Катя

Я не бежала от жизни. Я просто ехала на свою последнюю остановку.

Старенькая «Калина» подпрыгивала на колдобинах, и каждый удар отдавался тупой, ноющей болью под правой лопаткой.

Дорога в Черёмушки не была дорогой в привычном смысле слова. Это была скорее идея дороги — две колеи, между которыми упрямо пробивалась трава, и редкие заплатки из гравия там, где когда-то, наверное, пытались что-то ремонтировать. Я выключила кондиционер и открыла окно, пытаясь дышать. Воздух здесь был густой, настоянный на запахе прелой хвои, скошенной травы и цветущей липы. Он казался почти съедобным.

Я прижала ладонь к боку. Под тонкой тканью рубашки прощупывалась она. Моя личная, эксклюзивная, неоперабельная.

— Шесть месяцев, Катерина. Максимум семь, если организм решит поупрямиться, — сказал врач, не глядя мне в глаза.

Мама упрямилась восемь. Я, видимо, буду скромнее.

Деревня возникла из марева жаркого дня внезапно, словно выплыла из тумана. Одна улица, двадцать домов. Два с заколоченными окнами, один с провалившейся крышей. Мой был последним. Дальше начинался лес — густой, тёмный, даже в полуденном солнце казавшийся почти чёрным. А чуть в сторону, судя по карте, была речка.

— Ну вот и всё, — тихо сказала я отражению в зеркале заднего вида.

Отражение смотрело на меня светлыми глазами с бледного лица, которое когда-то было красивым. Теперь кожа была прозрачной, почти пергаментной, под глазами залегли тени — не от недосыпа, а от усталости, которая копилась годами и наконец-то прорвалась наружу. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями. Губы — бледные, без следа помады.

Почти тридцать один год. Квартира. Работа в бухгалтерии. Мать, которая ушла, когда мне было девятнадцать. И вот теперь — шесть месяцев тишины.

Я заглушила мотор. Тишина обрушилась на меня не сразу. Сначала она была робкой, потом набрала силу и наконец придавила к сиденью плотной, ватной стеной. Ни гула трассы, ни соседей за стенкой, ни бесконечного, сводящего с ума городского шума. Только стрёкот кузнечиков и где-то очень далеко — еле уловимое журчание воды.

Я сидела в машине ещё минут пять, глядя на покосившуюся калитку. Мне не было страшно. Страх остался там, в городе, вместе с проданной однушкой, сочувственными взглядами коллег и белыми стенами онкоцентра. Здесь, в этой глуши, была только я и мой личный таймер.

Дом оказался хуже, чем на фото в интернете. Бревна потемнели от времени, зелёная краска на ставнях облезла, превратившись в лохмотья. Но крыша была целой, а печная труба не выглядела совсем уж безнадёжной.

Внутри пахло пылью, мышиным помётом и старым деревом. Я обошла две пустые комнаты, открыла кран на кухне — из труб с грохотом плюнула ржавая вода, а потом пошла чистая, ледяная, с привкусом железа.

— Сойдёт, — сказала я пустоте. Голос прозвучал чужим, хриплым и тихим.

Разгрузка заняла почти два часа. Я была глупой: решила, что если буду делать это медленно, то не устану. Но тело, которому и так приходилось тратить все силы на борьбу с болезнью, взбунтовалось. Сумки с одеждой и постельным бельём. Полотенца. Пакеты с едой. Коробки с книгами — взяла с собой только те, что любила, остальные раздала. Небольшой набор посуды. Аптечки — целых три: обезболивающие, жаропонижающие, противорвотные. И маленькая, чёрная коробочка с морфином в ампулах — на самый крайний случай. Врач в хосписе выписала с грустной улыбкой: «Надеюсь, не пригодится».

Я тащила очередную коробку к крыльцу, когда ноги предательски подкосились. Я не упала — успела упереться коленом в ступеньку, — но коробка выскользнула из рук и с глухим стуком рухнула на землю.

Закрыла глаза. Дыхание сбилось. Где-то под рёбрами, справа, кольнуло — коротко, остро, знакомо.

— Не сейчас, — прошептала тихо. — Пожалуйста, не сейчас.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Я осталась сидеть на ступеньке, прижав ладонь к боку, и смотрела, как по двору бегает тень от облака. Двор был большой, заросший высокой травой, в которой угадывались очертания когда-то аккуратных грядок. В глубине, за домом, виднелись яблони — старые, корявые, но с тяжёлыми, налитыми плодами. Рядом — вишня, слива. И какая-то груша, тонкая и высокая, словно тянущаяся к небу.

«Я умру под яблоней». И почему-то эта мысль не испугала, а наоборот — успокоила.

— Вам помочь?

Голос прозвучал так низко и неожиданно, что я вздрогнула всем телом и открыла глаза.

У калитки стоял мужчина.

Огромный. Это было первое, что пришло в голову. Не просто крупный — огромный. Широкие плечи, сильные руки, тёмная хлопковая рубашка с закатанными рукавами, из-под которой проступали предплечья, покрытые сеткой мелких шрамов. Лицо — скуластое, с тяжёлым подбородком, заросшее короткой тёмной щетиной. Волосы — чёрные, короткие, подстриженные под машинку.

Но больше всего меня поразило не это. Меня поразил его взгляд. Тёмно-серые, почти стальные глаза смотрели на меня не так, как смотрят на больную, умирающую женщину. В них не было жалости. Не было любопытства. Он смотрел на меня так, словно я была частью пейзажа. Частью леса, которую он оценивал на предмет опасности.

— Я Егор, — сказал он. Голос был хриплым, словно он долго молчал. — Сосед.

Я медленно, с трудом поднялась, цепляясь рукой за перила. В боку снова заныло, но я стиснула зубы.

— Катя, — выдохнула я. — Я... купила этот дом.

Он кивнул. Его взгляд скользнул по мне — быстро, цепко, задержавшись на моей бледности и на том, как я осторожно держу руку у рёбер. Потом он посмотрел на коробки в багажнике.

— Тяжёлые?

— Остались книги, — ответила я, чувствуя себя нелепо.

Он подошёл. Двигался он, несмотря на размеры, бесшумно, почти плавно. Поднял коробку одной рукой, словно там были одни перья, и отнёс на крыльцо. И так несколько заходов.

— Спасибо, — сказала я. И тут же осеклась, потому что он сделал шаг ближе.

От него пахло лесом. Не тем лесом, который бывает в парке. А диким, непроглядным. Хвоей, сырой землёй, озоном перед грозой и чем-то ещё — резким, мускусным, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

— Я не ожидала, что тут есть соседи, — призналась честно.

— Жилых домов пять, — коротко бросил Егор. — В двух старики. В одном пока пусто, хозяйка, баба Нина, уехала к детям. Ну и я. Вы одна? — спросил он.

— Одна.

Он помолчал. Кивнул, словно я сообщила ему секрет, который он и так знал.

— Лес близко, — ровно сказал он. — Ночью волки выходят. Кабаны. Дверь закрывайте.

У меня по спине пробежал холодок. Я сглотнула, стараясь не выдать дрожи в голосе. Я боялась собак. Панически, иррационально, с детства. Но здесь, глядя на этого дикого отшельника, я лишь кивнула.

— Хорошо. Спасибо.

Он развернулся и пошёл обратно.

— Если что — зовите. Помогу.

И он ушёл, растворившись в мареве жаркого дня так быстро, словно его и не было.

———

К вечеру я свалилась с ног. Спина ныла, голова гудела. Я выпила две таблетки обезболивающего, заела их сухим печеньем и вышла на крыльцо.

Солнце село, окрасив верхушки сосен в густой фиолетовый цвет. Становилось прохладно. Я завернулась в старый шерстяной плед и сидела, глядя, как темнеет лес.

Тишина здесь была другой. Не пустой, а живой. Лес дышал. Шуршал. Где-то далеко ухнула сова.

Я закрыла глаза, вдыхая остывающий воздух. «Сто восемьдесят дней», — подумала я. Сто восемьдесят рассветов и закатов. Мне стало так спокойно, что захотелось плакать. Не от горя. От облегчения. Больше ничего не нужно. Не нужно лечиться, не нужно надеяться, не нужно бояться завтрашнего дня.

И тут я почувствовала это.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение чужого внимания. Кто-то смотрел на меня.

Я открыла глаза и медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову к лесу.

Сумерки сгустились. Между стволами старых сосен стояла тень.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Холодный липкий страх обдал меня с ног до головы. «Собака», — пронеслось в голове. Большая. Или волк.

Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Я просто смотрела, как тень делает один шаг вперёд, выходя на край света, падающего из окна.

Я закрыла рот от ужаса. И тут же тень рванулась обратно, в чащу, бесшумно и быстро.

Я выдохнула, дрожащими руками натягивая плед на плечи. Может, показалось? От слабости. От таблеток.

Я быстро встала, зашла в дом и задвинула тяжёлый деревянный засов. Потом проверила окна. Заперла всё.

Ночь я провела в полудрёме, вскидываясь от каждого шороха. А когда сон наконец сморил меня, начались они. Мои ночные кошмары. Те, что мучили меня с самого детства.

Я бежала. Бежала по тёмному, сырому лесу, цеплялась за ветки, ноги путались в корнях. А за мной гнался он. Огромный, серый, с тяжёлым, ритмичным топотом лап. Я слышала его дыхание, чувствовала жар, идущий от его тела. Он был быстрее. Он был сильнее.

Вот-вот догонит. Вот-вот схватит. Вот-вот разорвёт.

Я споткнулась, упала на влажный мох, перевернулась на спину и посмотрела вверх.

Надо мной нависла чёрная тень. Огромная голова с горящими янтарными глазами.

Я зажмурилась, ожидая боли. Ожидая, что он вцепится мне в горло.

Но боли не было.

Тяжёлая, горячая голова опустилась мне на грудь. Я почувствовала влажный нос, прикоснувшийся к шее. И вдруг, посреди этого дикого, страшного сна, меня накрыло понимание. Он не хотел меня убить. Но зачем он за мной гнался? Гнался все эти годы.

Я проснулась резко, словно вынырнула из холодной воды.

Сердце колотилось так, что болели рёбра. Ладони были мокрыми от пота. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь мутное стекло, рисуя на полу косые полосы.

Я села, тяжело дыша, и провела дрожащей рукой по лицу. Сон. Просто сон.

Но потом я зачем-то посмотрела в окно.

На краю леса, там, где тени сливались в одно целое, стоял он.

Я видела только силуэт и две маленькие точки — янтарные, светящиеся в темноте, как два уголька. Он смотрел прямо на меня.

Страх вернулся, но я не отвела взгляд. Он не двинулся с места. Мы смотрели друг на друга несколько минут.

А потом он медленно опустил голову. И растворился в ночи.

Я медленно легла обратно, натянула одеяние до самого подбородка и закрыла глаза. Стук сердца постепенно успокаивался.

И, к своему удивлению, уснула. Без снов.

Егор

Волк спал.

Он спал уже так долго, что я порой забывал, каково это — чувствовать его присутствие под кожей. Обычно волк жил во мне, пульсировал в такт сердцу, требовал бега, охоты, простора. Теперь же он свернулся клубком где-то в районе солнечного сплетения и не подавал признаков жизни. Тяжёлый, коматозный сон. Единственный способ, которым звериный разум мог пережить боль потери.

Когда уже потерял всякую надежду.

Я рубил дрова. Топор со свистом рассекал воздух и с глухим, сочным стуком вонзался в чурбак, раскалывая его пополам. Раз. Два. Три. Мышцы горели приятной, привычной усталостью, заглушая мысли. Газа в нашей глуши нет и не предвидится, поэтому топить печь приходится только углём или дровами. Углём — когда лень. Дровами — когда хочется, чтобы в доме пахло летом, даже если за окном ноябрь.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел через забор.

По соседнему двору, спотыкаясь на кочках, шла девушка. Она тащила тяжёлую спортивную сумку, и это зрелище разрывало мне сердце. Девушка выглядела ужасающе. Бледная, почти прозрачная кожа, тёмные провалы вместо глаз, тонкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним движением. Она остановилась, перевела дух, прижала руку к боку и поморщилась так, что я невольно сжал челюсти.

Я нахмурился. Человек во мне чувствовал лишь обычное, человеческое сочувствие. Новая соседка болеет. Тяжело ей. Надо бы помочь, раз сама не может.

Я же не совсем одичал за это время.

Я хорошо помнил день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Мне тогда по документам было тридцать пять (хотя по факту я пережил три войны и одну революцию, но бумагам виднее). Я работал в пожарке. Привёз напарника в больницу с ожогами, сдал врачам и пошёл на выход.

И почувствовал.

Не знаю, как это описать словами. Мир просто перевернулся. Воздух вдруг стал густым, как горячий сироп. Запах. Он ударил в нос, заставил волка внутри взвыть и встать на дыбы, а человеческий разум отшибло напрочь. Пахло лесом после дождя, спелой земляникой и чем-то невообразимо родным, сладким и тёплым.

Истинная.

Я шёл на запах как зомби. И пришёл в родильное отделение. Меня, грязного, пахнущего гарью, как ни странно, пропустили. Видимо, решили, что я чей-то измученный отец.

Я прижался лбом к холодному стеклу. В третьем пластиковом корытце под лампами лежал крошечный комочек. Девочка. Она спала, сжав кулачки. Совсем маленькая, не как все остальные. Недоношенная.

Связь щёлкнула, как туго натянутая струна, впиваясь в самое сердце. Моя. Это слово пульсировало в висках, требуя подчинения. Мне хотелось выбить стекло, забрать её, завернуть в свою куртку и унести в лес, спрятать от всего мира. Но я был человеком в пропитанной дымом форме, а она — чужим и недоношенным ребёнком, которому нужна врачебная помощь.

Я не мог остаться. Мне нужно было время. Нужно было всё обдумать. Девочка-оборотень в обычном роддоме? Значит, либо оба родителя наши, либо отец очень сильный. Я вернулся следующим вечером. Хотел хотя бы познакомиться с её матерью.

Но в третьем корытце лежал другой младенец. Пухлый мальчик.

Паника, холодная и липкая, обдала меня с ног до головы. Я рванул к постам. Схватил за руку первую попавшуюся медсестру.

— Где она? — хрипел я, чувствуя, как волк рвётся наружу, ломая кости. — Девочка! Из третьего корытца! Где ребёнок?!

Медсестра посмотрела на меня с холодной брезгливостью. От неё пахло дешёвым кофе, хлоркой и усталостью.

— Успокойтесь, молодой человек. Та девочка умерла ночью. Недоношенная была. Не выжила.

— ВРЁТЕ! — прорычал я, и женщина в ужасе отшатнулась, уронив бумаги.

Я закрыл глаза, вдыхая воздух больницы. Я искал её запах. И я нашёл его. Слабый, угасающий, но он был. Он витал под потолком, на одежде врачей. А вот запаха смерти — того самого, гнилостного шлейфа, который мы, оборотни, чувствуем за версту — в отделении не было. Дети не умирали тут, несколько дней точно.

Я сошёл с ума. Я пробрался в кабинет врача, перевернул все журналы выписок. Объездил все адреса рожениц, обнюхал каждый дом, подъезд, даже мусорные баки.

Ничего. Словно она растворилась в воздухе. Кто-то забрал её. Кто-то скрыл её. А медсестра... медсестра просто солгала. От неё пахло липким, кислым страхом, когда я припер её к стене вопросами.

Её просто украли у меня.

———

Потом были годы.

Я продал всё. Сел в свой «УАЗ» и поехал. Я скитался по России, как призрак. Москва, Питер, Урал, Сибирь, южные степи. Я останавливался в каждом городе, в каждом посёлке. Я ходил по детским больницам, садам, школам.

Волк внутри меня выл и требовал. Иногда я просыпался на полу собственной съёмной квартиры с разодранной в кровь грудью и горлом. Зверь требовал искать. Зверь умирал от тоски.

Так прошло десять лет. Потом двадцать.

Надежда — эта жестокая сука — медленно вытекала из меня, оставляя лишь ржавую, ноющую боль. Я не старел физически, но чувствовал себя глубоким стариком.

А пять лет назад я просто устал.

Силы кончились. Волк внутри, измученный бесконечной погоней за призраком, в один день просто лёг. Закрыл глаза и провалился в сон. Я почувствовал это как физическую смерть. Грудь стала ватной, мир потерял краски.

Я вернулся в тот самый город. Обошёл каждый его уголок. Ничего. Купил участок в ближайшем заброшенном посёлке, у самой кромки леса, подальше от людей. Поставил небольшой дом из сруба, на одного. Я решил, что просто доживу здесь свой век. Тихо. Безнадёжно.

———

Бах!

Слышу, как она падает с коробкой. Звук глухой, тяжёлый.

Вздрагиваю, вырываясь из воспоминаний.

Кирпичи она, что ли, перевозит?

Топор в землю. Перепрыгиваю через забор — раз, и я уже на её территории, возле калитки.

Сидит на пороге. Держится за бок, тяжело дышит, рассыпавшиеся книги лежат рядом. От неё пахнет пылью, увядшими листьями и какими-то горькими, химическими лекарствами. Запахом угасания.

— Вам помочь? — хриплю я.

Она вздрагивает, пугается. Знакомлюсь и молча переношу её коробки на крыльцо.

Когда оказываюсь совсем близко, я вдруг замираю.

Я медленно провожу рукой по груди, прямо над сердцем.

Показалось.

Мне показалось, что где-то глубоко, в тёмной, непроглядной тишине шевельнулся мой волк. А в воздухе, перебивая запах сырых дров, пыли и её болезни, на долю секунды пронёсся едва уловимый, почти воображаемый шлейф спелой земляники.

Я усмехнулся своей паранойе. Сто тридцать лет, Егор, поздравляю, у тебя галлюцинации.

— Спасибо, — тихо говорит она, пряча взгляд.

— Если что — зовите. Помогу.

Разворачиваюсь и ухожу к себе. Во дворе сплёвываю на землю и снова поднимаю топор. Чурбак раскололся с громким треском.

———

Вечером поужинал, сходил в уличный душ. Вода из бака была тёплая, как парное молоко, и приятно смывала древесную пыль. Вытираюсь, смотрю на темнеющий лес.

По пути в дом вижу её. Сидит на крыльце, закутавшись в плед, смотрит на закат.

И тут происходит это.

Оборот. Резкий, неконтролируемый. Волк просто перехватывает управление, грубо отпихивая моё сознание на задворки.

И через секунду я уже вижу мир его глазами. Цвета тускнеют, но контуры становятся резкими, а запахи обретают объём, превращаясь в трёхмерную картину.

Я сижу на границе её участка со стороны леса, в высокой траве. Весь ушёл в обоняние. Пытаюсь понять, что он ищет, но ничего не чувствую. Только её запах. Больной, слабый. Ничего другого. Просто её.

Она как будто чувствует взгляд. Оборачивается.

Замечает. Глаза расширяются до предела.

В нос ударяет резкий, кислый запах страха. Она боится. Боится до дрожи, до онемения.

Волк напрягается. Он чувствует её ужас, и это причиняет ему физическую боль. Он отступает, прячется глубже в кусты, чтобы не пугать её.

Я пытаюсь перехватить контроль. Хватит, дурак, она сейчас инфаркт получит!

Не даёт. Упирается. Рычит на меня внутри головы, скаля клыки.

Ты её пугаешь, идиот!

Не слушает. Казалось, столько спал. Должен быть слабым, но я не могу подавить его.

И он сидит в траве под её окнами всю ночь. Не шелохнётся. Как страж. И я с ним. Чувствую каждую каплю росы на своей густой шерсти, слышу, как неровно бьётся её сердце за тонкой деревянной стеной.

Утром, когда небо начало сереть, я наконец смог вырваться и вернуться в дом. Завалился спать, без задних ног.

Мне для полного счастья только поехавшего волка не хватало. Честное слово.

Катя

На следующий день я проснулась от того, что на улице что-то треснуло. Было 6 утра.

Сварив себе овсяную кашу на воде и приготовив кофе в турке, я покосилась на газовую плиту. Печка тут работала от газового баллона, и к этому нужно было привыкать. Пламя на конфорке то вспыхивало слишком сильно, то норовило погаснуть. Пришлось крутить вентиль, приноравливаясь. Номер человека, который привозит сюда баллоны, я уже переписала с бумажки, оставленной риелтором. Мелочь, а приятно — знать, что совсем без газа не останешься. Вода в доме была. Откуда она бралась — я так и не поняла, но грелась она исправно, через электрический бойлер. А вот с отоплением тут беда. Магистрального газа нет, печи топят либо углём, либо дровами. Сосед вон вчера до самого вечера их рубил. Мне, наверное, тоже нужно озаботиться запасами. На пару месяцев точно.

Добавив в кашу горсть грецких орехов и ложку густого мёда, я вышла со своим завтраком на крыльцо.

Боже, как тут пахло. До города всего-то тридцать километров, но воздух здесь был совершенно другим. Он был словно живым. Пахло нагретой солнцем сосновой хвоей, влажной землёй и чем-то сладким, цветочным. Просто сказка. Я усмехнулась про себя. Буду наслаждаться им ровно шесть месяцев. Ровно столько, сколько отвели мне врачи.

Поставив миску на перекошенный табурет, я вытащила из дома тяжёлое кресло. Уселась, вытянув ноги, и закрыла глаза.

«Кайф», — подумала я, делая глоток обжигающего кофе.

Весь день я посвятила уборке. Умирать нужно в чистоте и уюте.

Открыла все окна и двери настежь, чтобы сквозняк выдул затхлый запах. Медленно, не торопясь, потому что силы были не беспредельны, вымыла бревенчатые стены, потолок и окна в своей единственной комнатке. Занавески, пожелтевшие от времени, постирала в большом тазике, который стоял в ванной, и вывесила сушиться на верёвку во дворе.

Потом была самая тяжёлая часть — полы. Они были очень грязными, но под слоем этой грязи скрывался крепкий, добротный деревянный пол. Я мыла их, стоя на коленях, и спина ныла так, что хотелось выть, но я тёрла до блеска. Когда я повесила чистые, пахнущие морозной свежестью занавески, в комнате стало не просто чисто. Стало уютно.

Мебель в доме осталась от прежних хозяев — тяжёлая, из массива, с резными спинками. Почти раритет. Мне даже нравилось, как она смотрится в полумраке. Но вот ковры со стен я решила снять, не раздумывая. Лишние пылесборники. Мне и так дышать было тяжело, а тут ещё и вековая пыль. Свернула их в тугие рулоны, связала и выкатила на крыльцо.

К обеду я совсем вымоталась. Пошла в заросший сад, нарвала ранних яблок, абрикос и черешни, сделала себе что-то вроде фруктового микса. Ела медленно, прислушиваясь к организму — не тошнит ли? Нет, желудок принял еду спокойно.

Гуляя по двору, я нашла в зарослях высокой травы остатки цветочной клумбы и грядку с травами. Мяту я узнала сразу по терпкому, холодному аромату. Сходила в дом за ножом, нарезала букетик и поставила в банку с водой на стол. Красота.

Убираться больше не было сил. Руки дрожали, а в висках стучало. Поэтому я решила, что не буду геройствовать. По одной комнате в день, без фанатизма. Я не в марафоне участвую.

После обеда я просто легла на кровать и провалилась в тяжёлый, вязкий сон.

К вечеру, когда жара спала, я решила привести в порядок цветник. Цветы не погибли, они упорно тянулись к солнцу сквозь сорняки. Нужно им помочь.

В ванной я нашла маленькую деревянную табуретку, взяла её и побрела к клумбе. Уселась в траве и начала медленно, но методично вырывать сорняки, поддевая их ножом. Пальцы быстро испачкались в чёрной земле. Не найдя подходящих инструментов, чтобы взрыхлить почву, я сходила на кухню, взяла обычную столовую вилку и ей, как садовой мотыгой, аккуратно поворошила землю у корней. Потом полила цветы из старого оцинкованного ведра, которое, слава богу, стояло на крыльце.

«Жаль, огорода нет», — подумала я, вытирая лоб тыльной стороной ладони, размазывая грязь по лбу. А то и салат можно было бы сообразить, свекольник сварить. Но уже не успею посадить. Уже июнь...

Эта мысль кольнула меня в грудь, но я просто выдохнула. Не успею, так не успею.

Вечером я сварила перловку. На гарнир открыла банку покупной запечённой фасоли в томате. Мясо я перестала есть ещё в больнице. После капельниц и таблеток один вид его вызывал тошноту, а желудок скручивало так, что я лезла на стену. Поэтому теперь я была вынужденной вегетарианкой.

Ужинала опять на крыльце, глядя, как темнеет лес. Потом заварила чай. Вспомнила про мяту. Сейчас добавлю пару листиков, будет вкусно.

Встала, пошла к клумбе и застыла.

В высокой траве, как раз перед грядкой, сидел он. Зверь. Не знаю, собака это была или волк, но размерами он превосходил любую овчарку, которую я видела в городе. Шерсть серая, густая, морда тяжёлая.

Я попятилась резко назад, сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.

Зверюга, увидев моё движение, медленно опустил тяжёлое тело на живот и... заскулил. Тихо, жалобно, по-собачьи.

Я замерла.

Может, у него болит что? Или голодный? Но страх был сильнее жалости. Собаки — мой самый большой страх, с самого детства, мой неисправимый кошмар.

— Уходи, пожалуйста, — говорила я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тебя боюсь. И помочь тебе не смогу... И покормить тоже. У меня мяса нет... Уходи.

Он смотрел на меня. Умные, слишком умные глаза. Потом, будто поняв, тяжело поднялся и неспешно ушёл в сторону леса, растворяясь в сумерках.

Я стояла ещё минут пять, пока сердце не успокоилось.

«Может, это собака прежних хозяев?» — мелькнула в голове мысль. Или соседская? Нужно спросить у Егора.

Посмотрела на время. Почти восемь вечера. Ещё не поздно. Пошла к соседу.

Постучала по калитке.

— Егор? Извините, вы дома? — звала тихо.

Он вышел через пару минут. В простой футболке и шортах. И казалось, шорты надеты задом наперёд...

— Что-то случилось? — голос низкий, хрипловатый, запыхавшийся.

— Добрый вечер, вы меня извините, что беспокою. Не подскажете, у бывших хозяев дома случайно не было собаки? Большой такой... серой?

Сосед замер. А потом начал закашливаться.

— Собаки? — выдавил он, прикрывая рот ладонью.

— Ну да, такая... даже не знаю, на кого похожа. Немного на овчарку, немного на хаски, но больше. Огромный просто пёс. Мне почему-то кажется, что это мальчик.

— Не было, — он посмотрел на меня странно, прищурившись.

— Ммм. Тогда не понимаю, почему он приходит...

— Кто?

— Ну, пёс этот... Собака. Приходит и сидит. А я до смерти боюсь собак. Хотя... вроде он умный. Может, дрессированный? Я сказала «уходи» — он ушёл.

— Кхм-кхм... — Егор снова подавился воздухом. — Собака, значит, дрессированная?

— Да. Может, чья-то? Убежала, потерялась?

— У соседей точно нет собак. Я завтра в соседний посёлок в магазин поеду, там спрошу.

— Ой, спасибо. А то жалко его. Выглядит так... потерянно.

— Мгм. Вам в магазине ничего не нужно?

— Нет, спасибо. На первое время у меня всё есть. Извините, что отвлекла. Спокойной ночи.

— И вам.

Ушла. Чай допивала уже остывшим, без мяты. Убрала посуду, заперла дом и пошла спать.

Перед тем как лечь, выглянула в окно. Возможно, мне мерещилось от усталости и таблеток. Но мне казалось, я вижу тёмный силуэт в траве под самым окном.

«Кажется, мне просто кажется», — уговаривала я себя.

А потом увидела, как в темноте вспыхнули два жёлтых огонька. Глаза. Они светились в темноте, как два маленьких фонарика.

Мне не кажется... он там.

Почему он не уходит? Он не нападал, хотя возможности были — я полностью беззащитна, даже убежать не смогу. Сторожит меня? От кого? От диких зверей из леса? От волков?

Я закрыла окно, задёрнула занавеску и, как ни странно, заснула быстро и без сновидений.

———

А утром, выйдя на крыльцо, я замерла.

На нижней ступеньке лежал дохлый заяц. Шея перекушена, мех слипся от крови.

Я долго сидела в шоке, смотрела на эту жуткую картину. Это мне этот «пёс» принёс? Поймал в лесу и притащил? Потому что я вчера сказала, что у меня нет мяса?

Я не знала, что с этим делать. Есть его я не буду — вырвет моментально. Да и при всём желании я бы не смогла его разделать, снять шкуру... Я в жизни ни разу не потрошила даже курицу. А тут тушка с шерстью...

Подумав, я взяла его за задние лапы, отнесла к краю леса и оставила на пне.

Огляделась по сторонам. Лес молчал.

И зачем-то, чувствуя себя полной дурой, сказала в пустоту:

— Пёсик... мне нельзя мясо. Я болею. Ты... ты сам скушай, пожалуйста.

Тишина. Только где-то высоко шумел ветер в верхушках сосен.

Егор

Проснулся рано, поспал пару часов.

Тело гудело, а во рту пересохло. Встал, размял затёкшую шею — оборот ночью дался тяжело, суставы ныли. Выпил два стакана воды. Потом заварил себе кофе, пожарил яичницу из трёх яиц и сел за стол. Волк внутри нервничал. Он ходил кругами по моему внутреннему «пространству», фыркал, скалил клыки и рычал на любые мои мысли.

— Отстань, противный, — нервно бросил я вслух, отпивая обжигающий кофе. Держу контроль. Он после бессонной ночи устал, не хватает силенок меня вытолкнуть. — Затихни.

Волк обиженно фыркнул где-то внутри грудной клетки и затих. Всё-таки сто тридцать лет опыта — не шутки, я умел ставить на место собственного зверя. Но напряжение не ушло.

День прошёл в тягучем сельском ритме. Соседка тоже не сидела сложа руки. Встала она рано. Сначала с крыльца потянуло невероятно вкусным запахом. Кофе. Но не растворимая дрянь, а нормальный, сваренный в турке, с каплей молока и корицей. У меня даже слюни предательски потекли.

Потом запахи сменились: влажная тряпка, пыль, стиральный порошок с запахом морозной свежести. Она мыла дом. К обеду затихла. После потянуло прелой травой и землёй — засела в кустах у цветника и долго там копалась. Я наблюдал за ней из окна, щурясь от солнца. От неё пахло потом, землёй и тем самым горьким лекарственным шлейфом, который не выветривался ни на минуту.

Вечером я поужинал, взял полотенце и пошёл в уличный душ. Дойти не получилось.

Буквально на полпути сознание поплыло, кости хрустнули, и Волк просто перехватил контроль. Зараза упёртая.

Через минуту мы уже сидели в высокой траве на её участке. Опять наблюдали. Волк был полностью поглощён процессом. Он ловил каждый её вдох, каждый шорох. А потом она встала и пошла прямо на нас. Заметила. Столбенела. И снова в нос ударил резкий, кислый запах дикого, первобытного страха.

Волка это расстраивало до дрожи. Он опустился на передние лапы, прижал уши к черепу и начал тихо, жалобно скулить.

— Уходи, пожалуйста, — шептала она, сжимаясь в комок. — Я тебя боюсь. И помочь тебе не смогу... И покормить тоже. У меня мяса нет... Уходи.

Волк послушался. Он чувствовал её ужас, и это причиняло ему физическую боль. Он развернулся и неспешно, стараясь не шуршать травой, ушёл в лес.

А она, выдохнув, пошла ко мне.

Внутри головы Волк взвыл и помчался домой. Я даже опомниться не успел, как мы влетели в свой двор. Он не затормозил. Эта махина просто разбежалась и прыгнула в открытое окно первой комнаты и с размаху вытолкнула меня обратно в человеческое тело.

Трах!

Зараза ты такой... — мысленно ругнулся я, хватаясь за ушибленное о косяк плечо.

Схватил футболку и шорты, быстро натянул. Вышел на крыльцо как раз вовремя.

Соседка у меня, реально, была странной. Собака... Пёс... Она моего Волка, древнего хищника, назвала собакой. Дрессированной... Капец. Ну хоть с полом не ошиблась. Если бы она его «сукой» назвала, это был бы совсем провал для моей самооценки.

Не успел я разуться, как Волк опять перехватил управление. Он вылетел из дома и побежал обратно к ней. Под её окно. Ждал, пока она заснёт. А потом... потом пошёл охотиться.

Я, уже изнутри, наблюдал за его действиями и вообще ничего не понимал. Я думал, он голодный. А он... он принёс зайца ей.

———

На следующий день я уехал в соседний посёлок. Скупил продукты себе и старикам-соседям. Заехал на СТО — мой старенький «УАЗ» начал барахлить, старушка машина, требует внимания. Вернулся к четырём.

Сначала разнёс пакеты. Потом зашёл в дом. Разобрать их не успел. Волк просто бесился. Пёр как танк, снёс меня изнутри.

Соседки дома не было. Но он взял её след. Шёл по нему, как собака-ищейка, уткнувшись носом в землю. Ушла в лес... Капец. Куда попёрлась одна? Дура...

Нашёл он её, правда, недалеко. Сидела на солнечной опушке, напевала какую-то мелодию под нос и собирала землянику. Корзинка уже была полная. Очень полная. Хотелось подойти и сказать: «Куда тебе столько, деточка, лопнешь же». Но она не останавливалась. Поднимала каждый листик аккуратно, искала мелкие ягоды.

Господи, кто эту придурашную в глушь выпустил? Явно городская. Попёрлась в лес в лёгком сарафане с открытыми плечами. Комары же её сожрут живьём. Ещё клеща может схватить, и даже не одного. Идиотка какая-то... ей-богу, сто тридцать лет живу, а таких глупых людей ещё не видел.

Но комары её не жрали. Походу, от неё так сильно пахло какими-то лекарствами, что это отпугивало даже насекомых.

Мы ждали. Проводили её до дома на расстоянии, чтобы не заметила. Она ушла в дом, а потом вышла с двумя пол-литровыми банками земляники и направилась к старикам-соседям. Всё-таки не лопнет. Не всё себе. Молодец. Старикам уже тяжело нагибаться.

Потом вышла ещё с одной банкой. И пошла к моей калитке.

Чёрт.

Запрыгивать в окно стало уже привычным. Кажется, нужно там расчистить пространство, вчера я об косяк плечом долбанулся, теперь синяк во всю грудь. Опять схватил вещи, натянул наспех. Вышел на крыльцо.

— Егор, здравствуйте! — она не улыбалась, не заигрывала, просто была любезна.

— Я вот в лес ходила... Мне бабушка Вера сказала, что сейчас земляника пошла. Возьмите, я всех угостила.

Протянула банку.

— Спасибо, — я взял банку, наши пальцы случайно соприкоснулись. Её кожа была ледяной.

— А вы... вы так ходили? — решил я её вразумить, кивая на её наряд.

— Эм, да, а что? — она хлопнула ресницами. Глаза были светлые, почти прозрачные, а ресницы чёрные, длинные.

— Ну там насекомые, клещи могут быть. Лучше в закрытой одежде. Штаны, носки, рубашка. Штаны желательно в носки заправить...

— Ой, ой-ой, — начала осматривать себя, хватаясь за руки. — Вот же дура... Клещ — это же плохо... Энцефалит...

Ну хоть осознала, что неправа.

— Идите домой, раздевайтесь и перед зеркалом полностью осмотрите себя. Паховые складки и под грудью хорошо проверяйте.

— Ага, — она развернулась, но тут же затормозила, повернулась опять. — Егор, а вы про собаку не спрашивали?

— Спрашивал, — соврал я, даже не моргнув. — Ни у кого такой не терялось.

— Мм, жаль. Хорошая собачка. Даже охотится... Он мне зайца принёс. Но я мясо не ем. Может, надо было кому-то отдать... Вам не надо? Если он опять принесёт? А то я выкинула... Ну как... в лес отнесла. А это вроде как мясо. Полезное, белок.

Я сглотнул, представляя, как мой Волк, гордость лесов, таскает зайцев для больной девушки, которая называет его «собачкой» и выбрасывает его добычу.

— Спасибо, мне не надо. И соседям лучше не говорите, не пугайте. А то у них куры, начнут переживать, что и кур потаскает эта собачка...

— Мгм, хорошо. Поняла.

Она ушла. Я стоял на крыльце с банкой земляники. Сколько она её собирала? Пару часов, не меньше. Спина, наверное, отваливается.

Вечером всё повторилось. Но я договорился с волчарой: сначала я ем и иду в душ, потом твоя очередь. Он согласился, но зарычал.

Опять сторожил. Опять уходил на охоту. Нёс ей фазана.

«Придурок, она не ест мясо!» — пытался я донести до него мысль, толкая в его сознание образ её тарелки с овсянкой.

Но он не слушал. Упёртый. Даже упоротый. Сидел под её окном, сторожил. Собачка...

А потом произошло страшное.

Где-то за полночь. Волк дремал, свернувшись в траве. Внезапно его уши дёрнулись. Звук. Тихий, сдавленный стон.

Волк вскочил. Занервничал. Сначала ходил под окном, царапая когтями землю. Потом встал на задние лапы, опираясь передними о подоконник, и заглянул внутрь.

Она была на полу. Лежала в позе эмбриона, свернувшись клубком, и тихо, надрывно стонала. От неё шла волна такого запаха... Это не просто болезнь. Это запах распада, горький, металлический, смешанный с резкой химией сильных обезболивающих. От этого запаха у Волка началась паника.

Он заскулил, спрыгнул, побежал к входной двери, скрёбся когтями по дереву, оставляя глубокие борозды. Требовал, чтобы его впустили.

«Ты её напугаешь, дурак, прекращай», — пытался я его успокоить. Я давил на него всем своим авторитетом, всей своей волей, удерживая зверя. — Нельзя. Она боится. Если ты сейчас ворвёшься, у неё будет инфаркт.

Волк зарычал в ответ, огрызнулся, но подчинился. Опустился на лапы и прижался плотнее к двери, слушая каждый её вдох.

Она затихла примерно через пятнадцать минут. Я слышал, как она, шатаясь, встала, налила воды, жадно пила. Потом легла на кровать.

Она жила на обезболивающих. Сильных. Видимо, совсем всё плохо... Жалко. Молодая ещё совсем. Тридцать лет, может, чуть больше. А Волк выл внутри меня так, что хотелось тоже выть в голос. Он чувствовал её угасание. Он чувствовал что-то ещё. Но я не понимал что.

Домой я вернулся только под утро, когда небо начало сереть. Вырубило моментально.

Катя

Второй день я посвятила кухне. Оттирать вековую копоть с плиты было тем ещё квестом, но к обеду она начала блестеть. Вымыла шкафы изнутри, протёрла каждый сантиметр столешницы. Пальцы ныли от горячей мыльной воды, но это была хорошая, «живая» боль. В отличие от той, что жила глубоко внутри, тихая и методичная.

Как раз когда я мыла последнюю чашку, скрипнула калитка. На крыльцо, опираясь на резную палку, поднялась моя соседка. Бабушка Вера — маленькая, сморщенная, как сушёное яблочко, но с невероятно ясными, живыми глазами. От неё пахло сушёными травами и каким-то неуловимым запахом старости.

— Здравствуй, хозяюшка, — прошамкала она, принимая от меня стул. — Решила с новосельем поздравить. Да что там поздравлять... просто чай попить, поболтать.

Она принесла в подарок тканевый мешочек со сбором разнотравья, сказала добавлять в чай. Не только вкусно, но и полезно.

Мы выпили по чашке некрепкого чая с мёдом. Бабушка оказалась кладезем информации. Она подробно, с рисунками на столе пальцем, объяснила, как пройти к речке, чтобы не сбиться. А потом махнула рукой в сторону леса:

— Подснежники у нас тут в марте стеной стоят. А в мае ландыши... Ох, ландыши. А сейчас, милая, земляника должна пойти. Сладкая, как мёд. Я бы сама сходила, да ноги не те.

Я расспросила, где именно искать, и, проводив бабушку, решила проверить. Мне нужно было чем-то занять руки.

В лесу было не жарко, пахло прелой хвоей и влажным мхом. Я шла медленно, прислушиваясь к каждому вдоху — не сбилось ли дыхание. Но уже через пять минут нашла первую полянку. Земляника росла густо, мелкая, но невероятно сладкая. Сок тёк по пальцам, липкий, ароматный. Я собирала механически, срывая ягоду за ягодой. Обобрала всю спелую ягоду. Потом вышла на вторую полянку, потом ещё.

Так прошло, наверное, несколько часов, пока не почувствовала на затылке чей-то взгляд. Тяжёлый, пристальный.

Я обернулась, осмотрелась. Лес молчал. Только где-то высоко шумели верхушки сосен. Никого. Но ощущение, что за мной наблюдают, не проходило. Волоски на руках предательски поднялись. Посидев ещё минут десять и собрав полную корзинку, я встала и быстро пошла домой, то и дело оглядываясь.

Дома я разнесла ягоду соседям. Бабушке Вере и деду Михалычу они были в радость.

Потом пошла к соседу. Когда Егор вышел, он выглядел так, словно бежал марафон. Грудь ходила ходуном, на лбу выступили капли пота, а футболка была надета шиворот-навыворот.

Он, как разумный человек, упомянул о клещах.

Я не стала переспрашивать. Сказала «спасибо» и почти побежала в дом. Только энцефалита мне для полного счастья не хватало. Осталось-то немного.

Дома разделась до белья, встала перед зеркалом и методично ощупывала себя. Подмышки, пах, волосистая часть головы, за ушами. Кожа была бледной, почти синюшной в местах синяков от капельниц, но чистой. Сердце колотилось где-то в горле, а по вискам струился холодный пот. Слава богу. Никого. Выдохнула, оделась и только тут заметила, что руки дрожат.

Вечером я устроилась на крыльце. Заварила чай, высыпала в пиалу оставшуюся землянику и провожала закат. Небо горело фиолетовым и золотым. Я ела сладкую, тёплую от солнца ягоду и думала, что, пожалуй, это и есть тот самый «кайф», о котором пишут в книгах.

«Классно», — подумала я. Впервые за много месяцев мысль пришла без привкуса железа и отчаяния.

Я просидела до девяти, потом искупалась в душе, смыла лесной пот и пошла спать.

А после полуночи началось.

Боль пришла не постепенно, а обрушилась сразу, словно кто-то загнал мне в бок раскалённый кол и начал медленно проворачивать. Я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Лёгкие отказывались расширяться.

С трудом, скользя по полу, я доползла до аптечки. Пальцы дрожали, когда я доставала шприц. Укол в бедро, жгучий, привычный. Потом пол. Холодные доски прилипли к щеке. Лежала, свернувшись калачиком, пыталась дышать короткими, частыми вдохами. Нужно просто потерпеть. Просто пережить. Она пройдёт.

И тут под окном послышался скулеж. Тихий, протяжный. Потом тихий скрежет когтей по деревянной двери. И снова скулеж. Такой жалобный, будто ему самому было больно.

«Может, он тоже болен?» — пронеслось в голове. Тоже умирает. И видит во мне родственную душу. Как трогательно. И как идиотски.

Каких только мыслей не напридумаешь под воздействием болевого синдрома и обезболивающих. Мозг цеплялся за любую нить, чтобы не сойти с ума.

Через какое-то время боль откатилась, оставив после себя липкий пот и озноб. С трудом встала, налила стакан воды. Пила жадно, проливая на подбородок. На душ сил не было. Просто завалилась в кровать, не переодеваясь, и провалилась в тяжёлый, вязкий сон.

———

Утром меня опять ждал подарок. Даже два.

Когда я вышла на крыльцо с кружкой кофе, на нижней ступеньке лежала птица с перекушенным горлом. А чуть поодаль, в тени куста сирени, лежал он.

Мой «пёс».

Он не встал, когда я открыла дверь. Лежал на боку, тяжёлая грудь часто и мелко ходила. Шерсть была в репьях и хвое. Он посмотрел на меня, и в его жёлтых глазах было столько усталости, что мне стало не по себе.

— Пёсик, уходи, — попросила я тихо, обхватывая кружку обеими руками, чтобы не дрожали. — Ты же умненький. Уходи, пожалуйста.

Он не ушёл. Только тяжело вздохнул, выдохнув воздух через нос, и уронил голову на лапы.

«Боже, я уже с собакой разговариваю», — отметила я про себя. Следующий этап — разговоры с мебелью.

— Тебе плохо? Что-то болит?

Он не ответил. Просто смотрел. В глазах не было угрозы. Только какая-то бездонная усталость. И... сочувствие? Нет, это точно галлюцинации. Лекарства шалят.

Я вынесла кашу. Поставила на табурет, села в кресло. Пёс не шелохнулся. Я сделала глоток обжигающего кофе. Он приоткрыл один глаз и облизнулся.

— Пить хочешь? Ну, кофе тебе нельзя...

Почему-то у меня было стойкое, иррациональное ощущение, что он меня не тронет. Не знаю, откуда оно взялось. Он вместо того, чтобы меня сожрать, сам мне еду приносит. Логика в этом была сомнительная, но интуиция молчала.

Пошла в дом, взяла глубокую эмалированную миску, налила холодной воды из крана. Вынесла, поставила на нижнюю ступеньку.

— Пей.

Снова села в кресло, подтянула ноги к груди. Ну, съест — значит съест. Значит, судьба у меня такая — умереть от потери крови на собственном крыльце.

Он встал. Медленно подошёл и начал жадно лакать. Реально умный. Точно потерялся, вот он и приходит к людям.

Попил, но не ушёл. Сел рядом, положил голову на лапы и уставился мне прямо в глаза.

— Еды у меня нет, — развела я руками. — Мне нечем тебя кормить... Ты же не будешь овсянку?

Он опять облизнулся.

— Да блин... — вздохнула я.

Пошла за тарелкой. Отложила ему ровно половину своей каши с орехами и мёдом.

— Отойди, — попросила его.

Он послушно попятился на три шага. Я поставила миску.

— Ешь.

Подошёл, понюхал, фыркнул, но начал есть. Овсянку. С орехами. С мёдом. Собачий гурман, мать его.

Блин. Кажется, я прикормила бродягу. Он теперь точно не уйдёт.

А что с ним будет, когда меня не станет?

Мы сидели молча. Он доедал, я пила остывающий кофе.

— Ну и что с тобой делать? — не выдержала я. Голос сорвался на хрип. — Я-то могу тебя кормить, мне не жалко. Даже собачьего корма могу съездить купить. Но мне недолго осталось. Куда ты пойдёшь потом, а?

Он скосил на меня глаз, склонил голову набок. Слушал.

— И я тебя всё равно боюсь, — строго добавила я. — Не подходи ко мне близко, понял?

Пёс фыркнул. Резко, коротко, почти презрительно.

«Что это значит?» — усмехнулась я про себя. Да? Нет? Или «чихать я хотел на твой страх, женщина»?

Допила кофе, забрала кружку и свою пустую тарелку. Пошла в дом.

Уже на пороге обернулась, ткнула пальцем в сторону птицы.

— И вот это убери. Я не знаю, что с ней делать. Хочешь — съешь, хочешь — закопай. И больше не приноси мне такое. Хорошо?

Он посмотрел на птицу, потом на меня. И, кажется, кивнул.

———

Дома я продолжила квест под названием «Уборка». Сегодня на очереди была ванная. Она тут свежая, простенькая: пластик, поддон, унитаз, маленькая раковина. Но туалет в доме — это уже роскошь.

Закончила быстро. Решила разобрать коридорчик. Сняла старые занавески с длинного окна, постирала. Выгребла из шкафов хлам: ржавые инструменты, старые полотенца и одеяла. Но нашла много полезного: банки для варенья, крепкая верёвка, фонарик, даже ржавый, но остро заточенный садовый секатор. Пригодятся. Или не пригодятся.

К ужину пса не было. Он ушёл. И птицу, кстати, унёс — только перья остались. Я помыла его миску и оставила на ступеньках.

Зато я обнаружила его под окном перед сном. Он лежал в траве. Спала я на удивление спокойно. Без снов.

На следующее утро его не было. «Подарков» под дверью тоже.

Я позавтракала, постирала свои вещи и постельное бельё. Нарвала в саду фруктов и сварила компот. В обед поспала. А перед ужином решила сходить на речку. Разведать обстановку, как советовала бабушка Вера.

По дороге я поняла, что иду не одна.

Справа, в высокой, по пояс траве, я постоянно замечала движение. Шорох. Я остановилась. Движение тоже замерло. Пошла дальше. Вроде бы тишина, но через десять шагов — опять шорох.

Остановилась. Повернула голову.

— Пёсик, это ты?

Трава колыхнулась. Из зелени показалась тяжёлая, серая морда. Уши прижаты. Глаза внимательные.

— Стой. Не подходи! — скомандовала я, стараясь звучать твёрдо.

Он застыл, как изваяние. Уши встали торчком.

— Ты со мной гуляешь, да? — вздохнула я. — Я не против. Только близко не подходи. Договорились?

Он не кивнул, но остался на месте, пока я не пошла дальше.

Шла дальше по тропинке. Пёс плёлся следом, метрах в пяти.

Дошли до речки минут за пять. Я нашла пологий спуск к воде, сняла обувь, намочила ноги. Вода тёплая, приятная. Камни под ногами гладкие, обкатанные временем. А вокруг... Красиво. Невообразимо красиво.

Села на мягкую траву. Пёс лёг в сторонке, в тени ивы, положил голову на передние лапы.

— Красиво тут, — сказала вслух. — И воздух чистый. Повезло мне, что тут доживаю. А не в городе. Не в душной палате на четверых...

Он смотрел на меня, не отрываясь.

— Я вот думаю, — продолжала я, обнимая колени, — может, соседа попросить за тобой присмотреть после меня? Оставить ему дом по завещанию. А он взамен пусть за тобой следит, а? Неплохой же уговор. Пойдёшь к соседу? Он вроде неплохой, добрый. Старики его хвалят. Просто нелюдимый немного. Тихий.

Пёс фыркнул. Звук получился очень человеческий, почти неодобрительный.

— Ну, знаешь, тут выбирать особо не из кого... Одни старики и мы с ним. Старикам и так тяжко. Не до тебя будет.

Обратно тоже шли вместе. Он впереди, я сзади. Постоянно оглядывался, проверял, не отстала ли. Шёл так, будто вёл меня, а не я его.

Вечером я ужинала одна. Пёс не пришёл.

Но ночью, когда я выглянула в окно, он опять был под окном. Лежал в траве, сторожил. Это становилось закономерностью. Странной, пугающей, но почему-то очень нужной закономерностью. Я была не одна. Это успокаивало.

Егор

Я ничего не понимал. Волк сходил с ума и сводил с ума меня.

Он ходил за ней как привязанный. Мой волк, гордость лесов, зверь, чей вой когда-то заставлял всех собак выть от страха до хрипоты, теперь жрал овсянку с мёдом. Потому что она дала.

Она не подпускала его близко, но и того дикого, кислого страха, от которого раньше закипала кровь, уже не было. Она называла его «пёсик». А иногда, когда думала, что он не слышит, шептала: «Серенький».

Серенький. Я мысленно стонал. Если бы она знала, что его настоящий размер в холке — больше метра, а клыки могут перекусить человеческую кость как сухую ветку.

Но больше всего меня терзал другой вопрос. Она сказала, что скоро умрёт. Скоро — это когда? Неделя? Месяц? И что будет с волком, когда это произойдёт? Он не переживёт разрыва этой странной связи. Он просто загнётся от тоски, а я вместе с ним.

Вопросы множились. Ответов не было.

Я достал из ящика стола телефон. Он у меня был — старый, кнопочный, неубиваемый «Нокиа». Пользовался им крайне редко. Поставил на зарядку, подождал, пока экран загорится зелёным, и набрал номер, который помнил наизусть.

Гудки. Щелчок.

— Егор, твою мать... Живой?! — голос Альфы хрипел от удивления. — Мы уже думали потеряли тебя. Пять лет ни слуху ни духу!

— Живой, Альфа, — ответил я, глядя в окно, где в сумерках темнел силуэт соседки на крыльце.

— Что случилось? Почему вдруг вспомнил?

Я сглотнул и рассказал. Во всех подробностях. Про сон волка. Про то, что человек во мне не чует ничего, а зверь рвётся к больной, угасающей девушке.

На том конце провода долго молчали.

— Я первый раз такое слышу, Егор. Честно. Чтобы человек не чуял ничего, а волк так реагировал. Это не похоже на обычное пробуждение связи.

— Я тоже, — я провёл рукой по лицу. — Просто переживаю. Что будет, когда она умрёт? Ей, судя по запаху, недолго осталось.

Внутри меня Волк скалился, издавая низкое, вибрирующее рычание. Ему не нравилось, что я произношу это вслух.

— Хм... — Альфа задумался. — Давай я брошу кличь по старейшинам, по другим стаям. Может, кто сталкивался с подобным. Держи телефон включенным.

— Спасибо, Альфа. На связи.

— Не пропадай, Егор.

— Мгм.

Я отключил телефон и тяжело опустился на стул.

Я родился и вырос в хорошей, сильной стае. Порядки у нас заведены так, что молодняк всегда ездит по другим стаям, ищет свою пару. Я тоже покатался по стране. Но свою так и не нашёл.

Обычно к пятидесяти годам пары находят. Крайний срок — к семидесяти. Но если пары нет, такие оборотни уходят путешествовать. Значит, пара не в стае. Живёт либо среди людей, либо вообще обычный человек. Такое тоже случается. Редко, но бывает.

Я ждал очень долго. До восьмидесяти. Потом не выдержал, ушёл из стаи и стал жить среди людей. Год в одном месте на стройке, полгода в другом пожарным, потом опять год в крупном городе... И так по кругу. Пока не учуял её в роддоме. Мне тогда было девяносто девять. Это очень поздно. Очень. Для оборотня это почти приговор.

А сейчас мне за сто тридцать. И подавно. Может, волк просто обезумел? Сошёл с ума от старости? Но что его разбудило? Он же несколько лет спал беспробудным, коматозным сном.

———

Так продолжалось несколько недель.

Он таскался за ней. В лес, к речке, охранял её сон по ночам, лёжа в кустах. Она не подпускала его близко, но уже не шарахалась. Дала ему кличку — Серый, а ласково звала «Сереньким». Я каждый раз вздрагивал от этого слова, но волк довольно вилял хвостом.

Она уже отмыла всю избу. Навела порядок перед домом. В зарослях травы обнаружились цветочные клумбы и грядки с травами. Не сказать что идеально, но она сама больше и не сможет.

Ездила в посёлок раз в неделю. Покупала продукты. На днях ей привезли дрова. Она готовилась к зимовке.

«Значит, до холодов доживёт», — с облегчением констатировал я.

Я с ней почти не пересекался. Пару раз ещё приносила землянику и просила молоток. Всё. В остальном — всё сама.

Укол за эти две недели она ставила себе всего один раз. Опять ночью. Волк так же скулил, рвался к ней, царапал дверь. Она не пустила, даже окно закрыла. А потом он полночи выл в лесу. Тоскливо, надрывно, срывая голос. Я его таким ни разу не видел. Это была не просто тоска зверя. Это была агония.

Но в один день всё поменялось. Волк опять пошёл с соседкой на речку.

Она брела по мелководью, мочила ноги, напевала под нос какую-то грустную мелодию. Потом села на берегу, сплела венок из полевых цветов, что цвели рядом, и надела его на голову. Посмотрела на своё отражение в воде.

— Хм... даже цветы уже не спасают... — сказала она тихо, с такой щемящей грустью, что у меня сжалось сердце. Она поправила выбившуюся прядь, и я заметил, насколько она похудела. Кости проступали сквозь тонкую ткань платья.

Волк лежал в нескольких метрах, наблюдая.

Она повернула голову, посмотрела на него, а потом медленно подошла и села рядом на траву.

— Можно, я тебя поглажу, Серенький? — спросила она тихо, протягивая руку. — Ты же меня не укусишь?

Волк замер. А потом, к моему изумлению, повернулся и подполз к ней на брюхе. Как огромная, покорная собака. Подставил тяжёлую, заросшую шерстью голову.

Она погладила. По голове, за ухом, потом провела ладонью по мощной шее.

Волк от удовольствия даже глаза прикрыл. Из его груди вырвался низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье гигантского кота.

— Ты не страшный, — шептала она, перебирая густую шерсть. — Ты хороший. Жалко будет тебя оставлять...

Волк подался вперёд и осторожно, чтобы не напугать, уложил ей голову на колени.

Она не боялась. Запаха страха не было. Был только запах полевых цветов, речной воды и её слабый, болезненный аромат.

Когда пришло время возвращаться, солнце уже клонилось к закату. Она убрала руки и сказала:

— Ну что, пойдём домой?

Волк поднял голову, чтобы встать, и случайно коснулся носом её кулона.

Его как обожгло.

Он резко отдернул морду, фыркнул. Потом начал принюхиваться. Тыкаться влажным носом в чёрный камень.

Этот кулон был на ней всегда. Небольшой, гладкий чёрный камень на обычной чёрной верёвочке. Она его никогда не снимала.

— Мм, Серенький, ты чего? — она улыбнулась, беря камень в ладонь. — Камешек нравится?

Она поднесла его к его морде.

— Это от мамы. Она умерла, давно. Тоже опухоль... — её голос дрогнул. — Просила не снимать. Никогда. У неё такой же был. С ним и похоронили. Сказала, он меня сбережёт.

Но моему волку было плевать, о чём просила её мать.

Внутри него что-то щёлкнуло. Он просто раскрыл пасть и со всего маху клацнул зубами.

Камень раскрошился.

И в ту же секунду Волка отбросило назад.

Во рту горечь, язык пёк огнём, словно он наглотался раскалённых углей. Он начал яростно фыркать, выплюнул осколки на траву, облизал морду, потёр лапой пасть.

А меня накрыло волной.

Запах.

Лес после дождя и спелая земляника.

Её запах. Запах той девочки из роддома. Моей Истинной.

Барьер рухнул. Тридцать лет пустоты заполнились за одну секунду. Связь ударила с невероятной силой. Моя. Моя. Моя.

Она была в шоке. Вскочила на ноги, отшатнулась.

— Серенький, что ты наделал?! — она схватилась за шею. На ней теперь болталась просто верёвочка.

На земле, в траве, валялись чёрные крошки камня. И между ними я увидел маленький, пожелтевший от времени осколок.

Кость.

Внутри этого камешка была кость?

Волк тоже увидел. Он понюхал. Пахло оборотнем. Другим волком. Чужаком. Это какое-то колдовство? Маскировка? Проклятие?

Она опустилась на колени, хотела собрать кусочки.

Волк зарычал. Низко, предупреждающе. Не пустил её.

— Серенький, ты чего?! — она посмотрела на него с испугом.

Он схватил осколки пастью, игнорируя боль, и потащил их к реке. Зашёл в воду по брюхо и выплюнул.

Кусочки обожгли язык и нёбо. Из пасти начала течь тёмная кровь. Он жадно мыл морду в воде, фыркал, тряс головой.

Она стояла на берегу, прижав руки к груди.

Я тоже был в шоке. И я был внутри, и ничего не мог поделать. Пока волк пытался промыть ожоги, я орал ему:

«Выпусти меня! Нам надо поговорить с ней! Это она! Понимаешь?! ОНА!»

Не реагировал. Пытался силой подавить, вытолкнуть его. Не давал. Зараза упёртый. Огрызался внутри моей головы, скаля клыки.

Потом он вышел на берег, отряхнулся, разбрызгивая воду с кровью, и лёг перед ней на живот, поджал хвост и заскулил. Тихо и жалобно.

Она замерла. Смотрела на его окровавленную морду. Страх в её запахе сменился жалостью. Она медленно опустилась на колени прямо в мокрую траву.

— Поранился? — прошептала она, протягивая руку. — У тебя кровь... Больно?

Села рядом, не боясь ни крови, ни клыков, и начала осторожно гладить его по голове. Волк закрыл глаза. Вроде она уже не злилась за разбитый кулон.

Через полчаса волк встал, стряхнул с лап песок. Она тоже поднялась. Пошли домой.

«Выпусти меня к ней, — просил я его, уже без злобы, просто устало. — Нам надо поговорить. Я должен ей всё объяснить».

Не пускал. И злился на меня. Огрызался, скалил клыки.

И тут до меня дошло.

Получается, он всё это время чувствовал её. Каждую секунду. Он знал, что она — его пара. Он знал, что она умирает.

Но как? Почему не учуял я? Почему этот проклятый камень прятал её от меня, но не от зверя? И что за кость была внутри?

Катя

Жизнь шла медленно, неторопливо, словно эта глушь существовала вне времени.

Я навела порядок везде, куда дотягивались мои руки. Запаслась дровами — таскала по два полена за раз, отдыхая после каждого похода к сараю. Обошла все окрестности, выучила каждую тропинку, каждый куст и чувствовала себя здесь на удивление спокойно. Как дома.

И я была не одна. У меня был свой сторожевой пёс.

У меня реально было ощущение, что он меня охраняет. Он ходил за мной везде: в лес за ягодами, на речку, в сад. Я полола цветы — он лежал в тени веранды, я шла за водой — он плёлся следом, останавливаясь ровно в десяти шагах. Только когда я заходила в дом и закрывала дверь, он уходил по своим делам, а ночью возвращался под окно. Мы жили душа в душу. И кошмары, которые мучили меня годами, исчезли. От них он меня тоже охранял. Я спала крепко, зная, что за окном он.

Только мои приступы он переносил плохо.

В прошлый раз я даже окно закрыла, боялась, что в своём горе он запрыгнет внутрь и поранится. Так он скрёбся в дверь до крови на когтях, а потом, когда мне полегчало, я слышала, как кто-то долго и надрывно выл в лесу. Почему-то я подумала, что это он. Хотя, может, и правда волки. Сосед же предупреждал.

А потом на речке я сама решила его погладить. Это было необычно. Я ожидала жёсткой шерсти, а он оказался невероятно пушистым, мягким, с густым подшёрстком. А ещё он издавал странные звуки — не рычал, а как-то низко, утробно урчал, вибрируя всем телом.

И только я решила, что контакт наконец налажен, как он вцепился зубами в мой кулон.

Чёрный камень хрустнул. Он буквально сцапал осколки пастью и, не слушая моих криков, понёсся к реке, зашёл в воду и выплюнул их.

Видимо, камень раскололся на острые части, потому что когда он вышёл на берег, на его пасти была кровь. Ему было явно больно, он скулил.

Кулон жалко. Мамина память. Но Серенького жальче. Поэтому я не стала на него ругаться или обижаться.

Мама говорила, что он меня убережёт. Не сработал. Мне тридцать, и у меня смертельный диагноз. Уж пять-шесть месяцев и без него как-нибудь обойдусь.

———

Ночью меня начало лихорадить. Но странное дело — боли почти не было. Только жар, от которого ломило виски. Я выпила жаропонижающее и быстро заснула. На следующую ночь — аналогично. А вот на третью к жару добавилась боль.

Это было ужасно. Не просто боль — ощущение, что мои кости превратили в хрупкое стекло и начали стучать по ним молотком. Ломило каждую кость, каждый сустав, каждую фалангу. Я даже встать не могла, чтобы дотянуться до тумбочки и сделать себе укол. Шприц лежал в полуметре, но сейчас это было непреодолимое расстояние.

Серый ломился в дверь. Скрёб, скулил, выл так, что дребезжали стёкла. Но я не могла встать. Я свернулась калачиком на кровати, кусая собственную руку, чтобы не кричать.

А потом в окне звякнуло, и внутрь залез сосед.

Мне бы испугаться. Мужик ночью лезет в окно. Но я не могла. Боль просто заглушала всё, превращая мир в красную пульсирующую пелену.

— Катюш, всё будет хорошо, я помогу, доверься мне, — сказал он тихо. Его голос был хриплым, с нотками беспокойства.

Он быстро набрал в таз прохладной воды, намочил полотенце и начал обтирать моё лицо, шею и руки. От него пахло хвоей, потом и чем-то ещё... озон? Озоном перед грозой.

— Аптечка, — хрипела я, указывая дрожащей рукой на тумбочку. — Укол...

— Не поможет, Катюш, — он отставил таз и взял меня за плечи, заставив посмотреть ему в глаза. — Это не твоя болезнь. Это другое.

— Пожалуйста... укол... мне нужно... — слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.

— Прости. Нельзя. Нужно пережить это один раз.

Он поднёс стакан с водой, аккуратно вливал мне в рот. Потом опять обтирал. Я не понимала, о чём он говорил.

— Слушай меня, — его пальцы сжали мои плечи чуть сильнее. — Не сопротивляйся. Внутри тебя зверь. Нужно просто выпустить её.

Боже. Или я брежу от жара, или он сошёл с ума. Какой зверь?

— Катюш, давай. Ты сильная, ты сможешь. Просто выпусти её, позволь ей выйти, иначе боль не прекратится.

Кого? Кого я должна выпустить?

Я прислушалась к себе. Сквозь пелену боли я вдруг услышала звук. Не пойму — это воет Серый на улице, или кто-то внутри? Я слышала вой, но он шёл не из леса. Он шёл из моей груди. Из самого центра.

— Мой пёс... где он? Это он воет? — прошептала я, сжимаясь от новой волны агонии.

— Это не он, Катюш. Это твоя волчица. Ты оборотень. Камень, который ты носила, как-то блокировал её.

— Мм... ты сумасшедший... — стонала я, выгибаясь от нового спазма боли.

— Нет, я тоже оборотень. Я тебе потом всё расскажу, а сейчас поверь мне. Иначе ты просто умрёшь от болевого шока. Выпусти её.

Я опять слышала вой. Он точно был в моей голове. Я схожу с ума.

А потом она заскулила. Это правда волчица. Я... я её вижу. Внутренним взором. Маленькая, белая, с проплешинами на боках. Она билась в конвульсиях внутри меня. Ей тоже невыносимо больно.

— Как? Как её выпустить? — плакала я. — Я её вижу, и чувствую... ей тоже больно.

— Расслабься. Не сопротивляйся. Я знаю, что больно, но нужно принять эту боль. Всего один раз. Ты справишься. У тебя получится. Я рядом, я помогу, подстрахую.

Мне больно. Очень. Ей внутри тоже было больно, она выла, скулила, царапала мою душу изнутри. Я пыталась. Но ничего не получалось. Тело не слушалось. Силы были на исходе. Кажется, я умираю...

— Помоги мне, — просила я её, закрывая глаза. — Я не могу больше... пожалуйста...

И я перестала бороться, сил просто больше не было. Я просто открылась этой боли, пропустила её сквозь себя.

Щёлчок.

Как будто лопнула натянутая струна. Боль резко тупела, отступая, превращаясь в далёкое, фоновое эхо.

Распахнула глаза. Мир изменился.

Цвета поблёкли, стали серо-жёлтыми, но контуры предметов стали невообразимо чёткими. А запахи... Боже, запахи ударили в нос невероятным разнообразием. Я чувствовала пыль на полу, пот, мой и Егора, влагу от мокрого полотенца. И я была как будто не в своём теле. Мир стал огромным, резким, пугающе детальным. А я — меньше.

Егор стоял и смотрел на меня, широко распахнув глаза. Его запах теперь бил в нос так, что кружилась голова — мужской, острый, живой.

Хотела спросить, что случилось, но не выходило. Горло издавало лишь тихий скулёж.

Он медленно опустился на колени.

— Умницы... вы справились. Катюша, не пугайся, всё хорошо, ты справилась. Это твоя волчица.

Он встал, что-то поискал, взял зеркальце с тумбы и осторожно поднёс ко мне.

На меня смотрела белая морда. Собака... я собака...

Нет, не так. Я чувствовала, что я внутри неё. Не я собака, а я внутри этой собаки и просто наблюдала за миром через её глаза, как пассажир в машине. Тело не слушалось меня.

Егор принёс воду в широкой миске, пододвинул. Волчица жадно, но с трудом начала лакать. Она была невероятно слабой, еле держала голову, и лапы дрожали.

Он перенёс меня на пол, кинув предварительно туда моё одеяло.

— Тут прохладнее, тебе будет комфортнее.

Собака моя, походу, вообще не врубалась, что происходило. Она просто позволяла. Или у неё не было сил сопротивляться.

Егор сел рядом на пол, протянул руку и осторожно погладил. От его прикосновения по моей волчьей шкуре пробежала дрожь.

— Теперь нужно время. Вам обеим нужно время прийти в себя. Катюш, волчица слабая, но у волков регенерация происходит быстро. Особенно во сне. Нужно, чтобы вы поспали. Она может спасти тебе жизнь. Доверься ей.

Что? Регенерация? Спасти?

Мысли метались, сбиваясь в кучу. Но волчье тело закрыло глаза. Похоже, у неё и правда не было сил. Её вырубило моментально. Дыхание стало ровным и глубоким.

А я ещё была тут. Я не спала. Моё человеческое сознание осталось внутри, запертое в этой белой тушке, но бодрствующее.

И я всё слышала. Слух у меня теперь тоже был отменный. Я слышала, как бьётся его сердце.

Потом я слушала, как он наводит порядок в моём доме. Убрал таз с водой. Снял постельное бельё, намоченное потом и водой. Стирал руками полотенце и простыни, а потом ушёл и вывесил их на улицу. Я слышала, как скрипели прищепки.

Потом он проверил нас и ушёл к себе.

И я тоже прекрасно слышала каждый шаг, каждое его действие — через забор и даже через стены. Он позвонил кому-то. Голос был низкий, напряжённый.

— Альфа, ты был прав. Случился оборот.

Пауза. Я слышала тихий, металлический голос из трубки, хотя он звучал так, будто человек стоял в комнате.

— Егор… это же хорошо. Как волчица?

— Ужасно, Альфа, — Егор говорил тихо, но я слышала каждое слово. — Она очень слабая. И она… она ещё маленькая. Не щенок, но и не взрослая. Так… подросток. Если получится найти того, кто с ней это сделал… я лично разорву на части.

— А так в целом… повреждений нет? Видит, слышит, обоняние работает?

— Вроде цела. Но шерсть… она как будто местами клочьями, тусклая. Я такого не видел никогда.

— Разберёмся. Выхаживай, регенерация должна сделать своё дело. Теперь только ждать. На кого похожа? Какой клан?

— Ни на кого, Альфа. Она белая. Шерсть отдаёт сталью… сединой… я таких не видел. Белых волков в природе почти нет.

— Хм… — голос на том конце был задумчивым. — Может, из-за заточения сменился окрас? Магия камня так повлияла?

Я задумалась над его словами. Мои волосы тоже были русыми, светло-русыми. Летом выгорали до пшеничных. Но когда я заболела, они начали выпадать клочьями, а потом, когда отрасли, стали абсолютно белыми. Почти как седина.

Они попрощались, а ко мне пришло осознание. Это не сон. Это правда.

Я — собака. Вернее, волчица. Вернее, оборотень.

И Егор тоже. И какой-то Альфа. И такие есть ещё. Разные кланы. Боже…

Пусть это будет не сон. Пусть эта маленькая, слабая белая волчица действительно обладает волшебной регенерацией. Пусть она спасёт меня. Пусть она спасёт нас. Потому что я не хочу умирать.

Егор

Волк мой просто озверел.

Он рычал на меня, скалил клыки и не давал выйти. Я уговаривал его до самого утра.

— Дай мне хотя бы поговорить с Альфой, — мысленно взывал я, пытаясь продавить его волю. Нужно выяснить, что это было и как это на неё повлияло. Нам нужна помощь. Ей нужна помощь, она умирает! Выпусти меня, ты, лохматый придурок!

К рассвету он, кажется, понял, что сам не справится. Он неохотно перестал рычать, добежал до нашего дома и, переступив порог, с грохотом вышвырнул меня в человеческое тело.

Я сразу потянулся за телефоном. Набрал Альфу. Он спал, но ответил на первый же гудок — инстинкты у него были ещё те.

— Альфа, — выдохнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У нас проблемы.

Я рассказал всё. Про чёрный камень. Про кость внутри. Про то, как волку обожгло пасть, пока он избавлялся от осколков.

На том конце провода повисла тяжёлая тишина.

— Чёрный камень с костью оборотня внутри, говоришь? — голос Альфы стал жёстким, как сталь.

— Да. Всю пасть себе обжёг, пока выплёвывал.

— Я передам нашим старейшинам, пусть копают. Это точно колдовство. Может, шаман какой... Только откуда у него кость взялась?

— Хороший вопрос, — я провёл рукой по лицу. — Мать у неё тоже такой камень носила... Альфа, а сколько их ещё? Может, где-то точно так же ходят и увядают чьи-то истинные... С этим нужно что-то делать.

— Я понимаю, Егор. Я не оставлю это так. Разберусь, я тебе обещаю. Мы найдём виновника. А ты... ты почувствовал волчицу? Когда он разбил камень?

Я сглотнул.

— Нет...

— Плохо... — Альфа выругался. — Может, камень убивает в первую очередь не человека? Блокирует зверя, и тот гибнет внутри.

— Мне всё равно, — отвечал я. — Даже если она без зверя, она моя пара. Я её не брошу.

— Я понимаю, Егор. Но если бы была волчица, то она бы помогла побороть болезнь. Волчья регенерация...

— Чёрт...

— Я о том же. Слушай меня. Если она умрёт как человек, твой волк точно не выживет. Нужна связь, Егор. Если будет связь через метку, она будет черпать силу от тебя. Есть вариант, что ты тоже можешь её спасти.

— Он меня не пускает к ней, — я почти выл в трубку. — Просто не пускает! Подавить его не получается, как я ни пытался. Он как одержимый.

— Он защищает свою пару, Егор.

— Нашу пару!

— Ты её не признал сразу. Ты не почувствовал её человеком. Он защищает свою пару, потому что ты не взял на себя ответственность.

— Чёрт... — я снова выругался, чувствуя, как внутри поднималась волна вины.

— Наблюдай. Через пару дней полнолуние. Если волчица жива, если в ней осталась хоть искра, она проявит себя. Я уверен.

И я начал наблюдать.

Теперь я просто жил внутри волка. Я не мог выйти, но ловил каждый её жест, каждый вздох.

Катя. Катюша... Она... она красивая. Ей бы только выздороветь. Набрать вес. Она очень красивая. И добрая. И хозяйственная. И милая. И волка моего, придурашного, любит. По-настоящему. Как собаку, но любит.

А он пользовался! Ластился к ней, как большая неуклюжая псина. Она ему даже свою старую расчёску выделила и чесала его. Тот от удовольствия даже поскуливал, закрывал глаза и распластывался на траве, подставляя брюхо. Мне в такие моменты хотелось выть от возмущения, но Волк был так счастлив, что я даже не мог злиться. Не боялась его совсем. Гладила, обнимала, даже в нос целовала! А тот лизал её в ответ, язык у него с ладонь, а она смеялась. Так звонко и искренне, что у меня внутри, в человеческой части души, всё замирало и сжималось.

По ночам у неё поднималась температура.

Это было похоже на признаки оборота, но запаха волчицы не было. Только человек. Только её боль и жар. Поэтому мы просто ждали.

И в полнолуние это случилось.

Волк долго не пускал меня, метался по двору, выл на луну, скулил, царапал двери. Но когда понял, что ей нужна помощь, а он, зверь, не может ей помочь, — выпустил меня.

Я влез через окно, пытался объяснить, помочь. Но как помочь взрослому человеку? Обычно первый оборот проходит в детстве, мы этого даже не помним, это как проснуться утром, а молочный зуб выпал, сам, во сне. Тело само знает, что делать. А тут...

Она мучилась. Очень долго. Казалось, это длилось вечность. Я обтирал её холодными полотенцами, поил водой, шептал успокаивающие слова, хотя она меня не слышала. Её кости хрустели, ломаясь и перестраиваясь, она кричала, хрипела, цеплялась за мою рубашку так, что ткань трещала.

Но потом передо мной появилась она. И я опешил.

Она была слишком маленькой для взрослого человека.

Маленькая, хрупкая белая волчица. Очень слабая. Лапы дрожали. И вид у неё был... нездоровый. Шерсть с проплешинами, тусклая, местами свалявшаяся.

Она смотрела на меня голубыми глазами. И в них было столько боли, что мне захотелось самому найти того, кто это сделал, и медленно разорвать его на куски.

Я принёс ей воды в плоской миске. Аккуратно, двумя руками, перенёс её на пол, подстелив одеяло. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Или из-за болезни Кати, или она реально ещё маленькая, не сформировалась до конца. Полноценную связь тогда не создать. Волк не сможет поставить метку — её тело просто не готово.

Она уснула. Быстро. Потому что была без сил.

«Пусть поспит», — подумал я. Нужно, чтобы запустилась волчья регенерация. Всё остальное потом. Главное — они справились.

Волк внутри меня забился в угол нашего ментального пространства и просто наблюдал. Видимо, его тоже повергла в шок эта картина. Мой гордый зверь был напуган до дрожи.

Альфа обещал разобраться. Я вернулся назад. К своей паре. «Я теперь её не брошу, — думал я, — даже если придётся носить её на руках до конца её дней».

Лёг прямо на пол, рядом с ней. Рассматривал.

Красивая. Даже в таком состоянии. Когда выздоровеет, будет просто невероятная. Я таких правда не видел. Белая, с голубыми глазами, чёрным носом и чёрной, словно подводкой, каймой вокруг глаз. Необычная. Моя. Истинная.

Заснул от усталости, но проснулся рано. Она спала. «Сон — это хорошо. Он лечебный», — подумал я.

Ушёл готовить. Отварил курицу. «Если не сможет поесть, пусть хоть бульон попьёт», — решил я. Ходил туда-сюда, проверял каждые пять минут. Спала. Завтракал сам, не чувствуя вкуса.

Принёс еду к ней. Сел рядом. Ждал.

Она не просыпалась до самого вечера. Я уже начал паниковать, проверять дыхание, биение сердца.

Но потом она открыла глаза. Посмотрела на меня.

— Всё хорошо, это я, Егор, помнишь меня? — сказал я тихо, протягивая руку.

Она попыталась встать. Я хотел помочь, но она оскалилась и зарычала. Глубоко, утробно, предупреждающе.

Волк внутри меня вздрогнул и... тоже зарычал в ответ. Не от злости. От растерянности.

«Что я сделал не так? Она должна чувствовать меня. Что я её пара. Должна доверять. Инстинкты должны кричать ей, что я — её защита».

Встала сама, шатаясь, пошла на выход. Попытался встать и пойти за ней — снова зарычала, оскалив клыки.

Хорошо. Ей нужно уединение. Понял. Ждал.

Через пару минут вернулась, упала на одеяло.

Налил ей бульон и кинул туда мелко порванные волокна мяса. Пододвинул чашку к её морде.

Ела. Мясо тоже, но не всё. После еды завалилась спать.

Вот и поговорили...

Спала опять долго. Почти до четырёх дня. Опять встала, пошла на улицу, вернулась, ела. В этот раз ела больше мяса. Это хорошо. И опять заснула.

На третий день то же самое. И так целую неделю.

Альфа говорил, что это нормально. Никто не понимал степени повреждений её организма, она так пыталась восстановиться, накапливая силы.

Говорил, нашли в какой-то таёжной глуши шамана, который подтвердил, что такие талисманы имеют место быть. «Камень Безмолвия». Но магия требует равновесия. Камень скрывает оборотня, но забирает жизненную силу, вызывая смертельные болезни. Но вот кто и из чьих костей их делает — пока не нашли. Шаман сказал, что это древняя, забытая и очень тёмная магия.

———

Через неделю волчица встала до обеда. Сходив по своим делам в кустики (ходила она уже уверенно, не шаталась, как в начале), вернулась, села напротив меня и смотрела.

— Ну, привет, моя луна, — попытался я протянуть руку к ней, чтобы погладить.

Она фыркнула и убрала голову.

Волк внутри заскулил. Он не понимал, почему волчица так себя ведёт. «Мы пара. Истинная. Она должна подчиняться инстинкту». Мой волк за Катей ходил хвостом, готов был ради неё на всё. Он от одного её прикосновения урчал, как старый трактор. А она нет. Она меня не чувствует?

Липкий, противный холод прошёл по позвоночнику.

«Она ничего не чувствует...»

Камень не просто скрыл её. Он убил её связь со мной. Она не понимает, что я её пара. Для неё я просто чужак.

Сидел растерянно, смотрел на неё. «И что делать? Как объяснить животному, что мы связаны навсегда?»

Она облизнулась.

Понятно. Голод не тётка.

Покормил её. Налил воды.

— Катюша, — сказал я вслух, глядя в её голубые глаза. — Если ты меня слышишь, нужно, чтобы ты забрала контроль. Нам нужно поговорить.

Волчица опять фыркнула. Пренебрежительно так, отвернувшись.

— Катюш, человек всегда сильнее. Она молодая, неопытная. У тебя больше сил, управляй ей. Если не хочет по-хорошему, то выталкивай силой. Ты тут главная.

Волчица зарычала и оскалилась на меня. Ей не нравилось происходящее.

Я позвал своего волчару.

— Иди, гаркни на неё, авторитет покажи, что ли, — попросил я его.

Но он не реагировал. Просто наблюдал из своего угла, поджав хвост. Он не мог на неё рычать. Он её боготворил, даже в таком виде.

Я видел, как волчица начала сопротивляться обороту. Крутила мордой, фыркала, тряслась головой, прижимала уши, пыталась удержать звериную форму.

И потом вместо неё с тихим стоном появилась Катя.

Человек. Хрупкая, бледная, обнажённая.

И мой придурашный волк в эту же секунду моментально перехватил контроль над моим телом. Я даже не успел крикнуть ему «Стоп!», а он уже облизывал её бледное лицо.

Катя

Неделя. Ровно неделя, как я считала дни, словно узник в тюремной камере. Только моей камерой было волчье тело, а решётками — густая, тёплая и пульсирующая тьма волчьего сознания.

Егор заботился о волчице каждый день. Я чувствовала это. Он кормил её, поил, сидел рядом целыми днями, его рука почти невесомо гладила её (мою?) шерсть. Он уходил ненадолго — я слышала, как он готовил, ел, принимал душ, стирал, но всегда быстро возвращался.

А я была внутри. Иногда меня тоже отрубало в тяжёлый сон. Но когда я бодрствовала, я чувствовала, как волчица становилась сильнее. Она уже ходила уверенно, не шатаясь. Аппетит у неё был зверский (в прямом смысле).

Егор ласково называл её «Луна. Моя луна». Наверное, из-за цвета шерсти. Мне это нравилось, звучало красиво. А вот волчице не нравилось. Она его к себе не подпускала. Стоило ему протянуть руку — она рычала, скалилась и просто отворачивала морду.

Пока я сидела в этом внутреннем «зале ожидания», я переосмыслила всё. С учётом новых вводных пазл наконец-то сложился.

Серый. Мой «пёс». Это его волк. Егора.

Я пришла к этому не сразу. Долго сопротивлялась, но другого объяснения просто не было.

Они никогда не пересекались. Когда я, после Серого, шла к соседу, он всегда выходил на крыльцо какой-то запыхавшийся, взъерошенный, странно одетый, будто натягивал одежду в спешке. А когда я при нём назвала Серого «дрессированной собакой»... он тогда чуть воздухом не поперхнулся. Закашлялся до слёз.

И самое главное. Он всё знал про камень. А на речке в тот день были только мы с Серым. Никто другой не мог знать, что волк разгрыз мой кулон.

Когда я наконец собрала всю волю в кулак и, игнорируя её сопротивление, загнала волчицу обратно внутрь, я даже вздохнуть не успела.

Буквально секунда. И тут же, прямо передо мной, на месте Егора появился Серый.

Он бросился ко мне, путаясь в одежде, и начал вылизывать меня. Лицо, шею, руки. Его язык был горячим, влажным, он приник ко мне, вдыхал мой запах, скуля и прижимаясь лбом к груди. Он ни разу не появлялся в этом обличье, пока я была в теле волчицы. Ни разу.

— Тихо, Серенький, тихо, — просила я, обнимая его за шею, пытаясь остановить этот поток нежности.

Он отстранился, сел на пол и смотрел на меня, склонив голову набок. Глаза умные. Он всё понимал. Всё. И там внутри — Егор.

— Ой, ой-ой! — вскочила я, судорожно таща на себя простыню с кровати, прикрывая грудь. — Отвернись!

— Умм... — он смотрел на меня с непониманием, моргая.

— Я же голая. Совсем! — возмутилась я, чувствуя, как пылали щёки.

Он нехотя вздохнул, поднялся и отвернулся.

Я быстро натянула льняной сарафан прямо на голое тело. Потом, вздохнув, собрала его одежду с пола — шорты, майку — и аккуратно, по-домашнему сложила её на стул.

— Пойдём завтракать? — спросила я, глядя на него. — Я так кофе хочу... — призналась честно.

Пошла на кухню. Серый шёл за мной. Когти цокотали по дереву. На кухне в кастрюле стоял свежий бульон с курицей. Пахло очень вкусно. И меня, что удивительно, даже не тошнило. Желудок работал как часы.

Но я хотела кашу и кофе.

Сварила. Он сидел рядом и наблюдал за каждым моим движением. Не отрываясь.

— Ты голодный? Кашу или мяса?

Он фыркнул. Звук получился очень человеческий, но с ноткой презрения.

— Я так поняла, это «нет».

Понесла свой скромный завтрак на крыльцо. Уселась в кресло. Серый вышел вслед за мной и лёг на своё привычное место.

Завтракала. Чувствовала себя... хорошо. Ничего не болело. Та ноющая, фоновая боль в боку, к которой я привыкла за последние месяцы, почти исчезла. Аппетит был отменный. Настроение тоже. Я была не в заточении. Волчица внутри затихла, свернувшись клубком. Мир был прекрасен.

Кофе был просто невероятный. Или у меня вкусовые рецепторы теперь работали иначе, или я безумно соскучилась по нему за эту неделю.

Поев, я обратилась к волку.

— Серенький, мне бы с Егором поговорить...

Фыркнул.

— Серый. Мне очень надо.

Фыркнул, крутил головой, скалился, показывая белые клыки.

Поняла. Он сопротивлялся обороту. Моя волчица делала так же, когда я пыталась её загнать внутрь.

— Егор, ты же меня слышишь! — сказала я вслух, глядя на его волчью морду. — Пожалуйста, договорись с ним. Я ничего не понимаю. Я неделю сидела в заточении. Волчица спала, а я нет. Это было похоже на ад.

Волк начал рычать. Не на меня. Он рычал внутрь себя, в свою собственную голову.

Он его не выпускал.

— Серенький, пожалуйста, — попросила я его мягко.

В ответ он громко фыркнул и отвернулся. Ничего не происходило.

— Плохой волк, почему ты меня не слушаешься? — спросила я, глядя на него максимально строго, как на провинившуюся дворнягу.

Он замер. Потом медленно упал на брюхо, положил тяжёлую голову на передние лапы и начал жалобно скулить.

Боже...

— Кто мне расскажет, что происходит, а? — вздохнула я. — Ты же не разговариваешь.

Вспомнила про телефон Егора. Альфа. Судя по всему, он много знает и может мне всё разложить по полочкам.

— Пойдём, теперь моя очередь хозяйничать в твоём доме, — кинула я ему и пошла в сторону калитки.

Волк послушно вскочил и плёлся за мной.

Зашла в его дом. Осмотрелась. Чувствовала себя какой-то воровкой. Мне был нужен выдвижной ящик. Звучало, как будто он доставал телефон именно из такого. Нашла его в старом письменном столе. Выдвинула. Там лежал допотопный кнопочный аппарат.

— Серьёзно? — посмотрела я на волка.

— Умм, — промычал он, видимо, не понимая моего недовольства.

Боже... как включить-то эту штуку? Как разблокировать этот кирпич? Как эта техника работает вообще, если у неё нет тачскрина?

Методом научного тыка разобралась. Экран загорелся. Нашла последние звонки. Один номер, подпись «Альфа».

— Можно я поговорю с ним? — спросила я волка. — Мне очень нужно поговорить хоть с кем-то.

Серый никак не реагировал. Значит, можно.

Нажала на кнопку вызова. Услышала длинные гудки. Щелчок.

— Егор, ну как у тебя там? — начал мой собеседник, даже без приветствия. Голос был глубокий, с хрипотцой, твёрдый и очень властный.

— Эмм... здравствуйте, — начала я.

Пауза.

— Катя?

— Да.

— Ну здравствуй, Катя. Этот паршивец опять его не выпускает?

— Мгм, — хмыкнула я. — Можете мне объяснить, что происходит? Я ничего не понимаю, пожалуйста.

— Хм... Ну давай знакомиться, потеряшка. Меня зовут Матвей, мне скоро стукнет сто десять годков, и я Альфа лесного клана, к которому относится твой паршивец.

— Кхм-кхм! — я даже подавилась воздухом, чуть не уронив телефон. — Сколько-сколько вам лет?!

— Полных сто восемь. Не удивляйся. Егор старше.

— А... ммм... Я Катя. Мне тридцать. И я умираю. Или умирала... А ещё у меня тоже оказалась волчица, о которой я до недавнего времени даже не подозревала. И она... она очень своеобразная... характерная, что ли. На Егора сегодня рычала, меня выпускать не хотела. А Серый тоже его не выпускает. А я... я неделю сидела внутри в полной тишине. Это было ужасно.

— Не обижайся на неё, — голос Матвея смягчился. — Она в тишине просидела тридцать лет. Представь, каково ей... А вот то, что она не признаёт Егора, — это плохо.

Я увидела, как Серый на полу навострил уши.

— В смысле «не признаёт»?

И тут Матвей начал мне рассказывать. Всё с самого начала.

Про оборотней, про их жизнь, про пары и истинную связь. Что Егору уже сто тридцать лет. Что он очень долго ждал, а потом почувствовал меня в роддоме. И сразу же потерял. Как искал меня по всей стране почти двадцать пять лет. Как потом уехал в глушь просто доживать свой век. Про шамана и «Камень Безмолвия» с костью оборотня внутри. Про то, что этот камень убил мою мать и медленно убивал меня, высасывая жизнь. Про то, что его волк учуял меня сразу, а Егор — нет, потому что камень блокировал. И теперь волк злился на него.

Я слушала, не перебивая, очень внимательно, ловя каждое слово. Мир вокруг перестал существовать. Потом задавала вопросы, уточняла. И когда всё, наконец, разложилось по полкам и я замолчала, Матвей спросил:

— Ты что-то чувствуешь к волку? Или к Егору?

Я задумалась, глядя на упёртого волка на полу.

— Я привязалась к волку. Егору я благодарна, он помогал мне всё это время, выходил мою волчицу.

— И всё? А волчица?

— Всё. Волчица к нему относится как... как к обслуге. Она привыкла, что он её кормит. И всё.

— Плохо. Очень плохо, — вздохнул Матвей. — Ты не чувствуешь связи ни с человеком, ни с волком. А должна. Это инстинкт, Катя. Это основа.

— Я бракованная? — голос предательски дрогнул. — Что с этим делать теперь?

— А что ты сделаешь, если не чувствуешь? Может, это камень так повлиял, может, влияние пройдёт со временем... Тут только ждать. Егор тебя не бросит в любом случае. Он будет рядом.

— Как мне быть сейчас? Что делать с волчицей?

— Её нужно выпускать, Катя. Договаривайся с ней. Ей нужно адаптироваться. Желательно ходить в лес, охотиться. Она не комнатная собачка, это дикий зверь, у неё должны проснуться животные инстинкты. Если их не будет, это плохо для её психики.

— Я поняла. Я попробую. Я просто боюсь, что она может стать сильнее и не выпустит меня обратно. Как Серый сейчас не выпускает Егора.

— Вы должны ладить. Без тебя не будет волчицы, без неё — тебя. Вы две половинки одного целого. А волк Егора просто... дурень он просто. Обезумел от счастья, что нашёл тебя.

Серый на полу тихо рычал, соглашаясь или споря — было непонятно.

— Не рычи на меня, а то приеду и накажу, — строго сказал ему Матвей в трубку.

Серый фыркнул, но рычать перестал и покорно положил морду на лапы.

Я поблагодарила Матвея, попрощалась, убрала телефон на место в ящик.

Вышла на крыльцо. Села прямо на деревянные ступени, поджав ноги. Серый подошёл, ткнулся мокрым носом мне в плечо и положил тяжёлую голову на колени. Я запустила пальцы в его густую, тёплую шерсть, расчёсывая её пальцами, как та самая расчёска.

— И чего теперь с этим всем делать, Серенький? — прошептала я, глядя, как солнце освещало верхушки сосен.

Волк только тяжело вздохнул, выдыхая мне на ноги тёплый воздух. В этом вздохе было тридцать лет его ожидания.

Егор

Волк меня не выпускал. Хоть Катя его очень просила. Она говорила с ним мягко, настойчиво, но он упёрся всеми четырьмя лапами и ни в какую.

Но наша пара тоже не глупая. Она поняла, что с этим упрямым лохматым болваном каши не сваришь, пошла ко мне в дом и нашла телефон. Позвонила Альфе.

Я сидел в темноте нашего внутреннего пространства, слушая её голос через волчьи уши. Она задавала вопросы. Жадно, точно, без стеснения. Как будто не неделю назад узнала, что она оборотень, а готовилась к экзамену по биологии магических существ. Матвей рассказывал ей всё медленно, подробно, как маленькому ребёнку. Про стаи, про пары, про истинную связь, про камень.

А потом она произнесла то, что я и так знал, но надеялся, что ошибаюсь. Она не чувствует связи. Вообще. Ни с человеком, ни с волком.

———

Потом мы сидели на моём крыльце. Волк приуныл. Катя, видимо, тоже, потому что от неё пахло не страхом, а чем-то тяжёлым, похожим на растерянность.

— Чего приуныл? — сказал я своему лохматому дурню, пока он жевал собственные мысли. — Нет связи — значит, нужно завоевывать. Как обычные люди. Нужно, чтобы она полюбила нас. Меня как человека. Тебя как волка. И нужно, чтобы ты подружился с её волчицей.

Волк зарычал. Ему этот план категорически не нравился.

———

Катя провела в человеческом теле весь день. Волк крутился рядом. Ужинала опять кашей. Вечером приготовила миску с варёной курицей для волчицы и... выпустила её.

И тут же, моментально, мой дурень выкинул меня обратно в тело. Кости хрустели, шерсть вздыбливалась. Он панически боялся пересекаться с белой волчицей. Я чувствовал его панику — холодную, липкую. Не страх перед ней. Страх, что она зарычит на него. Что она его отвергнет.

Я схватил вещи со стула, оделся, пока волк ещё не передумал, и вышел на крыльцо. Сидел, наблюдал, как она ела. Аппетит был хороший. Шерсть была уже не такой тусклой, глаза блестели.

— Луна, давай дружить, — сказал я ей тихо, присаживаясь на корточки. — Пойдём, я тебя выгуляю в лес. Там хорошо сейчас. Прохладно.

Она замерла с куском курицы в зубах. Я видел, что она заинтересовалась. Навострила уши, наклонила морду набок. Голубые глаза смотрели на меня с осторожным любопытством.

Поев, встала, пошла к калитке и оглянулась. Ждала. Пошёл за ней. Повёл в лес по узкой тропинке, которая начиналась сразу за забором. Ей всё было интересно. Она смотрела по сторонам, нюхала каждый куст, каждый пенёк, тыкалась носом в мох. Фыркала. Любопытная. Как щенок, впервые увидевший мир.

Но немного пугливая. Боялась каждого шороха, каждого хруста ветки под моей ногой. Припадала на лапы, прислушивалась, шерсть на загривке вздыбливалась.

— Не бойся, — сказал я ей, не протягивая руку, зная, что она не позволит. — Я с тобой. Не дам тебя в обиду. Никогда.

От меня пахло спокойствием. Или я так думал. Во всяком случае, она перестала прижиматься к земле и пошла дальше.

Гуляли около часа. Я показал ей речку, поляну с земляникой, старую сосну, поваленную грозой. Она обнюхивала всё с таким вниманием, словно записывала карту мира в свой нос.

Вернулись домой. Она села рядом с миской и облизнулась. Проголодалась. А готового мяса больше не было. Всё слопала.

Я достал из холодильника пакет с зайцем. Специально для неё принёс. Не одну же курицу есть.

— Сырое попробуешь? — спросил я, разворачивая пакет. Запах крови и свежего мяса наполнил кухню. — Так вкуснее. И полезнее для тебя.

Она подошла с недоверием. Понюхала, облизнула. Поморщилась. Потом аккуратно, кончиками клыков, взяла кусок и... унесла к своей миске.

Леди. Ела только с тарелки. Не с пола, не из пакета. С тарелки.

Но уже хорошо. Она должна есть сырое. Она волчица, не комнатная собачка.

После еды она пошла по своим делам во двор и завалилась спать на одеяло.

— Луна, — сказал я ей, присев рядом. — Ты должна выпустить Катю утром.

Фыркнула.

— А то не буду с тобой гулять. И приносить свежее мясо.

Фыркнула ещё громче, показав один клык. Характерная.

Заснула быстро. Я сел рядом, гладил. Шерсть... или я привык, или она действительно стала плотнее, гуще. Там, где неделю назад были проплешины, пробивался новый подшёрсток. Короткий, но живой.

Ушёл к себе. Занимался делами. А ночью Волк, как заведённый, требовал идти на охоту. Тащил зайца. Свежее мясо. Я сказал — он понял буквально.

Принёс его к крыльцу, бросил на ступени и вытолкнул меня обратно в человеческое тело.

«Мол, давай, Егорка, разделывай. Ты же человек, у тебя руки есть».

— Ты... ты должен учить её охотиться, — сказал я вслух, глядя на окровавленную тушку. — Не я должен водить её в лес. Ты.

Волк молчал. Кажется, ему было глубоко фиолетово на моё мнение. Он просто принёс еду. Для пары. Точка.

Разделал зайца. Сложил кусочки в миску, накрыл и понёс к ней в холодильник. Написал записку, старательно выводя буквы: «Катюша, попробуй, пожалуйста, тоже поесть мясо. В моём холодильнике есть рагу из кролика. Тебе тоже нужны силы».

Завалился рядом с волчицей на пол и заснул.

———

Утром я проснулся от того, что в носу щекотало.

«Похоже, шерсть попала», — мелькнула сонная мысль. Но тут же погасла.

Я чувствовал тело. Тёплое, хрупкое, прижатое к моему. Это Катя. Она лежала на боку, голова на моей руке, спиной прижата к моей груди. И её волосы, мягкие, пахнущие лесом, щекотали мне нос.

Её сердце билось ровно. Дыхание спокойное. От неё пахло теплом и сном. Без того ужасного запаха лекарств. Просто живой, тёплой женщиной.

Тело реагировало предательски верно. Кровь прилила к паху, мышцы напряглись, и я чувствовал, как внутри меня просыпался Волк. Он тоже напрягался. Начал рычать. Не от злости. От ревности.

Он ревновал её. Ко мне.

«Это ненормально», — думал я, стараясь не шевелиться. «Это какая-то патология».

— Стой, — шепнул ему, чувствуя, как он пытался перехватить контроль. — Ты её разбудишь оборотом. Пусть поспит. Ей было холодно на полу, она просто пригрелась.

Волк затормозил, но наблюдал за мной с невероятной бдительностью.

Лежал, не двигаясь. Даже дышать старался неглубоко. Вдыхал её запах. Чувствовал тепло её хрупкого тела, каждое движение её груди при вдохе.

Вот она рядом. Моя пара. Моя истинная. Такая долгожданная. Так близко, но так далеко. Всё и так сложно, а тут ещё и волки наши характер показывают. Каждый сам по себе. Один ревнует, боится, упрямится. Вторая... её вообще не понимаю.

Через час она начала ворочаться. Я аккуратно убрал руку, которая лежала у неё на талии. Она повернулась ко мне лицом, приоткрыла свои голубые глаза, встретила мой взгляд... и резко вскочила.

Волк воспринял этот рывок как опасность и тут же, без предупреждения, перехватил управление.

«Зараза!» — зарычал я, уже проваливаясь в темноту.

— Отвернись! — скомандовала она волку голосом, в котором смешались испуг и возмущение.

А тот, мой великий и ужасный хищник, запутался в моей футболке, как котёнок в клубке. Валялся по полу, дрыгал лапами, не мог стащить ткань с головы.

Через минуту Катя, вздыхая, помогла ему освободиться. Собрала вещи, аккуратно сложила. Пошла в ванную, потом на кухню. Прочитала мою записку и убрала в карман.

Сварила себе кашу.

— Я на завтрак точно не буду мясо пробовать, — сказала она, не глядя на волка. — Может, попозже.

Кажется, она после этого утра смущалась. От неё пахло смущением — это такой лёгкий, сладковатый, немного стыдливый аромат. Волку не нравилось. Он хотел, чтобы она не смущалась. Он хотел, чтобы она вела себя как прежде.

———

После завтрака он принёс ей в пасти ту самую расчёску. Ту, которой она чесала его, когда он был просто «Сереньким».

— Вот ты хитрюга, — сказала она, забирая расчёску, и я чувствовал, как уголки её губ поползли вверх. — Пошли под сирень.

Они спустились во двор. Она села на траву в тени куста, он уселся рядом, подставил бок. Она чесала. Он довольно урчал, прикрыв глаза. Шерсти с этого лохматого всегда столько, что хоть носки вяжи.

— Егор, — сказала она вдруг, не прекращая чесать. — Я не знаю, как так получилось утром... Я бы хотела, чтобы такое не повторялось. Это неправильно.

Было больно. Эти слова делали больно. Физически, как удар в грудь. И я не мог ей этого обещать. Я буду рядом. Хочет она этого или нет. Я ждал её всю жизнь, и теперь, когда она здесь, живая, тёплая, дышащая — я не отступлю. Даже если она меня не чувствует. Даже если её волчица на меня рычит.

Она отложила расчёску рядом со ступеньками. Начала заниматься своими делами — поливала цветы, перебирала что-то на веранде. Волк ходил хвостом, но старался не мешать.

День прошёл быстро. Вечером она перекусила фруктами, потом села рядом с волком, посмотрела в глаза.

— Егор, покорми её, пожалуйста. Я не понимаю, что ей лучше дать из мяса. Ей вчера понравилось сырое.

Ушла в дом и выпустила волчицу.

А волк тут же выпустил меня.

Это начало бесить. Должно быть наоборот. Я должен быть с Катей, а он — с Луной. Но нет, у них свои планы.

Оделся. Покормил волчицу свежим мясом. Повёл гулять в лес.

Она шла рядом. Бодрая, довольная, хвост поднят, иногда предательски виляла. Но притронуться к себе не давала. Каждый раз, когда я тянул руку, она просто отстранялась, ускоряла шаг.

Дома сел на ступени, потёр лицо руками.

Всё неправильно. Всё. Я сто тридцать лет прожил, пережил войны, революции, эпидемии, а тут не мог договориться с собственным волком и с белой волчицей, которая считала меня своей обслугой.

Заметил расчёску. Взял в руки. Она пахла Катей и волком.

— Луна, иди ко мне, — сказал, показывая расчёску. — Почешу тебя. Тебе понравится.

Она посмотрела на меня, как на идиота. Серьёзно. Если бы волки могли закатывать глаза, она бы закатила.

— Луна, ты же девочка, — продолжал я ласково, стараясь, чтобы голос звучал мягко, обволакивающе. — А вся в репьях и иголках. Шубку нужно держать в чистоте. Иди, я помогу тебе.

Она подошла не спеша. Понюхала расчёску. Чихнула. Отфыркнулась. Учуяла запах волка. Но никак не прореагировала на него — ни страха, ни интереса.

Села.

Я медленно потянул руку. Провёл расчёской по боку. Она наблюдала за мной, не отводя голубых глаз. Я продолжал. Медленно, аккуратно. Выбирал иголки, мелкие веточки, распутывал колтуны. Шерсть действительно стала лучше. Там, где были проплешины, — теперь новая поросль. Короткая, светлая, но густая. Росла.

— Хорошая девочка, — говорил тихо, перебирая пряди. — Умница. Красавица. Смотри, и шубка уже обновляется.

Чесал одной рукой, второй аккуратно гладил по загривку. Она расслабилась. Прикрыла глаза. Из груди вырвался тихий, вибрирующий звук.

Кайфушница мелкая. Нравилось, когда чесали и нахваливали. В этом она точно не отличалась от моего Волка. Оба готовы продать душу за чесание.

После попросила есть и завалилась спать на одеяло.

— Луна, — сказал ей напоследок, убирая расчёску. — Не забывай про Катю. Твой вечер и ночь. Её — день. Договорились?

Она фыркнула, но без агрессии. Скорее как «ладно, уговорил».

Я поднялся, потянулся, пошёл к калитке, но остановился.

— Катюша, — сказал в темноту, зная, что где-то глубоко внутри белого зверя она меня слышала. — А тебе нужно питаться нормально. Я принесу тебе еды в холодильник. Пожалуйста, ешь. И нужно съездить к врачу. Луна выглядит гораздо лучше. Нужно проверить твоё состояние. Я надеюсь... я уверен... должна быть положительная динамика.

Катя

Волк от меня не отходил.

Теперь, когда пазл сложился, я понимала, почему. Он видел во мне свою пару. Эту единственную, какую-то волшебную, истинную. Его взгляд — тяжёлый, немигающий, желто-янтарный — следовал за мной везде. В нём не было той дикой, хищной жестокости, которой я боялась в детстве. В нём было только бесконечное, почти собачье обожание и какая-то первобытная, упрямая преданность.

Вечером я, вздохнув, уступила место Луне.

Серый моментально выталкивал Егора. Он панически не хотел пересекаться с волчицей. Я, сидя «внутри», наблюдала, как Егор старался. Гулял с ней. Приносил ей сырого кролика, говорил с ней тихим, ласковым голосом. Но Луна только фыркала и отворачивала морду.

Когда он предлагал ей мясо, я невольно вздрагивала. Но волчице нравилось. Она ела жадно, хрустя косточками. И самое странное — меня тоже не тошнило. Мой человеческий желудок, который месяцами отказывался принимать животную пищу, теперь спокойно переваривал то, что диктовал зверь.

Поев, она гуляла, а потом заваливалась спать на моё одеяло. Неплохо устроилась.

———

Утром я проснулась на полу. Но мне не было ни холодно, ни жёстко. Мне было тепло. Очень тепло и комфортно.

Я лениво потянулась, чувствуя, как ныли мышцы, перевернулась на другой бок. И встретилась взглядом с тёмными, человеческими глазами Егора.

Я лежала в обнимку с ним.

Моя голова лежала на его плече. Моя нога была перекинута через его бедро. И я была голая.

Эта мысль подкосила меня. Сердце сделало кульбит, щёки вспыхнули. Я попыталась отстраниться, но вместо Егора на меня уже смотрел волк. Он склонил голову набок и смотрел с немым вопросом.

Стало неловко. Очень. Я хотела провалиться сквозь землю.

Волк чувствовал моё смущение и, к моему удивлению, после завтрака решил разрядить обстановку. Он вскочил, порылся в углу и принёс в пасти мою пластиковую расчёску. Бросил мне на колени и сел, подставив бок.

Я выдохнула и начала его чесать. Ему нравилось. Он закрывал глаза и издавал то самое утробное урчание.

———

А вечером уже Егор чесал Луну.

Ей тоже нравилось. Особенно когда он начинал хвалить её. «Умница», «Красавица». Волчица таяла. Она позволяла ему гладить себя за ухом, и я чувствовала сквозь её сознание её удовлетворение.

Когда она засыпала, Егор уходил к себе по делам, но на пороге останавливался и бросал:

— Катюш, тебе нужно съездить к врачу.

Я долго не могла заснуть после его слов.

Я понимала, что нужно это сделать. Но было страшно. До ужаса страшно. Страшно, что надежда, которая предательски поселилась глубоко в душе, не подтвердится. Что если улучшений нет? Может, прошло слишком мало времени? Волчья регенерация не работает так быстро?

Но утром, собравшись с духом, я позвонила своему лечащему врачу, Светлане Петровне.

Она, услышав мой голос, вздохнула, но согласилась принять меня сегодня вечером. В пять.

Серый весь день нервничал. Он ходил кругами, скулил, постоянно заглядывал в глаза.

Когда я собиралась ехать, он, недолго думая, попытался запрыгнуть в мою старую «Калину».

— Нет, — сказала я твёрдо, закрывая дверь. — Волк в городе — это не лучшая идея. Ты остаёшься дома.

Он скулил, просился, путался под ногами, мешая сесть за руль. Его огромная морда выглядела настолько жалостливо, что мне хотелось его обнять. Но я держалась.

— Нет, я сказала. Я поеду сама.

Он замер. Потом медленно попятился назад, опустил голову и сел у калитки, провожая меня взглядом.

———

Всю дорогу я нервничала, так что руки предательски дрожали на руле.

Как только свернула с трассы в сторону города, меня накрыло. Воздух здесь был затхлым. Я чувствовала каждую каплю выхлопных газов, пыль, запах разогретого асфальта и какой-то едкий, химический смрад. Как тут можно жить? Я не понимала. Раньше, видимо, просто не замечала. Теперь мой нос работал как анализатор.

В городе были пробки. Я стояла в них, сжимая руль. Приехала к больнице. Вся парковка была забита. Искала место, кружила по кругу, долго. Очень долго. В итоге опоздала.

Припарковалась кое-как, выскочила из машины и почти бежала к корпусу. Залетела в кабинет, хватая ртом воздух.

— Здравствуйте, Светлана Петровна, извините, пробки и парковка вся забита... — выдохнула я, опираясь рукой о косяк.

Сделала глубокий вдох. И тут меня накрыл новый запах. Больница. Хлорка, дешёвый обезжириватель, старый линолеум и... затхлый ужасный смрад. Мне физически не нравился этот запах. Хотелось открыть окно.

— Катя? — Светлана Петровна посмотрела на меня поверх очков. — Ты бежала?

— А? Да...

— Тебе же нельзя... Нагрузка...

— Я... я как раз хотела это обсудить, — перебила я, подходя к столу. — Возможно, вы сочтёте меня сумасшедшей, но мне кажется, что мне легче. Можно проверить? Пожалуйста.

У неё в кабинете стоял аппарат УЗИ, она сама вела приём.

Светлана Петровна нахмурилась, посмотрела на меня с сомнением.

— Катя, ты уверена? Я не хочу тебя расстраивать. Ты же знаешь, положительной динамики за два месяца быть не может. Опухоль агрессивная...

— Уверена, Светлана Петровна. Пожалуйста. Можем мы просто сравнить размеры? Если она такая же, то я больше не побеспокою вас, честно.

Она вздохнула, покачала головой.

— Раздевайся.

Пока я раздевалась, она искала мою карточку, выписывала на листок размеры моей неоперабельной, растущей напасти.

Дальше всё было как обычно. Холодный гель, давление датчика, тишина, прерывавшаяся только щелчками кнопок.

А потом тишина стала другой. Тяжёлой. Звенящей.

Я молчала. Не спрашивала. Боялась открыть рот, чтобы не спугнуть. И она тоже молчала. Боялась меня расстроить? Боялась сказать, что я умираю так же быстро, как и раньше? Или ещё быстрее?

Потом она убрала датчик. Направилась к своему столу. Опять что-то проверяла. Листала мои записи, сравнивала цифры. Опять и опять. Сдвинула очки на лоб, протёрла глаза.

— Катя... но как? Так не бывает... — она посмотрела на меня округлившимися глазами. — Лежи.

Взяла датчик снова, водила, делала замеры.

— Ничего не понимаю... — она вытерла мне кожу бумажными полотенцами, её руки слегка дрожали. — Одевайся. Пошли.

Я слушалась, как робот. Вышли. Она несла мою папку и листок с записями, прижимая их к груди, как щит. В коридоре мы буквально столкнулись с Егором.

Он молча стоял у стены. Его взгляд был взволнованным, ноздри раздувались — он чуял мой адреналин. Мы пошли в другой кабинет, к заведующему отделением. Он — следом, но на расстоянии, чтобы не мешать.

Там меня опять попросили лечь на кушетку. Сделали УЗИ ещё раз.

Теперь уже два врача смотрели мою карточку, потом на экран, потом на меня. Ещё раз сделали замеры.

— От какой даты эти снимки? — спросил заведующий, тыча пальцем в старый снимок.

— Прошло всего два месяца, — тихо ответила Светлана Петровна.

— Так не бывает, — опять повторил эту фразу заведующий, но уже другим тоном. В нём не было скепсиса. Только шок.

— Скажите, что там? — не выдержала я. Голос сорвался на хрип.

Они смотрели на меня как на восьмое чудо света.

— Она уменьшилась в два раза, Катя, — тихо, почти благоговейно сказала Светлана Петровна.

Я выдохнула. Воздух вышел из лёгких вместе со слезами. Это не сон. Это правда. Моя волчица спасала меня. Она буквально пожирала болезнь изнутри.

— Катя, что ты делала? — заведующий наклонился ко мне. — Ты же отказалась от химиотерапии. Ты не принимала таргетные препараты?

— Ничего, — я вытирала мокрые щёки. — Я переехала в деревню. И просто жила там.

— Ты принимала какие-то препараты? Травы? Настойки?

— Только обезболивающее. Два раза. Потом боли прекратились, и я стала чувствовать себя лучше. Я поэтому и приехала. Чтобы проверить, что со мной.

— Света, это чудо, — сказал заведующий, не отрываясь от экрана. — Я такого никогда не встречал. Спонтанная регрессия...

— Я тоже, — Светлана Петровна покачала головой. — Думала, у меня аппарат УЗИ барахлит. Но результаты идентичные с твоим. Опухоль некротизирована. Она усыхает.

Они ещё недолго расспрашивали меня о рационе, о воде, о сне. Фиксировали результаты в карточку, писали какие-то пометки красной ручкой.

— Катя, нужно продолжить наблюдение. Я тебе назначу приём через две недели. Сможешь приехать?

— Конечно. Приеду.

Меня отпустили. Я оделась медленно, словно в трансе.

В коридоре меня ждал Егор. И он точно всё слышал.

Пошли на выход молча.

Он шёл впереди, я немного позади. И тут я заметила странную вещь. Он очень внимательно разглядывал всех женщин. Молоденькую медсестру у регистратуры. Пациентку в лёгком сарафане у аптеки. Какую-то женщину на лавочке. Его взгляд скользил по ним, оценивающий, внимательный.

Стало неприятно. Холодно и неприятно.

Вот тебе и истинная связь. Вот тебе и «единственная». Идёт рядом и разглядывает других баб...

Вышли на улицу. Жара стояла неимоверная.

— Катюш... — начал он, делая шаг ко мне.

— Егор, я сказала, что поеду одна, — оборвала я его слишком резко. — Можно считаться с моим решением?

— Да, я просто...

— Вот и не нужно «просто». Моя машина в другом месте припаркована, дальше я иду сама.

Я развернулась и ушла. По дороге зашла в магазин, купила бутылку холодной воды. Жара. Пить хотелось нестерпимо. Села на лавку неподалёку, открутила крышку, пила жадными глотками.

И чего я взбеленилась?

Мы друг другу никто. Там ещё связь должна закрепляться, как говорил Матвей. Волк должен метку поставить. А пока он вольная птица, ничем не обременённый. Засиделся, похоже, в своей деревне, одичал без общества... а тут город, столько женщин, запахов... Но всё равно неприятно. До слёз обидно.

По пути домой, когда город остался позади и в окна машины начал бить свежий, хвойный ветер, я успокоилась.

Мысленно обратилась к своей волчице. Она сидела где-то глубоко внутри, тихая, довольная.

«Луна, ты невероятная, — думала я. — Спасибо, моя хорошая. Ты спасаешь нас. Меня. Мы будем жить. Долго и счастливо».

Волчица внутри довольно урчала. Я чувствовала её тепло.

Но тут же пришло осознание. Практичное, земное, от которого урчание слегка стихло.

На «долго и счастливо» я не рассчитывала. У меня денег, оставшихся от продажи однушки, хватит, может, на год от силы. Нужно будет возвращаться в город. Искать работу.

Но я не хочу в город.

Там дышать нечем. Я хочу жить на природе. Чтобы и Луна могла гулять спокойно, бегать, охотиться. В городе так не получится.

Но и в деревне на пять домов нормально не заработаешь...

Я сделала глубокий вдох. Выдох.

Буду решать проблемы по мере их поступления. Сначала доживу до следующего УЗИ. Потом буду думать, что делать дальше.

Я смотрела на дорогу, впереди уже виднелись верхушки моего леса.

Я буду жить. Это главное.

Егор

Я снова спал рядом с ней. С волчицей.

Утром я встал первым, осторожно выбрался из-под её тёплой белой лапы и пошёл к себе готовить завтрак. Яичница, чёрный кофе, бутерброд с колбасой и сыром. Пока жевал, слушал, как в её доме проснулась Катя. Запах её сна медленно сменялся запахом кофе и лёгкой, ноющей тревоги.

Через час она позвонила врачу. Волк внутри меня напрягся. Весь день он ходил вокруг неё кругами. Срывался с места, подходил к ней, нюхал, тыкался носом в живот, заглядывал в глаза. Чувствовал её напряжение и не находил себе места.

— Выпусти меня, — мысленно рычу я, глядя, как она садится в свою старую «Калину». — Я поеду с ней. Тебе не место в городе.

Он скалит клыки.

— Давай, упрямое ты создание, я просто буду рядом!

Не пускает. Машина Кати тронулась.

Она, понятное дело, не брала нас с собой. Уехала сама.

Я закрыл глаза, собрал всю свою волю, накопленную за сто тридцать лет, и ударил по сознанию Волка. — Выпусти. Я. Поеду. За ней.

Он рычал, сопротивлялся, но другого выхода не было. Он уже не чувствовал её рядом. Начинал паниковать. С хрустом я вытолкнул его на задворки, накинул одежду, схватил ключи от своего старенького УАЗика и поехал.

———

Опаздывал.

В городе были пробки, воздух был густым от пыли и бензина. Я оставил машину у обочины и пошёл по запаху. Шёл быстро, игнорируя косые взгляды прохожих. Нашёл нужное здание, нужный этаж. Ждал у кабинета.

Катя вышла вместе с врачом — женщиной под пятьдесят, от которой пахло лекарствами и усталостью. Они пошли в другой кабинет. Я шёл следом.

И услышал. Она уменьшилась. В два раза. Прошло чуть больше недели. Это чудо. Моя волчица, моя маленькая, слабая Луна буквально уничтожала её болезнь. Я прислонился спиной к холодной стене коридора и выдохнул так, будто бежал марафон.

Когда мы молча шли с ней на улицу, меня накрыло. От многих женщин, проходивших мимо, пахло так же, как раньше пахло от Кати. Тот самый запах увядания, сухой листвы. Я начал разглядывать их. Искал на шее чёрные камни. Ни на одной. Ни одного кулона. Но запах… он витал в онкоцентре, как туман.

На выходе она вспылила. От неё резко ударило кислым запахом раздражения. — Катюш… — начал я, чтобы как-то успокоить её, делая шаг вперёд.

— Егор, я сказала, что поеду одна, — голос её был слишком резким, звенел в воздухе. — Можно считаться с моим решением?

— Да, я просто…

— Вот и не нужно «просто». Моя машина в другом месте припаркована, дальше я иду сама. — Она развернулась и ушла.

Волк внутри меня взорвался. Он бесновался, царапал стены моего разума. Считал, что это я её так разозлил. Но я же просто переживал… Я же хотел быть рядом!

———

По пути домой моя старушка-машина предательски заглохла прямо на трассе. Двигатель чихнул, дёрнулся и умер. Я сидел в тишине, которая наступила после рёва мотора, и смотрел на приборную панель. Ни одна машина не тормозила. Засада. Водители боялись останавливаться на обочине в темноте.

Всю ночь я провёл на обочине. Сидел в машине, думал. Под утро тормознул взрослый мужик на убитой, но родной «Ниве». — Эх, парень, — покачал он головой, глядя на мой УАЗ. — Старенькая твоя лошадка.

На тросе он дотянул меня до ближайшего сервиса. Пару часов, запах моторного масла, грязь под ногтями и мат в адрес отечественного автопрома — и старушка снова была в строю.

———

Вернулся домой днём. Только я вышел из машины, как Волк перехватил контроль. Он даже не дал мне шанса зайти во двор. Нёсся к её дому, снёс калитку, нашёл Катю в саду. Она собирала черешню, стоя на цыпочках.

Он чуть не сбил её с ног. Огромный серый волчара прыгнул, ткнулся мокрой мордой ей в живот, жадно вдохнул её запах, заглянул в глаза, проверяя, цела ли она, не стало ли ей хуже, пока его не было.

— Нагулялся? — спросила она очень сухо. Голос был плоским, ледяным.

Волк замер. Он не понимал, о чём она. Я тоже. Так себе приветствие, если честно. — Ууу, — заскулил Волк, упал на брюхо, прижал уши, поджал хвост. Он чувствовал её холод и паниковал.

— Чего скулишь, провинился? — она даже не смотрела на него, продолжая рвать черешню.

Я внутри него был в полном недоумении. Сама ушла в больнице, сама гаркнула на меня, а я провинился?! Что происходит вообще?!

Мы сидели с Волком в траве, под деревом, как побитые дворняги. Пытались понять, где накосячили. Катя собиралась уходить.

Волк вскочил, хотел пойти за ней. — Не ходи за мной, — раздался её твёрдый, звенящий голос.

Волк остолбенел. Опустил уши и сел. — Выпусти меня, — потребовал я. — Давай я поговорю с ней. Я разберусь.

Волк скалился. Он считал, что это я виноват. Что это я её обидел. Но в чём?! В том, что поехал за ней?

Мы просидели целый день в траве, как партизаны. Наблюдали со стороны. Настроение у Кати было не очень. Это чувствовалось даже сквозь стены. Когда всё хорошо, она тихо напевала разные мелодии, ухаживала за цветами. Сейчас она просто сидела в доме. Периодически выходила на крыльцо, осматривалась (искала нас) и уходила, хлопнув дверью так, что стёкла в окнах звенели.

———

К вечеру я пошёл к себе. Мы с Волком были голодные. Больше суток без еды. Я разогрел ужин, жевал молча, глядя в одну точку. Потом достал телефон. Позвонил Альфе.

— Альфа, хорошие новости, — сказал я, как только он взял трубку. — Опухоль уменьшилась в два раза. За неделю. Это чудо.

На том конце радостно выдохнули. — Отлично, Егор. Значит, волчица сильная.

— Альфа, я тут подумал… Может, в больницах и онкоцентрах выставить наших дежурных? Или договориться с кем-то из руководства, чтобы сообщали о девушках с похожими кулонами? Я когда там был… там этот запах, как у Кати, просто везде. Каждая пятая так пахнет. Но ни на одной не заметил камня. Осматривал внимательно.

— Хм, это идея, — задумался Альфа. — Проработаем. Свяжусь с городскими. Как Катя?

Я скривился. — Злится, что я за ней поехал… Говорит, что я с её мнением не считаюсь. Сегодня вообще… Волк бесится, не даёт с ней поговорить. А она дверьми хлопает…

— Она не понимает, Егор, — вздохнул Альфа.

— Я знаю… Я всё знаю. Пока ночью на трассе куковал, сто раз всё обдумал. Но не мог я по-другому. Даже если бы знал, что так обидится, всё равно бы поехал.

— А чего куковал? Вроде волк, не птица…

— Машина заглохла, — мрачно ответил я. — Похоже, старушка моя хочет на пенсию. Пока добрый человек нашёлся, пока до сервиса отбуксировали, пока домой вернулся… Сто раз всё обдумал.

— Эмм… Так ты дома не ночевал, что ли?

— Нет, на трассе, я ж говорю, заглох…

— Ну ты и тормоз, Егор, — усмехнулся Альфа. — Сразу видно, что в нормальных отношениях никогда не состоял.

— Что? Каких отношениях?

— Никаких, Егор, никаких. Иди проверяй свою злючку-колючку. Должна успокоиться уже. У неё слух хороший.

— При чём тут её слух?

— Дурень, иди, говорю.

Мы попрощались. Я пошёл.

———

На ступеньках её крыльца сидела Луна. — Привет, Луна моя, — тихо сказал я, присаживаясь рядом. — Хоть ты на меня не злишься?

Она посмотрела на меня своими голубыми глазами. — Тебя Катя покормила? Хочешь есть?

Она встала, пошла в сторону леса, оглянулась. — Хочешь гулять? Ну пойдём.

Мы пошли с ней вместе. Лес пах сыростью и хвоей. Дошли до поваленной сосны. Я сел на ствол. Луна подошла и… положила голову мне на колени. Сама. Первый раз.

Я замер, боясь спугнуть. Осторожно запустил пальцы в её густую серебристую шерсть. — Соскучилась? Совсем одна заскучала, да? Только без меня никуда одна не ходи, опасно.

Она смотрела прямо в глаза. И в этом взгляде больше не было той настороженности, что была раньше. — Луна, ты такая умница… Спасибо за Катю. Ты её спасла.

Фыркнула, но голову не убрала.

— Катюш, прости, — тихо проговорил я, надеясь, что она слышит. — Я по-другому не мог… Правда. Я просто боялся за тебя.

Волчица тихо выдохнула, вильнула хвостом и развернулась в сторону дома. Мы пошли не спеша. Я почесал её на пороге, она довольно прищурилась, потом ушла в дом и улеглась на своё одеяло. Я пошёл в уличный душ, смыл с себя дорожную пыль и запах бензина.

После пришёл к ней на крыльцо. Сел в её любимое кресло. Зайти внутрь не мог — она прогнала. Чётко дала понять: «Не ходи за мной». Но и далеко от неё не мог. Физически не мог. Буду хоть на коврике у двери, но рядом.

Заснул прямо в кресле.

———

Проснулся рано утром от пения птиц. Светало. Я сидел в том же кресле, шея немного затекла. Но я не мёрз. На мне был накинут тонкий мягкий плед. Тот самый, в который она куталась по вечерам.

Я посмотрел на закрытую дверь, потом на плед, потом снова на дверь. — Это значит… простила? — спросил я в пустоту утреннего сада.

Визуал:

Катя

Он не вернулся ночевать.

Сначала я ждала Серого. Я уже привыкла, что он всегда рядом, что его тяжёлое дыхание слышно даже через закрытое окно. Потом ждать начала Луна. Ей категорически не понравилось то мясо, которое я ей наложила (видимо, Егор выбирал кусочки получше), она хотела гулять, но сама, трусиха, боялась идти в тёмный лес без провожатого.

Но он так и не пришёл. Мы просидели в темноте до полуночи.

Утром его тоже не было. Машины нет — не приехал.

Класс. Отлично. Похоже, остался развлекаться в городе. Пока я тут сижу, жду, как последняя дура… Луна, чувствуя мой горький запах обиды, зашевелилась и недовольно зарычала.

Ближе к двум часам дня я наконец услышала знакомый рокот его старенького УАЗика.

Да неужели? Нагулялся?

Я демонстративно не отвлекалась от своих дел. Стояла возле дерева с большим тазом. Обрывала черешню. Хотела сделать варенье без косточек. Пальцы уже были липкие от сладкого тёмно-красного сока.

Не успел двигатель заглохнуть, как из кустов вылетел Серый. Он буквально налетел на меня, ткнулся мокрой мордой мне в живот, пытался облизывать руки, испачканные в вишне, заглядывал в глаза. Смотрел так преданно, так виновато, что сердце предательски ёкало. А сам, спрашивается, где был с вечера до самого обеда? От него пахло выхлопными газами, машинным маслом, дорогой и… усталостью.

— Нагулялся? — спросила я. Больше не его, а Егора. Я же понимала, что Волк был всё это время внутри.

Волк замер. Потом медленно, очень медленно упал на брюхо. Поджал хвост, прижал уши к черепу и начал жалобно скулить. Когда я ругала его, он всегда так делал. Резко превращался в огромную побитую дворнягу.

— Чего скулишь, провинился? — я скрестила руки на груди.

Хотелось сказать другое. Хотелось крикнуть: «Где ты был?! С кем?! Почему ты меня бросил?!» Но я молчала. Сжимала челюсти так, что слышала скрежет зубов. Гордость не позволяла. Развернулась и ушла в дом. Серому строго запретила ходить за мной. Он так и остался сидеть в траве, опустив голову.

Я мыла черешню. Перебирала ещё раз. Взяла деревянную палочку (сама сделала) и методично, зло ковыряла каждую ягодку, выдавливая косточки. Пальцы пачкались в липком тёмно-красном соку. Засыпала сахаром. На дворе стояла тишина. Ничего не происходило. Только птички пели.

Вышла на крыльцо, осмотрелась. Не видела его, но чувствовала. Чувствовала, что сидит на том же месте, недалеко от черешни. Не сдвинулся ни на шаг.

Это забастовка, что ли?

Ушла обратно. Хлопнула дверью сильнее, чем хотела. Звук эхом разнёсся по двору.

Вышла через час. Та же картина. Сидит. И так до самого вечера.

А потом я услышала, что он наконец уходит к себе. Гремят кастрюли. М-м. Голод не тётка. Кушать хочется. Недолго длилась его забастовка…

А потом он позвонил Матвею.

Мой слух теперь — штука опасная. Я слышала не только слова, но и интонации. И слышала, как он ходит по комнате, как тяжело дышит. И вдруг, словно пазл, все кусочки сложились.

Запах. Я вспомнила запах, который шёл от него, когда он подбежал ко мне. Не женские духи. А запах остывшего моторного масла, горелой резины, холодной ночной пыли и бензина.

И я поняла, что я точно дура. Истеричка.

Он поехал за мной из-за этой дебильной односторонней связи. Женщин в больнице рассматривал не потому, что искал приключений, а потому что искал кулоны! Искал таких же, как я, проклятых. Домой не приехал, потому что машина сломалась на трассе. А я… а я напридумывала себе бог знает что. Сидела, как дурочка, ревновала к медсестричкам.

Матвей мою реакцию расценил верно. А Егор, судя по его виноватому бормотанию в трубку, вообще ничего не понял.

Слышала, как он выходит из дома. Стыдно. Так стыдно. Не хотела признавать, что я истеричка и параноичка, что накрутила себя. Поэтому выпустила волчицу.

Смена происходила мягко. Луна выходила вперёд, потягивалась. Я чувствовала её настроение. Она соскучилась по нему. Ей нравилось, что он о ней заботится, что он пахнет лесом и безопасностью.

Она пошла его встречать. Сама увела его в лес. Сама доверчиво положила тяжёлую белую морду ему на колени.

Я внутри слышала, как он шепчет. Благодарил её. За меня. За мою жизнь. И просил прощения у меня. Хотя извиняться стоило мне.

Дома Луна, наевшись и нагулявшись, ушла спать на своё одеяло. А он… он лёг спать на моём крыльце. Прямо в кресле. Я слышала, как он устроился. Потому что я запретила ему ходить за мной и заходить на мою территорию. Он не переступил порог. Дурень. Так его назвал Матвей. Точно дурень.

Он засыпал быстро. Видимо, ночка у него действительно выдалась не из приятных. Остаться в поломанной машине на обочине трассы — то ещё удовольствие.

Когда я поняла, что он точно уснул, попросила Луну выпустить меня ненадолго. Она согласилась, сонно и неохотно, но понимала, что я хочу позаботиться о нём.

Вышла на цыпочках. Он спал, нахмурившись даже во сне, в одной футболке. Ночной воздух был холодным. Сняла с перил тонкий флисовый плед и аккуратно накрыла его. Он вздрогнул, но не проснулся, только глубже вдохнул запах, идущий от пледа.

Вернула контроль Луне. Она заснула на полу, свернувшись калачиком.

———

Утром я проснулась от звуков на крыльце. Слышала, как он просыпается, как шуршит плед, как тихо бормочет себе под нос. Потом шаги удалялись. Он уходил к себе.

Луна решила, что она ещё поспит. Поэтому просто бесцеремонно выпихнула меня на свет божий, а сама продолжала дремать внутри. Хитрая. Иногда мне казалось, что она не волчица, а лиса.

Я готовила свой стандартный завтрак — овсянку с орехами и мёдом, кофе. Вышла на крыльцо.

Серый уже лежал под кустом сирени. Услышав мои шаги, встал. И смотрел на меня выжидающе. Хвост был опущен, уши чуть прижаты, взгляд грустный и виноватый.

— Ну чего стоишь? — вздохнула я. — Иди на своё место.

Показала рукой на пространство рядом со мной. Ему повторять не надо. Поднялся по ступеням, тяжело опустился рядом, положил голову мне на колени. Заглянул в глаза.

— Каши хочешь?

Фыркнул. Звук получился презрительный.

— А чего тогда в первый раз давился? Тебе же точно не понравилось.

— Уум, — буркнул он себе что-то под нос, вибрируя своими волчьими губами.

— Эх, Серенький, умел бы ты говорить, и не было бы печали… А так — как игра в крокодила.

Он закрыл глаза, наслаждаясь тем, что я запускаю пальцы в его густую шерсть на загривке.

— Я знаю, что ты меня понимаешь, — сказала я тихо, глядя на верхушки сосен. — Но я-то тебя нет… Неправильно как-то всё. Может, ты всё-таки выпустишь Егора? А сам поможешь адаптироваться Луне?

Он фыркнул и тряхнул мордой, сбрасывая мою руку. Не хотел.

— Её нужно учить жить в лесу. Охотиться, — я посмотрела прямо в его жёлтые глаза. — Егор не сможет этому научить. Он с ней гулять ходит. Как с собакой. Единственное отличие — она не на поводке. Тебе бы понравилось, если бы тебя на поводке водили в лес?

Он смотрел на меня немигающим взглядом.

— Я не хочу, чтобы моя волчица была такой домашней. Вот деньги у меня закончатся, она хоть охотиться будет, кормить меня.

Он повернул голову набок, посмотрел вопросительно.

— Тебе не понять… Это нам, людям, они нужны. Одежду покупать, другие продукты, дрова те же, машину заправлять… или ремонтировать, — я усмехнулась. — Я же не рассчитывала долго жить… А тут вот как случилось. А в город не хочу. Не могу там Луну запереть в четырёх стенах. Поэтому давай, акклиматизируй её как-то. Мне кормилица нужна.

Серый просто встал. Посмотрел на меня секунду, развернулся и убежал в сторону леса.

Класс. Вот и поговорили.

Но через минут двадцать он вернулся. В пасти была огромная тушка зайца. Он положил её прямо к моим ногам, на крыльцо, и смотрел преданно. Хвостом даже слегка вилял.

Логика железная. Женщина говорит про еду — он приносит еду.

— Не ты, Серый… — я положила ладонь себе на грудь, туда, где чувствовала Луну. — Она. Она должна охотиться. Ни Егор, ни тем более я не сможем её научить. Только ты.

Опять фыркнул. Отвернулся.

— Не хочешь, значит? — прищурилась я.

Тряхнул мордой.

— Как знаешь… — я вздохнула и сделала вид, что собираюсь встать. — Позвоню сегодня Матвею. Мне нужно с ним поговорить. Попрошусь к нему в стаю ненадолго, глядишь, там кто-нибудь из волков найдётся, кто её всему научит.

Серый вскочил на все четыре лапы. Шерсть на загривке встала дыбом. Он рычал, скалился, фыркал — всё сразу.

У-у-у, как ему не нравилась эта идея. Там волки. Судя по всему, много. А она, как ни крути, его пара.

— Чего? Не нравится? — я сделала невинные глаза. — Но ты же не хочешь учить её охотиться. Луна вон не против, ей всё интересно. Хоть с волками пообщается. А то всё Егор да Егор…

Серый рычал. Но я видела, что не на меня. Похоже, внутри него шёл свой яростный диалог с Егором.

Ладно. Пусть разбираются сами.

Я встала, забрала зайца (тяжёлый, зараза) и пошла в дом.

Через пару минут я услышала это. Не мягкую поступь волка. А тяжёлые, уверенные, человеческие шаги.

Егор шёл к моему дому. Сердце замерло.

Егор

Утром я быстро принял душ, позавтракал яичницей, и Серый, не дожидаясь разрешения, перехватил контроль.

Его она точно простила. В голосе, когда она вышла на крыльцо, больше не было той звенящей сухости. Она сама позвала его и начала гладить за ухом.

От её прикосновений мне внутри стало так хорошо, так спокойно. А она даже не подозревала. Не чувствовала ничего… Просто чесала «пса».

Потом она вздохнула и начала вдалбливать в его тупую волчью голову то, что у меня никак не выходило. — Может, ты всё-таки выпустишь Егора? А сам поможешь адаптироваться Луне? Её нужно учить жить в лесу. Охотиться. Егор не сможет этому научить.

Ой, как он не хотел. Боялся и злился.

Тащил ей зайца, когда она упоминала про еду. Дурень. Но посыл у него правильный. У неё есть я. Она не должна была переживать ни о чём — ни о деньгах, ни о еде.

А потом Катя выдала то, от чего кровь застыла в венах.

— Не хочешь, значит? — прищурилась, взгляд такой хитрый. — Как знаешь… — встала. — Позвоню сегодня Матвею. Мне нужно с ним поговорить. Попрошусь к нему в стаю ненадолго, глядишь, там кто-нибудь из волков найдётся, кто её всему научит.

Я внутри просто замер. А Волк вообще взбеленился. В стаю?! К Альфе?! Чтобы его пара уехала к чужим волкам?!

Ага. Щас. Аж два раза она туда поедет.

— Выпусти меня, — мысленно рычал я, пытаясь продавить его упрямство. — Не видишь, она уже ультиматумы ставит!

Он зарычал в ответ, скаля клыки в нашем внутреннем пространстве.

— Она права, ты идиот упрямый, — давил я, используя весь свой вековой авторитет. — Ты должен быть с Луной. Как бы ты ни сопротивлялся, тебе придётся рано или поздно. Иначе она реально найдёт себе другого волка. За ней дело не постоит.

Мне казалось, если бы мы сейчас были в одном физическом пространстве, он бы меня разорвал. На мелкие кусочки.

Катя ушла в дом, а я продолжал давить на его психику. Волк сопротивлялся ещё несколько минут, потом сдался и поплёлся к нам в дом, демонстративно опустив хвост. Выпустил меня. Я быстро накинул одежду, игнорируя то, что футболка была наизнанку, и пошёл. Нам нужно было поговорить. Очень.

Она услышала мои шаги. Вышла навстречу. Стояла на ступеньках, скрестив руки на груди. Смотрела на меня внимательно.

А у меня всё вылетело из головы. Вместо «прости» и «я дурак» вылетело: — Ты же не серьёзно это сказала?

Чёрт. Я действительно начал разговор с наезда? Сто тридцать лет прожил, а вести себя как подросток так и не научился.

Ей явно тоже не нравился мой посыл. Она ещё плотнее закрылась, подбородок вздёрнут.

— Ты о чём? — спросила, выгибая бровь дугой.

— Катюш…

— Без «Катюш», Егор. Что я не серьёзно? Что я хочу попроситься к Матвею? Так я на полном серьёзе это сказала. У меня проблема. Большая. Я умирать вообще-то собиралась, всё продала, приехала в эту глушь, а больше не умираю… И что мне теперь делать?

— Это же не проблема, это хорошо, Катюш…

— Да, но я не понимаю, как дальше жить. Там стая, сообщество, целый посёлок. Возможно, я там пригожусь. Я бухгалтер. Я могу работать там… наверное.

Вот как было ей объяснить, если она не чувствовала этой связи?

— А я? — я сделал шаг вперёд. — А Серый? Бросишь нас тут? Ты понимаешь, что он умрёт без тебя? Я… я, может, и выживу, связь не сформировалась, а он точно нет. Он второй раз твою потерю просто не переживёт. В прошлый раз он искал тебя двадцать пять лет, потому что потерял. Теперь будет знать, что ты сама так решила. Бросила его.

Говорил как есть. Как чувствовал. Пусть звучит как манипуляция. Пусть это нечестно по отношению к ней. Но я не отпущу её.

В её запахе вспыхнули нотки страха и растерянности.

— Я его не брошу, — тихо сказала она. Вся бравада куда-то испарилась, плечи опустились.

Привязалась. Любит его, как пса, но любит. А должна любить по-другому. И его, и меня…

— За деньги не переживай, — сказал я мягче. — У меня много. Хватит и тебе, и мне. На всю жизнь хватит.

— Но… это твои… я не могу так…

— Катюш, ты вроде умная. Тебе же Альфа всё рассказывал. Ты моя луна. Моя жизнь. Мой смысл. Мне без тебя ничего не надо. Вообще ничего, понимаешь?

— Нет, не понимаю…

— Я не знаю, как тебе объяснить… Это инстинкт. Он врождённый. Его нельзя игнорировать или изменить. Он есть, и всё. Оборотень за свою пару жизнь отдаст, просто не раздумывая. А деньги… это просто бумажки.

— Но у меня его нет… этого… инстинкта.

Я посмотрел на неё. На её искреннее, немного растерянное лицо.

— Ты просто особенная. Не такая, как все. Я буду очень стараться. Я всё для тебя сделаю. Ты привыкнешь… и ко мне тоже. И может… может полюбишь. Как человека.

Я так хотел, чтобы она почувствовала хотя бы часть того, что чувствовал я. Хоть малую толику этого жара в груди.

А Катя смутилась. Боже, я помнил этот её запах. Он стал сладким, как цветущая ночная фиалка. И щёки… Щёки у неё розовели. Она молчала, отводя взгляд.

— Катюш, со мной не надо молчать, просто говори, — просил я. — Я очень плох в этих… в отношениях. Мне либо прямо нужно говорить, либо я никогда не догадаюсь, что у тебя на уме. Почему злишься… почему дверьми хлопаешь… И это больно — видеть свою пару в таком состоянии и не понимать…

Она стояла, мялась на месте. А я не знал, что ей ещё сказать. Как объяснить, что я без неё задыхаюсь?

— Я хочу на речку, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Не просто ноги помочить, а искупаться… Но одна боюсь. Пойдём вместе?

— Пойдём, — согласился я, даже не думая. Я с ней хоть на край света, хоть на дно этой речки, хоть куда.

— Тогда я быстро переоденусь. — Она развернулась и быстро забежала в дом.

Вышла через пару минут с пакетом.

— Там что? — поинтересовался я.

— Плед, полотенце и фрукты, перекусить.

Забрал пакет. Пошли в сторону реки. Первый раз я шёл туда с ней как человек. Не как волк.

— Расскажи о себе, — попросила она, когда мы вышли на тропинку. — Матвей сказал, что ты старше его. А он, мягко говоря, не молод по человеческим меркам.

Рассказал. Основное. Без деталей, без крови и окопов прошлых войн. Она слушала внимательно, изредка кивая.

На берегу Катя достала из пакета плед, постелила на траве. Рядом положила полотенце и контейнер с фруктами.

— Эмм… отвернись, — попросила меня.

Послушался, как выдрессированный пёс. Повернулся спиной, глядя на верхушки сосен.

Слышал, как шуршал её сарафан, как мягко упала ткань на плед. Слышал её лёгкие шаги. Она шла к воде.

Развернулся.

Катя стояла на берегу, спиной ко мне. Уже в воде по колено. На ней был купальник. Чёрный, раздельный, самый обычный. Но главное было не в нём. Главное — она.

Красивая.

Она собрала волосы в высокий пучок, завязывая их резинкой, и шагнула глубже. Лопатки чуть торчали, было видно каждый позвонок на бледной спине. Она ещё не оправилась от болезни. Но для меня она всё равно была самой красивой на свете.

Скинул футболку, пошёл за ней. Прямо в шортах. Сравнялся с ней. Протянул руку. Она схватилась. По коже, там, где соприкасались, пробежал лёгкий разряд. Не статика. Связь. Пусть она не чувствовала, но она была.

Зашли уже достаточно далеко, вода доходила мне до уровня живота. И тут она резко отскочила в мою сторону, вскрикнув: — Ой! Ой-ой…

Обхватил её за плечо, чувствуя, как она вся вздрогнула: — Что? Катюш, что?

— Я на что-то колючее наступила, больно…

Подхватил её на руки, развернулся, понёс на берег.

— Куда? Я тяжёлая… Поставь меня… — возмутилась она, пытаясь упереться руками мне в плечи.

Не выдержал, фыркнул.

— Насмешила. Тяжёлая. И своя ноша не тяжела.

— Что?

— Ничего, Катюш, ты как пушинка. Сиди уже и не дёргайся.

Она вся напряглась. Мышцы — вернее, то, что от них осталось — натянулись как канаты. Вцепилась в мою шею мёртвой хваткой. И почти не дышала. Но запаха страха не было. Тогда почему так напряглась? Стеснялась?

На берегу усадил её на плед. Она тут же потянула полотенце, обмоталась им. Стеснялась своего тела или меня? Хрен поймёшь этих людей, а особенно — свою пару.

Взял её ступню. Там был порез. Неглубокий, но кровь шла, капая на песок. На ракушку наступила.

И тут я совершил ошибку. Я слишком сильно вдохнул.

Запах меди. Запах её крови.

Волк, почуяв кровь своей пары, снёс все барьеры. Секунда — и я уже был не человек.

— Ой… — только и услышал я от Кати.

А этот дурень уже уткнулся мордой в её ступню и жадно облизывал пятку, зализывая рану.

Катя начала дёргаться. Она не понимала, что он ей рану лечил.

— Серый, хватит… — она завалилась на спину, пыталась убрать ногу. — Серенький, щекотно, прекрати! — смеялась она и дёргалась, пытаясь увернуться от него.

Этот дурень не понимал её возмущений. Он видел кровь. Он должен был устранить угрозу. Язык шершавый, горячий, он старался достать до пореза.

Но в какой-то момент нога исчезла.

Воздух стал другим. Мелькнула ослепительная белая шерсть. И напротив, на песке, вскочила Луна.

Шерсть на загривке стояла дыбом, уши прижаты, губы оттянуты, обнажая белые клыки. Она скалилась и рычала.

Рычала на меня.

Катя

Разговор на крыльце вышел совсем не таким, как я его себе представляла.

Я хотела извиниться. Хотела сказать, что была неправа. Но на его тихую, почти отчаянную претензию я вдруг вывалила всё. Всё, что копилось внутри. Все свои страхи, свою человеческую, примитивную непонятливость.

И я его не понимала. Как можно жить ради другого существа? Как можно отдать свой мир, свои желания, свою свободу кому-то другому? Я не понимала этого. Не потому что не хотела его понять. Очень хотела. Просто мой человеческий ум, привыкший к эгоизму и независимости, отказывался это принимать.

А потом он сказал: «Я буду стараться. Я всё для тебя сделаю. Ты привыкнешь. И может… полюбишь».

От этих слов внутри всё болезненно сжалось. А Луна… Луна внутри меня радостно, часто-часто завиляла хвостом. Ей он нравился. Она к нему точно привыкла, она чувствовала его заботу каждой клеткой своего звериного тела. А я? Мы же почти не общались напрямую, только через волка. Но, боже, я так на него обиделась. И, кажется, я его приревновала. Не могла же я уже… Или могла?

Он смотрел на меня, а я глупо смущалась, не зная, куда деть руки. Как теперь себя с ним вести?

— Я хочу на речку, — выпалила я, чтобы сменить тему, потому что жара стояла неимоверная. — Не просто ноги помочить, а искупаться. По-настоящему. Но одна боюсь. Пойдём вместе?

Он согласился мгновенно, даже не задумавшись.

По дороге он рассказывал о себе. Сухо, фактами, глядя вперёд. Родился, учился, служил. Путешествовал. Разбирается в строительстве — свой дом, водопровод, электричество — всё делал сам. Рукастый.

А потом выяснилось, что он работал пожарным. Спасал людей. А деньги… Деньги у него с особой службы. Оказывается, есть секретные отряды, где служат только оборотни. Их кидают на самые грязные и опасные спецоперации, туда, где люди не выживут. Опасно, но платят очень много. Соглашаются только те, кто без пары. Кому терять нечего. Егор в своё время, отчаявшись найти меня, служил в таком отряде несколько лет. Заработал на всю жизнь вперёд. А тратить особо некому.

Я слушала, затаив дыхание. Он был человеком, который ждал смерти в горящих зданиях и разрушенных городах, потому что его душа была пуста. И этот груз он тащил на себе десятилетиями.

На берегу я расстелила старенький, выцветший плед. Раздеваться было как-то неловко. И вообще, я сейчас себе не очень нравилась. Слишком худая, ключицы торчат, рёбра выпирают, кожа бледная и нездоровая после болезни.

— Отвернись, пожалуйста, — попросила я тихо.

Он тут же развернулся, глядя на лес. Я быстро скинула сарафан и скользнула в воду. Она была прохладной, приятной. Он вошёл следом, вода дошла ему до бёдер. Течение сносило меня, и он протянул руку. Я автоматически схватилась за его предплечье. И тут же по коже, в месте соприкосновения, прошёл лёгкий, но отчётливый электрический разряд. Волоски на руке встали дыбом. Странная реакция. Наверное, от воды. Или от статического электричества.

А потом я шагнула глубже и наступила на что-то острое.

— Ой! — вырвалось у меня.

Больно. Резко. Я одёрнула ногу. Егор мгновенно подхватил меня на руки, прижимая к своей мокрой, горячей груди.

В местах, где наша кожа соприкасалась, я снова почувствовала это мелкое, приятное покалывание. Я напряглась, вцепившись руками ему в плечи. Это нормально вообще? Что это?

На берегу он аккуратно опустил меня на плед, я только успела накинуть полотенце. Воздух рядом изменился, и появился Серый. Это до сих пор казалось мне чем-то нереальным… Был человек, а в следующую секунду — огромный серый волк.

Он тут же уткнулся мордой мне в ногу и начал облизывать порез.

— Ой! — я дёрнулась. Это было невероятно щёкотно. — Серый, хватит!

Я попыталась отстраниться, неловко завалилась на спину, дёрнула ногой, но он был упорным. Его шершавый горячий язык достал мою пятку. Он чувствовал запах крови и считал, что должен устранить «угрозу».

Луна внутри меня напряглась до предела. Ей категорически не нравилось, что он меня не слушается. Что он игнорирует мои команды. Ей казалось, что он нарушает мои границы, и она, недолго думая, просто перехватила контроль.

Первое, что я поняла, оказавшись «внутри», — какая она маленькая. По сравнению с этим серым гигантом моя волчица была просто мелким подростком. Худой, белой, неуклюжей.

Второе — Серый опешил. Он буквально попятился назад, сел на задние лапы и смотрел на неё, склонив голову набок.

А Луна злилась. Она скалила клыки и рычала, прижав уши.

— Луна, прекрати, — мысленно одёрнула я её. — Он же тебя одной лапой перешибёт. Он не представляет угрозы. Это наш волк. Это Серый.

Она принюхалась. Тоже опустилась на задние лапы. Сидела, смотрела настороженно. Серый, умница, тут же опустился на брюхо, прижался к земле, пытаясь казаться меньше, не угрожать.

А Луна вдруг захотела слинять. Назад, внутрь, в тёплое, безопасное пространство.

— Нет, — твёрдо сказала я ей. — Вышла? Давай, разбирайся. Знакомься с волком. Пора.

Она попятилась, начала тихо скулить. Боялась его. Хотя секунду назад выскочила меня защищать с такой бравадой!

Серый выглядел невероятно растерянным. Он тоже попятился, прижал уши, не зная, куда деть свой огромный хвост.

И вместо него резко появился Егор.

Луна, увидев его, тут же кинулась вперёд. Её совершенно не смутило, что он абсолютно голый. А я внутри, сидя в своём «зале ожидания», просто закрыла глаза от смущения.

— Всё хорошо, Луна, всё хорошо, девочка, — он опустился на колени, принял её напор и начал гладить. Он гладил её по голове, успокаивающе проводил рукой по загривку. — Напугал тебя этот дурень огромный, да?

Она скулила в ответ, толкала его носом в грудь, жаловалась, пыталась рассказать, какой тут был огромный чужак.

— Он тебя не тронет. Не обидит, не бойся его. Хорошо? Это мой волк. Моя половинка. Как ты и Катя. Он будет тебя защищать всегда. Как и я.

Она слушала его. Чувствовала его искренность.

— И он тоже тебя боится, — вдруг признался Егор, усмехаясь. — Очень.

Луна фыркнула, не веря.

— Выпустить его? — спросил он.

Она опять фыркнула, но уже пренебрежительно, и положила тяжёлую голову ему на бедро. Он чесал её за ухом, она зажмурилась, успокаиваясь.

— Луна, выпусти, пожалуйста, Катю, — сказал он через пару минут.

Эта прохвостка даже не сопротивлялась. Сразу уступила место.

Я даже подумать не успела, как оказалась в своём теле. Села на песок. Голая. Рядом сидел голый Егор.

— Отвернись! — голос сорвался на писк.

Егор тяжело вздохнул, закрыл глаза и повернулся к реке. Я пулей полетела за вещами. Оделась дрожащими руками. Он тоже натянул шорты.

Мы сели на плед. Он сразу же посмотрел на мою ногу. Пореза больше не было. Только розовая, нежная кожа.

— Волк зализывал твою рану, — сказал он тихо, не глядя в глаза. — Он не дурачился. Слюна оборотней сворачивает кровь и регенерирует ткани. А запах твоей крови… он спровоцировал оборот. Он не смог сдержаться.

— Мгм, — хмыкнула я. — А Луна разозлилась, что он меня не слушался. Вышла защищать, дуреха мелкая.

Не удержалась, начала улыбаться. Вспомнила эту картину: она, маленькая, белая, скалилась и рычала на огромного невозмутимого серого волка.

Я потянулась к контейнеру, открыла его. Черешня, которую я вчера оборвала, тёмно-бордовая, почти чёрная. — Попробуй, вкусная.

Егор протянул руку, взял ягоду.

— Она не дуреха, — сказал он задумчиво. — Она храбрая. Думаешь, она не понимала его размеры?

— Думаю, не до конца.

Луна внутри недовольно фыркнула, не соглашаясь.

— Ты храбрая волчица, Луна, — прошептала я, кладя ладонь себе на грудь, туда, где чувствовала её присутствие. — Моя защитница.

— Возмущается? — спросил Егор. И улыбнулся. У него появились ямочки на щеках. Такие милые, что мне хотелось их потрогать.

— Мгм. А Серый? Он реально её боится? — я опустила взгляд, рисуя узор на песке.

— Очень. Не саму её. Мне кажется, он боится того, какая она. Она не росла в стае. Не знает волчьих повадок. И она маленькая. Очень. Для него это как если бы к опытному бойцу спецназа подселили ребёнка. Он тупо не понимает, как с ней себя вести.

— Ну ко мне же он нашёл подход.

— Ты человек. Это другое. Люди хрупкие, но понятные. А она для него — дикая загадка.

— Предлагаю выпускать их вечером, — сказала я, глядя на воду. — Пусть тусуются на одной территории. Не смогут же они друг друга игнорировать вечно?

— Не знаю… Луна сегодня сильно испугалась, волк почувствовал запах её страха. Для него это триггер.

— Но он же может показать ей лес. Совсем по-другому, не так, как ты. Может научить… охотиться там… может чему-то ещё… полезному.

— Может, — согласился он. — Но она должна доверять ему. А она боится.

— Как его можно бояться? Он же добрый.

— Пфф, — усмехнулся Егор. — Себя вспомни пару недель назад. Когда он первый раз из леса вышел.

— Точно… — я невольно усмехнулась.

Мы потянулись за ягодой одновременно. Наши пальцы соприкоснулись. Бдыщ. Снова разряд. Искра проскочила между кожей, я отдёрнула руку.

— Да блин, чего ты весь день током бьёшься?! — не выдержала я, глядя на свои пальцы.

Егор замер. Посмотрел на мою руку, потом на меня. В его глазах вспыхнуло удивление и что-то ещё.

— Это не ток, Катюш, — сказал он хрипло. — Это наша связь.

Егор

Разбираться с волками — то ещё дело.

Но радовало, что хотя бы меня Луна уже не боялась. Волка она испугалась до дрожи, но когда видела меня — человека — кидалась, не раздумывая.

Сейчас она ткнулась мокрым чёрным носом мне в грудь, подставила морду под руку, что-то скулила. Жалилась на своём, волчьем, на языке, который я понимал не словами, а образами. Большой. Страшный. Не слушается.

Я бы тоже на её месте испугался. Она же маленькая. Почти щенок. По волчьим меркам ей должно было быть лет тридцать, но из-за камня она застряла в развитии, как подросток.

Успокоил её. Потом попросил выпустить Катю. Она не сопротивлялась, слушалась.

Воздух изменился, и вместо волчицы на песке оказалась Катя. Голая, покрытая мурашками от ветра и речной воды. — Отвернись! — снова пискнула она, пряча грудь руками. Голос тонкий, писклявый, как у обиженного котёнка.

Я послушно повернулся к лесу, изучая кору ближайшей сосны с таким усердием, будто пытался прочитать на ней руны. Слышал, как она шуршала одеждой, натягивала сарафан. Закрыл глаза, вздохнул, нащупал шорты и натянул их, стараясь не смотреть.

———

Потом мы сидели одетые на пледе. Разговаривали, ели черешню.

Она улыбалась. Я тоже. Казалось, контакт был. Хрупкий, тонкий, как паутина на утренней росе, но был.

Мне-то этот контакт не нужен, чтобы знать, что между нами что-то происходит. Я чувствую. Каждый её вздох, каждое слово, каждое прикосновение, каждое биение сердца, каждое микроскопическое изменение. Когда она смеётся, у меня внутри всё поёт. Когда она хмурится, у меня всё замирает. Запах её невероятный. Просто невероятный. Тёплый, сладкий, с нотками леса, земляники и чего-то неуловимо родного. Я чувствую его каждым рецептором, каждой клеткой.

А она — нет…

Мы потянулись за ягодой одновременно. Наши пальцы соприкоснулись. Покалывало. Привычно. Каждое прикосновение к ней было таким — мелкий, частый разряд, словно между нами натянута невидимая струна, и она звенит.

А она резко отдёрнула руку, потирая пальцы.

— Да блин, чего ты весь день током бьёшься?! — спросила, глядя на свои пальцы с искренним возмущением.

Я замер. Черешня выпала из руки и покатилась по пледу. Она чувствует? Она тоже это чувствует? Связь всё-таки не односторонняя? Она просто не понимает, что это?

— Это не ток, Катюш, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это наша связь.

Глаза её моментально расширились. Голубые, огромные, как у её волчицы. В них плескалось что-то между удивлением и страхом.

— Это… это… оно же при каждом прикосновении так! — она посмотрела на меня так, будто я только что сказал, что земля круглая, а она всё это время ходила по плоскому блину.

— Мгм. Я тоже это чувствую. Нервные окончания так реагируют на пару.

— Зачем? — искренне недоумевала она.

— Не знаю. Просто это так работает. Запах, голос, прикосновения. Всё чувствуется по-другому. Не как с другими.

Она замолчала, переваривая. Потом: — Запах?

— Мгм. Я твой узнаю и найду везде. Ты пахнешь тёплым лесом и сладкой земляникой. С рождения. Это твой истинный аромат.

Она нахмурилась, задумалась.

— Ты тоже пахнешь лесом, но не ягодами, а озоном. Я думала, это оттого, что ты в лес часто ходишь…

— Нет, я тебя когда учуял, ты была в роддоме. Точно в лесу не была. Это твой запах. Личный. Я его чую так. Возможно, другие по-другому.

— Ммм… А голос? Что с ним не так? — спросила она, прищуриваясь.

— А этому голосу ты будешь подчиняться, как дрессированная собака, — усмехнулся я, вспоминая её слова про моего волка.

Она вспыхнула.

— Но ты же… Я же сказала — поеду сама! А ты…

— Ты сказала это волку. Ему в городе правда не место. Мне ты не запрещала.

— Боже… Вам ещё каждому лично команды выдавать надо? — она всплеснула руками. — Ой… Я не это хотела сказать.

— Да ничего, командуй… — я пожал плечами. — Тебе можно.

— А ещё что-то есть?

— Ещё для тебя твоя пара будет всегда самая привлекательная, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Не важно, как ты выглядишь. С какой внешностью и данными.

— А если типаж не твой вообще? — хитро прищурилась она.

— Не в типаже дело… — я подбирал слова. — У нас Альфа, пока один был, всегда стройных и высоких блондинок предпочитал. Рыжих всегда недолюбливал, говорил — они все стервы по характеру, мозг выносят. Догадайся с одного раза, какая у него пара.

— Рыжая. И это ему карма, особенно если она реально стерва, — фыркнула Катя.

— А ещё она мелкая и с формами. Такая рыжая, мелкая полторашка, — я улыбнулся, вспоминая Марину, жену Матвея, которая при росте метр пятьдесят восемь держала под контролем всю стаю.

— Пфф, — Катя уже откровенно хохотала, и от этого звука у меня внутри Волк довольно урчал. — Вообще антиидеал получается?

— Типа того. Но не стерва. Очень даже милая. И он в ней души не чает. Никого, кроме неё, не видит. Не знаю как, но это так работает. От нас ничего не зависит.

Катя сидела и очень внимательно меня рассматривала. Так, словно видела впервые. Её взгляд скользил по моему лицу, по шраму на брови, по щетине, по шее, по рукам. Я чувствовал, как её зрачки слегка расширялись, как менялся ритм дыхания.

— Что, совсем не нравлюсь? — спросил я, чувствуя, как внутри шевелилась неуверенность. Сто тридцать лет, а я волновался, как мальчишка.

— Ну… ты не мой идеал… — она закрыла глаза. — Скажи что-нибудь, проверим голос.

— Если хочешь, то можно пойти поплавать. Если нет, то нужно собираться домой. Солнце уже начинает припекать.

— Ммм, — она открыла один глаз. — А скажи: «пошли плавать».

— Пошли плавать.

— Нет, не пойду, — открыла глаза, торжествующе. — Не работает.

— Что?

— Ну, связь эта ваша дебильная… Запах я чую, но, возможно, все тебя так чуют. Прикосновения тоже странные, током бьёт, может, просто статика от одежды. А вот голос и внешность — мимо. Это не она. Нет у меня этого…

Я молчал. Внутри всё сжималось, но я не показывал.

— Может быть, она только начинает проявляться? — пытался я ухватиться за соломинку. — Постепенно. Камень ведь долго тебя блокировал.

— Не знаю… — она вздохнула и встала, отряхивая песок с подола. — Ладно, пойдём. Правда, становится жарко.

Мы собрали вещи в пакет. Пошли домой по знакомой тропинке. Солнце пробивалось сквозь хвою, падая на её лицо светлыми зайчиками.

— Когда ты почувствовала мой запах в первый раз? — спросил я, когда мы вышли на тропинку.

— В первый день, когда ты помогал с коробками. Потом, после Луны, он просто стал сильнее. Усилился, как и всё остальное.

— А прикосновения?

— А ты меня раньше не касался… только сегодня… в воде.

— Банка с земляникой, — поправил я её. — Это первый раз. Когда ты её мне передавала. В ночь оборота, когда я тебя обтирал полотенцем — это второй. Когда мы проснулись вместе в обнимку — третий.

Катя покраснела. Так, что уши стали пунцовыми.

— Я не помню второй и третий… А земляника… я думала, это статическое электричество…

— Это было до Луны, Катюш. Ты, получается, чувствовала связь, будучи полностью человеком, — сказал я, чувствуя, как внутри загоралась робкая, опасная надежда.

— Егор, это могут быть совпадения… — она упрямо смотрела под ноги.

Я остановился посреди тропинки.

— Пойдём. Сейчас проверим.

Пошли ко мне. Достал телефон. Набрал Альфу. Он взял трубку после второго гудка.

— Да, Егор, как вы? Как Катя? Как Луна? — голос Матвея был бодрым, было слышно, как на фоне кто-то смеётся.

— Альфа, слушай, у меня вопрос. Чем от меня пахнет?

— Эм, в смысле? — в его голосе слышалось искреннее недоумение.

— Когда я человек. Чем для тебя я пахну?

— Боже, Егор, друг мой, что за вопросы… Ты не пахнешь. Ты воняешь потным мужиком. Не обижайся.

— Класс. Больше ничем? Может, ассоциации какие? Хвоя, может, дым?

— Нет, извини. Что случилось? У тебя с носом проблемы?

— А есть кто рядом, чтобы ещё одно мнение? Где твоя Луна?

— Сейчас, любимая, — слышу шорох, потом голос женщины, мягкий и смеющийся. — Не вспомнишь, чем от Егора пахнет, как от человека?

— Мужиком, — безапелляционно ответила она.

— А ещё?

— Не знаю, обычным мужиком. Когда он ещё в пожарке работал, дымком отдавало и машинным маслом.

— Доволен? — спросил Матвей.

— Нет. Последний вопрос. Чем для неё пахнешь ты?

Тишина. Потом она сказала мягко, совсем другим голосом: — Это… этот запах я ни с чем не спутаю. Он пахнет хвойным лесом, кедром и свежестью, как после дождя. И волк его пахнет так же. А другие волки воняют псиной. Извини, Егор, твой тоже.

— Спасибо, — выдохнул я. — Так а что за странные вопросы, Егор? — Альфа насторожился.

— Я просто тоже для неё пахну лесом и озоном…

— Всё-таки она чувствует? — в голосе Альфы зазвучала осторожная радость.

— Да. Но не понимает, что это.

— Это хорошо, Егор. Это очень хорошо. Значит, связь жива. Всё не так плохо.

Мы попрощались. Я убрал телефон. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно на всю округу.

Повернулся к Кате. Она стояла рядом, обнимая себя за плечи, и смотрела на меня вопросительно. Солнце бликовало в её глазах.

— Катюш, — сказал я тихо, вдыхая её аромат, от которого у меня кружилась голова. — А как пахнет Серый?

Она открыла рот. Закрыла. Потом тихо, почти шёпотом: — Хвоей. И озоном…

Мир вокруг замер. Птицы, ветер, шелест листвы — всё остановилось.

Она чувствует. Она чувствует нас. Просто ещё не понимает. Что это не просто запахи и не просто статика. Что это — нить, которая связывает нас с первого вздоха и до последнего.

Катя

Связь?

Я мысленно примеряла на себя всё, что он только что сказал. Как новую, но очень подозрительную вещь в магазине.

Запах — да. Я чуяла его. Он пах хвоей, озоном и чем-то ещё, от чего у меня перехватывало дыхание. Даже когда он был за забором, я знала, что он дома. Прикосновения — да. Эти чёртовы разряды статики, от которых волосы вставали дыбом, не давали мне покоя. Голос — ммм… Непонятно. Я могла не слушать его. А вот Луна… Луна в последнее время стала послушной. Стоило Егору попросить, она выполняла. Внешность… Я долго рассматривала его на речке. Честно? Не мой типаж. Слишком грубый, слишком крупный, шрамы, щетина, тяжёлый взгляд. В моей прошлой жизни я бы даже не посмотрела в его сторону. Но… он не отталкивал. А эта его мощь, эта спокойная, абсолютная уверенность в каждом движении даже завораживала. Но могла ли я сказать, что он теперь для меня самый привлекательный мужчина в мире?

Нет. Я просто привыкла к нему. Тут других просто нет, вот он и казался таким… таким… родным, что ли?

И тут я поймала себя на мысли, что сама себя отговаривала. Что искала оправдания. Я боялась. Боялась, что это действительно так. А если это так? Я буду как он? Буду созависимой? Буду жить только его интересами, его волком?

Я так не хотела. Я всегда была самодостаточной. Всегда одиночкой. С тех пор как осталась совсем одна, я выстроила вокруг себя крепостную стену. Ни друзей, ни подруг, ни родни. Только коллеги — взрослые тётки из бухгалтерии, которым было не до моих личных драм. Я сама себе хозяйка. Я сама себя спасала, сама себя лечила, сама себя хоронила. Я сама решила, как мне умирать. И уж точно я не собиралась отдавать ключи от своей души кому-то, потому что так сказали какие-то там инстинкты.

А он смотрел на меня. С такой тихой, безнадёжной надеждой, что внутри всё болезненно сжималось. И обманывать его я не хотела. Не могла.

— Серый не пахнет собакой, — выдавила я наконец, стараясь не смотреть в его внимательные глаза. — Он пахнет как ты… Так же. Лесом и озоном.

Егор сделал шаг ко мне. Его лицо посветлело.

— Катюш…

— Егор, нет. — Я резко выставила руку вперёд, останавливая его. Ладонь упёрлась ему в жёсткую грудь. Снова предательски щёлкнула статика. Я отдёрнула руку. — Я не уверена… Не надо… Не дави.

Он замер. Руки медленно опустились вдоль тела. — Я не давлю, — его голос хриплый.

— Егор, ты смотришь… Ты так смотришь на меня. Не надо так.

— Как?

— Ну так… Как сейчас. Не знаю… Мне не по себе. Можно мне немного времени и пространства?

Он молчал несколько секунд. Я видела, как в его глазах боролись сто тридцать лет ожидания и человеческое понимание.

— Можно, — тихо сказал он. — Я долго ждал. Подожду ещё.

— Я пойду тогда, хорошо? Вечером выпустим волков? Попробуем, чтобы они пообщались.

— Хорошо. Давай попробуем.

Я развернулась и быстро пошла к дому. А он остался стоять. Боже, зачем он так жалостливо смотрел мне в спину? Прямо как Серый, когда скулит…

Луна внутри меня недовольно ворочалась. Ей не нравилось, что я отталкивала его.

Может, нужно было оставить всё как есть? Я ладила с Серым, он с Луной… Компромисс. Нет, глупости. Луну нужно акклиматизировать. Ей нужен волк рядом, а не человек. Ей нужно учиться быть зверем, а не домашней собачкой.

———

Дома я пыталась заняться делами. Сварила лёгкий супчик на курином бульоне — с мясом. Ещё месяц назад от одного вида мяса меня бы вывернуло, а сейчас желудок требовательно урчал.

С Егором не пересекались. Видела через окно, что он что-то делал во дворе. Ходил туда-сюда, косил траву триммером. Звук противный, визжащий, отдавал в зубах мелкой дрожью. Потом носил какие-то доски. Был занят или делал вид. И у него не получалось — он каждые пять минут смотрел на мой дом.

Взяла книгу. Начала читать… Не читалось. Три раза перечитывала одну страницу. Мысли вообще были не там. Я всё думала о нём. О его ямочках на щеках. О том, как он нёс меня на руках.

Если мы пара, то дальше что? Как там дальше всё должно происходить? Свадьба? Дети? Стая? Про это мне Матвей не рассказывал. Взяла телефон. Я запомнила его номер наизусть. Но мне нужно, чтобы Егор не слышал. А он слышал, даже как билось моё сердце.

Вышла на улицу, пошла по дороге на выезд из посёлка.

— Катюш, ты куда? — догнал меня Егор.

Вот так и знала. Он всё слышал.

— Мне надо… Я скоро вернусь. Иди домой.

— Что тебе нужно? Я помогу. Что-то сделать, дать, что?

— Мне тишина нужна. Чтобы я не слышала тебя, а ты меня.

Я почувствовала, как изменился его запах. Резкий, кислый удар адреналина. Страх.

— Зачем? Куда ты собралась?

— Никуда. Просто пройтись хочу. Подумать. В тишине.

— Я могу не шуметь. Если мешаю…

— Нет, Егор. Я скоро вернусь. Пожалуйста. И ты… и волк, пожалуйста, побудьте дома.

Он смотрел на меня, в растерянности осматривал. Искал причину. Искал подвох. А у меня в кармане только телефон.

— Я сделал что-то не так? Ты скажи… Я всё исправлю. Зачем тебе уходить? Я не понимаю…

— Егор, десять минут, пожалуйста. Просто десять минут.

Он сглотнул. Кивнул.

— Десять минут.

Пошёл в сторону дома. Я видела, как ему тяжело делать каждый шаг в противоположную от меня сторону.

Я шла по дороге. Волчица внутри напряглась, начала нервничать, скулила. Она не понимала, почему мы уходим от него. Я дошла до конца посёлка, до старого покосившегося остановочного павильона. Прислушалась. Ничего не слышала. Ни его сердца, ни соседей. Только ветер в траве.

Достала телефон. Позвонила.

— Да, — Матвей ответил очень быстро.

— Матвей, здравствуйте. Это Катя… Егора.

— Привет, Катя. Какими судьбами? Опять беспределит лохматый или Егор чудить начал от счастья?

— Эм… Я это… Можно мне с кем-то из женщин поговорить? Только кто в паре.

Пауза.

— Луна моя подойдёт?

— Это жена ваша?

— Луна — это моя жизнь, глупенькая, — усмехнулся он в трубку. — Сейчас передам.

Услышала шорох, возню, и потом в трубке раздался молодой, звонкий, очень живой голос: — Алло, Катя? Матвей сказал, ты хочешь поговорить. Слушаю.

Познакомилась с его женой, Мариной. По голосу — очень приятная, лёгкая, совсем не стервозная. — Можете мне, пожалуйста, рассказать… что происходит, когда волки встречают свою пару? Что дальше происходит?

— Что ты имеешь в виду? — в её голосе была слышна лёгкая растерянность.

— Ну там… какие-то правила? Инструкции? Боже, не знаю даже… Что дальше делать?

Услышала, как она закашлялась. — Катя, всё так же, как и у людей, которые любят друг друга. Дальше они выстраивают отношения вдвоём. Никто не имеет права к ним влезать. Бывают разные ситуации, но у взрослых особей обычно от чувств сносит голову, и они уединяются… Типа медовый месяц устраивают. И волк очень старается сразу пометить волчицу.

Я покраснела до корней волос.

— Это… это как?

— Эм… Это интимный процесс. Всё происходит…

— Боже, не говорите! — перебила я резко, зажимая свободной рукой рот. — Она ещё слишком маленькая!

— Катя, волк не тронет волчицу, если она не готова. Инстинкт защиты пары у них сильнее всего.

— А люди? Он… он тоже не тронет?

Голос Марины мгновенно стал серьёзным, даже жёстким.

— Катя, Егор что-то сделал?

— Нет, нет! — быстро ответила я. — Я просто не понимаю, как с ним себя вести. Он так смотрит… Так… А я… Боже, это стыдно…

— Катюш, послушай меня, — её голос смягчился. — Он никогда тебя не обидит. Не сделает больно. Он будет защищать тебя и волчицу ценой собственной жизни. И в отношениях он всегда будет смотреть в твои глаза. На твою реакцию.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула. Пыталась унять дрожь в руках.

— Ты же чувствуешь связь? Поэтому испугалась?

— Да. Это странно. И я не понимаю… Если это не моё решение, если это просто… химия, магия, инстинкт, то это неправильно. Я так не хочу. Я не хочу терять себя.

— Можешь мне не верить, но ты потом будешь очень смеяться над этими словами, — тихо смеялась Марина. — Истинная пара — это лучшее, что может произойти. Это чудо. Настоящее. Волки всю жизнь мечтают её обрести. А те, кто не находит… они просто существуют.

— Я человек… Я тридцать лет была простым человеком.

— Ты поймёшь. Просто дай ему шанс. Дай вам шанс. Двигайся в своём темпе. Он тебя так долго ждал, подождёт ещё.

— Мгм. Спасибо. Можете только ему не говорить, пожалуйста?

— А он, думаешь, не слышит? — усмехнулась она.

— Я ушла далеко. Тут не слышно.

— Как ушла? — в голосе Марины прорезались тревожные нотки. — Он отпустил?

— Ну… да. А что?

— Ммм… Катя. Иди назад.

— Что?

— Иди назад, Катя. Волк его сейчас, скорее всего, с ума медленно сходит. Он же не понимает. Для него это выглядит так, что его пара ушла, а Егор отпустил, добровольно.

Я похолодела. Развернулась на автомате, начала идти в сторону дома, быстро, почти бегом.

— Спасибо, спасибо, что поговорили со мной!

— Звони, если что. И Катя… Доверяй себе. И своей волчице.

— Мгм. До свидания.

Выключила телефон. Спрятала в карман. Ускорила шаг. Сердце колотилось где-то в горле.

Увидела его издалека. Серый стоял у моей калитки. Он не вышел на дорогу. Он топтался на месте, царапая землю когтями, дёргал ушами на каждый шорох.

Я же запретила. Сказала: «побудьте дома». Он и ждал. Сходил с ума, но ждал дома. Потому что я так сказала.

Это ненормально… Это вообще за гранью.

— Иди ко мне! — крикнула я, не выдерживая, и распахнула руки.

Он сорвался с места. В одно мгновение преодолел расстояние, чуть не сбив меня с ног. Крутился вокруг, тыкался мокрой мордой мне в живот, в руки, облизывал пальцы, скулил так жалобно, будто меня не было не десять минут, а десять лет.

Я присела прямо в пыль на дороге, не обращая внимания на грязь на юбке, и обняла его огромную шею. Утопила пальцы в густой, тёплой шерсти.

— Прости, — прошептала я, и по щекам потекли горячие, предательские слёзы. — Прости, мой хороший. Я не знала. Я не подумала, что ты будешь так переживать. Прости меня, дуру.

А он в ответ облизал мне всё лицо. Почувствовала шершавый, горячий язык, запах леса, озона. А потом тихо, бережно положил тяжёлую голову мне на плечо.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему лбом. Почему мне казалось, что у меня связь с волком? Что я привязалась к этому огромному, лохматому, преданному псу, который ждал меня у калитки? А Луна… моя собственная волчица… Она ведь тоскует по человеку. По Егору.

Почему так? Почему мы перепутались?

Визуал:

Егор

Я радовался как дурак.

А она испугалась, закрылась и попросила пространства. А я не мог ей отказать. Скажи она мне «полезь в кипящий котёл» — полез бы, даже не спросил зачем.

Ушла домой и не выходила. Сначала я слышал, как она варила суп. Хорошо, значит, ест. А потом? Тишина. Не вышла в сад, не вышла в свой цветник. А я со двора не выходил. Уже всё переделал, что можно было, и даже больше. Траву покосил триммером, хотя она ещё даже не успела вырасти с прошлого раза. Теперь просто с места на место переносил тяжёлые дубовые доски от безысходности. Спина ныла, а Волк внутри нервничал и считал меня виноватым. Ходил кругами, рычал на меня, скалился.

Ближе к вечеру услышал её шаги. Собиралась куда-то. Вышел за калитку. Она шла по дороге в сторону выезда из посёлка. Там, кроме старого остановочного павильона и поля, ничего интересного. Куда она?

Догнал.

— Катюш, ты куда?

А потом она остановилась и попросила тишины. Чтобы не слышать меня.

Внутри меня всё оборвалось и упало в пропасть. Волк не сходил с ума только потому, что чувствовал её рядом. Слышал, как стучало её сердце, как она дышала, как шуршала её одежда.

А она… хочет не слышать? Хочет проверить, как будет чувствовать себя, не ощущая меня? Хочет уйти?

— Десять минут, — попросила она.

— Десять минут, — согласился я.

Хорошо. Пешком за десять минут она никуда не денется. Догоню, найду, хоть на краю света. Пошёл домой. Волк метался внутри. Но она в этот раз сказала чётко: «И ты, и волк, побудьте дома». Правильно скомандовала.

Я сел на крыльцо и ждал. Когда её запах начал удаляться, а сердцебиение стихало, волк просто перехватил контроль. Он не мог сидеть на месте. Метался по двору, потом вскочил на забор, смотрел в сторону дороги. Чуял её направление. Был готов сорваться в любую секунду. Но время ещё не вышло. Она сказала ждать.

А потом… Потом он услышал её сердцебиение. Частое, сбивчивое. Она спешила. Назад. Потом запах — её с нотками тревоги. Я внутри выдохнул. Возвращалась. А волк не успокаивался. Он побежал к калитке. И увидел её. Она тоже увидела его и позвала.

Кажется, мой хищник так быстро никогда не бегал. Даже в те годы, когда я служил в спецотряде. Он чуть не сбил её с ног, ткнулся мордой, скулил. А она извинялась. И плакала. Я внутри был в полном замешательстве. Не понимал почему. Сама же хотела, сама ушла, а теперь плакала… Женщины — это тёмный лес, даже для оборотня.

Пошли домой. Волк стелился рядом, не отходил ни на шаг. Она села во дворе на траву.

— Садись, я тебя почешу, — сказала ему, доставая расческу.

Тот послушно сел, подставляя шею. Чесала его медленно, методично. Вытаскивала репеи, распутывала колтуны. От неё пахло спокойствием. Волк закрыл глаза, из горла вырывалось утробное урчание. Он тоже успокаивался.

Она отложила расческу. Обняла его за шею, поцеловала в морду.

— Красивый, — прошептала она. — Самый красивый волк… Самый-самый. Я тебя больше не брошу, обещаю.

Волк начал мести хвостом по земле. Вилял им как электрической метлой, поднимая пыль. Радовался, как щенок. А я внутри сидел и злобно ревновал. Она сказала «волк»…

Посидев с ним в обнимку минут двадцать, она встала.

— Серенький, я сейчас выпущу Луну, — сказала она, глядя волку прямо в глаза. — Ты должен за ней присмотреть. Она ещё совсем неопытная, помоги ей. Я тебя очень прошу.

Волк, мягко говоря, был не в восторге. Он фыркнул и отвернулся. Но она просила. А ей он отказать не мог.

Катя ушла в дом, достала мясо, наложила в миску, налила воду. Вынесла на крыльцо.

— Хочешь тоже мяса? — спросила меня (то есть его). Волк фыркнул отрицательно. Ему и так было хорошо. Лёг под куст сирени, положив голову на лапы.

Катя ушла. Через минуту вышла Луна. Белая, серебристая, маленькая. Увидев волка под кустом, замерла, шерсть на загривке чуть вздыбилась. Но потом, пересилив страх, пошла к мискам. Ела.

Мой волк наблюдал за ней. Очень внимательно. Поев, она легла на крыльцо, посматривала на него. Он не отводил взгляд. Она фыркнула.

Чего он ей не нравится-то? Лежал камнем, ничего не делал. Вообще ничего. Дышал слишком громко, что ли?

— Иди в лес, может, пойдёт с тобой, — сказал я ему мысленно. — Ей нравится гулять. Теперь фыркнул мой волк. Звук получился презрительный. Луна посмотрела на него вопросительно. Типа: ты чего, здоровый, фырчишь тут?

Волк медленно, с достоинством встал и пошёл в сторону леса. Хвост опущен. Шёл как на каторгу. А с Катей он бы пошёл хоть на край света, хоть куда. Парадокс…

Дошёл до забора, оглянулся. Луна стояла на крыльце. Смотрела вслед. Не шла. Волк фыркнул и пошёл дальше. Слышал её мягкие, неохотные шаги сзади. Тоже плелась. Тоже как на каторгу. У меня было такое ощущение, что Катя её изнутри пинками толкала.

Он не спешил, шёл широким шагом. Но она всё равно шла сзади, постоянно отвлекаясь на бабочек и запахи. Он увёл её не по тропе, а в дикий лес. Дошли до речки. Волк пил, она тоже, но соблюдала дистанцию ровно в пять метров. Ни шагом больше.

Пошли назад. Боже… Это было похоже на конвоирование особо опасного заключённого. Не так я себе это представлял. Я и то её веселее выгуливал, чем этот угрюмый тюремщик.

Дома они просто разошлись по разным углам двора. Мда… Видимо, нужно время. Много времени.

Дома волк с недовольным рычанием вышвырнул меня в человеческое тело. Оделся, пошёл к ней.

Она лежала на ступеньках. Но как только увидела меня, вскочила, завиляла хвостом, полетела мне навстречу, ткнулась носом в руки.

— Пойдём, моя хорошая, шубку проверим, а то не дай бог клещи, — сказал я, присаживаясь.

Она доверчиво позволила вычесать и осмотреть себя. Заглянула в глаза. Так смотрела… Преданно, с обожанием.

— Луна, ты так должна смотреть не только на меня… — вздохнул я, гладя её по белому уху. Она в ответ начала облизывать моё лицо. Шершаво, горячо, преданно. Потом уложила тяжёлую голову мне на ноги.

Сидел, гладил её. И думал. Всё из-за камня. Волк признал Катю, и связь начала крепнуть с ней, с человеком. Потом я выхаживал Луну, кормил её, выгуливал, чесал, и она привыкла ко мне, к человеку. Всё неправильно. Мы перепутались. Как два штекера от разных розеток.

Сидел, смотрел на небо. Оно тут очень красивое, не как в городе. Звёздное, глубокое, луна яркая, серебряная. Моя луна тоже рядом. До полного счастья не хватает совсем немного. Нужно правильно выстроить отношения. Развязать этот узел.

— Луна, пора спать, — сказал я ей. Она не хотела вставать. Фыркнула и улеглась плотнее.

— Луна, я не могу спать под кустом, мне будет неудобно. Хочешь, спи тут с Волком.

Она вскочила моментально. Видимо, мысль о том, что придётся делить лежбище с этим угрюмым типом под сиренью, ей была не по душе. Развернулась и пошла в дом. Улеглась на своё одеяло на полу.

Я выставил Серого наружу. Пусть охраняет её, как Катю. Он улёгся под сирень, положив голову на лапы.

А ночью начался дождь. Крупный, тяжёлый, стучал по жестяному отливу. Серый пошёл на крыльцо, стряхивая воду. Где-то вдали, за лесом, начал греметь гром.

Луна испугалась. Начала метаться по комнате, скулить. Волк зашёл в дом. Не пошёл к ней, а лёг на пол посреди комнаты, перекрывая ей путь к двери. Закрыл глаза. Сделал вид, что спит. Она тоже улеглась. Свернулась клубком, спрятала нос в пушистый хвост. Боялась.

Волк чувствовал её страх. И по-пластунски, стараясь не шуршать, подполз ближе. Она тут же оскалилась, предупреждающе зарычала. Он замер.

Но тут небо раскололось. Такой раскат грома, что окна дребезжали. Луна взвизгнула, вскочила, но тут же, поняв, что бежать некуда, сама подошла и легла, плотно прижимаясь боком к боку волка.

Волк, как мне казалось, в этот момент вообще перестал дышать. Он лежал, вытянувшись в струнку, боясь пошевелиться. Каждый раскат грома она вздрагивала и вжималась в него сильнее. В какой-то момент Волк просто осторожно положил голову ей на холку, накрывая её своей шеей, как щитом. И она успокоилась. Заснула. А Волк… Волк, наоборот, вёл себя как тревожник. Уши крутились на каждый шорох дождя, глаза открыты в темноте, он реагировал на каждый её вздох, боялся, что она проснётся и снова испугается.

И казалось, мой хищник сейчас в шоке от происходящего не меньше, чем я от своей ревности к нему.

Я сидел внутри него, смотрел его глазами и не верил. Сто тридцать лет я был один. А теперь у меня под боком сопит маленькая белая волчица, а мой грозный Волк боится лишний раз моргнуть из-за неё.

Катя

Успокаиваю Серого. Глажу по густой шерсти, пока его сердцебиение не замедляется. Успокаиваюсь сама. Выдыхаю. И выпускаю волчицу.

Предупреждаю её: — Сегодня с тобой будет волк. Егора рядом не будет. Не бойся.

Луна фыркает внутри, выплескивая волну недовольства и упрямства. Ей не нравится эта идея. Но мы так решили.

Она выходит на крыльцо. Ест из миски, пьёт, языком перехватывая воду. Потом ложится, демонстративно отворачиваясь от огромного тёмного волка. Хвост поджат, уши прижаты. Но я чувствую её любопытство — она периодически косится на него через плечо. Они смотрят друг на друга. И ничего не делают. Серый невозмутим. Лежит камнем, тяжёлый, спокойный.

Вдруг он громко фыркает, даже встряхивается. Я усмехаюсь мысленно: это явно Егор заставляет своего зверя проявить инициативу, а тот упирается.

Но потом Волк всё-таки встаёт. Луна напрягается, шерсть на загривке вздыбливается. Он идёт в сторону леса. Спокойно, не спеша, ступая мягко. Шерсть на закатном солнце переливается, отдаёт холодным серебром. Красивый. До невозможности красивый.

— Вставай, иди с ним, — командую я Луне. — Он покажет тебе другую сторону леса. Тебе понравится.

Она не хочет. Сопротивляется всем телом, прижимая уши. — Ну и сиди дома одна, как дура, — не выдерживаю я, и в моём мысленном голосе прорываются раздражённые нотки. — Хочешь — гуляй, хочешь — скучай. Я не собираюсь тебя уговаривать.

Она встаёт, недовольно плетётся за ним. М-да… Это была та ещё прогулка. Два мученика на выгуле. Он идёт широкой, размашистой рысью, она — в пяти метрах позади, делая вид, что она сама по себе. Он остановился понюхать куст — она тут же остановилась и сделала умную морду, начав с не меньшим энтузиазмом обнюхивать совершенно другой куст в трёх метрах. Домой возвращаются быстро.

Потом приходит Егор. Проверяет её на клещей. Серый потащил её через самые дебри, там реально можно было подцепить целый выводок. Егор находит одного, раздавливает, ругается сквозь зубы. Потом просто садится на траву и начинает гладить её. Луна тает. Кайфует. Закрывает глаза, подставляет шею, издавая тихие, утробные звуки. Шкура подхалимная… И отпускать его не хочет, когда он встаёт. Тихо скулит, цепляется лапой за его шорты.

Но он уходит, возвращается Серый. Луна вздыхает, всем видом показывая своё разочарование, идёт в дом и укладывается на своё одеяло, спиной к волку.

А потом начинается дождь. Дождь — это полбеды. Шумно, мокро, но терпимо. А вот когда небо раскалывается и начинает греметь… Луна пугается. Она такого ещё не слышала, не знала в своей короткой звериной жизни. Мечется по комнате, когтями царапает полы, не понимает, откуда этот оглушительный звук, эта ослепительная вспышка и куда ей спрятаться.

В дом заходит Серый. Растягивается посреди комнаты. Закрывает глаза. Луна смотрит на него. Понимает, что если он не боится, значит, и ей ничего не грозит. Ложится тоже. Закрывает глаза. Но слышит, как эта огромная волчья туша начинает по-пластунски подползать ближе. Она скалится на него. Предупреждающе рычит, показывая клыки. — Он тебя не тронет, дурная, — пытаюсь донести до неё мысль. — Он тебя охранять пришёл, чтобы ты не боялась одна.

Она храбрится до следующего раската грома. Громыхает так, что окна звенят. Луна взвизгивает, подрывается и в панике устраивается у него под боком, зарываясь носом в тёплую, густую шерсть. Трусиха мелкая.

Но звук и вспышки её всё равно пугают. Она вздрагивает от каждого удара. Пока Серый не вздыхает, не двигается ещё ближе и не прикрывает её собой, кладя тяжёлую, горячую голову ей на холку. Я думаю, она от этой наглости взбесится. Но она замирает. Как будто прислушиваясь к ощущениям. К тому, что она не одна. Что её закрывают от всего мира этим тёплым, пахнущим лесом щитом. Потом устраивается удобнее, закрывает глаза и… засыпает.

———

А утром я опять просыпаюсь в обнимку с Егором. Прямо на полу. И, естественно, голая.

Я понимаю это ещё до того, как открываю глаза. Потому что ощущения… Они переполняют меня, сносят все барьеры. Это слишком. Слишком много его запаха — хвоя, озон, мужской мускус, что-то дикое, первобытное и до боли родное. Слишком большая зона соприкосновения. Моя грудь прижата к его груди, я чувствую каждый его вдох. Нога закинута на него, его нога обнимает мою, притягивая ближе. Волоски на всём теле встают дыбом от каждого микроскопического трения кожи о кожу.

И внутри… Внизу всё тянет, ноет и пульсирует. Моё тело хочет его. Без моего ведома. Без разрешения разума. Тридцать лет моей жизни, годы, съеденные болезнью, усталостью и таблетками, когда на мужчин не было ни сил, ни желания… Сейчас всё это проснулось. С голодной, звериной жадностью.

Кажется, его тело тоже хочет меня. Судя по тому, что я чувствую под своим бедром, которое нагло закинула на него. Он твёрдый. Горячий. Пульсирует в такт моему сердцу.

И запах… Запах сейчас просто сводит с ума. Он густой, тягучий, обволакивающий. Хочется трогать, гладить, целовать и даже кусать… Это какое-то безумие. Биология, магия, инстинкт — всё смешалось в один огненный узел, который сжимается в солнечном сплетении. Связь. Она щёлкнула. Как тяжёлый сейфовый замок, который наконец-то нашёл своё положение. Я чувствую его. Каждой клеткой.

И тут моё желание начинают выполнять его руки. Они скользят по моей спине, спускаются ниже, сжимая бедро. Сердце начинает тарахтеть где-то в горле. Дыхание становится частым, рваным. Это так… так приятно. Хочется больше. Сильнее. Ближе.

Он как будто чувствует. Подтаскивает меня полностью на себя, прижимает к себе и начинает гладить двумя руками, слегка, почти незаметно сжимая бёдра. А между ног я чувствую, как он пульсирует сильнее. Большой. Горячий. Ждущий. Это отрезвляет на секунду, заставляя разум вспыхнуть тревожным огоньком.

Я опираюсь руками на его грудь, приподнимаюсь, смотрю на него. У него закрыты глаза. Но его движения резко останавливаются. Он сначала тянет носом воздух. Вдыхает мой запах, который сейчас, наверное, пахнет моим желанием. А потом резко открывает глаза. Тёмные, расширенные, безумные. Зрачки почти чёрные.

— Катюш? — сглатывает он. Голос хриплый, как наждачка, низкий и вибрирующий.

Я хлопаю глазами. Он тоже. Он спал, что ли? Чувствую, как он напрягается всем телом. Становится твёрдым как камень. Ладони, которые лежат на моих бёдрах, начинают подрагивать от напряжения. Он сдерживается. А запах… Он усиливается, становится почти осязаемым. И кажется, я уже не принадлежу себе. Кажется, я принадлежу ему. Вся. Просто пусть берёт и делает со мной всё, что захочет. Я даже не пискну…

Мы дышим часто, в унисон. Я вижу, как раздуваются его ноздри. Он тоже это чувствует?

— Егор? — выходит как-то очень сипло, тихо.

— Катюш, скажи… — он реально весь дрожит от перенапряжения, я чувствую это каждой клеткой своего тела, его кожа горит. — Скажи, что ты тоже хочешь. Что я не сошёл с ума…

Кажется, врать сейчас бессмысленно. Моё тело тоже начинает потряхивать. От перенапряжения, от ожидания, от этой невидимой связи, которая наконец-то соединила нас.

— Я больше не могу это терпеть… — смотрю ему в глаза, скольжу руками по его груди, чувствую, как бешено бьётся его сердце. Двигаю бёдрами так, что упираюсь промежностью прямо в него, задеваю самые чувствительные точки. — Ммм… — вырывается у меня протяжный, не свойственный мне стон. Я даже не узнаю свой голос.

Руки Егора начинают двигаться по моему телу. Каждое прикосновение — разряд. Каждое вызывает вспышку внутри. Он смотрит так, как будто готов меня съесть, не оставляя ни кусочка.

Он поднимается, подхватывает меня на руки, как пушинку, и укладывает на кровать. Точно. Мы же были на полу…

Дальше мозг отключился. Совсем. Было только тело. Только ощущения. Губы, язык, руки — везде. Его рот на моей шее, на ключицах, на груди. Мои руки в его волосах, на его плечах, спине, ягодицах. Кажется, я царапалась, оставляя следы. Тело просто трясло от переизбытка напряжения. Мне кажется, я вся гудела, как трансформаторная будка. Каждое нервное окончание кричало. Я никогда… Я вообще не знала, что так бывает. У меня никого не было. Ни желания, ни времени, ни сил. Болезнь забрала всё. Но сейчас… Сейчас тело вспомнило, для чего оно создано. Оно знало, что делать, даже если разум не понимал. Наша связь вела нас.

И когда я почувствовала его тяжёлое тело сверху и ощутила давление между ног, я просто толкнулась сама вперёд. Ему навстречу.

— Моя, — прорычал Егор где-то у меня над ухом. Голос звериный, низкий, от него у меня перехватило дыхание. А потом замер. Напрягся до предела, его мышцы стали как стальные канаты. — Катюш? — в его голосе прорезается тревога, он приподнимается, смотрит в глаза. Он чувствует запах. Он знает, что я… что меня никто не касался. Что я ему досталась такой… неопытной.

— Егор, пожалуйста… — внутри всё просто ныло, тянулось к нему, требуя продолжения. Слёз не было, только чистая, кричащая потребность. — Пожалуйста, не останавливайся.

И он слушается. Двигается. Тяжело дышит мне в шею, целует, кусает, лижет, стирая границы между нами. — Моя девочка… Моя луна, моя жизнь… Только моя.

И я готова подтвердить каждое его слово. Его. Только его. Навсегда.

То, что накалило тело до предела, завершается какой-то невероятной, ослепительной разрядкой. Тело дрожит, судороги проходят волнами, отнимая силы, выжигая всё, что было до этого. Меня просто как будто разрывает на миллион кусочков, а потом его сильные руки собирают меня обратно. Мне кажется, я почти теряю сознание от избытка ощущений. Это было как рождение заново. Как если бы я впервые за тридцать лет по-настоящему вдохнула полной грудью.

— Катюша? — слышу голос Егора. Он укладывает меня к себе на грудь, прижимает к себе, поправляет влажные волосы, слипшиеся на моём лбу. — Луна моя… Как ты? Где-то болит?

— Ммм… — мычу в ответ, уткнувшись ему в ключицу. У меня просто нет сил. Даже пальцы не двигаются. Кожа горит, внутри разливается тёплое, густое спокойствие.

— Катюш? Скажи мне, мне нужно знать, — голос встревоженный, он гладит меня по спине, проверяя, целая ли я, словно я сделана из хрусталя.

— Хорошо, — шепчу я, целую его в грудь, закрываю глаза, слушая стук его сердца. — Всё хорошо. Я… вся твоя.

Кажется, меня вырубает. Я засыпаю не от усталости или таблеток. А от абсолютного, тотального, всепоглощающего счастья. И впервые за долгое время мне не страшно за завтра. Потому что завтра, послезавтра и всегда — он будет рядом.

Егор

Засыпал я в каком-то странном умиротворении. Таком, какого не чувствовал лет сто, наверное. Поэтому, когда мне приснилось, что я сплю с Катей, я был на седьмом небе от счастья. Хоть во сне.

Обнимал её, гладил её шелковую, нежную кожу. Притягивал ближе. Чувствовал, как она отзывалась на мои прикосновения, как её тело подстраивалось под моё, как менялось её дыхание.

Но потом она упёрлась в меня ладонями. Отталкивает?

Секунда — и ощущения накрыли с головой. Запах, сенсорика, реальность. Вдохнул — и не поверил. Открыл глаза.

Катя практически сидела на мне сверху. Взгляд какой-то безумный, глаза расширены, маленькая, упругая грудь вздымалась часто-часто. Тело реагировало на наше соприкосновение, на запах. Это было желание. Сильное, густое, сладкое, почти животное. Оно пахло чем-то первобытным. На такой запах нельзя не среагировать. Он практически кричал: возьми меня. Сейчас. Немедленно.

Но она же не знала, не понимала до конца, что с ней происходило. Поэтому я держал контроль, хоть и с трудом. Ждал подтверждения, разрешения.

Когда получил — её шёпот, её руки на моей груди — тормоза отлетели к чёртям.

Моя пара. Моя истинная. Моя луна. Моя жизнь. Так ждал. Так хочу…

И всё ощущалось по-другому. Теперь я понимал, когда все говорили: «Потом поймёшь». Это как будто ты и не жил, и не чувствовал до этого. Как будто был в анабиозе. Чувства были просто накалены до предела. Всё было настроено на неё. Только на неё.

И это было невероятно. Это было как единение. Двух людей, тел, душ.

А Катя… Тридцать лет. И девушка.

Волк чувствовал запах крови. И ему было вообще фиолетово, что между нами происходило. У него инстинкт. Пара. Кровь. Опасность. Защищать. Если бы она не попросила не останавливаться, реально вышвырнул бы меня из тела. А так — смирился. Ушёл. Не мешал.

Потом Катю просто выключило. Не готово было её хрупкое тело к такому шторму. Но главное — ничего не болело, я слышал её ровное дыхание. Лежал с ней, прижимал к себе и не верил. Реально не верил. Как будто сон. И так боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть.

А Катюша спала. Такая маленькая, хрупкая по сравнению со мной. Мои руки, покрытые шрамами, выглядели на её бледной коже как лапы чудовища. И слабая, ещё ослабленная после болезни. Нужно её жалеть, беречь, носить на руках и кормить до отвала. Проспала почти до обеда. Организм так пытался восстановить силы после того, как я… как мы…

———

А я встал после девяти. Осторожно, чтобы не разбудить, снял её ногу со своего бедра, накрыл простыней и поцеловал в макушку. Она что-то недовольно мычала, пытаясь вернуть тепло, но я встал и ушёл к себе. Нужно приготовить что-нибудь вкусное. Ей нужно хорошо питаться, нужен белок. Нужно мясо.

Замариновал мясо. Взял лук, специи, немного минералки. Волк внутри довольно урчал. Пока резал, думал о ней. О том, как она смотрела на меня утром. О том, как она шептала моё имя.

У соседки взял хлеб. Баба Вера всегда печёт и на меня, вкусный, домашний, с хрустящей корочкой. Овощи были, холодильник полный. Мыл.

Разжигал мангал. И пошёл к ней — ждать, когда она проснётся.

Зашёл. Она распласталась на всю кровать, как морская звезда. Поэтому и на меня залезла с утра — места мало оказалось. Маленькая, а нужно много пространства.

Сел на пол рядом с кроватью. Сидел, смотрел.

Голая. Простыня сбилась. Лохматая. Сонная. Но такая красивая. И такая… моя. Мой запах въелся в её кожу, в волосы, в простыни. Я чувствовал, и это вызывало дикое, собственническое удовлетворение.

Видел, как она просыпалась. Потягивалась, как кошка, выгибая спину. Тянула носом воздух — чувствовала меня, ещё не открыв глаз. Потом открыла. Нашла взглядом.

— Это же был не сон? — спросила с какой-то опаской, тихо.

— Нет, — сказал, улыбаясь. — Ты моя. Только моя.

— Ммм… — опустила взгляд, потянула простыню, прикрылась до самого подбородка. Щёки порозовели. Я видел, как к ним приливала кровь.

— Что не так, Катюш? — напрягся, волк внутри насторожился.

— Я стесняюсь, — сказала тихо, и я хотел провалиться сквозь землю от умиления.

— Чего? В смысле, кого? Меня?

— Мгм…

— Глупенькая, — сел рядом на кровать, аккуратно пересадил её к себе на колени, вместе с простыней. Она была лёгкая, как пушинка. — Для меня ты самая-самая. Помнишь?

— Так будет всегда? — заглянула в глаза, провела пальчиками по моему лицу, по шраму на брови. Так приятно. Почти щёкотно.

— Всегда. До самой последней луны.

— Мне всё равно нужно время… привыкнуть… Это для меня в новинку.

— Я тебя не тороплю, — поцеловал её в висок, вдохнул её запах полной грудью. Хорошо. Так хорошо.

— Можешь тогда меня отпустить в ванную? Привести себя в порядок.

Встал вместе с ней, замотанной в простыню, как в римскую тогу, понёс в ванную на руках.

— Что-то нужно тебе принести? — поставил её на пол, но отпускать не спешил, обнимая за талию.

— Нет, мне нужно немного времени.

— Голодная? Я мясо замариновал, хочу пожарить на мангале.

Она сглотнула, и в этот момент её живот предательски, очень громко урчал. Катя покраснела ещё сильнее.

— Очень голодная. Почти как волк, — засмеялась она, пряча лицо у меня на груди.

— Значит, накормим и тебя, и твою волчицу. Мойся.

Пока она была в ванной, собрал её постель. Наследили мы знатно. Застелил кровать, открыл окно, чтобы проветрить. Смёл с пола шерсть и быстро протёр полы. Нужно перебираться в одно пространство. Ко мне. Дом хоть и маленький, но новый и комфортный. А дальше будем вместе думать, что делать.

———

Жарил мясо. Дым от мангала пах вкусно, по-летнему. Катя вышла, уже одетая в лёгкое платье, сервировала стол на террасе. Ещё принесла фруктов из сада — черешню, яблоки.

Проходя мимо, я приобнял её аккуратно, поцеловал в висок, потом спустился ниже, в шею. Её реакция мне понравилась. Она замерла вся, сердце ускорилось — я слышал, чувствовал. Не отталкивала, не запрещала. Но смущалась. Правда смущалась. Так мило.

— Ммм, это божественно, — сказала она, откусывая кусок мяса.

Ела с аппетитом. Немного, но достаточно. А я был счастлив. Просто от того, что она была. Что она сидела тут, в моём дворе, ела моё мясо и улыбалась. Мне не нужно было ничего больше. Вообще.

Потом вытащил одеяло и подушки, и мы завалились прямо на террасе, на полу. На свежем воздухе. Солнце грело, пахло травой и дымком.

Лежала рядом, разглядывала меня. Внимательно, изучающе.

— Что, не нравлюсь? — спросил, улыбаясь. Знал, что она сейчас не сможет ответить «да, ты не мой идеал». Просто не сможет. Это связь.

— Ты не мой типаж… был, — сказала честно, и я хмыкнул. — А теперь самый-самый.

— Напугала, — признался честно, устраиваясь удобнее и закидывая руку ей на живот. — А какой у тебя был типаж? — уточнил из любопытства.

— Кто-то не такой, — обвела меня взглядом, скользя по моим шрамам, широким плечам. — Здоровый и брутальный. Суровый такой.

— Ну, а какой тогда?

— Да не знаю я уже, — засмеялась она, и я поймал ртом её смех, целуя в уголок губ. — Уже никакой.

— Вот, это правильный ответ. Уже никакой. Только я.

Валялись до вечера. Просто наслаждались друг другом. Тем, что мы были рядом. Были вместе. Говорили о всякой ерунде, молчали, целовались. Я не мог перестать её касаться. То погладить по руке, то поправить выбившуюся прядь, то провести рукой по спине. Тактильный голод в сто тридцать лет — вещь страшная.

— Нужно выпустить волков, — сказала Катя вдруг, глядя на лес. — Луна совсем притихла. Я её почти не чувствую.

— Они просто не мешают нам, — объяснил я, утыкаясь носом в её макушку. — Паре нельзя мешать. Никто не имеет права, пока выстраиваются отношения, пока идёт притирка. Даже волки. Они чувствуют это.

— Егор… эм… а как же… — она замялась.

— Катюш, что?

— Как же метка? Луна такая маленькая… Серый огромный. Он же не станет…

— Он подождёт, — перебил я, чувствуя, как она напряглась. — Как раз будет время притереться. Вчера они так мило спали вместе, ты же видела.

— Я думала, она его укусит, — Катя даже рот прикрыла ладонью. — Правда, испугалась за него.

— Не укусит. Как бы ни было, связь проявится. Пусть пока воспитывает её. Она вырастет. Быстро. Вот увидишь. Волки взрослеют не по человеческим меркам.

— А метка? Ей будет больно?

— Нет, в этот момент не будет. Не переживай. Волчица сама поймёт, когда будет готова. А Серый… Серый будет терпеть. Он молодец.

———

Вечером всё же выпустили наших лохматых. Предварительно поставили им еду и воду в мисках. Мясо, кости, воду.

Луна вышла. Увидела его — и затормозила. Принюхалась. Шерсть на загривке чуть вздыбилась, но она не рычала. Уже не рычала.

Потом пошла к миске, стала есть.

Серый тоже ел. А потом взял один из кусков — большой, с мозговой костью — и отнёс ей в миску.

Она ела. И своё, и его.

А потом эта прохвостка сама пошла в сторону леса. Обернулась, посмотрела на него. Топталась на месте. Вот же трусиха. Хотела, чтобы он пошёл за ней.

Серый фыркнул — я чувствовал его лёгкое раздражение, смешанное с обожанием — и встал, пошёл с ней. Повёл её в другое место — подальше от нашего двора. Ей было всё интересно. Везде совала свой чёрный нос. И тут она, дурёха, влезла в какую-то яму. Поскользнулась, оцарапала подушечку лапы о корягу.

Легла на землю. Вытянула лапу. Скулила так, словно ей оторвало полкорпуса. Драматичная маленькая волчица.

Серый тут же начал зализывать ей рану. Царапина в полсантиметра, но она позволяла, прижимая уши, и продолжала жалобно скулить. Потом он лёг рядом, лежал, ждал. Через час они пошли домой.

Серый лёг под куст сирени. Луна ушла в дом, на своё одеяло. Но прошло около часа, и она вышла на улицу. Подошла и легла рядом с ним. Выставила лапу — там уже ничего не было, но она жалобно скулила. Актриса. Он опять зализал — уже привычно. Заснули рядом. Прижавшись друг к другу.

Главное — не проснуться с Катей голыми под кустом сирени, мелькнула сонная, ироничная мысль перед тем, как мне тоже отрубиться. А то волк, он хоть и мудрый, но от счастья может и профукать момент.

Катя

Дни полетели, слившись в один бесконечный, сладкий сон.

Мы с Егором проводили всё время вместе. Я переехала к нему, и моё старое крыльцо теперь пустовало. Утро стало нашим особым, священным временем. Просыпаться от его поцелуев или будить его, касаясь губами шрамов на плече, стало нашим ритуалом. И на поцелуях мы, честно говоря, не останавливались.

Теперь я понимаю про медовый месяц, о котором говорила Марина. Просто хочется быть каждую секунду рядом. Дышать одним воздухом. А ещё… хочется близости. Очень. Часто. Очень-очень часто. Моё тело, которое ещё месяц назад умирало, теперь требовало жизни, и Егор давал мне её сполна. Связь между нами гудела, как натянутая струна, и каждое прикосновение вызывало фейерверк под кожей.

Луна с Серым проводили вечера. Не сказать, что у них прям идиллия и розовые сопли, но они уже неплохо ладили. Спали рядом, свернувшись в один серо-белый клубок. И казалось, Луна немного подросла. Это заметила не только я, но и Егор, когда однажды вечером вычёсывал её после очередной прогулки по лесу. Её белая шерсть стала гуще, а в лапах появилась настоящая, хищная тяжесть.

Я тоже проводила время с Серым. Тоже чесала его, обнимала за мощную шею, целовала в мокрый чёрный нос, тяжёлую морду и хвалила. Я хотела, чтобы Луна знала, что я люблю его. Что он — часть Егора и часть моей семьи.

———

Потом мы поехали вместе на приём к врачу. Егор ждал меня в коридоре, и я чувствовала его волнение сквозь стену — он нервно ходил из угла в угол.

— Опухоли нет, — сказала Светлана Петровна, снимая очки и протирая их тряпочкой, словно не веря собственным глазам. — Совсем. Вообще. Следов некроза, следов болезни… как не бывало. Катя, я не знаю, что это за чудо, но… вы здоровы.

Врачи в отделении были в шоке, разводили руками, шептались за спиной. Но я-то знала, что это моя Луна. Она спасла меня. Сначала Серый, когда сломал проклятый кулон, а потом она, своей волчьей регенерацией, вытянула меня с того света.

Вышли из больницы счастливые, в обнимку. Солнце светило так ярко, что слезились глаза. Но на пороге Егор резко затормозил. Его ноздри раздулись. А затем он поздоровался с каким-то парнем. Не могу сказать, что мужчина, скорее, парень, лет на вид двадцати пяти. Но тоже здоровый такой, плечистый. Оборотень. Почувствовала сразу.

— Моя луна, Катя, — представил меня Егор, крепче прижимая к себе. — А это Гриша, он тоже оборотень, из стаи Матвея.

— Очень приятно, — кивнула ему, улыбнувшись.

— И мне, очень рад, что вы нашлись, — искренне, до ушей, улыбался этот Гриша.

Егор сразу перешёл к делу: — Есть результат?

Гриша сбросил улыбку, покачал головой.

— Нет. Тут никого пока не нашли.

— А вообще? В других местах?

— Нет, Егор. Пока никого… Наши во всех онкоцентрах дежурят, не пропускают никого. Но тишина.

— Понял, — голос Егора стал жёстким.

— В стаю не собираешься возвращаться? — спросил Гриша, глядя на меня с любопытством.

— Пока нет.

— Понял, но надеюсь, скоро увидимся.

— Может быть.

Мы попрощались. По дороге к машине Егор молчал, но я чувствовала его тяжесть.

— Дежурят только одиночки, — наконец сказал он, открывая дверь. — Те, кто так и не встретил пару. Им терять нечего, они могут годами сидеть в больницах.

— Сколько ему лет? — искренне удивилась я.

— Около восьмидесяти. Это много…

— Думаешь, его пара может быть… как я? Под камнем?

— Не знаю, Катюш. Может, таких, как ты, больше и нет… Но если есть? Хоть одна… Мы не имеем права не искать.

— Нужно найти источник этого, — сжала кулаки.

— Ищут, Катюш. Ищут.

Потом, уже в машине, разговаривали про стаю. Матвей по телефону звал нас в гости. Семейным лучше там: сообщество, помощь, все свои рядом, волкам есть где бегать. Егор, как и я, привык к одиночеству, но не отказывался.

— Мне любопытно, — сказала я. — Я бы посмотрела, как живут настоящие стаи.

— Можем съездить. Когда хочешь?

— Ммм… давай в выходные?

— Давай я позвоню, спрошу, когда можно наведаться.

———

В итоге поехали через два дня. По дороге заехали в город, купили огромный торт с клубникой — в гости же ехали.

Посёлок находился за городом, километров сорок. Это закрытое сообщество, со своей инфраструктурой. Всё внутри: садик, школа, поликлиника, больница, магазины. И все тут — не люди. Все оборотни. Рядом огромный лес, поэтому проблем с выгулом волков нет.

Внутри хорошо. Очень хорошо. Чисто, уютно, дома ухоженные, везде зелено. Много деревьев, кустов, цветов. Большие участки у домов. Видно, что не бедствуют: машины хорошие, дорогие, дети бегают здоровые, румяные. Егор на своём видавшем виды УАЗике тут вообще не вписывался, да и моя «Калина» смотрелась бы как убожище.

Дом у Альфы был большой, двухэтажный, из тёмного дерева. Нас встречали он и Марина. Матвей обнял Егора тепло, по-мужски, хлопая по спине. Марина меня — крепко, пахло ванилью и каким-то тёплым, домашним запахом.

— Проходите, проходите, — суетилась она.

Но когда мы уже почти заходили во двор, раздался вой. Не обычный, а резкий, надрывный. Все замерли. Матвей напрягся, его лицо окаменело. Егор тоже мгновенно собрался, его рука инстинктивно потянулась ко мне.

— Что? Что случилось? — испугалась я.

— Волк… он учуял пару… — тихо сказал Матвей.

Я не поняла, почему они напряглись. Это же хорошо? Кто-то нашёл пару?

Потом ещё вой. Но звук другой. Это два разных голоса.

— Чёрт, какого лешего происходит? — выругался Егор.

— В дом, быстро! — скомандовал Матвей.

Но мы не успели. Во двор, с разницей в пару секунд, ворвались сразу два волка. Серые. Один побольше, второй чуть меньше… Или это волчица?

Серый появился передо мной за долю секунды, закрывая меня собой, оскалился, издал такой рык, что у меня подкосились колени.

Волки затормозили. Они вели носом, принюхивались. И смотрели… на меня. Не на Серого. На меня.

— Обернулись все, быстро! — скомандовал Матвей. Никто не послушался. Волки огрызались, их губы были оттянуты, клыки скалились. Серый весь вздыбился, готовый рвать глотки.

— Марк, Мила! Обернулись, я кому сказал! — повторил Матвей, уже рыча. Они припали на передние лапы, но не сдавались. Один из них сделал выпад вперёд, нацелился на Серого.

И тут выскочила Луна. Она запуталась лапами в подоле моего летнего платья, споткнулась, но вырвалась. Она ловко поднырнула под Серого и… прикрыла собой его шею! Оскалилась на волков, зарычала, шерсть на её белой шкуре встала дыбом.

Я испугалась до смерти. Она же мелкая! Они больше неё, их двое, они её просто разорвут! Но произошло странное. Один из волков, увидев Луну, защищающую Серого, сразу растерянно попятился назад, поджал хвост. А второй просто замер, его глаза расширились, он смотрел на Луну, потом на Серого, потом снова на Луну.

— Марк, Мила! Повторяю последний раз! — голос Матвея зазвенел от рыка.

— Дети, быстро, вы отца не слышите, что ли? — голос Марины спокойный, но этот тон не сулил ничего хорошего. Даже я, человек внутри волчицы, это понимала.

Волки неохотно обернулись. Передо мной стояли девушка и парень. Молодые, лет по двадцать, красивые, атлетичные и абсолютно голые. Девушка смущённо прикрывала себя руками, парень злобно смотрел на Серого.

— В дом, оденьтесь! — скомандовала Марина. — Бегом!

— Егор, теперь вы, надо поговорить, — сказал Матвей.

Серый скалился, не отступая ни на шаг. Луна тоже стояла насмерть, прижавшись к нему, закрывала.

— Егор! — Матвей сделал шаг вперёд. Серый припал на передние лапы, а Луна… Луна сделала резкий выпад на Матвея! Зарычала прямо ему в лицо.

— Катя! — Матвей посмотрел на нас, в его глазах шок. Но Луне, похоже, вообще по барабану, кто перед ней.

— Матвей, она не чувствует… — растерянно сказала Марина, хватая его за руку.

— Катя! — громче, с рыком, сказал он. Серый почти упал от давления Альфы, но Луна закрыла его собой, скалясь на Матвея.

— Матвей, не надо! — сказала Марина. — Она не чувствует! Ты не видишь, ты её только злишь!

— Егор, обернись, мы во всём разберёмся, — сказал он спокойнее. — Это ошибка. Там моя дочь. Что-то явно не так…

Потом я почувствовала рядом Егора. Он перехватил контроль. Поднял свою одежду, которую сбросил при обороте, поспешно натянул.

— Луна, всё хорошо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Выпусти Катю.

Луна скалилась, рычала, фыркала. Я чувствовала её посыл каждой клеточкой: идите к чёрту, все.

— Луна, всё хорошо, мы в безопасности, — просил он её, заглядывая в глаза. — Выпусти, пожалуйста, Катю.

Она повернулась к Матвею, демонстративно фыркнула на него — так пренебрежительно, как будто он грязь под её ногтями — и выпустила меня.

Егор мгновенно прикрыл меня своим телом, подал моё платье.

— Егор, что это было? — у меня тряслись руки, я не могла справиться с застёжкой. — Почему они… почему они смотрели на меня?

Егор побледнел. Он посмотрел на меня, потом на Матвея.

— Сейчас разберёмся, — сказал он, и его голос звенел от напряжения. — Это ошибка. Волчица не может почувствовать пару в волчице.

— В смысле? — я замерла. — Они… они оба почувствовали пару… во мне?

— Похоже на то…

— Но пара же одна! — в панике закричала я. — Я твоя! Мы связаны!

Егор обнял меня, прижимая к себе, его сердце билось так же бешено, как моё.

— Катюш, сейчас разберёмся, — прошептал он мне в волосы. — Это точно ошибка. Должна быть ошибка.

Егор

Жизнь так круто повернулась после того дня, что я иногда ловил себя на мысли: а не сошёл ли я с ума? Мне сто тридцать лет. Я должен быть мудрым, спокойным, уравновешенным. А я ходил и лыбился как придурок умалишённый.

Катя рядом. Каждую минуту. Волки засыпали вместе, свернувшись в серо-белый клубок. А мы просыпались. Она больше не стеснялась. Это продлилось недолго, дня три, пока она привыкала к своим ощущениям, ко мне, к нам. А потом она просто начала получать удовольствие. От всего. От того, как я на неё смотрел. От того, как реагировал. Она чувствовала запах моего желания — он был густой, тяжёлый. И она отвечала. Её кожа начинала гореть, пульс учащался, и этот сладкий, дурманящий аромат её возбуждения бил в голову сильнее любого алкоголя. И это было невероятно. Я заново учился жить. Учился дышать, смотреть, касаться.

А Серый тем временем воспитывал Луну. Выгуливал по лесу, водил к речке. Луна, дурёха, радовалась как щенок. Ей нравилось купаться. Скакала в воде, ныряла за палками, фыркала, отряхивалась, обдавая моего Волка фонтаном брызг. А Серый пытался учить её охотиться, искать убежище, читать следы. С охотой пока хуже всего — она предпочитала гонять бабочек. Но я видел, как он смотрел на неё. С такой обречённой нежностью и любовью. Не знаю, что она к нему чувствовала, признаков той самой волчьей любви не проявляла, но то, что она ему безоговорочно доверяла — это уже победа.

Болезнь Кати рассосалась, как и не было. Врачи подтвердили. Аппетит хороший, настроение чудесное. Щёки порозовели, в глазах появился озорной огонёк. И мы решили съездить в стаю. Катя хотела посмотреть, как живут настоящие волки. У меня там остался дом. Надеюсь, не развалился.

———

Встречают нас Альфа и его Луна, Марина. Тепло. Матвей обнимает меня за плечи. Марина целует Катю в обе щёки, обнимает, как родную. Всё хорошо. Я расслабляюсь.

А потом воет волк. Это не стайный вой. Это надрывный, хриплый, полный первобытной, слепой тоски вой самца, который почуял пару. Я замираю. Матвей тоже. Его лицо каменеет. А затем отвечает второй голос. Самка.

Мы с Матвеем переглядываемся. Посёлок закрытый, до ближайшего города сорок километров. В посёлок приехали только мы с Катей. В ком они почувствовали пару?!

Альфа резко разворачивается: — В дом. Быстро!

Но мы не успеваем. Во двор врываются двое. Серые, их шерсть дыбом, глаза безумные.

Серый перехватывает контроль мгновенно. Я даже не сопротивляюсь — человеком против двух обезумевших волков делать нечего. Мой зверь с рёвом бросается вперёд, закрывая Катю своим телом. Скалится, рычит, готовый рвать глотки.

Волки тормозят. Они не нападают. Они… принюхиваются. Ведут мокрыми носами, тянут воздух. И смотрят на Катю. У меня внутри всё холодеет от ярости. Она моя. Только моя. У нас связь. А второй волк — самка. Она физически не может чувствовать пару в другой самке. Это противоестественно. У волков так не бывает!

Я чую в этих волках щенков Матвея и Марины. Ну как щенков… вымахали уже… здоровые.

Серый рычит, пытаясь их отпугнуть, но они не отступают. Они сходят с ума от запаха. И тут происходит то, чего я не ожидал. Рядом с моим Волком появляется Луна. Маленькая, белая, с серебристым отливом. Она подныривает под грудь Серому и… встаёт на дыбы, прикрывая своим хрупким телом его горло. Самую уязвимую часть. Скалится, рычит, шерсть на загривке встала колом.

Так делают только истинные волчицы. Они так защищают своего волка. Это чистый инстинкт, который не заглушить. Моё сердце делает сальто. Моя. Моя храбрая девочка.

— Марк! Мила! — ревёт Матвей, вкладывая в голос всю мощь Альфы. От этого рыка у меня самого подгибаются колени, и Серый невольно припадает на передние лапы. — Немедленно обернитесь!

Волки трясут головами, сопротивляясь воле Альфы. Марк даже делает выпад в мою сторону, но Луна только сильнее топорщится, защищая шею моего зверя. Матвей с Мариной с трудом, но успокаивают своих детей. На меня давит Альфа, заставляя волка выпустить меня. А вот Луну приходится успокаивать мне. Она меня не слышит. Она в ярости. И это нонсенс. У Матвея огромная сила, он одним словом может уложить десятки волков. А моя белая крошка его просто игнорирует.

———

Заходим в дом. Катя дрожит, но держится молодцом. Все в растерянности. Первой со второго этажа сбегает Милана. Растрёпанная, с безумными глазами. Она выросла в невероятно красивую девушку — рыжая, с зелёными глазами, россыпью веснушек. Но не моя. Даже на секунду не моя.

— Пап, как так? — спрашивает она растерянно, глядя то на меня, то на Катю. — Я чувствую пару… в ней… в волчице… это неправильно…

— Сядь, — командует Матвей. — Сейчас разберёмся. Со второго этажа спускается Марк. Тоже взъерошенный, похож на отца — русые волосы, серые глаза, тяжёлый подбородок, здоровый, подтянутый. — На волчице нет метки, значит, она свободна, я её чую, — говорит он, глядя на Катю в упор. Его зрачки расширены.

— И ты сядь, дурень, — рычит Матвей. — Волчица просто маленькая, ты не заметил разве? Поэтому нет метки, но она защищает своего волка, это её пара. Она его уже выбрала.

— Тогда почему мы её чувствуем?! — огрызается Марк.

— С этим и нужно разобраться, — Матвей трёт виски. — Как ты её чувствуешь?

— Запах, — Марк сглатывает. — Он с ног сбил просто. Мозг отключился, включились инстинкты. Найти. Защитить. Присвоить. Всё как по учебнику.

— Что за запах?

— Спелая черешня, — выдыхает он.

— И у меня, пап, она пахнет так же, — кивает Мила. — Спелой черешней… И этот запах… он сводит с ума…

Катя сидит, смотрит на них в шоке, жмётся ко мне. Я прижимаю её, успокаивающе глажу по руке, но внутри у меня всё кипит.

— Альфа, этого не может быть, — говорю я тихо, но твёрдо.

— Я знаю, Егор. Но, как видишь…

— Запах — это же не всё, — вдруг говорит Катя. Её голос дрожит, но она поднимает голову. — Может, я какая-то бракованная из-за камня? Может, это побочный эффект? Я от них ничего не чувствую. Пахнут… людьми… А волки… извините, но псиной. Егор и его волк пахнут не так. Можно я прикоснусь и мы проверим реакцию? — спрашивает она у меня.

— Мгм, — киваю я.

Она встаёт и подходит к Миле. Протягивает руку. Девушка тянет руку в ответ, закрывает глаза, словно надеясь на искру. Их пальцы соприкасаются. Мила открывает глаза. Вскакивает. Начинает трогать Катю двумя руками: щупает ладони, запястья, плечи.

— Ничего, пап, ничего… Я не чувствую… Ни тепла, ни тока. Просто кожа.

— Марк, давай ты, — командует Альфа. Катя разворачивается к нему, протягивает руку. Он касается её сначала осторожно, буквально кончиками пальцев, потом сжимает ладонь.

— Ничего… — он растерянно смотрит на свои руки. — Но что это тогда?

— Катя, дай им команду, — вдруг говорит Матвей, прищурившись. — Пусть сделают что-нибудь. Проверим, слушают ли они тебя.

— Для начала сядьте все, — говорит Катя и смотрит на Марка с Милой. — В ногах правды нет.

Они садятся на диван. Но садятся не только они. Матвей, Альфа лесного клана, чья воля — закон, медленно, словно в трансе, опускается на диван рядом с детьми. Марина, которая сидит в кресле, ахает и прикрывает рот рукой.

— Чёрт… — ругается Матвей, глядя на свои ноги. — Катя, как ты это делаешь?

— Что делаю? — она не понимает, моргая.

— Егор, она тебя слушается? — спрашивает Альфа, не сводя с неё глаз.

— Нет… Я её да, она нет…

— Но она же волчица, она не может… — начинает Марина.

— Что не могу? — Катя хмурится.

Все сидят и смотрят на неё как на чудо. Как на ходячий артефакт. Она не слушается ни меня, ни Альфы. Но может управлять и мной, и им. В ней кроется невероятная, пугающая сила. Но как?

— Егор? — Катя подходит ко мне. Я вскакиваю, обнимаю её.

— Всё хорошо, Катюш, — шепчу я ей в волосы. — Просто ты особенная. Не такая, как все.

— М-да… особенная… — Матвей поднимается, его лицо мрачнеет. — Нужно искать того, кто это с тобой сделал, активнее. Этот камень… он не просто блокировал волчицу. Он что-то с тобой сделал.

Все сидят в растерянности. Вопрос с запахом открыт. Волки Марка и Милы внутри них всё ещё беснуются.

— Её запах другой, Альфа, — высказываю я мысль, которая не даёт мне покоя. — Она не пахнет черешней. Это не она. Они чуют кого-то другого.

— А кого тогда? Вас двое… — Матвей смотрит на нас.

Марина медленно поворачивает голову. Её взгляд падает на живот Кати.

— Матвей… может… — тихо начинает она.

— Сколько вы вместе? Как пара? — резко спрашивает Альфа, глядя на меня.

— Две недели, — отвечаю я честно.

— Этого не может быть… Не так быстро…

— Давай проверим, — Марина встаёт. — Я попрошу Машеньку, она сделает УЗИ.

— Что?! — не выдерживаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что вы хотите проверять?!

— Марина думает, что Катя беременна, — Матвей говорит медленно, подбирая слова. — Если там двойня… Это объяснит поведение Марка и Милы. Это могут быть их пары. Их запах они чуют.

— Но… — я даже не знаю, что сказать, мой мозг буксует. — Даже метки ещё нет, Альфа…

— Я знаю, Егор. Но ты сам видишь, она необычная.

— Егор, Матвей, объясните, пожалуйста, я не понимаю, — просит Катя, глядя на нас расширенными глазами.

— Дети в парах оборотней — это большое счастье, — начинает Матвей. — Но приходят они не сразу. Иногда пара ждёт двадцать, тридцать лет. Мы своих ждали почти сорок. И у пар, которые создают одиночки, без меток, детей не бывает. Никогда. Биология не позволяет.

— Но Катя не обычная, — тихо добавляет Марина. — Если камень изменил её…

Катя молчит. Она смотрит на свой живот, потом на меня. В её глазах нет страха. Только спокойное. — Давайте проверим, — говорит она тихо, но твёрдо. — Марина, мы же можем это сделать сейчас?

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня Волк начинает метаться. От нетерпения и какого-то абсолютного, всепоглощающего счастья.

Катя

То, что происходило в гостиной Альфы, вызывало шок и недоумение ещё большее, чем сцена с воющими волками во дворе.

В воздухе висел густой, липкий запах растерянности и первобытного ужаса. Милана сидела на диване, обхватив голову руками. Для неё, выросшей в стае, чувствовать запах своей истинной пары в другой женщине — это было не просто странно, это было противоестественно, биологический абсурд. Марк всё ещё был напряжён, его челюсти были сжаты, но после моего прикосновения агрессия из него ушла, уступив место глубокому смятению.

Но больше всего меня удивило, что Матвей — незыблемый Альфа, человек, который одним рыком мог уложить десяток взрослых самцов, — был выбит из колеи. Он смотрел на меня так, словно я была ходячим артефактом, нарушающим законы физики.

А потом Марина озвучила предположение о беременности.

И меня это ни капли не напугало. Ни капельки. Внутри меня развернулся тёплый, огромный цветок радости. Я хочу детей от Егора. И не одного. Я хочу много. Троих, не меньше. А может, даже четверых, чтобы они толпой бегали по нашему двору. Но, оказалось, у оборотней дети — это совсем не просто. Их ждут. Долго. Иногда десятилетиями, как пару. Даже одному ребёнку рады безгранично, а я тут, в своей человеческой наивности, размечталась о четверых.

— Давайте проверим, — сказала я тихо, но твёрдо, разрывая тишину. — Марина, я согласна.

Нужно либо сразу отсечь этот вариант, чтобы Матвей мог думать дальше, либо подтвердить этот невозможный вариант и… тоже думать дальше. Потому что волки Марка и Миланы внутри своих носителей сходили с ума, и если мы не дадим им ответ, они просто разнесут тут всё.

———

Собрались и поехали в местную больницу всей нашей большой, но, мягко говоря, растерянной компанией. Егор не отпускал мою руку ни на секунду. Его ладонь была горячая, шершавая, и от него привычно пахло озоном и хвоей — моим личным запахом безопасности.

В клинике нас уже ждали. Марина, войдя в кабинет, сразу взяла инициативу: — Машенька, нужно очень бережно проверить девушку на беременность. Возможно, ранний срок.

Машенька — ещё молодая девушка с добрыми глазами и запахом антисептика и мяты — удивлённо вскинула брови: — Луна, у неё нет метки. Зачем?

— Маша, нужно. Пожалуйста, — попросил Матвей.

— Как скажете, Альфа. Но это невозможно, вы же сами прекрасно понимаете…

Она увела меня за ширму. Кабинет УЗИ был уютный, пахло холодным гелем и стерильностью. — Егор, я хочу, чтобы ты был рядом, можно? — спросила я у врача.

— Конечно, — кивнула она, и Егор тут же оказался рядом. Он сел на край кушетки, сжал мою ладонь и не отводил взгляда от врача.

Я следила за её лицом. Сначала она просто механически водила датчиком. Но потом её движения замедлились. Она нахмурилась, придвинулась ближе к экрану. Я видела, как расширились её зрачки. Она замерла. Придвинула датчик, потом отодвинула. Щёлкнула мышкой.

— Это невозможно, — сказала она растерянно, отрывая взгляд от монитора и глядя на нас.

Почему-то в голове в этот момент всплыли строчки из старой песни Димы Билана: «Невозможное возможно, знаю точно…» Я даже тихо хмыкнула.

— Они там? Их двое? — спросила я.

Егор сжал мою ладонь. Он смотрел на меня с такой любовью, с такой нежностью, что внутри всё замерло. Мы даже не обсуждали этот вопрос вслух, не строили планов, но я видела, что он тоже безумно хотел. Он был счастлив. По-настоящему счастлив.

— Да… двое, — выдохнула врач, приходя в себя. — Поздравляю вас… Поздравляю! Двое малышей, это же чудо! — она улыбнулась искренне, в её глазах я видела настоящую радость. — Откуда вы узнали? Срок… срок совсем маленький, на УЗИ это только-только начинает просматриваться.

— Кажется, мы даже знаем, что они разнополые, — тихо сказал Егор. Он улыбнулся, и на его щеках появились эти его милые ямочки. Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как по щекам текли слёзы. Затем он наклонился и поцеловал меня в уголок губ. Совсем невесомо, как бабочка крылом. — Катюша, ты моя жизнь, — прошептал он так тихо, что слышала только я.

— Откуда?! Пол ещё вообще рано! Его невозможно определить сейчас.

— Машуль, только между нами, пока, — донёсся голос Марины из-за ширмы. — Наши дети учуяли свои пары в Кате. Но Мила… и у Кати уже связь с Егором. Вот и решили проверить.

Врач замерла.

— Боже… Так это они выли? Сразу оба?! — она смотрела на нас с благоговением. — Это же такое счастье. В таком возрасте найти пару. Пусть и ещё не родившуюся, но найти… Это же дар.

Я оделась. Луна внутри меня радовалась. Я чувствовала, как она виляла хвостом, кружилась и скулила от восторга. Она пока не понимала всей человеческой сложности, но она чувствовала мою радость и мою любовь к этим двум крошечным жизням внутри.

Матвей и Марина тихо разговаривали с врачом. Милана и Марк мялись у двери. Они смотрели на нас с Егором теперь совсем по-другому. В их глазах больше не было растерянности. Теперь там было почтение. Мы для них теперь были не просто «чужая пара». Мы — родители их истинных пар.

— Я хочу побыть с Катей вдвоём, — попросил Егор, выйдя из кабинета и мягко, но настойчиво заслонив меня спиной. — Мой дом…

— Там навели порядок, — сказал Матвей, подойдя к нам. — Марина попросила сразу после твоего звонка. Всё готово.

— Спасибо.

— Попозже приезжайте, нужно всё обсудить.

— Приедем.

———

Мы поехали к Егору. Его дом в посёлке стоял на самом отшибе, к самому забору подступал густой лес. Дом большой. Очень. Из тёмного, крепкого бруса, с широким крыльцом. И двор просто огромный, заросший высокой, некошеной травой.

Егор открыл калитку, но не дал мне пройти самой. Он подхватил меня на руки, как невесту. Входная дверь была уже приоткрыта, пахло чистотой, деревом и чем-то уютным.

— Добро пожаловать, — сказал он тихо, глядя мне в глаза. — Это тоже наш дом.

Он занёс меня через порог. Я прижалась к его груди, вдыхая его запах.

— Кажется, нам скоро понадобится такой большой дом, — сказала я, проведя ладонью по его щеке.

— Катюш… Всё, что захочешь.

— Хочу посмотреть спальню.

И мы посмотрели. Но не сразу. Потом, когда мы лежали, счастливые, в обнимку на огромной кровати, слушая, как бьются наши сердца.

— Кровать мне нравится, — сказала я, лениво разглядывая комнату. — А вот занавески нужно поменять. Эти слишком тёмные.

— Будем жить тут? — спросил Егор, пальцами рисуя узоры на моём плече.

— А как по-другому? Что делать с ребятами?

— С собой заберём, в твоём домике в нашей глуши поселим, — засмеялся он, и я чувствовала вибрацию его смеха грудью.

— Ммм, думаешь, согласятся? — я повернула голову, чтобы посмотреть на него. — Я бы не спешила сюда переезжать. Мне там, в нашей глуши, нравится.

— Значит, обсудим варианты. Мне тоже там нравится. Луне нужно подрасти. Ей нужна метка.

— Да, я согласна. Луна и Серый там одни, так спокойнее. Никто не будет им мешать, никто не будет лезть в их отношения.

— Кажется, она его всё-таки любит, — усмехнулся Егор. — Ты же видела, как она кинулась его защищать во дворе? Закрыла его собой.

— Видела. Бесстрашная вообще.

— Это инстинкт. Мозг в такие моменты отключается.

— Значит, нужно дождаться, когда она будет готова.

Провалявшись ещё с часик, мы всё-таки встали. Я осмотрела полупустой, но такой крепкий дом. Потом вышла во двор.

— Нужно будет осенью посадить плодовые деревья, — сказала я, щурясь от закатного солнца. — А то как-то пусто. Двор большой, но везде одна трава.

— Сделаю. Только скажи, какие.

— Вместе выберем и вместе посадим. Яблони, грушу, сливу… Может, черешню… А вообще, мне тут нравится. Хорошо. Почти как у нас в глуши.

— Я рад, — Егор подошёл сзади, обнял меня за талию и положил свои большие, тёплые ладони мне на живот. — Мне тут тоже нравится. Хорошее, спокойное место для семьи. И безопасное для детей.

Дети. У нас будут дети. Я накрыла его руки своими, прижимая к себе.

———

К Матвею и Марине мы вернулись уже к ужину. Дубль два. Нас встретили тепло, без лишних вопросов. Марина накрыла на стол, пахло жареным мясом, печёным картофелем и домашним хлебом.

Ужинали все вместе. Еда была невероятная, Марина — хозяйка от бога.

Уже когда пили чай с тортом, Матвей отставил чашку и посмотрел на нас с Егором.

— Ну что, останетесь тут? В посёлке?

Егор выпрямился. Я почувствовала, как напряглась его спина.

— Альфа, ты только пойми сейчас правильно, не обижайся. Нам нужно сначала решить проблему с нашими волками. Луна без метки. Как только метка появится, как только волки успокоятся — мы сразу готовы переехать.

Матвей кивнул, он понимал.

— Понимаю, не обижаюсь. Но с моими что делать? — он указал на притихших Марка и Милану, которые сидели на другом конце стола. — Они же взвоют. Натурально, откровенно взвоют. Волки начнут сходить с ума без запаха пары.

Я посмотрела на них. Они выглядели так жалко сейчас.

— Мы можем взять их с собой, — сказала я. Все повернулись ко мне. — Мой дом пустует. Он небольшой, но места хватит. Я не думаю, что это надолго. До родов мы точно переедем сюда.

Марк вскинул голову, его глаза горели: — Я поеду. Хоть на коврике возле двери буду спать, главное — чтобы рядом. Чтобы чувствовать, что она в безопасности.

— Я тоже, — тут же подхватила Милана, даже не глядя на брата.

Матвей посмотрел на них, потом на нас с Егором, и тяжело вздохнул.

— Не могу не отпустить. Они уже не дети, если нашли пары. Тогда собирайтесь. Егор, отвечаешь за них головой.

— Естественно, Альфа, — кивнул Егор. Он взял на себя ответственность за всех нас.

Я сидела и пила чай, глядя на эту картину. Вот как бывает. Уезжали мы вдвоём, а возвращаться будем с четырьмя детьми. Двое наших, ещё не родившиеся, но уже самые любимые на свете. А двое других… тоже, получается, наши. Потому что их сердца теперь будут биться в ритме сердец наших детей.

Егор

Я стану отцом. Отцом. Сразу двоих.

Сто тридцать лет я прожил. Пережил две мировые войны, революцию, перестройку, дефолты, пандемии. Я мог бы умереть сто раз и ни разу не оставить после себя ничего, кроме пыли и воспоминаний. А теперь…

Не верю. Но это так. Точно. Их уже видно на УЗИ. Две крошечных точки на экране — такие маленькие, но такие желанные.

Либо судьба решила надо мной сжалиться и вывалила всё и сразу — после ста лет одиночества, — либо моя Катюша просто особенная. Невероятная. Моя единственная. Моя жизнь.

Она лежит рядом, улыбается, гладит живот. И я лежу рядом, лыблюсь, как придурок умалишённый. Снова. Кажется, это теперь моё постоянное состояние.

Дом мой ей нравится. Это хорошо. С детьми нужно быть поближе к цивилизации — к врачам и к стае. Мало ли что случится… Но пока мы возвращаемся в глушь. И нам придётся забрать с собой молодняк, иначе они реально с ума сойдут. Их волки уже сейчас скулят, мечутся, рвутся за нами. Альфа прав: без запаха пары они не выдержат и недели. Связь у них только проявилась — слишком хрупкая ещё. А они слишком молодые, слишком горячие.

Решаем ехать на следующий день, сразу с утра.

Вечером Марина ходит по дому, вздыхает, собирает сумки для детей, как будто они на Северный полюс уезжают, а не в деревню. — Как же они там будут? Они у меня такие несамостоятельные… Вещи постирать, поубирать, еды приготовить… Они же даже кашу не умеют варить!

— Вот пусть и привыкают к самостоятельности, — говорит Альфа, обнимая жену за плечи, хотя я вижу, как у него самого дёргается глаз. — А то совсем их избаловала, а мы с тобой наконец снова поживём для себя.

А дети их, по ходу, вообще не понимают, куда едут. Не представляют себе, что там пять домов жилых, два из которых пустуют. Что ближайший магазин — в сорока минутах езды по разбитой грунтовке. Что интернет там появляется, только если встать на крышу на одной ноге и поднять телефон к небу.

Волков на ночь не выпускаем. Решаем, что выпустим уже дома, в лесу, где Луне всё уже привычно.

А вечером Катя утаскивает меня с собой в ванную. Её сексуальный аппетит в последнее время растёт с пугающей скоростью.

— Гормоны, — шепчет она, кусая меня за плечо.

— Связь, — хриплю я в ответ, теряя голову от того, как её мягкие изгибы прижимаются ко мне.

Мы засыпаем без задних ног, спутавшись в простынях, и я вдыхаю её запах, пока она не начнёт дышать ровно.

А Волк внутри просто довольно урчит и закрывает глаза, потому что ему от нашей связи тоже хорошо.

———

Утром собираемся быстро. Заезжаем за молодёжью, грузим их вещи: у Миланы три чемодана, один из которых, я уверен, забит косметикой и ненужной ерундой, а Марк тащит какой-то гитарный чехол. Марк садится спереди, Мила — сзади с Катей. Мой старый УАЗ кряхтит, проседая на рессорах, но тянет.

— Егор, а ты принципиально машину не меняешь? — спрашивает Марк, глядя на потрескавшуюся приборную панель и вдыхая запах старого бензина и кожи. — Ждёшь, когда развалится?

— Очень смешно, умник. Я, между прочим, уехал в глушь доживать свой век. Не до машины было.

— Это ты удачно уехал доживать, — смеётся Мила с заднего сиденья.

— И не говори…

Она замолкает на секунду, потом: — Вообще, конечно, у вас всё как в сказке… Это точно судьба. Вселенная, Бог или что-то такое. Не бывает таких совпадений, чтобы вы прям в одну захудалую деревню, да ещё и в соседние дома попали.

— Ммм, а то, что вы вчера нам устроили во дворе? Тоже сказка? Про сереньких волчков? — спрашиваю её, глядя в зеркало заднего вида.

— Ой, да ладно тебе! Вы же не обижаетесь… Разобрались, и ладненько, — она хихикает, но потом становится серьёзной. — Я, между прочим, твоего сына истинная. Так что нам надо дружить. Буду помогать вам, нянчить его, любить, баловать. Бесплатная нянька, прикинь, как повезло! — улыбается во все тридцать два зуба.

— Марк, ты тоже? — спрашиваю парня.

— Конечно, — отвечает, не раздумывая. В его голосе ни тени сомнения.

Я вздыхаю, переключая передачу. Они такие молодые, такие горячие, такие уверенные, что жизнь — это романтический фильм.

— Не думаете, что все эти… ну, детские проблемы могут сбить романтичный настрой?

— Какие? — спрашивают вдвоём, хором.

— Ууу, ребятки… Вы своим родителям за шкварник так заливали, как вспомню — так вздрогну. То животики, то зубы режутся, то сопли ручьём, то расстройство… Извини, Мила, это была ты, что-то у тебя с желудком одно время было не очень… В общем, там много всего интересного. Ночные дежурства, колики, крики на всю округу. И это я только про ваши человечьи сущности наслышан, а про волчат вообще страшно даже вспоминать. Вы же грызли всё, как мелкие и злобные пираньи. И мебель, и друг друга.

Сидят притихшие. Глаза по пять рублей. Ага. Думали, в сказку попали.

— Это же пара, — тихо говорит Мила. — Истинная. Разве можно из-за каких-то… какашек или соплей перестать чувствовать эту связь?

Я улыбаюсь в руль, вдыхая запах Кати. Она права, конечно. Нельзя. Но пусть узнают это сами.

— Не знаю. У меня нет знакомых, которые находили пару в таком маленьком возрасте. Один знакомый, вы его не знаете, встретил свою в пятнадцать. Но это уже взрослая девушка была. С железными принципами и стальным характером. Остальные и подавно после пятидесяти все. Вы на моей памяти вторые такие шустрые.

— Ага, шустрые, — возмущается Мила. — Нам теперь ждать сколько? Лет двадцать?!

— Зато искать не надо, — парирую я.

Тишина. Потом Марк тихо говорит: — Да, это плюс. Огромный.

———

Дома помогаем им с вещами. Катя всё показывает, рассказывает, как маленькая хозяйка: газ, вода, нагреватель, посуда, ванная, таз для стирки. Они в шоке. Пытаются держаться, но я вижу, как у Милы дёргается глаз, когда она заходит в её крохотную ванную. Как Марк сглатывает, глядя на покосившийся забор и дровяник. Как там говорят? «С милым рай и в шалаше»? Ну вот и посмотрим.

С этого дня началась наша жизнь вчетвером.

Катя взяла шефство над Милой: учила готовить, стирать, вести хозяйство без посудомоечной машины и робота-пылесоса. Я взял под крыло Марка. Мы охотились. Иногда рыбачили на речке. Рубили дрова — мальчишка оказался сильнее, чем выглядел. Косили траву, ремонтировали Катюшин домик, ставили новый забор. Марк схватывал всё на лету, работал молча, с упорством, которое выдавало в нём кровь Альфы.

К вечеру они обычно падали без ног. А мы выпускали волков.

Луна после поездки в стаю начала меняться. Нет, не расти — с этим как раз возникли проблемы. Но в поведении. Она стала проявлять признаки абсолютной, тотальной привязанности к моему Волку. Ходила максимально близко, прижимаясь боком. Вылизывала ему морду перед сном. И смотрела… Преданно. Как смотрят волчицы на своих самцов, когда знают, что этот самец — единственный в мире.

А Волк ждал. Очень ждал. Каждый день он проверял её, вдыхал её запах, его огромная туша вибрировала от сдерживаемого инстинкта. И каждый день отступал. Она была ещё маленькой. Ещё не готовой.

Так прошёл месяц. Потом другой. Потом третий.

———

— Егор, мне кажется, она перестала расти, — говорит Катя в одно утро, кутаясь в мой свитер. На улице второй день лупит дождь, холодный, осенний. Волки вчера остались дома. Луна уже давно перестала спать отдельно. Она ложится только рядом с Серым, уткнувшись носом ему в загривок, и так спит до утра.

Я тоже заметил. Одно время она прям вытянулась, набрала массу, шерсть стала гуще. А потом остановилась. Застыла. Она не совсем маленькая — размером с крупную лайку, — но значительно меньше волчицы Милы. И меньше, чем должна быть взрослая волчица оборотня.

Это напрягает. И меня, и Катю, и Волка.

— Что, если она больше не будет расти? — спрашивает Катя, и в её глазах такая тревога, что у меня сжимается сердце. Её запах резко меняется, становясь кисловатым от страха. Я тут же обнимаю её, прижимая к себе, вдыхая её макушку, успокаивая.

— Катюш, она тоже у нас особенная. Самая невероятная и самая сильная. Она справится. Всё будет хорошо.

— Мгм, — кивает она, но в глазах растерянность. — Всё будет хорошо.

Она сидит, гладит свой слегка округлившийся животик одной рукой, а вторую держит на груди. Там, внутри, она чувствует Луну. Свою маленькую, застывшую во времени волчицу.

— Она переживает? Выпусти, я побуду с ней, — предлагаю я.

— Нет, она спокойна. Кажется, переживаем только мы.

И переживаем мы ещё не один месяц. Пришла зима. Снег завалил двор, лес стоял белый и тихий, пахло морозом и хвоей. Новый год мы встретили вчетвером, с ёлкой, которую Марк притащил из леса, и с оливье, который Мила готовила три часа и всё равно пересолила.

Луна не изменилась. Ни на грамм.

Потом двадцать третье февраля, потом восьмое марта. Я дарил Кате цветы — подснежники, первые, робкие, пробившиеся из-под снега. Она плакала. Не от грусти — от гормонов, говорит она. От счастья, думаю я, глядя на то, как она светится.

Наши малыши уже на подходе. Срок стоит на восьмое апреля.

— Катюш… я переживаю, — говорю я, поглаживая её животик. Сын толкается, сильно, настойчиво. Я их уже различаю: этот товарищ — боец, удар поставлен с утробы матери. А дочь… дочь тихая, мягкая, как её мама, она просто нежно ворочается.

А Катюша сейчас просто невероятная. Такая… Округлилась вся, и ей так идёт. Грудь, животик, бёдра. Кожа светится изнутри, волосы стали гуще, глаза ярче. Хочется всё время к ней притрагиваться, чувствовать её тепло, её жизнь. Я не могу удержать руки при себе. Постоянно глажу её живот, целую плечи, вдыхаю её запах, который теперь пахнет молоком, сладкой землёй и чем-то очень хрупким.

— Сына, не буянь, — говорю ему, кладя ладонь на живот. Он затихает, будто послушался.

— О чём переживаешь? — спрашивает Катя, накрывая мою ладонь своей.

— О том, что тебе рожать скоро, а мы тут, в глуши. До больницы сорок километров по бездорожью. Если что-то пойдёт не так… — я сглатываю. Сам не свой последнее время.

— Всё будет хорошо. Успеем, — она говорит спокойно, с такой уверенностью, что я верю.

Дурак. Потому что роды начались раньше срока. И очень стремительно.

Катя

Кажется, ребята не ожидали, что попадут в такую глушь.

Марк ещё держал лицо, делая вид, что отсутствие инфраструктуры и центрального отопления — это часть его сурового мужского пути. А вот по Миле всё было видно. Шок — это по-нашему. Она смотрела на уличный туалет и душ так, словно они были персонажами фильма ужасов.

Я разместила их в своём доме. Мила спала на широкой кровати, Марку стелили на полу. Душ на улице их поначалу привёл в ужас, но потом… потом они к нему пристрастились. Им нравилось мыться под тёплым летним дождём из бочки, они ходили туда по несколько раз в день, просто освежиться.

За неделю они привыкли. Мы выработали режим. Я взяла шефство над Милой, Егор — над Марком. Все дела делали вместе. Ребята явно не были готовы к такой жизни, но, надо отдать им должное, не жаловались. Просто падали вечером спать без задних ног.

Медленно потянулись дни. Потом недели. Потом месяцы.

———

Когда малыши начали толкаться, Егор почувствовал это первым. Он как раз разговаривал с ними, положив ладонь мне на живот, тихо рассказывая сказку. Счастью его не было предела — он улыбался так, что у него появлялись мои любимые ямочки на щеках.

А Марк и Мила смотрели на нас с такой тоской, что становилось щемяще. Они чувствовали своих истинных внутри меня, но не могли к ним прикоснуться.

Когда они в очередной раз разбушевались, а рядом со мной сидела Мила, я начала поглаживать живот. — А можно мне притронуться? — спросила она так осторожно, но с такой надеждой в зелёных глазах, что ей просто нельзя было отказать.

Она приложила ладонь к моей коже. Долго ничего не происходило. Малыши затихли, будто прислушивались.

— Ну вот… не хочет ко мне притрагиваться, — расстроенно выдохнула она.

И тут малыш пнулся прямо ей в ладонь. Глаза у Милы расширились. Я тоже почувствовала. Разряд. Мелкий, но отчётливый. Не снаружи, на коже, а внутри. Будто крошечная молния пробежала по моим венам. — Я чувствую его, чувствую, чувствую, — шептала она, и по её щеке скатилась слеза.

— Он тебя тоже, — улыбнулась я. — Чувствую то же, что от прикосновения к Егору. Только не снаружи кожей, а внутри. Это так необычно. Очень.

— Мне кажется, мы единственные, кто ждёт свои пары так, — вздохнула Мила.

— Вы тоже необычные. Как и я.

За ужином она во всех красках рассказала Марку, какое это чудо. Он смотрел на меня как побитый щенок.

— Я позову, когда они будут пинаться, попробуем и с тобой, — обещала я. Взгляд его сразу изменился, посветлел.

— Спасибо, Катя. Спасибо.

Не прошло и пятнадцати минут, мы ещё пили чай, как я почувствовала пинок.

— Марк, иди сюда.

Он подошёл, посмотрел вопросительно на Егора. Если к паре притрагивается другой мужчина, волк может и разорвать. Но Егор всё понял, кивнул.

Я сама положила его ладонь в то место, где чувствовала толчок. Сидели, ждали. Через минуту толчок повторился. Ничего.

— Кажется, это был мальчик, — засмеялась я. — Давай попробуем с этой стороны. — Переложила его ладонь.

Егор подошёл, сел с другой стороны.

— Дочь, ну-ка пихни жениха, а то он нервничает, — сказал он тихо, глядя на живот.

И она послушалась. Лёгкий толчок. Марк почувствовал. Я видела по его глазам. Они расширились. Там был и восторг, и радость, и изумление — там было всё. А я… я — нет. Ничего…

Решила пока не делиться этой информацией. Возможно, соприкосновение слишком слабое. Но и потом, когда они иногда просили притронуться, от прикосновения с Милой я чувствовала мелкое покалывание, слабый разряд. А от Марка — нет. А он чувствовал. Каждый раз. И это очень сильно настораживало. Почему так?

———

А ещё очень сильно настораживало то, что Луна не росла.

У неё рост происходил скачками — было всего три рывка. И она опять остановилась. Она так и осталась размером с крупную лайку. Но это не мешало ей проявлять очень много волчьей нежности к Серому. Она тёрлась о его мощные бока, вылизывала ему морду и уши, спала, свернувшись калачиком у него под боком. А он ждал. Заботился о ней, оберегал, таскал ей лучшие куски мяса и смотрел на неё так, словно она была самым прекрасным существом во вселенной. Ему было всё равно на её размер.

После седьмого месяца с меня буквально стали сдувать пылинки. Не разрешали делать ничего тяжелее, чем поднять ложку. Со всем хозяйством теперь безупречно справлялась Мила. Из неё получилась замечательная хозяйка: она научилась варить борщ, тушить кролика, стирать в тазу и даже мыть полы руками.

Мы очень смеялись над этим с Егором. Я сама, получается, воспитала себе невестку, а он — зятя…

Егор переживал, что мы далеко от роддома. Я тоже переживала, но надеялась на лучшее. Переезжать в стаю к Матвею без метки на волчице не хотелось.

———

А потом, за пару недель до срока, у меня отошли воды. Думала, мочевой не выдержал и случился конфуз, но нет…

Егор и Матвей уехали в соседний посёлок за продуктами и каким-то специальным детским кремом, который Мила выписала в интернете. Паника накрыла и меня, и Милу. Егор сказал по телефону, что они будут через полчаса. Но через пару минут мне набрала Марина — она уже была у врача, и Машенька взяла трубку. Дальше по телефону, поставленному на громкую связь, начали засекать схватки.

Когда Егор вернулся, стало понятно, что мы не успеем доехать. Слишком стремительно всё развивалось.

А дальше — как в тумане. Суета, вода, тазы, полотенца, простыни. Егор был собран как никогда. Он побледнел, но слушал каждое наставление врача по телефону, его руки даже не дрожали. Я тоже очень старалась. Мила паниковала, бегая из угла в угол. Марк просто стоял растерянно в сторонке, вжавшись в косяк двери.

Когда он упал в обморок от моих стонов, я даже на минуту перестала чувствовать боль. От неожиданности.

— Мила, помоги ему, — просила я, вытирая пот со лба.

— Ага, щас, — отмахнулась она, подавая мне влажное полотенце. — Отъехал сам, пусть сам и разбирается.

— Он же прямо на полу валяется… вдруг ударился?

— Поверь, ему сейчас точно лучше, чем тебе. Пусть Волк его разбирается…

Через минуту возле меня уже сидел его волк. Огромный, серый, он скулил и тыкался мокрой мордой мне в руку.

— Не переживай, мой хороший, — выдохнула я, гладя его по щеке. — Больно мне, им не больно. А я потерплю. Правда. Но он продолжал скулить, его хвост нервно бил по полу.

Первым на свет появился наш сынок. Очень уж бойкий и резвый, а ещё громкий. Его крик разнёсся по всему дому. Егор сам принимал его, ловко перерезал пуповину, протирал и делал всё по инструкциям Машеньки.

Мила рыдала как ребёнок, когда Егор передал его прямо ей в руки, наспех завёрнутого в пеленку.

— Мой, только мой, никому тебя не отдам, — шептала она, прижимая кроху к груди.

Малыш, будто почувствовав их связь, тут же успокоился, чмокнул пару раз губами и уснул.

А вот с малышкой всё пошло не так. Наша дочь появилась на свет быстро, была меньше брата, но такая же шумная. Когда Егор сделал всё по инструкции и аккуратно передал её Марку, тот только успел выдохнуть: — Моя…

Как она подняла крик. Не хотела быть у него на руках ни в какую. Выгибалась, орала, краснела.

— Что? Что я сделал не так? Ей больно? — спрашивал растерянно Марк, его голос срывался.

А мы не понимали. Если она чувствует связь, то он для неё — самое безопасное и спокойное место на белом свете. Даже мы, родители, будем ощущаться не так. Егор быстро забрал её. Марк отдал, не сопротивляясь, его плечи опустились. Дочь тут же успокоилась, затихла, почувствовав запах и прикосновения отца.

— Я её чувствую, — шептал Марк, и его взгляд выражал полное непонимание происходящего. — Каждой клеткой. Что не так? Почему она так реагирует?

— Марк, ты только не переживай, — сказала я спокойно, хотя у самой всё оборвалось внутри. — Кажется, связь односторонняя.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала, что Земля квадратная.

— Этого не может быть… Так не бывает… Нет…

— Марк, успокойся, мы разберёмся, — сказал Егор. Его голос был спокойный, но твёрдый, как гранит. — Не ты первый. Я уже проходил через это.

— Почему я? Почему мы?! — не унимался Марк.

— А почему я? — спросил его Егор, осторожно укладывая дочь мне на грудь. — Думаешь, мне было легко? Чувствовать её и понимать, что она вообще ничего не чувствует в ответ? Что я для неё просто посторонний человек, тихий, угрюмый сосед? М?

Марк молчал, глядя на спящую кроху.

— Но Мила… у неё же всё в порядке, почему я?

— Мы не знаем, — вздохнул Егор, подходя к нему и кладя руку на плечо. — Но мы разберёмся. Кажется, дочь у нас тоже особенная. Как и её мать.

Визуал:

Егор

Я принимал роды. Своих детей. Своих собственных, настоящих, живых детей. Это было страшно. До дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Но помощь была на связи — Маша по громкой связи контролировала каждое моё движение, каждый жест. Мои руки не дрожали, хотя внутри меня Волк выл от тревоги, метался и требовал обернуться, чтобы защитить свою пару от боли. Я подавлял его, как мог.

Катя — молодец. Она справилась отлично. Кричала, да, но это нормально, врач так и сказала. А я держал её за руку, вытирал пот со лба и делал всё, что мне говорили. Мила, поначалу растерянная и суетливая, потом тоже собралась: носила воду, меняла полотенца, помогала во всём.

А вот Марк… Как сказала его сестра, «отъехал». Упал в обморок. Это при том, что он стоял в другом конце комнаты и даже ничего не видел. Просто услышал крик Кати — и всё, система дала сбой. Волк внутри него вырвался наружу почти сразу. Скулил у кровати, тыкаясь мокрым носом в Катины пальцы.

Малыши наши невероятные. Очень маленькие. Сморщенные, красные, орущие. Но самые красивые существа на свете.

Сын сразу признал Милу. Как только я передал его в её руки, он утих моментально. Перестал кричать, чмокнул губами и заснул. Связь… Она работает с первого вдоха.

А вот дочь… Дочь оказалась как мать. Особенная. Марк взял её на руки, прошептал «моя», а она заорала так, что стёкла зазвенели. Не хотела к нему ни в какую. Жалко парня. Понимаю его, как никто другой, — я ведь сам чувствовал, что моя пара меня не признаёт. Но тут ничего не поделаешь. Будем разбираться.

Маша по телефону сказала: — Если дети заснули, лучше выпустить волчицу. Пусть запустится регенерация, Кате нужно восстановиться.

Я попросил остаться с Катей наедине. Ребята ушли — Марк, пошатываясь, Мила, прижимая к груди Ванечку, который спал у неё на руках, как котёнок.

— Катюш, ты как, любимая? — присел на край кровати, отвёл влажные волосы с её лба.

— Хорошо, — она посмотрела на меня внимательно, изучая моё лицо. — А ты?

— Лучше всех. У меня двое замечательных деток от любимой женщины. Столько лет жил — и такого счастья не знал.

— Эм… — она замялась, отвела взгляд. — То, что ты всё это видел… это никак не повлияет… ну… на нас?

— Что? — не понял я.

— Ну, роды… Весь процесс… Всё вот это… Ты же всё сам делал. Руками… — она покраснела.

Вспомнил слова Милы про какашки и сопли, невольно усмехнулся.

— Катюш, я сегодня держал на руках самое прекрасное, что случалось в моей жизни. Ничего на свете не сможет изменить моё отношение к тебе. И это наши дети. Общие. Спасибо тебе за них.

— И тебе, — она улыбнулась, и от этой улыбки у меня внутри что-то тёплое разлилось. — Побудешь с малышами, а я выпущу Луну?

— Конечно. Не переживай.

Луна вышла, потянулась, подошла к кроватке. Очень забавно их обнюхала — сначала дочку в кроватке, потом сына на руках у Милы. Ткнулась носом в каждую щёчку, лизнула лоб. Потом зевнула, свернулась калачиком у кровати и заснула.

———

С малышнёй пару часов разбирались мы вдвоём с Милой.

Потом Альфа привёз Машу, нашего врача.

Луна, почуяв чужого, напряглась, но Катя успокоила её и вернула ей контроль. Маша осмотрела и Катю, и малышей.

— Всё хорошо. Со всеми. Вы молодцы. Я оформлю документы сама, нужны только ваши паспорта и имена.

Имена мы придумали давно. Иван и Варвара. Ваня и Варя. Звучит крепко, по-русски, по-нашему.

А вот паспорта… Я посмотрел на Катю, она — на меня. Мы до сих пор не женаты. Как-то не до ЗАГСа было…

— Матвей, а можно и брак нам оформить? — спросила Катя, поняв моё замешательство.

— Можно, конечно, — кивнул Альфа. — Связи есть везде. Завтра будет готово.

— Катюш, а как же свадьба? — спросил я, чувствуя себя вдруг очень виноватым.

— Да кому она нужна, эта свадьба, — отмахнулась она, — когда у меня есть ты и дети.

Сказала и обняла меня. Прижалась щекой к моей груди, и я почувствовал, как бьётся её сердце — ровное, сильное, живое.

— И то верно… — растерянно согласился я, прижимая её ближе. Сто тридцать лет ждал пару, а свадебный марш мне сыграли два орущих младенца. Ну и ладно. Мне нравится.

— Тогда сначала вас женим, потом детей записываем, — одобрительно кивнул Альфа.

———

Пока Маша обсуждала какие-то вопросы по малышам с Катей и Милой, мы с Матвеем вышли на крыльцо. Воздух был свежий, пахло весной.

— Когда переедёте? — в лоб спросил Альфа.

— Пока не можем. Луна без метки, не готова ещё.

— Хм… Тяжело будет с новорождёнными тут, в глуши.

— Ничего, у нас вон няньки бесплатные, — кивнул я в сторону дома.

— Я так понял, у Милы всё хорошо, а у Марка нет. Что не так?

— Дочка его не признавала, — сказал я, и слова эти давались тяжело. — Как и Катя меня сначала…

— Вот же… — Альфа покачал головой. — Это ещё и по наследству, что ли, передаётся?

— Похоже на то…

— Егор, и что ему теперь делать? — в голосе Альфы звучала настоящая отцовская боль.

— Быть рядом. Больше пока ничего. Она привыкнет постепенно, и связь проявится. У них впереди времени ого-го.

— Ждём вас. Очень. В стаю возвращайтесь скорее.

— Как только, так сразу, Альфа.

— Марку помоги, пожалуйста, — он посмотрел мне в глаза. — Лучше тебя никто не сможет. Он ведь не такой уравновешенный, как ты. Может начудить сгоряча. Малышку не обидит, но мало ли…

— Помогу, — пообещал я. И знал, что сдержу слово. Потому что я был на его месте. И знал, каково это — чувствовать связь, которая идёт только в одну сторону.

———

Врач помогла Кате с кормлением, учила правильно прикладывать малышей, показывала, как держать, как мыть, как менять подгузники. И они уехали. А мы остались. Уставшие, но счастливые. Все, кроме Марка.

Он ходил сам не свой. Тени под глазами, взгляд потухший. Он даже выпускал волка, пытался подойти к Варюше. Его огромный зверь осторожно, почти нежно ткнулся носом в крошечную ручку дочери. И она сразу начала плакать. Громко, надрывно, всем своим маленьким телом показывая: нет. Ты мне не нравишься.

Волк отшатнулся, как ошпаренный. Сел в углу и заскулил. Он тоже не понимал, что не так. Но сделать никто ничего с этим не мог.

———

Начались наши родительские будни.

У нас и с одним-то опыта не было, а тут сразу двое. Это то ещё испытание на прочность. Вдвоём, одновременно, есть эта парочка не хотела: пока Катя одного кормила, другая орала. Или наоборот. Потом кто-то из них хотел спать, кто-то ещё не наелся. А потом нужно было менять памперсы… Дети передавались с рук на руки, как горячие угли. Круговорот детей в природе какой-то.

Я не спал нормально трое суток подряд. Мой организм оборотня справлялся, но глаза были красные, руки тряслись от усталости. Мила вовсю защищала Ванечку. Он для неё был самый идеальный ребёнок, даже когда не давал спать всю ночь напролёт. Она баюкала его, пела ему песни, носила на руках и смотрела с таким обожанием, что у меня сердце сжималось.

Марк пытался хотя бы находиться рядом. Сидел в кресле у кроватки, смотрел на Варюшу, когда та спала. Но стоило ему протянуть руку — она морщилась и начинала хныкать. Он убирал руку. Она затихала. Он снова тянулся — снова плач. Это пытка. Я видел, как он ломался изнутри.

Врач приезжала с Альфой раз в неделю, иногда брали ещё и Марину. Варя почему-то так же плохо реагировала и на Альфу. А вот Марине и Маше улыбалась. Мы вообще не понимали, что происходит. Альфа поднял на уши все связи, рыли землю носом, но пока стояла тишина.

А Луна опять сделала скачок в росте. Подросла, набрала массы, но ещё не догнала волчицу Милы.

———

Примерно через месяц после рождения малышей, ближе к вечеру, Катя вдруг замерла, прижав руку к груди.

— Егор, Луна нервничает, — сказала она, хмурясь. — Я не понимаю, что происходит. Она так никогда себя не вела. Мечется внутри, скулит, не находит себе места.

— Что не так?

— Как будто… как будто она что-то чувствует. Может, выпустим их? Пусть ребята присмотрят за детьми пару часиков.

Волк внутри меня тоже напрягся. Забеспокоился. И одновременно… почувствовал что-то.

— Хорошо, — сказал я. — Купаем, кормим, укладываем малышню и выпускаем.

Мы уложили детей. Мила и Марк сели у кроватки, как часовые.

Когда мы их выпустили, Луна и Серый подошли к кровати, аккуратно, почти благоговейно ткнулись мордами в детей. Пытались облизать хоть кусочек кожи — Ванечку за пятку, Варюшу за кулачок. Потом развернулись и ушли в лес.

Луна спешила. Она шла быстро, оглядывалась. Волк не понимал, но шёл за ней, держась рядом.

А потом, на опушке, Луна остановилась. Повернулась к нему. Припала на передние лапы, задние подняты, хвост виляет из стороны в сторону. И начала заигрывать.

Я почувствовал это мгновенно. Её запах изменился. Стал густым, сладким, дурманящим. Волк тоже почувствовал — он замер, ноздри расдулись, весь его мир сузился до неё.

И она убежала. Недалеко, метров двадцать, и оглянулась.

Она готова.

Я ушёл в тень, отступил глубоко внутрь нашего сознания. Им нельзя сейчас мешать. Это их момент. Я только надеялся, что Катя тоже это поймёт.

Дальше заработали инстинкты. Древние, первобытные, не знающие сомнений. Волк догнал. И наконец-то взял своё. Он был нежен с ней, насколько может быть нежен огромный зверь. Он чувствовал её, каждый вздох, каждое движение. И в конце поставил метку. Зубы в холку. Кровь. Связь, запечатанная навечно.

Я почувствовал, как щёлкнуло что-то внутри. Как пазл встал на место. Как волк выдохнул после стольких месяцев ожидания.

Домой они вернулись бок о бок. Довольные, синхронные, их шаги совпадали. И синхронно выкинули нас — Катю и меня — обратно в тела.

Я заморгал, оказавшись в своей гостиной. Катя посмотрела на меня огромными, округлившимися глазами.

— Егор, он её укусил… — прошептала она, и голос её дрожал. — Как он мог?!

— Катюш, он так пометил её. Это метка. Всё хорошо.

— Выпусти его! Я ему сейчас устрою! Кусается он, ты смотри какой! Она же… она… такая маленькая… Так его любит, так ему доверяет, а он… он укусил! Да ещё в такой момент!

Она вскочила на ноги, глаза метали молнии. Я увидел, что Катя в ярости. За свою волчицу. За свою маленькую девочку.

Подошёл. Обнял свою разъярённую женщину. Поцеловал в висок, в губы, потом в шею. Обнял крепче, вжал в себя, почувствовал, как её сердце колотится.

— Егор… — выдохнула она, и злость начала таять.

Почувствовал, как её гнев растворился в желании. Запах изменился — из резкого, колючего он стал тёплым, сладким, манящим. Связь между нами гудела, как натянутая струна.

———

После лежали на кровати, я поглаживал её по спине, вдыхал запах её волос. Она прижималась ко мне, тёплая, мягкая, живая.

Потом резко приподнялась на локте, посмотрела на меня нахмурившись.

— Я же хотела отругать Серого.

— Катюш, — невольно улыбнулся я. — Разве ей было больно?

Увидел растерянность на её лице.

— Нет… — тихо сказала она. — Ей не было больно.

— Вот видишь, — успокоил её, притягивая обратно. — И теперь она с меткой. Настоящая волчица. Можем наконец спокойно переезжать.

Она вздохнула, уложилась мне на грудь, положила ладонь на мой живот.

— Наши проблемы наконец решились, — прошептала она. — Теперь бы проблему Марка и Варюши решить.

— Решим, — сказал я, целуя её в макушку. — Вот увидишь, всё у них будет хорошо. Мы же справились, значит, и они справятся.

Катя

Почти восемнадцать лет спустя…

Справятся…

Грохот такой, что посуда в серванте звякает, а стёкла в рамах идут мелкой, противной дрожью. Луна внутри испуганно поджимает хвост, а я вздрагиваю всем телом.

В прихожую, сшибая на ходу всё подряд, влетает Варя. От неё волнами идёт запах: кислый, резкий. Это не просто подростковый бунт. Это физическая боль, смешанная с отчаянием и ненавистью.

— Варюш, что опять случилось? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и иду ей навстречу.

Она сбрасывает ботинки, даже не глядя на них, и вбегает на кухню. Её глаза красные, волосы растрёпаны, грудь часто ходит ходуном.

— Мам, ну почему мне нельзя уехать? Почему?! — её голос срывается на визг. Она хватается за волосы, дёргая себя за пряди. — Я не могу больше! Я задыхаюсь!

Прошло почти восемнадцать лет. Восемнадцать лет. Но они пока не справились. Всё плохо. Очень. Наша малышка страдает. Марк тоже. Каждый божий день.

— Варюш, солнышко, ты же знаешь… — я тяну к ней руки, но она делает резкий шаг назад, словно я хочу её ударить.

— Связь, истинная пара, бла-бла-бла… Я всё знаю! — она нервно смеётся, и от этого смеха у меня холодеет внутри. — Но я не чувствую! Ты понимаешь? Я не чувствую ничего, кроме отвращения! Меня всю передёргивает от его присутствия рядом. У меня начинается мигрень, тошнота, кожа горит, когда он просто дышит со мной одним воздухом. Я не могу даже в одной комнате с ним находиться! Долго мне ещё это терпеть? Я хочу уехать. В город. Жить как человек. Подальше от него. Тем более у меня нет волчицы. Я дефектная. Позор всего клана.

— Варя, это из-за того мальчика? — тихо спрашиваю я. Сердце предательски ёкает.

Мы узнали случайно. Оказывается, они общаются уже полгода. Он из города.

— Мам, какая разница, из-за кого! — она хватает со стола яблоко и сжимает его так, что на кожице остаются белые следы от ногтей.

— Большая. Ты же понимаешь, что он не должен узнать, кто ты? — я говорю мягко, пытаясь дотянуться до её разума через пелену истерики.

— Почему? Волки же приводят истинных из обычных людей, почему мне нельзя? Я же всё равно без волчицы! Какая разница, с кем связывать жизнь?!

— Потому что волки приводят пару, Варя. У них связь, они будут делить одну жизнь. Проведут вместе века. А этот мальчик… он просто человек. Он будет жить обычную человеческую жизнь. Будет стареть, болеть, а ты — нет. Тебе будет за восемьдесят, ты будешь выглядеть максимум на пять лет старше, чем сейчас. А его уже, скорее всего, не будет в живых. Ты его переживёшь. Ты будешь хоронить свою любовь. Ты понимаешь, какую боль ты на себя берёшь?

— Мам, может, я тоже проживу как человек! Откуда вы знаете, сколько живут такие, как я? Может, мой организм тоже сломается? В любом случае, хотя бы сколько-то лет я проживу счастливо! А тут… тут я просто существую!

— У тебя есть регенерация, значит, волчица внутри, — повторяю я в миллионный раз, словно заклинание, в которое хочу верить сама. — Её просто что-то сдерживает. Старейшины сказали… тот кулон, что носила моя мать, что носила я… в нём был остаток силы древнего альфы. Произошёл сбой. Магический генетический конфликт. Он передался тебе. Ты чувствуешь их, альф. Физически. Твоя психика и тело отвергают их, как яд. Другого объяснения нет. И решения нет. Но с обычным человеком ты не сможешь создать семью. У вас не будет детей. Биология не позволит.

— Я и не хочу детей! — выплёвывает она, и в её глазах на секунду мелькает такая ненависть ко мне, что я отшатываюсь.

— Это сейчас не хочешь. Знаешь, сколько пар разводится из-за отсутствия детей? Почитай статистику, Варя. Это разрушает людей изнутри.

— Мам… — она закрывает лицо руками, её плечи начинают трястись.

— Варюш, родная, я понимаю, что ты думаешь, что мы все не правы, что мы тираны. Но поверь мне, мы хотим как лучше. Мы не хотим, чтобы ты сломалась.

— И сколько мне ждать?! — она вскидывает голову, по щекам текут слёзы. — Проблеме уже почти восемнадцать лет! Может, её никогда не решат! Я не буду с ним… я не могу физически… Я не шучу, не прикалываюсь. Когда Марк подходит ближе, у меня начинается паническая атака, я чувствую, как меня рвёт на части изнутри. Правда, не могу.

— Я верю, Варюш. Верю, — шепчу я и сама ненавижу себя за эту беспомощность. Я дала ей эту проклятую кровь. Я виновата. Я.

— Доча, давай поговорим, — в гостиную входит Егор.

Его запах — хвоя, озон — заполняет комнату. Для меня это запах дома, защиты и любви. Но сейчас он не помогает.

Она резко вскидывает голову, её зрачки расширяются до чёрных дыр. Она вжимается спиной в холодильник, закрывая лицо ладонью, зажимает нос.

— Пусть он уйдёт! — кричит Варя, и в этом крике столько неподдельного ужаса, что у меня перехватывает дыхание. — Я чувствую его запах! Он давит! Уберите его!

Егор даже не вздрагивает. Его лицо каменеет, челюсти сжимаются так, что выступают скулы. Он поворачивается к закрытой входной двери. За ней, на крыльце, стоит Марк. Я чувствую его запах сквозь дерево.

— Марк, иди домой, — командует Егор. Голос низкий, вибрирующий, с ноткой ультимативного рыка.

Мы не видим его, но слышим, как за дверью надрывается тяжёлый, прерывистый вздох. Звук, от которого у самой хочется выть. А затем — удаляющиеся тяжёлые шаги. Марк уходит.

Почти восемнадцать лет он страдает. Он чувствует её. Каждой клеточкой своего тела. Он чувствует, как она мучается, и не может ни обнять, ни утешить, потому что его прикосновения вызывают у неё физическую агонию. Более того, у неё сильнейшая негативная реакция не только на него, но и на Матвея (нашего альфу), и на альф других кланов, которые заезжали к нам. Она прячется, боится, сбегает.

— Присядь, родная, — говорит Егор, делая шаг к Варе. Его голос смягчается, он пытается убрать из ауры давление.

— Папуль, пожалуйста, — Варя включает режим любимой дочери, её голос ломается, она тянет к нему руки, и он обнимает её.

— Варюш, нет.

— Почему?!

— Потому что мы ещё ищем решение. Потому что ты ещё даже несовершеннолетняя. Потому что ты не справишься сама в городе. Потому что… потому что он умрёт без тебя.

Варя замирает. Слёзы застывают на ресницах.

— Папуля… а я при чём?

— Ты его пара. Ты как раз-таки при чём. У вас связь. Если ты уйдёшь, если ты отвергнешь его окончательно… его волк просто не выдержит. Он сойдёт с ума и погибнет.

Варя опять вскакивает, начиная метаться по кухне, как зверь в клетке. Она хватает себя за руки, за волосы.

— Почему Ване можно всё?! Он тоже был несовершеннолетний, а уже живёт отдельно с Милой! Почему ему можно быть счастливым?!

— Он рано повзрослел, — спокойно, но твёрдо отвечает Егор. — Его организм подстроился под пару. Он принял ответственность за неё. Он уже полностью самостоятельный. Поэтому ему можно.

Наш сын реально к пятнадцати годам выглядел как двадцатилетний парень. Связь с Милой вытянула из него мужчину раньше времени. Они смотрятся ровесниками. А Варя… Варя — нет. Её волчица спала, а связь с Марком разрушала её.

— Я тоже могу! Как мне доказать? Я поеду в город и устроюсь на подработку. Буду самостоятельно зарабатывать и обеспечивать себя.

— А жить где будешь? И на что?

— У меня есть сбережения, которые вы мне дарили на дни рождения. На первое время хватит…

— Нет, — говорит Егор. Строго. Как отец. Сказал — как отрезал. — Никуда ты не поедешь.

Варя выпрямляется. В её глазах больше нет слёз. Там только лёд.

— Не хотите по-хорошему, значит, будет по-плохому. Мне через два месяца исполнится восемнадцать. Я уйду из дома. Вы не сможете меня держать по закону. И я не вернусь сюда. Никогда.

— Солнышко, это не выход, — я пытаюсь достучаться до неё, делаю шаг, но она отворачивается. — А если с Марком что-то случится… а потом и с тобой? Мы не знаем, как ваша связь работает. Она может убить вас обоих на расстоянии.

— Вот и узнаем, — холодно бросает Варя. — Продолжать так жить дальше я не могу. Это невыносимо. Он сводит меня с ума.

— Ему тоже плохо, ты себе даже не представляешь, как, — пытается угомонить её Егор, и в его голосе прорывается боль за Марка.

— Может, порознь станет лучше? — огрызается она.

— Пробовали, — Егор сжимает кулаки. — Его волк начинает сходить с ума. Рвётся тебя искать. И ему неважно куда, он и в город пойдёт, и за тридевять земель. А если нарвётся не на тех людей? Если его подстрелят, как дикое животное?!

— Значит, сам дурак. Я себя винить точно не буду…

— Варюш, солнышко, это жестоко… Ты же у нас не такая…

— Жестоко — так меня мучить восемнадцать лет, мам! — она наконец срывается на крик, и это крик раненого животного. — Я устала. Я больше так не могу. Он как маньяк, он меня мучает, это невозможно просто…

Она закрывает лицо руками и начинает рыдать. Глубокими, утробными всхлипами, от которых у меня внутри всё обрывается. Я не выдерживаю, бросаюсь к ней, хочу обнять, прижать к себе, защитить от всего мира.

Но она отталкивает меня. Резко, с силой. Разворачивается и, шмыгая носом, выбегает из кухни. Слышно, как она поднимается по лестнице, как хлопает дверь в её спальне. Щёлкает замок.

Я делаю шаг вслед за ней.

— Нет, Катюш, — Егор обнимает меня сзади, пряча лицо в моих волосах. Его руки железные, но объятия тёплые. — Остановись. Пусть немного успокоится. Ей нужно побыть одной.

— Егор, нужно что-то делать, — я поворачиваюсь к нему, цепляясь за его рубашку. — Так не может продолжаться. Ты же видишь… это сводит их с ума.

— Мы пока не нашли решения, — он проводит ладонью по моему лицу, вытирая мои случайные слёзы. — Старейшины ищут. Пока только так. Она должна быть дома, под присмотром. В безопасности. Я попрошу Марка, чтобы держал дистанцию. Чтобы даже на территорию не заходил.

Варя проплакала весь вечер и половину ночи. Мы сидели внизу. К себе она никого не пустила. Я пыталась зайти, принести ей травяной чай, но дверь была заперта. Я слышала, как она ходит по комнате, как падает на кровать, как кричит в подушку. Моё материнское сердце разрывалось на куски. Я готова была отдать свою жизнь, лишь бы забрать её боль себе.

Под утро нас просто вырубило от усталости и бессилия. Я уснула прямо на диване, уткнувшись лицом в грудь Егора.

А утром её уже не было дома.

Я проснулась от тишины. Егор уже стоял на ногах. Его лицо было белым, как полотно.

— Её нет дома, — выдохнул он.

Мы взлетели по лестнице в два счёта. Дверь в её спальню была заперта изнутри. Егор даже не стал искать ключ. Он отступил на шаг и с глухим звуком выбил её плечом. Дверные косяки трещат, дерево летит в щепки, замок вырывает кусок дерева из дверной коробки.

Мы замираем на пороге.

Комната пуста. Вещи на месте. Все абсолютно. Одежда в шкафу, обувь, ноутбук на столе. Телефон лежит прямо посреди кровати.

Окно в её спальне распахнуто настежь. В комнате холодно, ветерок колышет занавески.

— Варя?! — кричу я, и мой голос срывается в визг.

Егор уже на улице. Я бегу за ним. Он стоит посреди двора, ноздри раздуваются. Я закрываю глаза, зову Луну, пытаясь уловить хоть малейший след.

Но её запах был только в спальне. И всё. Запах обрывался там. Он никуда не вёл. Ни в сад, ни в лес, ни на дорогу. Это было абсолютно ненормально. Как будто она просто растворилась в воздухе.

Мы выпускаем волков. Серый и Луна мечутся, прочёсывая каждый метр. Но следов нет.

К обеду мы подняли на уши весь посёлок. Альфа выслал своих лучших следопытов. Обыскали каждый сарай, каждую канаву, каждый метр леса в радиусе десяти километров. Пусто.

Марка тоже нет.

Мы проверили камеры. Их немного в посёлке и на трассе. Но на них нет ничего необычного. Никто не приезжал и не выезжал ночью. Никто не выходил из посёлка пешком. Ни Варя, ни Марк, ни чужаки.

К обеду солнце стоит высоко. Мы сидим на крыльце. Я смотрю на закрытое окно её спальни. И с каждой минутой, с каждым ударом моего сердца до меня доходит страшная, невыносимая правда. Наша дочь пропала. И мы не знаем, где и как её искать…

Визуал:

Катя

Егор

Марк

Варя

Продолжение истории про Варю и Марка.

"Особенная истинная"

Восемнадцать лет он любил её в тишине. Восемнадцать лет она ненавидела его за одно лишь существование.

Варя — дочь оборотней, но сама она словно застряла между мирами. Магическое проклятие, доставшееся ей по наследству, не даёт проснуться её волчице и превращает близость истинной пары в невыносимую пытку. Там, где другие чувствуют тепло и безопасность, её кожа горит огнём, а лёгкие отказываются дышать.

Марк — её судьба, но для неё он — источник удушья и паники.

Он почувствовал её ещё до того, как она сделала первый вдох. Он терпел её отторжение, предпочитая растворяться в тени, лишь бы не причинить ей ни секунды страданий. Его волк сходил с ума от тоски, но сам Марк был готов ждать целую вечность.

Всё меняется в ту ночь, когда Варя наконец обретает зверя. Испуганная, дикая, крошечная волчица сбегает в зимний лес. В заброшенном домике в глуши, среди запаха хвои и свежей мяты, происходит невозможное: зверь Вари впервые в жизни не чувствует боли. Волчица признает своего пару.

Но как примирить маленькую, нежную волчицу, которая тянется к нему, и измученную человеческую душу?

Иногда, чтобы найти свой путь домой, нужно застрять в зимнем лесу. Иногда нужно просто перестать бежать от собственной судьбы. И позволить любви, которая шла за тобой по пятам всю жизнь, наконец догнать тебя.