за малым. Расстелить на траве покрывало и разложить вещи.

Когда Нинка вернулась, я уже успела кое-что продать. Толстовку с логотипом Оникса и пару цепочек. Недовольное лицо рыжей тут же расплылось в улыбке. Чуть подумав, она взяла у меня пару купюр и отправилась за мороженым. Я давно уже привыкла, что Нинка любит слоняться по рынку, переложив продажу на мои плечи. Но мне это было даже в радость. Ходить куда тяжелее, чем сидеть на жопе ровно и нахваливать свой товар. К тому же мой жалкий вид буквально притягивал к нашему месту покупателей и Нинка, справедливо рассудив, предпочитала мне не мешать. Лишь изредка стояла в сторонке и следила, как идет продажа.

В полдень, когда жара стала совсем уж невыносимой, Нинка сгоняла в киоск, откуда вернулась с бутылкой холодного лимонада и пакетом с беляшами, жирными и обжигающе вкусными. Она подменила меня, чтобы я смогла наскоро перекусить, а затем, закурив, задумчиво осмотрела покрывало с остатками, которые продать не удалось.

- Ну, неплохо, - пробормотала Нинка. – Трансформаторы, ожидаемо, нахуй никому не упали. Книжки тоже. Классики и в библиотеках жопой жуй.

- Завтра может купят, - пробормотала я, дожевывая беляш.

- Может быть, - кивнула рыжая и махнула рукой. – Ладно, хуй с ним. Ты поела?

- Ага.

- Тогда собирайся. Рынок вон полупустой уже. Сумки на промке спрячем, чтобы завтра снова не тащить.

Оставшиеся вещи мы прятали на заброшенной стройке рядом с рынком. Там было достаточно укромных местечек и, несмотря на обилие алкашей, бомжей и наркоманов, Нинка не боялась оставлять там наш товар.

- Картонкой прикрой, - скомандовала она, когда я, пыхтя и сопя, запихнула сумку с вещами под развалившуюся бытовку.

- И так не видно, - скупо ответила я, но рыжая умела настоять на своем.

- Если завтра вещи сопрут, Чарли с Попом с нас три шкуры спустят, отвечаю, - парировала она. – Закрой картонкой и травы накидай… Во, заебись.

- И правда, - согласилась я, рассматривая результат своих трудов. Найти эту нычку, не зная о ней, теперь представлялось маловероятным. – Все? К нашим возвращаемся?

- Не, мне надо по делам, - поморщилась Нинка. Я понимающе кивнула. Каждую субботу рыжая ездила в Грязь и справлялась у соседей о здоровье своей тетки. Возвращалась она, обычно, дико злющей и тогда на глаза ей было лучше не попадаться. – Дай мне сотку.

- На, - протянула я ей смятую купюру.

- Себе тоже сотню возьми, - улыбнулась Нинка. – Остальное Чарли отдай. Он поделит.

- Да, хорошо.

- Ну, все, малая. Вали давай. Найдемся.

- Найдемся.

Сунув пустую сумку под руку, я заковыляла к выходу с промки, а Нинка пошла в другую сторону. На миг я завистливо посмотрела ей вслед, в который раз удивляясь плавной походке, а потом, мотнув головой, побрела дальше.

Солнце палило нещадно, словно решило выжечь не только землю, но и людей, которые по ней ходят. Жаром полыхало все: и бетон, и потрескавшийся асфальт, и бурые сорняки, росшие на обочине дороги, по которой я шла. От беляшей и лимонада рот слипся, слюна была тягучей и тяжелой, но я продолжала брести вперед, погруженная в собственные мысли.

От них меня отвлек резкий звук сирены и визг шин за недостроенной пятиэтажкой. В зарослях за домом мелькнул милицейский бобик, а потом из окна первого этажа дома выпрыгнули двое человек. Перепугавшись, я бросилась в сторону и, присев на корточки рядом с вонючей бочкой, вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что там, собственно, происходит.

- Линяем туда! – резко крикнул худощавый паренек в красно-белом спортивном костюме. Он держал в руках небольшую картонную коробку.

- Повяжут, Тоха, - ответил ему второй, высокий, со скошенным лбом и налитыми кровью глазами. – Разбегаться надо.

- Давай, - согласился худой. Снова послышался резкий рев сирены и чьи-то крики. – Сука, окружают. Вали, Компот. Я через Лесную уйду, там во дворах затихарюсь.

Высокий спорить не стал. Только коротко кивнул и с треском вломился в колючие, сухие кусты, пытаясь создать, как можно больше шума. Серый бобик, весело сверкая проблесковыми маячками, тут же устремился за ним. Худой, улыбнувшись, бросился в другую сторону и спрятался за бочку, где уже сидела я.

- Тьфу, блядь! – негромко выругался он. – Ты кто?

- Никто. Гуляю тут, - побледнев, ответила я. Лицо паренька казалось знакомым, как и его голос. Он на миг тоже нахмурился, словно узнал меня.

- Ты у церкви была, когда Лопату хоронили, - кивнул он. Теперь и я его узнала. Блоха. Так его звали. Мотнув головой, паренек выглянул из-за бочки и снова выругался, увидев двух патрульных с собакой, которые медленно приближались к нам. – Сука, сука, сука… Короче, на.

- Что? – вздрогнула я, когда он сунул за бочку коробку и наскоро закидал ее мусором.

- Сныкай. Если менты мимо пройдут, завтра к церкви Успенской ее принеси, - зашептал Блоха, сдавив мою руку. Он снова выглянул из-за бочки и довольно улыбнулся. – Короче, малая. Либо я за коробкой приду, либо пацаны мои. Они сами подойдут и скажут, что от Блохи. Поняла?

- Да.

- Не бзди. Если не просрешь, отблагодарим по совести, - добавил он и, вздохнув, резко сорвался с места. Из кустов послышался лай, потом громкая ругань ментов, но Блоха, лихо перепрыгнув через заросшую бурьяном кучу кирпичей, скрылся за недостроенной пятиэтажкой.

- Стоять! Милиция! – грозно окрикнул меня усатый, потный милиционер, когда я высунулась из-за бочки.

- Ой, дяденька, - прошептала я, когда ко мне подскочила здоровенная овчарка и оскалила клыки.

- Бомжиха это, Лавриненко, - отдуваясь, протянул второй милиционер. – Слышь, малая. Видела, куда два пацана побежали?

- Один туда, – указала я рукой в противоположную сторону от той, куда убежал Блоха.

- А второй?

- Не знаю.

- Так, я в пятиэтажку, а ты в обход с собакой, - скомандовал усатый. Его напарник кивнул и, натянув поводок, оттащил от меня скалящуюся овчарку. Через мгновение об их присутствии напоминал только терпкий запах пота.

Я дождалась, когда они уйдут, старательно отсчитала десять минут и только после этого вытащила спрятанную Блохой коробку. Несмотря на малый размер, она была довольно увесистой, однако меня заинтересовало другое. Отклеившийся скотч, висевший лохмотьями на боку коробки. Любопытство оказалось сильнее и я, осторожно приоткрыв коробку, заглянула внутрь. И тут же пожалела, что сделала это.

- Ох, и вляпалась ты, Саня, - прошептала я, разглядывая толстые пачки пятисотенных купюр и пакет из плотного целлофана, набитый какой-то сухой смесью. Затем, мотнув головой, закрыла коробку, сунула ее в пустую сумку и, воровато оглядываясь, поплелась к выходу с промки.

Понятное дело, что о коробке я никому из компашки Чарли рассказывать не стала. Да и саму коробку спрятала под старой трансформаторной будкой, после чего закидала сухой травой и листьями. Мою нервозность и бледный вид все списали на жару, поэтому вопросов лишних никто не задавал. А я гоняла в голове мысли о том, что теперь делать с коробкой.

Конечно, был соблазн вытащить одну пачку пятихаток. Чарли или Хватайка точно бы так и поступили. Но я прекрасно понимала, что хозяева этих денег пропаже точно рады не будут. Что им бездомная калека. Прибьют втихаря и дело с концом. Поэтому, подумав, я решила отмазаться от завтрашнего похода на рынок с Нинкой. Сиси у Успенской церкви тоже не будет, так что я смогу без проблем отправиться туда и отдать коробку. Может и соблазн тогда исчезнет.

Утром, объяснившись с недовольной Нинкой, я сказала, что сегодня лучше пойду клянчить милостыню у церкви. Воскресенье всегда был хлебным днем, а тут меня еще и Сися поддержала. Она маялась животом после тухлой консервы, которую надыбал где-то Башка, и стоило Нинке разворчаться, тут же ее осадила.

- Сопля дело говорит, - проворчала она, лежа на матрасе. – Конкурентов там будет мало, жара же, хули там. А прихожан много. Ну и полезно тебе будет рожей на рынке посветить, а то привыкла шароебиться за книжками, пока Сопля все продает.

- Нахуй поди, - процедила Нинка и замолчала, когда кашлянул Чарли.

- Нам ща лишняя копейка лишней не будет, - улыбнувшись, сострил он и, повернувшись ко мне, добавил. – Саня в церковь пойдет, а ты на рынок. Вон, Тюбика с собой возьми, чтобы скучно не было.

- Угу. Чтобы он мне всех покупателей своим еблищем бурым распугал? – огрызнулась Нинка. Тюбика на днях какие-то залетные пацаны избили хорошенько и выглядел он, как последний синяк. – Сама схожу, не сломаюсь.

- Вот и порешали, - зевнул Чарли. – Мы с Попом и Башкой на Речку поедем. Есть маза металл хапнуть бесхозный…

Я дождалась, когда ребята разойдутся, затем взяла у Сиси платок и отправилась к Успенской церкви. Коробка Блохи лежала у меня в сумке и ее тяжесть добавляла тревоги. Мне постоянно мерещились то ментовские бобики с сиреной, то мутные прохожие, слишком уж заинтересованно смотревшие мне вслед. В какой-то момент даже стало казаться, что за мной и впрямь кто-то наблюдает. Пока я шла к церкви, то буквально спиной чувствовала чей-то взгляд, а когда меня тормознули два милиционера недалеко от церкви, это ощущение лишь усилилось.

- Куда идешь? – лениво спросил меня тощий, нескладный юнец, на котором форма висела мешком, придавая ему не устрашающий, а глуповатый вид.

- Ты бомжей потрясти решил? – недовольно протянул его напарник. Более крепкий, с тяжелым подбородком и запавшими глазами.

- А чоб нет? – усмехнулся тощий и повторил вопрос. – Идешь куда, малая?

- В церковь, - махнула я рукой в сторону храма на пригорке. – Служба скоро, вот поспеть пытаюсь.

- А в сумке что? – не унимался он. Я на миг похолодела, но смогла справиться с волнением, пусть это и далось мне нелегко.

- Вещи там, - максимально безразлично ответила я. – Бабе Лене несу, она их в храме нищим раздает. Носки там, юбки, платья…

- Чо ты доебался, Смирнов? – вздохнул второй. – Видно ж по ней, что каличная. Вон, с ногами хуйня какая-то. Таких у церквей всегда полно. Или тебе в трусах грязных порыться захотелось?

- А за стрельбу на районе слыхала чего? – прищурился первый.

- Нет, дяденька, - ответила я. Сердце предательски дрогнуло. – А что случилось?

- Да торгаши тут местные не поделили что-то, - отмахнулся он. – Ладно, иди.

- Храни вас Бог, дяденька, - кивнула я и с трудом сдержала улыбку, увидев, как милиционер скривился.

- Ага, ага, - пробормотал тот, закуривая сигарету. – Чеши давай.

Я честно просидела у ступенек церкви почти до вечера. Сумка с коробкой так и лежала у моих ног, а карман приятно разбух от подачек прихожан. По большему счету он не хрустел, а звенел, но я радовалась, что приду к остальным не с пустыми руками. Хотя бы лишних вопросов не будет. Еще и баба Лена меня чаем с медом напоила и накормила до кучи сытным гороховым супом. Так и клевала я носом до вечера, пока не услышала знакомый голос.

- Коробка у тебя?

Подняв голову, я увидела Блоху. Тот улыбнулся и, бегло осмотревшись, достал из кармана пачку сигарет. Я молча кивнула и похлопала рукой по сумке. Блоха снова улыбнулся, на этот раз понимающе.

- За храмом часовенка есть. Двигай туда.

Я снова кивнула, дождалась, когда он завернет за угол и только после этого поднялась со ступенек и пошла за ним следом, прижимая к себе сумку.

- Сберегла, значит. Молодец, - сказал он, когда я протянула ему коробку. – А внутрь заглядывала?

- Да, - честно ответила я. – Там скотч отклеился.

- Честная… это хорошо, - задумчиво протянул Блоха. Заглянув в коробку, он снова улыбнулся. – Ладно, садись, потрещим немного.

- Насиделась уже, спасибо, - буркнула я, неловко переминаясь с ноги на ногу.

- Ты, значит, тут на постоянку трешься? Ну, в церкви, - спросил он.

- Нет, я с друзьями на промке живу. А сюда… Ну, милостыню хожу просить. У меня же с ногами плохо, а люди ведутся на это.

- Ага, ага, - понимающе кивнул Блоха. И тут же хлопнул себя по лбу. – Блин. Представиться забыл. Антоха. Близкие Блохой кличут.

- Саша. Близкие Соплей зовут, - ответила я и улыбнулась, когда Блоха рассмеялся. Чисто и задорно.

- Сопля? Интересная погремуха, малая. Ну, не мы ж обычно погремухи себе выбираем, так?

- Так, - согласилась я. Блоха мне нравился. Смеялся он весело, и на меня смотрел без презрения, как остальные. С теплотой, которую я давно уже не встречала.

- Ладно, Саня, - кашлянул он и вытащил из кармана тысячу рублей. – Держи, заработала.

- Ого! Спасибо, - кивнула я. Блоха почесал нос и с хитрецой на меня посмотрел.

- Еще заработать хочешь?

- Смотря, что делать надо.

- Пакет в коробке видела?

- Ага.

- На Речку его отвезти надо. Я не могу. Менты мою рожу на раз срисуют и тормознут.

- А на калеку никто внимания не обратит, - поняла я. – Удобно.

- Короче, темнить не буду, Сань. Пакет этот человечек один важный ждет. Ждет сегодня. Если выручишь, буду должен. Тебе лично, - серьезно произнес он. Затем, закурив сигарету, выпустил в небо аккуратное сизое колечко.

- Куда надо отвезти пакет? – сдалась я. Блоха тонко улыбнулся и, прикусив зубами фильтр сигареты, выудил из кармана сложенный вдвое листок бумаги.

- Тут адрес. На входе тебя тормознут. Скажешь, что к Моне от Блохи. Моню сразу узнаешь, у него руки левой нет. Вот ему пакет и отдашь. Вопросы игнорируй.

- Я и так ничего не знаю, - вздохнула я.

- И то верно, - согласился Блоха. – Как пакет отдашь, вали спокойно. Я тебя сам найду.

- Как? Ты же не знаешь, где я живу, - рассмеялась я. Глаза Блохи загадочно блеснули.

- Найду, малая. Не бзди. Ты главное посылку доставь.

В его словах не было угрозы, но я поняла, что он и правда меня найдет, если захочет. Поэтому я кивнула и переложила пакет из коробки в свою сумку, а поверх накидала вещи, которые мне отдала баба Лена.

По адресу, куда я приехала, находилось старое одноэтажное здание, расположенное в глубине двора за районной поликлиникой. Во дворе было грязно, воняло клеем и машинным маслом, а в зассанном углу на куче раскисших коробок спал красномордый бомж. Я осторожно обогнула его и подошла к металлической двери, выкрашенной коричневой краской. Над облупленным звонком висела табличка: «Кооператив «Талон», а возле входа мрачными горгульями замерли два бритоголовых мужика в одинаковых черных куртках.

- Чо надо? – коротко рыкнул один из них, смерив меня настороженным взглядом.

- Я к Моне. От Блохи, - чуть помявшись, ответила я. К моему удивлению, мужик просто кивнул и потянул на себя дверь, открывая ее.

- Прямо по коридору до упора, - буркнул он. Пригнув голову, я прошмыгнула внутрь темного коридора и осторожно пошла вперед по скрипучим полам, которые не менялись еще с пятидесятых годов.

Коридор привел меня к кабинету, в котором сидели трое. В кабинете было так сильно накурено, что я невольно раскашлялась, вызвав смех у сидящих там мужчин. Один из них, толстый и потный, скользнул по мне сальными глазами. Он был одет в приличный черный костюм, но левый рукав висел свободно. Должно быть тот самый Моня.

- Блоха просил передать, - тихо сказала я, вытаскивая из сумки пакет. Толстый широко улыбнулся, ощерив желтые редкие зубки и, взяв пакет, без интереса его осмотрел.

- Ты гляди, выкрутился, - рассмеялся Моня. Но обращался он не ко мне, а к своему товарищу – мускулистому мужику, чью бритую голову наискось пересекал широкий, уродливый шрам. Пакет Моня бросил на стол и, усевшись на стул, внимательно на меня посмотрел. – Чо, не повязали Блоху, малая?

- Не знаю, дяденька… - мужики прыснули со смеху, а тот, что со шрамом, чуть со стула не свалился.

- Дяденьки, блядь, - просипел он. – Тебе сколько лет, шелупонь?

- Семнадцать.

- Семнадцать, - усмехнулся Моня. – Блоха с мокрощелками тереться начал? Ладно, малая. Скажи ему, что посылку получил, предъяв не имею.

- Хорошо, - кивнула я и, развернувшись, попыталась уйти. Но третий мужик, с длинным, вытянутым лицом, неожиданно перегородил мне дорогу.

- Погодь, - хрипло сказал он. – Тебя кто-то отпустил?

- Нет, - побледнела я. – Мне сказали передать, я передала.

- Ты кто по жизни, малая? Чем дышишь? – спросил Моня. Его явно забавляла эта беседа. – Не бздишь, что мы тебя ща по кругу пустим? Так-то Блоха нам много чего торчит.

- Боюсь, дяденька, - честно ответила я. Желудок свело от боли и до одури захотелось в туалет. – Да как мне еще на еду себе заработать? Улица слабых не любит.

- И то верно, - кивнул Моня. – Ладно, иди. Блохе привет. Решит на Речке показаться, пусть в гости сначала зайдет.

- Я передам, - кивнула я и под ехидные смешки поспешила покинуть кабинет.

Блоха сам меня нашел, как и обещал, через пару дней после того, как я отдала посылку. Мы с Чарли возвращались в школу после сдачи бутылок и весело болтали всю дорогу, пока путь нам не перегородила знакомая мне фигура в красно-белом спортивном костюме. Чарли было напрягся, но, увидев, что я стою спокойно, немного расслабился.

- Привет, Саня, - усмехнулся Блоха, смотря на меня сверху вниз. Он перевел взгляд на Чарли и внимательно того осмотрел. – Кент твой?

- Ага. Друг, - ответил за меня Чарли. – А ты…

- Тоже друг, скажем так, - перебил его Блоха. Он снова повернулся ко мне и добавил. – Пойдем, потрещим немного.

- Иди, я догоню, - тихо сказала я. Чарли чуть подумал, затем мотнул головой и, закурив, вразвалочку отправился к школе. Но я видела, что он остановился в тени у кустов сирени и внимательно за нами наблюдает. Вздохнув, я посмотрела на Блоху и спросила. – Как ты меня нашел?

- Сама сказала, что в школе живешь. А заброшка такая на районе одна, - ответил Блоха. Чиркнув зажигалкой, он тоже закурил. – Как разговор с Моней прошел?

- Странно, - честно ответила я. – И страшно.

- Да, мужик он малость неприятный… Чо сказал?

- Сказал, что предъяв не имеет. И сказал, чтобы ты в гости зашел, если на Речке окажешься.

- Хм, - промычал Блоха, но по его глазам было понятно, что он приятно удивлен этим ответом. – Широкой души человек.

- Он сказал, что ты много чего ему торчишь, - вспомнила я. Блоха криво улыбнулся и понимающе кивнул.

- Так и есть, малая. Моня – человек серьезный. Работать с ним осторожно надо, а я по глупости в пару муток влетел, вот и расплачиваюсь теперь. По пути проблем не было?

- Нет. Менты на таких, как я, редко смотрят.

- Это хорошо, - улыбнулся Блоха. Затем вытащил из кармана пятихатку и протянул мне. – Держи, Саня. За службу и за дружбу.

- Спасибо, - опасливо озираясь, я убрала деньги в карман. Но Блоха уходить не спешил. Словно раздумывал над чем-то.

- Есть к тебе еще одна просьба, - тихо сказал он и, повертев головой, вытащил из кармана маленький черный шарик из целлофана. – Эту посылку надо завтра по одному адресу доставить. Сделаешь?

- Заплатишь? – нахмурившись, спросила я. Блоха тонко улыбнулся.

- Заплачу, не бзди. Тут ты башкой рискуешь, честно скажу. Если менты вдруг примут, сбрасывай сразу и в отрицалово.

- Менты на меня не смотрят. Что им мышь неприметная…

- Поэтому я к тебе и обратился, - доверительно произнес Блоха. – Короче, это нужно человечку передать. Хорошие люди попросили, а я пока рожу светить не могу и замены нет. Если только ты не выручишь.

- Складно стелешь. Проверить хочешь? - улыбнулась я. Многое прояснилось, а дурой я никогда не была. Блоха наверняка оценил, что доставка посылки Моне прошла без осложнений, да и менты меня не дергали, поэтому решил доверить посылку поважнее.

- Типа того, - кивнул Блоха. – Знаю, на улице жизнь не сахар совсем. А так… если без проблем все пройдет, не засыпешься… деньги всегда будут. И моя дружба. Хорошая ты девчонка, Саня. В нужде мне помогла. А я такое никогда не забываю.

- Ладно, - сдалась я. – Куда отнести надо?

- Улицу Матросова знаешь? – спросил он.

- Да. Там СИЗО вроде, - ответила я.

- Напротив СИЗО дом, там кафешка на первом этаже. Чурки держат. Зайдешь в кафешку и скажешь, что пришла к Равилю. Высокий мужик, нос у него расплющенный, на пальцах перстни наколоты. Отдашь ему это, - Блоха подкинул шарик на ладони.

- И все?

- И все. Запомни одно. Если менты вдруг тормознут, и ты поймешь, что шмонать собираются, сбрасывай все и отрицай. А если меня упомянешь, то не обессудь, Саня, - улыбнулся он. – Руки я тебе после этого не подам. Если вписываешься, то надейся только на себя.

- Хорошо, - чуть подумав, ответила я, забирая у Блохи шарик и пряча его в карман. – Сделаю.

Конечно, Чарли было интересно, с кем я говорила и о чем. Мне удалось отбрехаться липовой историей, что Блоха – мой знакомый по детдому, который попросил помочь. По глазам было видно, что Чарли не особо-то и поверил, но отданные ему на общак пятьсот рублей быстро изменили его настроение.

На радостях в магазин была отправлена Сися с Тюбиком, а по их возвращению компашка Чарли устроила пир. Тут-то мне и стали понятны слова ребят, советовавших откладывать часть заработанных денег себе. Чарли любил жить на широкую ногу. Есть деньги? Значит, он спустит их все в один присест. И похуй, что завтра нечего будет жрать, а у ботинка отклеилась подошва. Нет денег? Тоже похуй. Чарли жил одним днем, но я не сильно расстроилась, что он просадил мои деньги на жратву и бухло. Хотелось хоть чем-то отблагодарить ребят за то, что приняли в свою компанию и делились со мной самым ценным.

- Хорошая ты баба, Саня, - пьяно прогудел мне на ухо Чарли. Он в одно рыло высадил бутылку водки, закусывая шпротами в масле, и сейчас развалился на матрасе рядом со мной. – И кент у тебя хороший, при бабках.

- Ну, мне их еще отработать надо, - улыбнулась я и тут же прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего. К счастью, Чарли был сильно пьян и этого не заметил.

- Сись, ты один пузырь на утро оставь, - вставил Поп, косясь на Чарли. – Он завтра башкой мается будет.

- Угу. И нас заебет, - согласилась Сися, вытаскивая из пакета бутылку водки и пряча ее в своих вещах. На мой непонимающий взгляд она ехидно рассмеялась и нехотя пояснила. – Хуже пьяного Чарли только Чарли с бодуна, Сопля.

- А сдача у вас осталась? – спросил Поп и недовольно прищурился, увидев, как покраснела Сися. – Сопле верни!

- Да там копейки, - попытался вяло объясниться Тюбик, но Поп был непреклонен.

- Давно у нас борзеть нормой стало? Она эти деньги заработала, а вы себе в карман закрысили.

- Пускай, - перебила я. – Если осталось, то пусть в общак положат или себе заберут. Я нечасто что-то вкладываю, а так хоть какая-то польза.

- Не надо сажать этих опездолов себе на шею, - важно ответил Поп. Его язык тоже заплетался, но выпил он, как мне показалось, совсем немного. – А сдачу верните. Сама пусть решит, чо с ними делать.

Я коротко мотнула головой, дав понять Сисе, что ничего мне возвращать не надо. Та в ответ улыбнулась и кивнула, после чего выкатила из костра печеную картошку и принялась на нее усиленно дуть. Остальные, осоловев от съеденного и выпитого, разбрелись по своим углам, а я, вытащив на мгновение из кармана черный шарик, задумчиво на него посмотрела. Пусть мне было до одури интересно, что в этом пакете, открывать его я не собиралась. Понимала, что лучше этого не знать.

Утром пошел дождь, немного разбавив жару живительной прохладой. Лежа кверху жопой на своем матрасе затейливо пердел Чарли, перебравший вчера с водкой и шпротами. Тощий Тюбик шуршал пакетом, наполняя воздух тяжелой вонью клея. На него лениво ругалась Нинка. Закутавшись в старое колючее одеяло, она читала книжку, не особо маясь с похмелья. Поп, пользуясь моментом, мыл голову прямо под струей дождевой воды, которая с шумом выливалась из обрезка какой-то ржавой трубы. Каждый из них просыпался и готовился к новому дню. Булькал в котелке кипяток, над которым суетилась Сися, заваривая чай на всех. Башка рылся в пакетах, ища остатки того, что не успел сожрать Чарли. Найдя там печенье, он весело им захрустел и отправился помогать Сисе с чаем. А я, сложив в сумку свои нехитрые пожитки, отправилась на выход. Матросова одиннадцать находилась на другом конце города, и лучше поскорее разобраться с посылкой Блохи. Маленький, черный целлофановый шарик свинцовой тяжестью оттягивал мой карман.

Погода словно угадывала мое настроение. Дождь превратился в хороший такой ливень, промочивший меня до нитки. В ботинках хлюпало, прохладный ветерок порой жалил настоящим холодом, но я медленно продолжала ковылять в сторону остановки. Хорошо, что деньги на проезд были.

Рядом с остановкой стояла машина скорой помощи и милицейский бобик. Подойдя ближе, я увидела, что слева от перевернутой урны лежит тело, накрытое простыней в зеленый цветочек. В воздухе пахло не дождем, а блевотиной и кровью. У тела, никого не смущаясь, толкались пассажиры, ожидая трамвай. К ним присоединилась и я, опасливо косясь на хмурых ментов, явно не радующихся свалившейся на них работы. Посылка Блохи лежала у меня в кармане, и я испуганно сжимала ее в кулаке, пока не приехал спасительный трамвай. Людским потоком меня занесло внутрь и прижало к холодному стеклу. Затем двери закрылись и трамвай, покачиваясь, как старая весельная лодка, покатил вперед.

До своей остановки я ехала почти час. К счастью, ближе к центру половина вагона опустела и я, вздохнув, уселась на нагретое чьей-то жопой кресло. Меня буравила презрительным взглядом контролерша – пожухлая старуха в огромных роговых очках на пол-лица, но я честно заплатила за билет и доебаться до меня она попросту не могла. Но ее презрение было хорошо заметно. Старая, дырявая куртка, коричневые колготки, большие грязные башмаки и вонь давно немытого тела выдавали во мне бродяжку. А контролеры бродяг не любили. К счастью, старуха не устроила концерт и просто буравила меня недовольно бледно-голубыми глазенками всю дорогу.

- Улица Матросова… хш… пш… - прохрипел динамик над моей головой. Искоса посмотрев на старуху, я закинула на плечо сумку и осторожно спустилась по ступенькам.

- Блядина кривая, - бросила в мою сторону контролерша. Не успела я хоть что-то сказать, как двери закрылись и трамвай поехал дальше.

- Долго терпела, - пробормотала я, вертя головой. Слева виднелось здание следственного изолятора. Коричневый кирпичный кусок говна, от которого так и веяло тьмой и безнадегой. Напротив него серые хрущевки, мокрые от дождя и от того еще более грустные. Где-то среди них затерялось кафе «Казан», которое и было мне нужно.

Кафешка с покосившейся вывеской «Казан» встретила меня непривычной пустотой и тишиной. В воздухе витал запах тушеного мяса и острых специй. А возле барной стойки скучала меланхоличная девушка в черных брючках и белой блузке.

- Тебе чего? – нахмурившись, спросила она и брезгливо сморщила носик, оглядев мой шикарный наряд. – Подачек не даем.

- Мне Равиль нужен, - максимально безразлично ответила я.

- Равиль? – переспросила девушка и, еще раз осмотрев меня, указала рукой на черную дверь за своей спиной. – Иди.

- Спасибо, - кивнула я.

Но стоило мне только войти внутрь, как чьи-то крепкие руки схватили меня за шкирку и вдавили в стену. Воздух со свистом вылетел из легких, а сердце испуганно забилось от испуга.

- Ты кто, блядь, такая? – грубо спросил хриплый голос. Меня резко развернули в другую сторону, и я увидела сидящего за столом мужика в бежевой рубашке. Рядом с ним стоял молоденький милиционер в форме. А вот держащий меня за грудки здоровяк ничуть не походил на Равиля, с которым мне надо было встретиться.

- Тише, Семен. Не убей девчонку, - лениво протянул мужик за столом. Он на меня даже не посмотрел, предпочитая заполнять лист бумаги мелким, неровным почерком. – Равиль тебе нужен?

- Да, - пискнула я.

- Нам гражданин Валиев тоже нужен, - хмыкнул мужик. – А его тут, как видишь, нет.

- Вытрясем сейчас все, Кирилл Михалыч, – прорычал тот, кого звали Семеном. – По какому поводу с Валиевым трешься?

- Я не знаю его, дяденьки. Правда, - прошептала я, безумными глазами смотря в пышущее ненавистью лицо Семена. – Я работу искала. Правда, Кирилл Михайлович.

- Звать тебя как? – прищурившись, спросил тот. Оторвавшись от записей, он склонил голову и внимательно меня осмотрел.

- Саша, - пискнула я.

- А меня Пичугин. Кирилл Михайлович. И какую работу ты искала у Валиева, Саша?

- Любую, дяденьки. Мне пацаны с улицы сказали, что у Равиля всегда работа есть. А кушать хочется.

- Брешет, - процедил Семен. Из его рта воняло чем-то кислым и желудок тут же скакнул к горлу. Однако мужик понял это по-своему. – Точно брешет.

- Где живешь?

- На улице, дяденьки. На Речке, - соврала я.

- Мать, отец?

- Нет никого. Одна я. Детдомовская.

- О, как, - хмыкнул Кирилл Михайлович. – Отпусти девчонку, Семен. А ты… Саша, садись давай. Сюда, ко мне поближе. Чего трясешься?

- Страшно, - тихо ответила я, косясь на Семена, замершего позади меня. – Я ж думала, как… Приду, Равиль работу даст. Пацаны наши у него то машину разгрузят, то бегают где-то.

- И ты бегать собралась? – улыбнулся Пичугин. – Что у тебя с ногами? ДЦП?

- Да.

- На кой ты Равилю тогда? Ему шустрые нужны.

- Не знаю, дяденька. Кушать хочется. А когда кушать хочется, еще каким шустрым станешь, - понемногу я успокоилась. И удивилась, что получается так складно врать. – Мне пацаны сказали, что работа тут есть. Надо просто в «Казан» прийти и Равиля спросить. А он работу даст.

- Интересно, - протянул Пичугин. Открыв картонную папку, он вытащил из нее еще один лист бумаги. – Значит, гражданина Валиева ты не знаешь?

- Нет, дяд… - осеклась я и тут же поправилась. – Кирилл Михайлович.

- Можно сказать, что повезло тебе, Саша, - снова улыбнулся Пичугин. – Видишь ли, гражданин Валиев таких, как ты, очень любит. По весне недавно нашли одну такую… Работницу. В лесу, на окраине города. С пизденкой порванной и горлом вскрытым. А потом еще одну. Задушенную. С бутылкой в жопе…

- Я… - побледнев, я шумно сглотнула. Пичугин, видимо поняв, что перегнул, довольно усмехнулся и откинулся на стуле.

- Не нужна тебе такая работа, Саша, - серьезно произнес он. – Подумай хорошенько, куда ты влезть решила. И к кому за помощью пошла.

- А выбора-то нету, - вздохнула я.

- Выбор есть всегда, - мотнул головой Пичугин и постучал шариковой ручкой по столу. – Подумай, Саша. Подумай, пока жизнь себе не поломала.

- Я подумаю, Кирилл Михайлович, - снова соврала я.

- Тогда иди. А если вдруг надумаешь чего… - он вытащил из кармана визитку и протянул мне. – Звони. Телефон найти сумеешь?

- Да.

- Вот и умница. Иди, Саша. И подумай хорошенько о том, что услышала.

Покинув кафе и очутившись на улице, я зашла за угол на деревянных ногах и, согнувшись, выблевала нехитрый завтрак прямо на асфальт. Затем, вытерев губы, принялась размеренно дышать, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.

- Слышь, малая?

- А? – испуганно вздрогнула я и, повернувшись, увидела стоящего у черной шестерки смуглого паренька. Тот воровато оглянулся и подошел ближе.

- Ты Равиля искала?

- Нет, - соврала я.

- Мне не пизди, - усмехнулся он и посмотрел в сторону кафе. – Сколько их?

- Трое.

- Менты?

- Один в форме, двое в гражданке, - ответила я.

- За мной иди, - скомандовал паренек.

- Но…

- Ебало на ноль, - грубо перебил он. – За мной иди. Поговорить с тобой хотят.

Смуглый быстро углубился в лабиринт одинаковых хрущевок. Я, как могла, старалась поспеть за ним, но из-за больных ног, отстала. Парень снова выругался и немного сбавил шаг. Хоть на этом спасибо. Но, когда он остановился возле серого тонированного опеля, сердце снова испуганно дернулось. Потому что рядом с машиной стоял мрачный татарин с перебитым носом. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что я вижу перед собой Равиля.

- В машину садись, - скупо обронил он. Кивнув, я пригнула голову и села в опель. Равиль, пихнув меня бедром, залез следом. Затем, закурив сигарету, повернулся ко мне. – Кто ко мне послал?

- Блоха, - ответила я, с трудом пытаясь унять дрожь.

- Не менжуйся, - скривился Равиль. – Если Блоха послал, бояться нечего. Чо хотел?

- Просил передать это, - я вытащила из кармана посылку и глаза татарина жадно блеснули.

- Блоха не мелочится, - вставил водитель – тощий, с длинным носом армянин. – Подгон королевский.

- Не нам подгон. Туда передать надо, - неопределенно махнул рукой Равиль. Отдав шарик водителю, он взял мой подбородок сильными пальцами и заглянул мне в глаза. – В кафе чо? Обрисуй коротко ситуацию.

- Трое там. В кабинете, - не стала я спорить. – Один в форме, двое в гражданке.

- Звать их как?

- Одного Семен, а второй… главный, видимо. Пичугин. Кирилл Михайлович.

- Сука! – выругался неожиданно водитель. – Пичугина с цепи спустили…

- Глохни, Ара, - перебил его Равиль. – Не гоношись. Пусто там. Чо спрашивал?

- Знаю ли я вас, зачем пришла и все такое.

- Чо сказала?

- Сказала, что работу ищу.

- Работа найдется, - жестко усмехнулся Равиль, оценивающе меня осмотрев. В памяти вновь всплыли слова Пичугина о других работницах, найденных в лесу на окраине города. – Потом, как-нибудь. Ща разгребемся с этим и приходи через месяцок. Послаще, чем на Блоху работать.

- Хорошо, - соврала я. Равиль кивнул и, покопавшись в карманах, вытащил сложенный надвое листок бумаги. – Это Блохе отдашь. Скажешь, что все в ажуре. Дачку по чину оформим, наколку дадим. Пусть не бздит и хозяину своему передаст. Поняла?

- Да, - кивнула я.

- Ничо ты так, малая, - широко улыбнулся Равиль и погладил мою ногу. – Воняешь малость, но мордашка смазливая. Забегай в гости. Если кто на районе у нас залупится, можешь на меня сослаться. Больше лезть не будут. Ладно, чеши давай.

Я молча выскользнула из машины, оправила задранную юбку и еле сдерживая дрожь поковыляла подальше от машины, от Равиля и от зловонного ужаса, который распространяла его мерзкая улыбка.

С Блохой я встретилась через день. Он сам нашел меня возле Успенской церкви, где мы с Сисей клянчили милостыню. Блоха дождался, пока я останусь одна и только тогда подошел. Даже улыбнулся, увидев, как я нахмурилась.

- Привет, Саня, - тихо произнес он. – Как оно?

- Ты знал, что Равиля твоего пасут? – проворчала я. Блоха снова улыбнулся и кивнул. – А чего мне не сказал, что принять могут?

- Проверить надо было.

- Меня?

- Ага, - ответил он. – Человечек наш сказал, что ты молодцом себя вела. Соврала, даже не моргнула.

- Пичугин?

- Не, малая, - тихо рассмеялся Блоха. – Пичугин нас давно пасет. Заноза в жопе. Мужик он умный, да мы умнее.

- Умно, конечно, подставлять того, кто тебе доверился.

- Не дуй губу, Саня. Тебя это не красит, - ответил Блоха. – Без проверки твоей тут не обойтись никак.

- А если я тебя нахуй пошлю? – огрызнулась я. – С проверкой твоей и дружками скользкими?

- Ага, понятно. Равиль приставал?

- Мерзкий он. Пичугин мне много о нем рассказал.

- Да, есть у него слабость к мокрощелкам, - цыкнул языком Блоха.

- Я не мокрощелка. Я правда помочь тебе пыталась.

- Ты хотела заработать, - перебил меня он. – Помнишь свой первый вопрос? Заплачу ли я? Я заплачу. Ты и согласилась. Какой с меня спрос. Я тебе по чести весь расклад дал. Сказал, что по башке прилететь может. Так чего ты мне предъявы теперь кидаешь? Не по понятиям, Саня. Но не бзди. Все понимаю. Я так-то риски тоже просчитывал. Даже если б тебя Пичугин обшмонал и посылку нашел, то хуй бы чо сделал, поверь. А вот то, что ты про меня умолчала, тут хвалю. С посыльными сложно всегда. Яиц у многих нет. А те, что есть, жидкие. Как у пидоров скользких. Чуть прижмут, они сразу все выкладывают. Редко такие, как ты попадаются. Сильные, с холодной головой.

- И чего? – спросила я, пытаясь прогнать слова Блохи из головы. Слишком уж складно он говорил. – Снова посылку дашь? Снова к ублюдкам идти, которые, если захотят, выебут?

- Нет, Саня. Я тебе работу дать хочу, - мотнул головой Блоха и подался ко мне. От него пахло сытостью, дорогим одеколоном, а от меня несло потом и грязью. Но я чувствовала, что он такой же, как я. Тоже крутится и ищет возможность выжить. Только вот на дно, в отличие от меня, падать отказывается. – Что у тебя есть? Милостыню клянчишь, бутылки сдаешь, а все ради чего? Ради куска хлеба, который не каждый день бывает? Сегодня я тебя подогрел, а завтра что? Когда пустой к своим вернешься.

- Меня свои накормят, - с вызовом ответила я.

- Вот. Накормят той же просрочкой, консервами и водкой паленой. А я тебе нормальную работу дам. Крышу тебе над головой найдем. Нормальную хату, а не проссанный матрас в заброшке. Защиту…

- Ага. Ходи, Саша, и посылки раздавай? – усмехнулась я. – А как примут, мы другую калеку найдем.

- Не бзди. Я своих кентов не бросаю, - улыбнулся Блоха. – Твои сольются сразу, если в блудняк впишешься. А мои за своих порвут.

- Даже Равиля?

- Даже Равиля. Тебя бы он не тронул, - ответил Блоха. – Отвечаю. Так, хорохорился просто, чтобы страх скрыть. Пасут-то его давно уже, вот он и вертится, как уж на сковороде. К тому же он тоже серьезным людям торчит. И на моих людей рыпаться не будет. Чо думаешь, я б тебя на плаху бы просто так отправил? Нет, Саня. Так дружбу не заводят и дела так не делаются. Хорошая ты девчонка. Честная и сильная. Поэтому и я с тобой честно говорю.

Грамотно Блоха ссал мне в уши. Говорил то, что хочет услышать любой урод. Что его любят, ценят и уважают. На самом деле я уже согласилась в душе. На все, что он предложит. Просто ради его взгляда, в котором не сквозило презрение и ненависть. Блоха единственный, кто смотрел на меня, как на равную. И это подкупало.

- Ты не бзди, - повторил он. – Пока по мелочи работать будешь. Где маляву передать, где дачку. Ничего такого, за что тебя принять могут. Обещаю. Покажешь себя хорошо, вырастешь. И в моих глазах, и в глазах Авто.

- Андриашвили? – тихонько ахнула я. Блоха понимающе улыбнулся и кивнул.

- А ты думала, на кого работать будешь? – спросил он. – Я со многими приличными людьми дела веду. И Авто в их числе. Сама секи, если до тебя на улице гопота доебется, чо делать будешь? Там и порезать могут, и в кусты затащить. Твои, думаешь, впишутся, если кипиш какой-то поднимется? Я что-то сомневаюсь, Саня. А я за тебя впишусь. Без раздумий. Потому как своя ты. А своих кидать не принято. Не, если тебе по кайфу в школе своей жить и на грязном матрасе о сладкой жизни мечтать, так живи. Хуй его знает, чо завтра будет. Может, нарик перекинувшийся тебя разрисует? Может, мороз добьет. Или можешь билет в эту сладкую жизнь взять. Да, поработать придется хорошенько. Но в накладе не останешься. Вот такой расклад, Саня. Сама решай.

- А если соглашусь, где тебя искать? – чуть подумав, спросила я. Блоха стряхнул пепел на ступени храма и, прищурившись, посмотрел на небо.

- Если впишешься, и работа потребуется… ресторан «Грузия» знаешь?

- Да.

- Запоминай, повторять не буду. К черному ходу подойдешь. Там повара обычно курят, официанты, хуе-мое… Попросишь Тарика позвать. Тариел Тамазович – это очень близкий к Авто человек. Скажешь ему, что от Блохи, а я предупрежу о тебе, - Блоха вытащил из кармана листок бумаги и протянул мне. – А если проблемы нарисуются, предъяву кто кинет, деньги нужны будут или еще что, вот мой телефон. Позвонишь, встретимся и все порешаем. Все поняла?

- Ага, - кивнула я.

- Молодца. Понятливая, - снова улыбнулся он и легонько потрепал меня за щеку, заставив смущенно покраснеть. – Выше нос, Санька. Жизнь меняется, если ты хочешь ее изменить. В грязи только терпилы и лохи жить предпочитают. Приличные люди всегда к вершине стремятся. Короче, Тарик тебе подкинет работенку. Можешь и на него ссылаться, и на меня, если проблемы будут. Авто пока не приплетай при нужде. Его расположение еще заслужить надо.

- Это я тоже поняла, - вздохнула я, убирая бумажку с номером телефона в карман. Блоха похлопал меня по плечу и, распрямив затекшую спину, вразвалочку пошел вниз по холму. А я задумчиво смотрела ему вслед. Рядом со мной до сих пор пахло его одеколоном и сигаретами. И слаще этого запаха, казалось, нет ничего на свете.

- Чо за мужик? – спросила Сися, подходя ко мне. – Знакомый?

- Не, - отмахнулась я. – Денег дал и попросил помолиться за мать его.

- Ты гляди, Сопля. Это он ща помолиться попросил. Потом придет, денег даст и скажет, что в жопу тебя оттарабанить хочет. Нинка как-то сдуру согласилась, денег не было. Так потом в больничку идти пришлось. Мужик тот и три дружка его хорошенько ей там все порвали.

- Ужас какой, - вздрогнула я. Но Сися заливисто рассмеялась.

- Молодая была, глупая. Это ща она зубы скалит и только Чарли дает. А в те времена за лишнюю копейку ноги раздвигала. Ладно, чо у нас там с финансами?

- Три сотни у меня.

- Ага. И я пятихатку срубила, - кивнула Сися. – Короче, делим так. Себе сотку бери, а я в общак две закину.

- Ладно, - согласилась я. Спорить с Сисей о дележке денег было бесполезно. Она всегда поступала так, как сама считала нужным.

- Прохладно, - передразнила она и махнула рукой. – Погнали в бытовку. Баб Лена там пирожков нажарила с яйцами. Подкрепимся, чаю глотнем и валим.

В августе с деньгами стало хуже. На блошиных рынках продавалось так мало, что мы с Нинкой почти все тащили обратно. То ли у нормальных людей тоже закончились деньги, то ли виной всему очередные страшные сказки о новых дефолтах, но финансовые ручейки перестали стекать в наши карманы. Немного выручали бутылки, за которыми вечерами выбирались в парки Чарли, Тюбик и Поп, да металл, который воровал с промок Башка. Но и этих денег порой не хватало. С подачками у церквей тоже было негусто. Сисе, конечно, подавали и подавали неплохо, но она твердо придерживалась правила и отдавала в общак только мизерную часть, которой хватало на сигареты и на нехитрую жратву. Тут-то и всплыли слова Блохи о том, а впишутся ли мои друзья, когда мне будет плохо.

- Нет, не впишутся, - грустно ответила я сама себе, укладываясь спать. Желудок тяжко ворчал от голода, но ребята, спавшие рядом, этого старались не замечать. Я с ненавистью сжала зубы, вспомнив, как от Сиси воняло колбасой, когда она пришла с «работы» и положила перед Чарли мятый полтинник. Я же, стараясь все понять и принять, заныканные кровные давно уже спустила. На друзей, которые восприняли это, как должное. Но ни один из них не стал расчехлять свои заначки, когда голод коснулся уже меня. Вздохнув, я закрыла глаза и попыталась уснуть. К черту все. Завтра пойду по наводке Блохи в ресторан «Грузия». Если повезет, то получу работу. Не повезет, опять лягу спать голодной.

Утром я незаметно ускользнула от остальных, пока мающийся с бодуна Чарли не озадачил меня какой-нибудь бестолковой работой. Типа помощи Башке в поисках металла или сборе бутылок. Но все спали крепко и моего ухода никто не заметил.

Денег на трамвай не было, ругаться с контролерами не шибко-то и хотелось, поэтому я запахнула куртку и двинула пешком из Окурка в центр, где и находился ресторан, принадлежавший широко известному Авто Андриашвили. До центра пришлось идти несколько часов и, когда я добралась до ресторана, стерла себе ноги в кровь и упрела так, что чуть ли в обморок не падала.

Сам ресторан находился в старинном особняке девятнадцатого века, давно уже взятым в собственность предприимчивыми людьми. Особняк выделялся широким внутренним двором, большими ореховыми деревьями, спасавшими от жары и дававшими живительную прохладу. Сюда раньше тоже стекались попрошайки, но как только ресторан перешел к Андриашвили, всех бродяг и каличных гнали отсюда ссаными тряпками, чтобы не мешали уважаемым людям наслаждаться вкусной едой.

Самый час пик начинался вечером, поэтому я спокойно прошла во внутренний дворик, свернула за угол, где стояли мусорные контейнеры и отыскала дверь для персонала. Затем, переборов смущение, осторожно нажала на кнопку модного электронного звонка. Открыли мне не сразу, но как только в дверном проеме показалось заспанное лицо тощего паренька, я тут же увидела в его глазах то, к чему давно уже привыкла. Презрение.

- Чо надо? – с акцентом произнес он, буравя меня черными глазами. – В мусорках ничего не нашла, людей тревожить решила?

- Нет, - твердо ответила я. – Мне нужен Тарик.

- Для кого Тарик, а для кого Тариел Тамазович, - фыркнул паренек. – Тут стой. Сейчас приду.

Однако он так и не вернулся. Дверь открылась и из нее вышел пузатый, улыбающийся грузин. Его голова была бела, как снег, да и в бороде хватало седых нитей, но глаза были живыми и веселыми. Склонив голову, он внимательно на меня посмотрел и рассмеялся, услышав тяжкую трель голодного живота.

- Э, родная, - присвистнул он. – Если в животе пусто, то и язык ничего путного не скажет.

- Простите, – покраснела я. – Я от Блохи. Работу бы…

- Погоди, погоди, - замахал руками грузин. – Ты в обморок свалишься, а мне потом грехи отмаливать? А ну за мной иди. Давай, давай. Не спорь.

Он пропустил меня в длинный темный коридор и, проворчав что-то на грузинском, указал рукой на неприметную серую дверь. Когда я вошла внутрь комнаты, мужичок усадил меня на стул. Не успела я моргнуть глазом, как в кабинет влетел знакомый мне паренек, почтительно кивнул, выслушав указания и тут же убежал. Через пару мгновений на столе передо мной появилась тарелка горячего и густого мясного супа, свежий хлеб и овощи. Желудок болезненно сжался, а в глазах набухли слезы. Когда я последний раз ела нормальную, человеческую еду? Кто ж знает…

- Давай, давай, - поторопил меня грузин. – Кушай, родная. Дела успеются.

- Спасибо, - пробурчала я и накинулась на еду. Мужичок дождался, когда я доем и отодвину тарелку в сторону, после чего снова рассмеялся, увидев, что я сунула кусок хлеба в карман.

- Что, совсем кушать нечего, а? – спросил он.

- Нечего, Тариел Тама…

- Тарик, родная. Не мучь язык, пожалуйста.

- Спасибо, дядь Тарик.

- Вот, умница, - просиял грузин. – Вкусно было?

- Очень. Я такого никогда не ела. А что это?

- Чихиртма.

- Чи-хир-тма, - повторила я и улыбнулась. – Очень вкусно.

- Ты уж извини, - развел он руками. – Так-то и лобио можно, и сациви…

- Я и за это благодарна по гроб жизни буду, - перебила я Тарика. Тот понимающе кивнул.

- С этим разобрались. А теперь давай знакомиться. Как меня зовут, ты уже знаешь. А тебя?

- Саша.

- Погоняло есть? – прищурился он.

- Соплей кличут.

- Соплей? – рассмеялся Тарик. – Это за что такое обидное погоняло дали, а?

- В детдоме на вычурные клички время не тратят, дядь Тарик, - ответила я.

- Ага, понимаю. Понимаю еще, что Блоха тебя прислал? Работу ищешь.

- Ищу.

- Есть работа. Завтрак считай авансом, - ухмыльнулся он, сплетя руки на объемном животе. – Нужно тут рыжье хозяйское по адресу одному свезти. В Блевотню. Какие названия, да? Блевотня, Окурок! Нет бы красивое что-то… Короче, Саша. Раз Блоха тебя прислал, вряд ли кинешь. Да и кто в здравом уме рыжье хозяйское себе прикарманить решит.

- Отвезу, дядь Тарик. Честное слово, - заверила его я.

- Ну, это мы посмотрим. Честными нынче все называются, а как до дела доходит, так говно из людей переть начинает. Расклад, Саша, такой. Ты уж прости, но Соплей тебя звать не буду. Ты ж не животное, чтобы на такое откликаться, да? – спросил грузин и положил передо мной хрустящий черный целлофановый пакет. – Рыжье это в Блевотню свезешь. Озерцева девять. Там цыгане обитают. Народ они беспокойный, да имя мое им хорошо известно. Тормознет кто, скажешь, что идешь к Грише Обезьяне. Добавишь, что я послал и вопросов не будет. Так-то свою ребятню бы послал и дело с концом, но пасут моих последнее время. Дачку дашь, а их… хоп! И приняли. А ты чумазенькая, ножки заплетаются. Кто на такую взглянет, а?

- Я сделаю, дядь Тарик, - повторила я. – Работа нужна.

- Сделаешь, дам еще, - кивнул грузин и подвинул ко мне пакет. – Сегодня доставить надо. До вечера. Обезьяна тебе тоже кой-чего даст. Вот, что даст, обратно мне привезешь. Поняла?

- Да, - кивнула я, вставая со стула. Пакет отправился ко мне в карман под пристальным взглядом Тарика.

Я не стала говорить ему, что у меня нет денег на билет. Мои проблемы, мне их и решать. Ноги дико болели, но я стиснула зубы и поплелась обратно в Окурок. Хорошо хоть поесть удалось. Так бы давно уже в обморок упала. Но волновало меня совсем другое.

Содержимое пакета было мне неинтересно. Что за рыжье там лежало, чье оно… дело десятое. Больше всего я боялась встретить кого-нибудь из знакомых. Пришлось бы объясняться, чем занята, а это потеря времени. Тут и так обратно в Окурок топать несколько часов, а потом возвращаться к Тарику с другой посылкой. Но, к счастью, никого из компашки Чарли я так и не встретила. Разве что окурковская гопота решила до меня доебаться. Правда их доеб свелся к унизительному поджопнику, от которого я улетела в кусты и испачкалась в грязи. Хорошо хоть шмонать побрезговали. Потеряй я вверенное золото, зубы собирать пришлось бы по всему городу. И не только зубы.

Обитатели Блевотни тоже смотрели на меня волком и когда я уже отчаялась дойти целой и невредимой до нужного адреса, судьба решила, что хватит с меня испытаний и послала нежданную помощь в лице двух цыганят. Они бежали рядом со мной и развлекались тем, что передразнивали мою походку и весело обсуждали что-то на своем языке. Потом одному из них это надоело, и он решил задать вопрос.

- А ты чо, живешь тут? – спросил он и широко улыбнулся. Зубов у пацаненка определенно недоставало, а те, что остались, были кривыми и торчали, как забор у половины блевоткинских домов.

- Нет, не живу, - мотнула я головой. Ускорять шаг можно даже не пытаться. Любой при нужде меня нагонит без проблем, а быстро ходить я не умела.

- А куда идешь?

- К Грише Обезьяне…

- К Обезьяне?! – переглянулись пацаны и в их глазах загорелся самый настоящий страх. – А зачем тебе к нему?

- Передать кое-что попросили, - не стала врать я. С цыганят сразу слетела спесь и веселье. Они перестали меня передразнивать и, понурив головы, пошли рядом.

- Слышь, ты не говори дядь Грише, что мы смеялись. Ладно? – тихо пробормотал первый. – Низя трогать тех, кто дядь Грише что-то несет.

- Шею намылит, - добавил второй. – И дядьке Жоре пожалуется. А нам тогда…

- Не зуди ты, - перебила я. Растертые ноги уже не просто болели, они горели огнем. Да, к таким пешим переходам я еще не привыкла. – До дома лучше проводите. Тогда скажу, что помогли.

- Поможем, поможем, - заверили меня пацаны и, ускакав на пару шагов вперед, начали показывать дорогу.

Местные, видя, что я иду в сопровождении двух цыганят, перестали буравить меня злыми взглядами. Даже мутные компашки проходили мимо, когда пацаны им что-то говорили. Только понимающе кивали, оценивающе меня осматривали и продолжали свой путь. Так, минут десять проблуждав по улицам Блевотни, пацаны вывели меня к покосившейся халупе за облупившимся голубым забором. Правда во дворе стояла черная затонированная иномарка, сразу давшая понять, что в халупе живет кто-то явно небедный.

- Ладно, - вздохнула я, проводив взглядом чумазых пацанов, затем потянула на себя калитку и вошла во двор. – Отдать посылку, другую забрать и обратно…

- Чего здесь трешься? – грубо окрикнула меня жирная цыганка. Зашуршав юбками, она налетела, как обожравшийся зерна голубь. В нос ударила кислая вонь и незабываемый аромат дешевых духов, от которого на глазах моментально выступили слезы. – Чеши отсюда! Тебе кто сюда зайти разрешил?

- Войти сюда мне Тарик разрешил, - устало ответила я и мстительно улыбнулась, увидев, как перекосило жирную рожу цыганки. – Дело у меня. К Грише Обезьяне. Ему и скажу, что мне надо.

- Ну, говори. Вот он, - послышался слева от входа в дом мрачный, глухой голос. Повернувшись в ту сторону, я увидела сидящего на крылечке рослого смуглого мужика с густой бородой, одетого в испачканные спортивные штаны с отвисшими коленями, грязные калоши и черный, шерстяной свитер. Однако, приглядевшись, я поняла, что это не свитер. Торс мужика был покрыт жестким, колючим волосом. Так плотно, что кожи даже не видать. Стала понятна природа происхождения его погоняла. Натуральная обезьяна. Даже горилла.

- Это от дяди Тарика, - кивнула я, подходя к мужику и протягивая ему посылку. Тот затянулся самокруткой и выпустил в мою сторону вонючую струю дыма. Затем, взяв в руки пакет, надорвал его и высыпал себе в ладонь его содержимое: золотые цепочки, кольца, серьги. Даже пара зубов золотых была, как мне показалось. Обезьяна ссыпал все обратно в пакет и швырнул его цыганке. Не успела я моргнуть, как посылка исчезла в ее широких юбках.

- Себе брала чо? – пробасил он. Я отрицательно мотнула головой. Обезьяна кивнул и вытащил из кармана уже знакомые мне три шарика, завернутые в черный целлофан. – Тарику отдашь. Скажешь, что бляшек нет. Даю два и один сверху, как компенсация. За новыми пусть шелупонь через неделю присылает. Быстрее не смогу.

- Хорошо, передам, - кивнула я, убирая шарики в карман.

- Звать тебя как? – коротко спросил Обезьяна.

- Саша…

- Погоняло? – перебил он.

- Сопля, - тихо ответила я. Обезьяна повернулся к цыганке и что-то ей резко ответил на своем языке. Но слово «сопля» я услышала дважды.

- Все, иди, - махнул рукой мужик. – Шелупони у Тарика много стало. Всех не упомнить. В другой раз придешь, не боись.

- Хорошо, - снова кивнула я. – До свидания.

Обратный путь до ресторана занял вдвое больше времени. Болели ноги, болела измученная спина, желудок снова начало сводить от голода, а перед глазами поплыли черные круги. Но я, стиснув зубы, продолжала идти, прекрасно понимая, что Тарик ждет свою посылку. Подведу его сейчас и о работе могу больше не заикаться. Да, всегда можно было уйти из компашки Чарли и найти другую, но менять шило на мыло не очень-то и хотелось. Если и валить, так в лучшие условия. Поэтому, запахнув куртку и пряча лицо от дождя, я брела дальше по дороге, предпочитая не думать об измученных ногах и боли, которую приносил каждый шаг.

Правда добраться до ресторана без приключений мне все же не удалось. Идя по мокрому парку в районе Речки, я встретила тех, кого явно не ожидала. А от знакомого визгливого голоса, сердце ушло в пятки.

- Бля, Сопля! Гляди, Калина, кто тут.

- Блядь, - прошептала я, затравленно озираясь. Напротив меня, нагло ухмыляясь стояли двое. Лук и Калина собственной персоной. Пьяные, слегка пошатывающиеся и со все теми же злыми улыбками.

- А мы думали, куда ты съебалась, - протянул Калина. Он резко подскочил ко мне и схватил за руку, когда я попятилась назад. – Тихо, тихо. Ты чо? Своим не рада?

- Рада, - пискнула я. Пальцы Калины больно впились в кожу, но куда страшнее были его глаза. Пустые и стеклянные.

- Чо ты пиздишь? – зло процедил Лук. – Обоссышься ща от страха. Слышь, Калина. А помнишь, как нам пизды дали, когда она свалила? Нянька тогда припомнила, что мы суку эту гнутую в кладовке ебали.

- Точняк. Прогулок лишили, ментов дернули, - кивнул Калина. – Чо, из-за нас на волю рванула?

- Нет, - соврала я. Лук рассмеялся и неожиданно влепил мне пощечину. Голова дернулась назад и во рту стало солоно от крови.

- Ответить придется, Сопля. Пацанов уважить, - воняя перегаром, прошипел он мне в лицо. – Деньги есть?

- Нету.

- Эт мы проверим, - буркнул Калина и, заметив вдалеке прохожих, потянул меня в сторону кустов, попутно зажав ладонью рот. – Дернешься, сука, убью нахуй!

- Мм…

- Тихо, блядь! – шикнул Лук, провожая настороженным взглядом влюбленную парочку. – Так бы их гопанули, Сопля. А теперь тебя придется.

- Мм… - снова простонала я, а потом затряслась от ужаса. Если они найдут то, что предназначалось для Тарика, мне конец. И я не придумала ничего умнее, как быстро сунуть руку в карман и, пользуясь моментом, выбросила в сторону все три шарика. Как оказалось вовремя, потому что через мгновение дрожащие пальцы Лука принялись гулять по моим карманам.

- Пусто, - разочарованно сказал он. – Хули ты пустой-то ходишь?

- Сука, - кивнул Калина. – И этих, бля, пропустили…

Не договорив, он резко врезал мне кулаком под дых, а когда я упала и закашлялась, приложил ногой по ребрам. Лук довольно хохотнул и, перевернув меня на спину, запустил руки под юбку. На мою вялую попытку убрать его руку, он снова коротко меня ударил.

- Не надо, - прошептала я и заплакала, но в ответ получила лишь все тот же жалящий смех.

- Обоссалась, сука, - с отвращением протянул Лук и мотнул головой. – Похуй. Тогда нам помешали, Сопля. Зато ща никто мешать не будет.

- Не надо! – снова взмолилась я, но в глазах Лука больше не было ничего человеческого. Только звериный блеск и похоть.

Тот вечер навеки остался в моей памяти. Как бы я не напивалась, как бы не гнала прочь эти воспоминания, они всегда были рядом. Тяжелое дыхание Лука, который елозил на мне. Резкую боль, раз за разом пронзавшую живот. Костлявый кулак Калины, превративший мое лицо в уродливую маску. И остатки человечности, стекавшие по моим бедрам обжигающим, липким холодом.

Лук и Калина ушли, бросив меня в тех мокрых кустах. Не сказав больше ни слова, не посмотрев, жива ли я вообще. А я лежала на мокрой траве, тряслась от стыда и боли, и смотрела опухшими от слез глазами на черное небо.

Полчаса пришлось потратить, чтобы найти выброшенные черные шарики. Я старалась не думать о том, что произошло. Только твердила сама себе разбитыми губами о том, как важно найти эти блядские шарики. Как важно дойти до ресторана и отдать их Тарику. А потом получить деньги, заползти в ближайшую сухую дыру и постараться не сдохнуть.

От меня шарахались прохожие. Старухи бормотали молитвы глухому Богу, увидев мою оплывшую рожу. А я хромала по темным улицам, пряталась в тени мокрых деревьев, увидев проблесковые маячки патрульных машин, и шла дальше. В голове было пусто. Слез тоже больше не было. Только звенящая тишина и искалеченное тело, из которого сбежала душа, не вынеся случившегося позора.

У ресторана меня ожидаемо тормознули. Два рослых грузина перегородили мне дорогу, когда я попыталась войти во внутренний двор. Один из них посмотрел на меня с отвращением, но я его не винила. Сама была себе противна.

- Ты чего тут забыла? – рыкнул второй. От него пахло вкусной едой и теплом дома. От меня несло спермой, кровью и блевотиной, как от чумной крысы. Но я нашла в себе силы, чтобы поднять голову и улыбнуться.

- Я к Тарику, - прошептала я. – Посылку передать надо.

- Понял, - кивнул охранник. – За мной иди. И гостям на глаза не попадайся.

- Постараюсь.

Грузин проводил меня в знакомый закуток, где сейчас негромко болтали на перекуре повара и официанты. Однако они моментально заткнулись, стоило им только посмотреть на мое лицо. Вернее на то, что от него осталось.

- Тариел Тамазович, тут бомжиха какая-то вас спрашивает… - донесся до меня голос охранника. Потом плеча коснулась чья-то крепкая рука и послышался еще один знакомый голос.

- Ебаный рот. Саня? – изумился Блоха. Я снова подняла голову и вымученно ему улыбнулась. Блоха сориентировался быстрее. Он что-то прошептал удивленному Тарику, тот подхватил меня под вторую руку и, ласково что-то шепча, повел за собой.

- Ох, родная, - ворковал Тарик. – Ну, Обезьяна… Я тебе твой хуй кривой отрежу, мамой клянусь! Попутал, блядь! Гамоклевебули!

- Это не он, дядь Тарик, - мотнув головой, ответила я.

- Кто? – коротко спросил Блоха, идя за мной. В его голосе я услышала только ледяной холод. Но направлен он был не на меня.

- Призраки прошлого, - улыбнулась я и, закатив глаза, потеряла сознание.

В чувство меня привели быстро. Сначала в нос ударила нашатырная вонь, а потом лба коснулось что-то холодное. Приоткрыв опухший глаз, я увидела стоящего надо мной Блоху, который мрачно играл желваками, и Тарика, протиравшего мне лицо мокрой тряпкой.

- Я все принесла, дядь Тарик, - пискнула я. Грузин вымученно улыбнулся и ласково на меня посмотрел. – В кармане. Там три… три пакета.

- Тихо ты, егоза, - шикнул он. – В грязи, в крови, на ладан дышишь, а сама про пакеты.

- Работа важнее, - ответила я. Блоха, тонко улыбнувшись, переглянулся с грузином и присел на корточки рядом со мной.

- Кто это был? – тихо спросил он. – Цыгане? Или залетные?

- Отстань от девочки, Антоша, - перебил его Тарик. – Дай в себя прийти.

- Я все принесла…

- Знаю. Спокойно лежи, - отмахнулся Тарик, когда я вытащила испачканные в грязи и крови шарики. Блоха перехватил их у меня и положил на стол, а затем, сплетя на груди руки, продолжил задумчиво меня рассматривать.

- Я в порядке, - кивнула я, принимая сидячее положение. – Просто кушать хочется.

- Кушать? – переспросил грузин. – Резо!

- Да, - откликнулся уже знакомый мне паренек. Он испуганно дернулся, увидев меня, но сумел совладать с эмоциями и повернулся к Тарику.

- Супа горячего принеси, - скомандовал грузин. – Жидкого.

- Какого?

- А, любого, дурной! – взорвался Тарик. – Бульон там, без мяса и этого!

- Ага, - кивнул Резо и, хлопнув дверью, умчался выполнять приказ.

- Голова не кружится? – спросил Блоха. – Не тошнит?

- Не, в порядке все, - снова улыбнулась я. – Устала просто. Обезьяна сказал, что… эм, бляшек нет. И что шелупонь надо через неделю присылать. Быстрее он не сможет.

- Что за человек, а? – вспылил грузин, повернувшись к Блохе. – Сказали ему, что бляшка нужна. А он?

- Все нормально, Тарик, - усмехнулся Блоха. – Найдем. Через своих пошукаем.

- Найдем, найдем. Равиля менты хлопнули. Где искать? – проворчал Тарик и снова махнул рукой. – А, ладно… Не, ты погляди, а? Это что за животное так человека отделало?!

- Узнаю, - ответил Блоха. Он ласково коснулся моей головы и снова улыбнулся. – Отдохни, Сань. Ща Резо супцу принесет, похлебаешь.

Странно все это было. Только что я буквально умирала на руках Тарика, но горячий бульон с лепешкой, который принес Резо, быстро привел меня в чувство. Жевать было больно, но я честно съела все, что передо мной положили и, закинув хлебные крошки в рот, устало вздохнула.

- Ну? – пытливо спросил грузин. – Полегчало?

- Немного. Спасибо, дядь Тарик.

- Вот, держи, - покопавшись в кармане, он выудил из него мятую тысячу рублей и вложил мне в ладонь. – Все не прокути. Знаю я вас, молодежь.

- Не, я припрячу, - ответила я и заглянула ему в глаза. – А еще работа будет?

- Будет, - ответил за Тарика Блоха. – Ты хорошим людям помогла, Саня. А мы такое помним.

- Денек-два дома полежи. Таблетки попей, суп горячий кушай, - чуть подумав, сказал Тарик. – А как оклемаешься, ко мне приходи. Работа-то есть, Саша. Людей, кому верить можно, нету. Антоша тебе подтвердит. Был у нас тут один… работник. Как его там, Антоша?

- Груз, - пряча улыбку, ответил Блоха.

- Точно, - воскликнул грузин. – Грузом его кликали. Дело ему простое поручили, да он и его обосрать умудрился. Сказали дураку, посылку возьми и туда-то привези. А он что?

- Что? – растерянно спросила я.

- А он посылку распотрошил и все в себя закинул. До крупинки, маймун, - побагровел лицом Тарик. – Нашли его в подъезде каком-то. Мычал и под себя срался.

- Этим он и сейчас занимается, - таинственно усмехнувшись, добавил Блоха.

- И правильно. Из-за него, ебаната, приличные люди других приличных людей подставили. Еле-еле разойтись миром удалось. Так что, Саша, мораль проста. Ты к нам с душой, мы к тебе с душой. А если жопой повернуться захочешь, то тут уж не обессудь.

- Не, дядь Тарик. Я не такая, - мотнула я головой.

- Ага. Все вы не такие, пока деньга хорошая голову кружить не начнет, - улыбнулся грузин. – Ладно, дуй домой. Мне тоже работать надо. Антоша тебя проводит. А как оклемаешься, забегай. Дорогу ко мне ты знаешь.

- Знаю. Спасибо, дядь Тарик.

Выйдя на улицу вместе с Блохой, я хапнула слишком много воздуха и тут же закашлялась. А потом удивленно замерла, когда Блоха, подойдя к красной «восьмерке», открыл пассажирскую дверь. Увидев, что я стою в ступоре, он тихо рассмеялся и помотал головой.

- Садись, Саня. Не изображай памятник загубленной молодости.

- Я ж грязная вся. В кровище еще…

- Не бзди. Отмоется, если что. Садись, садись. Довезу тебя до хаты твоей. По пути потрещим немного, - сказал он.

- Ладно, - пожала я плечами и, забравшись в машину, неуютно поежилась. Слишком уж задумчивым выглядел Блоха.

- Это не залетные, так? – коротко спросил он, нарушив молчание. Я испуганно вздрогнула и вжалась в кресло. – Да не трясись ты. Давай, говори по делу. И честно.

- Нет, не залетные, - тихо ответила я.

- И кто?

- Двое с детдома, откуда я сбежала. Старшаки наши.

- Ага, - понимающе кивнул Блоха. – Где тебя стопорнули?

- Антон, я…

- Так, давай проясним момент, - перебил он, снижая скорость. – То, что тронули тебя, это еще полбеды. Посылка, которую ты Таро несла… За нее мы с ним оба головой отвечали. Просри ты ее, пришлось бы перед серьезными людьми ответ держать. Хочешь работать со мной? Говори все, как есть. А если тебя в другой раз эти уебки дерганут? Чо тогда? Мне вешаться, потому что ты их сдать не захотела? Так дела не делаются, Саня. Запомни. Ты несла посылку, за которую я головой отвечал. Тронули тебя, считай меня тоже тронули. А я, блядь, почем зря рисковать не люблю.

- Прости, я не знала, - потупилась я. Блоха закурил и свернул с главной дороги. Теперь его восьмерка неспешно катила между одинаковыми домами по темным улицам.

- Теперь знаешь, - жестко ответил он. – Ну, где тебя стопорнули?

- Парк на Речке знаешь?

- Между Панфиловцев и Жукова?

- Ага. Там. Я пустая была, так бы на трамвае поехала, - виновато шмыгнула я носом. – Их увидела и в ступор впала. Они меня в кусты затащили, а потом… ну, случилось все это.

- Насиловали? – процедил Блоха. Я не стала врать, пусть мне и было до одури стыдно. Понимала, что стоит соврать, Блоха мне больше никогда не поверит. А я хотела, чтобы он верил.

- Да. Лук. Калина бил просто. У него… это самое… не встал на меня.

- Пидоры, - ругнулся Блоха. – Лук, Калина… погоняла их?

- Ага.

- А звать как?

- Илья Лукин и Максим Калинин, - тихо ответила я. Блоха снова кивнул. Затем тяжело вздохнул и, посмотрев на меня, слабо улыбнулся.

- Знаю, тупой вопрос, - сказал он. – Ты сама-то как?

- Просто устала, - ответила я. – Весь день ходить мало удовольствия. Еще и это.

- Понимаю, малая, - прищурился Блоха, сворачивая к промке, где кантовалась компашка Чарли. – Ладно, решим эти вопросы. Ты ща в себя прийди. Отдохни там, голову проветри. А потом к Тарику подваливай. Он работенку подкинет всегда. Понравилась ты ему, а это я тебе скажу серьезное достижение. Да и случившееся с тобой он тоже вряд ли забудет.

- Правда? – удивилась я.

- Ага. У Тарика дочка была твоего возраста. Ее как-то на вписке трое выблядков тоже изнасиловали. Девчонка потом не выдержала. Ушла по-тихому.

- А что с теми сделали, кто ее…

- Оно тебе надо, Саня? Меньше знаешь, крепче сон, - перебил меня Блоха и, чуть подумав, тихо добавил. – Дочки Тариковой нет. И их нет. Все по закону. Ладно, беги. Найдемся.

- Найдемся, - кивнула я, размышляя над его словами. Затем выбралась из машины и помахала Блохе рукой. Тот коротко моргнул фарами, и красная восьмерка скрылась в тени дворов. Я же, почесав грязную щеку, поплелась к дыре в заборе.

Всякого я ожидала от своих друзей. Удивления, страха, любопытства. Но не равнодушия. Да, друзей. Хорошее слово для тех, на кого я спустила все свои сбережения, а в ответ получила равнодушие. Скользнула по мне ленивым взглядом Нинка, поджал губы Поп и ехидно усмехнулась Хватайка. Разве что Чарли поинтересовался, чего это я такая красивая вернулась и где шароебилась весь день.

- Ты на остальных губу не дуй, - протянул он, утащив меня покурить. – Им и так несладко, чтобы еще о ком-то думать. Ты тоже хороша, Саня. Ушла, никому не сказала куда, еще и пизды получила. Башка как-то раз тоже набедокурил. Отпиздили его неплохо, потом еще и срисовали, где живет. Пришли своей компашкой и Попу голову арматуриной разбили. Хорошо, что девки наши на заработках были. А то бы как тебя… Короче. Думать надо, Саня. Куда суешься и что делаешь. Ты хоть лица разглядела? Ну, тех, кто тебя ебал.

- Разглядела. Хорошо разглядела, - проворчала я, смотря на него исподлобья. – Детдомовские это были. От которых я и сбежала.

- Не подфартило, - кивнул Чарли. – Ну, можно в мусарню заяву накатать. Но тут и до тебя доебутся, чего на улице живешь.

- Вряд ли поможет, - вздохнула я.

- Эт правильно. Забыть и жить дальше. Ну, укусила тебя жизнь. Да, неприятно. Утрись и дальше живи. Какой у нас выбор? Так, шпань перелетная. Чо нашли, тем и живем.

- Это я вижу, - невесело усмехнулась я, поняв, что ни Чарли, ни остальные палец о палец не ударят, чтобы хоть чем-то мне помочь. Слова о помощи друг другу и взаимовыручке, о которых так складно пел Чарли, когда впервые меня встретил, оказались просто словами.

- Ладно. Тебе заработать хоть что-нибудь удалось? – почесав прыщавый нос, спросил он. И тут же виновато пожал плечами. – Пустые мы, Саня. Две консервы надыбали, так их и спороли.

- «А меня дождаться не судьба была», - подумала я, но озвучила другое, вытащив из кармана мятую сотку. – Все, что есть. Остальное забрали.

- Пидоры, - хмыкнул Чарли, но сотку взял. Даже повеселел немного. – Ща Тюбика в магазин зашлем. Хлеба купим и сигарет. Может на консерву останется.

- Ага, - кивнула я. Горло свело от боли, но лживую улыбку мне все же удалось выдавить. – Ладно, я пойду полежу. Устала очень.

- Давай, - ответил Чарли. Я задумчиво посмотрела на него, на сотку, которую он разглядывал, и, мотнув головой, отправилась к своему матрасу. Сегодняшний день многое расставил по своим местам. И мне многое стало понятно.

Ночью же адреналин окончательно отступил, и я взвыла от боли. Болела, казалось, каждая клеточка тела. Так еще и между ног все начало гореть, словно туда кусок угля тлеющего засунули. Не помогла даже холодная дождевая вода из лужи, которой я попробовала подмыться. Боль продолжала накатывать волнами, как спазм, пока не превратилась в ноющую и тупую. Вроде и не так досаждает, но стоит отвлечься, сразу напомнит о себе.

Рядом мирно спал Чарли, сжимая рукой отвисшую сиську Нинки. Похрапывал Поп, ругалась во сне Сися. А я скрипела зубами каждый раз, когда пыталась повернуться. И тихонько постанывала, если становилось слишком уж больно. Полегчало только под утро, когда удалось забыться на пару часов коротким, тревожным сном.

Хотелось бы, конечно, поваляться хотя бы несколько дней, чтобы прийти в себя, но была одна проблема, которую решать предстояло самостоятельно. Голод. Чарли и его компашка покормили меня только раз, а потом Поп, помявшись, сказал, что надо бы и мне что-то в общак внести. Когда я гневно спросила его, почему Тюбик кантовался в школе целую неделю, пока болел, Поп смущенно покраснел и промолчал. Промолчали и остальные, кто слышал наш разговор, и от этого было противнее всего. Тюбик был своим, а я, видимо, этого статуса еще не достигла.

- Ты пойми, Сопля, - попытался объясниться Поп. – Всем нам сейчас тяжко. Сися вон пустая приходит. Говорит, что почти ничего не подают.

- Ага, - кивнула я, вспомнив, как Сися тайком бегала на третий этаж, где была ее нычка. Наверняка такие же нычки были у каждого в компашке Чарли. Но делились они своими накоплениями с остальными крайне неохотно. – Ладно. В центр сгоняю вечером. В переходе между проспектом и Щукинским универом постою.

- Это правильно, - просиял Поп. Должно быть его подослал ко мне Чарли. Сам Чарли на проповеди время предпочитал не тратить. А Поп это дело любил, говорил долго и обстоятельно, постепенно склоняя человека к той мысли, которую хотел вложить. Но я это все прекрасно понимала, поэтому слова Попа пропустила мимо ушей, поняв, что из нынешней ситуации предстоит выкручиваться самостоятельно. Поэтому быстро оделась и, морщась от боли, поплелась к выходу из школы.

Понятно, что ни в какой центр я в итоге не поехала и просто отправилась погулять. Деньги у меня были, поэтому отойдя на достаточное расстояние от школы, я принялась искать местечко, где можно поесть.

На самом деле такое место было, и знали о нем все компашки бездомных. Покосившийся киоск с облупившейся вывеской «Продукты» принадлежал суровой тетке, которую звали Клава. Тетю Клаву знал каждый бомж с Окурка и каждый беспризорник, потому что тетя Клава торговала из покосившегося киоска не только паленой водкой, но и вкусными жареными пирожками. Наметанным глазом тетя Клава сразу считывала, кто стоит перед ней, и лишь после этого озвучивала цену. С нас она брала копейки, хотя под одиноким заветревшимся пирожком на прилавке стояла конкретная цена. Тетя Клава понимала, что у таких, как я, денег водится не сильно много и великодушно отпускала нехитрый товар за полцены, а то и за бесплатно. Сися как-то хвасталась, что частенько забегает к тете Клаве, чтобы просто поныть и получить халявный пирожок с горячим чаем. Но я не собиралась ныть. Просто хотела поесть и побыть в одиночестве.

- Так, так, - прогудела тетя Клава, высунувшись из окошка. – Давно тебя не было видно, малая.

- Привет, теть Клав, - улыбнулась я, подходя поближе. – Как торговля?

- А хули ей, - меланхолично ответила продавщица. – Идет потихоньку. Ты чи долг занести пришла?

- Ага, - кивнула я, вытаскивая из кармана деньги и кладя их на щербатое блюдечко. Красная, поросшая жестким, колючим волосом рука тети Клавы моментально сгребла деньги и в голосе продавщицы послышалось тепло.

- Пирожки будешь? – спросила она. – Час назад, как пожарила.

- Буду. И чай еще.

- Сей момент, малая. Смотри… есть пирожки с яблоком, с рисом, с картошкой…

- С картошкой, теть Клав. Три штуки.

- Кудряво живешь, малая, - рассмеялась тетя Клава. – Ща усе будет. Падай на стул пока.

- Спасибо.

Усевшись на кривую табуретку рядом с киоском, я вздохнула и посмотрела на небо. По нему лениво ползли тяжелые облака, и в воздухе чувствовался запах дождя. Но мне было плевать. И на дождь, и на холод. На душе и так было пусто и тоскливо. Тетя Клава тоже это почувствовала и собственноручно вынесла мне три пышущих паром пирожка на голубой тарелке и пластиковый стаканчик с горячим чаем, после чего уселась рядом и внимательно на меня посмотрела.

- Мужик твой тебя так разукрасил? – в лоб спросила она.

- Нет, теть Клав. Залетные это, - криво улыбнулась я. Продавщица понимающе вздохнула.

- Что за город, а? Не люди, а звери по улицам ходют. Руку протянешь, тут же укусят. Зубы таким выбивать надо, да некому.

- Все так, - пробубнила я с набитым ртом.

- Мой тоже руки распускал, - мрачно продолжила тетя Клава. – Пока я их ему не сломала. Ты, малая, науку одну запомни. Ежели мужик руку на тебя поднял, так каждый раз поднимать будет. Терпи, не терпи, все одно.

- А вы правда своему мужу руку сломали?

- Руки, - хрипло рассмеялась продавщица. – А потом пепельницей по башке огрела. Хороший был удар. На десять лет потянул.

- Вы его… – ахнула я. Тетя Клава прищурилась и кивнула.

- А куда деваться было, малая. Не я его, так он меня. Жисть такая, что вон оно как бывает, - ответила она и кивнула на тарелку с пирожками. – Ты кушай, кушай. Остынет же…

Но еда встала поперек горла. Я поблагодарила тетю Клаву, замотала оставшийся пирожок в обрывок газеты и спрятала в карман куртки. Затем, допив остатки чая, попрощалась и пошла дальше по улице, размышляя о том, что услышала.

Это тетя Клава сильная. Она смогла за себя постоять, пусть и сломала себе жизнь. А я мелкая, сопливая трусиха, которая позволила себя выебать и избить. Даже обратку дать не попыталась. От этого было больнее всего. Я промолчала тогда, в детдоме, промолчала и во второй раз.

- И снова промолчу, - пробормотала я, идя по улице и огибая редких прохожих. Кто-то смотрел на меня с равнодушием, кто-то с брезгливостью, но я полностью растворилась в себе и их взгляды меня никак не задевали. – Я же терпила. И чмо. За меня даже заступиться некому.

- Шалава, - рыкнула на меня какая-то бабка, когда я, задумавшись, в нее врезалась.

- Простите, пожалуйста.

- Чеши отседова, - отмахнулась та. – Правильно Бог тебя погнул.

- Наверное, - согласилась я и пошла дальше, спиной чувствуя злобный взгляд старухи.

Люди не любят таких, как я. Любят красивых и сытых. А я кривая. Гнутая. И грязная. А хочется быть чистой. Хочется, чтобы на меня смотрели с доброй улыбкой и не отводили взгляд, словно боясь испачкаться. Но так на меня никто не смотрит. И вряд ли посмотрит.

И тут в груди забурлила злоба. Обжигающая и черная, как душа этого ебучего города, в котором мне повезло родиться. Осознание обварило меня, как кипятком. Но эта боль была приятной.

- Я больше не буду терпилой. Я вылезу из этого говна, - процедила я. Тощий мужик в подранном пальто шарахнулся в сторону, заставив меня улыбнуться. – Я заставлю их меня уважать. Всех их, кто смотрит на меня, как на мерзкую тварь.

Впервые за долгое время я распрямила спину и твердо посмотрела вперед. Та детдомовская девчонка умерла прошлой ночью. Ее выебали и убили два отмороженных ублюдка. Но душа уцелела. Поломанная и изувеченная душа пока жива. И я никому не позволю снова причинить ей боль.

Блоха вновь появился в моей жизни осенью, в октябре. Появился, как и всегда, неожиданно, встретив меня возле Успенской церкви, где я частенько просила милостыню в компании с Сисей. Увидев его, я невольно покраснела, поняв, что так и не зашла к Тарику за работой. А мне попросту было стыдно смотреть в глаза им обоим.

- Привет, Саня, - улыбнулся он, подходя ко мне. Затем, чуть подумав, положил в мою шапку пятьсот рублей одной купюрой. – Тебя не навестишь, сама хрен придешь.

- Да, как-то некогда было. Прости, - смущенно ответила я, убирая купюру в карман.

- Некогда? – весело переспросил Блоха и склонил голову. – Или стыдно?

- И стыдно, - призналась я. – Просто тогда… сломалось что-то, понимаешь?

- Понимаю, Саня, - кивнул он. – Потому я к тебе сам приехал. Так, дождь начинается, да и холодно тут. Пошли в машину, потрещим маленько.

Я молча подняла с земли свою шапку и, натянув ее на голову, поплелась за ним к красной восьмерке, стоящей внизу холма у храма. Но, как только села в машину, Блоха тут же завел двигатель.

- Не бзди, - подмигнул он мне. – Скатаемся в одно местечко.

- В какое? – испуганно спросила я. – Антон, я же…

- Выдохни, Саня. Дело тут одно есть. Заодно и поговорим, чтобы время не терять.

- Ладно, - вздохнула я, пристегиваясь ремнем.

Ехать пришлось недолго. Успенская церковь и так находилась на окраине Блевотни, но Блоха повел машину дальше, за город. По пути он постоянно улыбался, травил анекдоты или рассказывал, как Тарик гонял Резо, когда тот спалил целую кастрюлю сациви.

- Я Таро таким никогда не видел, - рассмеялся Блоха. – А Резо, от деда спасаясь, на дерево залез. Ну, в центре двора которое. Слез, когда Тарик ему пообещал, что лупить не будет.

- Из-за сациви? – удивилась я.

- Не просто сациви, Саня. Сациви, которое Тарик сам готовил. Для уважаемых людей. Готовит Тарик не так часто и стряпней своей очень гордится. А тут Резо ему подлянку такую устроил… Ага, приехали.

- Что это за место? – спросила я, когда восьмерка Блохи остановилась рядом с огромным ржавым ангаром. Возле него стояли еще две машины: черная Нива и зеленая, тонированная девятка.

- Хуй его знает, если честно. Пацаны мои нашли. Вроде здесь когда-то давно военная часть была, а тут техника хранилась. Ща заброшено все давно уже. Пустырь один. Как сарай этот еще не растащили местные, ума не приложу… А, заебись. Вон Крупа стоит. И Репа, кент мой. Ты не боись. Пацаны они хоть и мрачные, но ровные. Здарова, парни!

- Здарова, - пробасили Крупа и Репа. Я хотела было спросить, почему их так зовут, но решила пока помалкивать. Вряд ли в их погонялах был заложен какой-то скрытый смысл.

- Знакомьтесь. Это Саня. Саня, это кенты мои. Крупа и Репа.

- Здравствуйте, - протянула я, смотря на парней исподлобья. Они синхронно мне кивнули, а в их глазах, к моей радости, не было презрения. Только равнодушие. Им достаточно было того, что меня знает Блоха.

- Чо там? – кивнул Блоха. – Нормально все?

- Выебывались поначалу. Ща поутихли, - почесав бычью шею, ответил Репа.

- Ну, живые пока?

- А хули им сделается? – пожал плечами Крупа. – Один там про какого-то Чингиза мне втирал, типа закопает нас.

- Первый раз слышу. Кто такой? Чем дышит? – спросил Блоха.

- Мелочь. Торгаш с Окурка, - отмахнулся Репа. – Пробили быстро. Лохи походу не врубились, кому дорогу перешли.

- Ладно, хули, потрещим с ними, - Блоха легонько пихнул меня в спину. – Пойдем, Саня. Поздороваешься со знакомцами.

Не успела я удивиться его словам, как сама все увидела. Внутри ангара, привязанными к двум ржавым стульям сидели Лук и Калина. Под стулом Лука было мокро и в душном влажном воздухе воняло мочой и говном. Но мое сердце ушло в пятки, когда детдомовские старшаки подняли головы, чтобы посмотреть, кто вошел в ангар. Их рожи были похожи на уродливые восковые маски. Опухшие бурые лица, заплывшие глаза-щелочки, и расквашенные об тяжелые кулаки губы, покрытые коркой запекшейся крови.

- Сопля, сука… - простонал Лук и тут же ойкнул, когда стоящий рядом с ним Репа влепил тому подзатыльник.

- Заткнулись, нахуй, - прорычал он.

- Они? – коротко спросил Блоха, повернувшись ко мне. Шумно сглотнув, я кивнула. – Ништяк. Ща все и порешаем.

- Пацаны, - поспешил воскликнуть Калина. – Мы ж не знали, что вы за Соплей-то стоите. Ну, попутали малость.

- Попутали малость? – вопросительно поднял бровь Блоха. – Не, не. Тут вы, два черта, хорошо так накосячили. И за это придется ответить. Передо мной и Саней.

- Пацаны. Мы ж не знали, - заплакал Лук. Репа посмотрел на него с отвращением и сжал кулаки.

- Незнание от ответственности не освобождает, - рассудительно произнес Блоха и положил ладонь мне на плечо. – Вы причинили мне неудобство. Пришлось перед уважаемыми людьми ответ держать за косяки. А главное, вы тронули близкого мне человека и тронули очень обидно. Лохматников я не то что не уважаю. Я их презираю. Не люди это, а падаль, землю топтать недостойная. Если ты елду свою в узде держать не можешь, то и доверия к тебе, как к человеку, нету. Правильно я говорю, Репа?

- Правильно, - кивнул тот и коротко, без замаха, врезал Калине по скуле.

- Ладно, - махнул рукой Блоха. – Косяк за вами есть. И я за него спрошу. А сейчас, прощенья просите у Сани.

Я снова вздрогнула, когда Лук и Калина, перебивая друг друга, начали наперебой извиняться, давясь слезами и соплями. Сейчас они не излучали силы. Два обоссанных, отпизженных урода. Совсем, как те, над кем они когда-то сами измывались. И я неожиданно поняла, что мне это нравится. Нравится, что они унижаются и просят у меня прощения. Нравится, как вздрагивают от страха, когда к ним подходит Репа или Крупа. Нравится, что за то, что они со мной сделали, они тоже страдают. И Блоха, конечно же, это понял.

- Я своих в обиду не даю, Саня, - шепнул он.

- Спасибо, Антон, - всхлипнула я. Блоха притянул меня к себе и ласково погладил по голове ладонью. Слезы вырвались неожиданно, обожгли сначала глаза, а потом и щеки. А я рыдала, прижимаясь к единственному человеку, которому было на меня не похуй.

- Саша! – заорал неожиданно Лук. – Ну прости ты меня. Ну, я же не хотел… А-а!

- Нет. Хотел, - тихо ответила я. – И сделал то, что хотел. Ты знал, что я неделю кровью ссалась? Знал, что ночью задыхалась? Нет, не знал. Тебе было похуй…

- Короче, - перебил меня Блоха. – Мы на улице покурим, пацаны.

- Ага, - понимающе кивнул Репа, переглянувшись с Крупой. Блоха тонко улыбнулся, взял меня за руку и повел к выходу. На пороге я вновь услышала плач Лука, но гнев уже отступил. На смену ему пришло равнодушие.

- Полегчало? – спросил Блоха, когда мы вышли на свежий воздух и не спеша отправились к машине.

- Немного, если честно. Я правда благодарна тебе. За то, что ты не смотришь на меня, как на говно. Как смотрели они, - губы снова задрожали, но я сумела сдержать слезы.

- Выше нос, Саня. Такое без обратки оставлять нельзя, сама понимаешь, - ответил он и, чуть подумав, добавил. – Если шпань местная полезет, сразу говори, что на меня работаешь. Блоху на районе многие знают. И немногие рискнут залупнуться. Так-то и у меня приличные люди в друзьях есть.

- Дядя Тарик?

- Не только Тарик, - загадочно улыбнулся Блоха. – Ладно, погнали, отвезу тебя обратно. И вообще, заканчивай милостыню клянчить. Работы, Саня, непочатый край. И Тарику, и мне рук свободных не хватает. Не хватает и тех, кому довериться можно.

- А с ними что будет? – осторожно спросила я, посмотрев на ржавый ангар.

- Репа с Крупой? Ну, поедут в баньку ща, отдохнут. Поработали-то пацаны хорошо…

- Не. Я про Лука с Калиной.

- Не думай о них, Саня. Забудь.

- Сложно забыть, - вздохнула я. – Вдруг опять на улице встречу…

- Встретишь? – Блоха поперхнулся и рассмеялся так громко, что перепугал всех птиц в округе, которые с недовольным гомоном сорвались с насиженных мест.

- Но они же…

- Нет их больше, Саня, - просто ответил Блоха. – Забудь.

Смысл его слов я поняла сильно позже. Тогда же я услышала то, что хотела услышать и не приняла это во внимание. Только вздохнула и, открыв дверь машины, уселась на пассажирское кресло. Призраки прошлого наконец-то остались позади. И я была этому очень рада.

В ноябре я окончательно решила уйти с церковной паперти и начала работать с Блохой. Чарли и остальным ребятам сказала, что просто нашла работу. И в который раз убедилась, что им глубоко похуй, чем я занимаюсь. Главное, чтобы общак не пустел. Но я тоже перестала быть той наивной дурой, как раньше. Я отдавала в общак ровно столько, сколько и остальные. Ни копейки больше и все накопленное прятала в собственной нычке на промке, о которой никто не знал. А все потому, что мне надоело жить на улице. Я хотела иметь крышу над головой. Настоящую, а не дырявую, сквозь которую на мой матрас льется вода, превращающаяся зимой в лед. И идею о крыше над головой мне подкинул Блоха, когда я доложила ему об очередной доставленной посылки.

- Не, Сань, дело, конечно, твое, - протянул он, вытаскивая из кармана стопку налика и отсчитывая мне деньги. – Улица, свобода, кенты твои опять же. А если кипиш какой-то? А если на промку менты нагрянут или комиссия какая-нибудь? По секрету скажу, что на промку, где ты обитаешь, у мэра нашего виды. Хочет снести там все и домами новыми застроить. Вопрос времени, когда ему шило в жопе мешать начнет и он это реализует.

- А что мне делать? Хату мне вряд ли кто-то сдаст, да и денег на это нет. Тут только на пожрать хватает.

- Копить тебе надо, Саня, - улыбнулся Блоха. – А там, глядишь, и комнату какую срубить получится. На хату ты, конечно, замахнулась, но и это осуществимо. К нам с Тариком один уважаемый человек присоединиться хочет. Работы будет много, платить тоже буду больше.

- Так меня потому и не трогают менты на улице, что я калека грязная, - ответила я. – И на улице живу.

- Бабок видала, что в центре милостыню клянчат? – спросил Блоха и продолжил, когда я кивнула. – Так вот не бабки это. А девчонки молодые, как ты. Они под Степой Куницей ходят, деньги ему зарабатывают. Сами-то они и хаты имеют, и машины кое-кто, а вот как работать надо, так они переодеваются и хуй ты догадаешься, что это не бабка, а девка молодая.

- Ага. Типа, как актеры в театре.

- Во, во. Точняк. Актеры и есть. Ты ж так же можешь, Саня. Дома нарядилась, как надо. В бродяжку оделась, работу выполнила, домой пришла. Помылась, поела и гуляй, как белый человек.

- Складно стелешь, - улыбнулась я.

- Ну а хули, - пожал плечами Блоха. – И за хату тебе волноваться не надо. Домушники свои все, прикормленные. Так что ты подумай, Саня. Улицы жестокими бывают и слабых не любят. И мне спокойнее, что мой человечек пристроен, и его какой-нибудь шальной ширяло ради шмурдяка не прирежет. Да и недвижка тебе лишней не будет. Цены-то от года к году растут. Это у одних дефолты да инфляции, а умные люди на этом такие бабки делают, голова кругом.

Я промолчала, понимая, что Блоха прав на все сто. Жизнь на улице далеко не сахар, а свое жилье – это дом, которого у меня никогда не было.

- Ладно, за жизнь перетерли, - хмыкнул он. – Есть еще одно дело.

- Посылка? – спросила я.

- Не совсем, - мотнул головой Блоха. – Нужно человечка одного навестить и слова ему передать. Косяк за человеком этим серьезный и абы кого он к себе не подпустит.

- А на калеку чумазую внимания не обратит, - поняла я. Блоха улыбнулся и кивнул.

- Молодец. Быстро суть ухватила.

- Когда и что передать?

- Как сможешь, - ответил Блоха и, взяв со стола листок бумаги, написал на нем адрес. – Ща он дома шкерится, за жратвой жена его бегает, но иногда он в подъезд покурить выходит. Вечерком обычно, когда совсем стемнеет.

- Детектив прям какой-то, - улыбнулась я. Блоха улыбку поддержал ехидным смешком.

- Все так, Саня. Жизнь наша тот еще детектив. От поворотов любой охуеет, точно говорю. Короче, сгоняй завтра по этому адресу, - повторил он. – Квартира тридцать девять. Живет там Гилевич Артур. Погоняло Ювелир. Узнаешь сразу. Лысый он, на башке шрам свежий. Как увидишь, скажешь ему следующее: «Танцор ждет свое до четверга». И вот это передашь.

- Это…

- Пуля, - подтвердил Блоха, пока я ее разглядывала. – От калаша, если тебе интересно. Артурчик поймет, не бзди. Главное, его поймай и слова передай. Мои кенты пытались на связь с ним выйти, да он будто жопой чует. Танцор, пацан правильный, шанс этому дураку дать хочет, а он… Ладно. Все поняла?

- Ага, сделаю, - кивнула я, вставая со стула.

Жил Артур Гилевич в Грязи, еще одном районе нашего города. Не таком отбитом, как Окурок, но и не таком цивильном, как Речка. Дом, где он жил, я нашла легко. И так же легко попала в подъезд. Кодовый замок на двери был стерт настолько, что угадать нужные цифры смог бы даже идиот. В самом подъезде было очень грязно, на подоконнике валялись грязные шприцы, воняло сыростью и пригорелой кашей. К почтовым ящикам кто-то хорошенько приложился ногой, отчего те вдавились внутрь. Но и этого неизвестным вандалам было мало. Часть ящиков была основательно такой закопченной. В уголке сиротливо прилип к стене использованный гондон.

В таком же подъезде я когда-то грелась у батареи с найденным младенцем, пока меня не прогнала на улицу недовольная бабка. С тех пор, казалось, прошло уже несколько лет, хотя на самом деле и года еще не было. На миг я задумалась, а как там ребенок, которого я оставила у дверей поликлиники? Жив ли он? Здоров?

- О себе думать надо, - проворчала я, отгоняя дурацкие мысли. В самом деле, у меня есть задача, которую надо выполнить. Осталось только дождаться этого Ювелира, который что-то задолжал другу Блохи.

Правда околачиваться в подъезде мне пришлось три дня. Дважды меня выгоняли на улицу жильцы: сначала старый дед, которому не понравилось, что я сижу на подоконнике, а потом недовольная тетка с прыщавым детиной, который держал ее за руку. Но, как только они уходили, я возвращалась обратно. О том, чтобы просто позвонить в дверь, и речи не шло. Блоха ясно дал понять, что Ювелир до одури боится и дверь никому не откроет. К тому же не хотелось его спугнуть своим звонком. Вот я и ждала удобного момента, который случился уже вечером.

Дверь тридцать девятой квартиры коротко лязгнула, и я почувствовала кисловатый запах перегара. Следом за ним из квартиры выскользнул неприятный толстый мужик в белой майке-алкашке и черных шортах. Воровато озираясь, он спустился на пролет ниже и чиркнул зажигалкой. В воздухе знакомо завоняло паленой пластмассой. К счастью, мужик меня не заметил в темноте и поэтому неплохо так перепугался, когда я, шаркая, спустилась по лестнице вниз.

- Фу, блядь! Чо так пугаешь, падаль? – рявкнул он и тут же шумно затянулся самокруткой. – Ты с какой квартиры?

- Я тут не живу. И я не падаль, - спокойно ответила я и слабо улыбнулась, увидев, как лицо мужика перекосилось. Да, это был тот самый Артур Гилевич, которому мне предстояло передать послание. Круглая, лысая голова с лиловым шрамом, идущим через лоб. Лупоглазый. Слюнявые, трясущиеся губы. Мало в нем было приятного, но и мне было плевать.

- Ты, ты… - заикаясь, пробубнил Гилевич. Мне понравилось, что он боится. Боится меня. Боится того, что я скажу или сделаю. Пожалуй, впервые в жизни кто-то по-настоящему меня боялся.

- Танцор ждет свое до четверга, - холодно сказала я и положила на подоконник пулю, при виде которой глаза Гилевича вылезли из орбит.

- Я знал, что ты падаль, - хрипло ответил он. – И оказался прав.

- Мое дело маленькое. Слова передать, - улыбнулась я, после чего развернулась и принялась спускаться по ступеням. Плевать, что за «свое» должен был вернуть некоему Танцору Гилевич. Плевать, что значила пуля, которую мне дал Блоха. Главное, что я сделала то, что от меня требовалось. А страх на лице крепкого на вид мужика при виде меня стал сладким украшением этой встречи.

- Артурка к Танцору на следующий день примчался, - хохотнул Блоха, когда я навестила его в ресторане «Грузия». Покачав головой, он положил в лаваш кусок жареного мяса и, сунув его в рот, принялся жевать.

- Тебя это удивило? – спросила я, шумно глотая слюну. Блоха, услышав ворчание моего желудка, тонко улыбнулся и подвинул в мою сторону тарелку.

- Налетай, Саня. Сам я не осилю. Тарик всегда порции такими делает, что если все сожрешь, лопнешь, блядь. А чо насчет Артурчика… Прилетел он к Танцору и с порога ему, чо мол за черта чумазого ты прислал? Чо за угрозы? Ну, Танцор ему в торец и прописал. Чтобы не шумел почем зря, дурогон. Он же Танцора на бабки кинул. Серьезные. Братву к нему засылали, а ему хоть бы хуй. Ментами жопу прикрыл. А тебя, гляди, перепугался до одури.

- Я не черт, - тихо сказала я.

- Знаю, Саня. Но пересрался Артур знатно, - ухмыльнулся Блоха. – Это факт. Короче, лови подгон от Танцора. Ювелир свой долг закрыл.

- Ого! – протянула я, увидев, как Блоха положил на стол передо мной три тысячные купюры. Многие в нашем городе такое и за месяц не получали.

- Я ж говорил, - кивнул он. – Работы много и платят хорошо. Вообще, занятно все получилось, Саня. Должники у нас тертые. Их братвой не напугаешь, да и ныкаются хорошо. А тебе, гляди, удалось Артурку срисовать. Даже ждать не пришлось.

- Ты же говорил, что он курить на площадку выходит, - нахмурилась я.

- Так-то, да. Выходит, но нечасто. Так что, подфартило тебе, - ответил Блоха.

- Ладно, пофиг. Главное, что заплатили, - пожала я плечами. – Что-то еще надо сделать?

- Ага. В Блевотню сгонять надо. Обезьяне кой-чего подогнать. Адрес помнишь?

- Помню, - ответила я. Блоха положил передо мной довольно увесистый черный пакет, а когда я взяла его в руки и переложила в сумку, послышался хруст. – Ого, тяжелый. Рыжье опять?

- Не-а, - хитро прищурившись, ответил он. – Меньше знаешь, Саня, легче жизнь. Чай там, скажем так. Любит Обезьяна чифирнуть, а хороший чай пойди найди. Тарик через своих надыбал. Короче, свези ему пакет и отдыхай.

- Хорошо, - вздохнула я, взваливая сумку на плечо. – В пятницу приезжать?

- Не, - мотнул головой Блоха. – Давай в воскресенье. Тарик как раз вернется, разговор у него к тебе есть.

- Какой разговор? – удивилась я. Тарик мне нравился. Хороший дядька, горячим всегда накормит и улыбкой поддержит. – Я же не косячила…

- Выдохни. Косяков за тобой нет, - отмахнулся Блоха. – Пока, нет. Пусть так и дальше будет. В воскресенье подваливай. Часам к трем.

- Ладно, - кивнула я и, поправив сумку, поплелась к выходу.

Однако дойти до трамвайной остановки без приключений не удалось. Только я перешла дорогу, как рядом тормознул небольшой микроавтобус. Дверь открылась и из него высунулся мужик в черной маске. Он без лишних слов схватил меня за шкирку и втянул внутрь, после чего дверь закрылась и фургончик сорвался с места.

Сердце тут же ушло в пятки, когда я увидела, что внутри машины сидят пятеро рослых мужиков в серой ментовской форме и черных балаклавах. Но страшнее всего было увидеть не их, а улыбающегося усатого мужчину в голубой куртке. Его лицо мне показалось знакомым. Пичугин, вроде. Так его звали.

- Ага, - хмыкнул он, почесав пышные усы. – Знакомые все лица. Как там тебя, напомни?

- Саша, - пискнула я, вжавшись спиной в закрытую дверь.

- Ага, ага, - повторил Пичугин. – Саша. Помню тебя. К Равилю приходила. За работой. Теперь у Андриашвили работаешь?

- Нет, - мотнула я головой. – Я так, по мелочи, Кирилл Михайлович.

- О, вспомнила, - просиял он. – И по какой ты мелочи, Саша?

- Ну, просят отвезти что-то, я отвожу.

- О, как. И что отвозишь?

- Где продукты, где письмо.

- Сдается мне, что ты врешь, Саша, - улыбнулся Пичугин.

- Я не вру, - покраснела я и крепче сжала сумку. От внимания опера это не укрылось.

- Ну-ка давай посмотрим, что ты там везешь. И кому везешь.

- В Блевотню сказали отвезти, - кивнула я, протягивая ему сумку. Пичугин вытащил из нее черный пакет и довольно усмехнулся.

- И что там? Золотишко поди ворованное, да? Или покрепче чего?

- Сказали, что чай.

- Ну, посмотрим, что за чай. Я чай очень люблю… - Пичугин не договорил, но, вскрыв пакет и запустив ладонь в содержимое, его лицо недовольно вытянулось. – Блядь. Действительно, чай.

- Можем на проверку отправить, - встрял сидящий в уголке тощий паренек в потертом вельветовом пиджаке.

- Пустое. Чай это, - отрезал Пичугин. – Хмурого я на раз узнаю, как и десятки его вариаций. И кто тебе чай этот дал, Саша?

- Официант какой-то, - соврала я. Сердце бешено колотилось в груди, но мне удалось сдержать дрожь в голосе.

- Да, ну? – поддел меня он. – Официант?

- Ага.

- Тормози, Макар, - приказал водителю Пичугин и машина тут же остановилась. Но опер отпускать меня не спешил и, задумчиво на меня посмотрев, спросил. – Официант, говоришь? Не Тариел Никурадзе?

- Кто это? – снова соврала я, но улыбка Пичугина ясно дала понять, что он мне не верит.

- Ну, ну. Скажи, что Чугункова Антона тоже не знаешь?

- Первый раз слышу.

- Хм. Блохой его кличут. Славный паренек, умный и хитрый.

- Не знаю, Кирилл Михайлович.

- А я знаю, что ты врешь. Срисовали тебя с Блохой вместе, потому и тормознули, - перешел на более понятный мне язык Пичугин. – Если и впрямь мелочь ты доставляешь и запрещенку не возишь, то вопросов к тебе нет, Саша. А если на серьезном попадешься, я тебя щадить не буду. Думаешь, дружки твои помогут? Они тебя первой сольют, когда приспичит. Ты для них обычное мясо. Такое же, как и остальные, кого они в мутках своих используют.

- Они работу дают. Законную, - твердо ответила я. – А на улице особо не выбирают, Кирилл Михайлович.

- Ну, ну, - улыбнулся он и, чуть подумав, добавил. – Думается мне, что свидимся еще с тобой. А до того момента… спроси Блоху о прошлом его. Он тебе много интересного расскажет. А потом я расскажу. То, что правда. Беги, давай.

Я промолчала и, дождавшись, когда дверь откроют, вылетела из машины пулей, после чего поплелась на ближайшую остановку. Однако облегчения не было. Слишком уж засели в голове слова Пичугина о прошлом Блохи. И о том, что опер знает другую правду.

- Нет, ну что за человек, а? – горячо воскликнул Тарик, когда я пришла в ресторан в воскресенье. Нахмурившийся Блоха только кивнул, предпочитая концентрироваться на четках, которые постоянно вертел в руке. – По-хорошему ему говорили, не лезь, куда не следует, а он копать продолжает.

- Так чего не убрать? – коротко спросил Блоха. Я вздрогнула, поняв, что он имеет ввиду.

- Нельзя, Антоша, - ответил грузин. – Таких, как он, непросто убрать. Говна много всплывет, бизнес пострадает. Там не он один эту возню затеял. Уберешь одного, на его место десять новых придут. Ладно… мы о его шагах первыми узнаем. Ты, Саша, молодец. Страху не показала.

- И своих не сдала, - добавил Блоха, улыбнувшись. Однако, улыбка слетела с его лица, когда дверь в кабинет Тарика открылась и в нее, пригнувшись, вошел высокий рыжеволосый мужчина в дорогом костюме. Я удивлено на него посмотрела и тут же опустила голову, когда холодные зеленые глаза остановились на мне.

- Проблемы, Таро? – тихо спросил он, подходя к столу Тарика и усаживаясь на стул.

- Какие проблемы, Авто, - отмахнулся тот. – Мелочь. Пичугин все в сыскаря играется, людей наших почем зря дергает. Разберемся, не впервой.

- Что тормознул?

- Да, вот, - хмыкнул Тарик, указав на меня рукой. – Отправили Обезьяне чаю вместо нужного. Хорошо, что предупредили нас заранее.

- «О, как», - подумала я, искоса смотря на Блоху. Значит, не чай мне надо было везти на самом деле. А что-то другое. И доставку отменять не стали, чтобы не давать Пичугину повода сомневаться в крысятничестве среди своих. Ну, а этот рыжий грузин, скорее всего, Автандил Андриашвили, собственной персоной. Ему принадлежал и ресторан, и половина города.

- Сегодня надо все необходимое Обезьяне отдать, - лениво ответил Авто. – Поставку прерывать нельзя, Таро.

- Сделаем, - услужливо кивнул Блоха.

- Рад, что понимаем друг друга, - холодно улыбнулся грузин и посмотрел уже на меня. – Ты повезешь?

- Если скажут, повезу, - тихо сказала я.

- Как звать тебя?

- Саша. Но все Соплей кличут.

- Сопля, - повторил Авто и повернулся к Блохе. – Твой человек?

- Мой, - спокойно ответил тот. – Проверенный, Автандил Георгиевич.

- Проверенные нам нужны. Людей мало, а зверья много, - кивнул Авто и наклонился ко мне. – Кому верить, а? Ну?

- Вы меня еще не знаете, - вжавшись в спинку стула, ответила я. – Но косяков за мной нет.

- Чего пристал к девчонке? – проворчал Тарик. – Хорошая она. Пичугин дважды ее дергал, а она молчок. Работу выполняет, лишнего не болтает. Чего тебе еще надо?

- Ладно, ладно, - усмехнулся Авто. Я же могла только удивиться тому, что Тарик совсем не боится этого мрачного грузина, о котором в нашем городе ходят очень жуткие слухи. Меж тем Авто повернулся к Блохе и задал еще один вопрос. – Ее к Ювелиру посылали?

- Да, - коротко ответил Блоха. – Девчонка толковая, Автандил Георгиевич. С Ювелиром четко сработала.

- Знаю. Слушай, Таро, а что с этим… как его, а? Который у нас партию увел.

- Жорка Попугай, - нахмурился Тарик. – На районе шкерится, найти не можем. То в одном притоне, то в другом. Поди, поймай его. Наших за версту чует, шакаленок.

- Слушок гнилой пополз, Таро. Говорят, что терпим долго, - зеленые глаза Авто угрожающе блеснули. – Косяк конкретный, а черт этот до сих пор на своих двоих бегает, срисовать его никто не может. Ты б девчонку припряг, а? Раз Ювелир ее проморгал.

- Может и сработает, - задумчиво ответил Тарик, посмотрев на меня. – Ладно, покумекаем на досуге, что сделать можно.

- Давай, - кивнул Авто и, поднявшись со стула, пожал руку сначала Тарику, а потом Блохе. – И меня в курсе держи.

Когда Авто ушел, Тарик о чем-то пошептался с Блохой и, присев рядом со мной, заботливо обнял за плечи. От него пахло луком и потом, но запах был приятный.

- Значит так, Саша. Слушай, - тихо сказал он. – Раз Авто попросил, надо дело одно сделать. Отказываться нельзя. Понимаешь?

- Да, дядь Тарик. Я сделаю, что нужно, - кивнула я. Грузин ласково улыбнулся и ущипнул меня за щеку.

- Молодец. Авто такое ценит. И я ценю. И Антоша ценит. Понимаешь, Попугай этот, чтобы ему весь Тбилиси в рот срал… Жорка, значит, плохой человек. Зверек, который добротой нашей воспользовался и кинул, как последний порчак. Авто из-за него денег много потерял. Уважение приличных людей пошатнулось. Такое не прощается, Саша. Понимаешь?

- Понимаю, дядь Тарик.

- Короче, Сань, я тебе пару адресков дам, - добавил Блоха, – где этот шнырь мелькнуть может. Барыжит он хмурым, и сам по мелочи закидывается. Но в последнее время поутих малость. Жопой чует пиздец, но фарту ему отсыпали явно не по масти. Ты в местах этих потрись, осмотрись. Попугая увидишь, проследи за ним. Узнать нам надо, где он шкерится.

- Аккуратнее только будь, Саша, - кивнул Тарик. – Осторожно действуй и сама не спались. Если Попугай слежку почует, мигом в другом месте схоронится.

- Хорошо, сделаю.

- Вот умница. Везет нашему Антоше на друзей, - рассмеялся грузин. – Где б таких понятливых себе найти, а?

- На улице, дядь Тарик. Там таких много, - улыбнулась я и, спохватившись, спросила. – А посылку Обезьяне когда везти?

- Найдем, кто отвезет, - махнул рукой Блоха, записывая на листке бумаги адреса. – Ты ща Попугаем займись. Раз Авто попросил, надо уважить.

- Поняла, - вздохнула я. Странное на самом деле было ощущение. Словно в этот день моя жизнь снова изменилась. Вот только непонятно, в лучшую сторону или же нет.

По адресам, которые мне передал Блоха, находились притоны. Какие-то более приличные, какие-то грязные и ужасные, куда приходили окончательно упавшие на дно люди. Я видела их неоднократно на улицах. Серые лица, дряблая, покрытая язвами кожа, потухший стеклянный взгляд. Смысл всей их жизни давно уже стек по игле и растворился в иллюзорном мирке, созданном разной дрянью.

Первый притон находился на Окурке, рядом с Блевотней. В стареньком трехэтажном доме с облупившимся подъездом, обшарпанными дверьми и измученными соседями. В подвале дома как раз и доживали свою нелепую жизнь отбросы со всего города. Они тащили хозяевам все ценное, что у них было, и, получив желаемое, растворялись в дурных иллюзиях. В крохотное подвальное окошко мне было все прекрасно видно. Как уродливая женщина сосала вялый хуй какому-то грязному мужику. Ее в это время ебал в жопу другой торчок. Видела я и моих сверстников, в горячечном бреду грызущих стены зубами и стонавших так громко, что порой казалось, будто я сижу перед порталом в Ад. Порой случались драки. Из-за чужой бабы, украденной дряни или просто так, от злобы. Результат всегда был один. Выбитые зубы и юшка, быстро впитывающаяся в грязный пол. Я искренне не понимала, как люди могли опуститься до такого, что в них напрочь умерло все человеческое.

Второй притон был малость поприличней, потому как находился он в Грязи. Там был уже не подвал, а полноценная коммунальная квартира, забитая наркоманами под завязку. Стены той квартиры, казалось, впитали в себя души всех, кто хоть раз посещал это место. Грязные, покрытые вонючей коричневой коркой и запекшейся кровью. Мне все было хорошо видно. На чумазую бродяжку, сидящую у батареи на площадке, никто не обращал внимания. Но я видела все. И тех, кого корежило от ломки, пока они слезно просили помощи у хозяев притона. И тех, кто проваливался в небытие. И тех, кто в этом небытии оставался навечно. Но больше запомнилось мне другое. Один маленький пацан, лет десяти, наверное.

Он отрешенно бродил между гостями притона, порой выбираясь поиграть на площадку, где сидела я. Пацан молча подсаживался рядом, доставал поломанную машинку без одного колеса и принимался с ней играться. В двух шагах от нас скалящийся, как гиена, цыган ебал мамку этого пацана. А он молча игрался с машинкой, даже не смотря в их сторону. И так же молча ушел, когда мамка подозвала его к себе. Странное то было место. Уродливое, донельзя грязное и противное. А еще живое. Как клубок склизких червей, который засасывал в себя всякого, рискнувшего переступить порог той квартиры.

Жорку Попугая я узнала сразу, как только он поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка. Его фотографию мне показал Блоха. Но на фотографии был изображен улыбающийся блондин в толстовке Nirvana, а сейчас передо мной стоял уставший, почти погасший человек с мутными глазами и еле бьющимся сердцем. Он скользнул по мне равнодушным взглядом, дождался, когда откроется дверь и нырнул в недра притона. Я же, вздохнув, распрямила затекшие ноги и, поднявшись, поплелась искать телефон. К счастью, рядом с домом нашлась телефонная кабинка, так что далеко идти не пришлось.

- Он тут, - коротко сказала я, услышав в трубке голос Блохи.

- На каком адресе? – быстро все поняв, спросил он.

- Гусева два.

- Он один?

- Ага.

- Молодца, Саня, - в голосе послышалась улыбка. – Теперь надо срисовать, где он прячется.

- Попробую. Главное, чтобы он быстро не шел.

- Короче, я на связи. Только убедись, что это его хата, а не очередная точка.

- Поняла, - кивнула я и повесила трубку.

Попугай выбрался из притона, когда окончательно стемнело. Он слегка пошатывался и что-то бормотал себе под нос, а потом и вовсе чуть не улетел в кусты. Я осторожно выбралась из своего укрытия и медленно двинулась за ним, держась на достаточном расстоянии. Повезло, что было темно и Попугай, пару раз оглянувшись, меня так и не заметил. Даже странно, что Блоха и его кенты не могли его поймать. Вот он, берите под ручки и делайте, что хотите. Либо мне опять повезло.

Но со временем стало понятно, что пусть Попугай и расслаблен, бдительности он не утратил. Заметив впереди пьяную компашку гопарей, он шустро свернул в кусты и сидел там, пока компашка не прошла мимо. Затем вылез, воровато оглянулся по сторонам и продолжил путь. Пусть ноги у меня гудели, но я сжала зубы и тоже ускорилась, боясь потерять его из виду.

Попугай дошел до обычной хрущевки по улице Хорошева и, осмотревшись, нырнул в подъезд. Чуть помявшись, я все-таки зашла следом и, затаив дыхание, прислушалась. Попугай лязгал чем-то железным на площадке надо мной, потом что-то разбилось и послышалась его ворчливая ругань. Затем громко хлопнула дверь и в подъезде воцарилась тишина.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я обрадованно улыбнулась. Около двери, обитой дерматином и с бронзовой цифрой шесть, валялись на полу осколки. Должно быть здесь и жил Попугай. Вздохнув, я вышла на улицу и, задрав голову, посмотрела на окна шестой квартиры. На кухне зажегся свет и показался силуэт человека. Теперь последние сомнения отпали. Это действительно была его квартира.

- Антон, привет. Это я, - улыбнувшись, произнесла я в телефонную трубку.

- Судя по голосу, все на мази? – спросил Блоха.

- Да. Записывай. Хорошева одиннадцать, шестая квартира.

- Уверена?

- Ну, он в нее зашел. Дверь открыл ключами.

- Ага, понял, - перебил меня Блоха. – Молодец, Саня. Выручила. Не только меня. Еще и Тарика.

- Все нормально, - смущенно хмыкнула я.

- Так, давай дуй отдыхать, а завтра подваливай к Тарику, там и потрещим.

- Давай. Найдемся.

- Найдемся, Сань, - ответил он и положил трубку.

Так бы и остался Попугай обычным грязным пятном в моей памяти, но неделю спустя, сидя у бабы Лены в подсобке и потягивая горячий чай, я увидела репортаж по телевизору. Подобных репортажей было много. Не проходило и дня, чтобы в городе кого-нибудь не убили или не ограбили. Но мое сердце замерло и в животе противно заныло, когда на экране появилась фотография Попугая и корреспондент не сообщил, что вчера днем в реке было найдено тело некоего Ключникова Георгия Константиновича, безработного наркомана. Следом показали кадры, как из реки достают что-то распухшее и зеленое. К горлу тут же подступила тошнота.

- Очередной синюшник, - проворчала баба Лена, доливая в стакан кипятка. – Топят паскудь эту, топят, а она все никак не кончается. Поди разбери, дрянь его убила, али дружки его. Ты чего это, Санька, зеленая такая?

- Все хорошо, баб Лен, - вымученно улыбнулась я и, согнувшись в три погибели, блеванула.

- Ох, детка. Чего ты, жмура, что ли, не видала никогда? – рассмеялась старушка. – Али знакомый твой?

- Не. Просто неприятно. Да и мутит с утра еще, - соврала я, не в силах оторвать взгляд от экрана. – Я уберу, баб Лен…

- «На месте происшествия работают следователи. По предварительным данным, смерть гражданина Ключникова наступила в результате удара тупым предметом в область затылка, но все точки над «и» поставит экспертиза», - меланхолично сказал корреспондент.

Я снова криво улыбнулась, выбралась из-за стола и, выскочив на улицу, проблевалась еще раз.

С улицы я ушла окончательно весной двухтысячного. Люди, ждавшие конца света, выдохнули и принялись жить дальше. Те, кто особо в этот конец света и не верил, даже не заметили смены времен. Ну а я наконец-то решилась оставить улицу позади и вступить в новый этап своей жизни.

Обзавестись собственным жильем мне, как ни странно, помог Блоха, в чем я ему была дико благодарна. Он и комнату нашел на Речке, и даже дал мне взаймы недостающую сумму денег под маленький процент. Бесплатно Блоха никому и ничего не делал, постоянно повторяя, что альтруизмом занимаются либо пролетарии, либо пидорасы, а он другой масти, которая так поступать не велит.

- Нравишься ты мне, Саня. Правильная ты девчонка, - усмехнулся он, пока я ходила по небольшой комнатке в десять квадратных метров и осматривала свои будущие владения. – Потому и драть с тебя не буду. Так, чисто символически накинешь за неудобства и считай, что сочлись.

- Я тебе и за это безмерно благодарна, Антон, - улыбнулась я.

- Говорил же, что в недвигу надо вкладываться. Вот где настоящая сила, - кивнул он. – Да, хата не самая козырная, зато своя. Тепло, светло, хули еще надо. Соседи нормальные, пацаны мои всех пробили. Тут пара алкашей живет, но они тихие. Напротив, бабка с дедом парализованным. Кент мой шефство над ними взял, а те хату на него переписали. Как помрут, считай сосед у тебя свой будет.

- Мне еще жилье, как детдомовской положено, - вспомнила я. – Только я понятия не имею, как его выбить.

- Не бзди, пошуршим, разузнаем, чо и как, - ответил Блоха. – А пока тут поживешь. Всяк лучше, чем на улице.

- Ты ж на улице не жил? – спросила я.

- Не-а, - мотнул он головой. – Но знаю, что улица жестокой может быть.

- Слушай, Антош, - помялась я. – А я ж о тебе ничего не знаю. Кто ты, что ты…

- Меньше знаешь, слаще жизнь, Саня. Да и нечего рассказывать. Батя у меня бухал, на воспитание ему было похуй, а в конце восьмидесятых он на рыбалку пошел и под лед провалился. Весной доставали, - улыбнулся Блоха. – Мамка на трех работах, а я – в голове ветер, в жопе дым. Жрать хочется постоянно, денег нет. Вот и прикантовался к одной компашке. Гоповали по мелочи, а там меня судьба с Тариком свела. Дядька он правильный, под крыло свое взял, уму-разуму научил. Многим он так помог. Тебя вот пригрел.

- Это да.

- У каждого, Саня, жизнь не сахар была. Многие мои кенты давно уже червей кормят, а я бегаю, шуршу, дела делаю.

- Знаешь, Пичугин, когда меня тормознул второй раз, сказал, что ты умный и хитрый.

- Я осторожный, - хитро прищурился он. – Потому и на плаву, и уважением приличных людей пользуюсь. Бери пример, Саня.

- У Пичугина тоже что-то вроде уважения в словах сквозило, когда он о тебе говорил.

- И чо еще говорил?

- Сказал, что я мясо для таких, как ты.

- И ты веришь?

- Нет, - легонько улыбнулась я. – Ближе тебя у меня никого нет. Ты мне, как старший брат, которого у меня никогда не было.

- Вот и славно, - Блоха с хрустом потянулся и подошел к окну. – Ну, нравится тебе тут?

- Очень.

- Тогда Кефиру маякну, чтобы на тебя оформляли. Не бич-хата, как на Окурке. Такую малину надо сразу хватать. Деньги ему сама занесешь, а остаток я подкину.

- Спасибо, Антош.

- Сочтемся, малая. Чо мы, чужие что ли друг другу?

В конце марта я въехала в свое собственное жилье. Чарли и остальным, правда, пришлось соврать. Я сказала, что нашла свою тетку и буду жить у нее. Конечно, Чарли расстроился. В последнее время исправно деньги в общак заносила только я, а остальные частенько филонили. К тому же по весне ушел Тюбик. Его добил туберкулез, о котором никто знать не знал. Просто однажды утром он так и не проснулся, а Башка долго стоял над скрюченным телом своего друга и давился слезами. Тюбика закопали там же, на промке недалеко от школы, где мы жили. Над могилкой поставили косой крест, к которому Башка натаскал ворованных цветов с кладбища. Нехитрое имущество Тюбика Чарли поделил между собой, Нинкой и Башкой. Но мне его вещи были неинтересны. Впереди маячил переезд в мою собственную комнату. А это значит, что больше никаких клопов, вшей и грязи.

- Ты хоть навещай нас, Саня, - шмыгнув носом, сказал Чарли, когда я собрала в сумку свои пожитки. – Привыкли мы к тебе.

- «Ага. К деньгам моим привыкли», - подумала я, но решила Чарли правдой не расстраивать. – Чего поделать. Если есть возможность с улицы свалить, надо ей воспользоваться. К тому же тетка у меня нормальная. Не то, что мамка.

- Понимаю, - грустно улыбнулся Чарли. Я же грусти не чувствовала, зато поняла, что Чарли искренне переживает. Поэтому вздохнула и вытащила из кармана две пятихатки, которые протянула ему.

- Все не прожрите за раз, - улыбнулась я в ответ.

- Вот это подгон, - сразу обрадовался Чарли, пряча деньги в карман. – Хорошая ты девчонка.

- Найдемся, - кивнула я. Блоха бы мой поступок не одобрил, но Чарли был моим другом. Он взял меня в компашку, когда мне некуда было идти и нечего было есть. Хотя бы за это я была ему благодарна.

- Найдемся, - ответил он. Это был последний раз, когда я видела Чарли довольным и улыбающимся. Но тогда я этого еще не знала. Жизнь просто сделала новый поворот, оставив на обочине очередных людей из прошлого.

Поначалу жить в своей комнате было непривычно. Сложно заснуть, когда вокруг тебя тишина, не воняет дерьмом и клеем, а рядом не ебутся Чарли с Нинкой. Да, порой тихонько буянили за стеной алкаши, или соседка шаркала на кухню, где гремела посудой. Но эти звуки были для меня равносильны тишине.

Соседи на меня внимания тоже не обращали. Побаивались ли моих друзей или Блоха провел с ними короткий разговор, я не знала, но особо не расстраивалась. Только здоровалась с ними, если пересекалась на кухне, и молча уходила в свою комнату. Блоха честно дал мне неделю на обустройство, а потом ненавязчиво напомнил, что меня ждет работа. Да и долг ему возвращать тоже надо было. Общение с Тариком и Блохой ясно дали мне понять одну вещь. Лучше жить чистой и без долгов кому-либо, потому что с должниками они не церемонились.

Поначалу я, как и прежде, доставляла различные посылки тем или иным людям. То Обезьяне в Блевотню, то к другу Тарика - Гие, носившему погоняло Длинный. Длинный всегда угощал меня чаем, а Обезьяна только похотливо на меня посматривал, пока его жена бегала в погреб за очередными черными шариками, которые мне следовало отвезти обратно Тарику.

Потом посылки отошли на второй план, потому что Авто Андриашвили очень уж понравилось, как я быстро нашла Попугая. К моей работе добавилась еще одна обязанность. Находить тех или иных людей и передавать им послания от авторитетов нашего города. И эта работа нравилась мне больше всего. Нравилась тем, что взрослые и крепкие мужики моментально превращались в забитых и испуганных ссыкунов. Они смотрели на меня с ужасом, пока я меланхолично передавала им послание. Только что они видели перед собой сопливую девчонку с кривыми ногами, грязную и чумную, и вот уже она прибивает их к полу чужими словами. Как бы они не прятались, я всегда находила их. Порой ждала неделями, проверяла притоны, торговые точки, сидела в подъездах и, найдя их, выполняла то, что от меня требовалось. Некоторые особенно мне запомнились.

Например, Валентин Котельников с погонялом Валет. Валет залег на дно после того, как не смог вернуть взятые в долг у Тарика деньги. Крупная сумма по тем временам, но Валет, бывший челноком и на жизнь зарабатывавший продажей шмотья из Турции, решил по-хитрому крутануть деньги, однако груз застрял на таможне, а потом и вовсе пропал. Когда к Валету впервые пришли за долгом, он выдумал какую-то мутную историю про знакомого опера, который его кинул, а потом исчез с концами. Ну, ему так казалось.

- Дурогон, блядь, - ругался Тарик, рассказывая мне эту историю. – Ума нету. Мы ж мента того срисовали, о деньгах спросили, а тот не в курсах. Первый раз слышит. С ментом тем потом знакомство завели, но мент на Валета сильно обижен был. Так и сказал, что лично придушит падаль, когда найдет. А найти вот никак не удается. Шкерится он где-то, а где никто не знает.

- Я найду, дядь Тарик, - улыбнулась я. – Ты, главное, все, что знаешь, расскажи. А там я сама.

- Ох, Саша, - всплеснул руками грузин. – Ежели найдешь, так считай я тебе обязан буду. В печенках у меня Валет этот сидит, чтобы его, маймуна, раком табун сук поставил. Уже люди смеются, как мол так Таро лоханулся, как последний чушка.

- Я найду, дядь Тарик, - повторила я. И нашла.

Примерно через месяц я узнала, что Валет тайком навещает своего больного отца, живущего в крохотной квартирке в Грязи. Я просидела там неделю безвылазно, ночуя то в кустах, то в подъезде. А потом увидела, как Валет, напяливший на нос огромные солнцезащитные очки, тайком крадется по лестнице. Проследить за ним не составило труда, потому что приехал он на машине. Я запомнила номера, а потом передала их Тарику. Через хозяина машины Валета и нашли. Долг свой он выплатил, но его отец лишился квартиры, а сам Валет еще долго проклинал тот момент, когда впервые решился обратиться к Тарику. Были и другие люди. Были и нелюди. У каждого своя история, чаще всего нихуя нерадостная.

Как Ирина Кочеткова, барыжившая на рынке видаками, видеокассетами с порнухой и пиратскими сборками «Союз». Товар она получала под реализацию от людей Гарри Козырного, но знать об этом не знала. Если бы знала, крепко бы подумала, прежде чем сотворить глупость, стоившую ей нормальной жизни. Иркин ебарь как-то срисовал, что товар, который она толкает, краденый и предложил ей схему: товар продается, деньги берутся себе, а поставщики сдаются ментам. Не учли только одного. Когда менты поняли, кто стоит за поставщиками, они умыли руки и сдали Ирку с потрохами. Той хватило ума спрятаться, да я ее все равно нашла.

- Она места постоянно меняла, а потом в Саратов уехала, к матери, - сказала я, сидя перед мрачным татарином, который откликался на Батона. – Но в одном гараже ебарь ее живет. У знакомого своего снимает.

- Где? – хрипло спросил Батон.

- Кооператив «Снежинка» за городом.

- Где дачный поселок?

- Ага, - кивнула я и вытащила листок бумаги. – Там гараж без номера, во второй секции. Зеленые ворота с мухомором. Он туда ночевать ходит.

- Молодец, Сопля, - широко улыбнулся татарин, блеснув железным зубом. – Если все так, скажешь Таро, что поставки будут. Гарри слово держит.

- Хорошо, я передам.

- Все, вали.

И я свалила, чтобы получить очередного счастливчика, перебежавшего дорогу не тем людям. Как Шнурок, бывший кент Блохи. Сам Блоха испытывал мало радости, что человек, которого он знал, умудрился замазаться в говне. Своей репутацией он крепко дорожил и подобное, что сделал Шнурок, просто так спускать не собирался.

- Еблан он, - коротко ругнулся Блоха, когда я села за стол и придвинула к себе чашку чая. – Шнура я давно знаю. Кто бы, блядь, думал, что он в такую хуйню вляпается. Короче, Саня, расклад такой. Шнурок водилой работал. У Геши Якутского. Однажды ему надо было груз один в схрон положить. Шнурок груз свез, а по пути выяснил, что везет сумку налика. Об этом он кенту своему распиздел по пьяни. Короче, схрон тот вскрыли и деньги пропали. Дебил этот два и два сложил правильно. Понял, что ему пиздец. И с города свалил год назад. Ща слухи ходят, что вернулся. Типа имя и фамилию сменил. Если так, то найти его надо. Геше я, конечно, возместил все, потому как я этого дурогона и рекомендовал. Хуй с ними, с деньгами, но дурака этого наказать надо. Дело принципа.

- Места нужны, где его искать можно, - кивнула я. Блоха понимающе улыбнулся и, склонив голову, внимательно на меня посмотрел.

- Хороший бы из тебя сыскарь получился, Саня. Кто ж знал, что в этом твой талант.

- Я сама не знала. Само как-то получается, - пожала я плечами. – Я ж просто сижу и жду.

- Ждать тоже уметь надо. Места я тебе дам. Только смотри. Зуб на Шнурка у многих, но мне он первей нужен. Если срисуешь где, сразу мне сообщи. Дальше я сам с ним все порешаю.

Шнурка найдут весной две тысячи первого, когда в окрестных лесах сойдет снег. Найдут его голым, со связанными руками и надписью «Крыса» на груди, вырезанной ножом. Об этом я уже потом узнаю, да будет поздно что-то менять.

Конечно, были и не слишком сложные задачи, которые мне поручал Блоха или Тарик. Передать последнее китайское предупреждение должнику, к примеру. Или напомнить о процентах, которые накапали за время бездействия. Такое мне тоже нравилось, потому что не надо было ночевать в подъездах и шерстить притоны в поисках какого-нибудь загулявшего торчка. Надо было всего-то передать послание. А вот ужас на лицах людей его получивших, это был приятный довесок к деньгам, которые я получала от Блохи.

Со временем по городу начали ползти слухи о кривой девчонке, которая приносит плохие вести. Только завидев меня на пороге, люди менялись в лице, тряслись от страха и молились глухому Богу, чтобы я прошла мимо. Приятное было чувство. Чувство собственной важности. Когда тебя лошили все, кому не лень, а старухи брезгливо плевали в след, сложно поднять голову. Но тут уже я смотрела на серьезных людей снизу вверх и улыбалась, глядя, как их медленно поглощает ужас. Блоху вся эта ситуация веселила. Да так сильно, что он на каждой нашей встрече упоминал об этом. Где вскользь, а где намерено.

- Тарик, конечно, хорошо придумал. Когда пацанов посылали, там могли предъявы прилететь. А тут чо? – усмехнулся Блоха. – Ну, вызовет он ментов, и чо им скажет? Девка чумазая мне тут угрозами сыпала? Да его нахуй пошлют и посмеются вдобавок. А так, все на мази. Но ты мне вот что скажи, Саня. Нравится тебе работа?

- Да, - честно ответила я. Блоха подался вперед и заговорщицки улыбнулся.

- Нравится, когда перед тобой менжеваться начинают? Когда ноги у них трясутся, голос дрожит, да?

- Нравится, - скупо улыбнулась я в ответ.

- Приятное чувство, знаю, - вздохнул Блоха, откинувшись на стуле. – Когда силу свою в первый раз чувствуешь, всегда так. Борзеть только не надо. Если за человеком косяк серьезный, он и обратку дать может, со страху. Холодная голова в твоем деле – эт главное.

- Я всегда спокойна, Антош.

- Молодца, - кивнул он. – Тогда вот к тебе еще одна просьба. Резо тут с бабой одной замутил, да сдается нам, что она его нагреть хочет. Тарик внука любит и подобного точно не допустит. А баба эта Резо в блудняк явно тянет. Заявила недавно, мол залетела, так и так. Отцом ты, говорит, будешь. Ну какой из Резо отец? Он только от сиськи мамкиной оторвался, только в дело вошел, деду помогает. Короче, есть подозрение, что баба эта с него денег стрясти хочет. Резо морозится пока, да проблему решать надо.

- Что сделать? – спросила я.

- Бабу эту найти и по-человечески объяснить, чтобы свалила по-тихому. А если продолжит дальше мозги ему ебать, будем вопрос решать, как умеем.

- Хорошо, передам. А кого искать и где?

- Ща, сек, - пробормотал Блоха, открывая блокнот, который постоянно таскал с собой. – Короче, зовут ее Маша Кулешова. Живет на Речке, хата у нее там. Вот адресок…

- Спасибо, - тихо ответила я, но Блоха сразу понял, что что-то не так. Меня выдал дрогнувший голос. Блядь, Куля… Как ты умудрилась с внучком Тарика закрутить, а?

- Так, так. Чо, знакомое имя?

- Да, - не стала врать я. – Мы из одного детдома. Она… хорошая, Антон.

- Ну, хорошая, не хорошая, не мне решать. Тарик попросил проблему убрать, - отмахнулся Блоха. – Если знакомая, то как знакомой и донеси, что ловить тут нехуй. Резо не тот пацан, с которого что-то поиметь получится. Внятно объяснил?

- Более чем, - вздохнула я.

- Вот и умница, - недовольно протянул Блоха. – Ты, Саня, девчонка уже взрослая. Сама все понимаешь.

- Понимаю. Да только приятного тут мало. Куля… она помогла мне когда-то.

- Понимаю, Саня. Вот и предупреди по-доброму, - перебил меня Блоха. – Чтобы до греха не доводить.

Сказано это было жестко и прямо. Либо я уговорю Кулю не лезть в залупу, либо этим займутся совсем другие люди. Хуй пойми, как тут теперь выкрутиться. Но куда деваться. Предъявить Куле мне все-таки придется.

Жила Куля в добротной сталинке, которых не так уж и много было на весь район. Но Речка прилегала к центру, поэтому и дома здесь встречались другие. Более престижные, если можно так сказать. Я не знала, Резо ли этому поспособствовал, или Куля сама как-то умудрилась выбить уютную двушку, но сейчас красота ее дома меня мало волновала.

- Блин, Саня?! – удивленно воскликнула Куля, когда открыла дверь и увидела меня на пороге. Я криво улыбнулась в ответ и кивнула, после чего ойкнула, так как Куля резко схватила меня за грудки и притянула к себе. – А я думала, что пропала ты. С концами.

- Нас ебут, а мы крепчаем, - вздохнула я.

- Ладно. Ты-то как меня нашла? Где сама живешь… А, блядь. Прости, малая. Ты заходи. Я чай поставлю. В холодосе торт как раз оставался, - махнула она рукой и, посторонившись, пропустила меня в квартиру.

Квартирка, где она жила, и впрямь была уютненькой. Сталинская двушка, высокие потолки, большие окна. Но мне в глаза бросилось другое. Квартира была неплохо так обставлена. На кухне, помимо микроволновки, нашелся тостер, чего в обычных хатах точно не встретишь. В гостиной на лакированной тумбочке стоял японский телевизор с видаком, а рядом музыкальный центр со стопкой дисков. Да и сама Куля точно не походила на детдомовскую девчонку. От нее пахло чистотой и дорогими духами, на шее висела изящная золотая цепочка с крестиком, а безымянный палец левой руки украшало кольцо с прозрачным камнем. Я вспомнила собственное жилье в первый год и снова улыбнулась. Но улыбка вышла грустной.

- Так, тебе чай или кофе? – спросила Куля, хлопоча на кухне.

- Чай. Черный, без сахара.

- Сахара, Саня, жопой жуй, - рассмеялась она, но я смех не поддержала.

- Я привыкла уже без сахара пить. На улице другого нет.

- Погоди, а ты так на улице и живешь?

- Не. Комнату купила недавно. Тоже на Речке, но ближе к химиковским общагам.

- Ого. Молодец, - воскликнула Куля и, поставив передо мной чашку с горячим чаем, уселась за стол напротив. – А я вот тут теперь живу. Мне ж, как детдомовской, удалось хату себе выбить. Да еще без очереди. Хорошо, что Макарова подсуетилась.

- Ну, хоть кому-то наша директриса помогла, - поморщилась я. – Хотя, хули тут удивительного. Ты всегда любимицей всей администрации была.

- Ага, - рассмеялась Куля. – И приходилось глотку драть на всех их пьянках. Без вариантов, Саня. Но свою хату я сдаю ща, а эта… парень мой, короче, подогнал.

- Парень? – подыграла я. – Нехило.

- Ага. Его Резо зовут, - кивнула Куля. – Мы уже год вместе. Я ж, как с детдома выписалась, сама не понимала, что делать. Но тут по наводке в ресторан выступить пригласили.

- В «Грузию»?

- Да. Там я с Резо и познакомилась. А там, Санька… закружилось все быстро, - порозовела она от смущения, затем, хмыкнув, погладила живот ладонью. – А сейчас, кажется, все по серьезке. Ну, а ты что? Как сама-то? Я переживала дико, когда ты сбежала.

- Нормально все, - пожала я плечами. – Первый год на улице жила, потом работу найти удалось, комнату купила недавно.

- Молодец, - широко улыбнулась Куля. – Я рада, что у тебя все хорошо. А работаешь кем, кстати?

- Ну, курьером, скажем так, - проворчала я. – Там что-то доставить, там что-то передать. Только это, Куль. Я ж не просто так в гости забежала. Дело к тебе есть.

- Так, и что за дело? – мгновенно насторожилась Куля, а в глазах мелькнула тревога.

- Я в курсе, что ты беремена. И люди, которым Резо дорог, тоже, - тихо ответила я. – Короче, они считают, что пока он к семье не готов.

- В смысле? – растерянно пробормотала Куля. – Мы же с Резо обсуждали уже. Он не против.

- Он может и не против, а родня его еще как, - перебила я. – Куль, там люди серьезные. Они четко донесли, что ребенок сейчас Резо не нужен. Поэтому я и пришла. Предупредить по-дружески.

- По-дружески? – приподняла бровь Куля. – С угрозами?

- Я не угрожаю, - вздохнула я. – Просто передаю то, что просили. Если хочешь ребенка, то лучше вали куда подальше. И о Резо забудь.

- Погоди, - нахмурилась она. – Резо говорил, что на его деда девчонка одна работает. Гнутая. Ходит и приговоры людям выносит. Получается, что о тебе речь была?

- Может быть, - хмыкнула я. – На Тарика и Авто много людей работают.

- Но гнутых мало, - добавила Куля, снова погладив живот. – А если я нахуй пошлю? И тебя, и тех, кто тебя прислал.

- Тогда к тебе другие придут, - грустно улыбнулась я. – И разговоров не будет. Это серьезные люди, Куль. Если они так решили, лучше поступить по уму.

- Да, - протянула она. – Изменилась ты, Саня.

- Люди меняются, - сердито ответила я. – Это тебе фарту жизнь отсыпала. В детдоме все любили, хату вон выбили без очереди. А я год на улице жила, Куль. Говно всякое жрала, чтобы с голоду не подохнуть. Милостыню клянчила… Меня били и насиловали, Куль. Так что, да. Изменилась. Той Сопли, которую ты знала, нету больше. И люди, которые меня послали, мне тоже помогли. Помогли той Сопле спину выпрямить. Ты мне тоже помогла, поэтому я к тебе пришла. По-хорошему предупредить.

- И что? Аборт мне делать? – криво усмехнулась Куля.

- Сама решай, - вздохнула я. – Сказано было, чтоб ты отвалила от Резо.

- А ребенок?

- Он в этой ситуации лишний и Резо будет отвлекать. Дед его к семейному делу приучает, - честно ответила я. Куля понимающе кивнула и, поджав губы, сплела руки на груди.

- Я тебя услышала, - тихо сказала она. Я все поняла по тону. Отодвинула в сторону чашку с чаем и поднялась со стула. – Дверь сама найдешь. Захлопни и все.

- Ты хорошая, Куль, - чуть подумав, сказала я. – Сделай, как они хотят, и проблем не будет. А Резо… Резо поймет.

Она не ответила. Только посмотрела на меня, как на говно, и отвернулась к окну. И это молчание обожгло душу сильнее, чем кипяток.

Блоха результатом моего визита к Куле даже не поинтересовался. Только лениво кивнул, когда я сказала, что послание передала, и дал новую работу. Пусть на душе и было тяжело, я постаралась выкинуть из головы все лишние мысли и вернулась в реальность, в которой обитала. Правда был еще один момент, который нет-нет, да напоминал мне о Куле. Резо.

Внучок Тарика сразу понял, кто приходил к его бабе и что сказал. Пойти против деда Резо не решился, Блоху он побаивался, поэтому все свое недовольство перекинул на меня. Он тоже смотрел на меня, как на говно, если что-то говорил, то говорил сквозь зубы, а потом подослал дружков, которые подловили меня в подъезде и так отпиздили, что я потом неделю кровью ссалась. Но я Резо не винила. Он пытался выместить свой гнев хоть на ком-то, а тут я. Удобная сопля, которую можно размазать.

Конечно, и Блоха, и Тарик пытались выяснить, кто меня тронул, но я не стала сдавать Резо. Просто сказала, что это были какие-то залетные гопари, которые бухали в подъезде. И если Тарик ложь принял без проблем, то Блоха в который раз удивил меня своим умом.

- Темнишь, Саня, - сказал он и, прищурившись, добавил. – Репа всех местных потряс, и никто про тебя не слыхал.

- А кто признается, что бабу в подъезде избил? – с вызовом спросила я, но Блоха рассмеялся и мотнул головой.

- Репе врать не будут. Пацан он правильный и на районе вес имеет. Если сказали, что тебя не трогали, значит, не трогали. И мы с тобой, кажется, этот момент уже прояснили. Тронули тебя, значит, и меня задели. Это Тарику ты можешь на уши ссать сколько угодно. Ну, кто это был?

- Трое, - проворчала я. – В подъезде ждали. Я с магаза домой шла, а на площадке лампочки нет и темень. Ну, налетели и отпиздили.

- Ага, и чо сказали? – хмыкнул Блоха, когда я замолчала.

- Сказали, чтобы в дела Резо не лезла.

- Так, - протянул он. – Теперь понятно. Значит, баба его ему же все и слила. Кто приходил, зачем приходил. А Резо пацан горячий, кровь забурлила. Ладно, с ним я сам перетру.

- Не надо, Антош…

- Тебя спросить забыл, - рассмеялся Блоха. – Не бзди, Саня. Резо на место поставить надо. Чтобы не зарывался. Так-то ты не только на меня работаешь, но и на деда его, и на Авто. А это что-то да значит, так? А если бы ты отъехала в том подъезде? Пацан гонор показал, ответку получит. Если мы своих мочить начнем, как беспредельщики, чо люди скажут? И на будущее, Саня. Мне врать не надо.

- Больше не буду, - тихо ответила я, потупив глаза. Блоху мой ответ удовлетворил.

- Молодец, - кивнул он и подвинул ко мне листок бумаги. – Цепляй адресок.

- Блевотня?

- Ага. В этом доме фраер один жил, который Герцогу крепко задолжал.

- А кто такой Герцог? – спросила я. – Впервые слышу.

- Приличный человек, - перебил меня Блоха. – И мне близкий. Помочь надо.

- Так, и что требуется?

- Фраер этот глупость совершил. Деньги занял, а возвращать не стал. Решил из города свалить. Свалить-то он свалил, да только долг так и остался и на него приличные проценты накапали. Где фраер этот никто не знает, но в доме мать его живет. Вот к ней и надо скататься. Обрисовать ситуацию, так скажем. Сынка ее мы рано или поздно найдем и с него спросим, но деньги Герцогу сейчас нужны. В общем, бабку надо уломать, чтобы дом на нашего человечка переписала.

- Ой, я такое не умею, - нахмурилась я.

- Научишься, - отмахнулся Блоха. – Не бзди. С тобой Репа поедет. Постоит в сторонке, чтобы бабка посговорчивее была. Ты, главное, на долг дави и на то, что сынок ее не тем людям поднасрать решил.

- Ладно. Попробую, - вздохнула я, поднимаясь со стула. Интуиция подсказывала, что уболтать бабку будет непросто. Но раз уж согласилась, надо сделать.

Репа заехал за мной в воскресенье. Я молча села в его черную «ниву» и осторожно закрыла дверь. Репа меня частенько пугал. Своей внешностью, зловещим молчанием, а еще от него неприятно пахло. Рядом с ним всегда витал странный кисло-сладкий запашок, как от просроченного йогурта. И этим запахом провоняла даже его машина. Но сказать Репе об этом в глаза я так и не решилась. Только приоткрыла окно, когда «нива» вырулила на дорогу и помчалась вперед.

Нужный дом нашелся сразу. В Блевотне Репа ориентировался хорошо, так как здесь и родился. Мелкие пацаны, обступившие машину, тут же прыснули в разные стороны, стоило хозяину выбраться из салона. Я не успела этому подивиться, как жители ближайших домов тоже поспешили скрыться в своих нехитрых жилищах. Да, Репу здесь определенно знали.

- Так, - нарушил молчание Репа. – Ты говоришь, я рядом стою. Если бабка вой поднимет, на улицу выйдешь и будешь у машины ждать. Поняла?

- Да, - кивнула я и, собравшись с мыслями, потянула на себя скрипучую калитку, сделанную из старой железной грядушки от кровати. Дворняга на привязи во дворе тут же зашлась лаем, а потом заткнулась и скрылась в конуре, когда из дома послышалась ругань. Через мгновение я увидела хозяйку дома. Худенькую, сморщенную старушку, которая подслеповато щурилась, смотря на незваных гостей.

- А вы кто? – прошамкала она, обращаясь ко мне и изредка косясь на мрачного Репу.

- Поговорить надо, теть Наташ, - криво улыбнувшись, ответила я.

- А? – переспросила старушка. – Поговорить?

- Да. Об Игоре. Сыне вашем…

- Нету его… уехал, - отрезала она. – А где, я и знать не знаю.

- Да, я в курсе. Но поговорить надо. Давайте в доме? Мы быстро. Много времени не займем.

- А этот? – раздраженно посмотрев на Репу, спросила старушка.

- Друг я, - мрачно ответил тот. – Игорька друг. Сынка твоего, мать.

Внутри дома было очень холодно, но чисто, хотя убранство нельзя было назвать богатым. Две старые кровати, одна из которых бережно застелена чистым бельем. Стол у окна, на котором стоит чашка с чаем и небольшая керамическая вазочка с засохшими полевыми цветами. У дальней стенки шкаф с отвалившейся дверцей и рядом с ним уголок со старыми иконами, под которыми горит лампадка.

Я уселась за стол, напротив старушки, а Репа занял место за мной. Было видно, что один его вид нервирует хозяйку, но она молчала, словно понимала, что разговор будет непростым. Я же не стала тянуть кота за яйца и коротко обрисовала ей ситуацию. Мне жуть как хотелось покинуть этот дом и убраться из Блевотни поскорее.

- Понимаете, теть Наташ, - тихо повторила я. – Игорь должен очень серьезным людям. Ему давали достаточно времени, чтобы расплатиться, но он, получается, и вас обманул, и нас.

- Ну, я-то что сделаю? – всхлипнула старушка. Мне было ее по-человечески жалко, но слабину давать нельзя. Если она это почувствует, разговор зайдет в тупик. – У меня пенсия три копейки. Комуналку заплотишь, крупы купишь и нет ничего.

- Знаю. Но сроки кончились. И долг возвращать надо. Либо Игорь вернет…

- Да нет его, - взорвалась она. – Я не знаю, жив он, али нет.

За моей спиной раздраженно закряхтел Репа. Разговор начал его утомлять.

- Теть Наташ. Выход тут один, - ответила я. – Игорю долг простят, если вы дом отдадите.

- Чего? – снова переспросила она. – Дом? Этот дом?

- А у тебя другой есть, мать? – недовольно протянул Репа. Я искоса на него посмотрела и мотнула головой.

- Дом нам отпишете, с Игоря долг снимут. И претензий никаких не будет, - соврала я.

- Да, как же? – заплакала старушка. – А мне где жить? На улице? С Волчком в конуре?

- Не знаю, теть Наташ. Но долг отдавать надо. И, раз Игоря нет, значит вам.

- На улицу гоните…

Она не договорила, потому что Репа кашлянул и многозначительно положил мне ладонь на плечо. Вздохнув, я встала со стула и направилась к выходу под удивленным взглядом старушки. И, выйдя во двор, с тоской посмотрела на старого пса, глаза которого поблескивали из покосившейся конуры.

Репа пробыл в доме меньше пяти минут, а когда вышел, довольно улыбнулся и сказал мне садиться в машину. Я не стала спорить, только вздрогнула, когда позади раздался надтреснутый старческий голос. Обернувшись, я увидела бледную тетю Наташу. Ее губы тряслись, а в глазах горела ненависть.

- Дурные вести ты приносишь, гнутая, - сплюнула она на землю. – Когда-нибудь и к тебе дурное вернется. Сполна, как заслуживаешь.

- Пошли, - коротко ответил Репа, подтолкнув меня в спину. Затем, повернувшись, добавил. – Думай, мать. Срок до завтра. А ментам стукнешь… ну, слышала, повторять не буду.

- Нет в вас человеческого, - прошептала старушка. – Гниль одна.

Через две недели довольный Блоха сказал, что вопрос с домом закрыт и вручил мне пачку налика в конверте. Деньги я взяла, но радости особой не испытала. Перед глазами все еще стояла несчастная мать и в ушах похоронным набатом звучал ее голос. Однако совесть свою удалось успокоить быстро. Я вспомнила, как ко мне относились люди до того, как я стала работать с Блохой. Вспомнила, что мне пришлось пережить, и совесть заткнулась. Да, я приношу дурные вести тем, кто из заслуживает. Безгрешных в нашем городе нет, а гниль есть у каждого.

В конце года я уже спокойно выполняла любые задачи Блохи, Тарика или Авто. Мне было без разницы к кому идти и что передавать. Раз за разом я видела страх в глазах должников, косячников и прочих проштрафившихся. Я упивалась их страхом, особенно, если знала, что за человеком действительно есть серьезный косяк.

Так я нашла того, кто изнасиловал сестру Репы, а в благодарность получила его покровительство. Теперь я могла спокойно гулять по Речке хоть поздней ночью. Репа ясно дал понять каждой шпане района, что меня трогать нельзя. Только завидев, как я ковыляю вдали, шумные компашки гопарей мгновенно замолкали и почтительно провожали взглядом. Вслед мне неслось всегда одно и тоже. «Это Сопля. Она с серьезными людьми трется». Но судьбу я не испытывала и властью своей не заигрывалась. Доходило до того, что меня даже патрули перестали тормозить. Знали, на кого я работаю, и не залупались зря.

Однако где-то в глубинах сердца зрела мысль, что такое шоколадное существование не будет продолжаться вечность. Я взрослела слишком быстро и понимала, что рано или поздно все может поменяться. Стычки за территории становились слишком частыми. Даже на относительно спокойно Речке нет-нет, да случалась стрельба, а утром в новостях говорили, что в одной кафешке устроили перестрелку братки из двух противоборствующих группировок. Авто Андриашвили закусился с Гарри Козырным и началась очередная борьба за город. К счастью, Блоха всегда был в курсе всех событий и мягко намекал мне, где не стоит светить лицом, а куда соваться вовсе нежелательно. Авто с Гарри примирились весной две тысячи третьего, поделив город пополам. Гарри Козырному отошел центр с северными районами, а юг забрал под себя Авто. Я была на той встрече. И более того, именно я передала слова Авто Гарри. Мелкая, гнутая сопля, которую взрослый мужик может прихлопнуть, вдруг начала вращаться в высшем обществе.

- Ща в городе поспокойнее станет, - улыбнулся Блоха. Он сыто рыгнул и похлопал себя по животу, после чего повернулся к Тарику. – Чахохбили… мое почтение.

- Кушай, родной. Кушай, - просиял грузин. – Сейчас Резо винца принесет. Настоящего, а не той кислятины, что в магазинах продают.

- Пощади, - притворно испугался Блоха. – Таро, если я еще кусочек съем, я же лопну.

- Это так кажется, - отмахнулся Тарик и положил добавки мне. Я благодарно ему улыбнулась и придвинула к себе тарелку. Ужин был непростым. Отмечали мы не только примирение Авто и Гарри, но и момент, когда зародилась наша дружба. Три года прошло с того момента, но мне казалось, что пролетела целая жизнь. – Кушай, Саша. Кушай. Ладно этот… у него живот со спичечную головку. А ты девка здоровая. Вот и лопай.

- Спасибо, дядь Тарик, - кивнула я и тут же нахмурилась, когда к столу подошел Резо. Уж не знаю, что ему сказал Блоха, но с того момента внучок Тарика стал обращаться со мной более уважительно. Однако в глазах порой блестела злость, но Резо тщательно ее скрывал. Учителя по ношению масок у него были действительно талантливыми.

- Получается, что от наших только Рыба с близкими пострадал? – спросил у Резо Блоха.

- Да. Неделю назад Рыба со своими в «Ясном месяце» гудел. Туда пацаны Гарри наведались. Ну и покрошили всех, - просто ответил Резо.

- Жаль, - вздохнул Тарик. – Хорошие ребята были.

- Да, - согласился Блоха. Он прилично так выпил и его потянуло на откровения. – Толика жалко. Спортсмена. Правильный пацан, по понятиям жил.

- Много кого жалко, Антоша, - ответил Тарик. – Но думать о живых надо, а не о мертвых. Мертвым уже все равно.

- Твоя правда, Таро, - кивнул Блоха и, посмотрев на меня, хитро улыбнулся. – Ну, а ты, Саня?

- А чего я? – пробубнила я, орудуя ложкой в тарелке. Готовил Тарик и впрямь вкусно, поэтому я с радостью ела все, что он мне накладывал.

- С халупы своей съехать не надумала?

- Не. Мне там нравится, - ответила я. – Ща старики помрут, выкуплю их долю у Кефира и вся квартира моя будет.

- Ишь ты, - восхитился Тарик и, указав на меня пальцем, повернулся к Резо. – Вот как надо в жизни вертеться. Человек в будущее с целью смотрит, о себе думает, планы строит.

- Не дави на пацана, Таро, - поспешил вставить Блоха, заметив, как побагровел Резо.

- А, ладно, - рассмеялся грузин и, притянув к себе внука, крепко его обнял. – Не ругай старика, внучек. О тебе ж радею.

- Все нормально, - буркнул Резо, но в глазах опять блеснула злоба.

Тот ужин стал последним, когда мы собирались все втроем. Я, Блоха и дядя Тарик. Правда об этом я еще не догадывалась. Будущее искрило яркими красками, мир между Авто и Гарри сулил спокойные времена, но в нашем городе N, как называла его Нинка, жизнь всегда была подобна зебре. На место светлой полосы всегда приходила темная. И поди узнай, насколько долго она продлится и не будет ли в конце этой полосы окончательная жопа.

В моей жизни очередной поворот случился летом, когда я получила от дяди Тарика новое поручение. Ничего нового. Очередной косячник, которому надо было напомнить о том, что за свои поступки надо отвечать.

- Геша, конечно, еблан, - выругался Таро, рассказывая мне детали. – Короче, Саша. Случился тут недавно конфуз один. Есть человечек такой, Гена Белов. Базу продуктовую держал, которую потом Авто продал. Авто дурака пожалел и на работе оставил. Геша первое время работал исправно, а потом аферу придумал. Там водка паленая на склад пришла. Две фуры. Геша одну фуру на сторону продал, а нашим сказал, что спиздили ее. Мол склад ночью вскрыли и фуру увели. Мы-то ему поначалу поверили. Пацанов подключили своих, искать воров начали. Нашли, конечно. В лице Геши, который бабло все на ветер спустил, да на бабу свою. Водки нет, денег нет, Авто в ярости. Дал он идиоту этому полгода срок, чтобы деньги вернул, а воз и ныне там. Так, что последнее китайское передать ему надо. Либо деньги, либо край ему. Авто больше ждать не будет. Дружба дружбой, но такой косяк замолчать нельзя. Так и передай.

- А где его искать? – спросила я.

- Шкерится он где-то, - вздохнул Тарик. – Но я тебе два адреска дам. На одном семья его живет. На втором баба его, которую он пользует. Как срисуешь его, слова эти передай и вали. Дальше пусть сам выбирает.

Гешу я поймала у любовницы. Он приехал к ней глубокой ночью, с пакетом, в котором лежало шампанское и конфеты. А на выходе из квартиры его ждала уже я, чем неплохо перепугала тщедушного мужичка. Мне не было его жаль. Сам виноват, если Тарик сказал правду. Хотел бы скрыться, сидел бы тише воды и ниже травы, а не шарахался по любовницам в попытках слить из яиц сперму.

- У меня же семья, - заныл он, заламывая руки. – Нету денег этих. Я же говорил.

- Я передала то, что мне было велено, - вздохнула я. – Потом не говорите, что вас не предупреждали.

- Что же мне делать? – всхлипнул он.

- Сами выбирайте.

Когда я ушла, он так и сидел на ступенях перед дверью любовницы и плакал, вытирая глаза маленькими кулачками.

Через неделю меня приняли менты. Приняли, когда я возвращалась из Блевотни, куда отвозила очередную посылку Обезьяне. Только я вошла в подъезд, как откуда-то из темноты на меня выскочили два рослых мужика и, заломив руки, вывели на улицу. Затем запихнули в микроавтобус и, уложив лицом на пол, увезли в центр.

Вопросов мне пока никаких не задавали, я тоже молчала, но сдержать своего удивления, когда меня втолкнули в прокуренный кабинет, не смогла. Потому что за столом, улыбаясь, сидел уже знакомый мне Пичугин. Кирилл Михайлович.

- Ну, здравствуй, Саша, - сказал он. – Или тебя лучше Соплей звать?

- Здравствуйте, - тихо ответила я.

- Ты не бойся. Пока. Это обычная беседа. Дружеская. Мы же с тобой давние знакомцы, да? – усмехнулся Пичугин, доставая из ящика стола толстую папку. – Поболтаем по-дружески, так сказать.

- Я разве сделала что-то? Почему меня задержали? – с вызовом спросила я.

- Ну, не задержали, что ты. Просто доставили побеседовать, пока дружки твои не срисовали. Сложно тебя поймать, Саша. Так что извини, пришлось действовать наверняка.

- Ладно, - вздохнула я. – И что вы от меня хотите?

- Да, вот, - ответил Пичугин, похлопав рукой по папке. – Приходил к нам гражданин Белов, Геннадий Львович. Говорил, что выцепила его в подъезде девчонка кривая, смертью угрожала, если он деньги какие-то не вернет.

- Первый раз слышу.

- Я тоже так подумал. Мало ли у нас гнутых и кривых по городу шляется, - понимающе кивнул он. – Только есть одна кривая, которая под описание подходит. Ты, Саша.

- Кирилл Михайлович, - устало ответила я. – Давайте к делу. Чего вы темните?

- Согласен, - улыбку с лица Пичугина, как ветром сдуло, и в глазах блеснула сталь. – Я в курсе, что Белов у Андриашвили фуру с паленой водкой украл. В курсе, что Андриашвили Белова на счетчик поставил. И в курсе, что ты ему последнее предупреждение передала.

- Ну и?

- Хорошая, наверное, работа. Ходи, должников пугай. Они ползают, лебезят, пощады просят, - увильнул от ответа Пичугин. – А ты в приличном обществе трешься. С бандитами на короткой ноге.

- Я ничего противозаконного не сделала.

- Сделала, Саша, - перебил меня он. – Угрожала гражданину Белову. Есть заявление от него, и я могу задержать тебя хотя бы за это.

- Но?

- Но пока не буду. Еще раз говорю, что это просто беседа. Хочу кое-что прояснить о твоей работе.

- Работа, как работа, - пожала я плечами. Вместо ответа Пичугин раскрыл папку, вытащил из нее фотографию и положил передо мной. А потом слабо улыбнулся, увидев, как я позеленела.

На фотографии были три трупа, лежащие в неестественных позах на каком-то пепелище. Два тела точно принадлежали взрослым, а третье… третьим, скорее всего, был ребенок. К горлу подступила тошнота, но я чудом сумела проглотить противный, горький комочек и посмотрела на Пичугина. Теперь он не улыбался. Он буквально жег меня своим взглядом, в котором не было ничего кроме презрения.

- Нравится? – тихо спросил он.

- Нет.

- Понимаю. Это, - его палец уткнулся в первый труп. – Гражданин Белов.

- Кирилл Михайлович, я…

- Это, - палец указал на второй, - его супруга Надежда. А это их дочь Полина. Результат твоей работы.

- Я их не трогала!

- Знаю. Их убили другие, - кивнул Пичугин. – Но ты к их смерти тоже причастна, Саша. Ты, наверное, в курсе, что гражданин Белов дружил с гражданином Андриашвили? Можешь не бояться. Я не веду запись. Ты в курсе. Они были друзьями. С института. И один друг отдал приказ убить другого. Вместе с его семьей. За фуру паленой водки, Саша. Потому что так велят ему блатные законы.

Я понимала, что Пичугин давит на меня. Понимала, что надо не думать об этой фотографии. Но я не могла отвести взгляд. Господи, сколько лет было дочке этого Геши? Двенадцать? Тринадцать? И что с ними сделали? Убили, а потом сожгли. Или…

- Их сожгли заживо, - просто ответил Пичугин, словно поняв, о чем я думаю. – Всех троих. В дачном домике. Заперли там, облили дом бензином и подожгли.

- Я не знала, - хрипло ответила я.

- Понимаю. Ты всего лишь передала послание. Верни деньги или умри. Ты думала, что Белов вернет деньги, но у него их не было. Он проклинал себя за то, что ввязался в ту аферу. Пытался взять кредиты, но не смог. И через неделю после вашей встречи его убили. Вместе с его семьей. Молчишь? Хорошо, значит, я продолжу. Тут много интересных фотографий. В этой папке…

- Не надо, Кирилл Михайлович, - взмолилась я, но Пичугин резко ударил рукой по столу и в голосе зазвенел лед.

- Надо. Об этом дружки твои не расскажут. Поди говорят, что все всё вернули и продолжили мирно жить? - процедил он, вытаскивая еще одну фотографию. На ней я увидела еще два трупа. Распухшие и уродливые, они лежали в березовой рощице друг рядом с другом. От черно-белой фотографии тянуло могильным холодом и снова я не смогла отвести взгляд. Потому что знала этих мертвецов. – Знакомые? Знакомые. Илья Лукин и Максим Калинин. Воспитанники детского дома номер два. Из которого ты сбежала, Саша. Но тебе, наверное, интересно, как они умерли? В муках. Лукину отрезали половой член, затем перерезали горло и засунули член в рот. Калинин умер от болевого шока. Ему отрезали семь пальцев на руках, а потом скормили их ему же. Когда ему отрезали яйца, сердце не выдержало. Обоих нашли в лесу за городом грибники. Что такое? Тошнит? Бывает, бывает…

- Простите… - промычала я, когда поток блевотины иссяк. Пичугин поморщился, посмотрев на лужу рядом со столом, затем закурил сигарету и достал очередное фото.

- Ключников, вот еще. В реке нашли, тоже должник Андриашвили. Знаком? Знаком. Не ври, Саша. По глазам вижу, что знаком, - продолжил он, положив фотографию на стол. Попугая я тоже узнала. По телевизору все омерзительные детали замазали, а на фотографии я могла увидеть во всей красе, что с ним сделали. – Попугай погоняло. Барыжил всяким, много людей от гадости его умерло. Мерзость, конечно, но он еще легко отделался. Так, задушили и в речку сбросили. Так, кто тут у нас еще? Узнаешь?

- Да, - не стала я врать. – Шнурок это.

- Ему тоже предупреждение передавала?

- Нет. Просто нашла, где он прячется, - прошептала я, рассматривая фотографию, на которой лежал обезображенный труп бывшего друга Блохи.

- Ему проломили голову молотком, - пояснил Пичугин. – Потом вырезали на груди «Крыса» и бросили в лесу. Рядышком с твоими ребятками из детдома. Хороший там могильник получился. Грибники, что их нашли, наверное, до сих пор из запоя вылезти не могут. Мало там красивого, понимаю. В этой папке, Саша, еще сотни трупов. И все, как один, перешли дорогу Андриашвили или его близким. Нет, ты не думай, что одна за всем стоишь. Таких бегунков, как ты у Никурадзе и Андриашвили много. Кто посылки доставлял, кто молотком бил, а кто дома поджигал.

- А мне вы зачем это рассказываете? – вытерев губы от блевотины, спросила я. Пичугин затянулся сигаретой и, выдохнув, подался вперед. – Думаете, я стучать начну?

- Потому что понимаю, что ты еще не увязла так, как остальные, - ответил он, а затем вытащил из ящика стола еще одну папку, на этот раз поменьше. – На, посмотри картинки.

- Боже… - прошептала я, перебирая ужасные фотографии. На них тоже были трупы. Кого-то застрелили, кого-то зарезали, а кому-то повезло меньше. Их тоже сожгли.

- А это, Саша, посыльные, - добавил Пичугин. – Те, кто на товарищей наших работал. Тут не только работнички Андриашвили. Вот водила Гарри Козырного. Возил хозяина, беды не знал, а его потом убрали по-тихому, потому как видел много. Каждый из них видел много, а как этими знаниями переполнялся, так исчезал сразу. Вот бухгалтер Геши Якутского. Друг детства, кстати. Вел всю его черную бухгалтерию, был предан, как собака. И сдох, как собака, которую хозяин из-за старости на мороз выбросил. Только тут не старость виной, а знания. Много чего гражданин Афанасьев знал, вот Геша и вычеркнул друга из своей жизни. Боялся, что тот перед соблазнами не устоит и сольет все, куда не надо. Убит вместе с семьей в своей квартире. Выжил только сын младший, который у бабки ночевал. Иронично, но Геша его под свою опеку взял. Видимо, бухгалтера нового растит. А потом в расход, как папу.

- Если вы это знаете, так чего не закроете их всех? – спросила я.

- Не так все просто, Саша, - усмехнулся Пичугин. – Работа давно ведется, доказательства собираются. Когда-нибудь каждый по заслугам получит, если его свои не уберут. Но хватит лирики. Давай о делах поговорим. Ты с Никурадзе и Андриашвили уже сколько? Два года? Три? Много видела, много знаешь. Если тебя расколоть, как птичка запоешь и всех до единого сдашь. А они этого момента ждать не будут. Заранее ударят. Понимаешь?

- Кажется, да, - похолодела я.

- Отрадно слышать, - кивнул Пичугин, закуривая еще одну сигарету. – Но защиту я тебе могу дать.

- Я не буду никого сдавать. Меня сразу… - пробормотала я и кивнула на фотографии. – Как их. А то и хуже.

- Не надо их сдавать. Стукачков всегда найти можно. Другое меня интересует. В отделе моем тоже крыса есть, да только вывести на чистую воду ее так и не удалось. Поможешь найти крысу, я помогу тебе, когда нужда приспичит. А это случится, Саша. Раньше, чем ты думаешь.

- Они все равно узнают и найдут.

- Не найдут, - уверенно ответил Пичугин. – Я не даром свой хлеб ем. Будь ты падалью такой же, как они, я бы с тобой не беседы водил, а в камеру к сукам кинул. Через час, как миленькая бы запела. Ты пойми, что таких, как ты, много. И вы для них всего лишь мясо. За всей той лапшой, что тебе на уши кладут, нет ни капли правды. Тебе будут говорить то, что хочешь услышать. Но правду… никогда.

- Вы в прошлый раз сказали, что знаете правду, - помявшись, ответила я. – Про Антона.

- Знаю, - чуть подумав, кивнул Пичугин. – Что он тебе сказал? Что папка его бросил, он на улице гоповал, да? Не доедал, не досыпал, пока не пригрели?

Не договорив, он рассмеялся, поняв, что попал точно в цель. Но смех этот не жалил. Так смеется человек, который уверен в своих словах.

- Блоха – персонаж интересный, конечно, - отсмеявшись, продолжил Пичугин. – Я могу еще одну папку завести, в которой истории будут, которыми он других пичкает. Где-то отцом его вор в законе был. Где-то, что семья была нормальной, а ему просто скучно стало. Тебе скормил то, что тебя за душу тронет. А на деле, Саша… На деле гражданин Чугунков Антон Сергеевич, тридцати лет отроду… Да, да. Не лупи глазенки. Выглядит он явно не свои года, чем и пользуется. Так вот, родился Антон Сергеевич, на самом деле, в женской исправительной колонии общего режима номер три. Отца не знал, мать умерла, когда ему два года было, поэтому Антон Сергеевич уехал этапом в детдом, откуда, собственно, и выпустился, когда подошел срок. Жил на улице, бродяжничал, пока не попал на прицел к известному в узких кругах Герцогу – признанному мастеру по промывке мозгов молодежи. Герцог и открыл гражданину Чугункову блатной мир, в котором Антон Сергеевич очень комфортно себя чувствует. Тому, как он вползает в душу очередному человеку, можно только восхититься. Но свой талант он использует лишь в криминальных целях.

- Я не знала, - честно ответила я.

- Многие не знали, - прищурился Пичугин. – Пожалуй, именно гражданин Блоха и представляет наибольший интерес в этой компании. Но он хитер и осторожен. Все, что он делает, он делает чужими руками. А маски, которые он носит… хм, их количество невозможно сосчитать, Саша. Вот и думай теперь, как с этой информацией жить. Исхода, на самом деле, два. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Либо сегодня, завтра, через год или два твой уродливый вспухший труп тоже найдут грибники в каком-нибудь лесочке. Только тогда я уже ничем тебе помочь не смогу. Разве что свечку поставлю. За упокой.

- А как… - я кашлянула, пытаясь выплюнуть слова, которые не хотела говорить. – Как вам помочь? Я же в лоб не спрошу, кто сливает им информацию?

- Ты искала для них людей, Саша. Посылки доставляла. Придумаешь, как выкрутиться, - улыбнулся Пичугин и положил на стол визитку. – Позвони, если что узнаешь. И в этот раз не потеряй номерок. Второго шанса не будет, а время твое уже начало таять. Не просри его зря. А, пока не забыл. На днях нашли еще один подарочек. Знакомое лицо?

Он протянул мне очередную фотографию, и одного взгляда хватило, чтобы меня снова вывернуло наизнанку. Потому что на фотографии я увидела Кулю. Она лежала на траве, смотря стеклянным взглядом в небо. Живот вспорот и в куче гниющих внутренностей виднеются крохотные личинки опарышей.

Домой я вернулась разбитой и усталой. Проигнорировала недовольное ворчание старухи-соседки, которую разбудила поздним возвращением. Просто повалилась без сил в кровать и уставилась в черный потолок воспаленными глазами. В голове лихорадочно крутились мысли о том, что делать и как дальше быть.

Конечно, Пичугин мог и соврать, мог и манипулировать, но что-то мне подсказывало, что правды в его словах куда больше, чем он сказал. Блоха вряд ли бы рассказал мне о Куле, как и о всех остальных, кого я навещала, передавая послания моих «друзей». И Пичугин сыграл идеально, показав мне фотографию Кули последней. Забил последний гвоздь в крышку гроба моей и без того расшатанной психики. Он знал, что я не смогу забыть нашу беседу. Но окончательный выбор был за мной.

- Зеленая ты какая-то, Саня, - сочувственно бросил Блоха, когда я навестила его и Тарика в ресторане. – Заболела?

- Наверное, съела что-то не то, - вымученно улыбнулась я. – Все в порядке. Не обращай внимания.

- Борзеет Пичугин, - проворчал Тарик, наливая мне чай. – Пей, Саша. Пей. Полегчает.

- Не борзеет. Пытается стукача себе найти, - хмыкнул Блоха, внимательно на меня смотря. Я рассказала ему лишь то, что меня дернули в подъезде и отвезли в отдел, где Пичугин задавал вопросы о моей работе. – Гвидона помнишь?

- Забудешь этого маймуна, - выругался грузин. – Из-за него хорошего человека посадили.

- Ну, Саня у нас не такая, - улыбнулся Блоха, но мне в его голосе послышалась издевка. А может это очередная маска, о которых говорил мне Пичугин. – Она своих не сдает. Ладно, не бздите. У Пичугина на нас ничего нет. Было бы, давно бы сюда маски-шоу прилетели и всех мордой в пол уложили.

- Типун тебе на язык, Антоша, - рявкнул Тарик, но Блоха лишь рассмеялся в ответ.

- Не впервой, Таро. Чо еще говорил, Сань?

- Говорил, что из-за меня Белова того убили. С семьей, - тихо ответила я.

- Не мы его убили, Саша, - встрял грузин. – Белов Авто все вернул. Все, до копейки. Видать еще где-то накосячил, мамой клянусь.

- Да, я знаю, - соврала я. – Просто он фотографию показал. А там… приятного мало, короче.

- Что за человек, а? Лишь бы мучить, - всплеснул руками Тарик. – Ты пей, Саша, чай. Давай, давай.

- Спасибо, дядь Тарик.

- Что там. Свои же, не чужие.

В голове тут же встала на место недостающая деталь. И Тарик, и Блоха боялись. Боялись, что я ляпнула Пичугину что-то не то. И проверяли меня, раз за разом вворачивая слова о дружбе. Меня бросило в пот. Если они почуют ложь, мне точно не жить. А Пичугин ясно дал понять, что поможет только в одном случае.

- Я ему тоже самое сказала, - вздохнула я. – Либо отпускайте, либо скажите, за что задержали. Он сразу заднюю дал.

- Молодца, - кивнул Блоха. – С такой гнилью только так и говорить. Смотри, Саня. Ментам верить нельзя. Никогда. Все, что их заботит, это глухари, которые они на кого-нибудь повесить хотят. Дело закрыто, звездочку получили и им заебись. Сидят с довольной мордой, а приличные люди страдают.

- Ага, - протянула я. – Он тоже что-то там о помощи говорил. Да только не он меня с улицы вытащил.

- Правильно говоришь, родная, - улыбнулся Тарик, выкладывая на стол печенье. – Но мы с ним еще пободаемся. Скажем, что нельзя наших людей почем зря тревожить. Есть управа и на таких, как Пичугин этот.

- Ладно, черт с ним. Я его словам ни на грамм не поверила, - ответила я и повернулась к Блохе. – Может, работа есть какая? А то фотография та до сих пор перед глазами.

- Работа, Саня, есть всегда. Но я тебя ща грузить не буду, - понимающе ухмыльнулся Блоха. – По мелочам побегаешь, головой отдохнешь.

Я же поняла другое. Блоха все еще боится. Но это даже к лучшему. Если я потом опять услышу об очередном трупе, в котором узнаю того, к кому меня посылали, больше не смогу спокойно спать. Поэтому просто благодарно улыбнулась, стараясь сыграть наивную дурочку максимально убедительно.

Примерно месяц я бегала по городу с мелкими поручениями, пока Блоха не убедился, что мне можно доверять, как прежде. Но я тоже старалась никак себя не подставлять. И задумываться о предложении Пичугина начала ближе к осени, когда страсти понемногу улеглись. Тогда же и начались робкие попытки прощупывания людей из ближайшего окружения Тарика.

Я до одури боялась попасться и настолько истрепала себе нервы, что похудела, осунулась и превратилась в тень прежней себя. К моему счастью, Блоха списал все на стресс и особо меня не донимал. Более того, он частенько заезжал ко мне домой и скрашивал вечера своей компанией. Вот только за маской того участливого парня я теперь видела другое.

- По первой, Саня, так всегда бывает. Менты прессовать умеют и дело любят, - сказал он, потягивая коньяк, сидя у меня на кровати. – Закаляешься потом, со временем. А с непривычки кошмарит это хорошо. Ты не бзди. За тобой никаких грехов нет. Ну, сама посуди. Чо ты такого незаконного сделала? Ну, слова передала. Ну, посылки отвозила. А чо там, в посылках этих, ты знать не знала.

- А что там было? – осторожно поинтересовалась я. Блоха рассмеялся в ответ и, глотнув коньяка, склонил голову.

- Где чай. Где печенье. Ты ж вон помнишь, как тебя дернули в прошлый раз, а ты правда чай везла.

- Да, помню.

- На серьезные посылки другие люди нужны, Саня. Более быстрые, более хитрые. А ты девчонка. Да, хорошая, сметливая.

- Но кривая, - закончила я. – Надо будет, и убежать не смогу.

- Я тебя все равно люблю, - улыбнулся Блоха и на миг ему даже поверила. Сейчас передо мной сидел обычный парень, без блатных замашек и холода в глазах. Он был полностью расслаблен и улыбался. Будто и впрямь мой старший брат, которого у меня никогда не было. – Кривая, не кривая, но ты правильная девчонка, Саня. Я тебя, когда впервые увидел, сразу это понял. Всегда себе сестренку хотел. Кто ж знал, что на улице найду, а? В нашем деле никому верить нельзя. А тебе вот я верю.

- Я тоже тебе верю, Антош, - улыбнулась я. Блоха вздохнул и, закурив, выпустил к потолку колечко из дыма.

- Хуйня все, Саня, - сказал он после пары минут молчания. – Страх рано или поздно сбежит. И жизнь вернется на привычную колею. Смотри, если ты бздишь, мы тебя можем в ресторан к Тарику устроить. Будешь бумажками заведовать, закупками там, хуе-мое и все такое.

- Не, не надо. Мне моя работа нравится, - мотнула я головой. – Просто время нужно, чтобы свыкнуться.

- Ты про фотографию ту? – понял Блоха. – Мало приятного. Знали, суки, на что давить. Удобно тут совпало. Заяву Геша накатал, тебя там упомянул, а потом сдох, падаль. Ладно, Саня. Понимаю, что слова тут лишними будут, но ты не гоношись. Через месяцок ты об этом и не вспомнишь. Мир у нас меняется, мы меняемся. Прежним ничего не будет.

- Ты о чем? – нахмурилась я.

- Старые методы перестают работать, - загадочно ответил он. – Если раньше кого-то прессовали, то сейчас так лучше не делать. Авто хочет весь бизнес на легальный переводить. А то, что останется… Ну, там есть Обезьяна. Таро, опять же.

- «Проверяешь меня опять. Солью я информацию кому-нибудь или нет», - поняла я, но виду не подала. – Для меня это темный лес. Главное, чтобы мне работа была.

- Работа будет, Саня. Много. Нос по ветру держи и не проморгаешь. К тому же нам тоже не с руки, что Пичугин свой нос куда не следует сует и людей наших дергает. А так причин для предъяв у него не будет. Короче, мы с Тариком подумали и решили тебя пока в крупняк не пихать. Будешь по мелочи, как раньше, работать.

- А оплата?

- Не бзди. Оплата будет прежней, - улыбнулся Блоха. – Чо мы, чужие, что ли, друг другу?

- Хотелось бы верить, что нет, - вздохнула я. Но тревоги его слова мне все-таки прибавили. Что за легальный бизнес, которым решил заняться Авто? Какие посылки буду я доставлять? Верит ли мне Блоха, или перестал? Ответов пока не было, а догадки… догадки были не самыми радостными.

Информатора мне все-таки удалось найти. И нашла я его, как ни странно, с помощью Резо. Я привезла Тарику посылку от Обезьяны, которой грузин был очень рад, и, пока он с кем-то говорил по телефону в коридоре, услышала еще один разговор. За стеной с кем-то смутно знакомым разговаривал Резо и очень скоро я увидела обладателя этого голоса.

Им оказался тот молоденький лейтенант, которого я видела в кабинете Равиля в первую встречу с Пичугиным. Он, пригнув голову, проскользнул мимо меня, стараясь спрятать лицо, но я его узнала. Память на лица у меня всегда была хорошей. Резо негромко выругался, когда увидел, что я стою в коридоре. Но моя маска убедила его в том, что этого человека я не знаю.

- Ты чо тут пасешься? – грубо спросил он.

- Деда твоего жду, - максимально безразлично ответила я. – Посылку заберу и отчалю. А это кто? Друг твой?

- Ага. Официантом устроиться пришел, - соврал Резо. Я равнодушно пожала плечами и вернулась в кабинет Тарика. И только там смогла выдохнуть и хоть немного поразмышлять над тем, что увидела.

Однако спешить и сливать информацию Пичугину я не стала. Понимала, что это действие заварит такую кашу, из которой выбраться уже будет сложно. Поэтому еще один месяц ушел на подготовку. Слей я информатора в тот же день, Блоха и Тарик сразу бы все поняли. Резо наверняка сказал, что я его видела. А так, у меня появился шанс выкрутиться, в случае чего. Так что я хорошенько продумала каждый свой шаг, понимая, что обратной дороги не будет. Блоха мог в любой момент меня убрать, потому что знала я очень много. Даже Тарик однажды проговорился, что его тревожит то, что Пичугин меня прессует.

Для начала я продала две своих комнаты, попросив новых хозяев пожить еще какое-то время. Блохе вовсе необязательно было знать, что я сменила жилье. Полученные от продажи деньги и личные накопления я отнесла в банк и положила на счет. Этому меня тоже научил Блоха и хотя бы за это я была ему благодарна. И лишь после этого я позвонила Пичугину из телефона-автомата. Но даже здесь я перестраховалась и звонок совершила из другого района.

- Кирилл Михайлович? – спросила я, услышав хриплый голос Пичугина.

- Он самый.

- Это Саша. Ну, Сопля. Нас никто не слушает?

- А! – в голосе послышалась радость. – Здравствуй, здравствуй. А я уже думал, что ты с концами пропала. Нет, я один. Говори спокойно.

- Не. Искала то, что вы просили найти.

- И как успехи? – нетерпеливо спросил Пичугин. – Нашла?

- Нашла, - ответила я и, чуть подумав, добавила. – Только сначала скажите, в чем заключается ваша помощь? Меня срисуют в моменте, как только вы крысу поймаете. Шерстить начнут по своим, а я как раз под подозрением из-за того, что вы меня дергаете постоянно.

- Насчет этого не переживай. Свою работу мы знаем, - перебил меня Пичугин. – Если действительно крысу нашла, то можешь на меня рассчитывать, если замес какой начнется. Тебе можно ФИО сменить, можно в другой город этап оформить. Знать об этом буду только я, так что можешь не бояться.

- Складно стелете, - вздохнула я. – С чего мне верить вам?

- А у тебя выбора особо нет, - он улыбнулся, и я поняла это сразу. – Ну? Говори.

- Ладно. Летеха это, молодой. Который с вами был, когда я к Равилю приходила. С ним Резо разговаривал. И руку ему жал.

- Так, - протянул Пичугин. – Понял. Это мы проверим.

- А мне что делать?

- Пока живи, как жила, - ответил он. – Срисуют тебя, поймут, что кроишь, угрожать начнут, или сама уйти решишь, звони сразу.

- Ладно, Кирилл Михайлович.

- И еще. На низком старте будь. Валить, возможно, придется сразу.

- Да, я уже подготовилась, - вздохнула я. – До свидания.

- До свидания, - холодно произнес Пичугин. Я поняла, что он уже вовсю обдумывает полученную информацию, и спокойно повесила трубку. Затем, запахнув куртку, отправилась к остановке. Кто бы знал, что после этого жизнь моя завертится так стремительно? Никто. А я пока даже не догадывалась.

Завертелось все в ноябре, когда улицы стали скользкими от слякоти, а от серого тяжелого неба над головой хотелось расписать себе руки. Я, как и прежде, доставляла посылки, порой моталась по разным поручениям Блохи и Тарика, а потом прогремела новость, что начальник следственного отдела по борьбе с организованной преступностью нашего города вывел на чистую воду информатора из рядов тех, кто с этой преступностью должен бороться. Об этом я узнала в тот момент, когда сидела перед Блохой и Тариком, ожидая пока мне заплатят за работу.

- Сука, - выругался Блоха, смотря в экран телевизора. – Нестерова срисовали. Как, блядь?

- Узнаем, Антоша, узнаем, - проворчал Тарик и, наклонившись к насупившемуся Резо, что-то сказал ему на ухо. – Понял? Давай, пулей, родной.

- Сделаю, - коротко кивнул тот и, посмотрев на меня, злобно улыбнулся. Тут-то сердце и провалилось в район живота. Однако ни Тарик, ни Блоха своих подозрений в мой адрес не выдвинули. Вместо этого мне дали выходной, сунули в руки налик и выпроводили из кабинета. Я же, выйдя на улицу, с трудом успокоила бешено бьющееся сердце и привычно поплелась на остановку.

Через неделю вышел репортаж, из которого стало понятно, что лейтенант, сливавший Пичугину дела Авто и Тарика, скоропостижно скончался в следственном изоляторе. Все списали на сердечный приступ, но я-то знала откуда ноги растут. Нестеров знал много, как и я. Начни он говорить, полетели бы головы всех авторитетов города. Его просто убрали, как досадную помеху.

- А кто его сдал? – спросила я Блоху, когда он заехал ко мне вечером и привез пакет с продуктами и отдельно коньяк для себя. Сам Блоха осунулся и, казалось, постарел лет на десять. Но улыбался он, как довольный кот, которому удалось стащить с хозяйского стола сметану.

- Узнаем, Саня, - хмыкнул он. – Главное, что рот его закрылся и больше не откроется. А то много приличных людей бы пострадало, начни он говорить. Ладно, хуйня, конечно, произошла, но ничего страшного не случилось. Конечно, чтобы нового прикормить, время нужно, но с этим разберемся. Голодных ментов больше, чем принципиальных, как Пичугин. Ты сама-то как?

- Нормально. Просто за вас переживаю. У дядь Тарика в кабинете валерьянкой все провоняло, - соврала я. Блоха понимающе кивнул.

- За Таро не переживай. Он больше за дело радеет, а там многое на кону было. Ща поспокойнее будет. А стукачка найдем.

- Думаешь, свой кто-то? – осторожно поинтересовалась я. Блоха смерил меня задумчивым взглядом и лениво кивнул.

- Без вариантов. С Нестеровым только Резо общался. Ну и Тарик иногда. Срисовал кто-то, а потом слил. В последнее время расслабились все, вот и пострадали. Тебе он не встречался?

- Кто? Мент этот?

- Ага.

- Вроде нет. Меня Пичугин когда дергал, там в масках все были, кроме него. Да и как-то не до этого было.

- Понимаю, Саня, понимаю, - протянул Блоха и, улыбнувшись, похлопал меня по колену. – Ладно. Не бери в голову. Всех найдем и все узнаем. Правда ща придется аккуратно работать. Раньше же нам Нестеров планы обоповцев сливал, теперь надо самим выкручиваться. Похуй. Вывезем.

Пусть его голос и звучал беспечно, но я слышала в нем и другие нотки. Те, которые Блоха старательно прятал. И в них сквозила злость. Теперь я была уверена, что рано или поздно он поймет. А значит, надо быть готовой к тому, чтобы бежать. И бежать без оглядки.

Однажды, смотря в окно, я увидела, что неподалеку от дома, за кустами стоит знакомая черная «нива». Репа. Внутри меня все сжалось от страха и липкий пот моментально выступил на лбу.

- Он все понял, - тихо сказала я. – Узнал.

Пробравшись на цыпочках к входной двери, я заглянула в глазок и выдохнула, увидев пустую площадку. Но Репа мог ждать и наверху. А мог и в машине. Кто его знает. Но в голове вертелись другие вопросы. Если Блоха действительно узнал, почему не явился за мной самолично? И почему Репа сидит в машине, а не выносит мне дверь? И тут вариантов было много. От банального, что за мной просто следят, чтобы собрать доказательства. До менее очевидных, что меня боятся спугнуть. В дверь постучали. Громко и настойчиво. К счастью, соседей не было и я, затаив дыхание, посмотрела в глазок, после чего побледнела. На площадке стоял Репа собственной персоной и незнакомый мне худощавый грузин.

- Походу нету никого, - донесся до меня глухой голос Репы.

- Таро сказал, что там соседи есть, - ответил ему грузин. – И добавил, что шуметь не стоит. По-тихому сработать надо. Ее пасти менты могут.

- Может шляется где-то, - согласился он. – Ладно, хули делать. Подождем. Так, я в машину, а ты внизу жди…

Первой мыслью было открыть окно и сигануть в кусты, пока он тут. Но разум взял вверх и я, шумно сглотнув слюну, дождалась, пока Репа спустится вниз и после этого снова бросилась к окну. Он вразвалочку прошел к своей машине, пару раз посмотрев на окна. Но я пряталась за занавеской, поэтому меня он видеть точно не мог. А дальше пришлось действовать быстро.

Я побросала в сумку кошелек, свои документы и наличку, которую не успела положить на счет. Затем, подумав, сунула пару консерв, теплый свитер и черную куртку, после чего оделась и вернулась к двери. На площадке было тихо, и я рискнула открыть дверь, молясь глухому и безразличному Богу, чтобы стоящий внизу грузин ничего не услышал. К счастью, дверь даже не скрипнула, но звук открываемого замка показался мне самым громким в мире. В итоге дверь я закрывать не стала и на цыпочках поднялась на пятый этаж, где находился люк на чердак.

На чердаке было грязно и пыльно, а пол толстой, хрустящей коркой покрывало голубиное говно. Сейчас мне на это было плевать, куда сильнее волновали братки, ждущие меня у подъезда. Теперь сомнений не оставалось. Тарик как-то узнал, что это я сдала крысу Пичугину. Но он по-прежнему боялся. Боялся, что меня могут пасти. Что мое жилье находится под охраной ментов, а поэтому обошелся без привычного сценария, когда Репа просто выбивал дверь в квартиру и делал свое дело. К тому же, сам Тарик редко пачкал руки. Для этого у него всегда были исполнители.

Я прошла по чердаку до люка, который вел в четвертый подъезд и, поднатужившись, подняла тяжелую крышку, после чего спустилась вниз по ржавой лесенке. Соваться сейчас на улицу было бессмысленно, поэтому я решила пока спрятаться в подвале. К счастью, тот тоже тянулся под всем домом и мне удалось переползти к окошку, через которое было видно, что происходит возле подъезда. Машину Репы я тоже видела прекрасно, о большем мечтать было нельзя.

Через несколько часов к подъезду подошли мои соседи-старики, а спустя десять минут к машине Репы бросился грузин, который ждал меня в подъезде. Я не слышала, о чем они говорили, но голос у грузина явно был недовольный. В итоге он сел в машину и через пару минут черная «нива» исчезла.

- Блядь, - прошептала я, прижимая к себе сумку. – И что теперь делать?

Паника отступила быстро. Все же говна в моей жизни было предостаточно, чтобы так легко терять голову. Успокоив дыхание, я уселась на занозистый чурбан в уголке и стала думать.

- Что делать? – повторила я и сама себе ответила. – Главное, не мельтешить и не наломать дров. Можно переночевать здесь, в подвале. Какие риски? Репа может вернуться и ждать меня тут, надеясь, что рано или поздно я вернусь за оставшимися вещами. Тогда нужно перебраться в подвал другого дома и немного подождать. Район будут шерстить, это точно. Вылезать надо ночью, когда темно. Да. И добраться до телефона, а потом позвонить Пичугину. Он обещал помочь. А если наврал? Крысу он поймал, как хотел. Нахуя ему мне помогать? Так, так. Не мельтешить и не паниковать. Пичугину надо позвонить в любом случае. Пусть знает. Значит, решено. Надо найти другой подвал, переночевать, а потом найти телефон.

До соседнего дома я добралась без приключений. К счастью, дверь в подвал была не заперта и внутри никаких следов наркоманов или бомжей тоже не нашлось. Я грустно улыбнулась, увидев, что пол покрыт мягким песком. Таким был подвал в мою первую ночь на улице, когда я, голодная и напуганная, с пищащим младенцем гадала, что же делать дальше. С тех пор, кажется, уже несколько лет прошло, но воспоминания, подогретые адреналином, снова вспыхнули яркими красками.

Сытая жизнь тоже дала о себе знать. Как только на улицу опустилась ночь, стремительно похолодало. Холод был таким сильным, что я долго не могла уснуть, а когда все-таки уснула, то проснулась от стука собственных зубов и мучительной боли одеревеневшего тела. Но если тебе больно, значит ты еще жива. И это не могло не радовать, пусть мысли и пытались постоянно скатиться к мрачному и плохому. Наоборот, я немного успокоилась и поняла, что надо делать дальше. У судьбы на меня, впрочем, были другие планы. В подвале мне пришлось провести еще три ночи, причем не по своей вине. Кто-то закрыл дверь и выбраться оттуда не представлялось возможным. Окошки же были настолько крохотными, что даже я не могла сквозь них протиснуться. Поэтому пришлось ждать. И лишь когда от голода и жажды голова пошла кругом, я наконец-то получила свободу, пусть и выслушала поток говна от перепуганного дворника, когда он наткнулся на меня возле запертой двери.

Первым делом я добралась до ближайшего магазина, где купила себе воды и хлеба, а потом сожрала все, что купила, за углом. На меня косились редкие прохожие, кто-то смеялся и тыкал пальцем, а я впивалась в мягкий хлеб зубами и никак не могла наесться.

К счастью, рядом с магазином нашлась телефонная будка, поэтому я, наскоро перекусив, позвонила Пичугину. И снова облом.

- Здравствуйте, можно Кирилла Михайловича услышать? – спросила я, когда мне ответил усталый женский голос.

- Нет его. В область уехал, - сварливо ответила тетка. – Что передать?

- А когда вернется? – побледнела я.

- Поди знай. Может, завтра. Может, послезавтра. Так, что передать?

- Скажите, что звонила Саша Кривошеева. Он поймет.

- Ладно, передам, - равнодушно буркнула та и бросила трубку.

- Пиздец, – растерянно сказала я, озираясь по сторонам.

Идти в подвал не хотелось. Кто знает, не закроет ли меня там опять дворник на несколько дней или явятся другие обитатели подвала, которым захочется со мной позабавиться. К тому же я устала прятаться. Хотелось хоть какого-то человеческого тепла. И ответ пришел сам собой. Чарли. Можно перекантоваться у него, к тому же рядом со школой тоже есть телефонная будка. Оттуда можно позвонить Пичугину и надеяться, что трубку снимет он, а не равнодушная сука. О том, что Чарли тоже могут пасти, я как-то не подумала.

К промке, где обитала компашка Чарли, я добралась только вечером. А все потому, что боялась попасться на глаза кому-нибудь, кто работал на Блоху. На Речке меня многие знали, а благодаря Репе они же могли меня и срисовать, поэтому я дождалась темноты и пешком двинула в сторону Окурка. Места, где и началась моя новая жизнь.

Увидев заброшенную школу, на втором этаже которой горел робкий огонек, я улыбнулась. Кто его знает, будут ли рады мне ребята, или же начнут говорить сквозь зубы, но мне хотелось одного. Увидеть их и хоть немного побыть с кем-то, кто не хочет меня убить.

Я осторожно пробралась через кусты, нашла знакомую дыру в заборе и наконец очутилась во дворе школы. На ступенях у входа спал какой-то пьяный бомж, которого я аккуратно переступила, однако, поднявшись на второй этаж, я поняла, что что-то не так. Не было знакомых голосов. Не ворчал Чарли, ругаясь с Попом насчет заработанных на краже металла денег. Не высказывала им свое недовольство Сися, уставшая кормить пиздобратию дегродов, как она их называла. Даже хриплый голос Башки не был слышен.

Вздохнув, я неловко потопталась у входа, а затем вошла внутрь бывшего кабинета географии. И вздрогнула, увидев сидящего у костерка Чарли. Но испугало меня другое. Чарли сидел перед чем-то белым и, когда я подошла поближе, увидела, что это окровавленная простыня, под которой что-то лежит.

- Чарли? – тихо позвала я. Тот поднял на меня взгляд, и я увидела, что его глаза покраснели и опухли от слез.

- Привет, Саня, - безжизненным голосом ответил Чарли и, сморщив лицо, тихонько заплакал.

Посмотрев на простыню, я побледнела и затряслась от ужаса, когда увидела торчащие из-под ткани ноги. Бледные, в жутких гематомах и очень знакомых сапожках. В таких обычно ходила Сися. Рядом пыльные, потрескавшиеся берцы Попа…

Голова пошла кругом и перед глазами поплыли черные пятна. Шумно вздохнув, я подошла к Чарли и опустилась перед ним на колени. Сейчас передо мной сидел на мой сверстник, а натуральный старик: осунувшийся, опухший и погасший.

- Что… что случилось? – спросила я. Чарли грустно улыбнулся и посмотрел сквозь меня. На простыню, которой были накрыты тела его друзей.

- Двое тут приходили. Тебя искали, - прошептал он.

- Чарли, я…

- А мы и знать не знали, где ты и что ты, - продолжил он, ковыряя ногтем бетонный пол. – Так им и сказали. Не поверили. Сначала школу прошерстили, а потом Сисю молотком по голове ударили. Башка помочь ей хотел… ему руку сломали, а потом тоже… молотком.

- Я не знала, что они к вам придут, - с ненавистью процедила я.

- Здоровый самый, злой был, - Чарли закурил и с тихим присвистом выпустил дым сквозь разбитые губы. – Все о тебе спрашивал. Говорил, что крыса ты, Саня. Я ему говорю, что тебя уже года три не видел, а он Нину на колени поставил и шею ей сломал. Я говорю, что не знаю, блядь!

- Чарли, миленький, - простонала я, когда Чарли заорал.

- А он Попа убил. Галка только убежала. Успела вниз спрыгнуть и убежать, - помотав головой, закончил он. – А меня он оставил. Сказал, чтобы я тебе передал кое-что.

- Что? – нахмурилась я.

- Что крыс сжигают, Саня. И добавил, чтобы ты не бегала. Все равно найдут. А это, - Чарли махнул рукой в сторону простыни, - твой косяк.

- Мой косяк, - прошептала я. – Чарли, я не знала…

- Странная ты, Саня, - криво улыбнулся он. – Мне Нинка сказала, что пованивает от тебя, когда я тебя к нам привел. И Тюбик умер, как ты пришла. А когда ушла, нам жить легче стало. Деньги завелись, Нинке хата обломилась. И на тебе. Нету никого больше, Саня. Ни Нинки, ни Сиси, ни Попа, ни Башки. Вон, лежат. Пойди, посмотри, чо с ними сделали… Молотком, как собак безродных, Саня.

Не договорив, он снова заплакал и с каждой секундой его плач становился все громче и громче. Когда Чарли завыл и начал раскачиваться на месте, я вздохнула и пошла к выходу из кабинета. Я ничем не могла ему помочь, да и не нужна ему была моя помощь. Глаза Чарли сказали куда больше, чем слова. Только слепой бы этого не увидел.

Переночевала я тут же на промке, в крохотной, грязной комнатушке, где когда-то прятала свои нехитрые накопления. Но все это было в прошлой жизни, сейчас мне казалось, что я умерла и попала в Ад. Настолько хуевой была эта жизнь. Уснуть удалось только ближе к утру, да и то, не сон это был, а тревожная дрема. Больная голова просто отказывалась отключаться.

Понятно, что Репу и того грузина подослал Тарик. Они сами это озвучили, стоя на площадке у моей двери. А Блоха? Знал ли он об этом? Замолвил за меня словечко? Или равнодушно ушел в сторону, как всегда? Но что-то мне подсказывало, что Блоха имеет прямое отношение ко всему, что произошло. И к убийству моих друзей тоже. Просто Блоха редко отсвечивает. И решил быть в тени и здесь.

- Алло, Кирилл Михайлович? – тихо спросила я, услышав в трубке голос Пичугина. Он сразу меня узнал.

- Здравствуй, Саша, - в голосе серьезность и хриплая усталость, словно Пичугин выкурил не одну сигарету, а пару пачек «Беломора». – Я уже в курсе, что тебя ищут. И боялся, что нашли.

- Не, - мотнула я головой. – Прятаться я умею. Просто обстоятельства не позволили раньше позвонить. Кирилл Михайлович… они моих друзей убили. Ну, с улицы ребят…

- Сейчас не об этом думать надо, Саша, - перебил меня Пичугин. – Сделаем так. Подъезжай ко мне в отдел. Пропуск тебе выпишут. Добирайся своим ходом и лицом не свети. Никурадзе на твои поиски всю шпань местную поднял. А с учетом твоей особенности, найти тебя не проблема. Сильно оскорбился видать, раз решил на мелочи не размениваться. Так что ноги в руки и ко мне. Жду.

- Хорошо, - вздохнула я и положила трубку.

До грязно-желтого здания, где работал Пичугин, мне удалось добраться ближе к вечеру. Виной всему паранойя, из-за которой я часто пряталась то в кустах, то в подъездах, если подозревала слежку. Не помогло даже испачканное лицо и грязная одежда. Меня выдавали мои проклятые ноги, переставлять которые было дико сложно, так еще и видно меня было издалека.

Однако радостная улыбка все же появилась на моем лице, когда я подошла ко входу. Курящие на крыльце менты не обратили на меня никакого внимания. Только лениво посмотрели вслед и вернулись к разговору.

В кабинет Пичугина меня проводил рослый мужик, от которого резко пахло одеколоном и сигаретами. Он же открыл дверь и впустил меня внутрь кабинета, передав непосредственно Кириллу Михайловичу.

- Спасибо, Леня. Дальше я сам, - кивнул Пичугин, оторвавшись от бумаг и искоса на меня посмотрев. – Садись, Саша. Сейчас тобой займемся.

- Хорошо, - кивнула я и, усевшись на стул, устало вздохнула.

Через полчаса Пичугин встал из-за стола, дождался, когда закипит чайник и, налив в две кружки горячего чая, одну поставил передо мной. Из ящика стола появилась тарелка с печеньем, на которое я набросилась с жадностью голодной шавки. Пичугин, улыбаясь, дождался, когда я поем и лишь после этого начал говорить, предварительно закурив сигарету.

- Нестерова навещали в СИЗО, - коротко сказал он. – И Нестеров сказал, что ты могла его срисовать в ресторане «Грузия». Никурадзе и Чугунков не сразу пустили информацию в ход. Проверяли, боясь тебя спугнуть. А когда стало понятно, что кроме тебя никто больше не мог, отправили за тобой гражданина Репина, которого ты знаешь по погонялу Репа, и гражданина Церетели, погоняло Князь. К счастью, тебе удалось сбежать.

- То есть, меня могли в любой момент… - я не договорила и, побледнев, вцепилась в край стола. Пичугин понимающе улыбнулся.

- Могли, - подтвердил он и положил передо мной чистый лист бумаги и шариковую ручку. – Сейчас, Саша, тебе надо собраться. Напиши мне фамилии и клички тех, с кем ты общалась, кому что доставляла или передавала по приказам Никурадзе и Чугункова.

- Но…

- Никаких «но», - отрезал Пичугин. – Пиши и постарайся не упустить ничего лишнего. Обратной дороги в привычную жизнь у тебя нет. Но есть новая. А для этого надо вывести на чистую воду всех блядей, которые отравляют простым людям жизнь. Пиши.

Закончила я через час и, отдуваясь, подвинула три листа бумаги, покрытых моим почерком, Пичугину. Тот внимательно все прочитал и, кивнув, убрал бумаги в ящик стола.

- Значит, так, - протянул он. – На улицу тебе нельзя. Сейчас все сявки Андриашвили и Никурадзе будут тебя искать. Найдут и отведут к хозяевам. Деньги у тебя какие-нибудь есть?

- Да. Я все на счет перевела. Банковский.

- Хорошо. Значит, не с голой жопой жизнь новую начнешь. Вариант у тебя, Саша, один. Уехать отсюда и желательно подальше. Туда, где до тебя точно не дотянутся.

- А такие места есть? – грустно улыбнулась я.

- Есть, - Пичугин шутку не поддержал и, подойдя к окну, добавил. – Сменишь имя и фамилию. Поколдуешь над внешностью. Будешь сидеть тихо, как мышка. И тогда выживешь. Первое время они будут тебя искать, но рано или поздно Никурадзе остынет. Если не найдут, то забудут.

- Они не забудут, - мотнула я головой. – Я же искала, Кирилл Михайлович. Таких, как я. Косячников, должников. Они тоже меняли имена, меняли лица. Но я их находила.

- Тогда сделай так, чтобы тебя не нашли, - перебил Пичугин. – У меня товарищ армейский есть. В Екатеринбурге. Поможет устроиться, если что. Парочку таких, как ты, он помог спрятать. До сих пор не нашли. Да и доверять я пока никому не могу. Меньше людей о тебе знает, проще будет скрыться.

- Спасибо.

- Пока не за что, - усмехнулся он. – Дело это небыстрое, но я с ним созвонюсь. Пока тут поночуешь. Всяк лучше, чем от собственной тени шарахаться и по подвалам прятаться.

- Хорошо, - кивнула я. Пичугин достал новую пачку чистых листов и положил их передо мной.

- А теперь пиши историю своего знакомства. С Блохой, Таро, Авто, - сказал он. – Честно и подробно.

Я не стала спорить. Взяла шариковую руку и погрузилась в воспоминания. Пичугин прав. Пути назад нет, а будущее пока покрыто туманом.

Ночь я провела в импровизированной комнате отдыха сотрудников управления. Старенький диван был до одури неудобным, так еще и постоянно колол бок острыми пружинами. Воздух в комнате был сухим и спертым. Воняло потом, сигаретами и, что самое странное, кровью. Будто здесь не только отдыхали, но и работали.

Уснуть мне снова не удалось, хотя все тело ломило от усталости. Стоило мне хоть немного задремать, как в голову возвращались вспышки прошлого и от них сердце скакало, как безумное. Детдом и Куля. Чарли и его компашка. Сидение с Сисей на ступеньках перед Успенской церковью. Улыбающийся Блоха, протягивающий мне хрустящие купюры. Дядя Тарик, подливающий харчо в тарелку и ворчащий под нос, что я мало ем. Люди и нелюди, которых я посещала. Кому выносила приговор или последнее предупреждение. И обезображенные трупы на фотографиях, которые мне показал Пичугин. Результат моей работы.

Утром за мной пришел хмурый Семен, с которым я познакомилась, когда доставляла посылку Равилю. Правда сейчас помощник Пичугина не дышал ненавистью ко мне, однако разговаривал сквозь зубы. Он отвел меня в столовку на первом этаже, где мне дали тарелку чуть подгоревшей гречки с мясом и стакан чая. Затем, дождавшись, когда я поем, отвел в кабинет Пичугина.

Тот уже вовсю работал и, судя по внешнему виду, ночь провел без сна, как и я. Однако, увидев меня, он улыбнулся и указал рукой на стул, на который я послушно села.

- Показания твои в работу пустили, - закурив, сказал Пичугин. – Список имен тоже проверяем. Если повезет, найдем себе еще одного человечка, кто будет о делах Андриашвили докладывать.

- А мне что делать, Кирилл Михайлович? – спросила я. – Валить, как вы и сказали?

- Созвонился я с товарищем, - кивнул он. – Примет он тебя. И устроит на первое время, пока на ноги не встанешь. Вечером поезд до Екатеринбурга, Семен тебя отвезет и в вагон посадит.

- Спасибо. А вы что делать будете?

- Я, Саша, буду и дальше эту нечисть уничтожать, - недобро усмехнулся Пичугин. – Так, как умею. И поверь, там головы скоро тоже полетят. И Никурадзе, и Андриашвили попотеть придется. Ночью гражданина Репина задержали. Уже соловьем заливается, столько следакам рассказал, что те за голову хватаются.

- Рада это слышать. Это он… он друзей моих убил, - проглотив слезы, ответила я.

- Об этом он тоже обмолвился, - вздохнул Пичугин. – Приказ Никурадзе был прост и жесток. Найти тебя. И Репину в этом плане развязали руки. Перестарался он, конечно. Но за это ответит. Даю слово.

- Ага. Его тоже навестят, - проворчала я. – А потом скажут, что сердечный приступ.

- Есть такая вероятность. Но пока следователи с ним не закончат, никто его навещать не будет. Только адвокат. Ты пойми, Саша. Репин этот… это просто бык. Мясо, такое же, как ты. С ним цацкаться не будут. Уберут, как поймут, что лишнего наговорил. Ладно, ты этим себе голову не забивай. Лучше думай о том, как дальше жить. Я слово свое сдержу. Тебе помогут из города выбраться. Но если ты опять на эту дорожку встанешь…

- Вряд ли, - перебила я. – Слишком уж воспоминания яркие, Кирилл Михайлович.

- Нравишься ты мне, Саша. Да, непростая у тебя жизнь была. Выживала, как умела.

- Вы поэтому мне помогаете?

- Нет, - мотнул головой Пичугин.

- А почему?

- Вижу, что дряни в тебе не так много, как у твоих дружков. Есть надежда, что найдешь свет, а по нему и из темноты выберешься.

- Хотелось бы верить.

- А это уже от тебя зависит. Так, ладно. Мне на выезд надо, работы много. А ты тут посиди. Семен за тобой присмотрит. Вечером на вокзал отвезет.

- Спасибо, Кирилл Михайлович, - честно ответила я, протягивая ему руку.

- Постарайся сделать так, чтобы я не разочаровался в своем поступке, - улыбнулся он и крепко пожал мою ладонь. Это был последний раз, когда я видела Пичугина.

Вечером хмурый Семен отвез меня на вокзал и честно дождался отправления поезда. Даже пирожков купил в ларьке у входа, которые сунул мне в сумку. Но голод меня сейчас не мучил. Мучил страх неизвестности. Я снова бежала куда-то вдаль, не представляя, что мне делать и как мне жить. Хорошо, что деньги хотя бы были. Да, та Сопля, которая когда-то сбежала из детдома и рылась на помойке в поисках еды, исчезла. Ладно, почти исчезла. Она все еще жила где-то глубоко внутри меня и снова боялась. Боялась остаться одна.

Не было больше Кули, которая могла бы дать пару дельных советов. Не было беспечного Чарли, готового поделиться последним, что у него есть. Было только пустое, холодное купе и терпкий запах вокзала. Хрустящее от крахмала постельное белье, остывшие жареные пирожки с капустой. Темнота за окном и меланхоличный стук колес, удивительно похожий на стук моего сердца.

Два дня поезд ехал до Екатеринбурга и чем дальше, тем легче мне становилось. Даже воздух на остановках казался мне куда чище, чем воздух в родном городе. Темном и неприветливом городе N, как любила называть его Нина. Называла она его не просто так. Можно было легко назвать любой другой провинциальный город и в нем узнать свой. Там тоже были свои Окурок, Речка и Грязь. Был свой Чарли с компашкой бездомных. Был Блоха и Авто, которые проворачивали мутные схемы и ломали чужие жизни. Даже Пичугин свой тоже был. Но я считала иначе. Родной город был мрачнее и страшнее других городов. Он, словно воняющая яма падали, застыл вне времени и пространства, отравляя не только воздух, но и души тех, кто в нем жил. Может быть, он очистится, конечно. Может, я однажды вернусь и удивлюсь тому, как он изменился. Но в это верилось с трудом, поэтому я бежала. Бежала подальше и от города N и от его обитателей, в душах которых не осталось места для света.

- Ты Саша? – спросил меня седой, короткостриженый мужчина, когда поезд остановился и я выбралась на перрон, распрямив затекшую спину. Мужчина стоял возле фонаря и курил, точно зная, какой вагон ему нужен.

- Анатолий Васильевич?

- Голышев, - отчеканил он. – Кирилл просил тебе помочь.

- Спасибо, - кивнула я и, помявшись, спросила. – Можно звать вас дядя Толя?

- Можно звать Анатолием Васильевичем, - отрезал мужчина и, не удержавшись, рассмеялся. – Выдохни, малая. Зови дядей Толей, если так удобно. Давай за мной. Голодная?

- Нет, спасибо.

- Это пока. Сейчас дорога отпустит и будет твой живот песни петь, - усмехнулся Голышев. – Пошли. Машина на парковке, там и поговорим.

На самом деле я была дико благодарна. И Пичугину, за то, что свел с дядей Толей. И дяде Толе, ставшему для меня родным человеком в чужом городе. Как только я села в машину, он коротко обрисовал мне всю ситуацию. Нужно было снять жилье, но не на свою фамилию. Подходящая квартирка в спальном районе у него была на примете. И была оформлена на кого-то из его друзей.

- Пока свою фамилию тебе нельзя светить, - предупредил он, остановившись на светофоре. – Тебя могут пасти, пробивать через местную братву, а делается это легко. Поэтому поживешь у моих друзей.

- Хорошо, - кивнула я. – А сколько платить нужно? Не, деньги есть, не подумайте, просто пока работы нет, надо экономить.

- Насчет этого не переживай. Пару месяцев поживешь бесплатно. Комуналку только плати исправно и все, - отмахнулся дядя Толя. – Жилье чистое, ранее не светилось нигде. Так, что еще… Сегодня отдохни, в себя приди, по району погуляй, если хочешь. А завтра вот по этому адресу придешь. К половине двенадцатого.

- Ага, поняла, - протянула я, рассматривая вырванный из блокнота листок бумаги.

- Это адрес районного ЗАГСа. Поднимешься на второй этаж и попросишь позвать Яценко Анастасию Павловну, - продолжил Голышев. – Скажешь, что от меня. И что тебе надо поменять имя и фамилию.

- А на какие менять? – растерянно спросила я.

- Да хоть Жомопиль Тамара, - рассмеялся Голышев, сворачивая с главной дороги во дворы. – Время подумать до завтра есть. Ладно, если без шуток, то лучше неприметное что-то. Иванова, Петрова, Сидорова. Таких в каждом городе полно, никто не срисует, если что. Так… паспорт будут месяц примерно делать. Потом остальные документы выправишь. Прописку местную сделаем, но придется заплатить.

- Без проблем, - кивнула я. – Я могу комнату купить. Денег, думаю, хватит.

- Пока лучше на съемной квартире поживи. Свое жилье еще успеешь купить. Что касается работы… Местечко найдем, не шибко приметное. Сторожем там или бумажки перебирать. Сейчас, главное, другое. Саша Кривошеева должна исчезнуть. Понимаешь?

- Да, конечно.

- Молодец. Значит, объяснять, что и как, не буду, - ответил он, остановившись возле серой девятиэтажки. Затем, чуть подумав, вытащил из кармана ключи с брелоком в виде футбольного мяча и протянул их мне. – Держи. Седьмой этаж. Девяносто третья квартира. Продуктов я закинул по мелочи, захочешь разносолов, тут магазин неподалеку. Разберешься?

- Конечно, дядь Толь, - улыбнулась я.

- Там, у телефона, записная книжка лежит. Мой номер найдешь. Если что-то случится или будет нужно, звони смело.

- Спасибо вам больше… - не договорив, я всхлипнула. Усталость навалилась стремительно и остатки сил вылетели вместе с воздухом из моих легких.

- Выше нос, - ответил Голышев. – Много через меня прошло таких, как ты. Кого Кирилл подогнал и попросил по старой дружбе помочь. Где другие просили. Прошлое сотрется, Саша. Точно тебе говорю. Теперь твоя жизнь – это чистый лист. И тебе решать, что на нем будет написано.

Новый паспорт я получила через месяц. Еще месяц ушел на остальные документы, и я довольно быстро привыкла к своему новому имени. Соседи знали меня, как Вику Терехову, сочувственно глядели вслед, когда я ковыляла из магазина, и знать не знали, что на самом деле меня зовут Саша.

Квартирка, в которой я жила, мне понравилась. Она была чистенькой и довольно уютной, к тому же меня частенько навещал дядя Толя. То пакет со свежей рыбой привезет, которую самолично поймал на рыбалке. То мешок картошки. Или просто забегал поболтать и узнать, как у меня дела. Он прекрасно понимал, что я все еще боюсь и не обзавелась новыми друзьями. Поэтому скрашивал мое одиночество, как мог.

- Дядь Толь, - спросила я, наливая в кружку пиво из трехлитровой банки. Голышев, занятый чисткой сушеной рыбки, поднял на меня глаза и кивнул. – А ты как с Кирилл Михалычем познакомился?

- Служили вместе, - улыбнулся он, вгрызаясь зубами в чехоньку. Затем, глотнув пива, откинулся на стуле. – Мы в Афган вдвоем попали. Пацанами еще.

- Ого. Он не говорил об этом.

- Ну, у тебя мало было времени узнать его получше, я так понял. А так… - нахмурился Голышев. – Кириллу я жизнью обязан. Мы как-то раз в кишлак один зашли. Так, проверить… И на засаду напоролись. Духи плотно тогда по нам отработали. Двухсотых много было, а мне шальной пулей ногу перебило. Лежу я, значит, кровью сочусь, как отбивная. Уже мысленно с жизнью попрощался. И чувствую, как тянет меня что-то наверх из ямы. Голову поднимаю, а там Кирюха. Бледный, грязный, лоб в кровище. Короче, вытащил он меня, ногу ремнем своим перетянул, себе на спину закинул и ка-ак дал деру.

- Ужас, - пробормотала я, но Голышев неожиданно рассмеялся.

- Кирилл бежит, короче, а его духи раз… и засекли. Ну и давай по нам стрелять. Пули свистят, пылища, грохот. А Кирюха вожжи закусил и несется вперед. Помнишь у него куска уха нет? Левого.

- Ага.

- Повезло ему. Сантиметр в сторону и в пыли бы валялся с башкой простреленной, - усмехнулся Голышев. – Короче, Кирюха меня в кусты сгрузил, а сам позицию занял. И давай духов отстреливать. Я помогал, как мог, а потом отрубился. Очухался уже в госпитале. Меня штопают, а Кирюха рядом сидит, папироску курит и улыбается… Погоняло ему потом наши дали. Заговоренный. Сколько раз он на волосок от смерти был, да каждый раз везло. Сколько пацанов на своем горбу вытащил. Так что, когда Кирилл просит помочь, я всегда помогаю. Да и как иначе. Вместе много говна хлебнули. Свои, как-никак.

Вздохнув, я налила еще пива и мысленно поблагодарила Пичугина. Сколько людей он вот так спас, как меня? Оставалось только догадываться.

В апреле я, как обычно, шла домой из магазина и очень удивилась, увидев возле подъезда машину Голышева. На миг сердце кольнула тревога, но дядь Толя, выбравшись из своей семерки, улыбался и, махнув мне, подошел ближе. В руке он держал свернутую трубочкой газету.

- Привет, дядь Толь, - поздоровалась я. – Случилось чего?

- Ага. Пойдем, в тихом месте поговорим, - кивнул он и, пропустив меня в подъезд, зашел следом. Но долго гадать не пришлось. Первым делом, когда мы поднялись в квартиру, Голышев протянул мне газету и сказал. – Третью страницу открой.

- «Управлением по борьбе с организованной преступностью был задержан гражданин Никурадзе Тариел Тамазович…», - прочитала я и, побледнев, опустилась на стул. Голышев тут же налил мне водички, а потом придвинув телефон, кому-то позвонил. Не успела я подивиться, как по громкой связи раздался голос Кирилла Михайловича.

- Пичугин слушает, - коротко ответил он.

- Голышев это, Кирилл. У подопечной твоей вот сижу, - снова улыбнулся дядь Толя. – Новости прочитала и по стеночке сползла.

- Василич, ну ты бы хоть почву подготовил, - проворчал Пичугин. – Прямоту свою армейскую никак не уймешь.

- Нормально все. Очухалась, - отмахнулся Голышев, когда я вздохнула и пересела поближе к телефону.

- Здравствуйте, Кирилл Михайлович.

- Здравствуй, Саша. Так, что там тебе сапог этот наговорил?

- Ничего. Газету вот прочитала. Что Никурадзе задержали, - ответила я.

- Все так. Удалось многие ниточки вместе связать благодаря тебе. Нашли еще парочку бедолаг, таких же, как ты. Они свои показания дали. Замазался Никурадзе так, что отмыться теперь не получится.

- А что случилось? – ничего не понимая, спросила я. – Он же только рестораном управлял.

- Ты видела то, что тебе позволяли видеть, - ответил Пичугин. – Не так прост дядя Таро, как оказалось. Шантаж, вымогательство, торговля наркотиками. В том числе и поставки в места лишения свободы через уже знакомого тебе гражданина Валиева. Заказные убийства, много всего, Саша. Толстое дело вышло. В нескольких томах, как у Толстого. Это по бумаге Никурадзе только рестораном управлял, который Андриашвили принадлежит. А на деле правой рукой его был. Все дела через него шли и без ведома его ничего не делалось.

- Там же теперь моя фамилия засветится. Они поймут и найдут меня, - пробормотала я, обхватив голову руками. Первой мыслью был побег. Очередной. В какую-нибудь глухомань, где нет людей и связи. Но Пичугин быстро вернул меня на грешную землю.

- Так, выдохни. Показания твои в деле фигурируют лишь частично. И о тебе там ни слова. Свидетелей деяний гражданина Никурадзе и без тебя полно.

- А Блоха?

- Работа ведется.

- Ладно, - кивнула я. – И на том спасибо.

- То, что полетят головы, Саша, я тебе говорил. Свою работу мы знаем, - чуть поостыв, ответил Пичугин. – И у Никурадзе с его дружками сейчас другая головная боль. Как от всего отмазаться и на свободу выйти. Да только шансов на это нет совсем.

- Понимаю, но все равно страшно.

- Страх никуда не денется, пока граждане эти по земле ходят, - проворчал Кирилл Михайлович. – И нервотрепкой ты себя до безумия доведешь. Кончай это дело, Саша. Никурадзе – это только начало. Я и до хозяина его доберусь. Так что живи, как жила, и скажи спасибо, что соскочила вовремя.

- Спасибо, - покраснев от смущения, ответила я. Все же Пичугин прав. Не надо мотать себе нервы.

- Пожалуйста, - сухо сказал он и добавил более мягче. – Не переживай. Все будет хорошо.

Но я почему-то была уверена, что хорошо уже не будет. Только мне казалось, что новая жизнь будет в разы лучше и спокойнее предыдущей, как в нее снова с двух ног влетели призраки прошлого. Да, я догадывалась, что они все равно будут отравлять мне жизнь. Понимала, что сама в этом виновата, и глубоко раскаивалась в том, что делала.

Первое время я просто сидела дома, пока не начала натурально сходить с ума. Продукты мне привозил дядя Толя и, качая головой, уходил, понимая, что меня лучше не трогать. Мне постоянно мерещилось, что в дверном замке кто-то ковыряется, а возле подъезда стоит машина, в которой, дожидаясь меня, сидит тот, чьего лица я так и не увижу. Паранойя стала такой сильной, что в какой-то момент я просто плюнула, взяла ключи и отправилась гулять. И это хоть немного отрезвило. Я поняла, что никто за мной не следит. Ну, по крайней мере, не палится. Нет никаких скрежетов в замке и возле дома только знакомые машины соседей. Да и солнце снова стало теплым, как раньше.

Порой дядя Толя привозил мне не только продукты, но и новости. На них я реагировала уже куда спокойнее, чем в первый раз. Но даже несмотря на это Голышев старательно выбирал слова, чтобы не ввергнуть меня в пучины очередной депрессии. Он сильно ко мне привязался и искренне переживал за мое состояние.

- Уверена, что знать хочешь? – спросил он, когда я поинтересовалась, что слышно о работе Пичугина.

- Да, дядь Толь. Все ж к моей жизни это имеет прямое отношение, - вздохнула я, наливая себе вина.

- Ну. Новостей немного, но они есть, - кашлянул Голышев. – Сейчас готовятся дать ход делу против Андриашвили. Кирилл вскрыл несколько схем, по которым тот работал. Не знаю, что за схемы, со мной никто не делился, но известно одно. Попотеть этому твоему Авто придется.

- А насчет других известно что-нибудь?

- Кирилл ничего не говорил, - подумав, ответил он. Но голос все же дрогнул.

- Дядь Толь, - протянула я. – Не тяни, а?

- Ладно, ладно. В общем, Никурадзе грозит солидный срок. Как и всем его подельникам. Кирилл сказал, что там даже внук его родной замазан был. Как его… имя забыл…

- Резо, - ответила я.

- Да, с Резо этим занятная история, - кивнул Голышев. – Он у Никурадзе не только мелочевкой занимался. Вроде как и убийства на нем есть.

- Ужас, - вздрогнула я. Перед глазами снова появилась та фотография Кули, которую мне показал Пичугин. Не Резо ли сработал по приказу доброго дедушки?

- Все так, все так, - вздохнул Голышев и ободряюще улыбнулся. – Но ты не переживай. Кирилл сказал, что твое имя нигде не упоминалось. Много у них таких, как ты, было. Да и связать все вместе тоже сложно.

- Хотелось бы верить, - сказала я и, мотнув головой, отогнала дурные мысли. – Ладно, у тебя как дела? Как там на любовном фронте?

- Ой, скажешь тоже, - рассмеялся он. – Ну, с Маришей у нас все хорошо. Кормит на убой, вон аж пузо появилось…

В мае мои накопления серьезно истощились, и я задумалась о том, чтобы найти работу. Хотелось не просрать остатки нечистых денег и когда-нибудь снова купить себе жилье. С работой мне тоже помог дядя Толя. Через своих друзей он выбил мне место ночного сторожа на продовольственной базе. Обязанности были нехитрыми. Принимай смену, раз в час обходи территорию и фиксируй все в журнал. Сторожей было двое, на самом деле. И моей напарницей стала суровая сибирская бабища с выкрашенными в ярко-рыжий волосами и медными зубами. Звали ее тетей Олей, и со временем она тоже ко мне привязалась. Платили за работу немного, но на жизнь хватало. Даже откладывать что-то получалось. Конечно, это не зарплата у Блохи, но хоть что-то.

Эта работа мне тоже нравилась. С теть Олей мы договорились, что половину ночи одна бодрствует, а вторая спит. Потом меняемся. И если тетя Оля честно храпела на старой раскладушке, сотрясая воздух бытовки раскатистым храпом, то я все чаще и чаще писала. Писала обо всем, что со мной случилось. Писала в толстую тетрадь с красной обложкой, которую купила в ближайших к дому канцтоварах. Туда я переносила все свои воспоминания. О детстве, которое помнила смутно. Об уродливой юности и жизни в детдоме. О людях и уродах, меня окружавших. И о своем периоде работы с Блохой и Тариком.

Тетрадке я могла доверить все свои тайны, которых накопилось много, и которыми я не смогла поделиться с Пичугиным. Знай он хотя бы половину, запросто бы упрятал Блоху за решетку. Блоха… Он по-прежнему не давал мне покоя. Приходил во снах, проскальзывал в мыслях, а я постоянно задавала один и тот же вопрос. Почему я отказываюсь верить, что он тоже чудовище. Как дядя Тарик, Репа, Крупа и остальные. Наверное потому, что он был первым человеком на улице, кто проявил ко мне бескорыстную доброту. Ну, как мне тогда казалось. Да и всегда был добр ко мне. Помогал и защищал. Даже жестокое убийство Лука и Калины не очернило Блоху в моих глазах. А Куля? Что если он причастен к убийству человека, которого я искренне любила? И снова я гнала от себя эти мысли. Не может Блоха быть таким плохим, как рассказывал Пичугин. В нем было то, чего не было у Тарика и остальных. Он единственный, кто не смотрел на меня, как на урода. Никогда в его глазах не проскальзывала брезгливость или отвращение. Даже в те моменты, когда я сама себе была противна. И только тетрадка с красной обложкой знала всю правду о Блохе.

В Екатеринбурге я прожила год, когда дядя Толя снова навестил меня, держа в руке газету. В этот раз я спокойнее ко всему отнеслась и с любопытством погрузилась в чтение. Первым, что сразу бросилось в глаза, была фамилия Тарика. А потом меня прошиб холодный пот.

- В СИЗО, собака такая, откинулся, - проворчал Голышев, забирая у меня газету. – Никурадзе твой.

- Не мой он, - пробормотала я. – И не был моим.

- Да я так, к слову.

- Получается, что свои его и… Ну, за то, что знал много?

- Вряд ли, - мотнул головой Голышев. – Кирилл сказал, что сердце прихватило на допросе. Пока врача дернули, то да се, он и помер. Повезло ему, конечно. Считай, что и не ответил за грехи свои.

- Ну, радостного в этом тоже мало, - нахмурилась я. – Тарик был очень дорог Андриашвили. И Авто так просто это не оставит.

- Если кому и стоит мстить, так это смерти, - улыбнулся Голышев. – А на нее власти ни у кого нет. Даже у таких подонков, как этот Авто. Кирилл сказал, что пока возвращаться нельзя. Шумиха еще не утихла…

- Я не вернусь обратно, дядь Толь, - перебила я его. – Никогда. Дорога назад мне закрыта. Даже если все они умрут, я не вернусь.

- Дом все-таки там…

- Мой дом здесь, дядь Толь. Здесь меня не бьют, не насилуют… - не договорив, я всхлипнула и резко вытерла слезящиеся глаза. Голышев прижал меня к себе и ласково погладил по голове.

- Тише, малая. Тише. Не шуми, - проворчал он. – Тебя никто не гонит. Я ж как думал, ты вернуться захочешь, вот и сказал.

- Кирилл Михайлович тогда мне сказал, что у меня две дороги. И третьей нет. Вернется туда только самоубийца. Или психопат, которому всласть, когда его мучают.

- Понимаю. Ладно, ты не серчай. Не хотел я грусти тебе добавить.

- Все в порядке, дядь Толь. Просто каждый раз новости эти из привычной колеи выбивают. А так… мой дом тут. Здесь у меня работа есть. И ты есть. А там… пусто все. Ни друзей, ни семьи… Пустота одна и боль от прошлого.

- Понимаю, - вздохнул Голышев. – Ладно. Чайку хлопнем?

- Конечно, - устало улыбнулась я. – Тебе, как обычно?

- С малиновым вареньем, - важно ответил он. – Крепкий.

Мой дом здесь. Так я думала и так я сказала дяде Толе, еще не зная, что через полгода после того разговора снова придется бежать. А виной всему, конечно же, прошлое, снова навестившее меня внезапно и накрывшее болезненными воспоминаниями.

Я возвращалась домой после ночной смены. Приятно похрустывал снежок под ногами, радостно улыбались мне редкие прохожие, в воздухе пахло новогодним настроением и мандаринами, которыми закусывал водку алкаш на остановке.

По пути я зашла в магазин за хлебом. Купила себе батон вареной колбасы и кусок твердого сыра, взяв вдобавок пачку чая, который любил дядя Толя, когда выбирался ко мне в гости. А потом случилось то, чего я не ожидала. На выходе из магазина в глаза бросилась черная восьмерка, стоящая неподалеку. Таких машин в городе было много, но мое сердце болезненно сжалось, когда дверь открылась и я увидела Резо.

В глазах все та же холодная ненависть, а на губах злая улыбка. Он, не мигая, смотрел на меня, а я замерла на ступенях магазина и прижала к своей груди пакет с продуктами. Бежать? А смысл? Со своими каличными ногами я максимум до угла дома добегу, а дальше? Вот и оставалось просто стоять и смотреть, как Резо вальяжно подходит ко мне.

- Здравствуй, - меланхолично произнес он, остановившись от меня в двух шагах. И презрительно добавил. – Сопля.

- Привет, - тихо ответила я, настороженно смотря на него.

- Не дергайся и не ори, - предупредил Резо. – Передать тебе кое-что попросили.

- Кто? – вздрогнув, спросила я.

- Таро Никурадзе, - процедил он. Я видела, что Резо еле сдерживает свою злобу, поэтому промолчала. – Нет его больше, Сопля. Но слова остались. Знал он, что ты его ментам вложила. Но зла на тебя не держал. Велел он передать тебе следующее, Сопля. За косяк ответить придется. Дед за тебя у Авто просил. Просил, чтобы не валили тебя, как крысу. Просил, чтобы как с приличным человеком поступили. Вернись домой и прощенья проси.

- У кого?

- У Авто. У Блохи, - коротко ответил Резо. – У меня. У всех, кто по наводке твоей пострадал.

- А потом что? Отпустите? – грустно улыбнулась я.

- Нет, - хрипло произнес он. – Приговор тебе вынесен, но уйти ты сможешь, как человек. На своих условиях. Хочешь, руки распиши. Хочешь с крыши шагни. Тебе выбирать. Многие хотели тебе горло вскрыть. Но дед за тебя просил, и мы его волю уважаем. Если сбежишь опять, я за тобой сам приду. Самолично задавлю, как падаль гнойную.

- Резо, я…

- Ты меня услышала, - перебил он. – Думай, Сопля. Не каждому такой шанс дается, а дед за тебя просил. Говорил, что глупая ты еще. Просил по-человечески с тобой поступить, потому как своя. Я его слова передал. Сама решай.

- Резо, - вздохнула я. – Я правда не знала, что так будет. Просто испугалась.

- Мне твои извинения не нужны. Деда этим не вернешь и из земли не вытащишь. Хочешь уважить его? Вернись, попроси прощения и сдохни, как пожелаешь, - на миг Резо замолчал, а потом тихо добавил. – Но я тебя не прощу, Сопля. Ты Маше приговор вынесла. Я ее своими руками… слышишь? Потому как нельзя иначе. Авто может простит. Блоха тоже. А я не прощу. Думай. И решай, по совести.

Вернувшись домой, я тут же позвонила дяде Толе и коротко обрисовала ситуацию. Голышев в ответ срочно связался с Пичугиным. И они думали одинаково. Мне надо валить из города. Без вариантов.

- Деньги со счетов сними, что остались, - передал мне распоряжение Пичугина дядя Толя. – Везде плати наличкой, паспортом не свети. Билет я тебе через знакомого взял, проводнику на лапу дадим, чтобы не возмущался. Поедешь пока в Иркутск. Там документы сменишь и новое имя возьмешь. Поняла?

- Да, дядь Толь, - грустно ответила я, понимая, что придется прощаться. И с городом, который я полюбила, и с Голышевым, ставшим для меня настоящим отцом. Он понял причину моей грусти и, улыбнувшись, притянул к себе.

- Выше нос, малая. Прорвемся.

- Как они нашли меня?

- Через банк, скорее всего. Данные-то о тебе остались. Может, на улице увидел кто. Об этом сейчас не думай, - перебил он. – Думай о другом. Дорога тебя ждет, трудности, но и они закончатся рано или поздно. Телефон мой есть, если что, звони.

С тяжелым сердцем покидала я Екатеринбург и смотрела на машущего мне дядю Толю мокрыми от слез глазами. Снова поезд нес меня в неизвестность. Снова вернулся страх. Снова я была одна, а в сумке только документы, деньги да три тетрадки с красными обложками. Снова сумасшедший бег и одиночество. Как же меня это заебало.

Север России, январь 2018 года.

С хрустом потянувшись, я встала с кровати и, проковыляв к окну, одернула занавеску. На улице царила зима. Прямо, как в сказке. Деревья, укрытые пушистым снегом. Сугробы вдоль дорог. И ослепительно яркое солнце на голубом небе. Но сказка сказкой, а работать надо. Поэтому, вздохнув, я отправилась собираться на работу.

После побега с Екатеринбурга прошло много времени. Но все равно недостаточно, чтобы я перестала ходить, оглядываясь, и шарахаясь каждой тени. К счастью или нет, но призраки прошлого меня не беспокоили. Я спокойно жила в крохотном городке на самом севере страны, где почти все время царила зима, а новые лица появлялись так редко, что это становилось событием. Накопленных денег хватило на то, чтобы купить себе небольшую комнатушку в бывшем общежитии, где когда-то жили вахтовики. Имя я тоже сменила, как и фамилию, избавившись от всего, что связывало меня с прошлым. В этот раз не стала совершать ошибку и с помощью взяток купила себе чистый, новый паспорт. Я не пользовалась банками, платила наличкой и ходила только по тем улицам, которые хорошо знала. Но даже несмотря на это резкий визг шин или чей-то окрик заставляли сердце замереть от ужаса.

Работу я нашла на стройке. Простым сторожем, вся работа которого заключалась в том, чтобы проверять документы у въезжающих машин и кузова у покидающих стройку. Остальное время я сидела в теплой будке, где стояла раскладушка, был старенький черно-белый телевизор и стол со стулом. Работа была нехитрая, платили не сильно много, но на жизнь мне хватало. Я так и не обзавелась ни семьей, ни какими-никакими отношениями, предпочитая жить в одиночестве, как и всегда. Единственным посторонним человеком в моей жизни был дядя Толя, с которым я иногда созванивалась и проводила за беседой по несколько часов. А когда дяди Толи не стало в две тысячи двенадцатом, я и вовсе осталась одна. Моими постоянными спутниками стали книги, а потом и интернет, в котором я проводила все свободное время. Красных тетрадок тоже стало много, потому что я переносила в них все, что со мной происходило. Если выговариваться, то хотя бы так, а то натурально можно сойти с ума. Забавно, но Нинка когда-то мечтала написать книгу о жизни беспризорников. Как «Республика ШКИД», только без розовых соплей. Такую книгу вместо нее в итоге написала я и заняла она немало тетрадок. Жаль только, что показать это некому. Пока я жива, по крайней мере.

Позавтракав, я собрала себе три судочка с едой, а потом, тепло одевшись, двинула на остановку, чтобы на автобусе с запотевшими стеклами доехать до стройки. В автобусе было многолюдно, но какая-то женщина, увидев, что у меня с ногами беда, уступила свое место. Я благодарно улыбнулась в ответ и, усевшись на теплое сиденье, облегченно выдохнула. С годами ноги стали болеть очень сильно. Порой я натурально выла в подушку, когда посреди ночи их сводило судорогами. А потом, закинувшись таблетками, засыпала кое-как.

На стройке меня встретил мой сменщик Андрей Степаныч. Крепкий мужик в прошлом, он доживал свою жизнь в этом городе, где, собственно, и родился. У Степаныча было двое сыновей, взрослые внуки, но он до сих пор отказывался сидеть дома, предпочитая работать. Хотя бы сторожем.

- Привет, Машка, - зевнув, он выбрался из будки и колко усмехнулся. – Готова к труду и обороне?

- Привет, Степаныч, - улыбнулась я. – А как же. Как день прошел?

- Нормально, - протянул он, протягивая мне связку ключей. – Сегодня машин немного будет. Почти все вчера завезли. Так что по морозу шляться не придется. Сиди в кибитке и чаи гоняй.

- А что еще делать? – рассмеялась я. Степаныч махнул рукой и, почесав объемный зад, двинул к выходу. Я же, вздохнув, надела оранжевый жилет, каску и скрылась в будке, где мне предстоит провести ночь.

В полночь я завершила обход, поболтала немного с мужиками, и, взглянув на часы, улыбнулась. Следующий обход в три часа, машин больше не будет, так что можно покемарить. В бытовке пахнет сигаретами Степаныча и кофе. Натоплено так, что мороз почти не чувствуется. Можно лечь на раскладушку, взять в руки книжку и почитать. Или поспать, что обычно предпочитали другие сторожа. Но поспать мне не удалось, потому что в половину третьего в дверь бытовки постучали. Коротко выругавшись, я встала с раскладушки и, подойдя к двери, рывком ее распахнула.

- Хули ломитесь? Случилось чего… - не договорив, я открыла от удивления рот и попятилась назад. Потому что на пороге бытовки стоял Блоха. И улыбался, глядя на меня. Улыбался так, как умел только он.

- Привет, Саня, - тихо сказал он и, кашлянув, добавил. – Войти-то можно? На улице не май месяц, знаешь ли.

- Да, да, - кивнула я, с трудом справившись со ступором. – Заходи. Чай будешь?

- Кофе, если есть. Согреться не помешает. Холодина, блядь, дикая тут.

На первый взгляд он ничуть не изменился. Все тот же хитрый прищур, та же обезоруживающая улыбка, тот же блеск в глазах. Но я заметила и морщинки вокруг губ и серебристые нити в волосах, и усталость, которую из взгляда никуда убрать не удалось. Одет Блоха был в добротную дубленку, от него пахло дорогим одеколоном и сытостью, а в голосе, как мне казалось, одно лишь тепло. Он уселся на стул и, придвинув к себе чашку с кофе, благодарно кивнул, после чего сделал глоток и расплылся в улыбке.

- Заебца, - протянул он. – Я пока стройку эту нашел, чуть не околел.

- Ты как меня отыскал-то? – осторожно спросила я. Блоха в ответ рассмеялся и склонил голову.

- Ну, попотеть пришлось, Саня. Прошлый раз ты глупо спалилась. Паспорт тебе выдали, да сведения о старой фамилии оставили. Плюс в банке счет старый остался. Все ж спряталась ты хорошо. Поумнела. Ни счетов в банке, ни странички в соцсетях, чистое имя. Кстати, мне тебя, чо, Машей звать?

- Не, - нервно улыбнулась я. – Зови, как привык. Маша, это, ну… так подругу мою звали.

- Лады, - согласился он. – Братву пришлось местную подключить, благо, что знакомцы есть. Так что, попотеть пришлось. А ты изменилась, Саня.

- Ты тоже. Постарел, - кивнула я.

- Годы идут, а при моем образе жизни пацаны до сих удивляются, почему я в деда еще не превратился. Хуй его знает, может батины гены передались.

- Ты же отца своего не знал, да?

- Ага, - не стал врать Блоха. – Как и ты. Тут мы очень похожи. Правда, дороги все равно разные выбрали. Чо, как работа?

- Нормально. Работа не пыльная. Тут свои все, сторожа чисто для галочки. К тому же стройку Карп курирует. Знаешь его?

- Серьезный мужик, - ответил Блоха. – Имя уважаемое.

- Так что никто сюда не лезет. Залупнешься и ответка себя ждать не заставит. Сюда даже синяки местные не суются, - хмыкнула я. – Ну а ты что? Какими судьбами на севере?

- Делишки тут нарисовались. А как узнал, что и ты здесь, решил навестить.

- Чтобы убить?

Я старалась, чтобы голос не дрогнул, но он все-таки дрогнул, и Блоха это почувствовал. Однако он лишь рассмеялся и, махнув рукой, сделал еще один глоток кофе.

- Выдохни, Саня. Кто старое помянет, тому глаз вон. По другим я делам приехал. С тобой не связанным.

- Ага. Скажи еще, что меня простили.

- Как сказать, - он выдержал паузу и добавил. – Резо до сих пор тебя помнит. Но ты не бзди. Я с ним не работаю и кормить его за бесплатно не собираюсь. Да и первым тебя найти хотел.

- А что так?

- Ты ж не в курсах, наверное, - усмехнулся Блоха. – Сидишь тут, в глуши, и чо в мире деется знать не знаешь. Короче, про смерть Таро знаешь?

- Да. Резо меня навестил, - тихо ответила я.

- Вот после этого все по пизде и пошло. Пичугин-то реально под всех копал, а когда Авто его убрать решился, поздно было.

- Пичугин мертв? – побледнев, спросила я. Блоха отрицательно мотнул головой.

- Там замес знатный случился, Саня. На Авто столько повесили, что ему вышка грозила. Депутатов подключили, из столицы следаки примчались. Короче, посадили Авто. Году в… две тысячи восьмом, что ли. Не помню уже. Так-то Авто умным был. Старой закалки человек, как и Таро. А взамен него Резо посадили на трон. Тут-то и начались проблемы. Резо молодой, горячий. Полгорода на ушах стояло, когда он с Козырным закусился. До сих пор бодаются, насколько мне известно. Как Резо делами занялся, я ушел. Грубо работал он. Некрасиво, Саня. Не мой метод. Я по итогу к Гарри Козырному прикантовался. С ним и работаю сейчас. Человек он правильный, чем-то Таро напоминает.

- А Пичугин?

- Пичугин другим занят. Даже странно, что он с тобой не общается, - поддел Блоха. – Хотя, менты все такие. Говорил же, ему чисто дело закрыть. А на людей похуй. Так-то у Пичугина тоже хозяева есть. И они ему на Козырного залупаться не велят. Гарри хоть и старый, да куда умнее, чем Резо. С таким дела вести удобнее, а беспредела в городе ща никто не хочет. Но ты лучше про себя расскажи. Сто лет тебя не видел, если не больше. Так-то я у Авто за тебя тоже просил. Как Таро. Чтобы по-человечески отнесся. Но там злоба лютая была, Саня. Тарика Авто тебе не простил. Потому как Тарик Авто в люди вывел.

- И вряд ли простит, - вздохнула я. – Я поэтому далеко уехала. Чтобы не нашли. Но ты нашел.

- Голышева-то мы тоже срисовали, дружка Пичугина, и счета его телефонные нашли. Так, что, да. Нашел, - кивнул Блоха. – И удивился, что ты тут одна кукуешь. Ни мужика, ни детей. Как так, Саня?

- Устала бегать. Да и не нужен мне никто, - грустно улыбнулась я. – Все друзья уже на том свете, а одной удобнее.

- Ага, понимаю. Поди завтра тоже валить решишь? – рассмеялся он.

- Возможно, - уклончиво ответила я. – Это сейчас ты с Резо не работаешь. А услуга понадобится, споешься.

- Повзрослела, поумнела… - пробормотал Блоха. – Не бзди. С Резо у меня дел никаких нет и не будет. Я на его конкурента прямого работаю. Да и обидка у него на меня есть. Что за тебя вписался, когда тебя рвать хотели.

- Я же правда их сдала, Антон, - подумав, твердо сказала я. – Тарика, Авто, все дела их.

- Знаю. Так-то ты Таро благодари и за старика свечку поставь. Он Репе велел тебя целой к нему доставить. Поговорить хотел, чтоб ты за ум взялась. Мог бы и по-другому сказать. Привезли б тебя в мешке, как конструктор. И перед Авто за тебя заступился. С крысами, Саня, разговор короткий. Сама знаешь. А Таро… хуй его знает. Любил он тебя, наверное. Дочку ты ему напоминала. Это в молодости Таро лихой был. Палец в рот не клади, до плеча откусит.

- Я не знала.

- Теперь знаешь.

- А чего ты за меня вписался? Друга своего вон в лесок сбросил, - вспомнила я. – Как его там? Шнурок?

- Наверное потому, почему и Тарик за тебя вписался, - улыбнулся Блоха. – Любил я тебя, Саня. Как сестренку. Ты ж в натуре для нас своей была. И сердце нам обоим разбила. Ладно, хули сейчас о прошлом тереть. Будущее куда интереснее. Работу может подогнать? Тут копейки поди платят.

- Не, спасибо, - вздрогнув, ответила я. – Меня эта устраивает. Тихо, спокойно, на жизнь хватает.

- Ну, тебе решать, - поджал губы Блоха. – В любом случае, рад, что мы встретились. Ты свалила так стремительно, что я и попрощаться с тобой не успел.

- Ты не держишь на меня зла?

- Как сказать, Саня. Обида была, не скрою. Но время… оно лечит. Чо мы, чужие, что ли, друг другу? Ладно, пора мне. Время позднее, тебе вон работать надо, - вздохнул он и, поднявшись со стула, взъерошил мои волосы, как делал когда-то давно. – Хорошая ты девчонка. Жаль даже, что так получилось.

- Да, жаль, что так получилось, - улыбнулась я и, встав с раскладушки, обняла его. Блоха на миг напрягся, но в итоге расслабился и снова рассмеялся. Тепло и искренне.

- Прощай, - тихо произнес он и, чуть погодя, улыбнувшись, добавил. – Сопля.

Блоха исчез в морозной ночи так же неожиданно, как и появился, оставив в моей душе сомнения, воспоминания и сожаления. Я же, обходя территорию, в который раз удивлялась тому, сколько у него масок. Но мне хотелось верить, что сегодня он был без нее. Может, в первый раз в жизни. И в последний. Он приходил попрощаться, а при прощании маски не нужны.

И если причины, почему Блоха жалел, что так получилось, мне были неизвестны, то я жалела лишь об одном. Что позволила себя втянуть во все это. Лучше бы сдохла на улице от холода или голода, но не принесла бы смерти и страданий многим невинным людям. Все они до сих пор приходили ко мне во снах. Куля, Чарли, Сися, Поп и Башка, Тюбик и Хватайка. Рыжая Нина, которой свернули шею. Но глупо думать о прошлом. Тут Блоха прав. Будущее, пусть и туманно, но оно…

*****

- Кирилл Михалыч, разрешите? – в дверной проем просунулась голова Степана. Пичугин, оторвавшись от клавиатуры, поправил сползшие на кончик носа очки и кивнул.

- Да, Степ. Что у тебя?

- Тут с Надыма посылка пришла. На твое имя.

- С Надыма? – удивился Пичугин. Степан кивнул и, войдя в кабинет, поставил на стол небольшую картонную коробку. – А чего от нее горелым воняет?

- Кто его знает, Кирилл Михалыч, - пожал плечами Степан. – Местные ребята позвонили, сказали, что на выезде нашли, а там написано, что тебе отправить надо. Пока разрешения получили, пока отправили, а я закружился малехо.

- Ладно, посмотрим, - пробормотал Пичугин, возясь с клейкой лентой. Открыв коробку, он присвистнул и помахал ладонью перед носом. Потому что в коробке лежали слегка подгоревшие, но все еще целые тетрадки красного цвета. Поверх них лежал свернутый лист бумаги и, Пичугин, развернув его, погрузился в чтение. – «Здравствуйте, Кирилл Михайлович. Пишет вам Саша Кривошеева и, если вы читаете это письмо, значит меня все-таки нашли и убили. Те, кто вам и так известен…». Блядь! Степа, когда из Надыма звонили?

- Вчера. Ты на мероприятиях был, а я запамятовал.

- Набери мне надымовских, живо, - скомандовал Пичугин, после чего разгладил лист бумаги и продолжил читать. – «В этих тетрадках вся моя жизнь. От начала и до конца. Я не знаю, сколько из них вы получите и получите ли вообще. В этих тетрадках есть все. Очень подробно. Даже то, о чем я умолчала… О Блохе. О дяде Тарике. О том, как я с ними познакомилась и что с ними делала. Если это вам поможет, значит хотя бы на один грех на моей душе будет меньше. Я искренне раскаиваюсь в том, что делала в прошлом. Но прошлое не изменить и тех, кто ушел, тоже не вернуть. Можно сделать выводы и жить дальше, пока не придет мое время. Я не знаю, сколько мне осталось, Кирилл Михайлович. Поэтому хочу сказать вам спасибо. За то, что не прошли мимо раздавленной калеки по кличке Сопля и протянули ей руку помощи, хотя она этого не заслуживала. Берегите себя, Кирилл Михайлович. И пусть глухой Бог услышит все ваши молитвы, раз моих он так и не услышал. Саша Кривошеева. Надым. Март, 2016».

Пичугин провел в кабинете всю ночь. Сначала он созвонился с Надымом, где ему сообщили, что в сгоревшей квартире по улице Строителей было найдено тело Прокофьевой Марии Александровны. Помимо тела, в квартире, под ванной, была найдена коробка, в которой лежал с десяток исписанных тетрадок и записка с настоятельной просьбой передать коробку сотруднику отдела по борьбе с организованной преступностью, некоему Пичугину в город N.

Затем Кирилл Михайлович просидел за чтением тетрадок до утра и выкурил две пачки сигарет, а под утро открыл сейф и вытащил початую бутылку водки.

- Не уберегли мы тебя, Саша. Земля тебе пухом, - пробормотал он, наливая себе стопку. Выпив, поморщился. Все же нечасто Пичугин прикладывался к бутылке. Даже со своей работой. Затем он снова вернулся к сейфу, из которого вытащил толстую коричневую папку. Положив ее на стол, Пичугин закурил и, выпустив в сторону тусклой лампочки дым, добавил. – Ладно, гражданин Блоха. Довольно вы на воле погуляли. Пора и честь знать.

Конец.