Симон, я окончательно сошла с ума.

Нет, серьезно. Нормальные женщины после расставания летят в Турцию, нанимают аниматора с именем Хасан и к утру уже забывают про бывшего.

Другие записываются на йогу. Третьи на дорогой детокс в горах, где пьют сок из сельдерея и делают вид, что им хорошо, дышат маткой, пытаются познать свой внутренний мир или пускаются во все тяжкие.

Я же еду в деревню к бабуле. Потому что мой психолог, кстати умная женщина с дипломом и очень дорогой арендой кабинета, произнесла золотые слова: «Любовь Матвеевна, вам нужно вернуться к корням. Там, где все началось, там и нужно закрыть гештальт».

Гештальт. Надо же. А то я слов таких и не знала.

Покосилась на пассажирское сиденье, где в специальном автокресле с достоинством восседал Симон, мой рыжий померанский шпиц весом четыре килограмма и с самооценкой льва.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто давно все знал и просто ждал, пока я сама до этого дойду. Так и есть, я дошла, но путь был длинным, тернистым и не без слез.

Пятнадцать лет не возвращалась в Сосновку, и вот пожалуйста, еду. Добровольно, с тремя чемоданами, любимой собакой и тяжелым предчувствием, что совершаю ошибку масштабов небольшого апокалипсиса.

Но когда женщину останавливал апокалипсис?

За окном красного автомобиля, кстати, не буду называть марку, но очень дорогого, мелькали березовые рощи, поля с желтой сурепкой и покосившиеся заборы, которые, кажется, не менялись с девяностых.

Дорога становилась все уже и все более похожей на направление, а не на дорогу, в конце которой есть моя цель. Но на некоторых участках даже был асфальт и даже свежий.

Если бы Саша мог меня видеть сейчас, он бы снова сказал что-нибудь про «лишний вес в принятии решений». Это была его коронная фраза. Он вообще любил увязывать мои килограммы с чем угодно: с настроением, с карьерой, с выбором ресторана с покупкой собаки.

Три года я улыбалась и делала вид, что не слышу, потом перестала делать вид. Хорошо, что он теперь не мой, это я про Сашу. Плохо, что я все еще думаю о нем на подъезде к деревне.

Симон тявкнул, вышло коротко и весомо, как профессор, ставящий точку в дискуссии.

— Ты права, мой мальчик, — согласилась я с Симоном. — Я не буду о нем думать. Я не буду ни о чем думать, только отдых, хорошая книга, бабаулины сплетни и свежие продукты.

Асфальт кончился примерно в том же месте, где кончилась мобильная связь. Я сбавила скорость, объезжая колдобины, и на секунду залюбовалась тем, как июньское солнце играет на березах.

В детстве я любила эту дорогу. Примерно до того, как научилась ее ненавидеть.

А ненавидела я ее с тех пор, как в седьмом классе Серега Латышев, проезжая мимо меня на велосипеде, крикнул на всю улицу: «Жирный Заяц скачет домой!» — и вся компания у магазина заржала.

Серега Латышев, это был капитан школьной футбольной команды, которая играла за район, главным красавчиком Сосновки и еще пяти прилегающих деревень. Человек, по которому я тайно сохла пять лет подряд и который знал об этом примерно столько же, сколько знает о квантовой физике средний трактор.

То есть ничего.

Зато он отлично знал, как сделать так, чтобы полная девочка с фамилией Зайцева чувствовала себя максимально неуютно в собственной коже. Выдохнула. Вот он, гештальт. Собственной персоной, размером со стог сена.

За поворотом показался просвет. Я чуть прибавила скорость, и в этот же момент из-за деревьев прямо на меня выехал старый синий трактор.

Все, что последовало дальше, уложилось в три секунды. Секунда первая: я увидела трактор. Секунда вторая: нажала на тормоз. Секунда третья: поняла, что поздно.

Удар был не страшный, скорее обидный. Мягкий металлический поцелуй, от которого у меня внутри что-то екнуло, а Симон возмущенно тявкнул. Мой красивый, отполированный, только вчера с мойки автомобиль уткнулся бампером в трактор.

— Да… еп… мать… чтоб тебя су….

Я сказала все, что думала. Вслух. Громко. Симон сделал вид, что не слышит.

Дверь тракторной кабины открылась, и из нее спрыгнул высокий мужчина. Плечи, которые видно сразу и даже издалека. Расстегнутая клетчатая рубашка, загорелая шея, грудь, руки в машинном масле, щетина, темные волосы, суровый взгляд.

Весь его вид говорил: «Я встаю в пять утра, работаю руками и вообще не в курсе, что бывает иначе. А все остальные нахлебники и дармоеды только прожигают жизнь».

Сердце у меня провалилось куда-то в район желудка.

Нет. Только не это. Только не он.

Но это был он.

Сергей Латышев. Постаревший на пятнадцать лет, возмужавший, еще более невыносимо красивый и совершенно не подозревающий, кто только что въехал в его трактор.

Он подошел к машине, вытирая руки о тряпку, которую вытащил из заднего кармана джинсов, глянул на помятое крыло и только потом на меня. Не узнал. Ни секунды сомнений — просто не узнал.

Ну конечно. Жирный Заяц вырос, сел за руль немецкого кроссовера и совершенно не вписывался в картину мира местного жителя.

— Девушка, вы в порядке? — спросил, голос низкий, немного хрипловатый. — Извините, не заметил вас за поворотом. Давайте разберемся.

Я вышла из машины, показывая ему все свои сто восемь килограммов прошлого, настоящего и хорошо упакованного самолюбия.

Сергей посмотрел на меня, потом на машину, потом снова на меня, в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на искреннее мужское внимание.

Это было неожиданно. Это было почти приятно. И именно поэтому разозлило.

— Латышев, — сказала совершенно спокойно. — Сейчас ты решил доконать меня трактором?

Он замер. Прищурился. Брови медленно поползли вверх.

— Зайцева? — неуверенно произнес он. — Любка?

— Любовь Матвеевна, — поправила с той же интонацией, какую использую на переговорах, когда хочу дать человеку понять, что он уже проиграл. — Хотя ты чаще называл меня иначе. Жирный Заяц, помнишь? Или за пятнадцать лет это выветрилось из памяти?

На его лице сменилось столько выражений подряд, что я почти засчитала это за аплодисменты. Удивление. Узнавание. Легкое смятение. И еще что-то, чего я предпочла не расшифровывать.

Он провел ладонью по лицу, размазывая масло по щеке, и усмехнулся, медленно, будто не был уверен, уместно ли это сейчас.

— Вот это да. Это правда ты?

— Живая и при машине. Точнее, при машине, в которую ты только что въехал.

Симон высунул голову в приоткрытое окно и тявкнул с видом независимого свидетеля. Сергей перевел взгляд на шпица, потом снова на меня.

— Слушай, давай посмотрим на бампер. Все решим.

— Непременно. У тебя страховка есть?

— Есть.

— Отлично. Значит, в этой истории хоть что-то предусмотрено заранее.

Он помолчал секунду. Потом сказал — негромко, почти себе:

— Ты совсем не изменилась.

Я посмотрела на него долго и очень внимательно.

— Ты имеешь в виду язык? Или снова про вес?

Сергей не отвел взгляда. И ответил без улыбки, неожиданно прямо:

— Я имею в виду глаза.

Вот этого я не ожидала. Поэтому отвернулась первой под предлогом осмотра помятого крыла. Потому что если смотреть в эти глаза еще десять секунд, можно случайно забыть, зачем сюда приехала.

А я помню. Я специально помню. Гештальт не закроется сам себя.

Дом бабушки я увидела еще издалека.

Беленые наличники, палисадник с мальвами в человеческий рост и старая яблоня, которая за пятнадцать лет, кажется, раздалась вширь примерно так же, как и я.

Привет, родная. Нашли друг друга.

Калитка открылась раньше, чем я успела припарковаться. Выбежала моя бабуля, маленькая, юркая, в цветастом фартуке, с полотенцем в руке. Восемьдесят один год, а двигалась так, будто участвовала в соревнованиях по скандинавской ходьбе и рассчитывала победить.

— Любочка-булочка! — закричала она на весь переулок. — Моя булочка ненаглядная приехала!

Я поморщилась, чисто рефлекс, выработанный за тридцать два года. От бабулиных комплиментов сводило желудок.

— Бабуля, просто Люба, — сказала, выходя из машины. — Вот не надо всех этих булочек и пышечек.

— Ну Люба, ну Любочка, ну булочка моя! — она уже висела у меня на шее, пахла пирогами и мятой. — Худая совсем! Господи, кожа да кости.

На минуточку, мой вес 108 килограмм и это то он был в том месяце, сколько сейчас страшно представить, но в прошлогоднее платье я влезла, а значит жить можно.

— Бабуль.

— Ну, не худая, ладно. Зато красивая! Господи, какое платье! Где взяла? В Москве небось? Покрутись! Покажи себя! Ой, красота, ой невеста!

Я покрутилась, платье действительно было хорошее, то самое в которое я влезла — краснее в мелки1й горошек, с глубоким вырезом, облегало все то, что я давно перестала стесняться и начала использовать по назначению. Москва научила меня как минимум этому.

Бабушка смотрела на меня с таким восторгом, будто я была экспонатом на выставке достижений народного хозяйства.

— И собачка! — она немедленно переключилась на Симона, которого я выпустила из машины и он вышел с видом иностранного дипломата, впервые ступившего на территорию развивающейся страны. — Ой, какой маленький, какой рыженький! Как зовут?

— Симон.

— Симочка! Пойдем, я тебе молочка налью! Или сливок?

Симон посмотрел на меня, я пожала плечами. Он потрусил за бабушкой с достоинством пса, которому молоко в общем-то ни к чему, но отказывать неловко.

Пока они налаживали дипломатические отношения, я начала таскать чемоданы. Три штуки. Тяжелых, потому что на долго. Потому что гештальт гештальтом, а без нормальной одежды я не поеду никуда, даже в деревню.

На самом деле, конечно, поехала бы. Но пусть это останется между мной и чемоданами.

Встреча с Латышевым все никак не укладывалась в голове. Я прокручивала ее снова и снова, как неудачный рабочий звонок, который хочется переиграть. Придумывала, что надо было сказать иначе. Как войти эффектнее. Как стоять. Как смотреть.

А потом напоминала себе, что это была не встреча. Это была авария. Разница существенная и предвидеть я ее не могла.

Утешало вот что: я была хороша. Честно. Платье, прическа, маникюр — неделю назад я сделала все это для себя, но получилось, что и для него, как бы случайно, но с четким намерением. У меня шикарная машина, модная собака и достаточно толстая броня выстроенная за пятнадцать лет, чтобы не разрыдаться прямо у бампера.

А он кто? Мужик на тракторе. На старом, синем, судя по запаху, давно не мытом тракторе. Весь в масле, в пыли. Без малейшего намека на то, что пятнадцать лет куда-то делись и оставили хоть какой-нибудь след цивилизации.

Король школы. Надо же. Корона, видимо, оказалась не водостойкой.

Это было правильное, здоровое, терапевтически одобренное умозаключение. Я даже немного им гордилась собой за это. Бабушка вернулась и немедленно ухватилась за самый тяжелый чемодан.

— Бабуль, не надо, я сама!

— Я сама, я сама, — передразнила она и поволокла чемодан по дорожке с такой скоростью, что я едва поспевала. — Ты смотри, как деревня-то наша поднялась! Дорогу заасфальтировали до самого леса, магазин новый открыли, у Петровых многодетных дом перестроили. Хорошо живем!

— Вижу, — сказала, отбирая у нее чемодан. — Откуда деньги? Что за щедрые инвесторы?

— Так фермерство пошло! Люди работают, зарабатывают. Да и Сереженька помог, куда без него.

Я споткнулась на ровном месте и вопросительно посмотрела на бабулю.

— Кто помог?

— Сереженька! Ну как кто. Такой молодец, такой молодец. Дорогу пробил через район, три года добивался. Технику новую привез, работой людей обеспечил. Ферма у него знаешь какая? Загляденье! Коровы, овцы, поля засеяны. Говорят, в область уже поставляет.

Я остановилась посреди двора с чемоданом в руке.

— Подожди. Это ты про какого Сереженьку?

— Как про какого? Одноклассник твой. Латышев. Сереженька.

— Бабуль, он же тракторист.

Она посмотрела на меня с легким недоумением человека, которому объясняют что-то очевидное.

— Какой тракторист? Он на тракторе тоже умеет, он на всем умеет. Он фермер, хозяйство свое, серьезное хозяйство. Не мальчик уже, мужик настоящий. Хозяин.

Вот это по-во-рот Любочка!

Медленно поставила чемодан на землю. В голове что-то тихо перестраивалось, как мебель в комнате, которую двигают ночью. Значит, не просто тракторист, значит, хозяйство. Значит, дорогу пробил. Значит, всю деревню на себе тащит.

Бла-го-де-тель! Значит, гештальт закрыть будет не так легко, как я рассчитывала.

Это меняло картину, не полностью, но ощутимо. Образ самодовольного красавчика, скатившийся до тракториста тихо рассыпался. На его месте появлялся другой, и этот другой был, пожалуй, интереснее. И это раздражало меня значительно сильнее.

— А он... — начала я как бы между прочим, поднимая чемодан. — Один живет? Семья есть?

Бабушка оживилась, этого вопроса она ждала, кажется, с той самой минуты, как увидела мою машину в конце улицы.

— В разводе, — сообщила она с интонацией человека, который только что выложил козырного туза. — Уже года три как.

— Правда? — постаралась сказать это максимально безразлично. Получилось примерно как «правда??».

— А ты разве не знала? Он же на Аленке Парамоновой женился. Прямо как с армии вернулся, она его дождалась, так и поженились.

Армия? Батюшки, да это святой человек!

Помнила ли я Аленку Парамонову? Как же! Еще как помнила. Аленка Парамонова первая красавица и выпендрежница в школе была, дочь депутата района. Тонкая, светловолосая, с ямочками на щеках.

Короче, полная противоположность меня. Та самая, ради которой Латышев однажды принес на уроке физики полведра черемухи и положил на парту. На ее парту, разумеется. Не на мою.

Я тогда написала в дневнике: «Ненавижу черемуху». До сих пор не люблю.

— Да, что-то припоминаю, — сказала нейтрально.

— Пожили лет семь, не сложилось. Она в город уехала, говорят, замуж там снова вышла. А Сереженька здесь остался. В хозяйство ушел с головой, оно и понятно.

Мне было ничего непонятно. Но жутко интересно, что там у них не срослось.

Мы зашли в дом, пахло пирогами, деревом и немного лавандой, точно так же, как пятнадцать лет назад. Некоторые вещи умеют стоять на месте вопреки всему. Я опустила чемодан у дивана и выпрямилась.

Итак. Сергей Латышев. Разведен. Фермер. Поднимает деревню. В масле и пыли, но, судя по всему, не без смысла. Интересно, а дети у него есть? Наверно есть, как без них жить фермеру.

А ведь я думала, что все будет просто. Приехать, увидеть, убедиться, что жизнь меня вознаградила, а его — нет. Развернуться и уехать с закрытым гештальтом под мышкой.

Но жизнь, как обычно, не читала мой план.

— Любочка-булочка, — позвала бабушка из кухни. — Иди чай пить! Я пирогов напекла!

— Иду, — сказала.

И добавила тихо, только для себя:

— С черемухой, небось.

Проснулась и не открыла глаза.

Просто лежала и дышала. Медленно, без будильника, без мыслей про дедлайны, без ощущения, что кто-то невидимый держит меня за горло и шепчет: давай, вставай, опаздываешь, надо, должна, срочно.

Солнце грело щеку сквозь тюлевую занавеску. Где-то в листве азартно перекрикивались птицы. Во дворе у соседей прокукарекал петух, один раз, победно, как человек, который всегда прав.

Господи. Я выспалась. Не-ве-рю!

Последний раз это случилось, кажется, в карантин. В Москве я просыпалась в шесть сорок пять с ощущением, что меня всю ночь слегка пытали. Три года в рекламном агентстве на позиции креативного директора делают с человеком что-то необратимое.

Мозг перестает различать выходные и будни, тело живет на кофе и дедлайнах, а желудок... желудок однажды сказал свое веское слово в виде язвы, и я три недели ела протертые супы и возненавидела все острое.

Саша тогда сказал, что язва — это психосоматика от лишнего веса. Я тогда еще не знала, что психосоматика в нашей паре — это был он сам.

Но сейчас не об этом. Сейчас была тюль, птицы, петух, солнце, утро.

И еще был сон. Который приснился под утро и который я уже почти не помнила, но что-то в нем точно было. Кто-то. Руки. Голос. Что-то теплое и очень... убедительное. Лицо не сохранилось. Совсем.

Отлично. Значит, никого конкретного. Просто абстрактный мужчина. Бывает. Особенно, когда долго нет того самого мужика.

Потянулась, хрустнула всем, чем можно, и уставилась в потолок с его знакомыми трещинами. Они не изменились, та же трещина в углу, похожая на реку на карте. В детстве я придумывала, куда она течет.

За окном было тихо, по-настоящему тихо деревенской тишиной, в которой слышно все: и как кошка идет по крыше, и как за три дома калитка скрипнула. Не московская тишина в три ночи, пропитанная чужой тревогой сквозь стены. Другая тишина.

Может, психолог была права. Может мне действительно стоило вернуться…

Именно в эту секунду счастья и покоя со стороны дороги донеслось знакомое тарахтение. Сначала я решила, что это просто трактор. Мало ли тракторов в деревне. Деревня на то и деревня, техника, сельское хозяйство, все такое.

Но тарахтение приближалось, и в нем было что-то до невозможности конкретное.

Я знаю этот звук.

Трактор проехал прямо под окном. Медленно, уверенно, как хозяин положения. Я рывком села на кровати.

Настроение изменилось со скоростью лифта в высотке: было хорошее, стало — сложное. Потому что сразу вспомнилось все: авария, расстегнутая рубашка, голый торс, кубики пресса, масло на щеке, любопытство и интерес в глазах тракториста Латышева по совместительству фермера и деревенского благодетеля.

И злость, которую я так аккуратно сложила вечером в дальний угол, немедленно развернулась и заняла все пространство.

Гештальт, значит. Закрыть. Легко сказать.

Психолог Виктория Андреевна, дама с осанкой балерины и ценником за сеанс как у хорошего стоматолога, говорила примерно следующее: «Любовь Матвеевна, вы выстроили вокруг себя защитный панцирь. Вы успешны, независимы, иронична — и совершенно закрыты. Вам нужно вернуться туда, где все началось, и разобраться с тем, что вы так и не прожили».

Я тогда подумала: что значит «не прожила»? Я прожила все. Я прожила диеты с четырнадцати лет и до язвы. Я прожила три года с мужчиной, который считал мой вес личным оскорблением. Я прожила пятнадцать лет в городе, где строила карьеру вместо того, чтобы просто жить.

Прожила. До дыр.

Но вот, приехала снова в деревню.

Накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла на кухню и там обнаружила картину, достойную отдельного полотна.

Симон сидел на кухонном стуле на подушке, которую бабуля, судя по всему, принесла специально. Перед ним стояла тарелка с блинчиками. Он ел блинчик со сметаной. Методично, с достоинством, глядя куда-то в окно с видом пса, у которого все в жизни сложилось.

Бабуля стояла рядом и смотрела на него с нежностью.

— Бабуль?

— А, проснулась! Садись, я тебе свеженьких испеку и чайку налью.

— Он не должен есть блинчики.

— Почему? Вкусные же.

— Потому что он собака.

Бабуля посмотрела на Симона, потом на меня, потом снова на Симона.

— Ну и что. Он маленький, ему надо.

Симон облизнулся и посмотрел на меня с видом, которого только что публично поддержали в споре.

Предатель.

Села за стол, бабуля поставила передо мной чай в большой кружке с петухами, именно такой, какой умеет делать только она и блинчики. Стопку. Высокую.

— Слышала трактор? — спросила я как бы между прочим, намазывая блин сметаной.

— Это Сереженька, поди, на поле едет. Он рано встает.

Ну на-до-же! Сережа рано встает.

— Угу.

— Хозяйство — это не офис, там к девяти не приходят, там до девяти уже все сделать надо.

Намек засчитан, бабуля.

— А у него... дети есть? — спросила, глядя в кружку.

Бабуля помолчала секунду, совсем чуть-чуть, и я поняла, что она ждала именно этого вопроса с не меньшим нетерпением, чем вчерашнего.

— Нет деток, — сказала она и вздохнула с такой печалью, будто это была ее личная трагедия. — Не случилось. С Аленкой пытались, не вышло. Она потом говорила, что это все нервы и деревня, а Сереженька... он молчал. Он вообще не очень говорит про такое. Но ходят слухи, что Аленка она сама не хотела, все в город рвалась.

Я медленно переварила это вместе с блинчиком.

Нет детей. Разведен. Один. Поднимает деревню и молчит про важное. Ничего общего с тем школьным красавчиком-задирой, который горланил на всю улицу про Жирного Зайца. Или есть что-то общее. Что-то я пока не вижу.

— Бабуль, — сказала, откладывая блин. — А он вообще изменился? Как человек?

Бабуля посмотрела на меня внимательно, по-хитрому, как умеют смотреть только очень старые и очень умные женщины.

— А ты сама посмотри, — сказала она просто. — Вот и узнаешь.

Симон доллакал сметану со дна тарелки и с чувством выполненного долга спрыгнул со стула.

Да. Деревня. Лето. Гештальт. Чувствую, будет интересно.

После завтрака и трех блинчиков, хотела два, но бабуля смотрела так, что стало четыре, я решила, что мне нужно озеро.

Не потому что соскучилась. Просто потому что психолог говорила про корни, а озеро Круглое и было одним из самых главных корней моего детства. Тихая вода, камыши, запах тины и лета.

Там я умела думать. Там, в общем-то, я умела быть собой до того, как это стало требовать усилий.

Надела желтый сарафан с открытыми плечами и вырезом, который в прошлом году я носила в Египте и производила эффект. Широкополую шляпу, которую купила там же. Взяла пляжную сумку, покрывало, книгу с названием: «Внутренний ребенок: путь к себе» весом как полкило надежды на лучшее.

Бабуля провожала меня с крыльца.

— Губки накрасила, — констатировала она с видом человека, который давно все понял, но молчал из деликатности. — А от комаров намазалась?

— Бабуль.

— Там у озера комары — звери. Они тебя с твоими губками съедят.

— Не съедят.

— Съедят, Любочка-булочка. Вот намажься и иди.

Прицепила Симона на поводок, вышла за калитку с достоинством человека, который принял решение и не намерен его пересматривать. Репеллент остался на дома на полке.

Комары — это мои проблемы. Главное — выглядеть хорошо.

К озеру вела знакомая тропинка через березовый перелесок. Симон бежал впереди, насколько позволял поводок, обнюхивал каждый куст с таким видом, будто проводил криминалистическую экспертизу.

— Вот смотри, — говорила я ему, пока мы шли. — Вот этот куст шиповника я знаю лет двадцать пять. Он тут всегда рос. И вон та кривая береза, видишь, мы с подружкой Танькой Серовой привязывали к ней скакалку и прыгали все лето. Танька уехала в Екатеринбург, вышла замуж, трое детей. Мы иногда переписываемся в Новый год.

Симон покосился на меня.

— Не осуждай. Жизнь расставляет людей туда, куда ей нужно.

Он потрусил дальше, явно не разделяя моей философии. Тропинка вывела к пригорку, и я остановилась.

Озеро было таким же. Именно таким — круглым, тихим, в зеленых берегах, с деревянным пирсом у дальнего края. Вода блестела, кувшинки плавали, стрекозы стрекотали, небо отражалось в воде.

Вот за этим я и приехала. Вот это. Е-ди-не-ни-е!

А потом вспомнила пирс и накатило совсем другое воспоминание.

Десятый класс, конец мая, первая настоящая жара. Я пришла сюда одна с книжкой, устроилась в кустах на берегу, и тут появились ребята, вся компания. С воплями, брызгами, хохотом. Прыгали с пирса наперегонки, кто дальше, кто эффектнее.

И Латышев прыгал в одних шортах. Уже загорелый, атлетичный, с этим своим смехом на весь берег. Я смотрела из кустов, как последний шпион, и думала, что красивее человека на свете нет. А потом он вылез из воды, увидел меня — и крикнул: «О, Жирный Заяц тоже загорать пришел! Только в воду не ныряй, волну поднимешь!»

Все заржали, я встала и ушла. Не побежала, а именно ушла, медленно, с достоинством, которое давалось мне тогда физически больно.

Пятнадцать лет прошло. А вот поди ж ты — помню до деталей.

Нашла хорошее место у воды, подальше от пирса, расстелила покрывало и села. Достала книгу, открыла на первой странице.

«Чтобы встретить себя настоящего, нужно перестать убегать».

Умно. Буду иметь в виду.

Симон улегся рядом, положил морду на лапы и закрыл глаза. Хорошая жизнь у этого пса — никаких гештальтов, никаких Латышевых. Только блинчики и солнце.

Прочитала страницу, потом вторую. На третьей поймала себя на том, что смотрю на воду и ни о чем не думаю впервые за долгое время. Это было почти неприятно. Мозг, привыкший к постоянной загрузке, нервно оглядывался в поисках задачи.

Расслабься, — сказала я себе. — Ты в отпуске. Ты у озера. У тебя нет дедлайнов. Никто не ждет от тебя концепцию к утру.

Симон вдруг поднял голову. Насторожился. Шерсть на загривке встала. А потом резко, громко, залаял совсем не по-светски.

Из-за кустов вышли двое. Мужчины — или, точнее, то, что бывает с мужчинами после ночи, проведенной с серьезными намерениями и бутылкой. Помятые, небритые, в майках с пятнами неустановленного происхождения. Шли нетвердо, но с той специфической уверенностью, которая бывает у людей без тормозов.

Первый был незнакомый. Второй...

Смотрела на второго и мучительно пыталась понять, где я его видела. Лицо смутно знакомое, но что-то не так. И тут мужчина заржал над шуткой друга, показывая зубы, точнее отсутствие некоторых. Верхнего левого клыка, его не было. Там конечно много еще каких зубов отсутствовало, но этого я точно знала не было давно.

И тут я вспомнила, одиннадцатый класс, драка после дискотеки. Серега Латышев тогда выбил этот зуб так быстро и точно, что все ахнуть не успели. Федул Гамов. Вот кто это был.

Федул Гамов — школьный хам второго эшелона, не такой красивый, как Латышев, но вдвое более противный. Из тех, кто издевается не потому что лидер, а потому что рядом с лидером и надо соответствовать.

— О! — сказал он и осклабился. — Девушка отдыхает. Красивая девушка.

Симон залаял громче.

— Молчи, крыса, — бросил Федул в сторону пса и снова посмотрел на меня. — Слушай, красавица, у тебя деньжат не найдется? Рублей пятьсот. До получки. Займи, а?

— Не найдется, — сказала и открыла книгу.

— Да ладно, не жмись. Явно не бедная, по шляпе видно.

— Тем более не дам.

Федул шагнул ближе. Второй маячил сзади, улыбался невпопад.

— Ты, подруга, не груби. Мы ж по-хорошему.

— Федул, — сказала спокойно. — Ты не узнаешь меня, но это не проблема. Уйди, пока мы оба делаем вид, что этого разговора не было.

Он прищурился. Пошевелил губами, видимо, думал.

— Откуда знаешь, как зовут?

— Сосновка, одиннадцатый «Б». Зайцева Люба. Можешь не вспоминать, я не обижусь.

Что-то мелькнуло в его глазах смутное, пьяное, не до конца оформившееся.

— Жирный За...

— Стоп, — сказала тихо и очень четко. — Не надо.

Но он уже качнулся вперед и грубо, по-хозяйски схватил меня за запястье, как берут вещи, а не людей.

— Да не злись, я пошутил. Дай телефончик, погуляем... а ты красотка Зайцева.

Симон бросился на него с лаем, поводок натянулся до предела. Я попыталась вырвать руку. Федул держал крепко и скалился. А потом за его спиной появилась тень.

Большая, широкоплечая. А потом и сам мужчина С таким выражением лица, которое не требует слов.

— Отпусти руку, — сказал Латышев.

Голос был тихий, именно поэтому и страшный. Федул обернулся, сразу выпустил запястье. Рефлекс, выработанный еще в школе.

— Серег, мы это... просто разговаривали.

— Я видел, как вы разговариваете. Уходите. Оба.

Второй уже уходил, Федул потоптался секунду, попытался изобразить достоинство и потрусил следом. Наступила тишина. Только Симон еще тихо, для порядка рычал. Латышев стоял передо мной. Все та же клетчатая рубашка, все те же не застегнута, смотрел на мое запястье.

— Больно?

— Нет.

— Это Гамов. Он безвредный в целом, но по пьяни соображение отключается.

— Я знаю, кто это, — сказала. — Мы учились вместе.

Он кивнул. Помолчал секунду.

— Хорошее место выбрала.

— Выбрала, — согласилась. — Ты тоже его, помнится, любил. Особенно пирс.

Он посмотрел на меня долго. Что-то понял.

— Любка...

— Любовь Матвеевна, — поправила автоматически.

Но голос почему-то вышел тише, чем я планировала.

Что вообще со мной происходит? Люба, какого хрена у тебя так часто бьется сердце рядом с человеком, который не воспринимал тебя в прошлом ни как?

Вопрос был задан, но ответа не преследовало.

Сердце билось слишком часто. Это было несправедливо и физиологически возмутительно.

Я стояла вся такая красивая в желтом сарафане с книгой про внутреннего ребенка под мышкой, такая нежная тургеневская девушка, и этот внутренний ребенок, судя по всему, был совершенно не готов к тому, что произошло только что.

Ни к Гамову, ни к Латышеву, ни к тому, что Латышев вообще здесь стоит и смотрит на меня воттак. Ему нельзя на менятак смотреть! Он на это не имеет никакого права.

— Запястье точно не болит? — повторил он.

— Я сказала: нет.

— Хорошо.

Он не уходил, стоял, смотрел на воду. Рубашка расстегнута, рукава закатаны, руки в карманах. Картина из тех, которые не нужно было мне видеть, потому что они откладываются в памяти без спроса.

Уйди, — мысленно попросила я. Уйди, пожалуйста, я хочу сидеть тут одна и делать вид, что меня все устраивает.

— Спасибо, — сказала вслух. Потому что вежливость, а это броня. — За Гамова. Но я справилась бы сама.

Латышев покосился на меня.

— Симон справился бы сам. Он вон чуть поводок не оборвал.

— Вот именно. Мы справились бы.

— Ага. Ты и четырехкилограммовая собака против двух мужиков.

— У меня высшее образование и словарный запас, — сказала любезно. — Этого обычно хватает.

Губы Латышева дрогнули в легкой улыбке.

— Все-таки не изменилась.

— Ты уже говорил это вчера.

— Вчера я имел в виду другое.

Я посмотрела на него внимательно. Он смотрел на меня так же прямо, без суеты, как смотрят люди, которые привыкли к открытому пространству и не нервничают от тишины. Это раздражало, я привыкла к людям, которые нервничают, такими проще управлять.

— Латышев, — сказала. — Ты сыграл в прекрасного принца. Засчитано. Можешь ехать обратно на своем тракторе покорять просторы Сосновки.

Он не уехал. Ни в переносном смысле, ни в каком другом смысле, даже не сдвинулся с места.

— Принца? — повторил он медленно, будто пробовал слово на вкус и оно ему не понравилось. — Это я, значит, принц?

— Бывший принц. Нынешний фермер. На синем тракторе. Понимаю, что образ требует доработки.

— А ты, значит, не нуждаешься ни в чьей помощи?

— Именно. Не нуждаюсь.

— Принципиально или просто характер такой?

Я открыла рот, закрыла, открыла снова.

— А тебе не все ли равно?

— Любопытно, — сказал он просто.

Вот этого я не ожидала. Снова.

Он умел делать это, вот так говорить коротко и попадать туда, куда не ждешь. В школе я думала, что это случайность, сейчас, начинала подозревать, что нет.

— Слушай, — в моем голосе появилось то самое, что я обычно приберегаю для переговоров с заказчиками, которые не платят вовремя. — Ты очень вовремя появился, это правда. Но я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. Я тридцать два года сама себя спасаю, и, как видишь, жива. Так что не надо разыгрывать спектакль про доброго соседа. Мы с тобой не соседи. Мы с тобой — никто.

Он помолчал.

— Никто? — переспросил.

— Никто.

— Ладно, — Сергей кивнул, как будто принял к сведению. А потом добавил: — Куда делась та Люба, которая была раньше? Помню она была живая, глаза горели. А эту, в желтом сарафане и шляпе Любу, я не знаю. Эта зная Злая тетка какая-то обиженная жизнью и которая так все еще не может забыть детские обиды.

Тишина стала другой, Симон перестал рычать. Как где-то на озере крякнула утка. Как собственное дыхание стало чуть громче.

Злая тетка? Обиженная жизнью? Детские обиды?

Вот оно. Вот оно снова. Пятнадцать лет прошло, декорации сменились, а по сути все то же самое! Тебя слишком много, ты не то, ты не та. Только раньше это называлось «Жирный Заяц», а теперь — «злая тетка».

Разница чисто косметическая.

— Повтори, — сказала я тихо.

— Что повторить?

— Вот это. Про тетку.

Латышев посмотрел на меня с легким удивлением человека, который не понимает, где именно оступился, но чувствует, что почва уходит из под ног потому что он сморозил лишнего.

— Я просто...

— Ты просто, — перебила, — ровно как пятнадцать лет назад, прокомментировал то, как я выгляжу. Только тогда ты кричал на весь берег, а сейчас говоришь вполголоса. Прогресс, ничего не скажешь. Ты вырос за эти годы, стал уважаемым человеком, фермером, благодетелем, но на деле так и остался придурком.

— Я не о весе...

— Я поняла о чем ты, не надо разжевывать, у меня прекрасное образование, а еще воображение. А еще за пятнадцать лет я научилась абстрагироваться вот от таких как ты. Недоумков!

Что-то в его лице изменилось. Что именно — не успела разглядеть, потому что злость уже накрыла меня полностью, горячая и почти физическая, и я сделала то, о чем через две секунды нисколько не пожалела.

Я толкнула его в грудь. Двумя руками. Изо всей силы.

Он этого не ожидал, сделал шаг назад, потом еще один — и край пирса оказался именно там, где оказался. Руки взлетели вверх в попытке сохранить равновесие. Не помогло.

Латышев упал в озеро с таким звуком и с таким всплеском, что утки взлетели сразу со всего берега. Секунда тишины. Потом из воды показалась голова. Мокрая. Злая. С ряской на плече.

— Ты что, совсем...

— Да, — сказала я. — Совсем.

Смех поднялся откуда-то из живота, настоящий, неудержимый, такой, который лечит лучше всякого психолога. Я смеялась и не могла остановиться, а Латышев сидел в озере по грудь, смотрел на меня и, кажется, не мог решить, что чувствовать.

— Это было... — начал он.

— Заслуженно, — закончила я, подхватила покрывало, сунула книгу в сумку и взяла Симона на поводок. — Всего доброго, Сергей Юрьевич. Купайся, раз пришел. Освежись!

Симон оглянулся на озеро, коротко, без лишних комментариев тявкнул один раз и потрусил рядом.

— Симон, — сказала, когда мы вошли в перелесок и озеро скрылось за деревьями. — Нас ждут бабушкины пирожки. А то не дай бог эта «злая тетка» возьмет и похудеет с горя.

Пес посмотрел на меня с полным пониманием.

Внутри все горело, но не от злости, а от чего-то сложнее, гуще, что не называлось одним словом и требовало времени, чтобы остыть. В горле стоял комок, который я не собиралась ни признавать, ни тем более выпускать наружу.

Не будет слез. Не будет.

Все слезы по этому человеку я выплакала в пятнадцать лет, в шестнадцать, в семнадцать — в подушку, в дневник, в темноту, когда никто не видел. Тогда казалось, что кончатся они никогда. Но кончились, высохли. И то, что осталось после, оказалось крепче и суше кости.

Он не понимает, почему я такая. Думает, что это дурной характер. Думает, что большой город испортил.

Пусть думает.

Я шла по тропинке, солнце прыгало по листьям, Симон деловито обнюхивал кусты, и где-то позади, на озере, Сергей Латышев, фермер, благодетель и бывший король Сосновки, выбирался на берег мокрый и, надеюсь, немного растерянный.

Вот тебе и гештальт. Закрытием и не пахло, а только подмоченной репутацией.

Медленно вылез из озера, с достоинством, на которое был способен мокрый мужик с ряской на плече. То есть, примерно никакого достоинства.

Вода стекала со штанов, хлюпала в ботинках, капала с волос за шиворот. Берег был пуст. Желтый сарафан и шляпа с широкими полями уже скрылись за деревьями, только смех еще висел в воздухе. Такой смех нельзя сыграть. Он либо есть, либо нет.

Сел прямо на траву и уставился на воду. Утки вернулись на озеро, посмотрели на меня без сочувствия и поплыли по своим делам.

Заслужил, — сказал я себе честно. Слово было точное, и оспаривать его не хотелось.

Люба была права, я сказал глупость. Не первую за эти два дня, третью или четвертую, если считать честно. Злая тетка. Надо же было так ляпнуть. Я имел в виду совсем другое: что та живая, острая, все замечающая Люба никуда не делась, просто спряталась поглубже. Но слово вышло не то. Слова у меня вообще выходят не те, когда рядом она.

Так было и в школе, я пятнадцать лет не думал об этом. Точнее, думать не разрешал, это разные вещи. А сейчас сидел мокрый на берегу, и думалось само.

Первый раз я ее заметил в шестом классе, нет, и раньше видел, но именно заметил в шестом. Она читала на переменке у окна толстую книгу, серьезную, явно не для шестого класса. Все носились по коридору, орали, кто-то в кого-то кидался портфелем, обычная перемена.

А она сидела и читала, и было в ней что-то такое, что я остановился и смотрел секунд десять, пока Вовка Серов не врезал мне мячом по затылку.

Потом я не думал об этом. Потому что Люба Зайцева была полная, а полных девочек в нашем классе не любили. Это был закон, который никто не писал, но все соблюдали. И я соблюдал.

Не потому что был жестоким, хотя, был, наверное, как бывают жестокими все, кто не думает о последствиях. А потому что проще было смеяться вместе со всеми, чем объяснять, почему не смеешься.

В девятом классе Люба написала сочинение про одиночество. Учительница литературы попросила ее прочитать вслух, как образец. Люба встала, поправила очки, которые она тогда носила, и начала читать ровным голосом, глядя в бумагу.

Про то, как можно быть одиноким в толпе. Про то, как люди придумывают себе стены, чтобы не чувствовать. Про то, что смех, это иногда не радость, а защита.

Класс захихикал на третьей минуте. Кто-то написал записку, записка пошла по рядам, сзади зашептались. Я сидел и слушал каждое слово. И думал о том, что она говорит про меня. Сама того не зная, говорит про меня.

Потом, разумеется, выходя из класса, я сказал что-то про Жирного Зайца. Рефлекс. Броня. Та самая, о которой она только что читала сочинение.

Вот такой я был мудак.

Алена появилась в десятом классе, переехала из соседнего района, красивая, легкая, правильная. На нее хотелось смотреть, как смотрят на что-то понятное и безопасное. С Аленой было просто. Она нравилась мне именно этим, никаких сочинений про одиночество, никаких книг у окна, никакого ощущения, что тебя видят насквозь.

Мы поженились через год после школы, как я вернулся из армии. Мать была рада, деревня была рада, я думал, что тоже рад.

Первые два года еще шло. Потом начало медленно расходиться по швам, как расходятся вещи, которые никогда не были одним целым. Алена хотела город. Я хотел землю. Она хотела жизнь, в которой не надо вставать в пять утра и думать про поголовье. Я не умел хотеть другую жизнь.

Про ребенка мы говорили. Она соглашалась иногда, это было в хорошие дни. Потом оказалось, что была беременна и не сказала. Решила сама так сказать эту «проблему», именно проблемой она назвала нашего ребенка, сама.

Сказала потом спокойно, как о чем-то решенном и закрытом. Смотрела на меня и не понимала, почему я так смотрю в ответ.

После этого я простить не смог. Не потому что моральный кодекс, просто это был последний момент, когда стало понятно: мы чужие люди. Окончательно и без вариантов.

Развелись тихо, она уехала. Я остался с хозяйством и с тишиной, которая поначалу была оглушительной, а потом стала просто тишиной. И три года я жил нормально. Работал, строил, ни о чем таком не думал.

А потом в деревню въехал красный Mercedes и въехал в мой трактор.

Встал с травы и начал выжимать рубашку. Бессмысленное занятие, она была насквозь мокрая, выжимай не выжимай. Ботинки хлюпали при каждом шаге.

Она меня толкнула. Обеими руками, от души, без предупреждения. Я этого не ожидал и не потому что не верил в ее решимость, а потому что не успел. Она двигается быстро для человека, который делает вид, что ему все равно.

И смеялась. Вот что не выходило из головы. Не злилась, не плакала, не произносила гневную речь. Смеялась по-настоящему, запрокинув голову, схватив пса на руки. Секунду я смотрел на нее снизу, из воды, и думал совершенно не о том, что должен был думать.

Думал: вот она. Не Жирный Заяц. Не злая тетка в шляпе. Не обиженная девочка из прошлого, которая приехала сводить счеты.

Она.

Живая, громкая, сердитая, смешная, с собакой под мышкой и книгой. Та самая, которая читала сочинение ровным голосом и не давала себе дрогнуть. Только выросшая, только ставшая больше во всех смыслах: в объеме, в уверенности, в праве занимать место в этом мире.

Я стоял по грудь воде и понимал, что влип. Серьезно, по-взрослому, без шансов сделать вид, что ничего не происходит.

Тропинка, по которой она ушла, была уже пустой. Березы стояли как ни в чем не бывало. Озеро блестело. Ты идиот, — сказал я себе. Слово тоже было точное.

Надо было объясниться тогда, у воды. Про школу, про сочинение, про то, что я помню каждое слово того сочинения до сих пор и никогда в жизни не признавался в этом никому. Но я открыл рот и… вышло про тетку.

Потому что когда она рядом, слова выходят не те. Пятнадцать лет прошло, а ничего не изменилось. Побрел к дороге, оставляя за собой мокрые следы в пыли. Через поле, мимо своих же посевов, которые стояли ровно и зелено и не имели никакого мнения о личной жизни хозяина. Это было приятно, рожь не осуждает.

К вечеру надо было поменять насос в коровнике, проверить технику перед завтрашним выездом, позвонить в район насчет кормов.

Дел было много. Голова была занята желтым сарафаном, смех над озером. И толчком без предупреждения.

Заслужил, — подумал я снова. И почему-то улыбнулся.

Домой вернулась в состоянии, которое трудно назвать одним словом. Радость — была. Злость — тоже была. Что-то еще, горячее, неудобное, не имеющее названия в приличном словаре.

Все это одновременно гудело внутри, пока я шла по тропинке, и Симон то и дело поглядывал на меня снизу вверх с видом психотерапевта, который ждет, когда клиент сам придет к нужному выводу.

— Не смотри так, — сказала ему. — Я в порядке.

Он посмотрел еще выразительнее.

— Я сказала: в порядке.

Бабуля ждала на веранде, сидела с кружкой чая, смотрела на дорогу якобы совершенно случайно, разумеется, просто так вышла подышать.

Поднялась по ступенькам и почувствовала на себе взгляд, от которого не спрятаться. Бабушкин взгляд это особый инструмент. Рентген, детектор лжи и прибор ночного видения в одном лице.

— Хорошо погуляла?

— Хорошо.

— Книгу почитала?

— Немного.

Пауза, кружка чая медленно опустилась на блюдце.

— А чего щеки красные?

— Солнце.

— Солнце, — повторила бабуля. — А Симон чего нервный такой?

— Он не нервный. Он всегда такой.

— Любочка-булочка.

— Бабуль.

— Ничего не хочешь рассказать?

Я открыла дверь и шагнула в дом.

— Нет.

— Ладно, — согласилась она немедленно, что было подозрительнее любых расспросов. — Иди, я пирог поставила. Со смородиной.

Переоделась, умылась и съела два куска пирога. Потом еще один, потому что думать на пустой желудок вредно, а думать было надо.

Он сказал «злая тетка». Я его толкнула. Он упал в озеро. Я ушла и смеялась. По справедливости — счет сравнялся. Он сказал грубость, я ответила физически. Квиты.

Но он до этого спас меня от Гамова. И спрашивал, больно ли. И сказал «я имею в виду глаза».

Накрыла пирог полотенцем, отодвинула кружку и уставилась в окно на бабушкин палисадник.

Нет, — решила я твердо. Нет, нет и нет. Это деревня. Это лето. Это старые нервы и новые обстоятельства. Ничего не происходит. НИ-ЧЕ-ГО! Психолог Виктория Андреевна была бы мной недовольна.

До вечера я занималась делом: разобрала второй чемодан, ответила на рабочие письма, провела созвон с командой. Московская жизнь продолжалась в телефоне, пока деревенская шла за окном своим ходом. Это было удобно, держать ногу в двух мирах и даже привычно.

Саша говорил, что я никогда не бываю до конца где-то одном месте. Что я всегда наполовину в работе, наполовину в голове и нигде — по-настоящему. Он говорил много правильных вещей. Умел это. Жаль, что между правильными словами прятал очень неправильные.

В девять вечера солнце еще висело над полем, деревенские сумерки приходят неспешно. Симон ткнулся носом в ладонь, потом в поводок, который висел на крючке у двери. Недвусмысленно.

— Идем, — сказала.

Бабуля провожала нас с крыльца.

— Далеко не ходи!

— До реки и обратно.

— Комары там!

— Знаю.

— Намажься хоть!

Я уже шла по улице. Репеллент снова остался на полке. Это становилось принципиальной позицией.

Река была в другой стороне от озера, через луг, по старой тропинке вдоль ивняка. Тут я любила гулять еще в детстве, когда хотелось тишины без свидетелей. Вода здесь не стоячая живая, с течением, с тихим голосом. Думается у текущей воды иначе, чем у неподвижной.

Симон бежал впереди, путался в высокой траве и выпрыгивал из нее с видом исследователя, открывающего новый континент. Я дышала. Просто дышала.

Хо-р-ошо.

Мысль была короткая и неожиданно честная. Здесь хорошо. Тихо, и пахнет нагретой за день землей и водой, и небо такого цвета, который в Москве не бывает, слишком там много другого света.

Может, психолог и правда знала, что делала?

Симон остановился у воды и зарычал.

Я подняла голову. У реки, по колено в воде, стоял Сергей Латышев. Уже сухой, в майка, старые джинсы, закатанные до колена, мокрые. Умывался после, судя по всему, рабочего дня, лицо еще блестело, волосы влажные. Не слышал, как мы подошли.

Потом услышал и обернулся. Пауза была секунды три. Но емкая.

— Опять ты?

— Опять я, — согласилась. — А у тебя привычка мыться в общественных местах?

— Река — не общественное место. Река — это река.

— Философски.

Он вышел на берег, встал на траву босыми ногами, смотрел на меня без улыбки, но и без той настороженности, которая была днем. Симон подошел к нему, обнюхал ногу и отошел, утратив интерес. Исчерпывающая характеристика.

— Люба, — сказал Сергей. Не Зайцева, не Любовь Матвеевна — просто Люба, и это прозвучало иначе, чем раньше. — Я хочу сказать кое-что.

— Если это снова про тетку, то я не взяла с собой смену одежды для тебя.

Он не улыбнулся, смотрел серьезно.

— Про школу. Я хочу извиниться. За все, что было.

Тишина, река текла себе, не интересуясь человеческими делами. Я смотрела на него и ждала, пока первый рефлекс: острый, защитный, готовый выдать что-нибудь колкое.

— За все, — повторила. — Это большое слово.

— Я понимаю.

— Значит, за «Жирного Зайца»? За берег в десятом классе? За три года, пока ты придумывал новые способы сделать так, чтобы я не забывала, какая я?

Он не отвел взгляд, это было неожиданно.

— Да. За все это.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем извиняешься сейчас? Пятнадцать лет прошло. Я уехала, выжила, построила жизнь. Зачем тебе это надо? Очистить совесть? Сбросить груз?

Он помолчал, не так, как молчат, когда не знают ответа, а так, как молчат, когда знают, но слова идут с трудом.

— Потому что ты приехала. И я смотрю на тебя и вижу, что оно никуда не делось. То, что я сделал, оно в тебе сидит.

— Ничего во мне не сидит.

— Сидит. Иначе ты бы не поправляла каждый раз, когда я говорю «Люба». Иначе ты бы не ждала, что я скажу что-нибудь про вес. Иначе ты бы не толкала людей в озеро за слово «тетка».

Я открыла рот. Закрыла.

Вот же.

— Ты психолог теперь? — сказала наконец. — Надо же. Диплом выдают вместе с трактором?

— Нет. Просто я смотрел.

— На что смотрел?

— На тебя. Тогда и сейчас.

Это было слишком прямо. Я не была готова к такой прямоте от человека, который вчера назад въехал в мою машину и не узнал меня.

— Латышев, — сказала осторожно. — Не надо делать из этого историю. Ты был подростком. Подростки жестокие. Я это знаю, ты это знаешь. Принято.

— Это не «принято». Это «прощено» или «не прощено».

Долгая пауза. Река. Ивы. Небо совсем розовое уже над полем.

— Не знаю, — сказала я честно. Честнее, чем собиралась.

Он кивнул. Не надавил, не стал просить большего.

— Ладно, — сказал тихо. — Это честно.

Мы постояли молча еще минуту — не неловкой тишиной, а какой-то другой, которая бывает, когда слова закончились и это нормально. Потом Симон потянул поводок в сторону дома, и я пошла за ним.

— Спокойной ночи, — сказал Сергей в спину.

— Спокойной ночи, — ответила, не оборачиваясь.

Не знаю — это было правдой. Первой настоящей правдой за весь этот длинный, странный, никуда не помещающийся день. Симон шел рядом, важно и молча.

— Не говори ничего, — предупредила я его.

Он не сказал. Но морду отвернул с видом существа, у которого есть свое мнение. Ну, а что было делать? Закатить скандал? Кстати, да, это была бы хорошая идея, но я устала, вот не сегодня, реально не сегодня.

Закачу завтра. И скажу, что пусть они свои извинения заберет себе.

Неделя в деревне сделала со мной кое-что неожиданное.

Я начала высыпаться. По-настоящему, до дна, без будильника и без ощущения, что тебя всю ночь слегка перемалывали.

Просыпалась сама, когда солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, лежала минут десять просто так, и это было нормально. Никакой вины за потраченное время. Никакого списка задач, который разворачивался в голове еще до того, как ноги касались пола.

Москва так не умеет. Я даже немного поправилась, что бабуля отметила с нескрываемым торжеством.

— Вот! — сказала она, накладывая мне четвертый блин. — Я же говорила. Свежий воздух, нормальная еда. А не эти твои салатики с травой и кусочком огурчика.

— Бабуль, я не ем салатики.

— Ну и правильно. Кролики едят салатики. А люди едят борщ.

Спорить с этой логикой было невозможно, поэтому я съела четвертый блин.

Симон за эту неделю окончательно перешел на бабушкину сторону. Формально он все еще спал на моей кровати, но сердцем был уже там, у плиты, рядом с запахом пирогов и вечной подушкой на кухонном стуле.

Предатель жил хорошо и не стеснялся.

С Сергеем мы не виделись. Точнее, почти не виделись. Один раз его трактор прошел по улице утром, я стояла у окна с кружкой кофе и смотрела, не двигаясь, пока он не скрылся за поворотом.

Потом допила кофе и сказала себе, что просто смотрела в окно. Бывает.

Разговор у реки сидел в голове занозой, не болезненной, но ощутимой. Ты была единственная, кого я замечал.

Я прокручивала это раз десять, каждый раз находя новые причины не верить. Слова — это слова. Люди говорят много всего вечером у реки, когда небо розовое и настроение лирическое. А утром они едут на тракторе и думают про надои.

Именно с такими здоровыми мыслями я и вышла в огород в то утро.

На мне были старые шорты для дачного режима и которые в Москве не надела бы ни за что: выцветшие, в мелкий цветочек, куплены лет семь назад и давно отправлены в категорию «только дома».

Майка с огромным принтом вишенок на груди. Волосы собраны кое-как, резинкой, которую нашла в кармане. Без макияжа, разумеется, какой макияж в огород в девять утра.

Симон сидел у грядки и наблюдал, пока я воевала с кустом смородины. Куст был старый, упрямый и явно привык побеждать. Но я решила, что буду помогать бабули, а не просто так лежать тюленем на раскладушке.

— Смотри и учись Симон, — сказала я ему, перехватывая ветку. — Вот так выглядит настоящая женщина. Без фильтров и без лишних иллюзий.

Симон зевнул.

— Спасибо за поддержку.

Бабуля вышла на крыльцо, посмотрела на мои успехи и сказала в сторону улицы:

— Сереженька! Заходи, заходи, дорогой!

Сереженька? Дорогой? Какого….

Я распрямилась так резко, что хрустнула спина. Сергей входил в калитку с небольшим ящиком инструментов. Огляделся, увидел покосившиеся доски в дальнем углу забора и кивнул бабуле — пришел чинить, все понятно, деловой визит.

Потом увидел меня.

Вот в этот момент я очень пожалела об отсутствии хотя бы туши на ресницах.

Он смотрел секунды три, не дольше, но достаточно, чтобы я успела вспомнить про шорты с цветочками, про майку вишенками и про то, что волосы собраны резинкой от брокколи. Я не была уверена, что это именно резинка от брокколи, но ощущение было именно такое.

— Привет, — сказал.

— Привет, — ответила, и сделал вид, что мне совершенно все равно.

Совершенно все равно, — повторила я себе внутренне и вернулась к смородине.

Он прошел в дальний угол участка, поставил ящик, начал осматривать забор. Бабуля немедленно испарилась в дом с такой скоростью и так своевременно, что я сделала мысленную пометку: поговорить с ней отдельно о понятии «случайность».

Несколько минут мы существовали параллельно. Сергей стучал молотком с той стороны, я боролась со смородиной с этой. Симон переместился к нему и сел рядом с видом прораба, контролирующего качество работ.

— Предатель, — негромко сказала.

— Что? — отозвался Сергей.

— Это я собаке.

Пауза. Стук молотка.

— Давно не обрезали? — сказал он про смородину.

— Вижу.

— Секатор нужен, не руками. Ветки сухие, их лучше секатором.

— У меня нет секатора.

— В сарае должен быть. Третья полка, в жестяной банке.

Я посмотрела на него поверх куста.

— Ты знаешь, где у нас в сарае секатор?

— Я этот сарай еще с твоим дедом строил. Мне лет четырнадцать было.

Это остановило меня на секунду. Четырнадцать лет — это шестой класс. Четырнадцатилетний Сергей Латышев строил сарай с моим дедом, пока я не знала об этом ничего.

Жизнь — странная штука.

— Схожу посмотрю, — сказала и пошла в сарай.

Секатор был именно там, на третьей полке, в жестяной банке с нарисованными петухами. Я взяла его и постояла в полутемном сарае лишнюю минуту просто так.

Когда вернулась, Сергей как раз вогнал последний гвоздь и осматривал результат. Хорошая работа, вышло ровно, крепко, без разговоров о том, какая это была сложная задача.

— Спасибо, — сказала. По поводу секатора, но можно было понять шире. Он кивнул. Потом, не глядя на меня, спросил:

— Как ты тут? Не скучаешь по Москве?

— По работе скучаю. По городу — нет.

— Неожиданно.

— Для меня тоже, — призналась честнее, чем собиралась.

Он открыто посмотрел, с интересом.

— В Москве хорошо зарабатывать, — сказал. — Но там же и тратить надо — просто чтобы выжить. Мне кажется, люди там работают, чтобы оплачивать право работать дальше.

Я открыла рот, готовая возразить и не нашла чем.

— Примерно так и есть, — согласилась. — Но там можно многое. Там я могу быть тем, кем хочу.

— А здесь не можешь?

— Здесь все знают, кем я была.

Он помолчал. Взял ящик с инструментами.

— Кем ты была — это одно, — сказал наконец. — Кем ты стала — другое.

С этим он и ушел. Спокойно, без оглядки. Я стояла с секатором в руке и смотрела на закрытую калитку. Симон подошел, сел рядом и тоже посмотрел на калитку. Потом на меня. Потом снова на калитку.

— Молчи, — сказала.

Он молчал. Но с таким видом, что лучше бы сказал. Я вернулась к смородине. Работала долго, методично, срезала лишнее. Куст постепенно принимал форму.

Кем ты стала — другое..

Простая фраза, а в голове крутилась до самого обеда.

Прошла еще неделя.

За это время я выработала четкую стратегию: держаться подальше от Сергея Латышева, думать о работе, гулять с Симоном и делать вид, что все в полном порядке.

Стратегия была хорошая. Деревня ее не поддержала.

Латышев появлялся с такой регулярностью, что я начала подозревать бабулю в стратегическом планировании. Сначала приехал на старом УАЗе с огромным ящиком: молоко, яйца, мед, клубника, пучки зелени.

Бабуля встретила его как родного. Я стояла на крыльце со скрещенными руками и выражением лица таможенника, обнаружившего незадекларированный груз.

— Не нужна нам твоя благотворительность, Латышев.

— Это не благотворительность. Соседи помогают друг другу.

— У нас все есть.

— Бабушка сказала, молоко кончилось.

Я посмотрела на бабушку. Та с невинным видом исчезла в доме, прижимая к груди банку меда. Предательница восьмидесяти одного года, абсолютно не стесняющаяся своих методов.

Это она его позвала, — поняла я. Она его всегда зовет. Это не совпадения — это план.

На следующий день он явился на крыше. Просто залез и начал менять ржавый шифер, пока я пила кофе во дворе. Я запрокинула голову. Он работал молча, сосредоточенно, майка натянута на плечах. Вид был совершенно возмутительный, в том смысле, что возмущаться было трудно.

— Слезь, я найму человека.

— Можешь. Я уже здесь.

Железная логика фермера.

Потом пошел мед. Каждый второй день — маленькая баночка с сотами, без звонка, без предупреждения, просто на заборе. Бабуля забирала с восторгом. Я смотрела из окна и чувствовала, как что-то во мне сопротивляется, не ему, а тому, что происходит внутри, когда я вижу Сергея.

Однажды вечером я вышла к калитке и сказала прямо:

— Латышев. Это уже слишком.

— Меда?

— Тебя. Я не просила тебя все это приносить и приходить постоянно. Ухаживать.

Он помолчал, поставил банку на столбик забора и посмотрел так, словно что-то решили для себя и теперь просто ждет.

— Я не ухаживаю. Я просто рядом. Захочешь поговорить — скажи. Не захочешь — я все равно здесь.

И ушел, спокойно так, без обиды. Как будто имел на это полное право.

«Все равно здесь».

Вернулась в дом, легла на диван и уставилась в родной потолок.

Виктория Андреевна, — мысленно обратилась я к психологу, — вы когда говорили про закрытие гештальта, вы именно это имели в виду? Потому что если да, то у вас очень своеобразные методы лечения.

Симон запрыгнул на диван и положил морду мне на живот.

— Что делать? — спросила я его.

Он закрыл глаза. Это был исчерпывающий совет.

Дождь начался через три дня, внезапно, как это умеют делать только летние ливни. Я как раз шла в сарай за граблями, небо потемнело за пять минут и обрушилось сразу, без предупреждения. До сарая я добежала, но уже насквозь. Встала у входа, слушала, как вода заливает двор, смотрела на пузыри в лужах.

Хорошо, — подумала я ни с того ни с сего. Просто хорошо. Дверь за спиной скрипнула. Я обернулась.

Сергей. Мокрый, рубашка прилипла, волосы на лбу, вода стекает ручьем. Вошел, притворил дверь, стало тихо, только дождь по крыше, ровно и плотно.

Мы смотрели друг на друга.

Вот, — сказала я себе. Вот оно. Беги Люба.

Я не побежала.

Поцелуй получился не нежным. Он был голодным, словно мы оба слишком долго делали вид, что можем держаться. Его руки сразу легли мне на талию, притянули резко, плотно, так, что я почувствовала каждую каплю дождя на его коже сквозь мокрую ткань.

Я ответила. Жадно и зло. Запустила пальцы в его мокрые волосы, потянула, будто хотела наказать за все, что между нами было и чего не было.

Он развернул меня, прижал спиной к старому тяжелому столу. Руки скользнули под мокрое платье, задрали его вверх. Я сама стянула с него рубашку, чувствуя, как под ладонями горят горячие, мокрые мышцы.

Никаких слов. Только дыхание, только стук дождя по крыше, только звук мокрой одежды, падающей на пол.

Сергей посадил меня на край стола. Я обхватила его ногами, притянула ближе. Несколько секунд и мои трусики сдвинуты в сторону, а его член освобожден от белья. Когда он резко и глубоко вошел, я выгнулась и вцепилась ему в плечи, оставляя следы ногтей.

Двигался сильно, но при этом так, будто запоминал каждую мою реакцию: как я дрожу, как выдыхаю ему в шею, как сжимаюсь вокруг него.

Это было не просто желание. Это было что-то накопленное за пятнадцать лет, то чему я не могла дать определение. За все те годы, когда мы оба делали вид, что друг друга не существует.

Кончила быстро, резко, почти болезненно, прикусив его плечо, чтобы не закричать. Он последовал за мной через несколько толчков, прижимаясь всем телом, выдыхая мне в волосы, обнимая до боли.

Мы замерли. Дождь продолжал стучать по крыше. Старый сарай стоял себе и не осуждал.

Потом я сидела на краю стола и смотрела на свои руки. Сергей стоял рядом и молчал — но это было молчание другого сорта, не то напряженное, которое между нами жило последние недели. Оно было мягче и теплее что ли.

Он сделал шаг, хотел что-то сказать, я видела это по лицу, по тому, как набрал воздух.

— Не надо, — сказала раньше, чем он открыл рот.

— Люба...

— Не сейчас. Пожалуйста.

Он остановился. Посмотрел внимательно, не обиженно, без упрека. Просто посмотрел и кивнул.

Я вышла под дождь. Идти было недалеко, но промокла окончательно. Симон ждал на крыльце. Сухой, с видом существа, которое умеет принимать правильные решения и сидеть под навесом.

— Молчи, — сказала, подхватывая его на руки.

Он молчал всю дорогу до комнаты.

Переоделась, завернулась в плед и долго сидела у окна, пока дождь не начал стихать. В голове было не то чтобы пусто, скорее непривычно тихо, как бывает после сильного шума, когда уши еще не верят в тишину.

Это летний роман, — сказала я себе твердо. Деревня, гештальт, старые нервы. Ничего больше.

Почти поверила. Почти — потому что за окном на дороге стоял его УАЗ, и он не уезжал еще минут двадцать, просто стоял. Я так и не спросила, что он делал у нас на участке.

Не думать об этом, — решила.

Симон вздохнул у меня под боком так выразительно, что я почувствовала себя человеком, которому объясняют очевидное на трех языках, а он все равно делает вид, что не понимает.

— Я слышу тебя, — сказала ему. — Я просто не готова.

Он положил голову мне на колени.

Поздно, — сказал весь его вид. Ты уже готова. Просто боишься.

За окном УАЗ наконец завелся и уехал.

Я смотрела на пустую дорогу и думала, что психолог Виктория Андреевна, при всей своей мудрости и дорогой аренде кабинета, совершенно не предупредила меня о том, что гештальты бывают вот такими.

Теплыми. Широкоплечими. С медом с пасеки.

И что закрыть такой гештальт — это совсем не то же самое, что уйти от него.

Ночью не спал.

Лежал на спине в своей, смотрел в темный потолок и чувствовал, как внутри меня все еще пульсирует то, что произошло в сарае. Вкус Любы до сих пор оставался на моих губах. Ее стоны были в ушах. Ее тело под ладонями, даже когда я просто сжимал кулаки.

Люба.

Любовь.

Моя.

Перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и глубоко вдохнул. Ничего. Только запах моего дома. А я хотел ее запах такой теплый, женский, с легкой сладостью кожи после дождя.

Хотел ее тяжелую грудь в своих руках, хотел снова почувствовать, как она выгибается, когда я вхожу в нее глубоко, хотел ее тихий, сдавленный стон. Нет, хотел слышать громких стонов, видеть ее лицо в момент оргазма. Вылизать ее киску, пить ее сок. Хотел всего этого до одури, да так что член стоял колом, а я не знал, что с этим делать.

Я хотел ее всю. Снова. И снова. И еще раз.

Пятнадцать лет я жил с мыслью, что прошлое — это прошлое. Что я сделал выбор и должен с ним жить. А теперь понял: я не выбирал. Я просто трусил. Боялся, что если признаюсь, что влюблен в «Жирного Зайца», меня засмеют.

Боялся быть не таким, как все. Боялся своих чувств.

А она выросла, стала женщиной, от которой у меня перехватывает дыхание. Красивая, сильная, сексуальная до дрожи. С этими пышными бедрами, которые я сжимал так, будто хотел оставить следы. С тяжелой, полной грудью, которая колыхалась при каждом моем толчке.

Встал еще до рассвета, вышел в поле. Роса была ледяной, трава хлестала по голым щиколоткам. Рвал цветы: васильки, ромашки, колокольчики. Руки дрожали, я не умел делать красиво, но хотел, чтобы она проснулась и поняла: я думаю о ней.

Постоянно думаю.

Нарвал целую охапку, пошел пешком к ее дому, пробрался тайком на участок, подошел к ее окну. Оно было приоткрыто, положил букет на подоконник, постоял с минуту, слушая, как она дышит тихо и ровно во сне. Потом ушел, хотя каждая клетка тела требовала остаться.

Так повторялось каждое утро следующие четыре дня.

Я не стучал в дверь, не писал, не приходил днем. Просто оставлял цветы, Иногда маленькую безделушку: красивый гладкий камень с реки, яркое перо сойки, горсть спелой малины в стакане.

Ничего громкого, просто знак, что я здесь, что я думаю о ней. Я никуда не делся. Я жду.

На пятое утро она меня поймала. Я как раз просовывал букет, когда окно открылось шире. Люба стояла в одной длинной майке, волосы растрепаны после сна, глаза сонные и очень-очень злые.

— Не нужно, — прошептала, голос хриплый со сна. — Сергей, пожалуйста… не нужно.

Я не ответил.

Просто перелез через подоконник, шагнул в комнату и поцеловал ее. Снова как в тот раз в сарае, вложив в поцелуй всю жадность и голод. Целовал так, как хотел все эти дни и ночи.

Люба замерла, а потом ответила. Вцепившись пальцами мне в волосы, тем же голодом что был у меня. Мы снова не говорили ни слова, я толкнул к дивану, на ходу стягивая с нее майку.

Люба охнула, села, а потом легла, совершенно обнаженная передо мной, даже без трусиков. Я опустился на колени на пол, и начал медленно целовать ее тело. Снизу вверх, словно хотел запомнить каждую складочку, каждую ложбинку, каждую мягкую округлость.

Она попыталась прикрыться руками, я мягко, но уверенно убрал их в стороны.

— Не прячься, — прошептал в кожу. — Малышка… ты совершенство. Ты не представляешь, как я хочу тебя. Каждую ночь, каждую минуту. Все мысли только о тебе.

Целовал ее живот, бедра, разводя их шире, сгибая ноги в коленях. Когда добрался до киски, она была уже мокрой, горячей. Девушка выгнулась и закусила подушку, чтобы не застонать громко.

Я вылизывал ее жадно, наслаждаясь вкусом, каждым вздохом, каждой дрожью ее тела. Симон, который спал в углу на своей подушке, поднял голову, посмотрел на нас круглыми глазами и с видом абсолютного ужаса снова лег, отвернувшись мордой к стене.

После того как Люба кончила на моем языке дрожа всем телом, впиваясь пальцами мне в волосы, я поднялся, быстро стянул с себя одежду и лег сверху. Она обхватила меня ногами, притянула ближе.

Вошел в нее медленно, но глубоко, до самого основания члена. Она выгнулась, прикусив губу. Я начал сильно двигаться, но при этом стараясь быть тихим.

Каждый толчок был наполнен всем, что я не мог сказать словами. Я смотрел на нее: на ее лицо, на то, как она прикусывает губу, на ее тяжелую грудь, которая колыхалась в такт моим движениям, на капли пота между ними.

Она была идеальной. Абсолютно.

Второй раз Люба кончила сдавленно, почти беззвучно, я заглушил ее стон поцелуем, сам содрогаясь внутри нее. Горячая, густая сперма выплеснулась глубоко в нее. Мы замерли, тяжело дыша, прижатые друг к другу.

Я хотел сказать ей. Все. Что на невероятна. Что не уйду. Что готов ждать сколько нужно. Но она положила пальцы мне на губы.

— Не говори, — прошептала. — Не сейчас. Пожалуйста.

Кивнул, поцеловал ее пальцы. Потом встал, оделся, вылез обратно в окно, как вор. Уже на земле повернулся и тихо сказал:

— Буду ждать тебя вечером на озере. Придешь — хорошо? Не придешь — я все равно буду ждать.

Она ничего не ответила, просто смотрела на меня из окна, закутавшись в простыню. Я ушел, чувствуя, как внутри все еще горит. И знал: я никуда не денусь. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Не хотела идти.

Весь день твердила себе: «Не пойдешь. Хватит. Ты уже взрослая женщина, у тебя есть гордость».

Повторяла это, пока мыла посуду, пока помогала бабушке в огороде, пока гуляла с Симоном. Даже когда переодевалась в легкое белое платье без рукавов, которое так нравилось мне в зеркале, я все еще говорила: «Не пойдешь».

А в девять вечера все-таки вышла из дома. Симон проводил меня до калитки и посмотрел с таким видом, будто знал все наперед. Я погладила его по голове и тихо сказала:

— Я быстро. Просто… посмотреть, что он скажет. И сразу назад.

Пес фыркнул, как будто не поверил ни единому слову.

Дорога к озеру была знакомой до боли. Я шла и вспоминала, как две недели назад толкнула Сергея в воду. Как он сидел по грудь в озере, мокрый и растерянный, а я смеялась.

Тогда мне казалось, что я победила. Сейчас я шла к нему, потому что тело помнило совсем другое. То, что было в сарае.

То, как он входил в меня, как смотрел, как я кончала два раза подряд. Сильно, ярко, будто тело наконец-то вспомнило, для чего оно создано.

С Сашей такого никогда не было. Он считал, что удовлетворять женщину орально — «пошло». А вот когда я становилась перед ним на колени, то это было «нормально». «Женщина должна уметь сосать».

Сергей… он не спрашивал разрешения. Он просто хотел меня всю. И я хотела его, так сильно, что даже сейчас, идя к озеру, я чувствовала влажность между ног.

Сергей ждал, стоял у самой воды, в темной футболке и джинсах, руки в карманах. Когда увидел меня, выпрямился. В глазах было столько всего сразу, что я чуть не развернулась и не ушла.

— Пришла, — сказал тихо.

— Сама не знаю зачем, — ответила честно.

Он шагнул ближе, не дотронулся, просто стоял и смотрел.

— Я хочу тебе сказать…

— Не надо, — перебила. — Не сейчас. Просто… поцелуй меня.

Он поцеловал. Да так, словно тоже ждал этого весь день.

Сильные руки сразу легли мне на талию, притянули к себе. Я ответила, вцепившись в его футболку. Мы целовались так, будто боялись, что это происходит последний раз.

— Пойдем ко мне, — прошептал мне в губы. — Я хочу показать тебе, как я живу. Просто показать.

Кивнула, мы почти не разговаривали по дороге. Только держались за руки, как подростки, которые боятся, что их увидят.

Дом Сергея на краю деревни, большой, крепкий, с широким крыльцом. Как только мы зашли внутрь и дверь закрылась, он развернул меня к себе и снова поцеловал, но уже жестче, требовательнее. Прижал к стене в коридоре, руки скользнули под платье, задрали его вверх.

— Я не могу перестать думать о тебе, — выдохнул. — Весь день, после того, что было утром.

Он стянул с меня платье, оставив только трусики. Опустился на колени прямо в коридоре и начал целовать меня через ткань. Потом стянул и их. Я стояла, держась за стену, пока он медленно, глубоко, жадно вылизывал меня.

Язык скользил по клитору, по половым губам, снова возвращался к клитору. Я стонала, уже не стесняясь, запустив пальцы ему в волосы.

Кончила быстро, дрожа всем телом. Он поднялся, подхватил меня на руки, понес в спальню. Уложил на кровать, сам встал над ней, снимая футболку и джинсы.

— Ты невероятная, — сказал хрипло, глядя на меня. — Посмотри на себя… Люба… ты самая красивая женщина, которую я видел.

Попыталась прикрыться руками, все-таки я не совершенна и у меня далеко не идеальное тело. Он мягко, но настойчиво убрал их.

— Не прячься. Я хочу видеть тебя всю.

Он снова опустился между моих ног, но теперь уже не торопился. Сосал соски, покусывал их, ласкал языком. Пальцы вошли в киску, сначала два, потом три. Я выгибалась, стонала его имя. Кончила еще раз, сильно, сжимая его пальцы внутри себя.

Потом я сама толкнула его на спину и оседлала. Медленно опустился на его член, чувствуя, как он растягивает и заполняет меня до конца. Головка уперлась в самую глубину, вызывая ту сладкую, почти болезненную боль и полноту.

Не думала, что так может быть с мужчиной. Так откровенно, без стеснении, по-настоящему.

Начала медленно двигаться, потом все быстрее. Грудь колыхалась, я мяла ее сама, щипала соски, стонала громко, уже не сдерживаясь.

Сергей смотрел на меня снизу вверх. Руки сжимали мои бедра, помогая двигаться.

— Вот так… — рычал он. — Бери меня всего… Ты такая мокрая… такая горячая… черт, Люба, я чувствую как ты течешь, как сжимаешь меня.

Я кончила снова, едва не упав на бок, но Сергей удержал, потянул меня на себя, крепко зафиксировав руками и поднимая свои бедра вколачиваться в меня. Я перешла на вой, уткнувшись лицом ему в плечо. Пришел очередной оргазма и Сергей последовал за мной, кончая сам.

Мы лежали, тяжело дыша. Потом снова занимались любовью, но уже медленнее, нежнее, разговаривая между поцелуями. Он рассказывал, как жил эти годы. Я — как жила я. Мы не говорили о прошлом. Только о нас. О том, что происходит сейчас.

Под утро он взял меня на боку, нежно и слишком медленно, от чего я плакала. Мы кончили одновременно, прижавшись друг к другу.

Заснули, не разжимая объятий, а я поняла, что все еще люблю его, только обманывала себя все эти годы. И это было страшно.

Прошло три недели и я перестала считать дни.

Это само по себе было событием, потому что в Москве я считала все: дедлайны, калории, количество часов сна, количество раз, когда Саша сказал что-то не то. Здесь счет сбился, и я не стала его восстанавливать.

Сергей показал мне ферму в первый же день после нашего жаркого утра в моей комнате. Просто сказал утром: «Поедешь?» и я поехала, потому что было любопытно, а отказывать с утра, когда кофе еще не допит, у меня не получается.

Ферма оказалась настоящей. Не дачным хозяйством, не огородом с претензией, а живым, работающим делом с коровами, которые смотрели на меня без агрессии, но с достоинством.

С полями, которые уходили за горизонт и пахли так, что хотелось просто стоять и дышать. С людьми, которые здоровались с Сергеем как здороваются с человеком, которому доверяют.

Я даже трактор научилась водить сама. Это была его идея, и я сказала «нет» ровно один раз, после чего оказалась за рулем и орала от восторга на все поле, пока он смеялся рядом по-настоящему, без сдержанности, запрокинув голову.

Вот тогда я, пожалуй, и пропала.

Не от трактора и секса. От смеха.

Деревня все знала, это я поняла примерно на второй неделе, когда соседка тетя Валя спросила меня у колодца: «Ну как вы с Сереженькой, хорошо живете?», с таким видом, будто мы уже подали заявление в ЗАГС и на носу свадьба.

Я ответила что-то невнятное про то, что мы просто знакомые, и тетя Валя кивнула с улыбкой в которой читалось, что ей можно рассказывать сказки, но верить оно не обязана.

Бабуля была тоньше, что само по себе было странно. Она ничего не спрашивала напрямую, просто периодически говорила за завтраком:

— Любочка, ты как-то расцвела. Прямо светишься вся.

— Воздух, бабуль.

— Воздух. Да. И мужчина хороший рядом, конечно, тоже помогает.

— Я пойду Симона выгуляю.

— Иди, иди. Симон тоже расцвел, кстати ему надо много гулять.

Симон действительно выглядел довольным. Он успел освоить три дома: наш, соседский и Сергея и везде получал угощение. Идеальная жизнь без лишних философских вопросов.

В то утро я осталась у Сергея. Это случалось все чаще, засыпать там, где хорошо, и не думать о том, что скажет деревня. Деревня и так все знала.

Он уехал на ферму в пять, я слышала сквозь сон, как хлопнула дверь, как завелся мотор. Повернулась на другой бок и провалилась в сон обратно.

Не услышала, как открылась дверь. Услышала уверенные, хозяйские шаги на кухне, шаги человека, который знает этот дом наизусть. Подумала спросонья: вернулся, встала, накинула рубашку Сергея на голое тело вышла на кухню, зевая, на ходу собирая волоса вхвост.

У окна стояла женщина. Тонкая, светловолосая, в аккуратном летнем платье, в руке модная сумочка и связка ключей. Мы посмотрели друг на друга.

Я ее узнала секунды через три. Ямочки на щеках. Светлые волосы. Алена Парамонова, теперь, очевидно, Латышева, хотя уже бывшая. Та самая одноклассница, ради которой Сергей на парту принесли черемуху.

Она тоже меня узнала. Прошлась взглядом сверху вниз: по рубашке, по голым ногам, по растрепанным волосам и усмехнулась. Нехорошо усмехнулась.

— Зайцева, — сказала. — Надо же. Жирный Заяц добрался до цели.

Вот как.

Почувствовала, как внутри что-то сжалось — рефлекс, выработанный еще в школе. Но это была уже другая я. Та, которая сжималась и молчала, осталась в том десятом классе. Здесь стояла другая.

— Алена, — сказала спокойно. — Ты с ключом заходишь в чужой дом. Это называется по-разному, и не все варианты приятные.

— Чужой? — она подняла бровь. — Я здесь семь лет прожила, Зайцева. Это мой дом.

— Бывший. Как и муж.

Она шагнула ближе. Что-то в ее лице поменялось, стало острее, злее.

— Господи, Зайцева, ты думаешь, он тебя любит? — голос был тихий и очень неприятный. — Серега пожалел тебя. Он всегда жалел таких, но не показывал это. Ты еще в школе с него глаз не сводила, он знал, смешно было. А сейчас ты приехала, такая москвичка, в платьях своих, на крутой тачке, и он решил — ладно, чего не сделать человеку приятное. Не молодой уже, скучно одному. Но это пройдет, Зайцева. Слюни подбери.

Я слушала. Не перебивала. В голове было странно тихо, та самая тишина, которая бывает перед тем, как сказать что-то важное.

— Закончила? — спросила.

Она моргнула. Видимо, ждала другой реакции.

— Теперь я буду говорить, — сказала. — Ты приехала в дом, в котором больше не живешь, с ключом, который давно пора вернуть, чтобы сказать мне, что я себе что-то надумала? Это называется не уверенностью, Алена. Это называется страхом. Ты боишься, что он счастлив без тебя. Это видно.

— Ты...

— Я не закончила, — голос у меня был ровный. Я научилась этому на переговорах, говорить тем спокойнее, чем сильнее хочется кричать. — Я не та девочка, которую ты помнишь. Та девочка молчала. У меня теперь другие привычки. И знаешь что еще? Мне жаль тебя. Серьезно. Потому что ты приехала сюда утром, одна, с ключом от чужого дома. Это говорит о твоей жизни больше, чем ты хотела бы.

Алена смотрела на меня. Что-то в ее лице дрогнуло, не раскаяние, что-то другое, сложнее. Я ушла в комнату, переоделась в свое платье, взяла телефон, сумку. Надела все молча, аккуратно, не торопясь, потому что торопиться означало показать, что она меня задела.

Она задела. Но это мое, не ее. Вышла из дома, не попрощавшись. Дверь закрыла тихо. До бабушкиного дома было минут десять пешком. Первые пять я шла нормально, прямо, быстро, глядя вперед.

Потом что-то сломалось где-то в районе горла, и слезы пошли сами. Просто потекли и все, без спроса, без предупреждения. Дорога поплыла, я шла по памяти и вытирала щеки тыльной стороной ладони, и это не помогало.

Не реви, — говорила я себе. Не из-за него. Не снова.

Но это были уже не те слезы, что в семнадцать лет. Тогда плакала от того, что не нужна. Сейчас — от того, что нужна, поверила в это, и кто-то пришел и сказал, что это ненастоящее.

Бабуля ждала на крыльце, увидела мое лицо и встала.

— Любочка...

— Все хорошо.

— Ты плакала.

— Пыль в глаза попала.

— Пыль?

Прошла мимо нее в дом. Достала чемодан из-под кровати. Первый, самый большой. Открыла.

— Люба, — бабуля стояла в дверях. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто пора возвращаться. Я и так задержалась. А там работа, проекты, переговоры.

— Куда возвращаться, лето же?

— В Москву, бабуль. Там работа, там жизнь. — Я аккуратно положила в чемодан платье. Потом второе. — Здесь я загостилась.

Бабуля молчала секунду. Потом спросила тихо:

— Аленка приезжала?

Я остановилась. Повернулась. Бабуля смотрела на меня с таким лицом, что все стало понятно — она знала. Знала, что та может приехать. Может быть, даже знала, что приедет.

— Откуда ты знаешь? — спросила.

— Деревня, — ответила она просто. — Я все знаю.

Посмотрела на открытый чемодан. На аккуратно сложенное желтое платье. На Симона, который сидел у кровати и смотрел на чемодан и ему очень не нравится происходящее, но он не знает, как это остановить.

— Я устала, бабуль, — сказала. И это была самая честная фраза за весь день.

Бабуля подошла, села рядом на кровать и взяла мою руку в свои маленькие, теплые, все в морщинах. Ничего не сказала. Просто сидела рядом.

За окном была деревня, лето, тишина. Где-то на ферме работал человек, который не знал еще ничего из того, что произошло этим утром.

А я сидела с открытым чемоданом и не понимала, что делать с этим дальше.

Гештальт так и не закрыт.

Сергей

Нарвал охапку ромашек у дальнего поля.

Не планировал, просто ехал обратно на тракторе, увидел белую полосу вдоль межи и остановился. Слез, нарвал столько, сколько вошло в руку. Большой букет, немного косой, безо всякого лоска, просто полевые ромашки, каких в июле по всей деревне по колено.

Люба засмеется, — подумал я. Скажет что-нибудь про то, что настоящие мужчины дарят розы. И примет.

Знал уже, как она берет цветы, чуть неловко, как будто не привыкла, ужа дарил. Потом держит их долго и делает вид, что просто некуда деть. Потом ставит в воду и смотрит на них дольше, чем нужно, думая, что я не вижу.

Я все видел.

За три недели я выучил ее так, как не учил никого и никогда. Как она стоя у окна пьет кофе, обязательно молча первые десять минут. Как смеется запрокидывает голову и зажмуривается.

Как засыпает, сначала долго лежит на спине и смотрит в потолок, потом резко поворачивается на бок и через три минуты уже спит. Как злится и делается очень спокойной и очень вежливой, и вот эта вежливость страшнее любого крика.

Думал об этом всю дорогу и улыбался в кабине трактора как последний дурак. Хорошо, что никто не видел.

Хотел сказать ей сегодня, что люблю. Нормально сказать, не в темноте, не между сексом, а так, чтобы она поняла, что это не слова. Что я давно, что я всерьез, что я не умею красиво, но умею — навсегда.

Трактор я оставил у дороги, прошел через двор. Дверь была не заперта.

— Люба?

Тишина. Шагнул на кухню и увидел Алену. Она сидела за моим столом. В руках телефон, на лице — то выражение, которое я хорошо знал: спокойное, чуть снисходительное, словно она заранее уверен в своей правоте.

Ромашки я держал в руке еще несколько секунд, потом опустил на стол.

— Ты что здесь делаешь?

— Приехала поговорить, — Алена не встала, только посмотрела на букет. — Это ей, что ли? Да ты романтик Латышев.

— Где Люба?

— Ушла твоя Люба, — в голосе было что-то острое, нехорошее. — Быстро оделась и ушла. Мы поговорили, она все поняла, что и так было очевидно.

Внутри нехорошо кольнуло.

— Что ты ей сказала?

— Правду, — Алена встала, одернула платье. — Что она не первая у тебя, что не последняя. Что не стоит придумывать лишнего из летнего приключения. Что ты получил, что хотел.

Подошел ближе, Алена не отступила, привыкла, что я сдерживаюсь. За семь лет привыкла.

— Ты приехала в мой дом. Своим ключом. Который я просил отдать год назад. И наговорила ей... что ты наговорила, тварь?

— Я сказала то, что есть, — ее голос стал тише, но не мягче. — Сережа, ты посмотри на себя. Она толстая, какая была такая и осталась и модные тряпки это не исправят, приехала с собачкой на красной машине показать всем какая она стала крутая. Ты, правда думаешь, что это серьезно?

— Не говори о ней так, — не грубо, но так, чтобы было понятно, взял ее за плечи.

— Сережа...

— Никогда. Больше. Так. Не. Делай., — каждое слово отдельно. — Что ты ей сказала конкретно?

Алена смотрела на меня снизу вверх. Что-то в ее глазах поменялось, но не раскаяние, это был расчет.

— Что ты пожалел ее. Что она влюбилась в то, чего нет. Что я вернусь, потому что ты меня любишь.

Опустил ее плечи и отошел к окну. За стеклом было поле, небо, июль. Все как обычно, только внутри было совсем необычно горячо, тесно, как бывает, когда понимаешь что-то важное слишком поздно.

— Ты сломала то, что я только строил, — сказал, не оборачиваясь. — Ты понимаешь это?

— Сережа, я...

— Когда ты сделала аборт и сказала мне об этом как о чем-то незначительном, я не ударил тебя, — голос у меня был ровный. — Хотя внутри было такое, что я не знаю, как сдержался. Я думал, что ничто больше не доведет меня до этой черты. Я простил тебя.

Обернулся.

— Но сейчас ты оскорбила человека, который мне дорог. И если ты еще раз скажешь про нее хоть слово — я не уверен, что сдержусь снова.

Алена молчала, потом лицо ее резко переломилось, как ломается что-то, державшееся на последнем усилии. Она опустилась на колени прямо там, посреди кухни и обняла мои ноги.

— Прости, — сказала она. — Сережа, прости. Я не должна была. Я просто... я хочу вернуться. Я хочу как раньше. Я люблю тебя.

Смотрел на свою бывшую жену и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости, ни того старого тяжелого тепла, которое когда-то было и которое я так долго принимал за любовь.

— Встань, — сказал тихо. — Вставай, Алена. Это не поможет.

— Сережа...

— Встань!

Она встала, вытерла щеки, смотрела на меня с последним, отчаянным ожиданием.

— Уезжай. Оставь ключ на столе. И уезжай. И никогда больше не приходи сюда.

Я не ждал, пока она это сделает. Вышел, сел в трактор, поехал к дому бабушки Любы. Всю дорогу думал.

Не про Алену. Про то, что Люба проснулась утром одна, вышла на кухню и встретила там эту тварь, мою бывшую жену. И все то, что она с таким трудом начала отпускать: старые обиды, старый страх, старое «я недостаточно хороша» — навалилось на нее разом, чужими словами, в чужом доме.

Я должен был забрать тот ключ год назад. Должен был предупредить. Должен был сказать ей раньше — то, что собирался сказать сегодня с ромашками.

Вместо этого я привозил мед и чинил крышу, и думал, что она понимает. Что она видит. Что умная женщина читает между строк. Но умная женщина с давней раной, слышит сначала боль, а потом уже все остальное.

Идиот, — сказал я себе. Слово было точное и заслуженное.

Бабуля стояла у калитки. Увидела меня издалека, и по тому, как она стояла — не пошла навстречу, не замахала рукой — я понял еще до того, как спрыгнул с трактора.

— Уехала, — сказала она.

— Давно?

— С час, может. Я не удержала. Она собрала чемодан, я говорила, она не слушала. Ты же знаешь ее.

Знал. Именно поэтому понимал, что каждая минута сейчас — это километр в сторону Москвы и броня, которая застегивается обратно на каждом километре.

Та самая броня, которую она три недели снимала, и это давалось ей с трудом, и я видел, чего ей это стоило.

— Симон? — спросил я зачем-то.

— С ней.

Я залез обратно в трактор.

— Сергей, — позвала бабуля. — Ты на тракторе-то догонишь?

— Других вариантов нет.

— Господи, — сказала она себе под нос. Но в голосе была не насмешка. Что-то другое.

Трактор — это не погоня в кино. Трактор — это сорок километров в час на хорошей дороге и тридцать на грунте. Но другой машины во дворе не было, и я поехал.

Лихорадочно думал всю дорогу, отрывками, как думают люди, когда слова наконец начинают складываться в нужном порядке, но на три часа позже, чем надо было.

Я хотел сказать ей, что помню то сочинение. Каждое слово. Что в школе она написала про одиночество в толпе, и я сидел на последней парте и понимал, что это про меня — не про нее, именно про меня.

Что я дразнил ее, потому что она была единственная, кто видел меня насквозь, и это было невыносимо в пятнадцать лет.

Хотел сказать, что три недели рядом с ней — это больше, чем семь лет в браке с Аленой. Не потому что страсть. Потому что она настоящая. Потому что с ней не надо притворяться ни умнее, ни проще, ни другим.

Хотел сказать, что когда она смеялась в кабине трактора на все поле — это был лучший звук, который я слышал за много лет.

Дорога пошла на подъем, поле открылось слева, и я увидел красный Mercedes стоял в поле с пшеницей, приняв посевы. Я сразу подумал, что что-то случилось с Любой.

Спрыгнул с трактора раньше, чем он остановился полностью, и быстро пошел а, потом побежал по полю к автомобилю.

Не помню точно, где свернула не туда.

Просто ехала. Быстро, прямо, глядя на дорогу сквозь слезы, которые я приказала себе остановить еще у бабушкиного двора и которые не слушались категорически.

Потом дорога начала расплываться от слез, колесо налетело на выбоину и я резко свернула в поле с пшеницей проехав несколько метров, а потом остановилась, резво нажав на тормоза.

Не стала выходить. Просто опустила руки на руль, потом голову на руки и продолжил заплакать. Симон потыкался носом в мое плечо, потом затих. Понял. Иногда он понимал лучше любого человека.

Зря я вообще сюда приехала.

Мысль была простая и очень тяжелая. Не злая, а именно тяжелая, когда понимаешь что-то окончательно. Я приехала закрывать гештальт, а открыла вместо этого что-то такое, что теперь болело значительно сильнее, чем болело до. Хирурги называют это, кажется, осложнением после операции.

Виктория Андреевна, должно быть, нашла бы в этом смысл. Она всегда находила смысл. У нее была такая работа.

Подняла голову и посмотрела в окно на поле. Июль. Зелено, тихо, небо синее. Красиво, если честно. Невыносимо красиво в такой момент.

Но перед глазами стояла Алена, аккуратная, светловолосая, с ключом от дома Сергея в руке и с такой уверенностью в голосе и словами которые били точно в цель.

Пожалел толстуху.

Пробовала не слышать это слово. Оно все равно было в голове. Тихое, прилипчивое, как бывают прилипчивы именно те слова, в которые часть тебя до сих пор верит. Та часть, которую я пятнадцать лет лечила, уговаривала, учила смотреть в зеркало иначе.

Три недели мне казалось, что получилось.

Ну вот, — сказала я себе. Не получилось. Едем домой. В Москву, где все понятно, где есть работа и стены и никакого потрясающего мужчины и потрясающего секса.

Слезы текли сами, без разрешения. Я уже не вытирала, это было бессмысленно.

Не плачь по нему, — говорила я себе. Ты взрослая. Ты сильная. Ты выжила и не такое.

Выжила. Это правда. Но каждый раз чуть меньше, чем до этого. Не знаю сколько времени я так просидела, не смотрела на часы. Но Симон вдруг поднял голову, насторожился, посмотрел в боковое стекло и тихо тявкнул.

Не успела понять, дверь автомобиля открылась. Сильные руки вытащили меня из машины, я не успела ни испугаться, ни возмутиться, потому что сразу поняла чьи это руки. Я их уже знала. Я их выучила так же, как учат что-то, без чего потом непонятно, как было до.

Сергей.

Он был весь в пыли, в рабочей одежде, волосы растрепаны, явно бежал. Держал меня за плечи и смотрел на мое лицо, так, что перехватило горло.

— Люба, — сказал он. Просто имя. Но как сказал.

— Откуда ты...

Он не дал договорить.

Поцеловал так, как целуют, когда долго не давали себе этого делать и больше нет сил не давать. Почувствовала его ладони на своих щеках, его дыхание, его губы — соленые, потому что я плакала, а он целовал именно это, слезы прямо с кожи, одну щеку, другую, висок, снова губы.

— Я приехал, — говорил он между этим, — я сразу приехал. Как только узнал. Она не должна была. Что она тебе сказала — это все ложь, Люба, слышишь меня? Все, что она сказала — неправда.

— Сергей...

— Нет, ты слушай, — взял мое лицо в ладони и посмотрел прямо, близко, так, что некуда было отвести взгляд. — Я не жалел тебя. Никогда. Пожалеть и полюбить — это разные вещи, понимаешь? Я их не путаю.

Я молчала. Слезы шли сами, тихо, я уже не управляла этим.

— Я любил тебя еще тогда, — голос стал тише, но не тише по силе, а тише по-другому. Так говорят про важное. — В школе. Я был трусом и дураком, и я причинил тебе боль, и это моя вина, и я с этим живу. Но я тебя любил. Просто не умел, и боялся, и прятал за глупостями. А потом ты уехала. И я думал — ну и правильно, ну и хорошо, ну и незачем. А оно никуда не делось, Люба. Оно просто ждало.

— Ты не должен был говорить это сейчас.

— Должен. Я должен был сказать это гораздо раньше. Сегодня утром хотел, ромашек нарвали не успел. Больше не буду ждать.

Он сделал то, чего я совсем не ожидала. Опустился на одно колено. Прямо в поле, в пыли, в рабочих штанах..

— Люба. Выходи за меня замуж.

Я открыла рот.

— Кольца нет, — продолжил Сергей. — Будет. Или ты сама выберешь, мне все равно что, лишь бы тебе нравилось. Ресторана нет, музыки нет, ничего нет — поле, трактор вон там стоит, ты в слезах, я в пыли. Но я не могу ждать. Я три недели смотрю на тебя и думаю каждый день — скажи ей, скажи — и молчу. Хватит.

Я смотрела на него снизу вверх, Сергей стоял на колене, а я почему-то смотрела именно снизу вверх, хотя геометрически это было неверно.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты только что приехал на тракторе за моей машиной в поле.

— Другого транспорта не было.

— Ты весь в пыли.

— Это не отменяет вопроса.

Симон высунулся из открытой двери машины, посмотрел на происходящее и одобрительно тявкнул.

И тут меня накрыло, не слезами, другим. Смехом и слезами одновременно, как бывает, когда внутри что-то разжимается после долгого сжатия. Я смеялась и плакала, и это было одно и то же, и я не пыталась это остановить.

— Да!

— Что да?

— Да, выйду. За фермера. На тракторе. В поле.

Он встал, крепко, по-настоящему обхватил меня руками, так, что я почувствовала его сердце. Оно билось быстро. Он тоже нервничал. Это было неожиданно и невыносимо трогательно.

— Алена говорила неправду, — сказал тихо, уже в волосы. — Я стал другим. Жизнь научила и я не забыл.

— Я знаю, — сказала, и это была правда. — Просто испугалась, что снова поверю не тому.

— Не того испугалась.

— Ты что, мысли читаешь?

— Нет. Просто смотрю на тебя давно.

Мы стояли посреди поля. Июль, пшеница, синее небо и где-то там, на дороге, трактор с открытой дверью кабины. Сергей держал меня, я держала его, оба немного смешные, оба растрепанные, оба совершенно счастливые.

Виктория Андреевна, — подумала я, — гештальт закрыт. Можете выставлять счет.

— Симон нас видит, — заметила.

— Симон одобряет, — ответил Сергей. — Я слышал.

— Он тявкнул один раз.

— Одобрительно.

Засмеялась снова, уже без слез. Сергей смеялся тоже. Потом стало тихо. Хорошей тишиной, в которой не надо ничего говорить.

Лето никуда не торопилось.

Август пах яблоками и бабушкиными пирогами.

Я стояла перед зеркалом в белом сарафане с открытыми плечами, смотрела на себя и думала о том, что жизнь имеет странное чувство юмора.

Приехала закрывать гештальт — закрыла.

Правда, попутно въехала в трактор, столкнула человека в озеро, поплакала в поле и согласилась выйти замуж. Психолог Виктория Андреевна, наверное, сочтет это нестандартным, но эффективным терапевтическим маршрутом.

Бабуля вошла с венком из ромашек и остановилась в дверях. Посмотрела на меня, венок задрожал в руках.

— Бабуль, не плачь.

— Я не плачу, — сказала она, и слезы потекли по обеим щекам одновременно, опровергая тезис с разгромным счетом.

— Бабуля.

— Это от счастья, — уточнила она строго и пошла надевать мне венок.

Поправляла ромашки долго, тщательно, молча. Потом отошла, посмотрела и кивнула, с таким видом, словно все так и задумывала с самого начала. С того самого момента, как позвонила мне и сказала приехать.

Может, так и было, — подумала я. Может, она все знала.

Во дворе уже была суета. Соседи, деревенские, работники с фермы, человек сорок, не меньше. Столы накрыты прямо на улице, тетя Валя командовала расстановкой тарелок с видом организатора военной операции. Гармонист дядя Вася настраивал инструмент, издавая звуки, от которых Симон уходил за угол дома с оскорбленным видом.

Сергей стоял у крыльца в белой рубашке. Я увидела его через окно раньше, чем вышла и на секунду остановилась.

Вот так он и стоял всегда. Спокойно, прямо, без суеты. Смотрел и думал о чем-то своем. Потом почувствовал взгляд, повернулся к окну.

Увидел меня и улыбнулся, а у меня сжалось сердце. Так улыбаются, когда не думают, просто потому что не могут иначе.

Вот из-за одной его улыбки я и пропала.

До свадьбы я успела смотаться в Москву. Быстро, деловито, за десять дней. Встретилась с командой, перевела все проекты в удаленный формат, договорилась с директором, собрала вещи.

Вещей оказалось много: три машины, а не три чемодана. Подруга Катька помогала паковать и говорила не останавливаясь.

— Ты точно уверена? — спрашивала она, заворачивая мои кружки в бумагу.

— Точно.

— Деревня. Навсегда.

— Навсегда.

— Там интернет есть хотя бы?

— Есть. Сергей провел нормальный.

— Ну, раз нормальный интернет, тогда конечно, — сказала Катька серьезно. — Романтика романтикой, но работать надо.

Москва отпустила легче, чем я ожидала. Никакой тоски, никакого сожаления, просто другая глава закрылась, и это было правильно. Пятнадцать лет я строила там жизнь, и та жизнь была настоящей. Просто эта — настоящее.

Предложение Латышев сделал еще раз. Уже по-другому.

Вечером, на лодке, посреди того самого озера, где я когда-то смотрела на него из кустов, где толкнула его в воду, где сидела с книгой про внутреннего ребенка.

Закат был таким, что Катька бы сказала: слишком красиво, нарочно. Но он не нарочно, это просто август, просто озеро, просто он.

Достал кольцо из кармана. Маленькое, с одним камнем, простое, я потом узнала, что ездил выбирать в район и консультировался с тетей Валей, которая консультировала его с видом главного эксперта по украшениям нашей деревни.

— Я уже говорил это в поле, — сказал Сергей. — Тогда без кольца и в пыли. Теперь с кольцом и на воде. Результат хочу тот же.

— Ты готовил речь?

— Нет.

— Заметно.

— Люба.

— Да. Снова да. Все еще да.

Он надел кольцо. Лодка чуть качнулась. Где-то на берегу лягушка сказала что-то свое. Это было лучше любой речи.

Свадьба гремела по-настоящему.

Дядя Вася развернулся к вечеру в полную силу, гармонь пела так, что за три улицы было слышно. Тетя Валя плакала и танцевала одновременно, не считая это противоречием.

Бабуля сидела во главе стола с видом, будто выиграла все, что только можно выиграть в этой жизни, и теперь просто наслаждается.

Мы танцевали. Получалось неловко, смешно, под гармонь, которая не всегда попадала в такт. Сергей танцевал плохо и не притворялся, что хорошо, и это было правильно.

— Ты наступил мне на ногу.

— Уже третий раз, — согласился он.

— Замечаешь прогресс?

— В следующий раз попаду в ту же.

Я засмеялась и прижалась к нему, просто так, потому что захотелось. Он обнял крепче и не отпускал, пока гармонь не смолкла.

Симон весь вечер курсировал между столами с видом официального представителя семьи и получал угощение от всех гостей без исключения. К ночи он лежал под столом, не в силах встать.

Правильный пес, — подумала я. Правильная жизнь.

Уже поздно ночью, когда гости разошлись, посуда была убрана, мы остались вдвоем на пустом дворе. Тихо. Звезды. Август.

Сергей взял меня за руку, и мы просто сидели на крыльце, плечом к плечу, и молчали. Той тишиной, которая не требует слов — она и есть главное.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он посмотрел.

— Я... — я начала и засмеялась от нервов, что случалось со мной редко. — Это неожиданно. Для меня тоже неожиданно. Я сама только три дня знаю.

Сергей молчал, смотрел на меня внимательно, так, как смотрят, когда уже догадались, но хотят услышать.

— Я беременна.

Тишина была секунды четыре. Потом он встал, снова сел, взял мое лицо в ладони. Долго, серьезно смотрел, в глазах было что-то такое, что у меня перехватило горло.

— Правда? — спросил тихо.

— Правда. Но, нужно уточнить у гинеколога.

Он не кричал, не прыгал, не говорил громких слов. Просто притянул меня к себе и держал — крепко, бережно, как держат что-то самое важное.

— Все будет хорошо, — сказал он. Не мне — себе. Или нам обоим.

— Я знаю, — ответила.

Потом мы зашли в дом, Сергей не включал свет. Он просто повернулся ко мне, взял за руки и притянул к себе.

— Люблю тебя, — прошептал в губы, и от этих двух слов по коже побежали мурашки.

Поцелуй получился глубоким, медленным, словно мы впервые пробовали друг друга на вкус после долгой разлуки. Хотя прошло всего несколько часов с тех пор, как мы были вместе в последний раз.

Его руки скользнули по моим плечам, спустили тонкие бретельки сарафана. Ткань мягко соскользнула вниз, обнажив грудь. Сергей отстранился на секунду, просто смотрел: жадно, восхищенно, с тем самым голодом, от которого у меня всегда подгибались колени.

— Ты не представляешь, как я хотел тебя сегодня… всю свадьбу, — хрипло сказал, наклоняясь и целуя сначала один сосок, потом второй. — В этом белом платье… с венком.

Выгнулась, запустив пальцы ему в волосы. Его губы были горячими, язык медленно обводил напрягшиеся соски, втягивал их в рот, покусывал. Я тихо застонала, грудь стала тяжелой, чувствительной, беременность уже начала менять тело, и Сергей это чувствовал.

Он ласкал меня особенно бережно и в то же время жадно, словно не мог насытиться. Сарафан упал к ногам. Я осталась только в тонких кружевных трусиках. Сергей опустился на колени прямо передо мной, целуя живот.

Поцеловал ниже, стягивая трусики зубами. Когда его горячий рот накрыл мою киску, я едва не упала. Пришлось схватиться за его плечи.

— Сергей… — выдохнула.

Он не ответил словами, только глубже раздвинул мои бедра и начал вылизывать меня медленно, наслаждаясь каждым стоном. Язык кружил вокруг клитора, между половых губ, возвращался, сосал.

Я дрожала, тихо всхлипывая от удовольствия. Он знал меня уже наизусть, где прижать сильнее, где замедлиться, где добавить пальцы. Два его пальца вошли глубоко, согнулись, нашли нужную точку.

Оргазм накрыл резко, сильно, сжала его голову бедрами, кусая губу, чтобы не закричать на весь дом.

Сергей поднялся, подхватил меня на руки, отнес на кровать, быстро разделся сам. Его член был уже твердым, тяжелым, с разбухшей головкой. Я потянулась к нему рукой, обхватила, провела ладонью.

— Ляг, — прошептала.

Он лег на спину, я оседлала его, медленно опускаясь на член. Он заполнил меня полностью, мы оба выдохнули. Начала двигаться, грудь колыхалась, Сергей схватил меня обеими руками, мял, щипал соски, приподнимался, чтобы поймать их губами.

— Люба…, какая ты… — рычал он, толкаясь мне навстречу. — Такая мокрая… такая горячая… моя малышка…

Я наклонилась вперед, целуя его, ускоряясь. Оргазм накрыл меня второй раз, он был глубокий, волнообразный. Я закусила его плечо, чтобы сдержать крик. Сергей перевернул нас, не выходя из меня.

Теперь он был сверху, такой сильный, горячий, тяжелый. Вошел резко, глубоко, вколачиваясь так, что кровать скрипела.

— Смотри на меня, — потребовал он хрипло.

Открыла глаза, мы смотрели друг на друга, пока он брал меня сильно и жадно. Его рука скользнула между нами, пальцы нашли клитор. Я кончила в третий раз уже со слезами на глазах, дрожа всем телом.

Сергей кончил за мной через несколько мощных толчков, напрягаясь всем телом, заполняя меня своей спермой. Он не выходил из меня еще долго, целуя лицо, шею, плечи.

— Я люблю тебя, — прошептал он мне в затылок. — Всю. Каждую твою часть. И нашего ребенка.

— Я тоже тебя люблю… — выдохнула я. — Так сильно, что иногда страшно.

— Не бойся. Я здесь. Всегда.

Мы занимались любовью еще долго: медленно, чувственно, почти без слов. Просто тела, дыхание, прикосновения. Он ласкал мой живот, целуя его снова и снова. Я ласкала его член губами и языком, пока он не застонал и не кончил мне в рот.

Потом он снова вошел в меня сзади, обнимая за живот, и мы кончили почти одновременно, тихо, глубоко.

Когда все закончилось, мы лежали обнявшись. За окном уже светало. Симон тихо посапывал в углу. Сергей гладил меня по спине, по бедрам, по груди.

— Теперь точно закрыла гештальт? — спросил он с улыбкой в голосе.

Я засмеялась тихо, прижимаясь к его груди.

— Закрыла. Намертво. И открыла новую жизнь.

Он поцеловал меня в макушку.

— Хорошо. Потому что я только начал тебя любить. И любить буду всю жизнь.