Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить родителей за свое появление на свет в разгар весны – времени года, которое неизменно несет за собой обещание яркости, цвета, перемен.

Природа в поиске солнца пробуждается после долгой спячки, пытается взять реванш за холод и тишину, царившие зимой. Весна полна воздуха и призывает к полету, пению, свободе.

Рождение, детство, юность и раннюю молодость я дерзну назвать личной весной и включить в первые главы книги моей жизни.

На ее страницах – череда пестрых, суровых, романтичных и даже злых персонажей, которые тоже становились для меня то учителями, то примерами для подражания. Однако чаще моего внимания был достоин единственный идеал – тот, который я придумал сам, и до которого, как я был уверен, неизбежно дорасту в будущем. Это воплощение, которое находилось за световые годы от отправной точки, устремленное вперед и вверх, к Луне и Солнцу, и составляло мне компанию основную часть времени.

Моя весна – время работы с землей, моря пота, уроков, поэзии, которой пропитано все мое тело. Она прошла в путешествиях к мечте, пока я учился трудиться.

Голову не покидало обещание, которое я дал себе. И отцу.

На кону – будущее.

Я родился 20 мая 1943 года в коммуне[3] Челлино-Сан-Марко, провинции Бриндизи.

Меня назвали Альбано по воле отца, который в это время находился на албанском фронте. Во время беременности матери он сражался против греков. «Назови его Альбано, это будет наше счастье», – писал он ей. Албанский народ в те военные дни хорошо к нему относился. Холодными зимними ночами албанцы предоставляли укрытие в каком-нибудь доме или кормили папу. Так мое имя стало выражением благодарности к этим людям.

Позже, после записи первых песен для Клана Челентано[4], мое имя разделилось на две части и стало звучать как Аль Бано. В то время в моду вошли англосаксонские псевдонимы, чтобы придать музыкантам и актерам международный статус. Так Альдо Капони стал Доном Баки, Риккардо Санна – Рикки Джанко, а я – Аль Бано. А все гадали, что означает «Аль»…

Когда я появился на свет, мой отец Кармелло был далеко от дома. Он воевал, точнее, находился в немецком лагере для военнопленных. Немцы забрали его с албанского фронта и вместе с множеством других депортированных, забитых в товарный поезд, доставили в Вецлар рабочим на оружейный завод. Много лет спустя я узнал, что Вецлар вдохновил Гете на написание знаменитого романа «Страдания юного Вертера».

По пути поезд с пленными проезжал Вену. Отец хорошо знал о ней – родине вальса и великой музыки, но не смог даже одним глазком увидеть ее – в вагоне не было окон. Спустя годы я привез его в Вену, но к тому времени отец полностью потерял зрение. Судьба-насмешница…

«Я обречен никогда не увидеть Вену…» – с покорностью отмечал отец.

В лагере-фабрике Вецлара содержались люди всех национальностей. Русские заключенные часто повторяли фразу, которую впоследствии вспоминал отец: «Работа, работа… помалу…» – говорили они, имея в виду, что следует не прекращать работать, но медленно. Работать энергично не представлялось возможным – потому что из-за вопиющего голода у людей не было сил. Отец похудел до 42 килограммов.

Он рассказывал мне, как однажды украл с кухни картофельные очистки, задумав сварить их в жестяной коробке и хоть немного насытиться. Но папа не успел – его заметили немцы, отвели в подвал и избили до потери сознания, оставив лежать на земле. Так отец рисковал жизнью в попытке утолить голод.

Когда пришли американцы, то они освободили всех узников. Воцарилась большая суматоха, во время которой толпы народа бежали и уносили с собой все, что попадалось на пути. Отец где-то отыскал и схватил серебряные тарелки, кларнет и даже аккордеон, хоть и не умел на них играть.

Тем временем мама Иоаланда жила в доме Анджело Карризи, моего дедушки. Она давно не получала писем от мужа. «Твой муж умер в горах. Бесполезно ждать», – то и дело твердил свекор, тяжело раня ее словами. При этом в глубине души мама чувствовала, что тот еще жив.

Дед Анджело не был злым, просто он страдал. Позже я расскажу, как удары судьбы превратили его в циничного пессимиста.

Мать ждала мужа два года, которые стали для нее очень тяжелыми. Она жила между двух огней. С одной стороны – отсутствие Кармелло и даже тех прекрасных писем, которые он ей писал. Не осталось посланий, где чернила говорили о его любви и мечтах. С другой – отвергшая ее семья и свекор, то и дело напоминающий ей о том, что она осталась вдовой.

В конце концов она решила пожить одна в опустевшем доме подруги, уехавшей в Милан.

Мама осталась одна с двухлетним ребенком на руках. Ее смелость невозможно выразить словами. Когда у нее пропало молоко и она не имела возможности кормить меня грудью, ей приходилось ходить по деревне в поисках недавно родивших женщин, которые могли ненадолго приложить меня к груди. Ужасно! Только представьте, моей матери приходилось выпрашивать грудное молоко.

Но еды, которую она для меня находила, не хватало, и я таял на глазах, пока на помощь не пришла ослица. Она спасла мне жизнь.

Скотина принадлежала крестьянину Марко Фрауло и сама недавно обзавелась потомством. Мама договорилась с ее хозяином о молоке с условием, что будет помогать ему в поле, в том числе собирать траву для ослицы. Взамен Фрауло будет каждый вечер поставлять ей свежевыдоенное ослиное молоко. Получается, что я делил ужин с осленком!

Со слов мамы, стоило мне заметить, как крестьянин останавливался у нашего дома с молоком, я заливался криком, протягивая ручки к ослице. По крайней мере, так она рассказывала, а она никогда не лгала.

Прежде чем рассказать о детстве, мире, в котором я жил, о былых временах и живущих в них людях, я хочу поведать историю любви моих родителей.

У меня на это есть пара причин. Во-первых, их прекрасная история словно сошла со страниц романов Джованни Верги[5], Грации Деледды[6] или взята из либретто к опере. Во-вторых, их любовь, которую я сохранил в памяти, стала для меня маяком и направляющим светом. Примеры, которые подавали мне родители, а именно – преданность семье и труду, честность, забота о ближних, сформировали меня как личность, за что я испытываю к ним глубочайшую признательность.

Они поженились вопреки всему и всем. Ради того, чтобы быть вместе, им пришлось совершить побег во имя любви – фушута (fusciuta), как говорят на нашем диалекте. Поступок не обошелся без трагических последствий – в результате родители матери изгнали ее из семьи.

Отец, Кармелло Карризи, родился в 1914-м, а мать, Иоаланда Оттино, в 1923 году. Они жили на одной улице в Челлино, на улице Скуинцано, и познакомились в 1939 году.

С одной стороны улицы стоял дом рода Карризи, где жил Анджело, глава семьи, и его трое сыновей, одним из которых был Кармелло. В четырехстах метрах от места жительства Карризи возвышался «богатый» дом Оттино. Я неслучайно взял это слово в кавычки – их достаток заключался лишь в пятикомнатном доме с террасой, кухне с плитой, саду и сарае для телеги. Как бы там ни было, все вышеперечисленное в те времена считалось значительными благами.

Однажды Кармелло заметил худенькую, вечно поющую девочку с черными, как вороново крыло, волосами. «Кто же ее такую возьмет замуж?» – подумал он. Но прошло время, и ее пение его очаровало.

Разумеется, он не мог просто подойти к ней и начать ухаживать. В те времена социальные нормы отличались крайней строгостью, поэтому их первые встречи длились недолго и проходили при свидетелях.

Иоаланда заметила его особенный взгляд, но продолжала держаться гордо. Встретив его на улице, девушка держалась от него на почтенном расстоянии.

Однажды мать поведала мне историю их первой встречи. Как я писал ранее, она произошла в 1939 году. Стояло жаркое лето, и люди прохлаждались в тени, отбрасываемой домами. Кармелло и Иоаланда оказались рядом, и тут отец решил растопить лед. «Ваш мул хромает…» – произнес он первое, что пришло в голову с видом знатока. Фраза, связанная с рабочим скотом, – под стать настоящему крестьянину.

Отец наверняка хотел показать себя экспертом в области транспортных перевозок – все равно, если бы сегодня парень пустился в рассуждения о мотоциклах.

Но вспыльчивая Иоаланда восприняла слова Кармелло на свой счет.

«А твоя лошадь работать не хочет, вечно падает на землю. Бездельник, а не лошадь!» – сердито ответила она.

Так мама раскрыла свой строптивый нрав, который отец, должно быть, нашел неотразимым. Вероятно, это и стало искрой, из которой разгорелось пламя, и вскоре он написал маме письмо с признанием в любви.

Этот молодой человек понравился Иоаланде. Скоро она поняла, что тоже что-то испытывает к нему.

Проблема заключалась в моем дедушке Альфонсо, который все заметил.

В те времена существовали строгие правила. До тех пор, пока старшие сестры и брат Иоаланды не создадут семьи, о ее замужестве не шло и речи. Мама должна была ждать своей очереди, поэтому дед Альфонсо не одобрял ухаживаний молодого Карризи. Он следил за ними и находился настороже, однако недолго – в 1940 году отец ушел на войну. Его отправили в горы Албании.

На фронте мой отец был странным солдатом: он не хотел никого убивать. Папа рассказывал мне, что на передовой всегда стрелял в воздух, чтобы быть уверенным, что не попадет во врага, которого даже не считал врагом. «Они мне ничего не сделали», – размышлял он.

Однажды их позиции разбомбили, в результате чего погибли двое его товарищей. Еще пара сантиметров – и он бы сам разлетелся на куски. Став свидетелем этой сцены, папа понял, что не хочет умирать в Албании. «Хватит!» – с яростью произнес он сам себе. Ему нужно было вернуться домой, где его ждала девушка, с которой он хотел создать семью и продолжать работать на земле. Тогда он притворился больным, чтобы получить отпуск.

Отец изобрел способ плеваться кровью и делать вид, будто имеет проблемы с легкими. Не знаю, как ему это удалось: кусал ли он язык или делал порезы во рту, но в какой-то момент он начинал кашлять кровью и, корчась от боли и потея, сжимая руки на груди, кричать: «Мне плохо!»

Он даже научился нагревать градусник до высокой температуры, держа под мышкой горячий камень, обернутый шерстью. В конце концов он так хорошо сыграл свою роль, что его отправили в тыл.

Какое-то время отец оставался вдали от фронта. В рассказах о тех днях он признавал их непомерную тяжесть. Если бы не албанские крестьяне, папа бы умер от холода и голода. Возможно, эти люди говорили с ним на одном языке – тех, кто привязан к земле. Так или иначе, они давали ему немного кукурузы и позволяли спать в тепле.

Через некоторое время, учитывая (пусть и притворную) болезнь отца, его отправили на реабилитацию. Наконец он поднялся на корабль во Влере, направлявшийся в Бриндизи, откуда на телеге добрался до Челлино.

В моих воспоминаниях детство – отдельный мир. Время сгладило острые углы, превратив в сознании картину прошлого в подобие Эдема.

Но хотя мы жили в окружении нетронутой природы, жизнь была сурова и проходила в бесконечных трудах, жертвах, лишениях. И мечтах.

Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле в перерывах между работой ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

Мы жили в абсолютной нищете, и у нас дома даже не было холодильника. Спасались тем, что пропитание всегда можно было найти в полях. Природа – вот наш супермаркет. Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле, в перерывах между работой, ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

В то время Челлино-Сан-Марко представлял собой горстку белых домиков, плотным кольцом стоящих вокруг церкви. Дома, побеленные известью для защиты от летней жары, строились из пористого туфа, впитывавшего влагу.

В нашем доме было лишь две комнаты. В одной стояла кровать родителей – позже, когда мне было четыре года, на ней родился мой брат Франко. Родовые схватки матери так напугали меня, что я залез под кровать, но все равно увидел процесс своими глазами: жизнь круглые сутки проходила в прямом эфире.

В другой комнате был устроен камин. Хоть зимой он и работал на полную мощность, огня не хватало, чтобы победить влагу, просачивающуюся сквозь стены. Весной, когда из Африки приходил сирокко[7], стеклянная дверь покрывалась конденсатом. Помню, как рисовал на ней пальцем.

Вторая дверь вела в маленький дворик, где находились умывальник, колодец, стойло для мула и туалет. Была и терраса, позже – плоская крыша дома, где складывали вязанки хвороста из виноградной лозы, которые использовали для растопки.

В детстве мы закладываем основы своего будущего характера. Именно тогда я научился уважать труд и полюбил природу.

Тогда же я погружался в фантастические миры из рассказов стариков – такие легенды питали мое воображение и художественное восприятие.

«Мы никогда не испытывали такой жгучей жажды фантазии. Без нее мы не способны творить»[10], – писала Эрика Джонг[11] в своих мемуарах «Страх полета». Безусловно: воображение, словно мышцы, требует тренировки, и уж как мы тренировали его тогда!

Разумеется, чаще всего такие истории были мрачными – нас окружала сказочная, почти готическая атмосфера, пропитанная традициями и легендами.

Вспоминая о тех временах, среди прочего мне на ум приходят поппити – так мы называли батраков из Нижнего Саленто. Каждый год в сентябре они приезжали в нашу деревню и работали на виноградниках.

Множество рабочих селили в домах и хлевах. Иногда они ночевали прямо под открытым небом. Что касалось нас, детей, мы находили их загадочными, так как их диалект несколько отличался от нашего, и нам чудилось, будто они пришли из далекого мира.

Среди жителей деревни были и бедняки – те, кто заполнял улицы в день святого Марка. Бедность была повсеместна, но эти люди жили в еще большей нищете, не имея за душой ничего и выживая как придется.

В дни праздника они стучались в двери домов, и люди делились с ними тем, что у них было. Помню мужчину, который не мог ходить и передвигался на тележке, запряженной четырьмя собаками, а он управлял ими словно санями из рассказа Джека Лондона. Меня завораживало, какие удивительные отношения связывали этого человека и его питомцев, которые буквально стали его ногами!

Отец глубоко уважал его – и если видел, всегда останавливал, разговаривал, слушал и приглашал в наш дом.

«Заходи, поешь с нами…» – говорил он ему.

За столом папа слушал его истории, говорил вместе с ним о ежедневной борьбе, которую вел тяжелым трудом в поле от рассвета до заката.

Но в этих разговорах не было ни горечи, ни жалоб. Все мы знали, что выход всегда заключен в собственных руках и силе духа, и для меня это стало важным уроком.

Первый раз я увидел море в пять лет и влюбился в него с первого взгляда.

Я, мой брат Франко и родители взяли велосипеды и поехали на пляж. Я почувствовал себя крошечным, оказавшись перед бескрайней водной гладью.

Я смотрел на море, и куда бы ни упал мой взгляд, вода не кончалась. Волны отражали солнечный свет, и кругом все сверкало. Никогда прежде я не видел столько воды.

Меня переполняло чувство гармонии и полноты жизни. Что говорить об энергии! Все это охватило меня, словно я стоял у костра: невероятно, но море действовало на меня так же, как пламя.

С тех пор мои чувства к морю остались неизменны – подходя к большой воде, я и по сей день испытываю те же самые эмоции.

В тот день мы трапезничали, сидя прямо на песке. Отец развел огонь, мама достала взятую из дома еду, но вскоре поняла, что забыла приборы. Папа с лукавой улыбкой взглянул на нее: на пляже рос камыш у небольшого пресного ручья. Он срезал несколько стеблей, обработал их ножом, придав форму вилок. Невероятно! У моего отца был настоящий талант – из подручных средств он мог смастерить все что угодно.

Позже многие семьи взяли в привычку уезжать на море на все лето – настоящий исход из Челлино на Адриатику.

Все начиналось 30 июля, после праздника покровителя Челлино. На телеги грузили вещи, одеяла, хворост для костра, а затем каждый строил себе лачугу.

День за днем я открывал для себя море, которое стало для меня чем-то вроде материнской утробы.

Я постоянно находился в воде, учился ловить рыбу острогой. Однажды, когда мне было пятнадцать и я охотился на осьминога, у меня из рук выскользнул нож. Острое как бритва лезвие перерезало сухожилие мизинца на правой руке. С тех пор я не могу его согнуть. Даже когда я сжимаю руку в кулак, палец остается прямым. Позже, во время моих первых выступлений в Испании, люди, замечающие, что я играю на гитаре с выпрямленным мизинцем, думали, будто я научился этому приему у виртуозов фламенко.

На Адриатике, в местах моего детского «отпуска», мы рыбачили каждый день. А если не получалось (все-таки мы были крестьянами, а не моряками), меняли рыбу у рыбаков по принципу два килограмма сардин за литр вина.

Только тот, кто испытал ее на себе, знает, каково это. Крестьянскую жизнь часто воспевают поэты, писатели, художники.

Это строки из стихотворения «Крестьяне» великого армянского поэта Даниэла Варужана. И каждое слово в нем – чистая правда. Жизнь в поле, суровая и прекрасная, трогает самые потайные струны души. Но вместе с тем невыносимо трудна.

Я слишком хорошо помню, каково это. Мне не забыть времен, когда жизнь зависит от урожая, а жалкий доход, вырванный у земли, может быть уничтожен одним неожиданным ударом. Ты живешь в постоянной неуверенности, ходишь по лезвию ножа и не можешь, даже если устал или опустил руки, взять выходной и остаться в постели. Хочешь-не хочешь, ты должен идти в поле и гнуть спину до темна.

Распорядок дня был невыносим.

День за днем тебя ожидала копка, вспашка, боронование, обрезка винограда, очистка оливковых деревьев, кладка каменных стен, затем – сбор оливок, винограда, заготовка корма для скота. И снова, и снова. И все это – во имя выживания. Едва ли я осознавал всю тяжесть своей работы, принимая ее в то время за привычный ход жизни.

Дедушка Анджело завещал моему отцу небольшой участок земли, но его не хватало, чтобы прокормить всю семью, и родителям пришлось брать в аренду еще и чужую землю.

В те времена действовал закон, позволявший арендатору выкупить обрабатываемый участок, оплатив его, разумеется, своим трудом. По сути, он обязывал землевладельцев отдавать часть земли арендаторам. На бумаге это выглядело справедливо, но на практике хозяева находили лазейки: сдавали в аренду каменистые бесплодные участки, которые почти не давали урожая. Когда приходило время выкупа, землевладельцы уступали работникам именно малоценные земли.

Крестьяне же, мечтая хотя бы о маленькой собственности, скупали участки и работали на них как каторжные, вкладывая в труд втрое больше сил, поскольку почва была бесплодна и полна камней.

По этому принципу участок достался и нашей семье. Сколько я камней выкопал – не счесть! Казалось, они росли, словно сорняки. На то, чтобы сделать эту землю плодородной, ушли годы. Освоить ее было адским трудом, но зато впоследствии мы смогли посадить там инжир, вишни, мушмулу[15], мандарины. Так бесплодный клочок земли стал нашей «фруктовой лавкой».

Участок был небольшим – три гектара – и находился вдали от деревни, так что дорога туда и обратно занимала три часа. Но, несмотря на это, земля оставалась самой большой ценностью для моих родителей. Если в конце года в семье оставались деньги, они покупали очередной участок, и работы у нас только прибавлялось.

Учитывая, что трудились мы вчетвером – родители, брат и я, возделывание земли напоминало каторгу.

Но как я уже говорил, от степени успеха работы зависела наша жизнь. Почти все, что удавалось вырастить, шло на продажу. Виноград, например, отец отвозил на винодельню в Скуинцано и лишь немного оставлял себе, чтобы сделать вино – папа наполнял примерно бочку, которой хватало на год.

Так жили в нашей деревне. Казалось бы, виноград рос на одной земле, но у каждой семьи был собственный, неповторимый вариант напитка – с уникальным ароматом и вкусом. Все потому, что каждый винодел владел собственными секретами приготовления и хранения. Так в деревне было богатое разнообразие вин. Семьи обменивались результатами своих трудов и сами пробовали множество сортов. Люди встречались и с гордостью демонстрировали свое вино со словами: «Попробуй, в этом году оно получилось отменным!» – «Попробуй мое, оно гораздо лучше!»

Подобная история складывалась и с производством оливкового масла.

Остальной урожай, как правило, полностью шел на продажу, но доход все равно оставался мизерным.

Однажды, когда мне было лет пятнадцать, я услышал разговор родителей, из которого узнал, что годовой доход нашей семьи составлял 800 тысяч лир. После вычета расходов – на удобрения, навоз, медный купорос, серу – оставалась сущая мелочь. И это – за труд в поте лица. И даже этот хрупкий баланс рушила любая непредвиденная или чрезвычайная ситуация.

Так случалось несколько раз. К примеру, когда мы с братом были маленькими, наша собачка Линда заболела бешенством. Ласковый и добрый нрав песика сменила необоснованная агрессия. Линда рычала, бросалась, и чтобы защитить меня и брата, отец схватил нас и поставил на стол, где уже была наша мать.

Но собака все равно добилась своего – жертвой ее укуса стал папа. Целый месяц ему пришлось на велосипеде ездить в Лечче и делать уколы от бешенства. Лечение, само собой, стоило денег.

В другой раз, когда мне было восемь-девять лет, я заболел тифом. Мы с классом поехали на экскурсию на ферму, где было много овец и коз. Я смутно помню, но, видимо, съел или выпил что-то зараженное. Отцу пришлось продать теленка, чтобы оплатить лекарства для меня и брата, который тоже заразился. Так тиф обошелся нам в 300 тысяч лир.

Если задуматься, мы всегда жили на волоске. Политики часто приезжали в деревню, обещая улучшить жизнь крестьян, но все заканчивалось словами, не подкрепленными никакими действиями.

Тем временем, каждое утро нам приходилось вставать и снова бороться за жизнь, а также молиться, чтобы здоровье позволяло работать.

Видя, как тяжело отцу, я говорил себе: «Так нельзя. Подобный порядок вещей должен измениться».

Однажды, перед тем как уехать в Милан, я пообещал ему:

«Я открою винодельню и сделаю вино, которое назову твоим именем!»

Он усмехнулся, покачал головой и сказал:

«Эх, мечтатель… Жизнь – штука суровая».

Мне потребовалось пять лет, чтобы исполнить свою задумку. В 1973 году я держал в руках первую бутылку вина с этикеткой «Дон Кармелло».

Папины глаза блестели, он сиял от гордости.

«Э, да ты упрямый как осел!» – только и сказал он.

Как было бы прекрасно увидеть фотографии, на которых запечатлены те долгие, бесконечные дни, проведенные в полях. Но таких снимков не существует.

Зато в юности мне удалось изобразить этот образ жизни с помощью слов и музыки. Я говорю о песне «La zappa picca pane pappa», которая, возможно, дорогá моему сердцу больше многих других. Ее название – фраза на нашем диалекте, которую часто повторял отец, и означает: «Мотыга мало хлеба дает». Ее саму я тоже написал на диалекте Челлино, заключив в нее удивительные образы ушедших времен. Всякий раз при ее прослушивании они вновь предстают перед моими глазами, заставляя снова и снова переживать те далекие мгновения.

Песня повествует о распорядке дня крестьянина, о том, как проходили дни нашей, да и любой другой семьи, связанной с землей.

В стихах описываются ранний утренний подъем и сборы крестьянина на работу в поле. В них нашлось место и мыслям, неизменно посещающим голову любого работника. Например, о том, что ему в лучшем случае удастся заработать только на вещи первой необходимости. Среди прочего я упомянул и крестное знамение, которым мы осеняли себя перед работой, и плевок на ладони для лучшего хвата, и удары мотыгой о жесткую землю, и пот, пропитывающий рубаху. «Мотыга, изнурительный труд, а хлеба все равно мало», – рефреном звучит все произведение.

Когда песня была готова, я побежал к отцу, чтобы сыграть ее на гитаре, которой уже неплохо владел. Когда я запел, папа внимательно и молча слушал, а затем улыбнулся и сказал: «Хорошая песня. А теперь иди работать!»

Отец решил поставить меня на место. Его слова больно ударили по моему творческому энтузиазму. Но, в конце концов, я нашел способ отбросить мотыгу подальше.

Из обыкновенной попытки впечатлить отца ««La zappa picca pane pappa» превратилась в воплощение внутреннего дара, что был мне дан свыше.

Она увидела свет в 1972 году. Вместе с хитами «Mezzanotte d’amore» («Полночная любовь») и «13, storia d’oggi» («13, история сегодняшнего дня») она вошла в альбом 1972.

Никогда бы не подумал, что песня, написанная на диалекте маленького Челлино, найдет отклик у широкой публики, но именно так и произошло. Даже сам Бруно Вольино, знаменитый охотник за талантами, став телевизионщиком, пригласил меня исполнить ее на ТВ!

Теперь «La zappa picca pane pappa» часто звучит на концертах моего сына Яри.

Отец хотел, чтобы я продолжил традицию семьи и стал земледельцем. Я же чувствовал, что мне уготован другой путь.

Это было не просто ощущение, а нечто большее – мощное желание изменить судьбу. Во мне всегда жила уверенность, что все получится.

Прежде, чем уехать в Милан, я проработал в полях десять-двенадцать лет. Но несмотря на все тяготы и лишения, я с теплотой и волнением вспоминаю детские и юношеские годы.

Все время, не считая занятий в школе, я проводил с лопатой и плугом. Праздники, воскресенья, Рождество, Новый год, Пасха – каждый день проходил одинаково. Никто не отменял обязанностей по работе в поле.

И все же земля стала моим учителем.

Язык почвы выражает преданность, упорство, терпение и любовь к труду. Величайшие уроки в моей жизни. Если что-то не получается – пробуй снова, получается – береги опыт и применяй его в следующий раз.

Строя карьеру исполнителя, я не раз пользовался правилами, вспоминая древние, проверенные веками законы земли, уроки, которые преподносила работа в поле. Мой характер строился на жизненном опыте, передававшемся из поколения в поколение.

Это было время свободы, рожденной в полном единении с природой, – голубой, как небо, зеленой, словно луг.

Я был свободным и диким ребенком. Не в смысле дурного воспитания, а в смысле гармонии с окружающим меня мирозданием. Я ел то, что давала земля, словно козленок, белка или ящерица, пил дождевую воду, что скапливалась в колеях, оставленных телегами.

Дикие травы, фрукты, вода – вся пища отличалась кристальной чистотой.

Я чувствовал времена года всеми пятью чувствами восприятия – дождливую зиму с сырым холодом, ледяными порывами грегале и мистраля[16], режущими лицо. Благоухающую весну, когда вся земля в оливковых рощах покрывалась цветами.

Яростное лето, очерченное солнцем, раскаляющее камни.

Осень с ароматами вина и масла на горячем хлебе.

Я бегал, лазил по деревьям, спал в душистой траве, ощущая кожей течение времени.

Работу в поле и жизнь в гармонии с природой я совмещал с учебой в школе.

Как я уже говорил, в будущем отец прочил мне карьеру земледельца. Мама, напротив, мечтала, чтобы мое будущее стало иным – далеким от тяжелого крестьянского труда.

Она хотела, чтобы я получил стабильную работу с гарантированной зарплатой, устроился служащим в муниципалитет или, еще лучше, стал школьным учителем. Поэтому я окончил начальную и среднюю монастырскую школу, а затем поступил в педагогическое училище Лечче имени Пьетро Сичилиани.

Каждый день я преодолевал четыре километра на велосипеде до станции Сан-Пьетро, затем – еще двадцать на поезде, а после занятий столько же ехал обратно.

Вернувшись домой, я сразу садился за уроки, а потом работал в поле.

Признаюсь, я не был отличником. В первые годы учился неплохо – меня увлекала история древнего мира, я был без ума от «Одиссеи» Гомера, но мне претила сама идея школьной учебы.

Я понимал, что обучение – еще одна жертва, которая не сыграет решающей роли в моей жизни.

В те годы во мне уже зарождалась мечта о музыке и о жизни, посвященной ей. Вскоре эта мечта обрела форму и огненно-красный цвет всепоглощающей страсти.

Я решил, что никогда не стану ни учителем, ни клерком. Я буду певцом! Поэтому школа казалась мне невыносимо тяжелой.

Вспоминаю былые школьные дни…

Например, в классе нужно было соблюдать абсолютную тишину. Нарушая ее, ты получал по рукам указкой. Это случалось со мной не раз, однако приходилось терпеть.

Пресекались любые намеки на отклонение от предопределенного пути. Если я выказывал желание стать певцом, меня мог отчитать даже школьный уборщик. «Ты же крестьянский сын… Куда ты лезешь?» – напоминал он мне о моем происхождении.

Вспоминаю монсеньора Антонио Наполитано, преподавателя основ вероучения, ростом под два метра и косоглазого. Из-за того, что один его глаз смотрел вправо, а другой – влево, казалось, будто он может видеть весь класс, не поворачивая головы. Однажды он сказал нам: «Вы, будущие учителя начальных классов… задумывались ли вы, сколько детей должно родиться в Саленто, чтобы обеспечить вас работой? Если же вы хотите трудиться на заводе – вперед! Не тратьте силы на профессию, которая вам неинтересна…»

Его речь прозвучала для меня подобно грому. Я полностью разделял мнение монсеньора. Благодаря ему я почувствовал, что имею право думать о своей страсти – музыке. То что нужно!

Подробнее об этом я расскажу в следующей главе, а пока – о том, как попрощался с карьерой учителя: на втором курсе педагогического училища меня оставили на второй год, после чего я окончательно понял, что трачу время впустую. Своим уходом я разочаровал мать, но обрадовал отца – он решил, что теперь я направлю всю энергию на работу в поле. «Книгами сыт не будешь!» или «Без крестьян учителям не выжить!» – говорил мне папа.

Но в конце концов и он тоже расстроился.

Теперь я хочу рассказать о девушке, с которой познакомился в школе. Я пишу о ней не только потому, что был в нее тайно влюблен – помимо этого обстоятельства она совершила для меня невероятно добрый поступок, который я запомнил на всю жизнь.

Мне было пятнадцать лет. Ее звали Фиорелла.

Хоть я и был от нее без ума, но так и не нашел смелости признаться в чувствах. Чтобы хоть ненадолго побыть рядом с ней, я притворился, что ухаживаю за ее подругой.

Фиорелла мне очень нравилась, но так и не узнала об этом. В 1972 году я даже посвятил ей песню (хоть так и не признался в этом) – «Prima di dormire» («Прежде чем уснуть»).

Будучи хорошим художником и поэтом, я придумал способ заработать на гитару – рисовал и сочинял стихи для друзей, которые хотели признаться девушкам в любви. По сути, я придумывал романтические любовные послания с лирикой и рисунками, брал за это деньги и копил на заветный инструмент.

Благодаря художественным способностям я мог помогать Фиорелле и делать за нее домашние задания. Только я так до сих пор и не понял, почему за один и тот же рисунок, выполненный одной рукой (моей!), ей ставили «8», а мне – «4»[17]?

В будущем, когда я в одиночку жил в Милане и работал официантом, навык рисования помог мне подрабатывать. В свободное время я писал маслом и продавал картины – тысяча лир здесь, две – там.

Я написал несколько картин. Сегодня я бы хотел их выкупить, но, к сожалению, раздобыл только две.

На одной запечатлен северный пейзаж с горами и лесами – плод моего воображения, так как до той поры я никогда не видел их в реальности. На другой – морской вид с лодками и небо, с одной стороны которого летят белые чайки, с другой – черные вороны, символизируя вечное противостояние Добра и Зла.

Вернемся же к гитаре и Фиорелле.

Инструмент стоил пять тысяч лир, а я владел всего четырьмя. Где раздобыть еще тысячу? Я полюбил гитару, слушая старого Альфредо Морлео, что играл в полях во время перерывов в работе. Эти пять тысяч должны были помочь мне извлечь ноты, звучавшие в душе. Гитара была так близко… Но нас разделяла треклятая тысяча лир.

Я решился на поступок, который с высоты прожитых лет кажется мне продиктованным самим Господом.

На тот момент я уже бросил учебу, но собравшись с духом, написал Фиорелле письмо, и конечно не для того, чтобы признаться ей в чувствах. Я объяснил, что мечтаю о гитаре для сочинения песен и собрал почти всю сумму, и попросил ее одолжить мне тысячу лир.

Фиорелла ответила конвертом с деньгами внутри.

Это был невероятный жест дружбы.

Позже Фиорелла вышла замуж, родила двух детей, и я даже стал крестным отцом одной из ее дочерей.

Поступок этой девушки значит для меня так много, что я буду всегда помнить о нем.

Так я погрузился в музыку.

Она озарила меня не внезапно, а постепенно, день за днем проникая в душу подобно дождю, питающему землю. Окружающий меня крестьянский мир, несмотря на тяготы, был пронизан нотами.

Работая в поле, я пел на «автопилоте».

Благодаря музыке я не чувствовал себя тем Альбано, что изнывал под солнцем. Я перевоплощался в нового себя – счастливого, легкого и беззаботного. Я словно парил на волшебном ковре-самолете музыки.

Я не ждал ни аплодисментов, ни признания. Мне нравилось петь, и этого было достаточно.

Возможно, я обращал песню к небу или природе. А может, меня вдохновляло одно лишь желание делиться даром, данным мне Богом. Благодаря этому я ощущал удовлетворение от того, что нашел свое место в этом мире.

В 1958 году Доменико Модуньо победил на Фестивале в Сан-Ремо, исполнив «Nel blu dipinto di blu» («В синеве, разрисованной синим»). Это был его величайший триумф. В тот вечер Доменико по прозвищу Миммо стал легендой.

В том году мне исполнилось четырнадцать, и меня переполняли мечты. Модуньо показал мне, что все возможно.

Как я уже говорил, меня преследовала навязчивая идея покинуть Алупию и исполнить заметную мечту: стать певцом.

Настала пора воплотить фантазии в реальность.

Люди уезжали из Челлино-Сан-Марко и других городков Южной Италии в поисках лучшей доли. Железнодорожный вокзал Бриндизи всегда был полон молодежи, покидавшей малую родину в поисках работы. Многие отправлялись на Север – в Милан или Турин, но немало молодых парней и девушек уезжало и за границу: во Францию, Германию или США. Многие населенные пункты Италии опустели – в них остались лишь старики да малые дети.

Те, кто покидал родные места, делал непростой выбор – решение бросить привычный уклад, а главное – семью требовало недюжинной смелости.

В середине 1950-х годов мои родители чуть было не уехали в Аргентину.

Несколькими годами ранее сестра моего отца Джузеппина с братом Антонио эмигрировала в Сан-Рафаэль, что в провинции Мендоса, у самого подножия Анд.

Родители регулярно получали от них письма с описанием чудесной жизни в Южной Америке. Джузеппина и Антонио присылали и фотографии. «Мясо здесь стоит всего 5 лир за килограмм!» – писали они. Настоящий рай – мы лишь несколько раз в год могли позволить себе такую покупку. Вскоре, когда к дяде Антонио присоединился наш худосочный кузен Джино, мы собственными глазами убедились в этом. Через несколько месяцев пребывания в Южной Америке он прислал свой снимок, на котором выглядел крепким и красивым. Наш двоюродный брат набрал сорок килограммов!

Отец задумался последовать за братьями.

Ничего не стоило заразить меня энтузиазмом. Я не верил своему счастью: мне представилась возможность покинуть Апулию, оставить тяжелый, почти бессмысленный крестьянский труд, чтобы разбогатеть в Аргентине. Что это, как не сон, ставший явью? Я уже подготовил гитару и накидал список песен, которые планировал петь в дороге.

Но моим грезам не суждено было сбыться. Мама оказалась решительно против.

«Поезжай, если так хочешь, а я останусь! Нельзя менять родную страну на мясо!» – говорила она отцу.

Мать оказалась не в силах бросить свою семью, отца, родные места. Возможно, она была права, ведь кто знает, как сложилась бы моя судьба в Аргентине? Хоть я и думаю, что все равно смог бы пробиться на сцену и стать знаменитым певцом, знать наверняка невозможно.

Решение остаться дома стало для меня большим разочарованием. Я уже представлял себя эмигрантом, а вместо этого остался в Челлино с неизменной мотыгой в руках. Я сочинил песню, в которую вложил все свои переживания по этому поводу.

Отец рассказывал мне о своей сестре Джузеппине, которая, как я уже говорил, уехала в Сан-Рафаэль. Она вышла замуж за сицилийца, мастера прививки виноградной лозы. Сначала они жили на его родине, а затем отправились за океан.

Под впечатлением от этой истории я написал «Addio Sicilia» («Прощай, Сицилия»). Мне было двенадцать лет, и я использовал сицилийский диалект, чтобы передать атмосферу, – это было нетрудно, ведь салентийский диалект очень похож на мессинский.

Однако уже скоро и мне, наконец, удалось сказать «прощай».

Я попрощался с родными, привычным укладом, морем, полями, солнцем, оливковыми деревьями. Взяв поводья от судьбы в руки, я направил ее в правильном направлении.

С гитарой в руках я вступил в новую и прекрасную эпоху своей жизни.

Я всегда считал лето самым прекрасным временем года, еще долго бережно храня в сердце память о нем по его окончании.

Лето – время абсолютной свободы, храм, в котором живет само солнце. На море волны ловят мысли и мечты, уносят их вдаль, а ветер, не знающий преград, врывается в дома, прогоняя – или, по крайней мере, пытаясь прогнать – накопившуюся за зиму сырость. Под кобальтовым небом, таким густым, будто его выписали кистью, все кажется вечным. Из этого рождается магия, дарующая любовь – долгую или мимолетную.

Лето поставило печать на моем успехе, а его господин, Солнце, преобразило жизнь и в мгновение ока заставило меня вспыхнуть, как звезду, породив иллюзию, что она будет гореть вечно.

Мое великое приключение началось 5 мая 1961 года, когда я сел на поезд, отправляющийся в Милан со станции Сан-Пьетро-Вернотико. Я прощался с привычным миром, ныряя в неизвестность в погоне за мечтой.

Скоро я стал одним из множества мигрантов, главным героем своей жизни. Мой единственный путь шел через музыку и никак иначе. Я был призван стать певцом и выйти на сцену Фестиваля Сан-Ремо.

Оставаясь в Челлино, я не мог бы и помыслить об этом. Будущее ждало меня в Милане, где располагались крупные звукозаписывающие компании.

Убедить родителей было непросто. Я изводил их просьбами и грандиозными планами. Все разговоры, которые я вел, сводились к музыке, пластинкам, Милану и знаменитым уроженцам большого города Севера. Я повергал родителей в глубокие раздумья, заставлял их беспокоиться, но не мог ничего поделать – желание уехать оказалось сильнее меня. Мечта, с которой я часто вел диалог, прочно засела в моей голове и пустила корни, словно тысячелетняя олива.

В конце концов родители сдались, но с условием, что я найду надежного человека, у которого буду жить. В Варезе давно перебрался Козимо Маццотта, земляк и друг отца, и именно он заверил маму и папу в том, что все будет в порядке.

Разумеется, нам всем пришлось нелегко, когда наступил момент прощания. Хоть я и представлял его тысячу раз, но все равно чувствовал грусть, стоя на перроне перед поездом, который следовал сначала в Лечче, а затем в Милан. В глазах мамы отражалась боль. До этого момента мне ни разу не приходилось расставаться с семьей. С другой стороны, мое сердце переполняло волнение – отъезд стал реальностью, полностью менявшей ход жизни.

Мысль о независимости придала мне сил.

В 1968 году, на Фестивале в Сан-Ремо, я выступал с песней «La siepe», автобиографической композицией, в исполнение которой вложил все свои переживания. Автором музыки к ней стал Пино Массара, а слова, в которые я внес свои правки, написал Вито Паллавичини. Песня отражала мой настрой во время поездки в Милан – того самого путешествия, которое я так никогда и не забыл.

Разрыв с привычным укладом оказался болезненным. Я был и навсегда останусь привязан к родной земле – нашу близость невозможно разорвать. В поезде я одновременно ощущал и страх перед неизвестностью, и опьяняющий вкус свободы.

В захватившей сердце буре эмоций я чуть ли не впервые по-настоящему чувствовал себя живым.

Сложно описать первые впечатления от Милана – Центральный вокзал показался мне огромным. Горели бесконечные огни и вывески, повсюду сновали люди, двигающиеся в разных направлениях. Никогда не видевший огромных зданий, я даже на мгновение оцепенел. К счастью, меня сопровождал Козимо – иначе я бы точно заблудился.

В мою память особенно врезалась одна деталь. В тот день я провел в Милане ровно столько времени, чтобы успеть на пересадку в Варезе со станции Гарибальди. Через окно трамвая, в котором я ехал с одного вокзала на другой, мне открывался совершенно новый мир. Вдруг взгляд упал на табличку с названием улицы – via San Marco (улица святого Марка). Безусловно, это стало для меня добрым знаком – теперь я пребывал в уверенности, что меня сопровождает святой покровитель родного городка.

Я ненадолго задержался в доме Козимо в Варезе. Меня взяли работать на стройку, но не предупредили местного прораба, который, в свою очередь, отправил меня в Милан на другой объект. Я ни капли не расстроился, поскольку моей конечной целью как раз и был этот город, столица музыки. В Варезе я бы только даром терял время.

На новой стройке мне предстояло стать маляром. Проблема заключалась в одном – первое время мне негде было жить.

Готовый следовать примеру моего героя Доменико Модуньо, я решил пойти по его стопам. Приехав в Рим, он получил приют в монастыре. Разумеется! Кто, как не монахи, мог мне помочь? Мать не раз рассказывала, что в самые трудные времена Церковь становится мощной скалой, за которую можно ухватиться. Святая женщина! Увы, реальность, с которой я столкнулся, оказалась иной.

Итак, в Милане я отправился на поиски монастыря. Когда я, наконец, достиг цели и постучал в ворота одного из них (сейчас уже не вспомню, какого), мне открыл бородатый монах. Улыбаясь, я объяснил ситуацию и вежливо попросил приюта на неделю. Я почти не сомневался в успехе.

«Сожалею. Мы не можем… Наш устав не позволяет принимать гостей», – услышал я в ответ.

Так прошла моя первая встреча с Миланом.

«Но я же христианин… Обычный парень…» – попытался возразить я.

«Сожалею. Да благословит тебя Бог».

«Не можем». От этой фразы у меня подкосились ноги. Сложно описать мое разочарование. «Христианин всегда поможет христианину», – мысль, которая прочно сидела в моей юношеской голове. Меня предал институт, главная задача которого, по моему убеждению, заключалась в помощи нуждающимся. Возможно, в глазах этого монаха я не выглядел достаточно нуждающимся.

Во время сбора винограда монахи часто приходили в нашу деревню и никогда не уходили с пустыми руками. В обмен на образки святых и обещания молитв они всегда получали не меньше 20–30 килограмм винограда. «Как так получается, что монахи приходят исключительно в дни сбора урожая, но никогда не заглядывают к нам во время работы?» – шутил отец. Даже скептически настроенный по отношению к религии крестьянин никогда не отказывал тем, кто обратился к нему за помощью – оказывать ее было вполне естественно. «Христианин всегда поможет христианину», – как уже говорил я. Приехав в Милан, я нуждался в поддержке не меньше, чем монахи, просящие о помощи в поле. Но когда наступила моя очередь получить помощь, я ушел от них несолоно хлебавши.

К счастью, я все-таки нашел выход из ситуации и поселился прямиком на стройке.

В это сложно поверить, но в течение месяца я действительно жил на строительной площадке в районе Джамбеллино. Спал на импровизированной койке, дверью служила деревянная доска, а створками окон – пустые мешки от цемента. В моем жилище не было электричества, и ночью компанию мне составляли лунный свет и сияние свечи.

Вскоре в мою дверь постучала тоска по дому. Войдя, она нашла меня в темной комнате, пахнущей известью и цементом, и тут же овладела мной. Я пытался дать отпор боли с помощью музыки – единственного оружия, которое отыскал в своем арсенале. С ней мы были неразлучны, не покидая друг друга даже на миг.

Когда тоска выставляла мне счет, я брал гитару и терялся в звуках, снова и снова обретая себя.

В первые дни, проведенные в большом Милане, я написал множество песен. Смятение само рождало строки. Одно из произведений с незамысловатым названием «1961» отражает всю правду об этом периоде моей жизни.

Я записал эту песню в 1982 году и с тех пор каждый раз, слушая ее, размышляю: как я вынес все это? Где брал силы, чтобы не бросить все и уехать домой?

Так я пришел к выводу, что по сути был стрелой, которую сам и запустил в точно заданном направлении, а потому не мог, да и не хотел оглядываться назад. Да, я не скрываю, что время от времени тоска по дому посягала на мою душу, но я ее не слушал, отдавая все внимание полету в самый центр мишени.

Действуя в угоду слепой решимости и навязанной самим собой дисциплине – уверен, она происходила из уроков моего отца, – я и не думал сбегать с поля боя.

Оставив в Челлино все, я забрал с собой принципы – папа, они принадлежали тебе.

Теми ночами, трудясь при свете свечи, я написал строки, которые позже станут известны в качестве песни «Io di notte» («Я в ночи»), увидевшей свет в 1966 году.

На первый взгляд может показаться, что эта песня о любви, но на самом деле это песнь одиночества. В ней – воспоминания о матери, море, родной земле. Написанная без сожаления, она, не скрою, несет в себе груз меланхолии и ностальгии. Меня никогда не покидала светлая грусть, обращенная к прошлому – иначе я бы превратился в бездушную каменную статую. Другое дело, что я никогда ей особенно не внимал.

На что я только не шел в Милане, чтобы выжить. Куда только не устраивался на работу – и чернорабочим, и каменщиком, и маляром, и официантом, и пиццайоло[23], и даже сталеваром на металлургическом производстве.

Одно было неизменно: я исполнял свою партию соло, во всех смыслах. Противостоя целому городу, я не встречал и души, с кем бы мог перемолвиться словом. Не уповая и на толику поддержки, я мог расчитывать только на собственные силы.

Позднее я встречал людей, которые протягивали мне руку помощи, но были и иные – они держали меня на расстоянии длиной с диалект, на котором я тогда говорил. «Эй, ты, тирун[24]!» – кричали одни. «Заткнись! Кто-нибудь, дайте ему по шее!» – вопили другие, когда я пел на сборочной линии Инноченти. Мой ответ был уверенным и однозначным: «Слушай, как я пою, пока есть возможность. В следующий раз тебе придется покупать билет…»

Как я уже отмечал, месяц я жил в неоштукатуренной комнате на стройке Джамбеллино, работая маляром. Однако денег мне не платили. Я жил на те деньги, которые мне дала мать, но эта небольшая сумма становилась все меньше и меньше.

А еще я испытал голод. Можете поверить, я знаю, что значит это слово. Один знаменательный случай наглядно доказывает сложное положение, в котором я оказался. Как-то раз я отправился за провизией в универмаг и на одном из стендов заметил мясные консервы известного в те годы производителя, которые стоили 200 лир. По той же цене рядом располагались другие банки, но гораздо большего размера. «Ананас», – прочитал я на этикетке одной из них. Это слово я видел впервые в жизни и решил, что в банке – мясные консервы, но менее известного бренда, и поэтому стоили дешевле. Купив банку с надписью «Ананас» и открыв ее, я тут же отметил, что мясо было каким-то странным – желтым и сладким. Так всю неделю я питался ананасами с хлебом и не могу сказать, что это очень сытная пища.

За два года обучения в педагогическом училище я ни разу не слышал слово «ананас». Чему тогда нас вообще учили?

Даже испытывая страшное чувство голода, я ни разу не думал вернуться домой. Никогда. Напротив, трудности стимулировали мышление и заставляли усиленно думать. Я знал, какая жизнь ожидает меня в Челлино. В конце концов, я приехал в Милан не для того, чтобы сытно кушать.

Но проблему с питанием надо было решать, и я понял: «Почему бы мне не устроиться на работу в ресторан?» Где-где, а там я бы точно нашел, что поесть – хотя бы остатки блюд на тарелках гостей. Я был готов к любому развитию событий. Но, устроившись в ресторан, я понял, что мне совсем необязательно доедать объедки за посетителями – официантов кормили полноценным обедом и ужином. На новой работе я даже забыл, что такое голод.

«Ferrario ex Carminati» – так назывался ресторан, куда я устроился на работу. Это местечко, находившееся перед Миланским собором, на другой стороне площади, давно закрыто – сегодня на его месте находится сетевой ресторан быстрого питания. А в тот год я наткнулся на объявление, гласящее, что заведению требуется помощник повара. «Вряд ли это сложная работа», – решил я. В нашей семье помощь в приготовлении пищи заключалась в своевременном подбрасывании дров в огонь, и в этом деле я был весьма хорош. Вскоре я понял, что круг моих обязанностей будет гораздо шире. Сперва мне пришлось раздавать листовки на улице возле заведения, затем – убираться, и только потом мне постепенно доверили приготовление пиццы. Я исполнял обязанности бармена и официанта, и, по сравнению со стройкой, новая работа меня полностью устраивала. В месяц я зарабатывал 25 тысяч лир и чаевые. Кроме того, в условия входило двухразовое питание и работа в тепле. Мне настолько нравилось в ресторане, что я не брал выходных восемь месяцев подряд, работая по 18 часов в день. На самом деле, я и понятия не имел, что имею право на отпуск. У нас дома никто и никогда не задумывался об отдыхе.

Почти всю зарплату я отправлял домой, оставляя себе 10 тысяч на оплату аренды комнаты по адресу: Лентасио 1, недалеко от Римских Ворот. Остальное предназначалось маме и папе.

Я возвращался домой пешком около часа ночи. Пока я шел, мое сознание постепенно путалось от усталости. Я удивлялся ночным звукам, которые сопровождали меня в пути, – сиренам полицейских машин, грохоту трамваев. Даже ночью город не покидало незримое движение, и, хоть улицы были пусты, меня не покидало ощущение, что Милан никогда не спит. Встречал я и девушек в откровенных нарядах, которые то и дело прогуливались по дороге туда-сюда.

Встретив их в первый раз, я решил, что они прибежали к дороге в поисках помощи после какого-то происшествия. Но затем я встречал их еще и еще, и в конце концов решил спросить о них у товарищей в ресторане. Они и объяснили мне, что эти женщины предлагают мужчинам любовь за деньги. Впервые в жизни я столкнулся с подобным явлением. Немыслимо, чтобы такое занятие процветало у нас в Челлино.

Я писал домой горы писем, адресуя их матери. Однажды я получил ответ от отца. «Дорогой сын, знай, что помимо мамы у тебя есть и папа…» – гласили написанные им строки. Как я вообще мог о нем позабыть? На самом деле я думал, что отец до сих пор злится на меня за то, что я оставил земледелие, но этой строчки было достаточно, чтобы понять: он принял мой выбор. Да и потом – отец высоко ценил то, что я помогаю им материально, отправляя заработанное домой, и для него это значило даже больше, чем моя помощь в поле.

В письмах домой я не упоминал, что работаю официантом. Можно было представить реакцию родителей.

В их понимании обслуживать столы полагалось только женщинам, да и в целом такая работа, по их мнению, не выглядела респектабельно.

В те времена жители Юга приравнивали официанта к слуге. Мне было бы неловко, если бы мама и папа узнали всю правду.

Поэтому я решил немного слукавить, написав родителям, что «работаю в муниципалитете Милана». Я почти не лгал, поскольку дествительно работал на территории городского округа Милана. Мама осталась довольна.

Однако вскоре ее постигло очередное разочарование. Однажды, когда я раздавал листовки у входа в ресторан, ко мне подошел Микеле Спина – земляк из Челлино.

– Альба! Это ты? – увидев меня, воскликнул он.

Мы поздоровались, он рассказал, что живет в Милане и как раз собирается домой, навестить семью. Я решил воспользоваться случаем и попросил передать моей маме 5 тысяч лир. Надо ли говорить, что этих денег мама так и не увидела. Более того, по прибытии в Челлино Микеле растрезвонил всем деревенским, что я работаю вовсе не в муниципалитете, как все думали, а в ресторане.

Родители получили двойной удар. В 1961 году 5 тысяч лир были приличной суммой. Но хуже всего не то, что парень забрал себе деньги – он просто обвел меня вокруг пальца. Вскоре я получил от мамы письмо, в котором она требовала объяснений, и мне пришлось объясняться, пытаясь снова сгладить действительность. Я попытался убедить ее в том, что все хорошо, я действительно работаю в мэрии, но по выходным, когда офисы закрыты, подрабатываю в ресторане.

То время, что я работал официантом, можно сравнить с обучением в университете, а именно на кафедре философии и психологии. Жители Челлино походили друг на друга – носили похожую одежду, выполняли одну и ту же работу и имели схожие взгляды на жизнь, повторяя слова, подслушанные у другого. Мне было скучно общаться со своими сверстниками, поскольку я уже заранее знал не только что они скажут по тому или иному вопросу, но и слова, которые будут использовать. Все было очевидно.

Работая в ресторане, мне приходилось иметь дело с самыми разными людьми. Именно там, казалось, сгущались краски, присущие Милану, городу контрастов и вселенной различий. В зависимости от времени суток мне приходилось иметь дело с самыми разношерстными персонажами – мужчинами и женщинами, молодежью и стариками, образованными и неграмотными, богатыми и не очень. У каждого из них был уникальный голос, мнение и способ существования. Днем нашими гостями были студенты, рабочие, служащие, а с наступлением ночи контингент посетителей резко менялся на проституток, бандитов, пьяниц и представителей преступного мира. Когда я работал официантом, суровая действительность мира людей разворачивалась передо мной на все 360 градусов.

Я следил за происходящим, слушал людей, а затем – размышлял, ни на минуту не прерывая процесс обучения жизни. Главным образом, я научился преподносить себя по-разному в зависимости от того, с кем разговаривал. На тот момент я вряд ли осознавал, что проходил своего рода тренировку перед общением с большой аудиторией.

Иногда мне кажется, что если бы не карьера певца, я вполне мог бы стать преподавателем психологии или философии в университете. Возможно, в моей ДНК навсегда осталась жажда к познанию окружающего мира и внутренней сути человека, – раз уж я родился в месте, которое некогда было частью Великой Греции.

Причастность к Клану Челентано – предмет моей особой гордости. Я всегда испытывал глубокое уважение к Адриано. Он не только перевернул правила итальянской поп-музыки, но и привез нам зарубежный рок. Но больше всего меня восхищала его серьезность и самоотверженность, сродни религиозности.

Проработав с «Кланом» всего два года, я едва ли смог хоть раз поговорить с Челентано.

Мы пересекались исключительно во время выступлений, но как много я из них почерпнул! Адриано стал моим косвенным учителем, и в большой степени именно у него я научился принципам нашей профессии, которыми руководствуюсь уже почти шестьдесят лет. С исключительной радостью я могу во всеуслышание признаться: «Адриано сыграл важнейшую роль в моей жизни!»

Работая в сборочном цеху, я продолжал петь и записываться для участия во всех песенных конкурсах, какие только находил. В одном из них, который проходил в театре при часовне на виа Казоретто, я занял третье место. То же место на пьедестале я занял и на Фестивале эстрадной музыки в Театро Каркано, что на Корсо ди Порта Романа. Набираясь сценического опыта, я жил на улице Ампер, в пансионе моего друга Лино Маджи. За 15 тысяч лир в месяц он сдавал мне комнату и разрешал пользоваться кухней.

Скоро, в 1964 году, я узнал, что Клан Челентано ищет новые голоса. Адриано был «Мессией» популярной музыки, вокруг которого вращались такие имена, как Рикки Джанко, группа I Ribelli, Дон Баки, Ико Черутти, Пиладе, Джино Сантерколе, Клем Сакко. Одна только мысль о приближении к этому кругу приводила меня в волнение. Я решил пройти прослушивание, где представил песню «Io di note». Комиссия пришла в восторг и дала добро на ее запись, хоть и поручив ее исполнение Роберте Маццони. Я нисколько не расстроился, ведь самое главное, что меня приняли в «Клан»! Так я заключил первый контракт со звукозаписывающей компанией. Мне предложили запись с «Fantasy» – лейблом, основанным Мики Дель Прете, Пино Массарой и Сандро Челентано, братом Адриано.

Мой контракт с «Кланом» совпал с кризисом в автомобилестроении.

В «Innocenti» меня перевели на трехдневную рабочую неделю[29], и все остальное время я мог посвящать музыке.

Вместе с артистами «Клана» мы начали гастролировать. Объехав всю страну от севера до юга, мы выступали на площадях и в деревенских часовнях. Вашему покорному слуге удалось пять или шесть раз выступить на разогреве у самого Челентано, а когда мы поехали в швейцарский Базель, я впервые побывал за границей. Казалось, что я пересек океан, а не Альпы. Я уж молчу о сливочном масле с джемом на завтрак в отеле. «Это страна чудес», – подумал я.

В ноябре 1964 года вышла моя первая пластинка. Это пробудило во мне невероятные эмоции, которые трудно поддаются описанию. В моих руках было воплощение мечты, и я не мог в это поверить.

Дело было так. В «Клане» мне дали разучить две американские песни – «Across the Street», написанную Джином Питни и исполненную великим Рэем Питерсоном[30], и невероятную блюзовую «Man’s Temptations» группы Temptations. Разучить песню – значит научиться ее петь, а я ни слова не знал по-английски. Но ни минуты не отчаиваясь, несколько дней я посвятил изучению произношения, звуков и пауз, пока не отточил исполнение до идеала – нелегкая задача, особенно для песни из репертуара Temptations, жесткого блюза, исполняемого со всей потрясающей мощью «черных» голосов. Зайдя в студию, я спел блюз так, словно жевал его всю жизнь – никто не мог поверить, что мне это удалось.

Вскоре я получил песню на итальянском, а уже спустя неделю мы записали пластинку. С одной стороны находилась песня Джина Питни «La strada», слова к которой написал Могол. На обороте была помещена песня «Devo dirti di no» от Temptations. На задней стороне конверта, подготовленного лейблом «Fantasy», находился такой текст: «Редкий случай, чтобы певец в своем дебютном альбоме смог выразить собственную индивидуальность без опоры на опыт действующих звезд сцены. Мы уверены, что новый голос Аль Бано способен по-новому передать атмосферу чернокожих исполнителей». Аранжировку треков делал Детто Мариано, который по условиям контракта с «Кланом» подписывался как Виктор Дель Дука.

Благодаря «Клану» у меня появились первые профессиональные фотографии. Меня распирало от гордости. «Я Аль Бано, один из “Клана”!» – с этими словами я по вечерам раздавал снимки, чувствуя себя одним из рыцарей короля Артура, допущенных к знаменитому Круглому столу. Стоило публике услышать слово «Клан», как они тут же воспринимали меня как героя.

Я чувствовал себя сеятелем. Раздавая снимки, мне казалось, я сею зерна в надежде однажды собрать урожай. Перед глазами возникал образ отца, засеивающего поле. Я никогда не забуду его движения, в которых ощущал особый ритм, ровный шаг в постоянном движении. Я занимался тем же самым и потому не мог не рассчитывать на хороший результат.

Именно тогда я написал песню «Il mondo dei poveri» («Мир бедняков»), которая и по сей день мне особенно дорога. Она идеально описывала мое внутреннее состояние, став своего рода манифестом. В ней мне удалось сравнить две реальности, с которыми я непосредственно столкнулся – деревенской и городской жизнью.

Жители Челлино не знали социального неравенства – материальное положение у всех было примерно одинаковым. Недостаток средств мы сполна компенсировали взаимопомощью и привычкой делиться друг с другом человеческим теплом. Тогда как в Милане разделение на богатых и бедных было особенно очевидно: обеспеченные жители резко контрастировали с бедняками – такими, как бездомный с площади Рисорджименто. Так как я всегда помнил, кто я и откуда вышел, то с легкостью смог ощутить социальную несправедливость и определиться, на чьей стороне в этом противостоянии.

Не было ни дня, в который я бы забыл, что я вышел из «мира бедняков». Я заработал достаточно средств собственным трудом, но не стал богачом – имею в виду, что не имел привычки хранить деньги и не тратил их на удовольствия лишь потому, что у меня есть такая возможность. Напротив, я всегда вкладывался в новое дело, создавая рабочие места для тех, кто в этом нуждался.

Мой дебют перед большой аудиторией состоялся через несколько месяцев. На миланском велодроме «Вигорелли» вместе с другими артистами «Клана» я выступал перед бушующим морем из 20 тысяч зрителей, которые без остановки кричали и аплодировали. Перед самым выходом на сцену я услышал, как ведущий объявляет меня: «Новое открытие Клана Челентано: Аль Бано!» Это был настолько волнительный момент, что меня вырвало. Но стоило мне выйти, как волнение сошло на нет, и я смог полностью отдаться вокалу. А как только номер закончился, меня вырвало снова. Так и состоялось мое боевое крещение.

«О, море, о, солнце, о, ветер!» – гласит знаменитая присказка о моей малой родине Саленто, земле, которая сочетает в себе основные стихии – воду, воздух и огонь. Я словно родился в кузнице, где пылает огонь, меха раздувают пламя, а вода закаляет сталь.

Я родился под солнцем, которое скручивает стволы олив, превращает горячие камни в пыль, дает силу виноградной лозе. Именно Солнце стало свидетелем моего первого большого успеха – так распорядилась сама судьба.

Вышедшая в 1967 году мощная и энергичная песня «Nel sole» сделала меня известным. Идеально раскрывая диапазон моего голоса, она стала моей визитной карточкой на шесть десятилетий. «Певец под Солнцем», – так окрестили меня журналисты.

1967-й стал для меня самым прекрасным и волшебным – годом, когда все началось. Новый год я открыл участием в телевизионном шоу «Settevoci» («Семь голосов»). Пино Массара представил меня Пиппо Баудо, ведущему, который и прославился благодаря этой программе.

Программа представляла собой соревнование вокалистов. Они выступали перед публикой, а та, в свою очередь, голосовала аплодисментами за победителя. Уже в первый вечер я одержал победу с песней «Io di note», на которую очень рассчитывал – в свое время она настолько понравилась «Клану», что ее дали записать начинающей талантливой артистке Роберте Маццони. Хоть она и прекрасно справилась с задачей, запись не возымела успеха, и в рамках шоу я спел «Io di note» в новой блюзовой аранжировке. Зрители буквально сошли с ума.

Четыре недели подряд я занимал первое место в шоу. Теперь меня знала вся Италия. После четвертого выпуска мне пришлось покинуть программу. Нет, я не проиграл. Просто у меня закончился репертуар. К тому времени я выпустил всего два сингла[34], то есть четыре песни. Но они принесли мне оглушительный успех.

Тем временем в Челлино-Сан-Марко происходило нечто из ряда вон выходящее. Мои земляки сгорали от любопытства. Их переполняла смесь восхищения и недоумения. Толпа народу беспрерывно приходила в дом родителей, не оглядываясь на время суток, чтобы посудачить обо мне. Мама не отказывала им в этом удовольствии – она не только охотно отвечала на вопросы, но и предлагала гостям выпить и перекусить. Она сама радовалась моим успехам. Отец же, напротив, проявлял осторожность. Как опытный крестьянин, он сохранял недоверие ко всему незнакомому. «Смотри, ветер может перемениться в любой момент», – говорил он.

Но после выхода «Nel sole» и у папы не осталось никаких сомнений. За несколько месяцев из малоизвестного певца со скромными перспективами я превратился в звезду мировой эстрады. Песня совершила прорыв, возглавив национальные хит-парады, став популярной даже за границей. К концу 1967 года мы продали более миллиона пластинок.

Я написал песню «Nel sole» на основе двух других. Мой учитель, Пино Массара, был автором прекрасной идеи соединить их в одну и получить цельное произведение. Благодаря тексту Вито Паллавичини, одного из величайших авторов всех времен, у нас получилась уникальная и захватывающая композиция. Стоило включить ее, как слушатель переносился в особый мир, исполненный чувств, мечтаний и надежд. Каждый находил в «Nel sole» что-то свое. Песня затрагивала разные струны души – одни предавались ностальгии, другие думали о любви, иные об одиночестве или удаче, о переменах, а кто-то вдавался в глубокие размышления. Первая часть песни повествует о ночи, грусти, желании вырваться из тьмы, а затем, с припева, появляется свет, солнце и стремление к лучшему.

Я исполнял ее изо всех сил, всем сердцем, извлекая из себя все, что принес в жертву, желая доказать свою ценность. Это очень честная, кристально чистая песня, в которой я говорил о себе, а публика приняла и ее, и меня.

Вскоре я получил первый чек от EMI с гонораром. Восемь миллионов лир! Годовой доход моей семьи до вычетов составлял 800 тысяч. Я отправил чек папе, который смог купить трактор и больше не нуждался в обществе мула для работы в поле.

Когда я уехал в Милан, об этом узнал каждый житель нашей деревни. Прознала и моя тетушка Джина, которая скептически морщила нос: «Ну и что, что он в Милане? Ничего он там не добьется, и придется бедолаге бродить по улице с попугаем в клетке, прося милостыню!» – говорила она.

Жаль, конечно, что мне пришлось пойти наперекор надеждам моей тетушки, но жизнь повернулась иначе, и реальность значительно отличалась от ее пророчеств.

Успех песни буквально окрылил меня. Я начал путешествовать по миру, и уже в мае 1967 года состоялся мой первый авиаперелет. Компанию в самолете мне составил великий джазовый музыкант Энрико Интра.

Я отправился на Мальту, где проходил местный песенный фестиваль, и «Nel sole» с «Io di notte» получили первые призы. Отмечу, что впервые оказавшись среди облаков, я явно переживал. В моих глазах одновременно читались изумление и страх. Полет нельзя было назвать удачным, поскольку наш самолет попал в зону турбулентности. Пассажиров то и дело трясло, а мне пришлось сходу приступить к практике обучения владения страхом. Что еще хуже, сидящий рядом Энрико Интра вечно повторял взовлнованным голосом: «Так-так… дела плохи… Боюсь, все кончится очень скверно…» Самолет трясло, а он все не умолкал, и мне, слушая его, приходилось бороться с нарастающей тревогой. Я никак не мог понять – серьезно ли он боится или попросту подшучивает надо мной? Так или иначе, я изрядно перетрухал и с облегчением выдохнул, когда мы наконец приземлились.

Маленькие белые домишки Мальты, каменные стены и пейзажи с оливковыми деревьями напомнили мне родную Апулию. Но я даже не предполагал, что на острове левостороннее движение, как в Англии. «Осторожно! Ты едешь по левой стороне дороги!» – закричал я в ужасе, едва заметив, что водитель едет не так, как я привык. К счастью, он терпеливо объяснил мне местные правила дорожного движения.

Впрочем, о моем дебюте в Сан-Ремо я расскажу чуть позже. А пока – поведаю об еще одном преимуществе свалившегося на меня успеха: отныне я мог путешествовать по миру вместе с родителями. Позже это стало нашей доброй традицией.

Куда бы я не ехал, я почти всегда брал с собой маму и папу. Мы побывали во множестве стран – от Соединенных Штатов и Канады до Мексики и Аргентины. Нам удалось побывать и в Чили, и в России, а также в Германии, Венесуэле, Испании и даже Австралии. Особое чувство радости и вместе с тем гордости вызывала у меня сама возможность поделиться с родителями шансом увидеть разные места нашей планеты, познакомиться с новыми людьми и разными культурами, зачастую совершенно непохожими на ту, к которой привыкли они, да и я сам.

Совместные поездки продолжились и после того, как я женился и обзавелся детьми. Я, жена, наши дети и родители – все мы чувствовали себя гражданами мира. Для меня ничего не было превыше семьи. И если сельская жизнь однажды оказалась мне тесной, то семейная – всегда была впору. Самый узкий круг родных по крови и духу людей – вот тот неиссякаемый источник, который всегда питал мои душу и сердце.

Когда-то мой близкий друг, американец, работавший на базе Военно-воздушных сил США в Сан-Вито-деи-Норманни, сказал в мой адрес замечательные поэтические слова. Желая подчеркнуть мою искреннюю увлеченность многими аспектами жизни и страсть к различным видам искусства, как во времена Лоренцо Медичи[35], он сравнил меня с творцами эпохи Возрождения.

Я писал песни и стихи. Также моей кисти принадлежат неплохие картины, многие из которых я смог продать. Кроме того, я пробовал себя в архитектуре и лично проектировал свой дом и поместье. А еще пел блюз, соул и арии настолько убедительно, что легендарный тенор Марио Дель Монако однажды признал, что мои вокальные данные могли быть востребованы в опере. Услышав мое пение, он сказал: «Я должен послушать, как ты поешь в студии. Любопытно, это действительно природный дар или тебе накрутили всяких эффектов». Это был 1968 год, и уже тогда появлялись различные технологии для модификации голоса. Маэстро и впрямь явился в студию и спустя некоторое время сказал: «Ты действительно оперный певец, сбежавший в мир поп-музыки!»

Моя любовь к опере зародилась еще в детстве. Жители Челлино хорошо знали оперный репертуар, и, как я уже говорил, моя мама часто напевала некоторые арии. Селяне знакомились с этой музыкой во время уличных фестивалей, когда на местных праздниках приглашенные оркестранты исполняли отрывки из оперных произведений, где вокальные партии заменялись инструментальными. Мы буквально росли с оперной музыкой в ушах, и был ли у меня хоть малейший шанс ее не полюбить?

Великий Эрнесто Аббате, живший на рубеже 19–20 веков, был первым, кто переложил оперную музыку для оркестра. Сейчас он покоится на кладбище Сквинцано, недалеко от Челлино. Вместе с моим дирижером, маэстро Альтеризио Паолетти, мы стараемся сохранить память о нем, чтобы его славное имя не было предано забвению.

Я хорошо помню свое первое обращение к миру оперы – песню «Mattino» «Утро», современную адаптацию знаменитой «Mattinata» Руджеро Леонкавалло[36], впервые записанной Энрико Карузо в 1904 году. Свою версию «Mattino» с текстом Вито Паллавичини я записал в 1968 году.

Музыка романсов Леонкавалло очень хорошо ложится на мой голос. Песня возымела большой успех как в Италии, так и за рубежом – особенно в Испании, где до сих пор остается одной из самых любимых композиций.

Мне посчастливилось побывать и актером – и отнюдь не эпизодического жанра. Мне доставались главные роли в фильмах, которые в семидесятые годы пользовались колоссальной популярностью.

Однако я никогда не пытался попасть в кино специально и даже никогда не думал об актерской карьере. Я оказался перед камерой совершенно случайно, все на той же волне популярности «Nel sole».

В те годы кинопродюсеры использовали безупречную схему, снимая фильмы по мотивам популярных песен. За счет хита они привлекали к картине особое внимание, а с другой стороны, делали еще известнее и саму песню. Затраты на производство таких фильмов были небольшими, зато кассовые сборы били все рекорды. В следующем десятилетии у жанра этих лент появится специальное название – «musicarelli», и он станет предтечей музыкальных клипов, опередив их возникновение примерно на 20 лет.

«Но я ведь не актер», – сказал я Джилберто Карбоне, исполнительному продюсеру «Titanus»[37], когда тот представил мне новый проект. Мои слова его нисколько не расстроили. «Какая разница! Станешь одним из них!» – заявил мне Карбоне на своем ярко выраженном неаполитанском диалекте. Его уверенность оказалась заразительной.

Как вы можете догадаться, фильм, о котором мы говорили, назывался «Nel sole». Альдо Гримальди сделал прекрасную постановку, в центре которой стоял я, а точнее моя песня. Это была прекрасная киноистория любви в старшей школе. Так, совершенно неожиданно для себя, я попал в абсолютно новый мир кино.

Невозможно отыскать слов, чтобы описать волнение, которое я испытывал, находясь рядом с такими знаменитыми актерами, как великий Франко Франки, Чиччо Инграссия, Нино Таранто, Энцо Маджо, а также совсем молодыми Лореттой Годжи, Энрико Монтесано, Карло Джордана и Винченцо Крочитти, с которым я сразу нашел общий язык. А ведь я преклонялся перед их талантом и неоднократно видел в кино. Режиссером фильма стал Альдо Гримальди, а успех превзошел самые смелые ожидания, положив начало целой серии картин, в основе которых лежали мои песни. Так с 1967 по 1970 год я снялся в шести фильмах: «Nel sole» («Под солнцем»), «L’oro del mondo» («Золото мира»), «Il ragazzo che sorride» («Улыбающийся мальчик»), «Pensando a te» («Думая о тебе»), «Il suo nome è Donna Rosa» («Ее зовут Донна Роза») и «Mezzanotte d’amore» («Полночь любви»).

Мне хотелось бы поделиться воспоминаниями о «Il ragazzo che sorride» 1969 года, но не столько о самой картине, сколько о песне, которая дорогá мне по многим причинам.

Я записал ее годом ранее, и за ее появлением стоит прекрасная история. Это, можно сказать, ода братству между народами – и, кажется, ее смысл актуален и по сей день.

Весной того года я получил заказ от телеканала «Rai» на эту песню для программы «Europa giovani» («Европа для молодых»). Стихи принадлежали перу Вито Паллавичини, а музыка – великому греческому композитору Микису Теодоракису, известному по саундтреку к фильму «Грек Зорба», номинированному на премии «Золотой глобус» и «Грэмми».

Любопытно, что телевизионщики выбирали между мной и Джанни Моранди, годом ранее исполнявшим заглавную тему программы. Но в этот раз выбор пал на меня – думаю, они сочли, что ввиду средиземноморского происхождения я был ближе духом к музыке Теодоракиса. Справедливо, поскольку с самого детства я впитывал в себя культуру Греции, недалеко от которой находится моя Апулия, душа которой пропитана античным искусством.

Вот эта песня:

После выхода песни я поехал в Грецию, чтобы навестить Теодоракиса.

По политическим причинам он находился под домашним арестом, но это была памятная встреча.

Поэт и композитор Микис Теодоракис, покинувший этот мир в 2021 году, стал символом свободы своей страны. Всю жизнь он противостоял любого рода режимам и диктатуре, за что не раз был арестован, депортирован и подвержен пыткам.

В ответ он создавал объединения, писал музыку, поэмы и пьесы, став глашатаем культурного и политического обновления Греции.

В ночь с 20 на 21 апреля 1967 года в Греции произошел государственный переворот, положивший начало череде антикоммунистических военных правительств, известных в истории как «режим черных полковников», который продолжался вплоть до 1974 года. Теодоракиса, сразу же выступившего против хунты, объявили врагом государства, арестовали, отправили в заключение, где неоднократно пытали, а его музыку запретили. Мировая известность сохранила ему жизнь, и власти заменили смертную казнь на домашний арест.

Подобные обстоятельства значительно затруднили мой визит к этому прославленному человеку, однако моя популярность и здесь сослужила мне добрую службу.

Наша незабываемая встреча состоялась в поселке Врахати, совсем недалеко от Коринфа, в резиденции Микиса. Этот великий музыкант отнесся ко мне с обезоруживающей добротой. Помимо прочего он заявил, что не может и представить лучшего исполнителя итальянской версии его песни, чем я был глубоко польщен. До сих пор помню его улыбку, горькую, но исполненую надежды, и седую гриву волос, как у старого льва. А еще – охранников, которые патрулировали его сад. Режим поставил их следить за каждым шагом композитора. Их молчаливое присутствие порождало ощущение тревоги и нависшей угрозы, отравляя пространство чем-то жутким, если не смертельным. Страшно представить, как мой собеседник мог жить в такой атмосфере.

В конце встречи Теодоракис сделал мне подарок и тайком вручил мне запрещенную виниловую пластинку с одной из своих песен, можно сказать, контрабанду. Я поспешно спрятал ее в сумку и смог сохранить как бесценный дар, поскольку, покидая резиденцию, меня не обыскивали. Спустя пару лет итальянская певица Ива Дзаникки[38] записала песню «Un fiume amaro» с этой пластинки, которая стала настоящим хитом.

Вернемся в 1967 год, время выхода фильма «Nel sole». Кинолента, задуманная как коммерческий проект для продвижения одноименной песни, неожиданно стала важной вехой в моей жизни. Именно на съемках этого фильма я познакомился с Роминой Пауэр – дочерью легенды Голливуда Тайрона Пауэра. Думаю, ни для кого не секрет, что эта встреча положила начало прекрасной истории любви длиной в тридцать лет.

На момент съемок Ромине было всего 16 лет, и в фильме она исполняла роль богатой девушки, возлюбленной главного героя – то есть меня.

На съемочной площадке поначалу я держался от нее подальше. Я уже читал о Ромине в газетах и счел ее легкомысленной и избалованной девицей. Мне никогда не хотелось иметь дело с кем-то подобным, поэтому наши отношения ограничивались лишь совместными сценами. Однако, узнав Ромину лучше, я открыл для себя другую сторону ее непростой личности. Ее скрытность, исключительная и неповторимая, интриговала и очаровывала меня. В перерывах на съемках Ромина просто исчезала, и никто на площадке не видел и не слышал ее до следующего дубля. Как-то раз я решил последовать за ней и увидел, что она удаляется, чтобы почитать. Иногда она вязала или писала стихи. Оставаясь наедине с собой, вдали от шума площадки, Ромина черпала внутреннюю энергию, как бы подзаряжала батарейки. На поверку она оказалась глубокомыслящей, немного меланхоличной девушкой, любящей поэзию и природу. А еще она никогда не жаловала светскую жизнь. Все это глубоко тронуло мое сердце.

Ромина меня покорила. Никогда прежде я не встречал такой девушки. Я мечтал подойти к ней, завязать разговор, но боялся получить отказ. Все-таки она была богатой наследницей, дочерью кинозвезд. Ее отец, Тайрон Пауэр, скоропостижно скончавшийся в 1958 году, когда Ромине было всего 7, был легендой, величайшим актером 1930–1940-х, а мать, Линда Кристиан, – одна из красивейших женщин киноиндустрии. «The Anatomic Bomb»[39], – такое прозвище она получила за свою фигуру. Поэтому, как бы я ни верил в себя, все равно сомневался, что Ромина может заинтересоваться итальянским музыкантом, приехавшим из крестьянского мира глубокого Юга. Но за три последних съемочных дня между нами все-таки вспыхнула любовь.

В те дни я постоянно думал о Ромине и написал песню, которая описывала мое душевное состояние. Она называется «Mirella», хотя, конечно же, была посвящена девушке с другим именем.

О нашей любви было написано и сказано немало. Мы прожили сказочные годы: родили четверых детей, путешествовали по миру, сформировали музыкальный дуэт, вошедший в историю итальянской эстрады.

Но преодолевали мы и жестокие, темные времена – жизнь не щадит никого, обрушивая удары на всех без разбора. В конце концов наша любовь иссякла, не выдержав давления и непонимания.

Обо всем этом я расскажу позже, когда мое повествование перейдет к осени – самому меланхоличному сезону моей жизни. А пока – продолжу рассказ о лете и солнце, символах самых прекрасных пережитых мною моментов.

Сейчас мои воспоминания целиком отданы молодой, волнующей, новой любви, которую я испытал, познакомившись с Роминой. Она была моим вдохновением.

Мне, влюбленному музыканту, казалось, что я держу весь мир в своих руках. Сила переполнявших меня чувств выливалась в музыку и поэзию.

Так в 1968 году родилась песня «Caro caro amore» («Дорогая любовь»):

В 1969 году была написана «Sensazione» («Чувствую»):

В том же 1969 году появилась и «Buona fortuna» («Удачи»):

А в 1979 году «Quel poco che ho» («То малое, что у меня есть»):

Эти песни – лишь немногие из тех, что родились из любви, переполнявшей мое сердце. Но даже с их помощью нельзя рассказать всю историю полностью. Они выходили из меня с каждым выдохом.

Мы поженились 26 июля 1970 года, и эту свадьбу, сыгранную в Челлино-Сан-Марко, многие местные помнят до сих пор.

К сожалению, жизнь сложилась вопреки нашим мечтам. Едва ли мы могли вообразить, что наш союз когда-нибудь распадется. Но что мы могли поделать? Нас затягивал круговорот событий, и было бесполезно ему сопротивляться.

Мы поженились в воскресенье. При обсуждении даты церемонии с настоятелем отцом Франческо, тот заявил, что никогда не проводит таинство брака в последний день недели. Но я ответил, что это единственный возможный вариант из-за моего плотного концертного графика. И с тех пор, слава Богу, каждый мой день расписан до минуты. Только во время недавней пандемии мне пришлось остановиться, но стоило ей пойти на спад, как я ринулся в бой с удвоенной силой, словно стремясь наверстать упущенное.

Ушедшие с головой в романтику, мы с Роминой планировали простую сельскую свадьбу. Скажем, в оливковой роще под аккомпонемент цикад. Но не учли свою популярность.

За несколько лет я стал одним из самых известных и любимых в народе исполнителей, а она – актрисой, сыгравшей в более чем десятке фильмов и несущей на себе славу родителей. И хотя мы не афишировали церемонию, надеясь сохранить ее в тайне, на ней присутствовало 35 тысяч человек. Думаю, сарафанное радио запустил мой тогдашний импрессарио.

Я ни капли не преувеличиваю, говоря, что на праздник съехалась публика со всей Италии. Тысячи поклонников хотели своими глазами увидеть свадьбу богатой американской наследницы и парня из Апулии, главных героев фильма «Nel sole», судьбы которых соединялись в реальности. Сказка, становящаяся былью.

Вокруг творилось настоящее безумие. Тут и там кружили журналисты и фотографы, даже из-за рубежа, а некоторые даже взбирались на деревья для лучшего обзора. В церкви Челлино, где мы венчались, было нечем дышать – людей набилось под завязку, и даже маме Ромины не хватило места, и ей пришлось наблюдать за церемонией через крошечное окошко в куполе. Пересматривая фотографии того дня, трудно поверить, что в небольшой церквушке поместилось столько народу.

В момент, когда священник спросил меня: «Согласен ли ты взять в законные жены стоящую здесь…», голоса гостей слились в оглушительное «ДА», прогремевшее, как удар грома. Так хор из поклонников и жителей Челлино ответил на вопрос за меня.

Нас ожидали невероятные годы. Мы словно жили в мечте, ставшей явью и сотканной из любви, музыки, путешествий и богатой окружающей нас природы.

Именно Ромина предложила нам жить в Апулии, сказав, что она напоминает ей родную Калифорнию. Конечно, если бы выбор места зависел от меня, я бы выбрал Рим, Милан или Париж. Мы могли уехать куда угодно, но я вернулся в Челлино, откуда сбежал несколькими годами ранее.

Челлино образца семидесятых был обычной деревней, поэтому решение остаться здесь в некотором роде можно счесть безумным. Но ради любви я согласился с Роминой.

Покидая Челлино, я оставил и определенный образ жизни, и тип мышления, присущий селянам, но мне пришлось отступить – мной двигало желание сделать Ромину счастливой, видеть ее улыбку. Я бы и звезду с неба достал – если бы она пожелала.

За год до свадьбы, в июне 1969 года, я привез Ромину в Челлино, чтобы познакомить с семьей. Она очень понравилась папе, и даже мама, имеющая привычку изучать людей тщательно и молча, в конце концов нашла ее очаровательной, бесхитростной и искренней.

Мне хотелось показать невесте места, где я рос, поля, где работал с отцом, целый мир, нашедший отражение во многих моих песнях. Она была очарована. Лето – лучшее время для Саленто, здесь даже пыль пахнет пряностями. Ослепительный чистый свет заливает белоснежные нагретые жарким солнцем камни. Виноградные гроздья наливаются соком, зреют плоды фикидиндии, а по оливковым рощам стелится красная как ржавчина земля. Все покрыто как звуковой завесой неутомимой песней цикад, а по ночам сверчки, словно оркестр под управлением невидимого дирижера, подхватывают эстафету у лягушек из придорожных канав. Кристально чистое небо над головой разливается бесконечным океаном из звезд.

Жемчужина Саленто взялась за дело и покорила Ромину.

Однажды она увидела большой лес, ныне – сердце моего поместья, и тотчас в него влюбилась.

– Почему бы тебе его не купить? – спросила моя невеста.

Так этот лес и стал нашим семейным гнездышком.

С годами мой образ стал неразрывно связан с лесом, растущим вокруг дома, который я купил, чтобы порадовать Ромину. Отчасти я сам поспособствовал возникновению этого занятного феномена, поскольку никогда не скрывал любви к родной земле и природе, и многие фотосессии, съемки и интервью проходили именно в этой чаще, идеально подходящей для любого из подобных мероприятий.

Невероятно, но факт: пытаясь поначалу покинуть свою малую родину и дистанцироваться от происходящих там событий, со временем, хоть и не совсем по своей воле, я открыл ее заново, в конце концов осознав, что с этим местом меня связывает гораздо больше, чем я предполагал.

Ранее земли принадлежали графу Джованни Бальзамо, представителю неаполитанской знати. Эти 60 гектаров леса – последний обширный остаток некогда гигантской Оританской пущи, простирающейся в забытой ныне Земле Отранто.

К моменту покупки лес превратился в настоящие заросли мастикового дерева и иглицы, над которым возвышались мощные кроны каменных дубов и алеппских сосен. И хотя мне отчасти удалось укротить его, проложив тропы и поляны, в остальном он сохранил свою гордую и дикую личину, неизменно желающую стряхнуть с себя любое человеческое присутствие.

Желая остаться наедине со своими мыслями, я погружаюсь в глубину чащи, представляя, что я последний человек на планете.

Испытав это первобытное, животворящее чувство, я словно преображаюсь изнутри. Только здесь, среди многовековых деревьев, я ощущаю глубокую связь с самим собой, когда, с одной стороны, в моей душе просыпается тот самый мальчишка, а с другой – возникает незримая связь с предками, которые жили и трудились в этом лесу. Например, с прадедом Антонио, производившим древесный уголь во второй половине 19 века.

В те редкие дни, когда я просыпаюсь в своей постели, мне нравится ранним утром зайти в лес, пока в воздухе еще разлита влага, и пройти мимо деревьев, рассматривая их кору и представляя каждое из них моим старым другом, которого знаю и хорошо помню. Прислушиваясь к пению птиц, шуршанию листьев от ветра, звуку собственных шагов, ступающих по мягкой земле, я вдруг замечаю пробегающую по тропинке лису. Она останавливается, с любопытством изучает меня, а затем – вновь исчезает в чаще. В такие моменты я словно вижу себя, когда был ребенком: лазающим через стену, носящимся с друзьями по лесу, вооружившись рогатками.

Лес всегда казался мне непостижимой тайной, полной загадок. В шелесте листвы витают истории, рассказанные старожилами нашей деревни. Именно здесь скрывались последние армейские дезертиры, отказавшиеся подчиниться Савойской династии после объединения Италии, живущие волками на этой земле. Они нападали на экипажи, пересекающие лес, грабили путешественников, а также регулярно совершали набеги на окрестные фермы.

Однажды эти бандиты встретили моего прадеда Антонио, шагающего по тропинке. Они окружили его и пригрозили: «Сейчас же пойдешь с нами за солью и табаком. А если откажешься, мы отрежем тебе уши, а потом перережем и горло!»

Прадед мгновенно осознал, что имеет дело с отчаянными людьми, для которых прикончить человека так же легко, как очистить яблоко от кожуры. После инцидента он взял за привычку обзаводиться необходимой провизией для разбойников. Вскоре односельчане заметили, что он покупает больше обычного, и принялись задавать вопросы: в его семье – прибавление? Прадед был вынужден солгать. Он заявил, что расходы увеличились, поскольку к нему неожиданно нагрянул с визитом брат и другие родственники.

Среди местных жителей ходила еще одна байка о случайной встрече в лесу бандита и крестьянина из Челлино.

– Что говорят о бандитах в этих краях? – поинтересовался разбойник.

– Будто они только и делают, что воруют и все портят, – ответил крестьянин, не имевший понятия, с кем разговаривает.

– Скажи мне, что бы ты сделал, если бы столкнулся с одним из них? – спросил бандит.

– Я бы отрезал ему ухо! – гордо ответил работник поля. – А затем хорошенько вздернул!

Услышав ответ, бандит вытащил нож и быстро, как молния, взмахнул им, отрезав несчастному ухо.

– Считай, что тебе повезло, – заявил бандит. – Но в следующий раз я ничего не обещаю…

24 июля 1961 года народное ополчение Челлино-Сан-Марко под командованием Луиджи Лупиначчи взяла в кольцо одиннадцать последних разбойников, что скрывались в лесу. Их перевезли в Бриндизи, где спустя два дня приговорили к виселице.

Создание «экологической семьи», предполагающей воспитание детей среди деревьев и животных, – не такая уж и простая задача.

Понемногу я построил настоящий дворец. Помимо возведения стен пришлось пробурить артезианские скважины, поскольку водопровода здесь не было, провести электричество, что в 1971 году обошлось мне в 20 миллионов лир, да еще и подключиться к телефонной линии – в миллиона полтора. Колоссальные деньги – 22 миллиона – ушли на оштукатуривание стены, которую своими руками построил граф Бальзамо по всему периметру моих новых владений. Иногда я думаю, вложи я эту сумму в скупку квартир в центре Милана, то стал бы несметно богат.

Однако вскоре произошло то, на что я никак не рассчитывал. Среди окружавших нас кустарников, камней и побелевших руин заброшенной фермы я вдруг увидел то, что можно здесь воздвигнуть. Это был то ли сон, то ли видение о будущем доме для моей семьи.

А еще я получил знак из прошлого.

Копая фундамент, я нашел древнюю монету времен Великой Греции. На ней был изображен Арион Метимнейский, самый известный из греческих кифаредов[40] своего времени, верхом на дельфине. Согласно легенде, во время плавания матросы его команды выбросили поэта за борт в море, желая ограбить. Ариону удалось выжить, поскольку дельфин вытащил его на берег. Я воспринял находку монеты, которой было две с половиной тысячи лет, как знак судьбы. Арион, как и я, был музыкантом и настолько успешным, что часто устраивал самые настоящие «гастрольные туры». Возможно, находка означала, что здесь я обрету тихую гавань и подобно Ариону пристану к берегу. Стоило прислушаться к древнему певцу, что обращался ко мне сквозь века.

Ранее я говорил, что давно обнаружил у себя «острый санремит» – прекрасную болезнь, которая за пару месяцев до конкурса заставляет мое сердце биться быстрее. Все началось еще в далеком детстве, и виной тому – страсть ожидания Фестиваля итальянской песни.

Не знаю, с чем сравнить это чувство – разве что с Чемпионатом мира по футболу. Существует много важных соревнований, но особые эмоции ты испытываешь, когда национальная сборная сражается за Кубок мира. Это нечто большее, чем просто турнир, – здесь ощущается особый престиж и исполнение мечты. Как футболист мечтает сыграть на Чемпионате мира, так и любой итальянский певец грезит однажды выступить на сцене Музыкального фестиваля в Сан-Ремо.

За всю карьеру я не раз принимал участие в этом конкурсе – пятнадцать в качестве участника и еще несколько – в роли гостя. Дважды я занимал второе место, трижды – третье, а в 1984 году выиграл главный приз. Каждый раз, выходя на эту сцену, я испытываю бурю эмоций, однако то, самое первое выступление 1968 года, не сравнится ни с чем. Мне его никогда его не забыть.

Во-первых, я рассчитывал на победу, но занял лишь девятое место. Меня настигло жестокое разочарование. В то время я купался в успехе, поэтому и помыслить не мог, что кто-то выступит лучше меня. Победу прочили все – и звукозаписывающие компании, и журналисты, и поклонники. В газетах меня заранее объявили триумфатором, и на выраженные мной в интервью сомнения журналисты утверждали, что победа неизбежна, а я попросту скромничаю.

Со дня на день должно было произойти то, о чем я мечтал всю жизнь – с тех самых пор, когда, наблюдая за фестивалем по телевизору в штаб-квартире коммунистической партии или христианских демократов в Челлино, впервые увидел выступление Доменико Модуньо. Тогда я поклялся себе, что пойду по его стопам, и вот, наконец, дошел до заветной сцены.

Летние годы самой прекрасной поры моей жизни еще не заканчивались – и, скажу больше, только начинались.

Обретя успех в работе, я нашел большую любовь и создал семью. Поэтому для меня было естественным вовлечь в профессиональную деятельность своих самых близких людей. Тем более, что перед глазами всегда был пример мамы и папы, которые вместе трудились на земле, растили двоих детей, при этом всегда относясь друг к другу с любовью, и, никогда не ссорясь, шли по жизни плечом к плечу. Отец прислушивался к мнению матери, мать – к мыслям отца, и между ними царила гармония. Я старался сохранить подобную атмосферу, которой дышал ежедневно с самого детства, и потому вознамерился перенести ее и в собственную семью.

В 1975 году мы с Роминой начали петь вместе. Справедливости ради, мы уже давно сотрудничали в этой сфере. Многие песни тех лет Ромина и я написали в четыре руки – иногда я сочинял музыку, а ей принадлежали стихи, иногда – наоборот. Работая рука об руку, мы обсуждали каждую деталь, советовались друг с другом, обменивались идеями и мнениями. Вскоре мы решили выйти на сцену дуэтом и после такого концерта поняли, что нам понравилось. Мы были словно из двух миров, очень непохожих, но идеально дополняющих друг друга.

Между нами возникала какая-то невообразимая химия, и мы разработали уникальный способ парного исполнения. Мы не пели одновременно и не дробили на партии уже готовые произведения, а сочиняли совершенно новые, особенные песни, подчеркивающие наши индивидуальности. «Dialogo» («Диалог») стала нашей первой совместной работой: ее текст полностью строился по принципу «вопрос-ответ», как типичный разговор между людьми. Песню ждал большой успех: впервые мы представили ее на фестивале «Un disco per l’estate»[51], а уже скоро о ней узнали за пределами Италии. В нескольких странах она возглавила хит-парады, а мы продали миллионы записей. В Испании и Южной Америке под названием «Arena blanca, mar azul» («Белый песок, синее море») песню ожидал фурор.

Мы с Роминой быстро осознали, что выбрали верный путь. И, что самое замечательное, источником нашей радости стал совместный труд, основанный не на жажде эксплуатации образа семейной пары, разработке стратегии продвижения или каких-то уловках для повышения продаж. Нет, это был результат любви. Нашей любви.

Через год мы записали песню «Lo rivivrei» («Я бы пережил это снова»), и только во Франции под названием «T’aimer encore une fois» («Снова любить тебя») продали более миллиона копий, а сама композиция возглавляла чарты шесть недель подряд. К слову, там же наша «Prima notte d’amore» («Первая ночь любви») под названием «Enlacés sur le sable» («Обнявшись на песке») разошлась тиражом 700 тысяч копий и полгода лидировала в хит-парадах.

Так и родился музыкальный дуэт Аль Бано и Ромины Пауэр. И не просто дуэт, а поющая чета. Каждый – со своим стилем, своим голосом, своим подходом к интерпретации музыки. Два солиста, слившись воедино, устраивали музыкальный фейрверк, и это было прекрасно. Помимо всего, будучи супругами, мы вкладывали в песни те ценности, которые связывали нас и в которые мы верили: покой, понимание и верность. Защищая красоту, мы стали рыцарями радости, – теми, кем, по моему глубокому убеждению, и должны быть настоящие артисты.

Чего же мне было еще желать? Я учил детей тому, что сам узнал у родителей, явившим мне пример взаимопонимания и прочности семьи. У меня не возникало и тени сомнения, что мои дети выберут верный путь. Я не мог присутствовать рядом в момент их появления на свет, но вынес урок и не больше не намеревался пропустить хоть одну важную веху их жизни. Мы станем единым целым, будем колесить по миру, давая концерты и пожиная новые успехи снова и снова. Моя жизнь была подобна сказке, и не знаю лучшего слова, чтобы описать счастье, охватившее нас.

Сколько же нас ожидало путешествий, сколько впечатлений, которыми мы щедро делились друг с другом! Иногда во время длительных гастролей, когда пересекали города и веси[52] на машинах, фургонах и внедорожниках, мы ночевали под звездным небом, разбив небольшой палаточный лагерь. Как в детстве, когда мы с родителями, опьяненные чувством свободы, располагались на пляже.

Наш дуэт набирал обороты, становясь все популярнее за рубежом, особенно в Испании и Франции. В какой-то момент в Италии стало слишком тесно, а если точнее, некоторые лица и политические силы дали понять, что в родной стране ни для меня, ни для моей музыки нет места. Тогда я собрал семью и покинул дом – как те мои соотечественники, покидавшие отчий дом во времена моего детства, как я сам, покинувший Апулию в 1961 году.

Эту главу чудесного лета моей жизни я предпочел бы забыть. Вместе с тем, понимаю, как важно хранить память о тех событиях, что позволили мне выковать свободу – величайшую ценность жизни каждого человека. Чтобы иметь дерзость считаться свободным, мне пришлось много бороться и немало заплатить. Игра стоила свеч, и теперь я сам в ответе за свои решения и никому не подотчетен. Я бился в кровь, это почти лишило меня жизни, но, слава Богу, так и не сдался!

В семидесятые годы Италия изменилась, и мои чувства к ней начали угасать. Свежий, исполненный надежд аромат страны сменился едким и затхлым. Местный воздух буквально давил на легкие, как опустившийся смог. В нем больше ничего не осталось от прежнего гостеприимного духа, царящего в стране, что приняла меня много лет назад. Определенные силы разрушали итальянское экономическое чудо, рожденное в муках по окончании Второй мировой войны.

Теперь это была страна радикальных политических формирований вроде «Красных бригад», «Рабочей власти», «Борьба продолжается», «Нового порядка». Страна хаоса, страна насилия, страна крикунов[53].

Отныне любому человеку следовало занять активную политическую позицию, и мы, артисты, не стали исключением. Умение, мастерство и наследие утратили общественный вес. Что касалось меня, то никто и не думал оценивать мое творчество, музыку и песни, не брал в расчет колоссальную народную любовь. Всех интересовала лишь моя политическая позиция. Я чувствовал, что нас ввязывают в нехорошую игру, связывая по рукам и ногам, и мне это не нравилось.

Я никогда не был политически ангажированным человеком, хоть всегда имел четкие убеждения и ясные намерения. На протяжении всей жизни я голосовал и за правых, и за левых, обращая внимание на их слова и поступки, оценивая, какую пользу они могли бы принести Италии, вне зависимости от своей партийной принадлежности. К числу великих представителей политического истеблишмента я отношу и Сильвио Берлускони.

Я, можно сказать, аполитичен, поскольку не принимаю активного участия в политической жизни Италии, однако пристально слежу за тем, что происходит в коридорах власти, поскольку от этого, как правило, зависит наше будущее. Мое образование и жизненный опыт позволяют мне иметь кое-какие соображения на этот счет. Уверен, лично мне достаточно оставаться хорошим христианином – этого хотели от меня родители, и я с ними согласен. Папа часто предупреждал, чтобы я подальше держался от политики, а точнее от политиков. Будучи земледельцем, он неоднократно наблюдал за выступлениями политических мужей на переполненных городских площадях и слушал их страстные бесконечные обещания. Однако по окончании выборного периода этих ораторов никто больше не видел, а условия жизни крестьян оставались прежними. Я унаследовал папин скептицизм, переформатировав его в осторожную осмотрительность. Но, как говорил Ральф Нейдер[54]: «Если ты не занимаешься политикой, политика займется тобой»[55]. Так и случилось – политические партии нагрянули ко мне сами.

В те годы, ближе к концу семидесятых, культура – музыка, кино, литература – стала прерогативой левых сил, которые традиционно ассоциировались с интеллектуальным прогрессом и свободой мысли. Эти силы контролировали газеты, радио, телевидение и другие каналы, жизненно необходимые для продвижения артиста. Сложившаяся ситуация вынуждала многих заявлять о своей принадлежности к левой партии, получая своего рода ярлык, дающий право на работу. Без него было трудно.

Как я уже говорил, у меня никогда не было желания причислять себя к какой-либо политической силе. Не нуждаясь ни в чьих советах, я считал себя свободным человеком, вполне способным самостоятельно мыслить и иметь собственное мнение. Однако вскоре и на меня посыпались непрошеные напутствия от советчиков всех мастей, тон которых нередко менялся с безобидно лукавого на угрожающий. Они ясно дали понять, что примкнув к левым, я извлеку много личной выгоды – при этом совершенно неважно, какие ценности и убеждения у меня на самом деле. Следовало лишь делать вид.

Такое положение дел меня не устраивало. Вспоминается случай, когда тетушки настаивали на моем поступлении в семинарию, несмотря на то, что я не считал священническое служение своим призванием. Но чтобы меня убедить, они объясняли, что в любом случае можно получить бесплатное образование и не обязательно рукополагаться после окончания, приняв решение позже. Тогда я решил обратиться к своему главному советнику – отцу. Тот прямо спросил, хочу ли я стать священником. «Нет», – честно признался я. «Тогда и думать об этом забудь!» – сухо, кратко и конкретно ответил он.

Как-то раз некий политик, знакомый с моими убеждениями, попросил поддержать его и войти в партийный список. «Мне понадобятся три дня», – заявил ему я. «Какие еще три дня?» – возмутился он, будучи уверенным, что я незамедлительно приму его предложение. – «Нам нужно поторопиться, подготовить плакаты…»

«Мне нужно три дня», – повторил я. – «Три дня, чтобы посмотреть, вырастут ли волосы у меня животе[56]…»

Он понял намек и вместо прощания послал меня к черту.

Еще один забавный случай произошел в Турине. На дворе, кажется, стоял 1972 год, и меня в качестве гостя пригласили на программу, ведущим которой был Витторио Сальветти. Мне нравилось сочетание красного и черного, поэтому на съемки я надел черный костюм, повязав сверху красный шарф. Вдруг кто-то из зрителей крикнул мне: «Аль Бано, неужели ты прозрел и надел красный шарф!?…»[57]

«Довольно!» – буркнул я.

Услышав ответ, этот человек, полный решимости и явно недовольный тем, что я никогда публично не высказывался о своих политических взглядах, подошел ко мне вплотную: «Я сказал, что вы наконец-то определились с политическим выбором!» – сказал он. Его взгляд был настолько тупым, а поведение – наглым, что я тут же понял: дело пахнет дракой. Теперь пришло мое время поступать решительно. Прежде чем он успел опомниться, я, недолго думая, влепил ему пощечину. Забегая вперед, за этот поступок мне пришлось дорого заплатить – моя реакция была равносильна заявлению, что наши политические взгляды различаются. На самом деле, конечно же, это было не так, и я оставался совершенно нейтрален, зато подарил прекрасный повод себя «заклеймить».

Последствия не заставили себя долго ждать. Наши отношения с руководителями радио и телевидения прервались, и долгое время я не получал ни одного приглашения на интервью или участие в трансляциях. Очевидно, руководители получили приказ, требующий игнорировать как личность, так и творчество Аль Бано. В результате пострадал не только я, но и Ромина, ведь помимо нашего совместного творчества она строила сольную карьеру. Она успела поучаствовать в шоу «Doppia coppia» («Две пары»), записав его заглавный трек «Io sono per il sabato», а также в «Canzonissima» с песней «Senza rete» («Без сети»). И если прежде телевизионщики ждали ее с распростертыми объятиями, то после моего инцидента с тем чудаком ее присутствие на ТВ также сочли неуместным.

Позвольте разбавить повествование забавной историей, чтобы немного поднять и вам, и себе настроение. Описывать события тех лет непросто, вспоминать их действительно горько.

Как я уже говорил, в 1970 году, за несколько месяцев до нашей свадьбы, Ромина принимала участие в «Doppia coppia»[58]. Как следует из названия, шоу вели две пары артистов. В этом выпуске первый дуэт составили великие Алигьеро Носкезе[59] с Биче Валори[60], а второй – Ромина и Массимо Раньери[61], к которому, признаться, я ее немного приревновал.

Массимо всегда отличался природным обаянием и утонченными манерами, да и к тому моменту уже добился неплохих успехов в близкой Ромине киносреде. Хоть она к тому времени и объездила весь мир, но все-таки оставалась совсем юной 18-летней девушкой, с которой у них было много общего, отчего я ощущал определенную угрозу со стороны этого молодого человека. К тому же я решил, что Ромина сама к нему немного неравнодушна… Однажды я все-таки решился на разговор, в ходе которого заверил ее, что готов отойти в сторону, если она сомневается в наших чувствах. Терпеливо выслушав, Ромина очень убедительно ответила, что ее сердце принадлежит только мне. К счастью, в июне того же года съемки шоу подошли к концу, а 27 июля, чуть больше месяца спустя, мы с Роминой стали мужем и женой.

Однажды я получил приглашение стать гостем одного из выпусков «Doppia coppia». Юмор заключался в том, что Раньери и Ромина должны были принять меня за блистательного имитатора Носкезе в гриме, не поверив, что перед ними настоящий Аль Бано. В итоге Ромина попросила меня взять ноту «до», которую я без разминки выдал на полную мощность, не оставив никаких сомнений в собственной подлинности.

Повеселились – и хватит. Вернемся к рассказу о семидесятых годах и моем нежелании занимать ту или иную политическую позицию, что предопределило нашу с Роминой творческую смерть. Как же мне следовало поступить?

Для того чтобы вернуть все на круги своя, мне, по примеру многих коллег, оказавшихся в подобной ситуации, следовало отступить от убеждений и публично выразить свое политическое кредо. Но почему нужно идти на компромиссы, чтобы выступать в родной стране? Меня обожали поклонники, всегда ждали заграницей. Принять подобное несправедливое отношение итальянцев было выше моих сил. Я снова вспомнил родителей, особенно отца, которому каждый день приходилось вставать до рассвета и работать изо всех сил, чтобы прокормить семью. В моей памяти возникла и непоколебимая мамина вера, и ее неустанные советы сохранять спокойствие и полагаться на Божье провидение. Засучив рукава, следовало начать все сначала.

Как поступали жители Челлино-Сан-Марко, да и других провинций, когда их дела шли не лучшим образом? Бог свидетель, в таком случае они собирали чемоданы и уезжали. Однажды так едва не поступила и моя семья, собираясь отправиться в Аргентину к родственникам отца, что нашли там приют.

«Меня любят и ждут за границей?» – подумал я. – «Отлично – поеду туда». В годы, когда в Италии мне не давали покоя, Испания, Франция, Германия, Южная Америка, Соединенные Штаты, Канада и Австралия стали моим спасением. И это было невероятно.

Отправившись в путь, я понял кое-что важное: нас, итальянцев, любили практически в каждом уголке земного шара, но не принимали на родине. Как такое возможно? То время было абсурдным. Бунт, зародившийся в студенческой среде и эксплуатируемый политическими силами, не имел для меня смысла, и я всеми силами отвергал подобную культуру насилия. «Кто дал тебе право убивать отца, брата, сына, только потому, что ваши политические взгляды не совпадают?» – вопрошал я, но и в этот раз не получил вразумительного ответа. Вместо него звучали глупые лозунги, а с глупостью, как известно, спорить сложно – с таким же успехом можно пытаться построить диалог со стеной. Я принял единственное верное решение и покинул страну.

Годы странствий оказались прекрасны и исполнены неописуемого успеха. Я помню Венесуэлу с ее непроходимыми лесами. Прежде я не видел вокруг столько зелени! Вспоминаю и Австралию, особенно ночную поездку из Канберры в Сидней через заросли вековых эвкалиптов под чудесный оркестр сверчков.

Помню Испанию и безумные чувства к этой стране, ставшие взаимными. Моя любовь к Пиренеям жива и дышит до сих пор. Уверен, какая-то часть моей души принадлежит Испании. В конце концов, она оказала немалое влияние на жизнь и культуру родной Апулии, вплоть до местных фамилий. Сколько же здесь Рамиресов и Бенитесов…! Стоит мне оказаться рядом с кем-то из этого народа, как я сразу чувствую исключительное единение наших взглядов и душ.

Я быстро обучился испанскому языку и нашел его невероятно красивым и музыкальным. Услышав, как я пою на испанском, люди сходили с ума, и концертную площадку неизменно ждал солдаут. В залах творился настоящий аншлаг, и приходилось закрывать двери, чтобы предотвратить давку. Я пел, а зрители, словно матадоры во время корриды, кричали: «Оле!»

Работа в Испании шла полным ходом. Моя жизнь в этой стране, где люди соблюдали традиции и радовались простым вещам, обещала быть тихой и мирной. Так и вышло – я думать позабыл о политике. Вокруг царила настолько плотная атмосфера непрерывной фиесты, что мне казалось, ее можно потрогать рукой. Испания пролила бальзам на душу и дарила спокойствие после тяжелого итальянского воздуха.

А что можно сказать о прекрасных видах испанской природы? От них неизменно захватывало дух. В стране проживало всего 33 миллиона человек при том, что ее территория намного больше итальянской. Эта земля хранила огромные необитаемые, нетронутые пространства, даруя своим жителям тесный контакт с животворящей и исцеляющей природой.

Помню маленькие церквушки на краю пустыни. Построенные из белого камня, они резко контрастировали с голубым небом, открывая неописуемый вид и ощущение, словно находишься внутри живописной картины. Испанский климат отличает суровость и импульсивность, что всегда напоминало мне родное Саленто.

Пораженный искренностью и откровенностью местной флоры и фауны, ты мог беззастенчиво смотреть им в глаза. Прилетев на Пиренеи, мы намеренно не спешили останавливаться в отеле, а разбили лагерь под открытым небом. «Сегодня мы ночуем в отеле класса “Миллион звезд”!» – пошутил я.

В моем сердце всегда есть место для Виго, Сантьяго-де-Компостела, галисийских островов Сиес. Неукротимые, они прочно поселились в моей душе, до сих пор даря тепло.

На протяжении долгих лет мои теплые чувства к Испании не угасают. Даже сегодня, когда я отправляюсь сюда в турне, местные жители принимают меня с невероятным энтузиазмом. В такие моменты я вспоминаю великих испанских артистов, с которыми мне посчастливилось выступать, снова и снова ощущая гармонию, которая возникала между нами. Среди них Монсеррат Кабалье – легендарное каталонское сопрано, что оставило нас в 2018 году. Или блистательный тенор Пласидо Доминго. Что говорить о Хосе Каррерасе, легендарном Хулио Иглесиасе и величайшем гитаристе фламенко в истории музыки Пако де Лусии.

В 1995 году маэстро де Лусия аккомпанировал мне в песне «Un sasso nel cuore» («Камень в сердце»). Мы писали песню, и мои люди передали ему партитуру. Бросив сначала строгий взгляд, он улыбнулся и признался: «Yo no se leer la música. Yo soy la música!», что значит: «Я не умею читать музыку. Я и есть музыка!»

Моя вынужденная эмиграция продолжалась до самого начала восьмидесятых годов. Благодаря заграничным гастролям я мог быть спокоен за семью. Где бы мы с Роминой ни останавливались, везде пользовались несказанным успехом. Наш альбом Mo mentos (Моменты) 1979 года тепло приняли в Испании, а в 1980 году на музыку Чиро Даммикко мы вместе написали песню «Sharazan» («Шаразан»). Мы представили ее в Мексике, и она сразу устремилась на вершину чартов. «Sharazan» долгое время оставалась на верхних строчках хит-парадов в нескольких странах, а ее продажи составили несколько миллионов экземпляров.

В Италии же дела обстояли по-прежнему. Мы с Роминой просто исчезли.

Эта песня всегда имела для нас особое значение и идеально передавала дух этого времени. В ней рассказывается о тайном месте, фантазии, где находится наше убежище – место, где ты можешь жить, следуя биению сердца, оставив все остальное. «Sharazan» отражала нашу жизнь, силу, которую мы проявили, чтобы как можно лучше приспособиться к ситуации, навязанной нам другими.

Но вскоре произошло нечто неожиданное. Известный телережиссер Энцо Трапани предложил Ромине принять участие во втором сезоне шоу «Fantastico», занявшего место «Canzonissima» в сопровождении итальянской национальной лотереи.

После стольких лет эмиграции я смирился, что фактически стал нежелательной персоной на государственном телевидении Италии. Пусть это не мешало моей популярности в других странах, я перестал ждать, что ситуация на родине может измениться. Но предложение Трапани подарило мне проблеск надежды. «Возможно, – сказал я себе, – настало время вернуться. Упускать эту возможность нельзя».

Чтобы читателю была понятнее важность предложения Энцо Трапани, я подробнее расскажу о том, что представляло собой его шоу.

Первый сезон «Fantastico» транслировался с 6 октября 1979 года по 5 января 1980 года, и его в среднем посмотрели почти 24 миллиона зрителей. Это было новое красочное шоу, полное огней и эффектов в стиле диско, а его постоянными ведущими стали Лоретта Годжи[62], Беппе Грилло[63] и Хизер Паризи[64]. Очень скоро «Fantastico» возымело такой успех, что стало ассоциироваться у зрителей с уютом субботнего вечера. Однако в следующем сезоне шоу уже не повторило собственный триумф, и его место в телевизионной сетке заняла передача «Scacco matto» (досл. «Шах и мат»), которая оказалась провальной с точки зрения рейтингов. В 1981 году телеканал «Rai» решил повторно запустить «Fantastico», возлагая на него большие надежды. Предполагалось, что многообещающий перезапуск вернет ему высокие рейтинги, поэтому подходить к работе следовало крайне ответственно.

В новый сезон «Fantastico» пригласили звездный состав участников, среди которых оказались Вальтер Кьяри[65], Хизер Паризи, Мемо Ремиджи[66], Ориэлла Дорелла[67], Джиджи Сабани[68], Клаудио Чеккетто[69] и, конечно, Ромина Пауэр. И снова нас ждал успех.

Новый сезон посмотрело порядка 20 миллионов зрителей, а в последний вечер их число достигло почти 30 миллионов. Так «Fantastico» на протяжении десяти лет регулярно шла субботними вечерами в эфире и таким образом стала важной культурной составляющей нашей страны. А мы с Роминой – национальными героями.

Однажды меня пригласили в «Fantastico», чтобы, как теперь было принято за рубежом, спеть дуэтом с Роминой. Как оказалось, слава нашего певческого дуэта шагнула за пределы Испании, Франции и Германии и не ускользнула от внимания итальянских телевизионщиков. Возможно, они начали догадываться, что исключение двух столь популярных в мире артистов не приведет ни к чему хорошему.

Мы исполнили «Sharazan», песню, которая много лет гремела в латиноамериканских странах и которой откровенно пренебрегали наши соотечественники. Успех был настолько ошеломительным, что руководители телеканала пригласили меня на еще один выпуск программы в декабре 1981 года.

На этот раз мы представили публике «Prima notte d’amore», сводившую с ума поклонников из Франции и долгое время возглавлявшую хит-парады этой страны. И снова рейтинги шоу взлетели вверх.

Так несколько участий в «Fantastico» нивелировали годы вынужденного изгнания. Оценив влияние, оказываемое нашим дуэтом на людей, национальное телевидение и радио внезапно сняло пресловутое «эмбарго».

Восхитительный летний период моей жизни, начало которому положил успех «Nel sole», завершался еще одной радостной и исполненной надеждой композицией. В январе 1982 года мы с Роминой приняли участие в 22-м Фестивале в Сан-Ремо, где заняли второе место с песней «Felicità» («Счастье»).

Слова к ней написал гениальный Кристиано Минеллоно, а музыку – Дарио Фарина и Джино де Стефани. «Felicità» до сих пор остается манифестом, если хотите, флагом или визитной карточкой Аль Бано и Ромины Пауэр, и, прежде всего, отражением нашего восприятия мира.

Да, мне встречались те, кто называл эту песню продуманным трюком, легким детским стишком, созданным лишь для того, чтобы цеплять слушателя, эдакой фразочкой, которую можно беспечно насвистывать. Но они совсем ничего не понимали.

«Felicità» – одна из самых безжалостно интеллектуальных песен своего времени, и очень досадно, что большинство критиков не поняли заложенного в нее смысла.

После «свинцовых семидесятых», после всего того ужаса, тяжелого занавеса, серости и крови, эта песня была глотком свежего воздуха. «Felicità» – гимн простым вещам, тому, что наполняет спокойствием, тому, что успокаивает сердца. Не столько физически, сколько духовно мы все нуждались в простых и доступных человеческих радостях. И лишь критиканы, лишенные воображения, сосредоточились не на смысле, а на нарочно созданных мягких песенных рифмах, созданных именно для того, чтобы заложенный смысл поняло и приняло как можно больше слушателей. К счастью, публика, давно следившая за моим творчеством, все поняла правильно, и она, в конце концов, победила – «Счастье» стало всеобщим. Это была мантра, отгоняющая тревогу – каждый, кто напевал ее, неизбежно обращал внимание на красоту самых простых вещей.

В 1982 году слово «счастье» стало девизом моей жизни. В тот год мне исполнились «вторые двадцать лет», и я вступил в осень жизни. Тогда же нас удостоили старейшей немецкой телевизионной награды «Goldene Europa», которую вручают артистам, прославившимся в Старом Свете. Так что я и не думал останавливаться.

Осень дает и осень отнимает.

Осень – пора даров и потерь, время, когда природа замедляется и прячет силы в кладовой. Кажется, что редкие теплые дни, выпадающие на ее долю, цепляются за память об ушедшем лете. Деревья в лесу пылают настолько яркими красками, как будто бы сам Господь только что написал их на холсте. Но уже очень скоро и листья опадут, и стволы покажутся тонкими и одинокими, и ветер высушит весь их сок.

Дары и потери.

С 1983 по 2003 год я будто прожил отдельную жизнь. За это время произошло все, что только могло произойти. В третье двадцатилетие, осень моего существования, я испытал весь спектр человеческих эмоций, развернувшихся передо мной на все 360 градусов.

Я пережил и свет великой радости, и кромешную тьму отчаяния. На Рождество родилась моя дочь Кристель, а в летний день на свет появилась Ромина-младшая, сразу заразив всех нас улыбкой, что с успехом делает до сих пор.

Мы с Роминой выиграли Фестиваль Сан-Ремо, благодаря чему сбылась моя заветная детская мечта.

Но сказка дала трещину. Когда я потерял свою дочь Илению, жизнь больше не могла быть прежней.

Оказавшись в одиночестве, съедаемый болью, что сжигала мой мир дотла, я нашел силы встать и продолжить путь – израненный судьбой, но исполненный гордости.

Ведомый внутренними силами, я смог возродиться из пепла и выйти на совершенно новые тропы в застеленном листьями лесу.

В 1982 году я выпустил песню «Io ti cerco» («Я ищу тебя»):

Я не случайно открываю новый раздел воспоминаний словами этой песни, поскольку она как нельзя лучше отражает то, о чем я хочу рассказать. Новая эпоха была ознаменована не только колоссальным успехом, достигнутым мною во всех возможных областях и почти в любой точке света, но и исключительными трудностями, подобных которым еще не было. Я должен рассказать вам о самом болезненном этапе своей жизни.

Работая над созданием «Io ti cerco», я еще не знал, что ждет меня в будущем, но она воистину стала предзнаменованием. Поиск Бога как наивысшего блага никогда не останавливается, и нередко такая потребность, исходящая изнутри, выходит за рамки банальных жизненных событий. Бог – спасательный плот во время житейских бурь. Иисус сам замечательно говорит об этом в Евангелии: «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:20).

Меня искренне занимают вопросы веры. И хотя этой теме уделялось немало внимания и в предыдущих книгах, и в многочисленных интервью, я по-прежнему нахожу ее важной и достойной отдельного разговора. Когда я упоминал, что родителям удалось вырастить меня хорошим христианином, я, прежде всего, хотел отметить, что мне не стыдно открыто говорить о своей вере. Более того, вера в Бога – неотъемлемая часть меня и мой способ познания мира.

Каждый вечер, когда веду личную беседу с Богом, рассказываю Ему о своих делах и планах и в тишине получаю ответ, – кажется, он исходит изнутри меня. Наш диалог происходит сам собой. Эту встречу ни в коем случае нельзя пропускать – ничего, что она коротка: все-таки у Творца неба и земли много дел.

Я хорошо уяснил, что при любых обстоятельствах человек всегда стремится познать Бога. Иногда, достигая цели, контакт с Ним вызывает искреннюю улыбку благодарности. А обращаясь к Нему в момент падения, ты можешь рассчитывать на крепкую опору. Вполне естественно, что нам не всегда легко принять, как развиваются те или иные события жизни. Подобные чувства знакомы и мне – в такие моменты, испытывая серьезные разногласия с Богом, я кричал на Небеса и требовал объяснений. Только со временем в абсолютной тишине ко мне пришло осознание, как многому еще предстоит научиться – и, самое важное, достичь более глубокого понимания, что значит идти по стезям Христовым.

Размышляя над жертвенным подвигом Бога, отдавшим Сына на смерть во имя любви к человечеству, я спрашиваю себя: «Кем я себя возомнил, чтобы считать исключением? С чего решил, что меня не постигнет подобная участь? Как я могу делать вид, будто не заслуживаю Его исцеления?» Замечательно, что подобные размышления не повергают в уныние, а, наоборот, вселяют надежду.

В момент, когда человек осознает, что он всего лишь песчинка по сравнению с Богом, в нем происходят неизбежные перемены. Понимаю, сложно принять это обстоятельство, особенно находясь в мире, где многие только и ждут, как исключить вопросы веры из любой сферы жизни. Что до меня – я не сомневаюсь, что Бог существует, и знаю, что и любовь, и семья, и искусство, и мужество, и страдание, и страх, и отчаяние имеют ценность только рядом с Ним.

Христианство основано на Истине, а Истина заключена и в радости, и в боли. Иногда испытанная горечь навсегда поселяет в наших душах свои отголоски. Утихнув, скрывшись где-то в глубинах, они внезапно, словно дикие звери, нападают вновь и наносят сердцу трудно заживаемые раны. Пережить подобные моменты помогает вера. Нет, она не служит обезболивающим или отвлечением, но становится подлинной поддержкой. Вера помогает погрузиться в страдания, чтобы понять: боль, которую ты испытываешь, – неотъемлемая составляющая жизненного цикла и часть высшего плана.

Я уже рассказывал, что здесь, в поместье, построил церковь, таким образом выполнив обет, данный Деве Марии. Я возвел ее из белого камня на манер храмов в Испании. На ее куполе возвышается крест: помимо функции громоотвода он притягивает человеческую боль и преображает ее в надежду. Зайдя внутрь, можно обнаружить статую святого Иоанна, которую я спас из ризницы церкви, что посещал ребенком. Оттуда же взят и колокол, чей звон возвращает меня в детство, словно голос старого друга. Моя церквушка стоит посреди большого вымощенного двора, чьи камни могут напомнить пол некогда поразившей меня Порциункулы святого Франциска[71]. Спроектировав ее с несколькими рабочими, я построил великолепное здание. С каждым возложенным камнем я все больше радовался тому, что смог сдержать обет. Позже Дон Луиджи Верзе крестил здесь моих детей: Жасмин и Альбано-младшего. И здесь мы провожали в последний путь моих родителей.

Я нахожу Бога в самых простых вещах – например, вижу Его в природе. Строки из песни «Я ищу тебя по дороге, что проложил сам» означают мою уверенность, что в любой – плохой ли или самый удачный – день Он неизменно сопровождает меня. Порой мне кажется, я даже яснее ощущал Его присутствие в моменты страданий… И если можно кратко назвать главную правду христианства, то она заключена в идее равенства всех перед Богом.

Именно поэтому я провожаю каждый день своей жизни с благодарностью за саму возможность видеть Его и говорить с Ним.

«Felicità» стала визитной карточкой певческого дуэта Аль Бано и Ромины Пауэр, прославив нас по всему миру. Пожалуй, не будет лишним заметить, что самая широкая зрительская аудитория наконец услышала нас даже не благодаря самой песне, а ее словам. Став своего рода символом надежды и стремления к положительным переменам, мы с честью и искренней радостью исполняли предложенную нам свыше роль.

В 1984 году мы вновь приехали на фестиваль в Сан-Ремо с песней «Ci sarà» («Настанет») и наконец одержали победу. Композиция за авторством Кристиано Минеллоно и Дарио Фарины задумывалась как продолжение послания «Felicità». Да, мы снова воспели мечту, хоть и не планируя эксплуатировать успех предыдущей песни – я никогда не прибегал к подобным трюкам. Нам с Роминой просто хотелось поделиться со слушателями конкретными и важными мыслями.

Наша песня вселяет уверенность в будущем, надежду на иной мир без ненависти и войн. И это действительно возможно при условии, что между людьми будет царить любовь. «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга», – говорит Христос в Евангелии от Иоанна (Ин. 13:34).

Все более убеждаясь в верности нашего взгляда, мы с Роминой продолжали воспевать семью как центр равновесия, где рождается любовь к миру.

Репетируя перед Фестивалем Сан-Ремо 1984-го, я заметил, как в воздухе витает нечто новое, чего я прежде не ощущал. Словно ты подошел к улью, но не видишь пчел, а только слышишь, как они роются внутри.

Стоило нам выйти на сцену для очередной репетиции, люди из нашей команды принялись аплодировать и одобрительно гудеть. Прежде ни я, ни Ромина не замечали от них подобной реакции. Песня, голоса, сила исполнения и все, что мы излучали со сцены, заставляли улыбаться. Люди чувствовали свою причастность к происходящему. Наш дуэт поднимал дух.

Я чувствовал, что скоро случится нечто особенное. Когда мой друг, портной Витторио Бельведерези, предложил несколько костюмов для выступления, со словами «Витто, этот костюм пахнет победой…» я выбрал тот, что отделан серебром.

На 34-м Музыкальном фестивале в Сан-Ремо наш дуэт одержал победу. В нашу поддержку высказалось более трех миллионов зрителей, выразивших симпатию специальными карточками тотализатора. Второе место занял Тото Кутуньо, третье – Кристиан[72], а в номинации «Новые лица» победил Эрос Рамазотти, что положило начало его блистательной карьере. Ведущим мероприятия в том году был его друг, Пиппо Баудо, впервые вышедший на сцену театра «Аристон» в год моего дебюта (1968). С тех пор он удостаивался этой чести еще 11 раз, установив рекорд в 13 проведенных фестивалей.

«Ci sarà» стремительно облетела весь мир, набирая невероятную популярность. Она имела успех и в дорогой нашему сердцу Испании под названием «Pasará» («Свершится»).

С самого детства я лелеял мечту взять главный приз Сан-Ремо, и наконец это стало реальностью. Увы, но у любой медали всегда есть обратная сторона.

Мы были на седьмом небе от счастья. Меня и Ромину переполняло сладкое чувство победы, которое смешивалось с горечью от шквала оглушительной критики со стороны прессы. Так мы одновременно испытывали удовлетворение от собственного профессионального уровня и досаду из-за оскорблений и газетных насмешек. Как так вышло?

Еще с момента выхода «Felicità» некоторые высокомерные писаки отпускали в наш адрес язвительные замечания, а теперь к ним присоединилась и другие. Что это было, зависть или злоба? Быть может, я напрасно думал, что решил вопрос претензий к моей аполитичности? Так или иначе, важно, что под сомнение ставилось не творчество – наши песни, вокальные данные или музыка, а мы сами. А ни я, ни Ромина не собирались становиться частью толпы.

Некоторые журналисты фактически объявили нам войну. Они вознамерились «вывести нас на чистую воду», утверждая, что мы с Роминой лишь играем в любовь, обманываем публику, а наши отношения не имеют ничего общего с воспеваемой в песнях счастливой семейной жизнью. Какое безумие! Едва ли еще хоть кого-то в истории пытались разоблачить лишь потому, что он публично признавался в любви собственной жене. Но почему? Мы оплошали желанием жить в гармонии с природой? Или потому что, подобно современным Робинзонам, пытались убежать от городской суеты? Или, может, причиной такой ненависти стало наше единство, стремление к красоте и серьезное отношение к семейным ценностям? Но как подобное может кому-то мешать?

Со временем мне стало казаться, что наши отношения были для кого-то немым укором. Вероятно, эти люди искали неправду в нас, поскольку это их жизнь была наполнена фальшивыми чувствами. В любом случае, у меня нет четкого ответа на вопрос о причинах презрения к нашей паре. Мы были настоящими – я готов снова и снова подтверждать эти слова. А журналистов, которые утверждали, что мы играем в фальшивую любовь, хочется спросить: какую цель мы, в таком случае, преследовали? Для чего нам требовалось играть на публику? Затем, когда оказалось, что у судьбы был собственный план, нашлись и те, кто радовался нашему расставанию. «Видели новость? А мы еще давным-давно говорили об этом…» – удовлетворенно потирали ручки они.

Кажется, в их сердцах поселилось нездоровое желание изуродовать красоту, подобно той маниакальной ярости, которой исполняются некоторые, взглянув на произведение искусства, желая испортить шедевр любой ценой.

В одном важном издании того времени трудился редактор, особенно невзлюбивший нашу пару. Он давно оставил этот мир, поэтому я не хотел бы называть его имя – как когда-то сказал Джованнино Гуарески[73], нечестно плохо отзываться о том, кого с нами больше нет. Этот редактор объявил нам вендетту, хотя его мотивом стала обыкновенная месть. Дело в том, что некогда я отказался предоставить эксклюзивные права на публикацию в его газете первых фотографий Ромины-младшей, нашей дочери. В ответ этот «джентльмен» открыто поклялся, что я дорого заплачу за это.

С тех пор в его еженедельнике одна за другой появлялись статьи с заявлениями о том, что из-за неоднократных нарушений правил строительства я вот-вот окажусь в тюрьме. Его газета учинила жуткий скандал, основанный на клевете. С подачи редактора утверждалось, что я – настоящий монстр, уничтожающий крупнейший лес Апулии для построения курортного поселка, где собираюсь проводить дискотеки, публично и лицемерно воспевая честь и порядочность. Я собирался разбить грязному сплетнику лицо, но меня вовремя остановил мой дорогой друг Вилли Молко, в то время занимавший должность заместителя редактора еженедельного новостного журнала «Oggi».

Вот так непросто мне пришлось. Я так и не дождался от него опровержения, но со временем, слава Богу, правда восторжествовала. Вот на что способен человек, движимый чувством мести!

Однако и это еще не все. После нашей победы в Сан-Ремо, когда второе место занял Тото Кутуньо, нашелся еще один тип, неназываемый мною импресарио, которому не пришелся по вкусу наш триумф.

Этот «синьор» уже пытался насолить мне много лет назад, публично распуская слухи, что я, что бы это ни значило, приношу неудачу.

Окрыляющий и прекрасный мир шоу-бизнеса имеет темные стороны. Возможно, дело в том, что он частично функционирует по детским законам – иногда достаточно глупого слуха, чтобы тебе объявили бойкот. Никто из представителей иных сфер деятельности не стал бы воспринимать заявления сплетника всерьез – но речь идет о работниках культуры, которые серьезно относятся к такому нелепому суеверию. Если в обычной жизни подобные люди попросту демонстрировали нехватку ума, то на эстраде к их заявлению прислушиваются, запуская самое настоящее сарафанное радио. Болтовня нередко приводит к самым плачевным последствиям, вплоть до творческого краха жертвы. Не секрет, что подобные схемы – хитрый способ избавиться от конкурента.

Что касается ситуации с тем импресарио, то мне пришлось незамедлительно отреагировать. Нет, я и не думал оправдываться, предпочтя вести борьбу его собственным оружием.

«Завидев этого типа, тщательно прикрывайте свои деликатные места, – объявил я, – а то подцепите что-нибудь ненароком».

Не могу сказать, что горжусь этим поступком, но в то время речь шла о выживании. В результате он, вроде как, понял, что зря чесал языком, и свернул планы по моей дискредитации.

Но это еще не конец. Стоило нам выиграть в Сан-Ремо, как клеветник-импресарио, обиженный тем, что его артист занял второе место, возобновил атаку с новой силой. Он снова прибегнул к своей верной стратегии – лжи, заявив на этот раз, что я, якобы, больше не собираюсь выступать в Италии, поскольку победа пробудила во мне жажду наживы. Прочитав о себе очередную чушь, я влетел в пресс-центр АНСА[74] с требованием немедленно распространить опровержение: в моем концертном расписании нет Италии, потому что уже давно намечено в турне в Испанию! Разумеется, я не собирался сжигать мосты со странами, которым обязан карьерой, и публикой, которая меня обожала. Единственная причина, по которой тем летом я не давал концерты в Италии, заключалась в том, что испанский тур был организован и расписан по дням намного раньше и Фестиваля, и нашей победы.

Разумеется, хорошего было гораздо больше.

Публика ждала нас, а успехи следовали один за другим.

В мае 1985 года мы с Роминой представили Италию на песенном конкурсе «Евровидение», который проходил в шведском Гетеборге, и заняли седьмое место с композицией «Magic, Oh Magic» («Магия, о, магия»).

Через год мы подписали контракт с WEA[75] на запись альбома Sempre sempre, получившего хорошее продвижение по всей Европе. В 1987 году мы вернулись в Сан-Ремо с песней «Nostalgia canaglia» («Проклятая ностальгия») и в этот раз заняли третье место. Мы как раз ожидали пополнения в нашей семье, и Ромина вышла на сцену конкурса в интересном положении. В 1989 году мы снова приехали на мой любимый фестиваль, заняв третье место с «Cara terra mia» («Моя дорогая земля»), а в 1991 году – вошли в число финалистов с «Oggi sposi» («Молодожены»).

25 декабря 1985 года мы получили прекрасный подарок на Рождество Христово – в этот день на свет появилась моя дочь Кристель.

Ромина решилась на домашние роды, как в старину. Я поддержал ее идею, так как сам был рожден дома. В ответственный час я мог быть рядом и пережить с ней этот незабываемый опыт. Во время рождения Илении и Яри я вынужденно был в отъезде, выступая на сцене, но теперь все было иначе.

Никогда не забыть, какими насыщенными выдались дни перед рождением нашей девочки. В поместье царила рождественская атмосфера, наполненная чудом и ожиданием. В канун праздника в той самой маленькой церквушке во дворе проходила служба, которую мы посетили всей семьей. Кроме нас на мессу пришли и американские друзья. Живя в «Боско», они считались частью нашего большого семейного клана. Сцена напоминала рождественский вертеп, где люди различных народностей, цвета кожи и культур собрались вместе, чтобы встретить пришествие в мир Спасителя, напоминая волхвов, ведомых Вифлеемской звездой. И поскольку это Рождество должно было сопровождаться появлением нашей малышки, память о событиях, произошедших почти две тысячи лет назад, приобрела для нас совершенно особый оттенок. Я чувствовал себя причастным к тайне рождения и Рождества.

Следующим утром родилась Кристель. Ромина никогда не пыталась заранее узнать пол ребенка, не желая заранее разгадывать намерения природы и позволяя событиям идти своим чередом, взамен неизменно получая ощущение чуда. Поэтому появление девочки стало неожиданностью как для нас, так и для Илении с Яри.

Когда я говорю о Кристель и ее рождении в светлый праздник, отмечая, какой необыкновенной женщиной она сегодня стала, редко когда не могу не упомянуть, что ее крестной матерью стала сама мать Тереза Калькуттская. Не каждый человек может похвастать тем, что побывал на руках у святой, но Кристель, когда речь заходит на эту тему, по обыкновению скромничает и пытается перевести разговор в другое русло. Хотя я знаю: это обстоятельство имеет для нее большое значение. Иметь в крестных святую Терезу – большая ответственность и долг. Зато можно пребывать в уверенности, что та обязательно призрит за твоей жизнью и жизнью твоих детей.

Как же нам удалось лично познакомиться с матерью Терезой? Я давно слышал о ее славе и деятельности в Индии, где она помогала бедным, и почитал ее святой задолго до того, как 4 сентября 2016 года Папа Франциск объявил о ее канонизации.

Мой друг, журналист Ренцо Аллегри знал, как меня восхищает подвиг матери Терезы. Он познакомил меня со словацким епископом, монсеньором Павлом Хнилицей, тесно сотрудничавшим с Папой Иоанном II, и отцом Серджио Мерканцином, его секретарем. Заручившись их поддержкой, я попросил мать Терезу поучаствовать в крещении Кристель. Хоть просьба и звучала необычно, она согласилась, уточнив, что будет иметь статус «духовной крестной матери». Будучи монахиней, она не могла брать на себя никаких дополнительных обязательств. Но и это было пределом моих мечтаний – что значат буквы на листе бумаги по сравнению со следом, который святая оставит в душе моей дочери!

Крещение прошло в мае 1986 года. Мы встретились в Риме в личной часовне монсеньера Хнилицы, который и совершил таинство. На церемонии, конечно же, присутствовали Ромина, моя мама Иоаланда и отец Серджио. Непосредственно перед церемонией мы отправились в район Челио, где находился один из центров «Сестры матери Терезы».

Я хорошо запомнил момент, когда увидел мать Терезу впервые. В свете солнца мне показалось, что она сама излучает свет. Мы буквально оказались в невероятном фильме Дзеффирелли. Затем подвижница отделилась от окружавших ее монахинь и подошла к нам. Ее внутренняя сила была настолько высока, что, по моим ощущениям, равнялась энергетике множества человек. Думаю, за ней незримо стояли тысячи людей, которым она помогла на протяжении жизни. Мать Тереза была низкорослой и миниатюрной. В жизни ее исключительная сутулость была еще заметнее, чем на экране телевизора. В тот раз святая предстала в своем традиционном простеньком белом одеянии с синей окантовкой в индийском стиле, поверх которого накинула шерстяной свитер, и в потертых, потерявших форму сандалях. На поясе висели четки. Хоть раз взглянув в ее смуглое морщинистое лицо, его уже не получится забыть – лично мне оно напомнило кору оливковых деревьев или растрескавшуюся землю Саленто под жаркими лучами солнца. Почтенный возраст Матери Терезы – на тот момент ей исполнилось уже 76 лет – не мешал ей излучать такую мощную ауру, что она казалась моложе любого из нас. Ее глубокие глаза были полны нежности. Она одарила меня самыми теплыми объятиями в жизни.

Мать Тереза с улыбкой взяла на руки маленькую Кристель и, словно родная бабушка, принялась играть с ее ручонками. Вскоре я заметил, как святая еле слышно шевелит губами, – и уверен, это была молитва за мою дочь.

За полгода до рождения Кристель фотографы из разных изданий предлагали большие деньги за эксклюзивные права на снимки новорожденной. Я согласился на предложение одного из них, но выдвинул условие: я откажусь от своей доли, но вся выручка за продажу фото будет передана на благотворительность. После крещения я отдал матери Терезе конверт с чеком на внушительную сумму, которую нам удалось собрать за продажу этих снимков.

С тех пор я взял за правило при любой возможности помогать конгрегации «Сестры матери Терезы», что занимается самыми бедными бедняками по всему миру.

С рождением Кристель я в 42 года в третий раз стал отцом. И едва ли успел насладиться полнотой этого события, как 1 июня 1987 года на свет появилась Ромина Иоаланда. Ромина надеялась, что малышка родится 18 мая, в день рождения Иоанна Павла II, или, в крайнем случае, 20 мая, в день, когда на свет появился я. Однако Ромина Иоаланда поступила по-своему и осенила мир своим криком 1 июня.

Я испытывал невероятные эмоции от новоиспеченного отцовства. Теперь у меня на руках одновременно оказались два маленьких ребенка. Иления и Яри родились в период, когда я интенсивно работал и пытался закрепить успех. Они были частью моих неустанных усилий, сопровождая нас в поездках по миру в бесчисленных турне. Ко времени рождения Кристель и Ромины я обрел уже достаточно опыта, чтобы немного замедлить темп жизни. Я продолжал трудиться, но часто испытывал непреодолимое желание уделить малышам внимание и составить им компанию в играх. Вряд ли испытываемые мною чувства можно описать словами: могу лишь сказать, что теперь чувствовал гармонию с мирозданием. Две мои малышки внушали чувство абсолютного спокойствия. Наша семья стала больше, и будущее казалось таким чудесным.

Песню «Incredibile appuntamento» («Невероятное свидание») я посвятил маленькой Ромине. Мне хотелось, чтобы начало ее жизни ассоциировалось с ароматом лета.

Мы включили эту песню в альбом Libertà!, увидевший свет в том же году, и я бы хотел поделиться размышлениями об этой пластинке.

Начну с того, что считаю заглавный трек, пожалуй, одной из своих сильнейших работ. С помощью песни «Libertà» я стремился прославить свободу – высшее благо человечества, так часто отрицаемое и подавляемое. Хоть я и всегда считал себя свободным человеком, на протяжении всей жизни не раз был вынужден бороться за право на нее. Считаю, что свобода необходима не только как условие самостоятельного выбора, но, прежде всего, для того, чтобы быть спокойным за будущее. Во времена, когда окружающие пытались ограничить и мое мышление, и поток творчества, ставя под сомнение саму возможность свободного выбора, я реагировал на это как лев, волк или любое иное живое существо, готовое до конца бороться за священное право оставаться свободным. Но иногда пойти против обстоятельств невозможно – достаточно вспомнить положение Теодоракиса. Или, скажем, положение жителей Восточного Берлина. Тем более, что именно там, в разделенном немецком городе, и родилась песня «Libertà».

Мы с Роминой получили приглашение выступить по случаю 750-й годовщины со дня основания древней столицы Германии. Мы сочли за честь вместе с обожающими нас жителями отпраздновать день рождения их славного города. Но даже в этот день «стена» между берлинцами была не только материальной, но и духовной. Если в ярком Западном Берлине повсюду звучала громкая музыка, тут и там раздавалось хоровое пение и смех, то в восточной части, по ту сторону стены, вас ожидал тяжелый угнетающий морок. Оказавшись там, ты словно попадал в зловещую пустыню, где каждый случайный голос был заглушен, подавлен или боялся оказаться услышанным. Пересекая границу между частями города, которая, по сути, разделяла одних и тех же людей на два лагеря, ты будто наносил себе незримую рану. Стоило подойти к стене на расстояние нескольких метров, меня буквально охватили страх и чувство несвободы, отзывающиеся глубоким беспокойством в душе. И в этот момент в моей голове зазвенело, переливаясь на все лады, слово «Свобода». Там, где я находился, такого понятия не существовало. Его отрицали, ему закрывали рот тряпкой. Долгие месяцы по возвращении домой прошли в размышлениях, и все это время мысль о свободе не покидала меня. Я понимал, что обязан найти способ прокричать о ней на весь мир, и вскоре это удалось. Однажды, стоя на террасе дома, блуждая взглядом по просторам леса и деревьям, едва колышущимся на ветру, мне на ум пришли нужные слова. Я пропел осанну «Свободе» так, как велела мне сама природа.

Не зная того сам, я сочинил настоящий гимн.

В «Libertà» мне удалось передать нужные, понятные каждому чувства. Даже сегодня она занимает сокровенное место в моем репертуаре, поскольку каждая ее строка трогает сердце, бередит совесть и проникает в глубину самых сокровенных уголков души, затрагивает основы жизни. Каждый человек рождается свободным, и ничто не лишит его этой возможности.

Меня тронуло, когда в 1989 году в Румынии при падении режима Николае Чаушеску люди выходили на улицы с песней «Libertà». А через несколько лет мы выступали с ней в Албании. «Дорогой Альбано! Когда в 1989 году на стадионе Тираны мы услышали, как ты поешь “Libertà”, то осознали, что и в нашу страну пришло время перемен», – признавался мне президент этой страны с 2007 по 2012 год Бамир Топи.

Память об этом убеждает меня, что настоящий артист трудится не ради корысти или славы. Он лишь желает создать нечто такое, что выдержит испытание временем и станет ему неподвластно. «Libertà» прекрасна хотя бы потому, что под нее гораздо приятнее вдыхать чистый воздух Румынии или Албании, сбросивших со своих плеч ярмо диктатуры.

«Маэстро Карризи» – так назвал меня Майкл Джексон в интервью Марио Луццатто Фегизу для издания «Corriere della Sera». Не скрою, чертовски приятно, когда бесспорный король поп-музыки и один из самых известных артистов всех времен выказывает тебе доброту и уважение. И подумать только, что мы с ним что-то не поделили!

Действительно, в 1992 году я подал на него в суд за плагиат и рассказываю об этом сейчас, поскольку речь идет о заимствовании из песни с альбома Libertà! «I cigni di Balaka» («Лебеди Балака»).

Да уж, вот что называется – богатый жизненный опыт. Если бы вы видели исполненые ненависти взгляды, что бросали на меня фанаты Джексона лишь за то, что я осмелился обвинить их кумира во лжи! Нравится это им или нет, правда была на моей стороне. И как кто ни пытается скрыть истину, упорно делая вид, что прав, она все равно рано или поздно всплывет наружу. Я записал «I cigni di Balaka» как минимум за пять лет до песни Майкла Джексона, которая повторяла ее точь в точь. И как я должен был поступить?

Все началось в 1981 году. Мы с Роминой, которая проводила исследование для своей книги «В поисках отца», находились в Соединенных Штатах. Будучи в Палм-Спрингс мы остановились у канадской актрисы Мадлен Фиорито Джонс, которая хорошо знала Тайрона Пауэра. На ее прекрасной вилле стоял орган, и, пока Ромина брала у почтенной дамы интервью, я сел за инструмент и взял пару аккордов, чтобы размять пальцы. Внезапно ко мне пришла мелодия, которую я тут же, по обыкновению, записал на пленку. Собственно, поэтому всегда стараюсь держать диктофон или что-то подобное наготове, так как никогда не знаю, когда меня посетит муза.

Позволю себе снова немного отвлечься, чтобы рассказать о том, как рождаются песни. Порой сложно понять, откуда в сознании возникает музыка. Порой она хранится бессознательно: какое-то время молчит, а затем совершенно внезапно возникает на поверхности. Часто случается и так, что я мгновенно записываю мелодию – если сочту, что она настолько красива, что потеря ее сродни трагедии. Один из таких примеров – «Prima notte d’amore» 1977 года, возымевшая успех у французской публики. Она родилась, когда я, обрезая ветки, забрался на самую верхушку смоковницы. Объяснить принцип непросто, но полагаю, что, как и любое творчество, песни возникают из того таинственного измерения, которое доступно только нам, художникам. Спускаясь с дерева, я крикнул Ромине, чтобы она передала мне диктофон, и тут же, чтобы не забыть, записал ноты.

В 2002 году в моей жизни появился Альтеризио Паолетти – человек-бортовой самописец и артист исключительного мастерства, за встречу с которым я готов каждый день благодарить небеса. Маэстро Паолетти – композитор, пианист, дирижер и выпускник консерватории, где продолжает преподавать. Он обладает той самой музыкальной виртуозностью, которой мне не хватает. Альтеризио – артист, заслуженно удостоенный множества национальных наград, включая несколько премий Сан-Ремо за лучшую аранжировку. Международное признание отразилось в нескольких номинациях на «Грэмми» за песни, которые он аранжировал для группы Il Volo[77] и Андреа Бочелли. Обладая абсолютным слухом и невероятной музыкальной эрудицией, охватывающей классику, фолк, блюз и духовную музыку, Паолетти способен безошибочно назвать ноту, которую издаст даже упавшая на пол монета. Его компетенции идеально сочетаются с моим творческим потенциалом, и процесс нашего сотрудничества порой напоминает извержение вулкана, который вместо лавы извергает звуки.

Вернемся в 1981 год, когда я сидел перед клавишами органа госпожи Мадлен Фиорито. Записав возникшую в голове мелодию, я переслушал ее позже. Она оказалась особенно хороша – и в 1987 году воплотилась в песню «I cigni di Balaka». Своим названием она обязана книге стихов «Балака» великого индийского поэта и писателя и лауреата Нобелевской премии по литературе 1913 года Рабиндраната Тагора. На бенгальском языке это слово означает «полет лебедей».

Речь в этой удивительной песне идет об экзотических пейзажах и реке Ганг, но, прежде всего, она посвящена поэзии, так необходимой нам для лучшего понимания происходящего.

Мы записали песню в Мюнхене, а затем, как я уже говорил, включили в альбом Libertà!.

В 1991 году мне из Швейцарии, где он на тот момент учился, позвонил сын Яри.

«Ты что, отдал песню Майклу Джексону?» – спросил он. Я не понял, о чем он говорит, но Яри объяснил, что недавно послушал песню Джексона «Will You Be There», чье звучание полностью повторяло хорошо известную ему «I cigni di Balaka». «Послушай ее», – настаивал он.

Я отыскал песню и, внимательно послушав, понял – Яри говорил правду. Это была моя песня – причем не только мелодия, но и тема, и припев. Совершенно очевидно! Мог ли Майкл Джексон просто скопировать мою музыку? Не желая довольствоваться лишь своим субъективным взглядом, я спросил совета у троих мастеров музыки: Николы Пиовани[78], Детто Мариано и Лучано Чайлли[79], которые оказались со мной солидарны. Действительно, «I cigni di Balaka» и «Will You Be There» – две одинаковые песни, хоть и написанные с разницей в пять лет. Поразмыслив еще минутку, я решил, что буду отстаивать свои права.

Так я решил подать в суд на Майкла Джексона, и все бюрократические проволочки мне помог соблюсти адвокат Джанни Массаро. Слушанья, отсрочки, судебные приказы, решения суда и весь судебный процесс растянулся на десять лет. Я знал, что правда на моей стороне хотя бы потому, что мог рассказать, откуда взялась и как родилась эта песня, описать все этапы ее создания. Вообще, достаточно было проиграть оба трека, чтобы любому желающему открылась простая и понятная истина.

Адвокаты Джексона предложили урегулировать дело соглашением. Майкл брал на себя внушительные юридические и судебные издержки, но, самое главное и заманчивое, предлагал мне дать совместный концерт на «Арена-ди-Верона», вырученные средства за который мы бы направили детям, пострадавшим от насилия. Увы, этому было не суждено случиться. Уже совсем скоро Майклу Джексону предъявили обвинения в педофилии, и задумка канула в Лету, а в 2009 году король поп-музыки отправился давать концерты на небесах.

Хочу признаться, что никогда не держал на него обиды. Я лишь хотел защитить свою музыку и, думаю, поступил правильно. Сам Джексон не бросил ни одного гневного или лукавого слова в мой адрес. Более того, в интервью Марио Луццатто Фегизу он отзывался обо мне с исключительной вежливостью и теплотой. «Маэстро», – так он меня назвал. Но зачем же тогда украл мою песню?

Сложно ответить на этот вопрос. Можно вспомнить, к примеру, о пирамидах. Подобные сооружения можно увидеть в Египте, а также в Китае, Греции, Сибири, Мексике и Перу. Возможно ли, что в древности столь далекие друг от друга народы занимались плагиатом? Мне хочется думать, что музыка рождается в том таинственном измерении, которое доступно всем художникам. Но черпать ее нужно с большой осторожностью – не нарушая прав того, кому повезло раньше.

В 1989 году отец потерял зрение.

Тьма, окутавшая его с того момента, каким-то образом распространилась и на мою жизнь. Наступил мрачный период.

Произошедшие несколько позже события моей биографии стали достоянием общественности. Все знают о трагедии с Иленией, проблемах в отношениях с Роминой и нашем расставании – все эти события я не раз обсуждал публично, но до сих пор почти каждое интервью журналисты хотят поговорить на эти темы. Если вопрос уместен и грамотно сформулирован, я не уклоняюсь от ответа, ведь даже это – часть моей жизни. В конце концов, важно, чтобы широкая общественность знала мою правду. Одному Богу известно, сколько раз я игнорировал подобные расспросы, желая защитить истину от грязных комментариев прессы. Вот почему я теперь, в том числе и на этих страницах, вспоминаю о прошлом, но пропустив его через призму мудрости прожитых лет. Мне понадобилось много времени, чтобы осмыслить страдания, выпавшие на мою долю.

Но не подумайте, что со временем говорить о них стало легче – разве что совсем немного. Даже хорошо затянувшиеся раны имеют свойство расходиться от пары неверных движений и снова причинять нестерпимую боль.

Мой отец потерял зрение, и сегодня я прихожу к выводу, что это произошло по некому таинственному замыслу, дабы он не смог стать свидетелем ужаса, произошедшего спустя несколько лет.

Во всяком случае, мне хочется верить, что мой дорогой папа не испытывал от происходящего такую сильную боль, как если бы остался здоров.

В Турине ему назначили, как казалось, достаточно простую операцию по удалению катаракты – но папа зашел в операционную зрячим, а вышел – слепым. Врачи объяснили, что в ходе операции произошло редкое осложнение – инфаркт зрительного нерва, и, к сожалению, спасти зрение им не удалось. Отец счел эти слова ложью, заявив, что доктора его погубили.

Мы обратились к светилу науки и необыкновенному специалисту – профессору Святославу Федорову[80]. Он покинул наш мир в 2000 году, а когда мы познакомились, ему было 62 года. Святослав выглядел как настоящий боец – мускулистый, энергичный, с густыми коротко стрижеными волосами. От него исходила невероятная харизма – он излучал ее, словно жар – раскаленная печь. Рожден в Украине, его отец был командиром Красной Армии. В течение жизни Федорову удалось побывать и в роли боксера, и летчика, и известного гурмана, но мировую известность он приобрел в связи со своими революционными изобретениями, позволяющими победить близорукость, астигматизм и дальнозоркость. Он разрабатывал проекты по восстановлению зрения ослепшим, и так отец стал его пациентом.

Профессор Федоров провел операцию оптического шунтирования, опровергнув тем самым теорию врачей о необратимости инфаркта нерва. В результате дон Кармелло прозрел – но, увы, ненадолго: прославленный доктор предупредил, что в силу папиного возраста результат сохранится от пары недель до пары месяцев.

Отец с радостью принял это известие. Даже временное прозрение стало для него подобно глотку свежего воздуха. Зная, что эффект продлится совсем недолго, он все равно был счастлив. Он жадно вглядывался во все, что его окружало, улавливал свет, цвета и лица людей, которых любил. Папа повторял это вновь и вновь, пока на него снова не опустилась тьма. На сей раз окончательно.

Происходя из очень бедной семьи, отец рано научился идти на жертвы. Сначала он оказался на войне и испытал на себе ужасы концлагеря, затем – переживал горечь и тяготы крестьянской жизни, но, несмотря на это, улыбка никогда не сходила с его губ. Он улыбался в лицо величайшим трудностям, воспринимая их как возможность выучить важные жизненные уроки. Я тоже впитал этот принцип и считаю его самым весомым наследством, которое только можно получить от отца. Но я видел и как потеря зрения разрушает его изнутри. В свои 75 лет он оставался сильным и энергичным человеком, не растерявшим былую жажду жизни. Папа любил, но отныне был лишен возможности ловить солнечные лучи, питать душу красотой полей, лесов и неба. Он больше не видел ни взросления внуков, ни лица любимой жены, ни то, как на лозах зреет виноград. Будто на его плечи внезапно свалились прожитые годы, заставив постареть за считанное время. Так, великий слон медленно угасал, отделяясь от окружающих, чтобы встретить конец жизни.

Впервые я видел папины слезы. Весь этот сложный период мама старалась не отходить от него, подбадривала, встряхивала и даже упрекала, лишь бы заставить его испытывать хоть какие-то эмоции, но отца угнетало отсутствие самостоятельности, и он чувствовал себя бесполезным. В тот момент я понял: настало и мое время кое-чему его научить. Так мы поменялись ролями. Я познакомил его с жизнью и наследием великих музыкантов – Рэя Чарльза, Хосе Фелисиано, Стиви Уандера.

– И что мне до них? – спросил он с недоумением.

И тогда я рассказал папе, что этих исключительных, обожаемых и широко известных людей объединяла одна маленькая особенность: слепота. Несмотря на недуг, они продолжали собирать полные залы и не переставали путешествовать. Похоже, мой рассказ заставил папу задуматься.

Вскоре мама познакомила отца с эфирами радиостанции «Радио Мария», которые помогли ему обрести истинную надежду. Для тех немногих, кто никогда о ней не слышал, скажу, что на этой уникальной волне круглосуточно транслируются молитвы, мессы, духовные медитации, жития святых и духовные размышления. «Радио Мария» – уникальный пример успеха: зародившись в качестве небольшой приходской станции, вещавшей из каморки, она разрослась до аудитории в более чем 35 миллионов слушателей по всему миру, вещая из 82 стран на 5 континентах на более чем 60 языках. Пользу, которую приносит «Радио Мария», невозможно переоценить.

С этого момента родился новый дон Кармелло. Отец признался, что эфиры радиостанции переносят его в другое измерение, и этому путешествию не мешает даже отсутствие зрения. Более того, папа утверждал, что радиопередачи возвращают ему способность видеть, хоть теперь она и проявляется иначе. Долгое время отец ни на шаг не отходил от радио, а затем случилось чудо, и он с новой силой, которая явно пришла с небес, смог двигаться и ориентироваться в доме. Вспоминаю, как медленно он шагал, то и дело натыкаясь на предметы, выругиваясь, но продолжая движение. При этом у отца явно обострились обоняние и слух. По требованиям врачей мама прятала от него определенные виды продуктов, в частности сыр и печенье, но отец все равно находил их – у него развился буквально лисий нюх.

Так и продолжалось до тех пор, пока однажды он не упал на землю, словно многовековое дерево поразило молния. В тот момент папа находился рядом с мамой, которая кричала ему, чтобы он поднимался, и пыталась помочь, но он знал – пришло его время. «Разве ты не видишь, что я умираю?» – сказал он ей.

Папы не стало 26 марта 2005 года. В тот год я потерял двух отцов: великого патриарха дона Кармелло, и, спустя ровно неделю, любимого Папу Иоанна Павла II, для которого пел семь раз.

В 2014 году я записал песню «Ciao papà» («Прощай, папа»), которая вошла в альбом I capolavori di papà Al Bano (Шедевры папы Аль Бано). Она представляла собой музыкальный портрет человека – твердой гранитной опоры, по которой я делал свои первые шаги. Его частичка навсегда останется здесь, среди любимых им деревьев. И каждый раз, глядя в зеркало, я вижу там все больше и больше черт моего отца.

Я не был исключением. Как любой нормальный отец, я души не чаял в дочери. Наблюдая за тем, как она растет, взрослеет и постепенно учится справляться со своей судьбой, нельзя было не заметить, какой дивной девушкой становится Иления. Красавица с зелеными глазами, заразительной улыбкой и целой россыпью веснушек на лице, дочь была вежливой, доброй и чуткой к чужой нужде.

Трудно пытаться быть объективным, когда говоришь о собственном ребенке, но она и правда была исключительной. Кто угодно мог бы это подтвердить. Иления была чрезвычайно умной, образованной девушкой, говорила и писала на четырех языках. В 1984 году я взял ее с собой в СССР, и она всего за месяц научилась писать кириллицей. Об этом я узнал гораздо позже, читая ее дневники. Когда в 1986 году мы вернулись в Россию, чтобы дать серию концертов в Москве и Ленинграде, Иления под покровом ночи, пока мы спали, тайком выбиралась из гостиницы и шла на Красную площадь – посмотреть на развод караула у мавзолея Ленина. Этот новый мир очаровывал мою девочку. Будучи с рождения любознательной, она не боялась чего-то нового, а скорее наоборот, жажда знаний разжигала ее изнутри. Она получила стипендию на изучение литературы в Королевском колледже Лондона: «Папа, я не позволю тебе потратить и лиры на мое образование…» – гордо заявляла она.

Посреди моего леса, на берегу пруда, я отремонтировал небольшое жилище из леччийского камня[81], которое теперь напоминает дом, в котором родился ваш покорный слуга. Здесь, как и положено у крестьян, всего одна комната и ничего лишнего – камин, стол, скамейки вдоль стен и окно с видом на густой лес. Убранство словно олицетворяет главную суть вещей. Крыша защищает дождя, огонь – согревает и освещает. Вход в нескольких шагах от воды. Внутри можно спать и принимать пищу или сидеть за столом, сделанным из оливкового дерева, слушать кваканье лягушек, наблюдать за цаплями, что планируют или добывают рыбу. Летом дом окутывает приятная мантра цикад. Словно машина времени, он переносит вас на сто или тысячу лет назад, предлагая прислушаться к звукам прошлых эпох – никакого шума, только шепот природы.

В Библии есть псалом, в котором говорится: «Господи! Приклони небеса Твои и сойди» (Пс. 143:5), а также: «Из праха поднимает бедного» (Пс. 112:7). Что ж, могу откровенно сказать, что опытным путем понял значение и тех, и других строк.

Меня спасли музыка и вера в Бога – что, в некотором смысле, одно и то же.

Папа Франциск сказал однажды: «Святой Августин учит, что пение свойственно любящему, и тот, кто поет, молится дважды». Не знаю, что бы случилось, если бы я лишился музыки – моей верной спутницы жизни, моего верного способа совершать молитву.

Музыка всегда была моим ориентиром. Отслеживая ее движения, как подсолнух, тянущий венчик в сторону любимого солнца, я неизменно поворачивался за ее траекторией. Музыка и была моим солнцем.

Творческое пламя, что не переставало пылать в моей груди, под тяжестью пережитых трагедий угасло до размеров крошечного огонька, и только музыка вновь разожгла костер, подобно мехам в кузнице.

Я оказался в полном одиночестве. Ромина ушла в собственный мир и не собиралась искать точки соприкосновения. Она делала это рефлекторно, надеясь защитить себя. Я понимал это, хоть теперь мне приходилось быть многократно сильнее – ради наших детей, ради матери, всегда остро чувствовавшей наши проблемы, ради отца, хоть и потерявшего зрение, но не утратившего сердечное тепло и умевшего плакать без слез. В конце концов, я не имел права опускать руки ради себя и всего того, что созидал и воздвигал на протяжении жизни.

В пении я обретаю самого себя. Настоящий артист творит не только в радости и безмятежности. Часто творчество рождается в муках, когда, замкнувшись в себе, ты соприкасаешься с самыми потаенными глубинами души.

В 1995 году я написал «Un sasso nel cuore» («Камень в сердце»), выразив в ней всю мою трагедию. Она вошла в выпущенный в Германии альбом 1997 года. Мне до сих пор трудно ее исполнять, поскольку даже спустя столько лет эта песня пробуждает во мне задремавшие эмоции, которые сразу начинают кипеть.

Но хочу я того или нет, «Un sasso nel cuore» – своего рода дневник определенного периода моей жизни, как «La siepe», которая описывает разлуку с родиной, и «Felicità», что воспевает желание оставить темные времена позади. Здесь я смог излить всю свою боль при помощи музыки, с трудом произнося каждое слово, но песня стала для меня первым шагом на пути к возвращению.

Я уже упоминал, что в этой песне мне аккомпанировал сам Пако де Лусия. Не знавшему ни слова по-итальянски, ему было достаточно услышать, как я пою, и, будучи великим артистом, тут же представить себя на моем месте, блестяще прочувствовать мою боль, гнев и бессилие пред лицом судьбы. Только де Лусия мог передать эти чувства на гитаре, сделав посыл песни еще более пронзительным.

В 1996 году произошло знаменательное событие – я вернулся на Фестиваль Сан-Ремо.

Cцена, что так долго служила мне путеводной звездой, стала свидетелем моей новой карьеры. В этот раз, как и в дебютном 1968 году, я вышел к публике один. В последний раз мы с Роминой выступали здесь в 1991 году, когда заняли восьмое место с песней «Oggi Sposi» («Молодожены»). Какая горькая ирония, тем более, что это была одна из самых любимых песен Илении.

Да, все изменилось, но я вернулся в Сан-Ремо. Пускай мой взгляд был затуманен, движения – сдержанны, а сердце – измождено, я снова стоял на сцене перед своей публикой, исполняя «È la mia vita» («Это моя жизнь»), сходу завоевавшую сердца людей всего мира.

Собственно, два столпа моего творчества, «Nel sole» и «È la mia vita», послужили фундаментом моего существования и музыкального творчества. Если объединить их названия, получится настоящий манифест моей жизни.

Этот сильный текст, вызывающий озноб, написан Джузеппе Марино на музыку Маурицио Фабрицио. Лирический герой кричит от боли, но, в отличие «Un sasso nel cuore», здесь проливается свет надежды. Больше нет глухого и бессмысленного страдания. Только христианское принятие.

Спев «È la mia vita» в Сан-Ремо, я выплеснул все, что накопилось внутри, отдавая на суд зрителей. Я обнажил душу, возможно, как никогда прежде, и получил в ответ шквал аплодисментов, после чего опустился на колени и поблагодарил слушателей. Мне бы не хватило простого поклона, чтобы выразить свою признательность публике – моим людям и моим зрителям. В их аплодисментах я слышал, как они плачут, взывают к небу и молятся вместе со мной.

Не могу найти слов, чтоб описать свою благодарность.

Однажды Мухаммед Али, величайший боксер всех времен, сказал, что чемпион – не тот, кто побеждает, а тот, кто встает, когда его сбили с ног.

Вот и я выиграл свой бой, потому что продолжил стоять на ногах.

У нас с Роминой были разные стили исполнения, поэтому, стараясь их гармонизировать, я не мог раскрыть силу своего голоса в полную мощь. Сольная карьера позволила мне это сделать. Я словно вернулся в конец шестидесятых, но с гораздо более зрелым вокалом, и с тех пор больше не останавливался.

В 1997 году вышел альбом Concerto classico, куда вошли композиции в современной аранжировке на основе мелодий Верди, Пуччини, Доницетти, Чайковского, Дворжака, Шопена и Шуберта. В Австрии альбом четыре недели подряд держал первое место в чартах, а в следующем году я получил три платиновых диска и один золотой. Исключительной честью для меня было получить два платиновых из рук Пласидо Доминго и Хосе Каррераса.

В этом же году я снова выступил в Сан-Ремо с песней «Verso il sole» («К солнцу»), а в 1999 году привез на фестиваль «Ancora in volo» («Все еще в полете»).

Моя возобновленная сольная карьера шла в гору. Это был колоссальный успех.

Публика сходила с ума от счастья, в том числе и в Греции, где я записал альбом Dyo fōnes mia psychī (Два голоса, одна душа) с известным местным исполнителем Яннисом Плутархосом[83]. Оказавшаяся очень успешной, пластинка включала в себя греческую версию песни «Felicità» под названием «Me mia matia» («С первого взгляда») и 15 раз получила платиновый статус.

Моя карьера и не думала останавливаться, а творчество, основанное на классических мелодиях, способствовало плотному гастрольному графику с ведущими оркестрами мира. Поездки по всему миру буквально пьянили меня. Тем более, в конце девяностых я испытывал опустошенность, и концертная деятельность оказывала исцеляющее действие.

Ромина покинула меня и жила своей жизнью. Мы договорились, что я буду заботиться о Кристель и Ромине-младшей вплоть до их совершеннолетия, пока они не определятся, чему посвятят свою жизнь и карьеру. Воплотить задуманное в жизнь оказалось непросто хотя бы потому, что не все пункты соблюдались обеими сторонами.

Как бы там ни было, девочки жили со мной в Челлино. Мы играли, вместе трапезничали, смотрели мультфильмы, я помогал им с домашними заданиями. Они учились в школе Лечче при институте сестер святой Марселлины, буквально в двух шагах от того самого педагогического училища, где я проучился два года. По возможности я сам отвозил их на занятия, а иногда мы брали с собой и дедушку – моего отца, и утренние часы проходили особенно прекрасно. В нашем зеленом «Range Rover» мы пели и слушали папины сказки. Иногда и я рассказывал девочкам истории, в основном из горячо любимых «Илиады» и «Одиссеи» Гомера.

Время от времени Кристель и Ромина-младшая сопровождали меня в мировых турне. Но когда у меня не было возможности взять их с собой, девочки оставались дома под присмотром моей мамы и ее прекрасных помощниц Виттории и Джузи.

Но в целом наш некогда большой дом в Челлино опустел. Безусловно, дочки наполняли мою жизнь радостью, но в определенный момент я почувствовал, как мне не хватает полноценной семьи. Я был так богат, а теперь обеднел.

Как земля во время засухи крошится, становясь грубой и пыльной, так и я совсем иссох в одиночестве. Только с приходом дождя земля словно обретает тысячу уст и жадно наполняется влагой. Достаточно одной ночи, чтобы она покрылась зеленью и россыпью ярких цветов, возвращаясь к жизни.

Вскоре и на меня пролился дождь. Лоредана и ее улыбка возвратили жажду жизни, посетив меня в самое нужное время.

Приводя девочек на занятия, я часто встречал жизнерадостную, веселую блондинку с очаровательной улыбкой, которой мне самому так не хватало. Ее дочь Бригитта ходила в ту же школу, что и мои девочки, поэтому мы часто встречались по утрам.

Должен сказать, поведение девушки сбивало меня с толку. Первое время она вела себя энергично, задорно и была настроена на общение. Уехав на какое-то время и вернувшись, я обнаружил Лоредану тихой и сдержанной. В следующий раз она снова горела общением. Я был в замешательстве, пока не понял… у девушки есть сестра-близнец! Сам того не зная, я сталкивался то с Лореданой, то с ее сестрой Рафаэллой. Надо же – девушки с одинаковой внешностью наделены такими противоположными характерами.

Лоредана призналась, что работает журналисткой и хотела бы взять у меня интервью. Однако в процессе общения между нами вспыхнула искра, от которой разгорелось бурное пламя. Мы начали встречаться, и я познакомился с ее замечательной семьей, быстро нашел общий язык с ее отцом, который работал врачом, и вновь обрел нечто, утраченное много лет назад.

Я понял, Лоредана дает мне чувство завершенности. Она была подобна чуду, озарившему мой путь в самой его середине, привнося в существование радость и позитивную энергию. Меня восхищали ее остроумные замечания, необычный способ самовыражения, легкая чувствительность, которой, казалось, невозможно насытиться. Она заполняла собой пустоту, и все было прекрасно. Она расспрашивала меня о поездках и удивительным образом появлялась там, где я меньше всего ожидал. И всегда прежде самой Лореданы появлялась ее улыбка.

Спустя время между нами неизбежно обнаруживались шероховатости, морские узлы, которые могли стать гордиевыми. Но первые полгода наши отношения приносили мне блаженство абсолютного рая. Истосковавшись по дождю, я наслаждался каждой каплей, жадно утоляя жажду. Разумеется, мою душу переполняла музыка, и я посвятил Лоредане несколько песен, одна из которых – «Tu per sempre» («Ты навсегда»):

Или «È come musica» («Это как музыка»):

Безусловно, я ожидал, что такой творческий порыв будет воспринят несколько иначе – Лореадана отреагировала очень сдержанно. Я так и не понял – то ли она равнодушна к моему творчеству, то ли это был ее способ сдержать нахлынувшие эмоции. В любом случае, она не проявила ни малейшего энтузиазма, что, признаться, меня несколько расстроило.

Мои дети сразу приняли и полюбили Лоредану. Для Кристель и Ромины-младшей она была кем-то вроде старшей сестры, да и с Яри они прекрасно поладили, что не могло не радовать. Мне нравилось, что в круг общения детей вошли прекрасные люди – Лоредана и члены ее семьи. Но со временем, когда Ромина вернулась из Штатов, отношения между дочками и моей новой возлюбленной изменились не в лучшую сторону. Присутствие бывшей жены неизбежно влияло на настроение детей, которые, разумеется, не могли игнорировать точку зрения матери. Поначалу они охладели к Лоредане, а затем и вовсе прекратили общение.

Некоторое время нам удавалось сохранять все в тайне от любопытных глаз. Но когда Лоредана сообщила мне, что беременна, стала очевидна необходимость официально оформить отношения.

Тут же я столкнулся с реакцией моей мамы: «Вспомни сколько тебе лет, почти шестьдесят! Какие дети? Как тебе не стыдно?» – отчитывала она меня.

В ответ я возразил, что история знает и более возрастных отцов, например великого Пикассо, Витторио Гассмана[84] и Энтони Куинна[85]. Замкнувшись в раковине раздражения, мама и слышать ничего не хотела, но поспешно покинула ее, стоило на свет появиться ее очередной внучке. Чудо рождения всегда наполняло ее сердце мелодией любви, и она, по крайней мере, на время отринула любые сомнения, даже в отношении к Лоредане.

Жасмин родилась 14 июня 2001 года. Имя для нее мы выбирали вместе: я обожал аромат жасмина, высадив у себя в саду множество его цветов. Кроме того, это имя напоминало главную героиню фильма Федерико Феллини «Дорога»[86].

Справедливо предполагая, что вот-вот мы попадем в объективы папарацци, я сам организовал эксклюзивную фотосессию для еженедельника «Oggi». Съемкой занимался известный фотограф и участник престижных выставок по всему миру Пьеро Марсили Либелли.

Мы познакомились еще в 1961 году, когда вместе работали официантами в миланском ресторане «Ferrario». Пьеро происходит из обедневшей дворянской семьи, и хорошо помню, как питал нежные чувства к его сестре Адриане. Как-то раз я даже побывал у Пьеро в гостях, но, признаться, нашел атмосферу в его доме весьма необычной. Его семья жила в огромном доме с восемью обветшалыми и ветхими комнатами на улице Санта-Мария-Фулькорина, недалеко от Палаццо-делла-Борса. Мать крутила роман с почтальоном, а отец, будучи дворянином и потому воспитанным человеком, жил в комнате, отдаленной от остальной части дома. Для меня, выходца из южной семьи, подобный образ жизни казался чуждым и, возможно, поэтому врезался в память.

Позже Пьеро стал фотографом и работал с кинорежиссером Микеланджело Антониони. Время от времени мы виделись, часто в компании писателя Валентино Ди Персио, еще одного моего старинного друга со времен работы в ресторане «Al Dollaro». Наша троица была неразлучна.

26 октября 2002 года нашу семью пополнил мой последний ребенок, Альбано-младший. «Он и послужит посохом, на который ты обопрешься на склоне лет», – сказал мне отец.

Невероятно! Буквально в один момент я обзавелся новым семейным гнездом. Увы, порой счастье омрачали некоторые особенности характера Лореданы. Конечно, я никогда не жду, что чье-то поведение должно полностью соответствовать моим ожиданиям, и всегда предоставляю женам, спутницам и детям полную свободу действий. Но некоторые особенности буквально выбивают меня из колеи. Так, однажды я взял Лоредану с собой в Шанхай, но она без объяснений целую неделю так ни разу и не вышла за пределы гостиничного номера. Та причуда ознаменовывала начало серии бесконечных «взлетов и падений», которые скоро стали особенностью наших отношениях, порождая напряжение.

Внезапное решение Лореданы окунуться в мир шоу-бизнеса только усугубило ситуацию.

Пресса утверждала, будто я препятствовал ее желаниям, но это было совсем не так. Проведший в этой сфере более сорока лет, я, во-первых, опасался за Лоредану, а во-вторых, старался дать ей хороший совет. Быть может, она растолковала мою заботу как вторжение в ее частную жизнь, потому и слушать меня не хотела. Окружив себя своего рода свитой, что состояла из более или менее сомнительных персонажей, Лоредана воспринимала всерьез только их, что неизбежно становилось причиной конфликтов и распрей.

Тем не менее, притяжение между нами помогало сгладить любые разногласия. Даже после крупной ссоры отношения вновь налаживались, и жизнь обретала прежние яркие краски и утраченную романтику.

С переменным успехом Лоредана начала мелькать в различных телешоу. Кому-то нравилась ее деятельность, кому-то – нет. Некоторые СМИ считали, что, будучи ее «режиссером», я хлопотал о ее появлении на телеэкранах, хотя на самом деле как раз хотел этого меньше всего в жизни. Я ни в коем случае не умаляю интеллектуальных способностей Лореданы, но тогда почувствовал – новое увлечение стирает магию наших чувств, возникшую с первых дней знакомства. Мы стали хуже понимать друг друга, гораздо чаще ссориться. Я делился своими переживаниями с сестрой Лореданы, но никто и ничто не могло повлиять на нее. Мне пришлось полностью взять на себя воспитание Жасмин и Альбано-младшего, и так же как в предыдущих отношениях, стать для детей и отцом, и матерью. Я повсюду возил их с собой: вместе мы побывали в Канаде, Штатах и в России.

В 2005 году я принял участие в реалити-шоу «Остров знаменитостей»[87], участие в котором подарило мне настолько незабываемый опыт, что я до сих пор мечтаю его повторить. Но подробнее о нем я расскажу позже. В любом случае, пока я находился в Доминиканской Республике, Лоредана попыталась избавиться от меня.

Перед отъездом я дал интервью Клаудио Сабелли Фьоретти и на вопрос об отношениях с Лореданой ответил: «Я думал, что еду в Париж, а оказался в самом центре Багдада…», естественно, намекая на бушевавшую в то время войну в Ираке.

Через подобное сравнение я хотел передать напряжение в наших отношениях. Прежняя Лоредана, которую я знал по утренним встречам в школьном дворе моих девочек, казалось, бесследно исчезла. Ее место заняла совсем другая девушка. Лоредана восприняла мои слова в штыки, и во время моего нахождения на островах ведущая шоу Симона Вентура сообщила, что в эксклюзивном разговоре с таблоидом «Gente» та заявила, что готова покинуть Челлино и забрать с собой детей.

Не знаю, было это самостоятельным решением или советом кого-то из ее «свиты», но, так или иначе, она могла повременить с ним как минимум до моего возвращения. Многие решили, что мы в очередной раз привлекаем к себе общественное внимание, однако эта внезапная новость и меня поразила, как пуля. Когда я вернулся, мы встретились в доме ее сестры в Лечче, чтобы обсудить юридическую сторону вопроса, но, увидев друг друга спустя 45 дней разлуки, тут же помирились.

Публичные выступления Лореданы имели серьезные последствия в плане ее взаимоотношений с моей матерью. Та, не желая мириться с подобными публичными выходками, перестала с ней разговаривать и полностью оборвала любое общение. Но, отдавая должное Лоредане, – несмотря ни на что, она продолжала относиться к маме с уважением.

Через несколько лет Лоредана изменила прежде пылкое отношение к телевидению. Не могу сказать, что повлияло на перемены – возможно, это стало плодом зрелости или долгих размышлений. Так или иначе, она значительно сократила свое участие в телешоу, отдавая предпочтение интеллектуальным передачам, более соответствующим ее истинной натуре. Я полностью поддержал ее выбор, поскольку он достоин именно той Лореданы, которую я знаю.

Сегодня она заботливая и внимательная мать, которая пристально следит за обучением детей в Милане. Я ценю сильный характер Лореданы, который порой так контрастирует с моим, и наши отношения остаются живыми, крепкими, в них сих пор присутствует новизна. Она невероятно красивый человек, с которым мне хорошо и комфортно, и, пожалуй, никогда не смогу в полной мере выразить свою благодарность за ее появление в моей жизни как раз в тот момент, когда я так отчаянно нуждался в чуде.

Теперь я бы хотел рассказать об особенном человеке, c которым мне посчастливилось познакомиться в девяностые, а также о песне, посвященной ангелу, и о проекте больницы, который волей судьбы так и не был реализован.

Дружба с доном Луиджи Верзе, основателем больницы «Сан-Раффаэле» в Милане, ознаменовала один из самых прекрасных периодов моей жизни. Тем более, что я считаю его воистину святым угодником Божьим.

Прежде я уже рассказывал вам о встрече с падре Пио, когда еще был мальчишкой, и о знакомстве с матерью Терезой Калькуттской, согласившейся стать крестной матерью моей дочери Кристель. Помимо этого, несколько раз я имел честь общаться с Иоанном Павлом II – так, в мае 1994 года, после исчезновения Илении, когда наш мир буквально перевернулся вверх дном, он удостоил нас личной аудиенции. Папа специально для нас совершил мессу в своей часовне, во время которой мы пережили глубокий опыт молитвы. Трудно забыть проявленную им к нам отеческую любовь и заботу.

На протяжении жизни мне посчастливилось повстречать трех человек, позже причисленных католической церковью к лику святых. Не думаю, что можно это вменить себе в заслуги, скорее, ценю удачное стечение обстоятельств. Но в этот список святых людей, с которыми меня свела судьба, вне всякого сомнения, я введу и имя дона Луиджи Верзе. Иначе просто не может быть: этого заслуживают и его труды, и поступки, и слова поддержки, и живая вера. Я не обращал внимания на обвинения, выдвинутые в его адрес, и ту грязь, распространяемую о нем при жизни и после смерти. Я знал его лично и считал своим духовным отцом, наставником. И мне очень не хватает его сейчас.

Во время одного из выступлений на Мальте я познакомился с местным прелатом, монсеньором Чарльзом Веллой, в будущем моим хорошим другом. Он рассказал о больнице «Сан-Раффаэле» и однажды сообщил, что дон Верзе хочет со мной встретиться. Это был 1990 год.

Я практически ничего не слышал о доне Луиджи, разве что мельком видел имя в какой-нибудь газете, и потому согласился на встречу из чистого любопытства. Но стоило нам встретиться, как меня тут же сразила исходившая от него энергия. Не яркая, а, скорее, безмятежная, постоянная и спокойная, и в то же время интенсивная, подобно жару, исходящему от печи. Когда я взглянул на его глаза и улыбку, меня охватило странное чувство, будто я встретил члена семьи или близкого друга, которого много лет не видел. Без особого промедления дон Луиджи предложил мне стать одним из соучредителей больницы «Сан-Раффаэле», чем, признаться, весьма меня удивил. Желая убедить меня в серьезности и чистоте своих намерений, он предложил мне посетить его больницу. Он объяснил, что первоочередная задача, которую решают его лечебницы, это создание светлой и гостеприимной среды для больных, которые, как правило, испытывают страх, попадая в медицинское учреждение, и важно успокоить их. Затем, отметил Дон Луиджи, больные должны ощутить себя нужными и имеющими ценность. Кажется, он – один из первых в Италии, кто внедрил зоотерапию – метод лечения с помощью домашних животных, продумав его до мельчайших деталей. И все это – лишь для того, чтобы облегчить страдания нуждающихся. По слову дона Луиджи, если пациент, погладив кошку или даже козочку, идет на поправку и лучше реагирует на лечение, этим обстоятельством нужно непременно пользоваться.

В общем, я принял его предложение. Покоренный добротой дона Луиджи, я стал одним из соучредителей «Сан-Раффаэле». Однажды я спросил, почему его выбор пал именно на меня. «Думаю, ты один из самых щедрых людей, которых я встречал, – признался он, – а людей за свою жизнь я повидал немало…»

Его слова одновременно и польстили мне, и смутили. Из уст самого дона Луиджи они звучали особенно трепетно, тем более, что впоследствии он то и дело повторял их в присутствии своего окружения – доверенных лиц и близких соратников еще с шестидесятых годов.

По сравнению с заслугами дона Луиджи мои успехи ничего не стоили, но подумать только, какие громкие слова он говорил в мой адрес.

Мы стали друзьями, подолгу беседуя при встрече. Вернее, говорил в основном он, а я внимательно слушал. Дон Луиджи обладал неисчерпаемой душевной щедростью ко всем живым существам, но исключительное внимание всегда уделял слабым и больным. Говоря о них, он преображался, словно вел беседу о Боге, твердо веря, что в каждом из больных присутствует сам Христос. Это и была одна из причин, по которой я считаю, что был свидетелем его святости.

Помимо прочего, в молодости дон Луиджи трудился личным секретарем позже канонизированного дона Джованни Калабрии, а затем и кардинала Альфредо Ильдефонсо Шустера, архиепископа Милана, причисленного к лику блаженных папой Иоанном Павлом II. Служа много лет будущим святым, невозможно не перенять у них что-то важное и сокровенное. Так и в сердце дона Луиджи горел яркий огонь, распространяющий тепло на все сферы жизни.

Он мечтал распространить свои идеи по всему миру, и несколько раз я сопровождал его в путешествиях. Вместе мы посетили Индию и Азербайджан. Я видел, как многие сильные мира сего, восхищенные душевной щедростью дона Луиджи, предлагали ему помощь. Но как только в его жизни настала темная полоса, большая часть предпочла исчезнуть, и мало кто осмелился поддержать его. Что до меня, то, конечно, я его поддержал, поскольку считал своим другом. «Пусть объяснят мне, как я мог обокрасть самого себя! Но если так уготовано Господом, хорошо: я тоже взойду на Голгофу, где предам свою душу», – с горечью в голосе говорил мне дон Луиджи, когда его яростно обвиняли в мошенничестве и других злодеяниях.

Его отличал необыкновенный дар рассказчика. С какой любовью он рассказывал о трудностях на пути создания одной из самых важных европейских больниц, которая изначально располагалась в маленьком домишке. Дон Луиджи говорил мне: «Когда я навеки закрою глаза, то хотел бы оставить больницу такой, о какой всегда мечтал». И ему это удалось.

Иногда ранним утром во время прогулки я набирал его номер. Тишина и спокойствие леса, безмятежность небольших созданных мною на территории поместья прудов пробуждали во мне желание поскорее услышать голос дорогого друга. Как часто я слышал в трубке: «Мой Альбаначчо! Как же я ждал твоего звонка. Стоит тебе позвонить, как все мои трудности становятся легче, а твой голос дарит мне радость!» Мне было приятно слышать такие слова.

Затем дон Луиджи принимался рассказывать мне о своих проектах, в который раз поражая меня внутренней энергией. Подобные разговоры наполняли мой день светом.

Однако по одному вопросу мы с доном Луиджи все же не могли достичь компромисса. Речь идет о вине. Он производил вино в Вальполичелле, в Иллази, откуда был родом, и хотя мое вино, очевидно, было гораздо добротнее, он упрямо отказывался это признать. Однажды вечером, придя на ужин, он принес с собой несколько бутылок своего вина, и я, решив над ним подшутить, незаметно вылил содержимое и наполнил своим лучшим вином «Platone». «Ну что, Альбаначчо, – сказал он опустошив бокал после трапезы, – видишь, как прекрасно мое вино!?»

«Дон Луиджи, но оно не твое. Это мое вино, хоть и в твоей бутылке!»

И он разразился хохотом.

Мечтая построить филиал больницы «Сан-Раффаэле» в Апулии, дон Луиджи уточнял у меня расстояние между Челлино-Сан-Марко и Сан-Джованни-Ротондо, где располагалось крупнейшее медицинское учреждение Юга – больница падре Пио «Дом облегчения страданий». Мой друг хотел, чтобы лечебница в Челлино стала «Средиземноморским Сан-Раффаэле». Когда я ответил, что расстояние порядка 300 километров, он поспешил построить больницу в Саленто.

Я обещал подарить ему тринадцать гектаров земли с массерией и виноградником и не мог поступить иначе – больница послужила бы прекрасным даром всем жителям Апулии, больным и их семьям.

На территории фермы, в нескольких сотнях метров от моего дома, находится старая массерия 17 века, «Ла Меа». Купив ее еще в шестидесятых, я постепенно почти полностью ее отреставрировал. Несколько лет я организовывал там фестиваль «Mea Puglia», о котором еще подробно расскажу. В детстве я часто посещал богослужения в небольшой церкви, располагавшейся на этой территории. Несмотря на скромные размеры, акустика в церквушке не уступала лучшим студиям звукозаписи. Проводя реставрацию, я повесил в ней изображение святого Марка, а затем для австрийского телевидения исполнил в ее стенах «Аве Марию» Шарля Гуно в сопровождении четырех скрипачей. Невероятное чувство наполняло меня, словно я пою перед воротами Рая.

Дон Луиджи и губернатор Апулии Раффаэле Фитто пребывали в восторге от проекта. Увы, но определенные политические силы наложили вето на его реализацию. Печально, у меня на руках были необходимые чертежи, а саму больницу хотел посвятить памяти Илении. К сожалению, ничего так и не вышло, а о причинах я могу только догадываться.

В 1980-х годах архиепископ Таранто монсеньор Гульельмо Мотолезе организовал в своей епархии[89] «Цитадель Милосердия», куда за помощью мог обратиться пожилой или любой человек, о котором некому было позаботиться.

Вскоре, когда архиепископа Мотолезе госпитализировали в больницу «Сан-Раффаэле», он предложил дону Луиджи взять на себя управление «Цитаделью Милосердия» после того, как его самого не станет.

Дон Луиджи тут же позвонил мне: «Альбано, если бы я мог сделать небольшое доброе дело в Таранто… Нет, не построить больницу… Не то, что мы с тобой планировали… Монсеньор Мотолезе попросил меня… Он предложил мне…»

Так друг хотел извиниться за то, что не сможет воспользоваться подаренными мною тринадцатью гектарами земли, боясь, что я обижусь. «Дон Луи, делай что хочешь, я полностью в твоем распоряжении хотя бы потому, что ничего не смыслю в больницах…» – тут же ответил я. После смерти дона Луиджи «Ла Меа» вернулась в мое владение.

Желая оставить музыкальный след в «Сан-Раффаэле», я вместе с другом, поэтом-песенником Оскаром Авогадро, скончавшимся в 2010 году от неизличимой болезни, написал гимн больницы, посвятив его архангелу Рафаилу, чье имя она носит. Получилась простая, но очень глубокая песня, в которую мне удалось вложить личную историю и частичку себя.

Наш гимн позволяет понять, что одна из величайших милостей Божьих – дать человеку разумение, что скрывается за его болью и болезнью.

[90]

Как уже говорил, я не люблю зиму и холод в любом его проявлении. Но, распределив воспоминания по четырем временам года, бессмысленно отрицать, что сегодня я переживаю именно этот сезон своей жизни. Дело не в температуре воздуха, а в регулярных раздумьях и внутреннем спокойствии, хоть так кажется только с виду. Говорят, что зимой, когда природа засыпает, а время замедляет ход, наступает благоприятная пора для размышлений, выводов и подведения итогов. Это, конечно, справедливо, если до наступления зимы накопил достаточно опыта, достойного изучения, мудрости, пригодной для оценки прожитости и смирения, чтобы честно и справедливо принять как положительные, так и отрицательные стороны уходящей жизни. В моем случае четвертые двадцать лет жизни, или «зимние», как я их называю, характеризуются ощущением спокойствия, искренней и даже вынужденной оценкой прожитого, поскольку некоторые проблемы со здоровьем заставили меня немного притормозить. К счастью, поправившись, я настолько ускорился, что могу уверенно заявить – сегодня я работаю больше и интенсивнее, чем в молодые годы! В последнее время из-за обязательств – различных концертов, частных мероприятий, музыкальных вечеров и появления на телевидении – я провожу вне дома более 200 дней в году.

В моем случае сонный и размеренный зимний период существует лишь формально, в виде трех страниц в календаре. На самом деле зимой всегда много работы, неожиданных поворотов, больших радостей, а также тяжелых страхов, препятствий – хорошо, что холод не отбирает стойкость, если она уже свойственна твоему характеру. Сама по себе зима ни к чему не обязывает, и, кажется, я смог ее приручить.

Это строки из песни «I fiori del tempo» («Цветы времени»), которую мы написали в 2007 году вместе с друзьями, Пино Массарой и Пино Априле. В ней рассказывается об отце, который, не имея возможности купить сыну подарок на день рождения, берет его с собой к морю. «Она твоя!» – говорит он ребенку, указывая рукой на водную гладь.

Какой восторг! Слова песни рождались из образа, навеянного воспоминаниями из детства, когда мой папа впервые взял меня на побережье. В первых главах книги в рассказе о первых двадцати годах жизни я уже говорил об этом. «I fiori del tempo» с первых нот воскрешает во мне те самые чувства, вызывая мурашки по коже. Тогда я счел море бескрайней, плотной, серебристой громадой, чудом, которое мог создать только сам Господь. Что говорить о радости, когда я впервые окунул в соленую воду ноги, которые прежде знали лишь пыльную землю оливковых рощ. Когда их то отталкивало, то притягивало мягкое подводное течение, я чувствовал небывалую легкость словно по волшебству. Сложно представить себе возраст этого древнейшего ритма, заданного мировым океаном.

Рассказывая о себе, я не могу не вспоминать о море. Кажется, после зачатия я успел пожить в двух плацентах: одна находилась в теле матери, другая – принадлежала морю. Его водная гладь воспитала и обучила меня. Иногда море показывало свой суровый нрав, и я подвергался опасности, но никогда не воспринимал его как угрозу. Для меня оно было подобно гиганту с глубоким дыханием, которого следует уважать и не пытаться бросить ему вызов. Я создан из моря в той же мере, что и из леса и листьев олив – если не больше.

С новым витком карьеры усилился и мой старый недуг – «острый санремит», от которого время от времени я страдал всю жизнь. Своды театра «Аристон» стали свидетелями моего возрождения, и поскольку я считал их своими законными владениями, вполне справедливо, что отказывался покидать их добровольно.

В 2007 году, после восьмилетнего отсутствия, я вернулся на эту сцену, исполнив прекрасную «Nel perdono» («В прощение»), которая по всем прогнозам была достойна звания первой композиции фестиваля. Чуть позже эта песня вошла в альбом Cercami nel cuore della gente (Ищи меня в сердцах людей), десятый сольный и первый вышедший на моем собственном лейбле «Al Bano Carrisi Production». Эта работа стала определенной вехой моей карьеры, и сейчас я расскажу, почему.

Став снова сольным исполнителем, я продолжал исповедовать принципы усердной работы. С 1996 года у меня вышло девять пластинок: Concerto classico (Классический концерт) 1997 года, Il nuovo concerto (Новый концерт) 1998 года, Ancora in volo (Все еще в полете) и Volare – My favorite Italian songs (Летать – Мои любимые итальянские песни) 1999 года, Canto al sole (Я пою солнцу) 2001 года, Carrisi canta Caruso (Карризи поет Карузо) 2002 года, альбомы 2004 года La mia Italia (Моя Италия) и Buon Natale – An Italian Christmas with Al Bano Carrisi (Счастливого Рождества – Итальянское Рождество с Аль Бано Карризи) и проект 2005 года, альбом Le radici del cielo (Корни неба). За каждой из работ скрыто великое множество рабочих часов в студии, поездок, концертов, встреч с поклонниками и промо-кампаний. Занимаясь делом своей жизни, я не терял ни профессионализма, ни упорства и решимости. Кроме прочего, моим стимулом стал гнев, порожденный страданием. И поскольку подобное пагубное состояние души продолжало жалить и отказывалось отступать, к возвращению на сцену Сан-Ремо я подобрал, если угодно, песнь примирения, через которую мог прокричать: «Хватит! Давайте примиримся с прошлым!»

Сначала родилась музыка. Она пленила меня с первых звуков, извлекаемых стараниями маэстро Альтеризио Паолетти. Роскошная, величественная, хоровая. Такая мелодия нуждалась в таких же глубоких и величественных словах, способных проникнуть глубоко в душу каждого слушателя.

В качестве автора лирики мой дорогой друг Пиппо Баудо предложил рассмотреть Ренато Дзеро[92], и, признаться, это оказалось нашим выигрышным билетом. «Nel perdono» стала маленьким шедевром, и я особенно горжусь, что часть музыки к ней написал мой сын Яри.

Когда я отправил Ренато готовую музыку со своими напевами на псевдо-английском языке[93], через пару-тройку дней мне позвонил Пиппо Баудо.

«Послушай…» – сказал он, и пока Пиппо читал текст, присланный Ренато Дзеро, по моей коже побежали тысячи мурашек. В голове стучал вопрос: «Как ему удалось так глубоко заглянуть в мою душу?»

Я еще не оправился от волнения, когда, словно телепатически чувствуя мое состояние, мне позвонил сам Ренато.

«Познакомься кое с чем…» – предложил он.

Едва ли я смогу передать эмоции, которые захватили меня, когда снова услышал текст.

Фестиваль Сан-Ремо в 2007 году прошел для меня триумфально. Мое выступление состоялось вечером 28 февраля. Публика ликовала, специалисты прочили фантастической «Nel perdono» первое место. Но я усвоил урок 1968 года, когда моей «La siepe» тоже обещали победу, так что старался сохранять осторожность. И действительно, моя песня лидировала как после опроса музыкантов, так и по результатам телеголосования, но в рейтинге «квалифицированного жюри» оказалась на 14-м месте! Это жюри состояло из десяти деятелей шоу-бизнеса, среди которых был только один певец и один композитор.

Мнение, хочу отметить, немузыкального жюри повлияло на итоговый рейтинг, и «Nel perdono» сдвинулась с верхней ступени пьедестала на вторую строчку, а победителем стал Симоне Кристикки[94].

Я не из тех, кто привык сетовать на судьбу, и стараюсь выносить уроки из любых жизненных неурядиц. Но буду честен, до сих пор не могу понять: как песня, признанная победителем не только с точки зрения профессионалов, но и зрителей – тех, кто, на минуточку, и представляет собой «мишень» наших эмоций, – может занять 14-е место у «экспертов», добившихся успехов в мире кино и телевидения, но не музыки? Нет, в этом явно есть что-то неудобоваримое.

В 2009 году я выступил в Сан-Ремо с песней «L’amore è sempre amore» («Любовь – всегда любовь»), в 2011 – занял третье место с «Amanda è libera» («Аманда свободна»), а в 2017 году я привез на фестиваль «Di rose e di spine» («Из роз и шипов»).

В 2023 году я выступил в Сан-Ремо в качестве звездного гостя вместе с Джанни Моранди и Массимо Раньери, оставив публике чудесные воспоминания. Собственно, так воплотилась в жизнь еще одна моя очередная мечта. Джанни, Массимо и я – три артиста, посвятившие всю карьеру любви к музыке. У нас были примерно одинаковые стартовые позиции, похожее мировоззрение и разумная скромность.

Сыновья сапожника, рабочего и крестьянина, мы получили цельное пролетарское воспитание, основанное на принципах жертвенности и простоты.

Но главное – мы хорошие друзья. Наше творческое трио подарило зрителям роскошное шоу.

Мы познакомились с Массимо в 1968 году на моем первом Фестивале Сан-Ремо. Среди многих подающих надежды артистов молодой Раньери с невероятно мощным голосом стоял особняком и вполне заслуженно обошел меня в итоговом протоколе, заняв седьмое место. В 1970 году, уже в статусе признанной звезды, он вместе с Роминой вел шоу «Doppia Coppia», и как вы, наверное, помните, способствовал моей ревности.

Знакомство с Джанни произошло еще на заре моей карьеры – мы много лет участвовали в одних и тех же фестивалях и иных музыкальных мероприятиях, уважая творчество друг друга. В 1966 году мы оба стали участниками престижного мероприятия «Фестиваль Роз» («Festival delle rose»). Моранди как раз одержал здесь победу в 1964 году, когда фестиваль проводился в первый раз, с песней «Non son degno di te». В год моего дебюта, два года спустя, он пел знаменитую «C’era un ragazzo che come me amava i Beatles e i Rolling Stones», а я готовился выступить с «Quando il sole chiude gli ochi» («Когда солнце закрывает глаза»). Предполагалось, что я исполню ее совместно с известным вокалистом и автором саундтреков Пино Донаджо, но мой напарник проходил военную службу и не получил разрешения на выезд, так что мне пришлось выступать одному. Первое же место занял дуэт Кармело Пагано[95] и Луизы Казали.

В 1967 году карьера Моранди встала на паузу, поскольку его призвали на срочную службу, от которой я был освобожден из-за близорукости. Пока он был в армии, случился триумф «Nel sole», что принесла мне международную славу. «Знаешь, Джанни несколько этим обеспокоен…» – однажды поделился со мной Романо, секретарь Моранди, но кража его славы меня совершенно не интересовала. Стоило ему вернуться на гражданку и снова выйти на сцену, как всем стало ясно – у Моранди не может быть конкурентов. Помимо прочего, мы сотрудничали с одним и тем же кинопродюсером, необыкновенным Джильберто Карбоне, которого я всегда вспоминаю с сыновней любовью. В частности, пытаясь убедить меня на участие в съемках, в качестве аргумента он заявил, что Джанни Моранди уже поработал с ним в трех картинах. Также я хорошо помню, как в 1968 году мы с Джанни вместе посетили концерт Уилсона Пикетта в Риме.

В 1969 году Джанни, Массимо и я вышли в финал конкурса «Canzonissima», и Моранди занял первое место с песней «Ma chi se ne importa». Мы с Раньери радовались за друга, как за себя.

Мы редко видимся и не поддерживаем отношения каждый день, но все равно относимся друг к другу как братья. Раньше Раньери и Моранди частенько бывали у меня в гостях в Челлино и при удобной возможности с неизменной радостью соглашались на сотрудничество. Тем более, что их страстной поклонницей была моя мама.

В течение нескольких лет, с 2009 по 2012 год, в своем поместье я организовывал фестиваль «Mea Puglia» («Моя Апулия»), куда регулярно приезжали замечательные иностранные артисты. Я расскажу о нем подробнее позже, но не могу не заметить, что по моему приглашению сюда несколько раз приезжали Раньери и Моранди. С радостью, без лишних вопросов, неизменно демонстрируя свое уважение и привязанность.

К сожалению, даже на фестивале, который я организовывал сам, нам никак не удавалось выступить на одной сцене, вплоть до выше обозначенного Фестиваля Сан-Ремо. В 1996 году, вернувшись к сольной карьере, я предложил эту затею Массимо, и он ответил: «Я не возражаю, но переговори с тем парнем из Болоньи…» Я связался с Джанни, но он засмущался: «На пару с Раньери вы разделаете меня под орех». Хоть я и смог его убедить, что публика и так знакома с нашими вокальными данными, а вот спеть вместе и рассказать зрителям свои истории было бы интересно, выйти на сцену втроем мы смогли только в 2023 году.

Я бы с радостью вновь выступил на сцене Сан-Ремо в 2024 году и даже подготовил пару песен, которые, на мой взгляд, идеально подходили для фестиваля. Хотя я договорился об участии с Амадеусом[96], но так и не обнаружил себя в списке участников. Жаль. Обещание есть обещание, и причины, по которым не удалось их выполнить, в моем понимании не меняют положение дел. Меня огорчил не столько сам факт пропуска фестиваля, сколько обманутая надежда. Но я не теряю оптимизма и собираюсь в последний раз принять участие в Фестивале в качестве участника, а не гостя, а потому глава о Сан-Ремо еще не закрыта.

6 апреля 2009 года в области Абруццо произошло страшное землетрясение. Месяц спустя около пятидесяти известнейших артистов выпустили сингл с песней «Domani 21/04.2009» для сбора частных пожертвований в рамках проекта «Спасем искусство в Абруццо». Одним из музыкантов, участвовавших в записи, был и я.

Для меня было честью составить компанию таким мастерам сцены и моим друзьям, как Антонелло Вендитти, Клаудио Бальони, Дзуккеро, Франческо Ренга, Франко Баттиато, Энрико Руджери, группа Negramaro, Пьеро Пелу, Роберто Веккьони, Джованотти, Алессандро Алеотти, известному как J-Ax, и, конечно, неутомимым Массимо Раньери и Джанни Моранди. Этой историей я бы хотел предварить важную тему заботы о ближних и нашей ответственности за других.

Я уже отмечал, что никогда не был чужд благотворительности, хоть и, следуя евангельскому принципу «пусть левая рука твоя не знает, что делает правая»[97], старался не предавать это огласке. При этом считаю важным отметить, что артисты, и в частности мои коллеги по музыкальному цеху, в силу своей популярности имеют возможность продвигать социально-значимые инициативы и, возможно, даже пробуждать сознание наших сограждан. Можно сказать, это наш священный долг.

За нами идут люди. Они любят нас, восхваляют, иногда даже подражают. Каждое слово, сказанное нами, взвешивается, пропускается через сито, но еще чаще берется на вооружение. И потому на нас лежит большая ответственность.

Послание, которое мы отправляем в общество, должно быть максимально позитивным, и потому я всегда старался внести свой вклад. Это часть моей натуры и было заложено еще в детстве. Пока я рос в крестьянском мире, всегда старался отыскать людей – не обязательно старших, но непременно опытных, – у которых можно получить дельный совет. Сегодня, став известным певцом, я могу достучаться до большого числа людей, что-то посоветовать или, наоборот, предостеречь, предложить им мое видение той или иной жизненной ситуации. К этому меня обязывает мое положение.

Сегодня я занимаю две престижные и ответственные должности. В 1999 году я принял назначение специальным послом ООН по борьбе с наркотиками, а в 2008 – послом доброй воли ФАО[98].

Оказанная честь позволила мне в знаменитой штаб-квартире ООН в Нью-Йорке познакомиться и пообщаться с настоящими легендами – сэром Питером Устиновым, Гарри Белафонте, Роджером Муром, Майклом Дугласом и, конечно, тогдашним Генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном. В Вене, где располагалось одно из подразделений Управления ООН по наркотикам и преступности, Кофи Аннан и профессор Пино Арлакки из Комиссии по наркотикам назначили меня послом доброй воли, в соответствии с чем в своей публичной деятельности я должен напоминать об опасности наркотической чумы.

Безусловно, я считаю наркотики одним из самых страшных, если не самым страшным злом на планете. Употребляя их, люди теряют самоконтроль вплоть до того, что становятся рабами одного или даже нескольких веществ, тогда как только мысль об этом бросает меня в жар. И речь идет не о слабости или силе того или иного человека, а о множестве способов поймать нас на крючок. Как правило, мишенью наркоторговцев становится молодежь с ее непреодолимой тягой к различным экспериментам. К сожалению, так эксплуатируются одни из самых прекрасных человеческих качеств – любопытство и любознательность. Мы обязаны быть начеку, но порой у меня складывается впечатление, что наши власть имущие скорее борются с ветряными мельницами, подобно Дон Кихоту из книги Сервантеса, нежели стремятся решать реальные проблемы.

Меня беспокоит судьба будущих поколений, поскольку создается впечатление, что проблема наркотиков не имеет конца. Несмотря на то, что информация об их вреде более чем общедоступна, тысячи и тысячи людей все равно интересуются их употреблением. Хорошо известны трагические последствия такого «искусственного рая». Жажда быстрого способа достигнуть дурмана – по сути, всегда самоубийство, но, к сожалению, рынок наркотиков связан с баснословным оборотом денег и поэтому практически непобедим. Мой отец был прав, когда говорил, что деньги – изобретение дьявола, но мы никогда не должны сдаваться.

Думаю, наше светлое будущее зависит от верующей молодежи. Миллионы молодых людей с чистым мышлением, правильными идеями и общечеловеческими ценностями могут служить ориентиром для сверстников. Но, к сожалению, их почти не слышно. Почитание Бога предполагает внутреннюю чистоту, в такой среде наркотикам нет места.

Впервые я услышал о запрещенных препаратах от отца, когда мы вместе работали в поле. Простой крестьянин без специального образования знал об этой опасности и предупреждал сына. Он рассказал об особом порошке, который сначала придает силы, а затем – порабощает тебя. «Этот порошок сжигает всю твою жизнь», – сказал отец, и его слова прочно засели у меня в голове. Однажды, когда я уже работал официантом в Милане, ко мне подошел подозрительный тип и предложил подзаработать доставкой другим людям некоего загадочного товара в маленьких пакетиках. Он обещал заплатить в десять раз больше, чем я мог заработать за месяц. Сразу догадавшись, что дело связано с наркотиками, я твердо и вежливо ответил: «Моя задача – стать певцом, и больше меня ничего не интересует».

К сожалению, мир шоу-бизнеса неизменно сопровождают наркотики – и нет смысла притворяться, что это не так. Но, помня предосторежение отца, я всегда говорил «нет» каждому, кто предлагал мне нырнуть в этот омут. Я никогда не курил косяк, да что там, даже обычные сигареты. Помню, когда я был студентом педагогического училища, желая произвести впечатление на симпатичную девушку, взял сигарету, делая вид, что мне нравится вкус табака. Однако на нее это не подействовало, чего не скажешь о моем папе: учуяв запах, он своей мозолистой рукой, твердой, как ствол оливы, влепил мне такую пощечину, что я и думать забыл о сигаретах.

«Жизнь – мой главный наркотик», – однажды я заявил в интервью. Кто-то из вас может сказать: «Типичная фраза Аль Бано», но это действительно так. Я всегда был опьянен жаждой успеха, а добившись, думал только о том, как его укротить и направить в нужном направлении. Я «крепко сижу» на дружбе, любви, музыке, аплодисментах, радости, чувстве удовлетворения. В конце концов, даже от горести я получаю удовольствие, поскольку и из нее тоже соткана наша сложная жизнь. В конце тяжелого рабочего дня я предпочту, в лучших крестьянских традициях, поднести к губам бокал хорошего вина и насладиться его вкусом, наполненным приложенными усилиями и уверенностью в честно выполненной работе. Зачем же употреблять что-то искусственное, синтетическое, что может взять верх над моей волей?

Различное отношение к препаратам в прошлом послужило одной из причин разногласий с моей бывшей женой. Ромина, увлеченная калифорнийской контркультурой 1960-х, считала, что наркотики оказывают неоценимую услугу творческим людям, поскольку они якобы расширяют сознание и позволяют преодолеть себя, приводя в пример Бодлера, Рембо, Керуака, Гинзберга. Но как простой сын крестьянина я держал нос по ветру и, подобно лисе, заранее чувствовал угрозу. И в наркотиках не нуждался.

Влиятельность известных артистов заключается не только в призывах к осторожности, но и в возможности возвещать такие гуманистические ценности, как преданность, жертвенность, упорство и братство между народами. Поэтому уже несколько лет я выступаю в качестве посла спорта и, прежде всего, той дисциплины, которая зародилась за тысячи километров от мой родной Апулии. Речь идет о дзюдо.

Я – посол IJF, Международной федерации дзюдо. Выступить в этой роли мне предложил ее президент, Мариус Визер. Однажды я спросил его: «Могу ли я исполнить гимн федерации на итальянском языке?» Традиционно гимн этой спортивной ассоциации исполняется по-японски, но Визер поддержал мою идею.

Мариус Визер – румынский предприниматель, сам бывший дзюдоист и большой друг президента России Владимира Путина. Несколько лет почетным президентом Международной федерации дзюдо был и сам Путин, практикующий это боевое искусство. Когда Мариус услышал мою песню «Libertà», он тут же влюбился в нее и захотел познакомиться со мной лично. Мы стали хорошими друзьями, и я даже удостоился чести стать крестным отцом его дочери Скарлетт-Марии. Визер не раз проявлял ко мне искреннюю дружескую симпатию, а я нередко выступаю на его мероприятиях. В 2017 году, когда у меня развилась ишемия[99], Мариус лично прилетел в Бриндизи на своем частном самолете и прибыл в Челлино, чтобы справиться о моем самочувствии. Такой благородный поступок поразил меня своей красотой.

Мы с Визером разделяем схожие жизненные ценности и, думаю, поэтому он и предложил мне стать послом дзюдо. Я горжусь возможностью пропагандировать принципы, близкие дзюдо, да и другим видам спорта – среди которых уважение к сопернику, скромность, верность букве правил. Такого рода деятельность – святая обязанность и долг любого публичного деятеля. Да и каждого человека.

Благодаря Федерации дзюдо я побывал на парижских Олимпийских играх в 2024 году. Вместе с чиновниками из IJF на протяжении пяти дней я мог прикоснуться к уникальной атмосфере международных соревнований. Наблюдение за спортсменами и состязаниями, преисполнение витающим в воздухе адреналином дают возможность пережить настолько невероятный опыт, какой мне и не снился на протяжении всей музыкальной карьеры. На Олимпиаде я познакомился с французским президентом Эммануэлем Макроном. Обменявшись рукопожатием, он пристально на меня посмотрел, а затем – сделал жест пальцем, как бы говоря: «А, точно, я тебя знаю!» Мне довелось сидеть на стадионе неподалеку от известного рэп-исполнителя Снуп Догга, даже не подозревая, кто он такой. К счастью, мне открыла глаза дочь Жасмин, прибывшая со мной в Париж: «Ты понимаешь кто это? Сам Снуп Догг! Лучший из лучших! Папа, я так горжусь тобой!» Когда Снуп Догг подсел к нам, мы разговорились, и я спросил его, откуда он родом. Лукаво щурясь и пытаясь изобразить сицилийский акцент, он ответил: «Я из Корлеоне», чем очень меня рассмешил.

В последний день соревнований один из работников попросил меня спеть. Он вручил мне микрофон и включил фонограмму для «Felicità». Я поднялся на пьедестал, который готовили для церемонии награждения, и исполнил песню. Так благодаря музыке я смог принять участие в этом необыкновенном событии.

Коль мы заговорили о моих коллегах и друзьях, то напомню, что на протяжении четырех лет, с 2009 по 2012 год, я организовывал в Челлино-Сан-Марко фестиваль «Mea Puglia», где время от времени выступали настоящие звезды музыкальной индустрии. Это мероприятие и появилось на свет благодаря желанию вашего покорного слуги собрать друзей и выступить с ними вместе.

«Mea Puglia» появился по аналогии с фестивалем Лучано Паваротти «Pavarotti & Friends». Гала-шоу длиною в три вечера – весьма изящный способ отдать дань уважения родной земле. При подготовке проекта в 2009 году я и представить не мог реакцию местной публики, но отклик был настолько восторженным, что следующие три года в летние месяцы я неизменно устраивал «Mea Puglia» снова.

В 2013 году произошло неожиданное, но настолько чаемое публикой событие. И хотя я совсем его не планировал, к радости поклонников оно все-таки произошло. Речь идет о воссоединении нашего творческого дуэта с Роминой.

Как бы мне не хотелось расстраивать тех, кто решил, что мы восстановили отношения, это совсем не так. Но теперь мы снова выступаем вместе, хоть и исключительно как два профессионала, которых связывает только музыка.

Возобновив сольную карьеру, я получил возможность самостоятельно выбирать, с кем в паре исполнять ту или иную песню. Также я расширил круг жанров, пробуя себя в опере, блюзе, фолк- и поп-музыке. Так что когда мне предложили дать совместный концерт с Роминой, я воспринял это как часть своей работы, не более и не менее.

В 2013 году мне исполнилось семьдесят лет, двадцать из которых в качестве моего импресарио в России выступал господин Андрей Агапов. Именно ему пришла в голову идея организовать в честь моего юбилея большой концерт в Москве, тем самым отдавая дань уважения как мне, так и всей многочисленной российской публике, всегда относившейся с небывалым теплом к моему творчеству. Андрей все организовал, пригласив на мероприятие моих замечательных друзей – Джанни Моранди, группу Ricchi e Poveri, Тото Кутуньо, Пупо и Умберто Тоцци.

«Думаю, что ты мог бы спеть с Роминой», – сказал он мне.

Я ответил, что мы не делили сцену с 1994 года, так что она вряд ли согласится на такую авантюру.

«Может быть, я ей позвоню? – продолжил мой импресарио. – Вдруг она все-таки согласится?»

«Думаю, это пустая трата времени, но если хочешь – пожалуйста. Это часть твоей работы», – ответил я.

Признаться, я не ожидал, что Ромина согласится. Я и сам искал любую причину, чтобы отвергнуть эту идею, но так и не нашел. Все-таки это часть моего профессионального долга, да и не хотелось разочаровывать Андрея, который всегда относился ко мне с добротой. Именно с его помощью организовывались мои выступления для двух президентов России – Бориса Ельцина и Владимира Путина, тоже входящих в число моих поклонников. Итак, 18 октября 2013 года я вышел на сцену роскошного московского «Крокус Сити Холла» – того самого, где недавно произошел ужасный теракт. Это был первый из двух концертов, где мы с Роминой исполнили песни из нашего совместного репертуара, но колоссальный успех мероприятия способствовал организации и третьего.

Увидев нас вместе, публика размечталась о воссоединении нашего дуэта, и ее можно понять. На протяжении стольких лет они любили и поддерживали Аль Бано и Ромину Пауэр – как творческую, так и семейную пару, многие переживали наше расставание не менее остро, чем мы сами. Наше воссоединение на сцене дало поклонникам надежду на то, что мы решили возродить пламя, угасшее по ошибке, но, как мне ни жаль расстраивать поклонников, этому не суждено случиться.

Оказавшись с Роминой на одной сцене, я в очередной раз убедился, как разошлись наши пути. Мы давно существовали в разных мирах. Более того, я никак не мог расслабиться и буквально чувствовал себя айсбергом, настолько от нас веяло холодом. Невозможно в одночасье забыть эти тяжелейшие годы нескончаемых судебных разбирательств, после которых трудно остаться прежним. У меня была совсем другая жизнь с Лореданой и нашими детьми Жасмин и Альбано-младшим. Это с ними я бы хотел делить сцену. Как и со своей мамой Иоаландой, которая всегда была рядом и служила мостиком между прошлым и настоящим. Жасмин и Альбано-младший были моим настоящим, а Ромина – прошлым.

Хвала магии музыки. Только благодаря ей мы продолжаем совместную концертную деятельность. Получая предложение, мы оцениваем условия и, если они нас устраивают, соглашаемся на выступление. Я понял, что публика, несмотря ни на что, желает слышать и видеть дуэт Аль Бано и Ромины Пауэр, двух очень далеких друг от друга людей, творящих собственную историю. Так, после трех концертов в России мы отправились в США, в Атлантик-Сити, а затем – посетили Канаду, Румынию, Испанию, снова вернулись в Россию, а после – выступили в Беларуси. Мое 80-летие мы отметили совместным шоу под сводами «Арена-ди-Верона».

Поговорим о России. Я влюблен в ее народ – это необыкновенные, образованные люди, чтящие традиции и хранящие славное прошлое своей страны с богатой историей и культурой. Русские всегда относились ко мне с исключительной теплотой и щедро выказывали особое отношение, что, по правде говоря, свойственно всем восточным народам. Я приобрел здесь известность благодаря тому, что трансляции Фестиваля в Сан-Ремо были одной из немногих западных телевизионных программ, разрешенных к показу в странах Восточного блока.

Я несколько раз выступал для Владимира Путина. Помню, как в 1986 году, когда он был сотрудником КГБ, мы с Роминой давали 18 концертов в Ленинграде. Владимир лично приезжал к нам в гостиницу, чтобы поприветствовать, поскольку был нашим большим поклонником. В 2005 году мне посчастливилось петь в Государственном Кремлевском дворце в честь празднования Нового года, где собралось множество других артистов со всего мира. Это было потрясающее выступление с Московским государственным симфоническим оркестром, после чего меня пригласили на банкет. Среди прочих там присутствовал и Путин, на тот момент уже президент России, со своей семьей, а также бывший президент Борис Ельцин с родными. Будучи оба моими поклонниками, они выразили желание со мной пообщаться.

С самой первой встречи Путин произвел на меня впечатление благодаря невероятной харизме, которую излучал. Положительное впечатление. Я всегда относился к нему с симпатией, поскольку считал самым ориентированным на запад из всех российских президентов. Кроме прочего у них были хорошие отношения с Берлускони. Сильвио знал о моей популярности в России и на каждой встрече спрашивал: «Ну что, как там поживает мой друг Владимир?» Однажды я рассмеялся и ответил, намекая на их многолетнюю дружбу: «Наверняка вы знаете это лучше меня…»

В 2019 году я давал интервью российскому изданию. Когда меня спросили об отношении к президенту Путину, я честно ответил, что очень его уважаю.

Вскоре после интервью украинское посольство сообщило, что я получил «нежелательный» статус в их стране. Министерство культуры Украины по запросу Совета национальной безопасности и обороны без объяснений внесло меня в какой-то «черный список» – словно я террорист и представляю для них национальную угрозу.

Я любил и люблю украинских поклонников и много раз выступал перед ними, и потому не мог смириться с подобным отношением. В надежде узнать, что именно заставило их счесть меня угрозой целому государству, я немедленно связался с украинским послом. Тот объяснил, что все дело в том интервью, где я хорошо отозвался о Путине. Они уже поссорились, но при чем тут я? Спокойным, хоть и раздраженным тоном я ответил, что как свободный человек имею право высказывать личное мнение. У меня не было никаких политических намерений, поскольку я даже не подозревал, какой огонь скрывается под пеплом их межгосударственных разногласий. Каким образом тогда я представляю опасность для Украины? Жители многих стран мира всегда наслаждались моим творчеством, в котором я воспевал мир, любовь и надежду. Вскоре я получил звонок от посла – он сообщил, что мое имя исключили из этого злосчастного списка. Не так давно этот посол даже приезжал погостить ко мне в Челлино.

Хочу повторить: я – свободный человек и настаиваю на праве беспрепятственного изложения фактов. Мы знакомы с Путиным, и он всегда производил на меня положительное впечатление. Как этот факт делает меня террористом?

Подобная ситуация[112] происходила во время конфликта Азербайджана и Армении. И снова решилась звонком послу и разъяснением своей точки зрения.

Чтобы подтвердить, что это было обычное недоразумение, я хочу рассказать, что скоро подружился с Ильхамом Алиевым, президентом Азербайджана. После концерта в Сардинии, в Ромаццино, был запланирован фуршет, и для Алиева и его семьи накрыли отдельный стол, а в конце вечера он настоял, чтобы я почтил их своим присутствием.

Несмотря на свое отношение к России, я принял тяжелое, но взвешенное решение не давать там концертов до наступления мира. Я – человек мира и сотни раз выражал эту позицию в своих песнях, поэтому был глубоко потрясен началом вооруженного конфликта между Россией и Украиной. Я и думать не мог, что стану свидетелем братоубийства между народами, которые так хорошо знаю и так нежно люблю. Конечно, я понимаю, что всему виной нерешенные и сложные вопросы, затрагивающие хрупкий баланс мировой геополитики, и у каждой стороны есть причины поступать так, как они поступают.

Но почему никто не думает о простых людях, которым приходится за это расплачиваться? Кажется, время повернулось вспять, а стрелки мировых часов движутся в ретроградном направлении вместо того, чтобы идти вперед. За все годы своей жизни я никогда не думал, что стану свидетелем подобной трагедии. Повторяю: я всегда восхищался Путиным и, обмениваясь рукопожатием, всегда смотрел ему в глаза, и потому не понимаю, что произошло.

Пускай прозвучит банально, но я считаю, что нет ничего абсурднее и глупее войны. Подумать только – целые народы жаждут уничтожить друг друга! Уму непостижимо, когда те или иные правительства отправляют молодых людей убивать себе подобных. Те, кто отдает мальчишкам приказ идти на фронт, по ночам спокойно спят в тепле и под защитой телохранителей. Но для матерей этих ребят ночи бесконечны и исполнены такой тоски и ужаса, какие мы едва можем представить. Какую ответственность берут на себя те, кто хочет войны!

Я вспоминаю маму, которая ждала мужа в то время, когда все считали его погибшим. И отца, на фронте стреляющего в воздух, чтобы никому не навредить.

Когда все это началось, я принял у себя дома четверых беженцев. Вряд ли бы я стал публично рассказывать об этом спонтанном поступке, если бы не надежда, что своим примером могу вдохновить людей на такие же поступки. Так я приютил Марию, детского психолога, ее семилетнего сына Ивана, а затем и двух ее студентов – 15-летнего Влада и 18-летнего Виталика. Мы очень сроднились за год, что они прожили в поместье, но затем Мария и Иван вернулись в родной город Сумы, Влада усыновила американская семья, а Виталик остался в Италии и сейчас живет в Апулии. Все то время, что мы провели вместе, я не переставал восхищаться их невероятной человечностью. Эти люди редко говорили о войне, но взгляд каждого из них был красноречивее слов.

Они напомнили мне мою песню «Il mondo dei poveri» из далекого 1965 года:

Пока я пишу эти строки, за окном шумит лето, врываясь в окно с ароматами мяты, эвкалипта, инжира и принося в сердце неизменную радость от пения цикад.

«Ты проведала от полей тайну жизни», – писал великий поэт Федерико Гарсиа Лорка[113], чье творчество я открыл во время жизни в Испании. В этом же стихотворении есть прекрасные слова: «Свет – это Бог. Не затем ли проделана солнцем дыра, чтоб мог он спускаться на землю». Я полностью согласен с поэтом. Свет – это лик Божий, а тьма, с которой мы сталкиваемся в жизни, – Его отдаление. И в моей жизни бывало, что я ощущал между нами дистанцию, однако, к счастью, это было лишь моей проекцией. Какую бы я ни испытывал боль, Бог все так же поддерживал меня. В предыдущих главах я рассказывал, как страдание помогло мне лучше понять себя и приблизиться к пониманию положения человека на Земле. Немощь часто воспринимается как проявление слабости, но именно в ней часто раскрывается наша сила.

На мою долю выпало немало горестей. В 1990-х я переживал душевные муки из-за трагедии Илении и последующего развода с Роминой.

Когда в 2000-х жизнь открыла новую главу, она оказалась наполнена физическими страданиями.

Я никогда не жаловался на здоровье, действительно редко болел, да и простужался или подхватывал грипп всего несколько раз. А если все же случалось заболеть, тут же принимал необходимые лекарства и витамины. В целом с любым недугом мне помогали справиться крепкий ночной сон и несколько бокалов хорошего вина. Но начиная с 2011 года, мои болезни обрели более серьезный характер. Мне довелось на собственном опыте пережить отчаяние больного человека, «душевную опустошенность», о которой часто говорил дон Луиджи Верзе.

В течение примерно десяти лет я столкнулся с множеством болезней – раком, инфарктом, ишемией, отеком голосовых связок и коронавирусом 2020 года. В общем, если об этом можно шутить, я ничего не пропустил. Не впадая в уныние, метр за метром преодолевая препятствия высотой с гору, я, в конце концов, одержал победу.

Едва ли я могу назваться суперменом, но звание упорного человека наверняка заслужил. Черпать силы мне помогало окрепшее доверие к Богу. Это сильное лекарство помогало мне отыскать внутренние ресурсы, не поддаться страху перед трудностями и сохранить позитивный настрой.

Вспоминая свою жизнь, мне иногда кажется, что она сошла со страниц романа. Сколько же она вместила людей, стран, авиаперелетов, не говоря о любви, победах и поражениях, улыбках и слезах, музыке… О, сколько же дней наполняла музыка! Я действительно смог вкусить эту жизнь, смакуя каждый день, впиваясь в суть существования с жадностью человека, не желающего впустую тратить отведенное время, с упорством, чтобы с максимальной пользой использовать таланты и дары, полученные от небес. Как не раз говорил, я следовал по пути, предначертанному свыше.

Мне особенно близки слова Пабло Неруды[116] из его книги «Признаюсь: я жил»: «Моя жизнь соткана из множества жизней»[117]. Мне тоже удалось побывать крестьянином, студентом и певцом, поэтом, отцом, сыном и путешественником, поваром, строителем и, наконец, художником. Это я – Альбано Карризи, сын крестьянского поэта Кармелло, который на войне всегда стрелял вверх, чтобы точно не лишить кого-то жизни.

Слова Неруды навевают воспоминания о том, как, будучи в Чили, его родных местах, я галопом несся по побережью Исла-Негра к югу от Сантьяго. Галоп и поэзия, мне в равной степени нравится и то, и другое. «Признаюсь: я жил»… Да, эти слова применимы и ко мне.

Всю жизнь я мечтал создать настоящую большую семью. Мечтал стоять в ее главе, как патриарх, по старому обычаю собирающий вокруг себя великое множество детей и внуков. Но мечта так и осталась мечтой. Я долго искал причину, но так и не нашел. «Такова жизнь», – стараюсь утешить себя. Она полна непредсказуемых сюрпризов и неожиданных перемен – будь то к худшему или лучшему.

С другой стороны – думаю я, – я женился на американке, также питающей страсть к путешествиям, обзавелся детьми, что с младых ногтей составляли нам компанию. Как в мою голову могла прийти мысль, что они вдруг станут домоседами? «Папа, благодаря тебе я уже с детства странствовал, а теперь ты хочешь, чтобы я осел в Челлино?» – говорит мне Яри, и, конечно, он прав. Но я ничего не прошу, наоборот, всегда считал и буду считать, что каждый человек должен следовать по уготованному пути. Поэтому всегда предоставлял детям полную свободу действий. Они вольны жить так, как им заблагорассудится – все-таки я и сам в молодости покинул родной дом, отправившись за мечтой. Однако большой дом, который я построил для нашей большой семьи, почти всегда пуст. Никто из детей не живет в поместье, не жалует виноделие, которым я так увлечен. Во имя любви к семье и красоте я возвел дворец на пустыре, желая оставить след, что-то, что останется от меня в будущем, подобно песням. Но увы. Я возвращаюсь из поездок туда, где никого нет. Яри в Индии, Кристель в Загребе, Ромина-младшая в Риме, а Жасмин и Альбано-младший – студенты в Милане под чутким присмотром их матери Лореданы. Меня одолевают смешанные чувства: с одной стороны, замечательно, что каждый идет своим путем, с другой – жаль, что течение времени унесло с собой эпоху сплоченных семей. Благодаря технологиям и такому чуду, как современные средства связи, расстояние между родными сокращается. Я даже почти научился этому. Но ничто не заменит тепла семейного ужина, когда все сидят за одним столом под треск горящего камина.

«Всем известно, что идеальных семей не бывает», – мудро заметил папа Франциск. – «Зато мы, грешники, вполне реальны…» И действительно, мы часто страдаем, когда наши мечты разбиваются о правду жизни, но это не мешает верить в лучшее будущее и стремиться к исполнению желаний. Пусть моя семья далека от идеала, к которому я так стремился, вера в моих детей озаряет будущее светом надежды.

Согласно моей философии, зима – четвертый и заключительный период жизни. Но холодное время года всегда олицетворяет собой надежду. Иногда в студеную пору на ветке рождается изумрудный бутон, несущий в себе предвосхищение новой весны. Зима позволяет заглянуть в будущее.