Посвящается каждому ребёнку, подростку и юноше, который вынужден поднимать из руин тот мир, который мы вам оставляем. Пусть эта книга поможет разжечь внутри вас огонь справедливости.

Матео Али, ты мой огонь и маяк, причина, по которой я сражаюсь.

— Паола

Посвящается Улле, Мэри и Берду. Каждый из вас научил меня настойчивости, доверию и шансу находить надежду в каждом дне.

— Эбби

Автобус кренится и раскачивается. Можно ли вообще называть эту штуку автобусом? В нём нет сидений. Должно быть, кто-то вырвал их и закрасил окна чёрной краской. Всё тело в поту. Стоит густой кислый запах гнилых бананов и мочи. Даже не получается отмахнуться от жужжащих мух, потому что мы так тесно прижаты друг к другу — плечом к плечу, подбородком к глазному яблоку.

Мы.

Как будто я одна из них. Все мы прикованы друг к другу за шею этими шипастыми ошейниками, которые, вероятно, предназначались для собак. Я прижимаюсь лбом к мужской подмышке, но ничего не говорю. Кожа у мужчины скользкая, и, вероятно, тысячелетняя грязь и удобрения въелись в щетинистые пучки его подмышечных волос.

С другой стороны, кто я такая, чтобы судить? Я не смотрелась в зеркало с тех пор, как меня бросили в камеру предварительного заключения почти год назад, но знаю, что моё лицо, должно быть, отвратительно: челюсть распухла и болит, чтобы открываться полностью, левый глаз продолжает сочиться, а кожа головы — лоскутное одеяло из струпьев и проплешин. Волосы вырвали клочьями, когда меня схватили и дёрнули за шею, как автомат с конфетами — щупали, дёргали, тыкали.

По крайней мере, здесь, в автобусе, никто не даёт мне пощёчин, пытаясь сломать. Многие вообще смотрят мимо меня. Те, кто всё же смотрит на меня, с трудом сдерживают злобу — будто сверлят дыры в моём лице, пытаясь расколоть и увидеть, что внутри.

"Что уставились?! — хочется крикнуть мне. — Я худенькая белая девушка из Дезерт-Хиллз! Меня здесь быть не должно!" Но я здесь, с ними, еду неизвестно куда. Единственный белый человек, которого я вижу, — это толстый офицер Сил Депортации, который наблюдает за нами издали. Его сердитое лицо маячит в передней части автомобиля, и время от времени он велит всем заткнуться, хрустит костяшками пальцев или громко зевает. Иногда его веки опускаются, и я слышу, как он храпит и пукает.

В этот момент я также слышу, как все вокруг меня шепчутся на разных языках: на испанском, может быть, на креольском — не знаю. Для меня всё звучит как одинаковая тарабарщина. Да и вообще — о чём тут можно говорить? Делать нечего, деваться некуда. Я даже не отличаю день от ночи и от того, что у нас сейчас в эту секунду. Я не спала и не ела не знаю сколько времени и почти уверена, что каждый здесь хотя бы раз описался.

Иногда я пытаюсь убедить себя, что всё это сон, но тело слишком болит, чтобы в такое поверить. Мне удаётся протянуть руку и дотронуться до струпьев на затылке. Маленькие бугорки и складки кожи напоминают мне тех отвратительных садовых змей, которые раньше выползали на крыльцо нашего дома в Дезерт-Хиллз. Когда мы были маленькими, старший брат Ник любил гоняться за этими тварями, хватать их обеими руками и пихать мне в лицо. Я всегда выкрикивала все ругательства, какие только могла придумать, а Ник размахивал змеями в нескольких дюймах от моего носа, заставляя меня отбиваться от них. Одну он сжал так крепко, что, казалось, у неё вот-вот вылезут глаза. Я выхватила её у него из рук. Кожа змеи была горячей и скользкой. Я чувствовала, как прямо под кожей бурлит её кровь. Помню ощущение, будто прикоснулась к жизни и смерти одновременно.

— Прекрати! — заорала я на Ника.

— Прекрати — что? — поддразнил он.

В конце концов я чуть не раздавила ту змею — так испугалась и разозлилась, что продолжала сжимать её всё крепче и крепче. В итоге у неё глаза вылезли из орбит, а тело сходило с ума. Мозг не сразу догадался передать рукам сигнал просто отпустить её! Но, в конце концов, я отбросила змею и видела, как она ускользает прочь. Я плакала и задыхалась, а Ник ржал надо мной.

— Ты её чуть не убила! — хихикнул он.

Не могу поверить, насколько я уважала Ника. Он был для меня братом, лучшим другом, наставником. В детском саду я обрезала волосы, чтобы у нас были одинаковые стрижки. Я назвала своего первого плюшевого мишку в его честь. Я даже произнесла речь в третьем классе, которая начиналась так: "Когда я вырасту, то хочу быть такой же, как старший брат Ники, и вот почему..."

Память переносит меня в тот день, когда Нику исполнилось 18 лет, и он немедленно отправился в ратушу, чтобы записаться в местную оперативную группу пограничного патрулирования — хотел стать офицером пограничного патруля, потому что наш город Дезерт-Хиллс, Аризона, наводнили нелегалы. Так было со всей страной. Эти попрошайки продолжали прибывать, отнимая у нас работу, дома и деньги. У моей подруги целая семья нелегалов пряталась в прачечной её многоквартирного дома. Когда она сообщила о них в полицию, дети попытались спрятаться в сушилке, а мама бросилась на землю и устроила настоящую истерику. Это было ужасно. И Ник был полон решимости положить этому конец.

Помню, как после поступления на службу он пришёл домой высокий и располневший от гордости. Мама разрыдалась.

— Я так горжусь тобой, Ники, — прохрипела она. Она заключила Ника в свои удушающие объятия, а он выпучил на меня глаза — прямо как та скользкая змея. — Так. Тобой. Горжусь.

Вскоре после этого Ника направили в учебный центр на границе США и Мексики. Каждый вечер мы связывались по "голо", и он показывал нам позади себя освещённую Великую Американскую Стену. Это тоже было чертовски впечатляюще. Она тянулась вдоль всей границы — высотой более 15 метров в высоту, сделанная из огромных стальных балок и сетки сверху. Там также были колючая проволока и электрические кабели, которые, как я слышала, излучали разряд в 10 тысяч вольт, если подойти к ним слишком близко. Президент угрохал кучу денег на её постройку, и пограничный патруль круглосуточно охранял её, чтобы в США, наконец, все чувствовали себя в безопасности.

Ник обзавёлся новеньким автоматом АК-87 и сразу же попал в команду приятелей с такими же куртками пограничного патруля и боеприпасами. Его улыбка светилась даже через экран “голо”, и у меня всё зудело от ревности. Мне тоже хотелось в этом участвовать, но мне ещё не было 18 лет, поэтому я знала, что меня не возьмут. Это казалось несправедливым, особенно потому, что у всех этих иммигрантов дети работали, едва начинали ползать!

В общем, Ник рассказал нам, что он в восторге от того, что его отправили на передовую, и уже в первую неделю он участвовал в 30 захватах. Он надеялся, что к концу месяца их будет уже 50, и он получит специальный значок. Ему удалось посетить огромный трудовой лагерь, который строился в пустыне Сонора. Именно здесь нелегалы выплачивали свои долги перед обществом, таская камни и копая новые источники воды. Нику это нравилось. Он сказал, что пограничный патруль спасает не только Америку, но и весь мир.

Затем, примерно после двух месяцев обучения, Ник перестал связываться с нами. Он писал маме, что слишком занят работой, чтобы с нами общаться, и мама сказала, что, конечно, но было ясно, что она злится. Она всегда любила Ника больше всех. И снова, как сказала мама, нас разлучают эти грязные иммигранты.

После этого всё закрутилось и завертелось. За неделю до моего выпускного вечера какая-то девушка-мексиканка подорвалась у Стены, и правительство учредило новый полк под названием Силы Депортации. Стоял май 2032 года, так что мне по-прежнему было всего 16 лет, но в СД начали набирать всех от 15 и старше для помощи в рейдах и захватах. Я такая: "Блин, вот и на моей улице праздник!" — и сказала маме, что тоже записываюсь. Та лишь пожала плечами и сказала:

— Хорошо.

Ни празднования, ни "я так тобой горжусь" — просто мама велела мне не набивать лишнего в спортивную сумку и отправила меня перед отъездом в магаз за муравьиными ловушками и сигаретами. А 9-летний брат Гэвин издевался надо мной, когда упражнялся со своим пневматическим пистолетом под навесом. Он злился на нас с Ником, что мы уже достаточно взрослые, а он застрял дома с мамой, поэтому злился на весь мир. Вместо того чтобы поздравить меня, он плюнул в воздух, а затем показал мне, что может выстрелом разорвать плевок на части.

Честно говоря, я была рада присоединиться к движухе, но мне также просто хотелось слиться из Дезерт-Хиллз как можно дальше от Гэвина и мамы.

Меня отправляли в учебку СД у Стены, что я восприняла как большую честь и пришла в восторг. Прежде чем я отправилась с другими новобранцами, мама заключила меня в свои редкие объятия. Я думала, что она скажет что-нибудь неопределённо доброе или сентиментальное. Ха! В 14:00 от неё воняло солодовым ликёром.

— Смотри у меня, — прошептала она мне на ухо. — Держи ноги вместе и не делай глупостей.

Мне до сих пор интересно, знала ли она, каким будет учебка. Если бы она только знала, от скольких накачанных грудей и щетинистых бород мне придётся отбиваться. Сколько раз мне приходилось доказывать свою состоятельность в стрельбе по мишеням или выносливость в предрассветных забегах по горам. Всякий раз, когда я пыталась связаться по "голо" с ней и с Гэвом, мама казалась раздражённой и нетерпеливой. Судя по кругам вокруг её глаз, она снова запила. Но, конечно, у меня не было возможности поговорить с ней об этом или спросить, что её беспокоит. Она смотрела куда-то за экран или засыпала меня вопросами о том, сколько раз я видела Ника или ловила ли я каких-нибудь нелегалов голыми руками, чего пока не было.

По иронии судьбы, единственный раз, когда я видела Ника, я получила задание в пустыне отлавливать караваны мигрантов и патрулировать точки проникновения вдоль Стены. Он в качестве "старшего брата" должен был учить нас ставить палатки, но это было чисто поржать, потому что он и правда мой старший брат и ни хрена меня ничему не научил. Смены в пустыне были жестокими: 72 часа с едва достаточным количеством воды для питья, тучи насекомых и скорпионов, безумные порывы ветра, которыми мне опрокидывало палатку, и эти пронзительные птицы, которые вечно тыкались в меня носом. У меня голова кружилась от жары и истощения. Мне буквально приходилось ходить вдоль Стены и докладывать о любых найденных проходах. Очевидно, эти койоты, занимающиеся контрабандой нелегалов, теперь умели взламывать и деактивировать отдельные участки Стены. Поступали также сообщения, что нелегалы протаранили где-то Стену автомобилями и угрожали сотрудникам СД всеми видами оружия.

Однако я ничего такого не видела. Было скучно и жарко, и меня укусила какая-то букашка, из-за которой я вся опухла. По возвращении с той первой смены я рассчитывала на горячий душ и хороший ночной сон. Думала, что, может быть, мне удастся прийти в себя в нашей учебке, оформить несколько постановлений о задержании, но всё оказалось в тысячу раз хуже.

В тот момент Стену заполонили толпы иммигрантов — новым ураганом или чем-то в этом роде к берегу прибило детей-сирот, которые плыли аж из Гватемалы. Тем временем Калифорния объявила, что собирается отделиться и стать своего рода государством-убежищем, что, вероятно, в либеральном понимании означало социалистическую коммуну.

Я такая сижу и думаю: ну, прекрасно. Калифорния явно не верит в защиту Америки, и я слышала, что они там только и делают, что выращивают и курят травку. Вскоре Президент объявил, что Америка без Калифорнии отныне будет называться Новая Американская Республика. У нас будет новый гимн и новый флаг, что было просто потрясно. А также на границе с Калифорнией будет ещё одна стена. Казалось, наметился прогресс. Мы объединялись в соответствии с видением Новой Американской Республики о том, как должна вести себя сверхдержава, и я была в восторге от мысли помочь строить новую стену вокруг Калифорнии. Да и вообще я неплохо управлялась с дрелью и умела заливать цемент.

Но вместо этого капитан-инструктор спросил, не могу ли я развернуться и снова отправиться в пустыню ещё на 72 часа. Были сообщения, что нелегалы пытаются прорваться к Эль-Пасо или нырнуть в то, что осталось от Рио-Гранде. В общем, уровень жести зашкаливал.

Так что в итоге я целую неделю проторчала в пустыне без ничего, кроме пары банок адреналинового напитка, вяленой говядины и жевательной резинки. Я почти не спала. У меня чесалось всё тело. Песок был в ушах, носу, глазах. Это была определённо худшая неделя в моей жизни. До сих пор не могу вспоминать об этом без того, чтобы не задыхаться и не скрипеть зубами, задаваясь вопросами: почему, как, что?

Вот что я помню о той неделе: я уже, может быть, третий день сидела в полном одиночестве в пустыне Сонора. То есть, в радиусе десяти миль имелись и другие подразделения СД, но единственные приказы, которые я получила, гласили "Будь начеку!" и "Вызывай подкрепление только в экстренных ситуациях".

Я понятия не имела, как может выглядеть экстренная ситуация. Мне выкапывать нелегалов, как зарытые сокровища? Не отрываться от зум-объектива 24 часа в сутки? Я был почти уверена, что меня отправили туда в одиночку, потому что это было относительно спокойный район, а в отчётах беспилотников говорилось, что силам СД лучше смотреть за водными переправами, чем там.

Однако беспилотники явно не засекли Уолтера Виннеката.

Вряд ли это его настоящее имя — просто оно всплыло, когда я отсканировала его идентификационный чип. Это такие маленькие штучки у каждого в запястье, которые показывают ваш идентификационный номер, место рождения, группу крови, историю болезни и так далее, и тому подобное. По чипам мы выясняли, кто на самом деле гражданин США, а кто нелегал. Так было до тех пор, пока нелегалы не начали покупать поддельные чипы и пытаться обмануть систему.

Чип "Уолтера" также показал, что ему 23 года, в чём я сильно сомневалась, учитывая седые волосы, торчащие у него из-под бровей, и морщины, покрывающие его обветренное лицо. Я долго рассматривала его с фонариком, когда он перестал дышать. У него на шее на шнурке висел кусочек бирюзы, а в кармане джинсов лежал номер телефона, нацарапанный на листке бумаги. Также на правом плече я увидела татуировку с надписью "АНЖЕЛИКА", выведенную причудливым шрифтом. Не знаю, была ли это его жена, дочь или кто-то ещё. Да и вообще я без понятия, кем он был на самом деле. Просто посреди ночи, когда стояла кромешная тьма, я услышала шорох позади своей палатки.

Ошибка номер один — в палатке нельзя было закрывать глаза, но я 4 дня простояла на ногах, и уже не держалась.

Да, меня это не оправдывает.

Ошибка номер два — я услышала шум, а затем увидела, как кто-то крадётся позади моей палатки. Не знаю, искал ли он еду или где прилечь. У меня в голове мелькнула только одна мысль: стреляй или он застрелит тебя.

Вот только у этого парня не было пистолета. При нём ничего не было, если не считать оружием пустую фляжку и телефонный номер в кармане. Он просто оказался не в той стране и не в то время. Я выстрелила в него 5 раз через клапан своей палатки. Потом ещё 5 в упор, пока он лежал на земле, потому что не верила, что он мёртв.

Я не могла поверить, что только что убила человека.

Я вызвала подкрепление, но никто не явился поздравить меня с чётко выполненной работой. Старика подобрал беспилотник СД и унёс на юг. Не представляю, что они там сделали с его телом. Я просто сидела, борясь с тошнотой и головокружением часами, а затем днями. Я пыталась засыпать пятна крови Уолтера грязью, но ветер продолжал кружить всё вокруг, так что они проступали снова и снова.

Наконец я получила сообщение, что прибывает подкрепление и я могу вернуться в учебку. Прибыла жалкого вида троица — совершенно отвратного вида. За рулём мотоцикла (мотоцикла СД) сидела какая-то девушка со смуглой кожей и длинными тёмными волосами. Позади неё какой-то маленький мальчик изо всех сил цеплялся за её талию. С ними был парень-азиат, и все трое сидели на одном сиденье. Я не могла понять, что тут, блин, происходит — они определённо были не из СД, это было и ежу ясно.

Я старалась делать свою работу, правда старалась. Когда эта непонятная троица подъехала на мотоцикле, я их остановила, достала сканер и приступила к работе. Мальчик вытянул запястье и сканер показал, что с ним всё в порядке. А вот девушка с парнем...

Это было отвратительно. У них были пропитанные кровью тряпки на запястьях, а также красные, зелёные и жёлтые полосы по всей коже. Думала, меня вырвет от одного их вида.

Слышала, нелегалы вырезают свои поддельные чипы. С тех пор, как правительство обновило идентификационные данные, они всё чаще так поступали, чтобы их запястья не светились ярко-голубым светом — как будто покрытая струпьями кожа недостаточно красноречиво говорит о том, кто они на самом деле. То есть, я могла повязать их прямо тами доставить в штаб. Я могла запереть их в своей палатке и вызвать подкрепление. Но вместо этого я просто стояла — совершенно растерянная.

Я продолжала вспоминать крови Уолтера, просачивающуюся в землю вокруг нас. Он был им родственником? Они его искали?

— Имя? — с трудом выдавила я.

— Э-э… — взгляд девушки метался от паники. Она даже не пыталась что-то выдумать. — Валентина Гонсалес Рамирес.

Повторяю: я могла... должна была как-то отреагировать. По крайней мере, свалить их электрошоком.

Но вместо этого я продолжала задавать вопросы.

— Дата рождения?

— 22 июля 2016 года.

Клянусь, что-то во мне просто перевернулось, когда она так сказала. С тех пор я много раз вспоминала этот миг. Мой мозг как бы отключился от остального тела. Мой день рождения — 23 июля 2016 года, и это самая глупая в мире причина забыть о своей основной работе. Но едва она произнесла эту дату, мне вспомнилась вечеринка в честь моего пятого дня рождения, когда я подавилась куриной косточкой, а Ник засунул палец мне в горло. Я так отчётливо вспомнила тот день. Я почти ощутила вкус кусочков жареного цыплёнка и прохладную кожу Ника, когда он держал меня и приводил в чувство. Иногда он был таким жестоким засранцем, но он также был моим героем большую часть детства.

И вот я стою перед этой девушкой на день старше меня, которая, казалось, едва держится на ногах. Все трое выглядят так, словно их морили голодом, избивали и кто знает что ещё. Я не могла встретиться взглядом ни с кем из них — видимо, потому что меня раздирали стыд и неверие. Теперь мне предстояло решать, жить этой троице или умереть.

Это было слишком. Я не могла нажать на курок или повязать их. Я не могла нести ответственность за то, что из-за меня кто-то ещё погибнет.

Я просто стояла и всё. Мы все стояли.

А потом я услышала, как говорю:

— Идите.

Мне показалось, что это не мой голос, а вокруг всё кружится и выворачивается наизнанку.

Конечно, троица ушла прежде, чем я успела передумать или опомниться. И потом, наверное, ещё минут 5 я просто оглядывалась и недоумевала: "Это правда произошло со мной? Что я наделала???"

Я не понимала, бежать ли мне за ними или притвориться, что всё нормально, но дроны СД решили это за меня. Они видели всё происходящее, и следующее, что я помнила, это завывания сирен, а на меня надевают наручники с намордником и сажают в какую-то ужасную камеру. А потом СД пытают и допрашивают меня день за днём, неделю за неделей. Понятия не имею, долго ли меня мариновали в той маленькой темнице. Помню только побои. Помню, как теряла сознание от боли. Помню, в какой-то момент мне показалось, что я слышу голос брата Ника и умоляю его вытащить меня оттуда, говорю, что мне очень жаль, и обещаю, что буду хорошей девочкой.

Потом был суд. Это было хуже, чем некоторые из тех пародийных судов, которые приходилось посещать в школе. Мне велели изложить свою позицию перед присяжными из СД, и когда я открыла рот, чтобы заговорить, мне показали какое-то голографическое слайд-шоу с изображением тех трёх нелегалов в реке Колорадо. Мне перечислили все налоги, рабочие места и жизни, потерянные из-за нелегалов, каждый день наводняющих наши границы. Мне прочитали лекцию о последствиях государственной измены и всей той жести, которую могут со мной сотворить. А потом меня бросили уже в другую камеру предварительного заключения на недели, которые превратились в месяцы, пока кому-то не пришла в голову блестящая идея отправить меня "отработать своё освобождение". Вот тогда-то меня вытащили на яркий солнечный свет и затолкали в этот вонючий автобус.

Если его вообще можно назвать автобусом.

Опять это слово — мы.

Правда в том, что теперь я с таким же успехом могу считаться нелегалом. Как только я отпустила тех троих в пустыне, я стала худшим паразитов их существующих. Меня посадили в это транспортное средство, направляющийся в какой-то новый вид ада, придуманный СД, и там уже никто не сможет мне помочь. Мой идентификационный чип перепрограммировали, так что теперь запястье постоянно светится голубым, как небольшое напоминание: "Ты никто и будешь работать на нас до самой смерти".

Когда автобус, наконец, останавливается, я врезаюсь соседу в подмышку и чувствую, как собачий ошейник на шее раздирает кожу. Но нет времени даже взвизгнуть. Открывается дверь, и офицеры СД в серой униформе и тактических масках на всё лицо вытаскивают нас наружу, приказывая нам встать вокруг флагштока. Красно-белый флаг Новой Американской Республики с 49 звёздами освещён ярким светом. Не знаю, приветствовать ли флаг или съёжиться перед ним. Он огромен, даже когда нет ветра, на котором он бы раскрылся во всей своей красе.

Такое ощущение, что я выхожу в открытый космос или, по крайней мере, на поверхность какой-то другой планеты. Землю полностью сровняли, за исключением тёмных пучков обугленных кустов. В воздухе носится какая-то пыль, от которой щиплет кожу. Пахнет горелой резиной. Кроме этого гигантского флага, здесь всё серое: серая земля, серое небо, серые лица и сутулые силуэты всех, кто шаркает мимо. Они больше не люди. Они тени. Их тысячи. Они проходят мимо меня, даже не поднимая головы.

Это, должно быть, трудовой лагерь.

За флагштоком виднеются ряды серых палаток размером с футбольное поле, затем массивная стена, гудящая под напряжением, и тучи беспилотников над головой. Справа от себя вижу гигантскую шахту, по меньшей мере, в десять кварталов длиной, с осветительными огнями, направленными вниз. Предполагаю, что именно здесь заключённые должны добывать аквалиний — токсичный минерал, который группа учёных обнаружила в пустыне Аризоны. Он обладает удивительной геотермальной энергией или чем-то в этом роде. Новая Американская Республика проводит всевозможные эксперименты, чтобы заставить аквалиний вызывать дождь. Это непростая задача, и над ней работают уже много лет. Видимо, для этого и создали трудовой лагерь, чтобы нелегалы добывали аквалиний, а Новая Американская Республика наконец решила проблему глобального потепления.

Когда это произойдёт, Новая Американская Республика действительно станет самой могущественным государством на Земле.

— Пошевеливайся! Стройся!

Два офицера СД выкрикивают приказы, их голоса гремят по открытой площадке. С ними эти отвратительные механизированные животные, которые выглядят наполовину собаками, наполовину волками, со светящимися зелёными глазами и металлическими клыками. Не знаю, они ли это или кружащие над головой беспилотники издают такое пронзительное жужжание. Это также может быть из-за чудовищного на вид шкива, поднимающего металлическую клетку из шахтного карьера. В клетке — куча заключённых. Клетка останавливается на краю ямы и открывается, из неё высыпают люди-тени, покрытые зеленоватой сажей. Некоторые прямо там теряют сознание. Я смотрю, как СД лупит упавших дубинками, пока те не встают.

Люди-тени ковыляют к флагштоку. Они образуют вокруг нас ещё один большой круг, затем ещё один за ним, и ещё один, как слои у луковицы. Затем из большого динамика у основания шеста мы слышим первые аккорды гимна Новой Американской Республики. Офицеры выкрикивают в толпу слова:

Помню, в каком восторге я была, когда впервые услышала гимн. Мы все были в восторге. Мы распевали его за ужином в учебке СД, поднимая пиво к широко открытому небу, путаясь в словах, но всё равно чувствуя, как их могучая сила струится по венам. Некоторые из моей учебной группы вытатуировали первую строфу у себя на руках. Мы были уверены, что это решит все проблемы Америки. В школе нас учили теории замещения и восстановления достоинства нации. Избавиться от нелегалов и установить суверенитет было единственной надеждой на будущее! По крайней мере, так я считала.

Теперь СД кричат эти слова сквозь маски, а их голоса эхом отдаются в динамиках на столбах. Робопсы тоже присоединяются к шоу, издавая рычание и лай. Когда все металлические зубы стучат в унисон, дрожит каждый дюйм моей кожи. Затем мы слышим громкий рёв из динамиков, и круги людей-теней вокруг нас начинают расходиться. Четырьмя шеренгами они идут к серым палаткам. Позади остаёмся только мы, новые пленники.

— Шагом марш! — кричит офицер СД.

Его голос звучит как скрежет гравия сквозь толстую маску. Он дёргает за соединяющую нас цепь, и все мы падаем вперёд, врезаясь друг в друга и пытаясь извиниться.

— Тихо! — кричит на нас другой офицер, снимая цепи и расталкивая нас в разные стороны.

Женщин отводят направо, мужчин — налево. Наша шеренга проходит всего несколько футов, как впереди раздаётся крик, и мы все резко останавливаемся.

— Я сказал, шагом марш! — ревёт офицер. Его робопёс рычит по команде, кружа вокруг заключённой, которая отказывается идти дальше.

— Нет! Нет, пожалуйста! — всхлипывает она.

Не знаю, зачем она это делает. Вряд ли есть какие-то варианты.

Когда офицер дёргает её назад, из-под потрёпанной юбки женщины вываливается маленький мальчик. Он красный и потный. Ему, наверное, не больше 7 лет.

— Мама! — пищит он.

— Пожалуйста, сэр, он не знает...

Она бросается к ребёнку, но робопёс приходит в действие. Он подскакивает к ней сзади, вцепляется металлическими зубами ей в волосы и швыряет на землю.

— Мама, мама! — кричит мальчик. — Мамамамамамама!

Мальчик пытается убежать, но у него ничего не получается, потому что полицейские силой удерживают его на месте.

— Мигелито, — стонет мать. Пёс продолжает держать её за волосы, а кожа головы блестит от крови. — Всё будет хорошо.

Она рыдает где-то глубоко внутри. Мальчик тоже хнычет. Оба выглядят так, словно в них вселился демон.

Не хочу этого видеть. Не хочу слышать их крики или чувствовать запах их отчаяния, но не могу отвернуться. Мальчик протягивает руки, хватаясь за маму. Она корчится на земле, а робопёс тянет её за собой, как жевательную игрушку. Наконец, ещё два офицера СД подлетают к мальчику сзади, вяжут ему руки и засовывают кляп в рот.

Он кричит что-то нечленораздельное. Его перекидывают через плечо и несут на мужскую половину. Я просто стою ошарашенная.

— Я сказал, к палаткам! — орёт позади меня офицер.

Он бьёт меня по затылку дубинкой. Она обжигает, как раскалённая кочерга. Затем я слышу приближающегося робопса, клацающего металлическими зубами, и иду — мимо окровавленной матери на земле, мимо блестящего флагштока, мимо кучи чего-то, похожего на разбитые стаканы и книги. Я вижу впереди остальных людей из выпотрошенного автобуса и делаю всё возможное, чтобы догнать их.

Вместе мы бредём по извилистой грязной тропинке, словно на каком-то отвратительном параде. По обе стороны от нас длинные серые палатки. От них отвратительно пахнет смесью дерьма и запаха тела.

— Направо!

— Налево!

— Быстрее!

Впереди ещё несколько офицеров СД распределяют нас по разным палаткам. Все офицеры выглядят одинаково — коренастые, широкоплечие, в костюмах и масках, которые издают шипение при дыхании. Когда я подхожу ближе, мне приходит в голову, что одним из этих парней вполне может быть Ник. Понятия не имею, где он служил совсем недавно, но знаю, что он мечтал стать офицером в трудовом лагере.

Вот было бы отвратительно и весело, если бы он отвечал за меня здесь! Интересно, знает ли он вообще, что я прибыла с этим автобусом. Интересно, помнит ли он, как мы однажды плевались зубной пастой в раковину в ванной или что я показала ему, где мама прячет печенье и виски. Я чувствую, как грудь сжимается, дыхание становится прерывистым, пока я ищу его глазами. Каждая маска может быть им. Каждая пара плеч могла быть той, благодаря которой я садилась на качели или тряслась во время пищевого отравления. Я никогда не знала, какой будет Ник: заботливым или злобным — в любой конкретный день.

Но имеет ли это значение? Узнает ли он меня сейчас? Прошёл почти год с тех пор, как я видела его в пустыне. Меня пытали и издевались надо мной, называли "злобным предателем и угрозой Новой Американской Республике". Уверена, Нику есть что сказать мне о том, как я предала общее дело и опозорила семью. Он ни за что не простит меня. Но если бы мы могли просто поговорить...

Один из офицеров подталкивает меня к палатке справа. Когда я вхожу, толстый серый брезент бьёт меня по лицу. Запах здесь в тысячу раз хуже. Всё кишит мухами. Здесь две дюжины клеток, заполненных людьми-тенями. Они спят, стонут, плачут, обнимают друг друга, шепчутся — и всё это одновременно в каждой клетке площадью чуть больше двух квадратных метров. Я точно знаю, что там всего два квадратных метра, потому что, когда проходила обучение в СД, мне приходилось измерять один из проектных планов. Я считала себя умной и проверила соответствие всех чертежей друг другу, чтобы каждая клетка в каждой палатке была одинаковой.

— Представляете, сколько пленников поместится в каждую клетку? — помню, с восторгом заметила я на собрании СД, ни на миг не предполагая, что стану одной из них.

Одна из клеток открывается, и офицер заталкивает меня внутрь. Я натыкаюсь на угол металлической двухъярусной кровати и ругаюсь себе под нос, но никто не поднимает глаз. Большинство женщин стоят тесным кругом, держась за руки. В середине кто-то тихо напевает, некоторые подпевают в унисон.

— Прекращаем этот ведьмин шабаш! — приказывает офицер СД. Его голос разрывает установившуюся тишину. — Сегодня у вас особая гостья.

Он пинает меня ботинком со стальным носком и хихикает, когда я хватаюсь за перекладину клетки, чтобы не упасть. Женщины в палатке поворачиваются ко мне. Их тела, кажется, поворачиваются в замедленной съёмке. Они оглядывают меня с ног до головы. Я смотрю, как они разглядывают моё покрытое синяками лицо, растрёпанный светлый хвост, белую кожу. Я никогда раньше не ощущала тяжести своей кожи, её ослепительную бледность невозможно отрицать.

— Она из СД, — объявляет офицер и фыркает. — Точнее, была, пока не решила сгнить здесь вместе с вами.

Потом он выходит из клетки и запирает за собой дверь. Я слышу, как кто-то рядом судорожно втягивает воздух. Десятки глаз впиваются в меня со смесью ужаса и ненависти.

И я знаю, что они видят только одно: врага.

Когда открывается дверь, я держу Кенну за руку в ночном молитвенном кругу нашей клетки.

— Рания, — настойчиво шепчет Кенна, сжимая мне ладонь, — ты только посмотри.

— Прекращаем этот ведьмин шабаш! Сегодня у нас особая гостья.

Полицейский врывается в нашу камеру, таща за собой новую жертву. Я слышу общий вздох, когда все смотрят на большие голубые глаза этой девушки, её светлые волосы и бледную кожу.

— Она из СД, — со смешком объявляет офицер. Девушка лихорадочно оглядывается по сторонам. Понятия не имею, что она ищет. Очевидно, что выхода нет. — Точнее, была, пока не решила сгнить здесь вместе с вами.

Она предпочла быть с нами? Непонятно. Должно быть, она совершила что-то ужасное. Никогда не слышала, чтобы офицер СД настолько сбился с пути истинного, что оказался в трудовом лагере. Мне, честно говоря, любопытно, какое преступление против Других 49 Штатов она могла совершить.

Но, кажется, всё это больше не имеет значения. По тому, как Кенна держит меня за руку, я понимаю, что она не испытывает к этой растерянной предательнице никакого сочувствия. Только ярость. И это правильно. У каждой в этой клетке есть причина презирать эту девчонку и всё, что она олицетворяет. СД здесь всех затравили, избили или безвозвратно изуродовали.

— Вау… — говорит Кенна себе под нос.

Не совсем понимаю, о чём она думает, но кажется, она замышляет какую-то месть. Кенна видела, как двое женщин-офицеров СД связали её родителей, заткнули им рты и бросили в фургон. Помню, она рассказывала мне, что эти офицеры выглядели такими ухоженными и спокойными. У одной из них был бледно-розовый лак на ногтях, который сверкал, когда она надела плачущей матери Кенны кляп и ударила её коленом в живот.

Это случилось во время первых крупных рейдов СД в 2032 году. Мы и не подозревали, насколько всё станет хуже.

Полицейский, который привёл сюда эту неудачницу, на мгновение замирает, осматривая нашу клетку. Кажется, ему так приятно просто стоять и смотреть, что происходит.

Однако никто не двигается. Даже после того, как офицер запирает нас в клетке на ночь и уходит. Может быть, это признак того, что мы уже слишком сломлены, а они выбили из нас способность что-то чувствовать. Мы ничего не делаем, только пялимся на этот светловолосый голубоглазый экземпляр. Это как на уроке биологии, которая когда-то была моим любимым предметом в школе. Или, по крайней мере, тем, который мне легче всего давался. Предполагалось, что я получу все "5" в естественных науках, а потом займусь молекулярной биологией, как отец.

Думать об этом сейчас почти смешно — что я когда-то кем-то вроде эксперта по ДНК или генетическому секвенированию, когда в этой стране хотят уничтожить всех, кто выглядит или говорит, как я. Пробыв в этом лагере больше года, я потеряла всякую мысль о том, чтобы стать учёной. Я могу сосредоточиться только на выживании и чувствую себя совершенно опустошённой и никчёмной. Лишь бы только Кенна была рядом.

— Ну же, — шепчу я ей на ухо. — Давай попробуем немного поспать.

Я знаю, что она смертельно устала. Мы все истощены и мучимся жаждой. У Кенны шахтёрский кашель. Иногда он такой сильный, что я боюсь, что она сломает рёбра. Хотя сейчас совсем не кажется, что Кенна хочет спать. Она с трудом сглатывает, отгоняя любые мысли об отдыхе, не сводя взгляда с этой бывшей СД-шницы, скорчившейся в углу. От взгляда Кенны я вся дрожу.

— Прошу тебя, — бормочу я, прижимаясь щекой к её плечу.

Я редко прошу её о чем-либо. Кенна сама всегда знает, что нужно делать.

— Хорошо, — отвечает она. — Оставим пока всё, как есть. Пока.

Такое чувство, что она скорее разговаривает сама с собой, чем со мной, но я не обращаю внимания. Мы ложимся на ржавый металлический лежак, который будет нашим местом отдыха в течение следующих нескольких часов, и я сворачиваюсь калачиком в её объятиях. Несмотря на всю сажу, пот и испарения, которые каждый день въедаются в нашу кожу, я обожаю запах Кенны.

На самом деле, это больше, чем её запах. Это вкус, ощущение её тела. Она словно излучает какой-то внутренний огонь. Не представляю, как ей это удаётся. Она высокая и худощавая, с кожей цвета тёмного дерева и глазами, которые искрятся решимостью. Если кто-то и переживёт это безумие, то это точно Кенна. И она всё время говорит мне, что я буду с ней.

По-прежнему не могу понять, что она во мне видит, но она видит. Она приподнимает голову и встречается со мной взглядом.

— Слушай, — говорит она с нежным поцелуем. — Я знаю, что ты в каждом ищешь только хорошее, и я тоже стараюсь... но эта девушка...

Затем начинается новый приступ кашля. Кенна задыхается и отплёвывается, пытаясь глотнуть воздуха. Я пытаюсь удержать её, но она вздрагивает всем телом. Мы немного присаживаемся, и я хлопаю её по спине, чтобы разбилось то, что скопилось у неё в лёгких. Но это помогает лишь отчасти.

— Держи, Кенна, — подходит Лилиана с ломтиком имбиря, который ей удалось стащить с лагерной кухни, где она работает.

Лилиана в нашей берлоге похожа на маму. Она часто приносит нам ломтики хлеба, картофельные очистки или даже немного соли, которые прячет в рукавах, чтобы мы пережили ночь. Кенна пытается пососать имбирь, но кашель становится только сильнее. Я продолжаю растирать ей спину, а Лилиана держит её за руку. Мы обе глубоко дышим ради неё. Я не осмеливаюсь сказать это вслух, но у неё кашель определённо усиливается.

Это длится целую вечность, но, наконец, я чувствую, как дыхание Кенны становится ровным и замедляется.

— Глупая, — говорит она, когда набирает достаточно воздуха, чтобы снова заговорить.

— Ничего не глупая, — говорит Лилиана. — С тобой поступают жестоко.

Она вытирает пот со лба Кенны. Кенна любит Лилиану — они из одного города в Вермонте, и Кенна была лучшей подругой дочери Лилианы. Я чувствую, что их связывают невысказанные печали и понимание.

И всё же я знаю, что Кенна терпеть не может подобного внимания к себе. Ей не хочется чувствовать себя слабой или ущемлённой. Несмотря на то, что этот кашель явно разрывает ей лёгкие, лучшее, что можно сделать, это притвориться, что всё будет хорошо.

Наверное, я научилась притворяться у мамы. Когда Лилиана встаёт и идёт к металлическому лежаку, на котором спит, я думаю о том, насколько Лилиана не похожа на мою маму. Во-первых, мама была по крайней мере на фут выше Лилианы и вся такая острая. Мамины руки всегда были заняты. Не припоминаю, чтобы она когда-нибудь брала меня за руку или вытирала мне лоб. Мама была учёной — расчётливой во всём. Вероятно, у неё в голове сидело уравнение для измерения того, насколько эффективны человеческий контакт или привязанность. И дело было не в том, что она была холодной или сдержанной. Просто в её мозгу происходило много такого, к чему у меня никак не удавалось получить доступ.

Она была блестящей и вдумчивой. Как и папа. Когда я родилась, оба были профессорами Бейрутского арабского университета. Потом папа получил должность специалиста по генетическим исследованиям в Чикагском университете, так что когда мне было всего 3 года, мы переехали в США. Мама любила рассказывать, как громко я орала в самолёте и вообще всё время, что очень странно, потому что о тех днях я помню, что в нашем доме было тихо.

Отец проводил по меньшей мере 12 часов в день в генетической лаборатории. Мы с мамой его почти не видели. Те немногие воспоминания, которые у меня остались о тех первых годах в Чикаго, это как мы с мамой выбираем книги в библиотеке, потом возвращаемся домой, в полутёмную квартиру, и я ем табуле из фиолетовой миски. Если я вела себя хорошо и без разговоров принимала вечернюю ванну, мама иногда разрешала мне зажигать свечи на нашем маленьком алтаре святому Шарбелю, пока у меня сушатся волосы. Если мама была в особо хорошем настроении, она включала музыку и позволяла мне танцевать на кухонном полу в одних носках. Но в большинстве случаев это заканчивалось тем, что она говорила, что я слишком шумная и от моего топота у нас все книги падают с полок — чего не случалось никогда!

Эти чёртовы книги… Я всегда говорила, что хочу быть учёной, как родители. Но на самом деле я просто хотела, чтобы они считали, будто книги мне интересны, поскольку мама приучала меня к мысли, что быть образованной — очень благородно. Честно говоря, я никогда не любила читать. Я ненавидела сидеть на месте. Хотелось, чтобы слова на странице встали и пошли. Когда я пошла школу, стало ясно, что я не такая умная, как хотелось маме, и мне надоело притворяться. Мне хотелось пойти в кружок лёгкой атлетики или драматический, но она сказала, что только если мои оценки станут выше, поэтому я бегала кругами во время обеденного перерыва и так громко пела в хоровом классе, что регулярно болела ларингитом.

Потом, когда мне исполнилось 12, я отстригла себе волосы и попросила подругу проколоть мне нос. Когда мама увидела это, она так разозлилась, что, казалось, превратилась в камень. Она повела меня в ванную и вытащила пирсинг, не сказав ни слова. Я не пролила и слезы, хотя на душе было просто ужасно.

Жаль, я не могу извиниться перед мамой за всю ту душевную боль, которую я ей причинила. Я знаю, ей со многим приходилось справляться самой — она страдала диабетом и сильными мигренями; она скучала по братьям и сёстрам в Бейруте и мало с кем общалась в Чикаго. Она была безумно умной и любопытной, но никогда не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы устроиться на работу после нашего переезда в США. И она пыталась воспитать меня тихой и уравновешенной, а я была другой. Мне хотелось найти себя, жить полноценной жизнью. Я много часов ковыряла ту ссадину на носу и разглядывала её в зеркале. Даже когда ранка была красной и воспалённой, я почему-то чувствовала себя сильной. Я чувствовала, что у меня внутри горит огонь, который нужно выпустить наружу, и осталось только выяснить, когда и как.

Но всё изменилось, как только вышло обращение Президента.

Помню, в тот день я сидела в своей комнате, наказанная за очередной разочаровывающий табель успеваемости. Это было сразу после избрания Президента в 2028 году и возведения "Великой Американской" стены между Мексикой и Калифорнией. Но даже я знала, что стены никого не остановят. Отчаявшиеся всегда находят выход из положения. Президентские обращения к тому времени стали довольно обычным делом, но это, должно быть, было чем-то серьёзным, потому что я слышала, как мама ахнула, даже несмотря на мою музыку.

В тот вечер папа, конечно, был на работе. К тому времени мы жили в Чикаго уже 9 лет и благодаря его рабочей визе чувствовали себя в безопасности. Но этим обращением Президент официально запретил въезд всем иммигрантам из преимущественно мусульманских стран. Неважно, есть ли у тебя грин-карта, рабочая или студенческая виза. Неважно, кто ты по вере: мусульманин, христианин, индуист или атеист. Неважно, откуда ты: из Ирака, Афганистана, Шри-Ланки, Ирана или Ливана. В Соединённых Штатах тебе больше не рады. Президент дал людям 2 недели на то, чтобы уехать, а кто не уехал, становился нелегалом.

Мама позвала меня:

— Рания, иди посмотри!

Президент легко и просто решил нашу судьбу. Я никогда не видела маму в такой панике, как в ту ночь. Она переписывалась со всеми нашими ближайшими друзьями из университета, со своими двоюродными братьями, которые приехали в США за много лет до нас, даже со своей сестрой, которая осталась в Ливане. Когда папа вернулся домой ближе к 23:00, мама узнала, что любой, у кого нет чипа, будет немедленно депортирован.

Папа даже не пытался возражать или просить маму успокоиться. Он просто провёл руками по своим редеющим волосам и стиснул зубы. Именно тогда я поняла, что всё плохо и будет ещё хуже.

Родители пытались сообразить, что делать. Они спорили, стоит ли нам уезжать. Не будет ли в Ливане безопаснее? Насколько плохо здесь станет? Сможем ли мы жить обычной жизнью? В течение нескольких дней поступали сообщения о переполненных центрах содержания и тюрьмах с безжалостным режимом. После бесконечных бесед они решили, что нам здесь будет лучше, даже если эта страна больше нам не рада. Это стоило тысячи долларов, но мы купили поддельные чипы у какого-то папиного друга, который сидел за нашим кухонным столом и вводил их нам троим под кожу одним шприцем. Помню, как мама громко включала музыку на случай, если я закричу, а мне было так стыдно, что я не кричала. Кроме того помню, что недоумевала: кто этот парень и почему мы ему доверяем?

Наши поддельные чипы работали — по крайней мере, отчасти. То есть, я могла ходить в школу. Папу уволили из университета, и ему пришлось устроиться на работу уборщиком туалетов в торговом центре. Мама заказывала доставку продуктов и редко выходила из дома. В какой-то момент ей понадобились новые инсулиновые пластыри, но она отказалась заказывать ещё, потому что не хотела светить наш домашний адрес. Папа пришёл в ярость, когда узнал об этом. Мама также настояла на том, чтобы запереть все окна и купить нам одноразовые телефоны, которые мы должны были менять каждые 6 месяцев на случай слежки. Ни друзья, ни соседи никогда не приходили. К 21:00 мы всегда тушили свет. Несколько лет мы жили в какой-то скрытной альтернативной реальности. Мы просто сосуществовали. Иногда самым громким звуком было наше дыхание. Но, по крайней мере, мы втроём спали под одной крышей.

Где-то в начале 2032 года папа исчез. К тому времени я уже училась в старших классах и каждый день, приходя домой, занималась домашкой, так что в первый день или около того я этого даже не заметила. Кроме того, мама пыталась скрыть это от меня, говоря, что у папы дополнительная работа и он вернётся домой позже обычного. Пока однажды ночью я не услышала, как она разговаривает по телефону с сестрой:

— Какие Силы Депортации?.. Прекрати... Не надо плакать.

Такова была мама. Она была слишком учёной, чтобы поддаваться эмоциям. Она не любила поднимать шум. Ей нужно было сосредоточиться, действовать и придумать подходящий план.

На следующее утро она велела мне собрать всю одежду, которая поместится в школьную сумку, ни с кем не разговаривать и следовать за ней до ближайшей пересадочной станции. Мы сели в автобус, направлявшийся на запад, в котором не было ни отопления, ни туалетов. Мы провели в автобусе 2 дня, и я понятия не имела, куда мы направляемся. Я повторяла маме, что нужно вернуться к себе в Чикаго на случай, если папа вернётся домой, но она велела мне молчать. Единственной "подробностью", которой она поделилась со мной, было то, что мы едем навестить её старую подругу в Миссуле, штат Монтана, что, я почти уверена, было ложью.

Потом какая-то девушка подорвалась на мине между границей США и Мексики. Мама пыталась не давать мне смотреть запись на телефоне, но я сказал ей, что имею право знать, что происходит. Я чувствовала, как её дыхание учащается, пока она вглядывалась через моё плечо в изображения толпы у Стены.

В следующий раз, когда автобус остановился, мама схватила меня за руку и сказала:

— Пойдём. Приехали.

Здесь была заброшенная зарядная станция где-то недалеко от Миннесоты. Я умирала с голоду и уже доела те несколько снэков, которые взяла с собой, но мама сказала, что надо продолжать идти дальше, поэтому мы шли несколько часов подряд. Когда я слишком уставала, чтобы идти, мы с мамой прятались в переулке или за мусорными контейнерами ровно на час отдыха.

День, когда нас схватили СД, я не забуду никогда. К тому времени мы добрались до Южной Дакоты. Мама нашла маленькую закусочную на какой-то междугородней трассе, чтобы мы могли наконец-то перекусить чем-то горячим. Я пошла умыться, а когда вернулась, вокруг мамы стояли офицеры СД. Один из них дёрнул её за руку и просканировал запястье. Когда её чип защёлкал, офицер рассмеялся — добыча поймана.

— Попалась! — сказал его напарник. — С тобой кто-нибудь есть?

— Никого, — тихо ответила мама.

Таков был план. Мы отрабатывали его кучу раз. Мы поклялись, что если одного из нас поймают, другой уйдёт, не сказав ни слова. За несколько дней до этого мама сунула мне в кроссовку сотню долларов и чей-то номер телефона. Я пообещала воспользоваться ими, если они когда-нибудь понадобятся.

В противном случае я не должна была ничего говорить. Молчание было бы моей сверхспособностью.

Но как только я увидела, как офицер связывает маме запястья и тянет к двери, я поняла, что не смогу этого сделать, не смогу сдержать нашего обещания.

— Отстань от неё! — крикнула я.

Я была очень голодна, но схватила полную тарелку со стойки закусочной и швырнула её в офицеров. Разлетелись ошмётки яичницы и блестящие картофельные дольки; тарелка подпрыгнула на ножке стола и разлетелась вдребезги по полу. Затем офицеры набросились на меня, и мама закричала:

— Что ты делаешь? Я же сказала тебе бежать!

А я кричала ей:

— Я не позволю им забрать тебя!

Офицеры даже не проверили мой чип, а с удовольствием стали использовать нас в качестве боксёрских груш. Нас обеих повалили на землю и били ногами по рёбрам, животам, шеям. Нас пинали и пинали, пока мы не обмякли, задыхаясь, затем затащили в какой-то фургон с другими людьми, которых они выловили. Я смутно осознавала, что фургон движется. У нас едва хватало места, чтобы присесть на корточки. Приходилось спать и справлять свои надобности, не вставая с места. Несколько дней спустя, когда нас высадили у ворот этого лагеря, я помню, как спросила маму:

— Что с нами теперь будет?

Я знала, что она понятия не имеет, но я просто всегда ожидала от неё какого-то ответа. Я ожидала, что она молча что-то подскажет.

Я ещё не знала, что мама уже сильно больна.

Нас привели в палатку с кучей клеток внутри. В каждой клетке был земляной пол и около 40 металлических спальных лежаков. Они были похожи на двухъярусные кровати или полки, поставленные одна на другую. Нам с мамой сказали раздеться и надеть эти робы из мешковины. Я знала, что ей стыдно, но спрятаться было негде. Когда мама сняла с себя одежду, я увидела пурпурно-зелёные пятна, расползающиеся по её ногам и груди. К тому же она очень исхудала.

— У тебя уже закончился инсулин? — спросила я.

— Тс-с! — зашикала на меня она.

Очевидно, ответом было "да". За дни бегства без еды, воды и лекарств она истощала до кожи и костей. Она, конечно, ничего не говорила, но ей нужна была помощь.

— Прошу вас, — сказала я офицеру СД, забиравшему нашу одежду. — Можно ей врача? Или хотя бы выпить сока?

Офицер только расхохотался и шлёпнул меня тыльной стороной ладони. Мама вытерла мою кровоточащую губу и снова сказала:

— Тс-с… Я в порядке.

Но она не была в порядке, и мы обе это знали. Тем не менее, было удивительно, как быстро всё произошло. Это были первые дни в лагере. СД заставили нас заливать бетон и таскать гигантские стальные трубы, чтобы укрепить стену лагеря. Однажды я увидела, как у мамы подгибаются колени, и попыталась вытащить часть труб из её ноши, но она прогнала меня. Вскоре после этого она упала в обморок. У неё образовалась огромная шишка на затылке, которая, как она утверждала, ничего особенного не значила.

Но той ночью она продолжала хныкать рядом со мной на нашем лежаке.

— Мама? Ты в порядке?

— Тс-с, — ответила она.

— Мама, можно мне взглянуть на твою шишку?

— Тс-с.

— Давай я принесу тебе воды.

— Тс-с.

Своими последними вздохами на Земле она уговаривала меня замолчать.

— Тс-с, тс-с, тс-с, — повторяла она, пока не перестала издавать вообще ни звука, и я поняла, что она умерла.

На следующее утро, когда я прижалась к покойной матери, её кожа была холодной и твёрдой, а лицо серым и хмурым. Мне не хотелось оставлять её, но если я не явлюсь на перекличку, то меня накажут. Поэтому я завернула её в наше единственное колючее одеяло и молча оставила там.

Я сделала то, что ты мне велела, мама.

Я ничего не сказала.

Мне хотелось кричать во всё горло, особенно когда я вернулась в клетку той ночью и обнаружила пустой лежак, на котором обычно лежала мама, но всё же я промолчала.

Не знаю, что я делала и как выжила после того, как мамы не стало. Проходили дни, недели, может быть, месяц, но я не произносила ни слова. Я заливала бетон, таскала камни. Каждый день я просыпалась удивлённая и разозлённая тем, что ещё жива.

Потом появилась Кенна.

Вообще-то сначала появились птеродактили. Так я называю гигантские краны, которые начали рвать землю вокруг нас. Земля просто осыпалась от давления, образовав огромный кратер. Мы пережили много торнадо и землетрясений, многолетнюю засуху и изнуряющую жару. Мне не нужно было иметь учёную степень, как родителям, чтобы знать, что планета съёживается. Водоносные горизонты все пересохли, а новый Президент в своих зловещих обращениях по "голо" объявлял, что выиграет водную гонку и найдёт новые источники орошения.

Краны выкопали огромную шахту с множеством откосов, нор и туннелей.

— Теперь работайте вы! — проревел офицер СД, стоявший на платформе перед флагштоком Новой Американской Республики.

Небольшая армия СД окружила нас с винтовками и робопсами, которые рычали и хватали воздух.

Офицер объявил, что мы, наконец, сможем вернуть наш долг этой великой нации, спускаясь в шахту и добывая новый минерал под названием аквалиний, который обнаружили в земной коре. Правительство было уверено, что при правильном использовании аквалиний может открыть небеса и вызвать дождь. Никто не знал, существует ли аквалиний где-либо ещё на Земле, так что на данный момент будущее воды было за Аризоной.

К этому времени мир был уже выжжен. Все самые мрачные прогнозы об изменении климата в начале 2020-х годов были сказками по сравнению с тем, что мы пережили примерно с 2025 года. Затем была ядерная катастрофа на Украине, ужасные лесные пожары, в результате которых сгорела половина Канады, а в начале 2033 года учёные предсказали, что Филиппины к концу года окажутся под водой.

Но так или иначе, аквалиний должен был стать нашим спасением. Эксперименты в Новой Американской Республике показывали, что если расщепить его, изолировать, а затем выбросить в атмосферу для образования облаков и конденсата, то дождь пойдёт как по команде.

Конечно, аквалиний был очень токсичен. Он пах серой, а его структура была очень хрупкой — вот почему нас заставляли собирать его голыми руками и пальцами, копаться в осыпающейся земле в поисках этих драгоценных гранул. Каждому из нас выдали маленькую кирку, молоток и налобный фонарь. Затем, как только мы находили кусок камня, нужно было вручную вынуть драгоценные вкрапления аквалиния и ежечасно сбрасывать их в ведро. При этом у всех кожа покрывалась волдырями и саднила.

Если аквалиний был спасителем мира, то он стал и нашей смертью.

После первого дня в шахте у меня ломило ногти. Казалось, кости кричат от боли. Кусочки аквалиния резали мне ладони. Даже с вентиляторами и вентиляционными трубами в туннелях я не переставала кашлять. Повсюду лежало покрывало из пепельно-зелёной сажи, обжигавшей мне горло.

— Мы должны говорить "спасибо" за то, что вообще стоим на ногах, — сказала Кенна, когда я увидела её в очереди за едой.

Сначала я не поняла, что она обращается ко мне. Я редко с кем разговаривала, если только не в ночном молитвенном кругу нашей клетки.

— Меня зовут Кенна, — представилась она. — Меня привезли на последнем автобусе.

Она выглядела примерно моего возраста, но её проникновенные глаза были намного старше. В её взгляде было что-то ошеломляющее и свирепое.

— А тебя зовут...?

— Э-э... Рания.

Я искренне удивилась — не припоминала, когда в последний раз кто-то хотел узнать моё имя или вообще что-либо обо мне, кроме иммиграционного статуса или способности противостоять жестокому обращению.

— Не пойми меня неправильно, но ты сказала "Эрания" или "Рания"? — спросила Кенна. — Не хочу ошибиться.

Я не смогла удержаться от смеха, чего, опять же, я не делала уже очень давно.

— Просто... Рания, — сказала я ей.

И она одарила меня ослепительной улыбкой.

До сих пор не знаю, верю ли в любовь с первого взгляда, но я почувствовала, как что-то вспыхнуло, когда Кенна улыбнулась мне. От неё исходил какой-то электрический ток. Или, может быть, это был вызов. Не знаю, как объяснить это даже самой себе — эту внезапную жажду быть рядом с ней. Я удивилась, насколько близкими и искренними мы могли быть друг с другом почти сразу. И когда она пела для детей в нашей клетке перед сном, всё остальное, казалось, исчезало. Голос Кенны отдавал такой глубиной и спокойствием, что мне показалось, будто я растворяюсь в её песне и не хочу возвращаться.

Я никогда не считала себя квиром, пока не встретила Кенну. Я стала общаться с ней и узнала о её жизни. Мне захотелось — нет, я ощутила потребность — стать частью её жизни. Сначала я думала, что Кенна мне просто нравится, хотя она девушка, но вскоре поняла, что люблю Кенну за то, что она девушка. Я не могла поверить, как сильно я полюбила её посреди всего этого горя и страданий. Кенна пробудила во мне нечто сильное и неоспоримое — стремление, надежду, мечту, которые поддерживали во мне жизнь. Наверное, когда живёшь на грани смерти, нет причин прятаться от самой себя. Всё заканчивается и начинается одновременно.

Сирены объявляют утреннюю перекличку, и всем велено явиться к флагштоку на жатву.

— Ещё одна жатва! — бужу я Кенну и шепчу ей.

— Что? Когда? — переспрашивает она.

— Прямо сейчас.

Она подавляет очередной приступ кашля и целует меня.

— Всё в порядке, — говорит она. — Это просто взрыв радуги.

Я не могу не улыбнуться. Так говорила одна мама в нашей клетке своей маленькой дочери, когда мы стояли на последней жатве, а девочка всё плакала.

— Да, взрыв радуги, — повторяю я, целую Кенну в ответ и крепко прижимаю её к себе.

Интересно, что бы сказала мама, если бы увидела, как я обнимаю Кенну? Наверняка она была бы в шоке, зла и разочарована? Или, может быть, она была бы благодарна, может быть, даже счастлива, что посреди этого кошмара я нашла свою любовь? Хочется верить, что она приняла бы меня и восхищалась Кенной. Мы с мамой появились здесь больше года назад, и она умерла в течение первой недели. Затем Кенна появилась ровно через 9 недель и 5 дней. Я знаю это только потому, что Кенна отслеживает каждый день, который мы пережили вместе. Она моя хранительница времени, с которой этот мир становится хоть немного сносным.

— Пошли, — говорит Кенна, вставая. — Идём на жатву.

Раньше у нас была жатва, может быть, раз в месяц, но в последнее время они случаются всё чаще.

Жатва — это когда офицеры СД решают, кому жить, а кому умереть.

Жатва — это когда выбирают дюжину из нас "случайным образом", и наши чипы вспыхивают, обозначая нашу судьбу. Только случайно ничего не происходит. Ясно, что они выбирают тех, кто выглядят болезненными или слишком слабыми, чтобы работать. Они используют нас как подопытных кроликов в этой грандиозной попытке создать искусственный дождь.

На жатву можно призвать кого угодно. Мы все так или иначе слабы, будь то из-за испарений в шахте, недоедания, обезвоживания или просто ужаса.

— Пойдёмте, — торопит Лилиана.

Мы выбираемся из наших спальных углов, крепко взявшись за руки, и встаём в строй у центрального флагштока. Ряды людей, похожих на трупы, строятся перед этим безвкусным красно-белым флагом, ожидая свою судьбу. Сейчас в нашем лагере около 300 палаток, в каждой палатке примерно по две дюжины клеток — мне не нужен калькулятор, чтобы понять, насколько нас много. Даже на открытом воздухе мы все сбились в кучу так тесно, что я чувствую затхлое, неистовое дыхание каждого.

— Смирно!

Сначала офицер читает нам лекцию о том, что Новая Американская Республика — величайшее государство на Земле и как оно спасёт планету, если получится вызвать столь необходимый дождь. Мы, "нелегалы", — воры на этой земле и обязаны Новой Американской Республике и всему миру приближать столь благоприятное событие. Пока продолжается лекция, офицеры, как гордые павлины, расхаживают взад и вперёд по рядам. Конечно, я не вижу их лиц сквозь маски, но представляю, как они сияют от гордости.

Я то и дело задаюсь вопросом: они правда смотрят на нас? Неужели им не видно наших изуродованных тел? Неужели они не слышат, как бьются наши сердца, как кровь течёт по венам?

Вспоминаю любимую мамину пословицу. В мире три великие тайны: воздух для птицы, вода для рыбы, человечество для самого себя. Она любила говорить мне это всякий раз, когда у меня возникало слишком много вопросов, на которые она не могла ответить. Теперь можно было бы сказать ей, что люди уничтожают воздух, вода уходит, и, похоже, следующим будет само человечество.

Когда солнце выглядывает из-за горизонта, офицеры СД приказывают нам как можно громче спеть гимн Новой Американской Республики. Они любят подбирать время так, чтобы те, кого выберут для жатвы, услышали, как их чипы запищат на последней ноте. Сегодня я пою гимн особенно громко, потому что Кенна дышит всё так же прерывисто. Она пытается подавить приступы кашля, а я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё заметил. Я также пытаюсь петь сквозь весь этот ужасный шум в голове и дрожь по коже.

Однако это не помогает. Гимн всегда звучит слишком быстро, когда знаешь, что будет потом. Даже если я вытяну последнюю ноту до победного конца, чипы всё равно начнут жужжать и мигать ярко-синим светом. Выбранные должны будут поднять руки над головой. Раздадутся вздохи и мольбы о пощаде. СД соберёт всех с мигающими чипами, толкая плачущих жертв вперёд...

Нет!

Пожалуйста!

Yah mira bacha he!

S'il vous plaît, non!

Я не понимаю всех слов, но могу догадаться. И должна признать, что первое, что я делаю, когда понимаю, что мы с Кенной обе сегодня избежали этой участи, это смеюсь, плачу и чуть не писаюсь одновременно. Ничего не могу с этим поделать — облегчение от осознания того, что мы ещё живы и вместе, по крайней мере, сегодня, захлёстывает меня с головой.

Но тогда приходится смотреть.

Я пытаюсь понять, узнаю ли кого-нибудь из отобранных, но это слишком ужасно. Некоторые жертвы кричат, хватаясь за воздух и пытаясь ухватиться за родственников, которые у них ещё остались. Некоторые из них уже так близки к смерти, что могут только смотреть в землю и ковылять к краю шахты. Возможно, печальнее всего те, кто идёт без выражения — стойкие и смирившиеся. СД загоняют отобранных заключённых в клетку для жатвы и запирают их там.

Затем шкив поднимает клетку в воздух и раскачивает её над шахтой. Канистры зажигаются. Я никогда не видела канистры вблизи, потому что они установлены на металлических парапетах вдоль стены лагеря и усиленно охраняются. Но нам сказали, что канистры наполнены каким-то минеральным соединением, в состав которого входит наш драгоценный аквалиний. Каким-то образом минералы взлетают в небо и скапливаются в воздухе. Затем мы ждём, пока образуются эти зловещего вида облака, которые кружат и шипят над клеткой.

Каждая жатва ужаснее предыдущей — облака вспыхивают или плюются огнём на болтающуюся клетку. Иногда они с навязчивым звуком и ядовитыми испарениями извергаются подобно вулканическому пеплу. Часто те, кого отобрали для жатвы, умирают прямо на месте от ожогов жидкостью. Это самое дикое зрелище — их тела покрываются волдырями и корчатся. Но есть те, кто переживает жатву, и им, возможно, ещё хуже. Они едва могут стоять; их тела изувечены, покрыты ужасными язвами. Их глаза затуманиваются, как будто они застряли между этим миром и тем. Мы называем их дышащими мертвецами. Их отправляют в медицинскую палатку, где, как я слышала, их используют для экспериментов, чтобы СД могли изучить и усовершенствовать свои аквалиниевые смеси. Когда я вижу, как этих бедняг везут в медицинскую палатку, то могу только молиться о том, чтобы они умерли быстро и без страданий.

Раз, два, три, выпускай!

Раздается тонкий свистящий звук — и минеральные соединения поднимаются в воздух. Земля вращается, воздух такой горячий. Запах гниения чувствуется даже с такого расстояния. Кенна прижимает меня к своему плечу, чтобы я не видела, что произойдёт дальше. Я знаю, сама Кенна считает, что всё это надо видеть. Я могу представить, как её длинные тёмные ресницы придают её прекрасному лицу сосредоточенный вид. Она будет следить за каждым моментом, за каждым движением. Она будет смотреть так пристально, что атомы перед ней расколются от силы её взгляда. Вот какая она, и вот почему я люблю её. И я думаю обо всём этом, когда слышу, как воздух потрескивает и испаряется. Обжигающие капли искусственного дождя барабанят по клетке, и мы слышим крики непостижимой боли.

Помогите! Нет!

Min handia!

Miluji tě!

Я не понимаю всех слов, но могу догадаться. Особенно когда слышу:

Adiéu!

Дорогая Валентина,

Я знаю, ты вряд ли меня слышишь, но мне нужно произнести эти слова. Я шепчу их в ночь. На испанском, конечно. Разве это не забавно? Я боялась, что за нами придут, и мы так долго и упорно трудились, чтобы английский звучал естественно в наших устах. Но за нами всё равно пришли, и теперь я отказываюсь бояться. Эти искренние слова исходят из самых глубоких уголков моего сердца, как молитва, которую я повторяю почти год с тех пор, как попала в эту тюрьму, где единственная цель — лишить меня человечности.

Дочка, где ты?

Хочется верить, что где-то, так или иначе, вы с Эрни в безопасности. Вали, пожалуйста, будь с ним терпелива. Я знаю, что иногда он может раздражать тебя своим нытьём и разговорами о футболе, футболе и футболе. Но ты должна позаботиться о нём. Надеюсь, ты следовала карте, которую я тебе дала. Каждую ночь мне снится, что мы скоро будем вместе. Я в это верю. Только это и даёт мне силы и желание дышать даже в самые мрачные мгновения.

Я закрываю глаза и вижу твоё улыбающееся лицо. Я вижу, как солнце согревает твою кожу, и вы с Эрни смеётесь вместе с тётей Луной.

Я стараюсь не спрашивать себя, как вы двое добрались из Вермонта до её дома в Калифорнии. Мне слишком страшно представить, на что могло быть похоже путешествие по этой стране, когда за тобой охотятся Силы Депортации. Голова начинает кружиться и болеть, а потом я вспоминаю тот последний раз, когда мы были вместе на автовокзале.

"Задержан чужак! Задержан чужак!" Там было так много СД-шников. Они кричали в свои динамики и сбегались со всех сторон.

До сих пор помню, как офицер коленом давит мне в спину и прижимает к земле. Я продолжала одними губами произносить "Бегите!" Я умоляла вас убираться оттуда, пока не стало слишком поздно. Не могу поверить, что вам пришлось пережить это. Не выношу мысли, что это больше не сотрётся из нашего прошлого.

Но, Вали, надо смотреть вперёд. У нас должна быть вера. Да, это тяжело, и да, на наши молитвы не всегда отвечают так, как нам бы хотелось. Иногда ожидание — самое трудное, и я не способна этого изменить. От ожидания больнее, чем от ударов. Больнее, чем то, что тебя отрывают от меня. Больше, чем вопросы, на которые нет ответов, таящиеся в ночи. Ожидание — это то место, где все обиды, сомнения и страхи начинают терзать нас одновременно, и совершенно невозможно их подавить. Но всё же я предпочитаю верить в доброту и в чудеса, большие и малые, потому что считаю, что только так мы и способны выжить.

Дочка, я хочу рассказать тебе о чуде, которое со мной случилось в этом ужасном трудовом лагере. Вскоре после того, как я впервые попала сюда, я услышала пение птицы. Её пение было таким красивым, песня спотыкалась и кружилась, и я подумала: может быть, это воробей? Плачущая горлица? Как они находят воду и пищу в этой безжалостной, сухой жаре? Правда, я слышала его пение только ночью. Днём — ни разу. Каждое утро, когда мы выходили из палаток, я осматривала небо, но видела лишь насекомых. Однажды я была уверена, что нашла птичье гнездо возле пристройки, но когда подошла поближе, то поняла (слишком поздно!), что это какие-то осы, и они жалили меня повсюду.

Я знаю, это так глупо, но всё в порядке. Той ночью я лежала с горящей кожей и снова услышала птицу. На этот раз она была так близко. Может быть, она заперта в нашей клетке? Поэтому я пошла на звук. Я тихо кралась на цыпочках — только тут так много людей, что трудно передвигаться, на кого-нибудь не наступив. Следуя за прекрасным звуком по лабиринту изломанных тел, я убедилась, что звук идёт изнутри, но с дальнего конца нашей клетки. Когда я добралась до другой стороны, я затаила дыхание, чтобы лучше слышать песню за всеми этими криками и шёпотом.

И знаешь что, дочка? Это была вовсе не птица! Это была Кенна! Твоя Кенна! Я едва смогла произнести её имя. Меня трясло, по лицу текли слёзы, но, наконец, я смогла произнести:

— Кенна! Кенна, это я, Лилиана!

Она повернулась ко мне и завыла. Её наполняла такая боль, что этим звуком меня чуть не раздавило. Она подбежала ко мне. Наши руки сомкнулись друг на друге. Слова с бешеной скоростью срывались с наших губ.

— Где Вали? Эрни?

— С твоими родителями всё в порядке?

— Когда ты здесь появилась?

— Где тебя заставляют работать?

— Ты здорова? Тебя не ранили?

Физически она пострадала не слишком сильно, но это была уже не та беззаботная Кенна, которую ты знала. Дочка, её родителей забрали, как и всю её семью. Она думает, что они мертвы, потому что их нет здесь, с нами. Возможно, так даже лучше. Мне так жаль сообщать тебе эту ужасную новость. Муки от потери всей семьи едва ли не ужаснее смерти. Но Кенна была так счастлива узнать, что тебя здесь нет. Её глаза загорелись, когда я сказала, что отправила тебя в Калифорнию с Эрнесто. Мы так радостно смеялись, что ты, возможно, в безопасности, и плакали от счастья, зная, что тебя здесь нет с нами. Той ночью мы с Кенной спали бок о бок и держались за руки до самого утра.

Чудесная, прекрасная, великолепная Кенна дала моему сердцу покой.

Валентина, я не собираюсь тебе лгать. Место, куда нас привезли, ужасно. Нас запирают в клетки и дают всего один горячий обед в день. Нас держат в такой тесноте, что ночью нам снятся чужие кошмары. Мы переносим лихорадку, грипп, нескончаемый шахтёрский кашель. Ночью всегда так много плача и стонов. В клетках ужасно душно и пахнет фекалиями и мочой.

Жатвы хуже всего. Это жестокие эксперименты, в ходе которых СД пытаются вызвать дождь. Ты знаешь об этом? Может быть. Ты слышала об этом чудо-минерале, который нашли Другие 49 Штатов и который нас заставляют добывать под землёй? Он называется аквалиний, и едва научатся использовать его мощь, как он станет идеальным средством для изменения погоды.

Вали, я рассказываю тебе всё это не для того, чтобы напугать, а чтобы ты знала, что мы можем делать то, что кажется невыносимыми, что с каждым днём мы получаем ещё один шанс бороться. Дочка, с того момента, как ты родилась, я была так горда называть тебя своей дочерью. Я до сих пор помню, как папа протягивал мне тебя, такую тёплую и скользкую из моего лона. Сначала ты не плакала. Ты была слишком занята — оглядывала комнату, рассматривала наши заплаканные лица. Ты поджала губы и смотрела на нас так долго, что твой крошечный лобик сморщился, как будто ты спрашивала: "Вы к этому готовы?" И тут ты издаёшь самый резкий, пронзительный вопль. Это был не крик страха или печали. Ты будто призывала всех нас к действию. Как будто ты призывала все души прошлого, настоящего и будущего, требуя их внимания. Акушерка вздрогнула. Даже папа немного сконфузился.

Вали, в тот самый момент я поняла, что моя жизнь изменилась навсегда вместе с окружающим миром.

Папа раньше обвинял меня в том, что я тебя боюсь. Ты хватала меня за грудь и начала ходить всего через несколько месяцев. Я всегда смеялась и говорила ему, что он глупый, но теперь вижу, что он был немного прав. Я испытывала к тебе не столько страх, сколько благоговение. Я никогда не встречала такого сильного и решительного человека, как ты. В тот первый год нам пришлось трижды накладывать тебе швы, потому что ты постоянно падала со стула или прыгала с камней на склоне холма. Помню, как бабушка спросила, всё ли в порядке, и я ответила: "Ты у Вали спроси! Она тут главная!"

Но, Валентина, я не хочу, чтобы твоя храбрость была тебе в тягость. Не хочу, чтобы ты чувствовала, что ты и только ты должна спасти нашу семью. Я никогда не хотела этого для тебя. Знаешь, о чём я больше всего сожалею сейчас? Что не купила тебе те джинсы, которые ты хотела, с особым рисунком карманов. До сих пор не понимаю, почему ты их так захотела, но это не имеет значения. Я могла бы взять деньги из нашей семейной заначки и подарить их тебе на день рождения. Жаль, что я этого не сделала. Жаль, что не могу подарить их тебе сейчас или, по крайней мере, подставить плечо для поплакать или потратить лишний час на то, чтобы расчесать тебе волосы. Хотела бы я лежать рядом с тобой, когда ты спишь, — смотреть, как ты вдыхаешь и выдыхаешь, как твой лоб гладок и спокоен, как твои растрёпанные тёмные волосы прекрасны в ночи.

Я прижимаю руку к сердцу и благодарю судьбу за то, что оно ещё бьётся. Я прислушиваюсь к пению птиц на рассвете, как учила тебя. Здесь это даётся с трудом. Я слышу только скрип кактусового крапивника, который щебечет очень сердито. Часто здесь нет ни восхода, ни захода солнца, а только небо, наполненное разными оттенками мутной дымки, поэтому мы не отличаем дня от ночи. Здесь башни постоянно светят яркими, раскалёнными огнями. Над головой постоянно жужжат беспилотники. Они отслеживают каждое наше движение. От них невозможно убежать.

Первая сирена раздаётся незадолго до рассвета. Нам надо явиться на перекличку в течение 5 минут, иначе будет публичное избиение. Затем мы отправляемся на жатву, и если выживаем, то завтракаем чёрствым хлебом. Те, кто задерживается, чтобы достать ещё хлеба, обычно опаздывают, и тогда их тоже наказывают. Большинство выстраивается в очередь для спуска в шахту. Сейчас есть одна огромная подземная шахта, и ещё две выкапывают. Каждый в шахте должен выданными инструментами долбить горную породу и добывать этот драгоценный аквалиний.

СД уничтожают нас, чтобы найти воду и править этой увядающей планетой, даже если они будут единственные, кто останется здесь жить. Может быть, в этом и смысл. Они получат полную власть над этим съёживающимся, беспокойным миром, а все остальные пусть задохнутся, пока их не зальёт дождями.

До сих пор не понимаю, как меня назначили работать на кухне. Конечно, я бесконечно благодарна за это. Не пойми меня неправильно, работа изнурительная и отвратительная. Впятером мы таскаем ящики с гниющим луком или мешки с рисом, кишащие червями. В первую неделю моего пребывания здесь я уронила кастрюлю с кипящей водой и ошпарила обе ноги. Я ревела от боли, но другие женщины на кухне заткнули мне рот тряпкой и сказали, чтобы я прекратила, иначе придут СД-шники и заберут меня. Женщина по имени Нелини нанесла мне пищевую соду на волдыри и повторяла снова и снова:

— Ты ничего не чувствуешь.

Она говорила это до тех пор, пока я ей не поверила. Её голос успокаивал меня, хотя на коже расцвели горячие рубцы. Затем она протянула мне руку, и когда я пожала её, она помогла мне встать.

Нелини вскоре стала здесь одной из моих самых близких подруг. Мы каждый день чистим, варим и рубим рядом. Она учила меня использовать всё до последней крошки или стебелька, потому что еды на всех не хватает, и люди умоляют нас дать им ещё одну чашку бульона или ложку фасоли. Нелини учила меня выживать и помогать другим. Соль стала нашим лучшим средством для заживления ран тех, кто пострадал в шахте. Когда офицеры СД, наблюдающие за нами на кухне, не смотрят, мы по щепотке сыпем её в подвёрнутые рукава наших роб из мешковины. Вернувшись в клетки, мы втираем соль в раны, чтобы убить любые бактерии, которые там могут скопиться. У нас её вечно мало. Вреда и боли всегда больше, чем мы можем исправить с помощью нашего скудного количества соли, но это не мешает нам пытаться.

Нелини привезли в лагерь за несколько месяцев до меня. Её первой работой была работа в шахте, и из-за этого у неё заболели легкие. Не знаю, почему и как её перевели из шахт на кухню, но, в сущности, это не имело значения. Её лёгкие заполнились частицами пыли аквалиния, и шахтёрский кашель в конечном итоге сломал её организм.

Ближе к концу Нелини не могла продержаться и нескольких минут без кашля. Я пыталась подменить её на кухне. Я работала усерднее и быстрее, чем когда-либо за всю жизнь. Я выполняла свою работу плюс работу Нелини, и когда приступы кашля становились совсем сильными, я прятала её в туалете — нужно было спрятать её с глаз долой от убийственных взглядов офицеров. Я знала, что если они увидят, какой сильный у неё кашель, то отправят на жатву.

Однажды ночью я пыталась сообразить, где спрятать Нелини днём, потому что в туалете стало слишком опасно. В то утро полицейский обнаружил там двух детей, прятавшихся во время рабочей смены. Он был в такой ярости, что заставил обоих искупаться в канализации. Они умоляли о другом наказании, а он вытащил пистолет и сказал:

— Либо в дыру, либо пулю в лоб.

У них не оставалось другого выбора. Они залезли в дыру, а охранник ржал. Через несколько минут он позволил им выйти.

Нелини слышала всё, что происходило, пока пряталась в другом туалете. Я ни разу не видела её настолько разгневанной, когда она рассказывала мне о случившемся. Она сказала, что в следующий раз не будет молчать. Я знаю Нелини достаточно хорошо и поняла, что это была не угроза, а обещание. Ей нужно было новое укрытие.

Я была погружена в эти мысли, когда Нелини подошла к моей кровати и схватила меня за руки. Она притянула меня поближе к себе.

— Мне нужно, чтобы ты выслушала всё, что я скажу, Лилиана.

— Конечно. Разве я когда-то тебя не слушала?

— Подойди ближе. Никто не должен этого слышать.

Я сделала, как она просила.

— Есть движение сопротивления под названием СОЛИС. Они действуют в Калифорнии и пытаются вытащить нас отсюда. Я состою в СОЛИС. Им можно доверять. Всё, что тебе нужно знать, находится в туалете.

— Подожди… Что? Нелини, о чём ты? Какое сопротивление? Кто...

— Тс-с. Послушай, пока я снова не закашляла. В северном туалете, рядом со второй палаткой, за последним кирпичом, за дырой, есть бумаги, которые всё объяснят. Ты свяжешься с ними и скажешь, что я мертва.

— Что? Нет! Зачем мне это?

— Лилиана, ты же понимаешь, что меня скоро отправят на жатву. Это лишь вопрос времени. И ты единственная, кому я по-настоящему доверяю. Ты единственная можешь помочь СОЛИС всех отсюда вытащить. Как только сможешь, отправляйся в уборную и действуй, как я тебе сказала. Обещай мне, что всё сделаешь.

— Я... я... не знаю.

— Лилиана, нельзя просто смотреть на то, что с нами делают. Ты должна бороться! Ты должна...

В ту ночь она больше не произнесла ни слова. Она не могла, потому что её скрутил кашель. Он был безжалостным. Её тело вздымалось. Лёгким не хватало воздуха. Её глаза прожигали меня насквозь. Ей не нужно было говорить со мной, чтобы я поняла, чего она от меня хочет: мне надо помочь СОЛИС.

Вали, я чувствовала, что не смогу этого сделать. Я не такая храбрая, как Нелини. Мне казалось опрометчивым делать то, о чём она меня просит. В этом лагере она научила меня готовить, помогать тем, кому нужно промыть раны, или доставать для больных лишний кусок хлеба. Нелини не учила меня планировать побег или руководить восстанием. Я чувствовала, что не готова занять место Нелини. Проще говоря, я слишком испугалась.

В ту ночь я думала только о том, что она хранила этот секрет от меня в течение 6 месяцев. Она лгала мне всё это время. Её могли застукать за связь с СОЛИС, что подвергло бы опасности не только мою жизнь, но и её, потому что мы всегда были вместе. Охранники никогда бы не поверили, что я ничего не знала о её планах. Да, это кажется нелепым — беспокоиться о том, чтобы подвергать свою жизнь опасности, когда я и так каждую минуту нахожусь на краю гибели, но я всё равно злилась и обижалась. Но что бы я ни чувствовала, я осталась той ночью рядом с Нелини, потому что она была моей подругой и нуждалась во мне. Она едва могла дышать, а я могла быть только там, с ней.

На следующее утро во время жатвы мы с Нелини стояли рядом. Я взяла Нелини за руку. Всю историю её жизни можно было прочесть по этой руке. Она была тёплой, как и она сама, сильной и крепкой, какой была с тех пор, как я её встретила. Кончики её пальцев были мозолистыми от тяжёлой работы, которую она выполняла здесь и в своей жизни раньше. Она так крепко держала меня за руку, что мне казалось, будто она пытается сказать мне, что всё будет хорошо.

Нелини отчаянно пыталась сохранять спокойствие. Её тело содрогалось от каждого сдерживаемого приступа кашля. Мне хотелось обнять её, немного утешить, но привлекать к себе любое внимание было бы только во вред нам обеим. Вместо того, чтобы обнять её, я просто уставилась на её руки. Наши запястья постоянно светились ярко-голубым светом. Снаружи, до того, как нас привезли сюда, синий свет был смертным приговором. Благодаря светящемуся чипу ты становился лёгкой мишенью для СД. Светящийся чип давал всем понять, что тебе нельзя находиться в США, у тебя нет документов, ты нелегал.

Но здесь, в этом аду на заднем дворе, светящийся чип сохранял тебе жизнь. А если чипы начинали мигать, это означало, что тебя приговаривали отправиться на жатву.

В то утро я не могла оторвать глаз от чипа Нелини. Как только он начал мигать, я закричала, как будто это мне вынесли приговор. Как я могла потерять Нелини после всего, что уже потеряла? Как Бог может быть настолько жестоким? Мне хотелось исчезнуть или вернуться в прошлое. Хотелось быть где угодно, только не здесь.

Нелини притянула меня к себе и прошептала только одно слово:

— СОЛИС.

Затем офицер СД оторвал её от меня. То, что произошло дальше, я помню смутно. Её руки метались. Она пыталась вцепиться в офицера, разорвать его на части. Своей дикой силой она одолела офицера СД, и ещё троим пришлось прийти ему на помощь. Каждый из них схватил её за конечности и оторвал от земли. Пока её несли к клетке, она снова и снова выкрикивала из глубины своей души одно слово:

— СВОБОДА!!! СВОБОДА! СВОБОДА!

Её бросили в клетку и захлопнули дверцу. Она встала и посмотрела на меня. Когда наши взгляды встретились, она подняла руку. Голубой свет вспыхнул на её запястье, и пальцами она сложила букву "L". Облака закружились и превратились в зеленоватое чудовище. Над нами прогремел гром, и полил ядовитый дождь. Мне хотелось закрыть глаза, но я знала, что Нелини хотела бы, чтобы я видела её смерть. Её крики были громче раскатов грома. Яд, падавший с неба, поразил её. Она была последней, кто стоял на ногах с поднятой рукой в виде буквы "L", но в конце концов и она рухнула. Её тело не выдержало их ненавистного эксперимента. Я видела, как увозят её безжизненное тело. Моё сердце разбилось вдребезги. Нелини обрела свободу в смерти. Но как же мы?

После жатвы нам приказали вернуться по местам. Я варила и нарезала продукты, одновременно думая, что мне делать дальше. Как мне жить дальше без Нелини? Что мне делать с этим СОЛИС? Мне сделать, что сказала Нелини? Я была в ужасе от того, что поставлю под угрозу всё ради какой-то глупой идеи спасения. И мне нужно было остаться в живых, чтобы снова увидеть тебя и Эрни!

После ужина я люблю собирать людей в нашей палатке на что-то вроде молитвенного круга. Мы делаем это каждый вечер, прежде чем укладываемся спать. Поразительно, сколько новеньких привозят каждый день. Некоторые жили в Других 49 Штатах уже много лет, некоторые только прибыли. Когда я спрашиваю тех, кто недавно иммигрировал, почему они настояли на том, чтобы приехать в эту прогнившую страну, они говорят, что не знали, что тут всё так плохо. Они не верили слухам, что дома ещё хуже. Пока мы тут разрываемся на части в этом секретном трудовом лагере, Другие 49 Штатов сохраняют для остального мира видимость нормальности. В этом больном, извращённом мире Другие 49 Штатов нуждаются в постоянном притоке заключённых, чтобы поддерживать работу шахты — тех, кто умирает, нужно заменять.

Предполагаю, что теперь я буду проводить этот ежевечерний ритуал, но в основном это означает, что я произношу первую молитву вслух, а затем спрашиваю, кто хочет назвать имена тех, кого они потеряли или с кем их разлучили. Имён так много, Вали. Список бесконечен: имена мёртвых, больных и тех, кто исчез, но никогда не забывается. Каждую ночь к нашему списку ушедших душ прибавляется всё больше и больше имён, и всё меньше и меньше приходит собраться и помолиться. Не знаю, потому ли это, что они больны, или устали, или потеряли веру. Я не беспокою лежачих, не задаю вопросов. Я просто слушаю эти имена и верю, что если произнести их вслух, они станут ближе.

Я повторяю твоё имя и, конечно, имя Эрнесто. Произнесение ваших имён приносит мне некоторое успокоение. Я представляю тебя маленькой девочкой, которая тянется к кухонному столу и хватает горсть манго, или покачивает бёдрами и хлопает в ладоши в коридоре, пока я играю вальенато. Твои длинные косы развеваются. Я вспоминаю зубастую ухмылку Эрни и его неусидчивость. Иногда произнесение ваших имён — единственное, что приносит мне умиротворение.

Но сегодня всё по-другому. Здесь нет ни минуты покоя, ни малейшего намёка на безмятежность. Я произношу твоё имя и имя Эрнесто. А потом я добавляю "Нелини". И тут, к собственному удивлению, в голове возникает вопрос: "Но этих молитв... их достаточно?"

— Падаем!

Я слышала это слово так много раз, что тело реагирует, даже не задумываясь. Через секунду я оказываюсь в положении упора на прямые руки, хотя в этом нет ничего успокаивающего.

— Отжимаемся, солдаты.

— Раз!

24 мужчины и женщины кричат в унисон, отжимаясь.

— Два!

Быстрые, решительные и сильные голоса разносятся в воздухе пустыни.

Мы все здесь по одной-единственной причине: ради поступления в команду специального назначения СОЛИС, известную как "Кондор".

Я не считаю, сколько раз отжимаюсь, приседаю, делаю бёрпи или любые другие упражнения, которые нас заставляют выполнять. Я перестала считать после первого дня учебки. Я не чувствовал решимости или силы, когда считала, а и то, и другое мне было необходимо, чтобы выбраться из этого ада. Вместо этого я произношу числа одними губами, а про себя повторяю, как молитву и мантру, причины, по которым я здесь:

Мама, Кенна, Роза, Томас, Вулканомен, родители Кенны, дядя Джими, мисс Кочияма, мистер Рашид, бабушка Мэла, женщины на конспиративной квартире... Я никогда не знала их имен, но всегда буду помнить их умоляющие глаза.

Снова и снова я повторяю их имена. Это те, кого у меня отняли Другие 49 Штатов. Это те, за кого я сражаюсь. Это те, ради кого я возвращаюсь.

Никто не верил, что я доживу до этого дня. Командиры смеялись мне в лицо в первый день учебки.

— Она не протянет и до обеда! — ревели они.

— Не, она маленькая, но крепкая. 4 дня — и она выйдет из игры! — сказал симпатичный парень.

Они были правы. Я маленькая. И мне пришлось стать крепкой. Все вокруг меня были сильнее, крупнее и старше, но у меня было то, чего не было у них.

Год назад, когда мир раскололся, я жила с мамой и братом Эрни в Вермонте. Пограничный патруль убил подростка на границе между Соединёнными Штатами и Мексикой. Начался хаос. Взорвались фугасы, убив бог знает сколько людей. На обломках этого несчастья и ненависти появились Силы Депортации. Они начали охоту на всех, кто без документов. Калифорния решила, что у неё другие планы. Штат вышел из состава Соединённых Штатов Америки и стал самостоятельной страной, Содружеством Калифорния. Они разрешили всем, кто хотел убежища от Сил Депортации, переезжать в их страну. Мама решила, что надо уезжать. Это было единственное место, где мы могли быть в безопасности. Но у мамы не получилось. Её схватили на окраине Бостона, а меня оставили, чтобы я отвезла Эрни, своего 8-летнего брата, в Калифорнию.

Всякий раз, когда я закрываю глаза, я снова бегу. Бегу с той автобусной станции, где схватили маму. Бегу из продуктового магазина, а собаки лают и огрызаются. Бегу к реке и бросаюсь в холодную, тёмную неизвестность.

Нам потребовалось 36 дней, чтобы добраться из Вермонта в Калифорнию, но там я не обрела покоя. Несколько месяцев я пыталась вжиться: ходила в школу, но так и не смогла ни с кем подружиться. Меня больше не интересовали ни разговоры о чьих-то последних влюблённостях, ни макияж, ни хореография танцев. Я присоединилась к общественным группам, которые сосредоточились на попытках спасти наши источники воды, но могла только думать о том, что СД забрали мою лучшую подругу Кенну, убили Томаса, а ещё… ещё… ещё…. Я оставалась столько, сколько могла, ради Эрни.

Я хотела быть старшей сестрой, которая нужна Эрни, источником любви и поддержки, которых он, очевидно, искал. Но я не смогла ей стать. Я не могла играть в футбол, помогать ему с домашкой, убирать наши комнаты. Я не могла притворяться, что мы живём нормальной жизнью.

В этом мире больше нет ничего нормального.

Я попыталась объяснить тёте Луне и Эрни, почему возвращаюсь в пустыню. Я сказала, что мне мерещится слишком много лиц, слишком много вопросов без ответов и слишком много гнева.

Гнев переполнял меня. Иногда мне казалось, что я сейчас задохнусь от него. Мои лёгкие плавали в нём. Единственное, что меня успокаивало, — это моя молитва...

Мама, Кенна, Роза, Томас, Вулканомен, родители Кенны, дядя Джими, мисс Кочияма, мистер Рашид, бабушка Мэла, женщины...

— Я привезу маму. Клянусь, — сказала я Эрни.

Но он только нахмурился.

— Прекрати, — сказал он. — Ты не можешь такое обещать.

Эрни намного старше своих 9 с половиной лет на Земле. Этот мир состарил его слишком сильно и быстро. Его пухлые щёки исчезли, а глаза часто бегают по сторонам, как будто он всегда настороже и за ним всегда охотятся. Существовал ли тот мир, где мы играли на школьном дворе и сдували пушок одуванчика?

Примерно через неделю после нашего пребывания у тёти я поняла, что у Эрни во рту появились дырки на месте выпавших молочных зубов. Должно быть, он потерял их, пока мы были в бегах, но он никогда не говорил мне, потому что мы сосредоточились на попытке сбежать от СД.

Мы с Эрни через столько всего прошли вместе. Грузовик с мясом, заполненный раскачивающимися тушами, откуда мы видели, как убили человека; беспилотник СД забрал покалеченную Розу и безжизненного Томаса, пока мы прятались за деревьями. Мы запрыгнули в поезд, несущийся в сторону Калифорнии. Мы привязали себя к крыше этого поезда. Только так можно было не упасть и не погибнуть. И всё же я считаю, что это была моя самая большая ошибка, потому что так я стала дальше от мамы.

Верёвка крепко нас держала, хотя мне так сильно хотелось убежать. Вдалеке я видела отблески клеток, ярко-голубые огоньки на запястьях людей, которых схватили и увезли СД. Они считались исчезнувшими, но по счастливой случайности мы нашли их в пустыне.

Поезд принёс нам неожиданный подарок — возможность. Подарок мамы. В бинокль я увидела её вдалеке. Я почти уверена, что это была она. Её запястье светилось синим. Её приковали цепями к людям перед ней и позади неё. Она с трудом шла. Но это была её походка. Её голова была слегка наклонена вправо, как будто она постоянно задавала вопросы окружающему миру. Её бедра покачивались из стороны в сторону в ритме вальенато, сальсы или кумбии. Так она ходила по нашей квартире перед приходом СД, двигалась на кухне, готовя ахиако, расхаживала по сараю, когда вот-вот должны были родиться телята.

Вот она, живая. Она была в паре миль от меня, и её окружала недостроенная стена, но я была уверена, что это она! И мне нужно было вытащить её.

Я попыталась развязать верёвку, но не смогла. Поезд продолжал уносить нас от мамы, пока я развязывала узлы. У меня почти получилось! Я настолько увлеклась верёвкой, что не заметила СД-шников, которые подошли к нашему поезду, но Эрни заметил. Его крики вернули меня к реальности. Я слышала жужжание летящих к нам беспилотников. Поезд замедлил ход. Появились беспилотники, готовые схватить нас когтями. Я перестала думать о маме и сосредоточилась на верёвке. Надо было развязать нас. От этого зависела наша свобода. Пальцы творили чудеса. Мы спрыгнули с поезда, как птицы, впервые вылетевшие из гнезда. Мы рухнули на землю, скатились в овраг и убежали в пустыню.

В тот момент мне пришлось выбирать между мамой и Эрни — между тем, что прямо передо мной, и тем, что вдалеке.

Я пообещала маме, что привезу Эрни в Калифорнию, и я это сделала.

Я пообещала себе, что вернусь и заберу маму. И я это сделаю.

— Встали! — кричит командир. — Вперёд марш! Быстро! Быстро!

Вот и всё. Вот для чего я тренировалась последние 6 месяцев — печально известная полоса препятствий S, как на учебным курсе "морских котиков" ВМС, когда Калифорния ещё была частью Соединённых Штатов. Но СОЛИС сделал наш курс в миллион раз сложнее. И вот я бегу к полосе препятствий, которая настолько сложна, что больше половины из нас её не закончат. И в довершение всего, только первые шестеро, кто пересечёт финишную черту, станут Кондорами.

Курс состоит из 18 отдельных участков: мучительные подъёмы по канату, 30-метровая стена из грузовой сетки, туннели с колючей проволокой, электрические стены, через которые нужно перелезать — точные копии новых пограничных стен, отделяющих Калифорнию от Других 49 Штатов. Самое страшное препятствие называется “ткач”. Его металлические прутья находятся примерно в 6 метрах от земли, и надо поворачиваться, не падая, и при этом следить за тем, чтобы не задеть ядовитые шипы, хитро расположенные на прутьях. Хорошая новость в том, что шипы тебя не убьют. Плохая — если прикоснёшься к ним, жжение будет настолько невыносимым, что ты ни за что не закончишь курс.

Полоса S — это настоящий ад для тела. Он разработан для того, чтобы за считанные секунды ускорить сердцебиение, убить все мышцы, включить все твои иррациональные страхи. От небольшой ошибки у тебя сломает кости, парализует или вообще убьёт. Это окончательное испытание. Если разум и тело справятся с этим, то сможешь отправиться на вражескую территорию и не только выжить, но и выполнить задание.

Каждый участок этой полосы приводит меня в ужас, и всё же я знаю, что по-другому никак.

Я лезу на стенку. Не успеваю я опомниться, как оказываюсь на полпути к цели, в 15 метрах над землёй. Мой рост играет важную роль при подъёме. Я легкая и быстрая; верёвка не прогибается под моим весом. Я как Человек-паук, взбирающийся на здание, в то время как большие парни похожи на неуклюжих медведей. Их ноги попадают в отверстия и застревают в сетке. Их тела распластываются, как орлиные крылья. Они ругаются и кричат, когда я пробегаю мимо них. Я же не могу скрыть улыбки. Приятно доказывать, что они неправы. Я знала, что ничто не помешает мне вернуться в Другие 49 Штаты, в пустыню, к маме.

Кондор должен чувствовать себя в воде, как рыба. Мы должны уметь выполнять задания, где бы ни оказались — в океане, реке, пустыне или на поле сражений. Я прыгаю в ледяную воду. Руки связаны за спиной, а ноги связаны скотчем в лодыжках. Я медленно опускаюсь на дно бассейна. Мне приходится бороться с инстинктом брыкаться, извиваться, кричать. Сердце начинает бешено колотиться. Грудь сжимается. Не имеет значения, сколько раз я это делала, тело каждый раз паникует. Оно думает, что тонет в реке Колорадо. Возвращаюсь к воспоминаниям. Вижу, как пули пролетают мимо меня в воде. Лёгким не хватает воздуха. Я считаю выстрелы и спешу увести Эрни подальше от СД. Нужно успокоить разум. Я не там. Я здесь на полосе S, хочу стать Кондором.

Ступни касаются дна бассейна. Сгибаю колени и изо всех сил отталкиваюсь от земли к небу. Вырываюсь из воды и жадно вдыхаю воздух. Дышать так приятно. Однако сладость длится недолго. Я снова погружаюсь под воду, нащупывая ногами дно бассейна. Разум сосредотачивается на том, что надо сделать — 40 погружений, 40 прыжков. Я не считаю. Вместо этого я повторяю имена.

Мама, Кенна, Роза, Томас, Вулканомен, родители Кенны, дядя Джими, мисс Кочияма, мистер Рашид, бабушка Мэла, женщины...

Стараюсь думать о жизнях, которые прожил каждый из них, о любви, которая была у них внутри, об их мечтах. Томас говорил, что хочет увидеть океан. Сейчас я думаю об океане и о том, что он значит для Содружества Калифорнии.

Калифорния опресняет Тихий океан, поэтому у нас достаточно воды, чтобы пить, поливать посевы и жить. Но можно брать воду из океанов только до тех пор, пока ситуация не стала катастрофической. В Калифорнии мы перерабатываем каждую каплю воды. Вода из туалетов превращается в воду для полива. Вода для душа превращается в воду для приготовления пищи. Протекающих кранов в Содружестве Калифорнии не бывает. Каждая травинка в Южной Калифорнии исчезла, её заменили растения, предназначенные для жизни в пустыне. Все мы понимаем, что это лишь временные меры, и с водным кризисом так не справиться. Единственный способ выжить как стране, так и планете — это выяснить, как остановить изменение климата.

Но похоже, что все учёные и правительства мира не могут понять, как обратить вспять нанесённый ущерб. Поэтому вместо этого они полны решимости контролировать погодные условия. Таков мир, в котором мы сегодня живём — мир, в котором каждая страна борется за контроль над погодой, чтобы обеспечить граждан достаточным количеством воды.

Новости о воде поступают каждый день. В них рассказывается о гонке и становится ясно, что Другие 49 Штатов, похоже, побеждают. Это будет ужасно, особенно для Калифорнии. Если Другие 49 Штатов победят в гонке, они почти гарантированно найдут способ заставить нас вернуться в союз или, возможно, даже уничтожить.

Это последнее испытание. Понятия не имею, на каком я месте по результатам соревнований. Не знаю, прошла ли полосу первая шестёрка и всё уже закончилось, или у меня ещё есть шанс стать Кондором. Выбрасываю эту мысль из головы и сосредотачиваюсь на том, где сейчас нахожусь.

Я ползу к цели на животе по грязи и листьям. Нахожу свободное место в кустах, чтобы выстрелить. На стволе дерева нарисован белый круг размером с яблоко. У меня есть только один шанс попасть в цель. Если промахнусь — это фейл. Если попаду, то всё равно надо сделать так, чтобы командиры меня не заметили. Если меня увидят — опять фейл. Я прицеливаюсь из винтовки и медленно и вдумчиво нажимаю на спусковой крючок. Я попала в цель, чуть в стороне от центра — не идеально, но сойдёт. Вижу, как командиры суетятся вокруг. Они понятия не имеют, где я. Они ищут, но не видят меня. Я вжимаюсь телом и лицом в грязь, полностью маскируясь, и не шевелюсь 45 минут. Мне нужно финишировать в шестёрке лучших, но если я не проявлю терпения, то вообще не финиширую. Командиры отвлекаются на чужой выстрел — вот нужный момент. Я не издаю ни звука, как будто меня там никогда не было, что мне и нужно.

Я возвращаюсь туда, откуда мы начали полосу. В центре большой поляны стоит колокол. Я звоню в него, чтобы объявить, что прошла. Я так устала, что хочется упасть в обморок, но нельзя. Этот заключительный ритуал уже сидит в нас. Надо оставаться на ногах, пока не выясним, какое заняли место и достаточно ли мы хороши, чтобы называться Кондором и сражаться за Содружество Калифорнии.

Ко мне подходит генерал Варгас из группы специальных операций. Не могу распознать выражение её лица. Она как каменная глыба без эмоций. Её волосы собраны сзади в тугой пучок. Тёмные очки скрывают её глаза. Я дышу, чтобы успокоиться.

— Вольно, Гонсалес.

Она смотрит мне в глаза. Молчание. Я этого не вынесу. Я сейчас сломаюсь.

Мама, Кенна, Роза, Томас, Вулканомен...

— Валентина Гонсалес, ты финишировала под номером четыре. Ты принята.

У меня подгибаются колени, но я успеваю удержаться, прежде чем упасть. Слёзы текут по моим щекам. Я вытираю их, руки неудержимо дрожат. Хочется обнять её, кричать, танцевать, но нельзя. Я просто стою, пытаясь не разреветься. Генерал Варгас наклоняется ко мне.

— Твоя мама гордилась бы тобой, — шепчет она.

Она кладёт руку мне на плечо. Я смотрю ей в глаза, не в силах сдержать слёзы. Я не удивлена, что она знает о маме. Они знают о нас всё. Стать Кондором означает, что между мной и правительством больше нет секретов. Генерал Варгас разворачивается на каблуках и уходит.

"Мама будет точно мной гордиться", — мысленно поправляю я её.

03:30: Первые сирены разрывают обрывки сна. Я сижу в углу клетки, путаясь в ночных кошмарах. Или, может быть, это реальность — я уже понятия не имею. Здесь по-прежнему кромешная тьма, но ясно, что сирены означают "Проснись и пой!" Все остальные в клетке начинают потягиваться и двигаться (не говоря мне ни слова, конечно).

04:00: Всем нужно выйти из палаток и выстроиться у главного флагштока для переклички и исполнения гимна, после чего состоится публичная демонстрация беззакония, когда примерно дюжину заключённых сажают в клетку и подвешивают над шахтой, чтобы обрызгать фальшивым дождём. Это аквалиний в жидкой форме? Понятия не имею. Но выглядит это так, будто людей сжигают заживо. Даже смотреть не могу.

04:30: Два офицера СД бросают в толпу несколько буханок плесневелого хлеба, а затем встают на металлические платформы и смотрят, как все набрасываются на еду. Мне тесно, от голода кружится голова, но я с удивлением вижу, как увозят тех, кого только что пытали у нас на глазах.

05:00: Очередной вой сирен. Все разбегаются по рабочим местам. Две огромные клетки загружают и спускают в шахту. Не знаю, становиться ли мне в очередь и притворяться, что я член следующей команды, или ждать приказов. Понятия не имею, какие пытки приготовили для меня СД.

— Вот-так номер! Неужели мы забыли о нашей почётной гостье? — офицер берёт меня за локоть и тянет к палатке с красным крестом. — Не волнуйся, у тебя будет особая работа, — говорит он, посмеиваясь сквозь маску. — Будешь ухаживать за больными в медицинской палатке.

Как только мы входим в "медицинскую" палатку, меня начинает тошнить. Вонь стоит такая, что я буквально пытаюсь выбежать обратно на улицу, просто чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Э-э, нет! — офицер хватает меня чуть ниже рёбер и швыряет обратно. — Привыкай. Или как хочешь. По-любому, твоё место теперь здесь, — затем он кричит: — Новенькая! — и оставляет меня там.

Слышу, как он застёгивает клапан палатки, а затем начинает болтать и ржать с теми, кто там снаружи.

Это место за гранью ужаса. На целом ряду металлических складных стульев сидят заключённые. Они стонут, трясутся, баюкают обмякших детей или свисающие конечности у себя на коленях. Один мужчина выплёвывает собственное лёгкое в бумажный пакет. В каждом углу — камеры наблюдения, и ни единого окна или вентиляционного отверстия. Через некоторое время за стойкой открывается ещё один клапан палатки, и оттуда выходит женщина-офицер СД. Опять же, сквозь маску, закрывающую всё лицо, я вижу только её глаза, но почти уверена, что это женщина, как только она начинает говорить.

— Ты Салливан? — рявкает она на меня. — Пошли! С этим всё ясно.

"Этот" — это больной в соседней комнате. Теперь это труп на металлическом столе, раздутый от голода, со огромным количеством зияющих ран, которые невозможно зашить. Рядом на столе лежат хирургические инструменты, а грязный пол залит кровью. Не успеваю выбежать оттуда — меня рвёт раньше.

— Фу! — восклицает офицер. — Серьёзно? Вытри за собой и отнеси на задний двор. У меня нет на это времени.

Она исчезает за другим пологом палатки, а мне вручают мне серую швабру. Ни воды, ни мыла — только швабру. Когда я заканчиваю размазывать свою рвоту по полу, другой офицер — тоже в одежде с головы до ног, видны только его глаза, так что понятия не имею, человек это или робот, если уж на то пошло, — берётся за один конец каталки и жестом показывает мне взяться за другой. Мы выкатываем труп из палатки наружу, где располагается яма размером с грузовик. Я почти уверена, что оттуда торчит чья-то рука, но специально не подхожу ближе, чтобы не выяснять, права ли я. Офицер на другом конце каталки опрокидывает металлическую поверхность, и труп, которое мы только что выкатили, соскальзывает в яму. Я вздрагиваю, слыша, как кости глухо стучат друг о друга и о камень.

Затем в проёме палатки снова появляется женщина-заведующая.

— Хватит слоняться, давай работай. Вылей вёдра в главной палате.

Она указывает на другую часть палатки. Когда я вхожу, глаза начинают слезиться от отвратительного запаха. Там два ряда коек и единственная лампочка, висящая над ними. Между койками стоят вёдра, полные всевозможных человеческих отходов. Люди растянулись на тонких, как бумага, матрасах, на полу, в углах. Они стонут и рыдают, просят лекарств или воды. Никогда не видела подобных человеческих страданий и не осмеливаюсь задерживать на чём-то взгляд. Но всё же не могу не видеть: вот невысокий мужчина, кожа которого сплошь покрыта сочащимися язвами; вот женщина мечется, как рыба, вытащенная из воды; вот намокшие простыни, впалые щёки и тела, которые так близки к смерти, что я понятия не имею, что ещё удерживает их на Земле. Если они живы, то это жестоко само по себе.

Стараюсь просто сосредоточиться на текущей задаче, но как только добираюсь до первого ведра, меня снова тошнит. Я не протяну так целый день. Я настолько ослабла от приступов тошноты, что вынуждена остановиться и спрятать голову между колен, чтобы восстановить дыхание. Наверное, это выглядит так, будто я молюсь или что-то в этом роде, потому что кто-то шепчет мне:

— Да, пожалуйста, помолись и за меня.

А затем раздаются и другие просьбы:

— Прочти "Отче наш"!

— Псалом 23!

У меня такое чувство, словно эти полумёртвые люди используют меня как горячую линию для молитв и передают свои последние просьбы. Не знаю, что делать. Хочется прояснить, что у меня нет прямой связи ни с Иисусом, ни с Аллахом, ни с кем-либо ещё. Я не в состоянии спасти даже себя! Хуже всего видеть тех, кто лежит на койках и пытается открыть рты, чтобы попросить меня прочесть какую-нибудь молитву, но не способны сами произнести ни слова. Их голоса — просто хриплое бульканье, а лица обожжены или шелушатся. Я не способна им помочь. Я не способна помочь никому из них.

Одна женщина размахивает руками и делает мне знак подойти ближе. У неё на лице огромные волдыри, а губы так распухли, что, кажется, вот-вот лопнут. Последнее, что хочется, это стоять рядом с ней.

— Пожалуйста! Всего минуту. Пожалуйста!

Я придвигаюсь чуть ближе, чтобы она перестала кричать.

— Да?

— Скажи Та-рику, что всё в поорядке, — говорит она.

— Рассказать Та… кому?

— Та...рику, — повторяет она. — Тарик.

— Хорошо, — говорю я и киваю.

Она хватает меня за запястье. Её рука похожа на шарик с горячей водой; её лицо так близко к моему, что я вижу полоски инфекции, расползающиеся под её влажной кожей.

— Скажи… ему, — требует она.

— Да, я передам ему. Обещаю.

Конечно, это полная ложь. Тарик или Тарек, вероятно, тоже уже мёртв, или, по крайней мере, этого хочет. Покрытая волдырями женщина разжимает руку и падает обратно на голый матрас.

— Тарик, Тарик… — продолжает бормотать она, пока я ухожу.

— Закончила? — женщина-офицер из СД снова возвращается, стаскивает толстые резиновые перчатки и бросает их на землю. — Пойдём, пристегнём одну.

— Пристегнуть?

Она ведёт меня в операционную, где на каталке лежит другая пациентка. Это женщина, которая получила сильные ожоги и не может лежать спокойно. Её лицо так обуглилось, что она не может даже открыть рот. Она ворочается, будто пытается пробиться на свободу. Офицер СД протягивает мне толстые матерчатые ремни, чтобы я привязала пациентку к столу, но каждый раз, когда я пытаюсь, та визжит, поэтому я не затягиваю ремни. Надеюсь, я выгляжу достаточно грозно, чтобы своим взглядом удержать её на месте. Тем временем офицер достаёт какой-то отвратительного вида инструмент, возможно, щипцы, и я зажмуриваюсь. И всё же я слышу, как она сдирает с пациентки обожжённую кожу. Не представляю, какая боль пронизывает ей кости, и тоже начинаю дрожать. Никогда не думала, что может быть так больно чувствовать чужие страдания. Дрожь и корчи, глубокие, мучительные стоны — это слишком. Пациентка, видимо, понимает, что не крепко привязана к столу, выпрыгивает и будто расплавляется на земле.

— Ты что, специально это сделала?! — офицер-заведующая хлопает меня по голове. Затем она бросается к пациентке и снова водружает её на стол.

— Это твой последний шанс! — предупреждает меня офицер.

— Но... я не могу, — хнычу я. — Я просто... не могу.

Вот и всё. Офицеру надоело со мной нянчиться. Даже не удостоив меня взглядом, она нажимает какую-то кнопку на стене позади себя, и через несколько секунд в палатку врываются ещё трое офицеров СД, которые бросаются прямо на меня, как голодные собаки. Один из них замахивается на меня кулаком. Другой целится в живот. Третий сбивает меня на землю. Чувствую, как утрамбованная грязь ударяет мне в челюсть, а рот наполняется кровью.

Теперь один из офицеров пинает меня по почкам. Чем сильнее я сворачиваюсь в клубок, тем сильнее он колотит ботинком. Пытаюсь зарыться лицом в землю. Хочется просто вырыть яму и уйти из этого мира. Я умоляю их остановиться, но удары продолжают сыпаться.

Потом раздаётся новый голос:

— Всё, всё. Хватит!

Вообще-то голос не новый, совсем не новый.

Я поднимаю голову так быстро, что всё начинает кружиться. Но когда мир снова становится чётким, я вижу его ясно, как днём.

Это мой брат Ник.

Его бирюзовые глаза смотрят на меня сквозь забрало в маске. Я всегда завидовала глазам Ника. Они ярко светились, когда мы бегали по холмам или ходили к бабушке и папе, когда те ставили слишком высокую температуру в обогревателе — глаза Ника могли светиться и яростью. Когда он злился, из них будто вылетали искры и кинжалы.

— Салливан? — спрашивает он. — Это ты?

Даже не знаю, что ответить. Это, возможно, самая унизительная и душераздирающая сцена, потому что я вижу его глаза, но у меня нет возможности заглянуть в них. У меня нет возможности узнать, кем мы были друг для друга когда-то. Конечно, когда мы были детьми, он задирал меня, но вместе нам было и весело — особенно когда мы объединялись против мамы. Однажды мы украли пачку её сигарет и разожгли на улице костёр. Он научил меня играть в джин-рамми, а я показала ему, где храню фотографии папы. Однажды мы с Ником вместе смотрели фильм о Человеке-пауке. Он делился своим попкорном и брал меня за руку во время страшных сцен.

Но ничто из этого не поможет мне сейчас — только Ник, точнее, только этот человек в теле Ника, который стоит надо мной и определяет мою судьбу. Между тем, кем мы были друг для друга, когда он попрощался и уехал в учебку, и сейчас, когда его пятка в нескольких дюймах от моего бедра, готовая нанести удар, слишком большая разница.

Не знаю, кто я теперь для него: его младшая сестра или пленница.

Он склоняет голову набок и хмурится:

— Я спросил, это ты?

Он наклоняется и тычет меня в плечо, отчего мои глаза почему-то наполняются слезами. Блин! Дело даже не в том, что мне больно. Просто его руки, глаза и запах его пота — всё это так чертовски знакомо. И он просто нависает надо мной, ожидая, когда я что-то отвечу.

Я пытаюсь сказать "да", но это больше похоже на "ага".

— Она говорит “ага”, — передразнивает он, и приятели из СД ржут вместе с ним. — Знаешь, когда мне впервые рассказали, как ты облажалась в пустыне, я такой: "Не-а. Она бы никогда не сделала ничего подобного. Она бы никогда не предала наше дело и не позволила нелегалам уйти!" Потому что я даже представить себе не мог, что ты такая тупая. Ты просто ничтожество.

Он приподнимает моё тело носком ботинка и роняет меня обратно на землю для пущей убедительности.

— Но потом я нанёс тебе небольшой визит в штаб, в камеру предварительного заключения... — продолжает он. — Ты это помнишь? Ты была совершенно не своя: потеряла много крови, вся в собственном дерьме, противная. Но я знал, что ты меня слышишь, потому что я сказал: "Джесси, Джесси, кто тут в процессе?"

Его жуткая дразнилка хуже всего. Ник не дразнил меня ей, наверное, с начальной школы. Это небольшая песенка, которую он придумал, когда мы играли в прятки. Он знал, что она сводит меня с ума. Он всегда пел протяжно и фальшиво, отчего у меня мурашки бегали по коже. Когда Ник поёт громче, я вздрагиваю, сама того не желая.

— Вот-вот, ты сделала то же самое — сморщила лицо и скривилась. Вот так я и понял, что это точно ты, — говорит он. — И что ты не мертва. Пока.

Он даёт мне хорошего пинка под рёбра, чтобы подчеркнуть последнее слово. Другой офицер спрашивает, добавить ли им мне или увезти меня, и я пытаюсь угадать их планы на свой счёт. Однако невольно задумываюсь над тем, что Ник только что сказал о своём визите ко мне в штаб — неужели он видел, как меня пытали и избивали? Неужели, он даже сам участвовал в наказаниях и готовил тот дерьмовый "суд"?

— Вот облом, — надувает губы Ник, его голос сочится фальшивой грустью. — Не ожидал от тебя такой подставы, Джесс. Я пошёл ради тебя воевать. Думал: "Она ни за что не отпустит троих нелегалов". То есть, как могла моя родная сестра, моя суперумная отличница, оказаться такой дурой? Я прав?

Его ботинок врезается мне в живот, но я стараюсь не издать ни звука.

Я так сильно ненавижу его. Этот скачущий монстр, который вырос рядом со мной, который жуёт с открытым ртом и не умеет завязывать себе галстук, почему-то считает, что может мучить и унижать меня, пока я не сломаюсь. Не знаю, зачем он сохраняет мне жизнь. Не могу даже смотреть на него. Очевидно, кем бы мы ни были друг для друга раньше, это больше не имеет значения. Теперь он для меня, как любой другой в куртке СД: злобный идиот. Нет, хищник.

— Так зачем ты это сделала? — спрашивает Ник. — Вот тебе шанс оправдаться. Почему ты позволила этим ублюдкам уйти?

Я отказываюсь отвечать. Мне надоело играть в эту игру. Ник снова пинает меня, на этот раз сильнее. Я забыла, как сильно его бесит, когда я молчу. Он не выносит, когда бой заканчивается, а его не объявляют победителем. Но я не доставлю ему такого удовольствия. Я сворачиваюсь в клубок покрепче и позволяю ему бить, бить и бить. Интересно, чтобы думала мама, если бы видела, как её старший сын молотит ботинком со стальным носком в спину младшей сестре? Разве она хотела именно этого? Неужели именно так она себе представляла защиту Новой Американской Республики?

— Отлично! — кричит Ник, переворачивая меня и рывком поднимая на ноги.

Точнее он это пытается сделать, но у меня подгибаются ноги, и я просто падаю ему в руки. Это опасно похоже на объятия.

— Блин! — рычит он. — Да вставай же!

Как только я восстанавливаю равновесие, он убирает от меня руки и отступает назад к своим приятелям из СД. Потом он тоже складывает руки на груди и откашливается, видимо, чтобы показать, что держит ситуацию под контролем.

— Послушай, я с тобой по-хорошему. Но ты всё очень усложняешь, Джесс, — говорит он.

— Мне жаль это слышать, Ник.

Он быстро моргает — не ожидал такой дерзости. Честно говоря, я тоже. Но мне уже нечего терять. Жгучая боль разливается по всему телу. Чувствую, как левая щека раздувается до размеров грейпфрута. Что-то стекает у меня по штанине брюк. Уверена, что представляю собой отвратное зрелище, но мне уже всё равно. Я делаю всё возможное, чтобы выпрямиться и стереть кровь и сопли с лица, чтобы смотреть на Ника прямо. И поэтому ему тоже придётся смотреть на меня, на моё опухшее, покрытое синяками, избитое тело.

Это у нас такая старая игра в гляделки. Мы устраивали её каждое утро за кукурузными хлопьями или когда мама говорила, что кому-то из нас надо вынести мусор. Только на этот раз за спиной Ника небольшой отряд вооружённых до зубов офицеров — море сероты, готовой атаковать по его команде. Один из парней даже делает шаг вперёд с поднятым АК-87, но Ник протягивает руку и останавливает его:

— Не надо. Она того не стоит.

Он выдавливает из себя смешок отвращения. Его приятели фыркают, бормоча обо всех тех жестокостях, которые проделали бы со мной, будь я одной из их сестёр.

— Знаю, знаю, — говорит им Ник. — По большому счёту, я сохраняю ей жизнь только из-за мамы. Думаю, её бы слегка расстроило, если бы ей на Рождество прислали пакет с трупом дочери. С другой стороны, кто знает? Может быть, это принесло бы ей облегчение, — он склоняет голову набок. — Что скажешь, которая в процессе?

Когда я не отвечаю, он набрасывается на меня и дёргает за волосы. Это так по-детски, но всё равно больно. Каждый дюйм тела болит.

— Ничтожество, — произносит Ник. — Возвращайся к работе, ты, кусок дерьма.

Он поворачивается, чтобы уйти, но затем останавливается ради последнего заявления.

— И ещё, Джесс, — говорит он, — если услышу ещё какие-нибудь жалобы на то, что моя младшая сестра отказывается работать, один из них с тобой разберётся, — он кивает на СД-шника, который только что наставил на меня автомат. — Которая в процессе.

Глазки Ника прищуриваются — он смеётся, настолько доволен своей шуткой.

Не представляю, как мне пережить остаток дня. Левый глаз ничего не видит, ребро точно сломано, а эта роба, похожая на мешок, что на мне, пропитана кровью. Но, видимо, я ещё достаточно жива, чтобы быть чем-то полезной женщине-офицеру, отвечающей за эту "медицинскую палатку". После того, как Ник с компанией уходят, она даёт мне около 3 минут, чтобы отдышаться и выплюнуть грязь изо рта. Затем она заставляет меня вернуться к работе: привязывать пациентов для "процедур" и вытаскивать тех, кто не выжил, в яму с трупами снаружи.

В какой-то момент я смотрю на эту яму — и всё расплывается перед глазами. Я мотаю головой, пытаясь удержать воздух, но он ускользает у меня из пальцев. Через несколько минут я просыпаюсь на земле, глядя в небо цвета тины. Надо встать, прежде чем офицер СД или беспилотник увидит меня здесь, но я так устала, что не могу понять, как это сделать. Конечности словно залили цементом.

— Вот она!

Выходит какой-то другой зверь в одежде СД, стягивает с трупа ботинок и швыряет в меня. Он попадает мне в грудь, и я невольно стону. Офицер ржёт.

— Тупая овца, — говорит он. — Ты же знаешь, что тебя так просто не пристрелят. Придётся потрудиться, если хочешь умереть.

До этого момента я никогда не задумывалась о том, насколько жестокими могут быть люди. Это ужасно, но это правда. Я лежу на земле, покрытая кровью, рвотой и, вероятно, трупной кожей, а тело кажется разбитым в тысяче мест. И всё же этот человек, стоящий надо мной — нависающий надо мной в серой униформе, из-за которой он почему-то лучше меня и всех присутствующих, — может сказать, когда мне умереть?

Я даже не представляю, как ответить. Мозг словно зажат в пульсирующем шлеме боли. Офицер плюёт и оставляет меня лежать до вечерней переклички. Выходит кто-то ещё в форме СД — теперь они для меня все на одно лицо. На меня орут, чтобы я шла в столовую ужинать и возвращалась сюда завтра в лучшей форме.

Не могу поверить, что мне и завтра предстоит провести целый день.

Я кое-как поднимаюсь и, пошатываясь, бреду к палатке, из которой пахнет едой. Но у входа выстроилась длинная очередь измученных голодом заключённых, и вряд ли я смогу так долго стоять. Итак, я возвращаюсь в клетку, которую теперь называю домом. Или адом. Наверное, оба слова одинаково верны. Не знаю, куда ещё пойти, где ещё побыть. До меня постепенно доходит, что это не временно. Никто не вытащит меня отсюда. Никто даже не ждёт увидеть меня в живых.

У меня никого нет. Точка.

Когда я вспоминаю, как мама стояла под навесом с Гэвином, когда я направлялась в учебку. Помню лишь облако дыма от сигарет и насмешку на их лицах. Они возмутятся и рассердятся, когда узнают, что я сделала, чтобы попасть сюда. Они ни за что не примут меня назад.

Да и не очень хочется.

Вечером в столовой Иза спрашивает меня, когда будет представление. Прежде чем я успеваю ответить, Кенна говорит:

— Сегодня вечером! Через час! Не опаздывай!

Иза улыбается так широко, что у меня болят щёки при одном взгляде на неё.

Изу перевели в нашу клетку несколько месяцев назад. Она была крошечной, с вьющимися тёмными косами и родинкой в форме сердечка у левого уха. Кажется, она из Эквадора. Иза всегда спала на металлическом лежаке рядом со мной, и когда я спросила её, сколько ей лет, она показала 6 пальцев. Её и других маленьких детей заставляют убирать казармы офицеров СД в течение дня, что, по моему мнению, не так жестоко, нежели посылать их в шахты. Но ночью они всё равно возвращаются в клетки уставшие и голодные.

У Изы здесь ни матери, ни других взрослых, присматривающих за ней. Не знаю, привезли ли её сюда одну или те, кто присматривал за ней, погибли. Мне хотелось сказать ей, что я тоже сирота. Что от этого больнее всего на свете независимо от того, сколько тебе лет или когда ты говоришь "прощай". Но поначалу Иза была неразговорчива. Ночью она обычно сворачивалась калачиком рядом с Лилианой, а та гладила её по волосам, пока девочка не засыпала. Когда это не помогало, Кенна пела ей колыбельные. Время от времени Иза пыталась подпевать. Едва она засыпала, я слышала еле слышный шёпот:

— Спасибо вам, сеньорита Кенна, — и едва сдерживала слёзы. Потому что даже по 50 человек в клетке каждая из нас ужасно одинока.

Однажды вечером, несколько недель назад, Иза подошла ко мне и начала снимать тонкую робу, который мы все тут обязаны носить.

— Нет, нет! — сказала я ей. — Что ты делаешь?

Она была тощей, как и все мы. У неё торчали рёбра, как у скелета. Но Иза не останавливалась. Она вывернулась из своей робы и протянула её мне.

— Меня зовут Иза, — сказала она с застенчивой улыбкой.

Я не понимала, что она имеет в виду, пока она не указала на внутреннюю часть робы. И там, вдоль потёртого шва на воротнике, было написано паучьими буквами:

— Это написала мама, — пояснила Иза. — Но я не умею читать.

— Ясно, — сказала я, пытаясь сложить кусочки воедино. — Значит, тебя зовут Изабель?

— Да!! — радостно воскликнула она, будто на небе выглянуло солнышко.

Она снова указала на слова, написанные мамой, и попыталась произнести их вслух. Я представила, как её мать усердно выводит эти слова. Мне стало интересно, где она взяла ручку или необходимые для этого силу и предусмотрительность. Где она сейчас? Её убили здесь, во время жатвы? На глазах у Изабель?

— Она хорошая девочка, — прочитала маленькая девочка, снова показывая мне сообщение и водя пальцем по словам.

— Изабель, — повторила я.

— Нет, Иза, — поправила она меня.

— Договорились.

Затем она подождала, пока я прочитаю остальные слова вслух вместе с ней. Видимо, она раньше перечитывала их снова и снова, чтобы запомнить. Её любимой фразой, безусловно, было "Благослови вас Господь!" в конце. Примерно после десятого раза она дала мне "пять", громко и торжествующе.

— Имба! — радостно воскликнула она.

— Имба! — повторила я.

На следующую ночь, когда я вернулась с вечерней "трапезы", Иза ждала у моего лежака. С ней был маленький мальчик; ему не могло быть больше 3 лет. И снова Иза сняла робу и прочитала мне ту записку, громко и уверенно. На маленького мальчика это явно произвело впечатление. Он снял свою робу и тоже протянул его мне.

— Прочитай тоже, — попросил он. — Об Эстебане.

На его робе не было никаких надписей, только грязь, пыльца и слабый запах засохшей мочи.

— Эстебан, — повторила мне Иза, будто напоминая.

— Понятно… Эстебан… — пробормотала я.

Оба выжидающе смотрели на меня, хотя больше читать было нечего. Поэтому я решила вместо этого что-то сочинить и рассказать им.

— Давным-давно жил-был мальчик по имени Эстебан, который жил в...

— Чили! — воскликнул Эстебан.

— Хорошо, в Чили. И он любил...

— Пирожки!

Иза пришла в восторг и захихикала.

Другие дети в нашей клетке, должно быть, услышали, и начали медленно подсаживаться к нам. Каждый раз, когда я делала паузу, кто-нибудь другой продолжал мою сказку про Эстебана. Они подарили ему совершенно новую, полную приключений жизнь со множеством перипетий. К концу сказки Эстебан жил в Чили с 5 фиолетовыми лошадьми, 3 цыплятами, 2 козами, собственной радугой и футбольным полем, сделанным из жевательной резинки. Мальчик был очень рад.

После этого всё больше детей приходили ко мне по вечерам после переклички. Мы вместе сочиняли сказки, а Кенна учила их детским стишкам и песенкам. Сначала некоторые мамы нервно оглядывались на нас, не понимая, что происходит, но я успокоила их, что всё в порядке. Я знала, что они, должно быть, в тысячу раз более измотаны, пытаясь заботиться о ребёнке или детях, пока их мучат непосильной работой. Эти женщины были похожи на призраков.

— Слово "призрак" начинается с "пр", — сказал мне Эстебан.

— Не с "пр", а с "п"! — поправила Иза.

Именно Кенна подала мне идею превратить этот новый ритуал в своего рода школу. Однажды вечером, когда мы были с детьми, она села на земляной пол и начала выводить пальцем буквы английского алфавита, старательно произнося их. Дети ахнули, как будто она волшебница. Затем каждый из них по очереди обводил пальцами её буквы. Мы повторяли алфавит каждый вечер, пока одна из мам не сказала детям, чтобы они оставили нас в покое, что я очень оценила, но через несколько дней мы с Кенной согласились, что нам обеим нужна школа так же, как и им. Так мы могли отвлечься или помечтать, когда всё остальное казалось невыносимым.

Через неделю я стала преподавать им математику — в основном простое сложение и вычитание. Мы выводили предложения на земле, а Лилиана помогала им рисовать автопортреты. Однажды мы взяли буквы из наших имён и сказали каждому написать предложение к каждой букве. Мой шедевр, чтобы вдохновить их, звучал так:

Дети все так обрадовались, даже маленькая Миши с вырванными волосами, которая обычно просто смотрела на нас, посасывая большой палец. Её мать говорила, что у Миши проблемы со слухом, но девочка всё равно хотела присоединиться к нам. Поэтому другие дети решили разыграть ей свои стихи и истории. Не успела я опомниться, как они запланировали небольшое представление для всей клетки. Каждый из них хотел прочитать стихотворение или историю для всех и попросил меня сказать, где им встать. Это должно было стать их особенным событием. Итак — сегодня вечером.

После очередной бессонной ночи с кашлем Кенны и сегодняшней ужасной жатвы, честно говоря, мне хотелось отложить представление и, возможно, попросить Лилиану провести вместо этого молитву. Но теперь, когда Кенна подтвердила, пути назад нет.

Наевшись несъедобной пищи в столовой, дети идут в клетку и рассаживаются по местам. Иза тут точно всем руководит. Она говорит освободить место в середине для "сцены".

— Можешь в конце спеть песню "Э Сум Бу"? — просит она Кенну.

Это больше похоже на распоряжение, сопровождаемое, конечно, обаятельной улыбкой. Кенна учила детей петь свои любимые нигерийские народные песни, и Иза запомнила слова. Похоже, Кенна согласится, но её застаёт врасплох очередной приступ кашля. Я знаю, что она весь день изо всех сил сдерживалась, чтобы никто из офицеров СД не увидел, как она почти выплёвывает свои лёгкие. И я знаю, что ей также не хочется пугать кого-либо из детей. Но ясно, что эти приступы становятся всё сильнее. Ненавижу звуки, которые она издаёт, — непрекращающийся гортанный лай.

— Начинай ты, а мы подхватим, — говорю я Изе.

Мне хочется, чтобы та перестала пялиться на Кенну.

— Всё, начинаем! — объявляет Иза.

Она встаёт посреди клетки и откашливается, чтобы привлечь всеобщее внимание. Конечно, это легче сказать, чем сделать, поскольку многим из нас больно или просто нужно прилечь. Но я горжусь тем, как Иза держится и ждёт, пока другие обратят на неё внимание.

Лилиана громко хлопает в ладоши, подавая сигнал к началу:

— Давайте немного повеселимся! Иза, начинай представление!

— Ладно! Я буду первой. Мы прочитаем стихи, которые сочинили в школе с сеньоритой Ранией и сеньоритой Кенной. Готовы?

Когда мы все отвечаем "да", она так волнуется, что, кажется, готова провалиться под землю. Затем она громко говорит:

— И-З-А. Меня зовут Иза. Чур не коверкать. Мне нравится веселиться и петь. Я хорошая девочка. Я послушная. Меня зовут Иза. Я не дура.

В конце она слегка покачивает бёдрами, чтобы показать, что закончила, и все в клетке бурно аплодируют. Иза кланяется.

Эстебан выходит следующим. Он криво рисует на земле букву "Э".

— Меня зовут Эстебан, — объявляет он. — Э-С-Т-Е-Б-А-Н. Я хорошо играю в футбол и прыгаю. Когда-нибудь я вернусь в Чили и буду есть много сыра. Эстебан.

— Эстебан! — повторяют дети.

Затем очередь Миши. Я чувствую, как у меня по рукам и ногам бегут мурашки. Я знаю, что она дико волнуется, и просто хочу, чтобы она гордилась собой, даже если будет просто стоять как статуя.

— Миши! — кричит она. — Это я!

— Миши! — хором кричат дети.

Миши так счастлива, что начинает подпрыгивать. Ещё несколько детей читают свои стихи. Один даже немного потанцевал. И в конце Иза встаёт и говорит:

— Спасибо, спасибо! Надеемся, что вам понравилось наше представление. Мы долго готовились и будем продолжать учиться. Огромное спасибо сеньорите Рании и сеньорите Кенне!

Дети снова топают ногами и хлопают. Многие взрослые тоже аплодируют. Кенна тянется к моей руке и сжимает её, шепча мне на ухо:

— Хочу поблагодарить Академию...

Чувствую, как лицо и шея покрываются краской, но я так благодарна за то, что могу смеяться, а не плакать. Затем к нам подбегает Иза и дарит нам с Кенной браслеты, которые, должно быть, сплела своими руками из шнурков.

— Это от всех нас, — объявляет она.

— Спасибо, — говорю я. — Очень красиво.

Браслет коричневато-серый, перевязанный какой-то ниткой, но я очень его ценю. Наверное, это самый дорогой для меня подарок.

Кенна наклоняется и целует меня рядом с ухом. Чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза, потому что всего этого так много одновременно. Перед нами так много тёплых, ожидающих лиц — некоторые обожжены и покрыты шрамами, некоторые уже на пороге смерти. Все мы — подопытные в каком-то жестоком эксперименте над человеком. И всё же этот момент — самое близкое к радости чувство, которое я испытывала за столь долгое время. Оно кажется чистым и неприкосновенным, как одинокая травинка, поднимающаяся в пустыне.

— Теперь помолимся? — предлагает Лилиана.

Она протягивает руку, и Иза берёт её. Затем Миши берёт руку Изы и машет маме, приглашая присоединиться. Один за другим мы встаём в привычный круг. Лилиана читает свою любимую молитву, а мы повторяем за ней. Большинство из нас уже знает слова. Затем незнакомая женщина предлагает спеть на креольском. Песня вырывается у неё из груди, и все мы смахиваем слёзы. А затем Лилиана начинает перечислять всех тех из нашей клетки, кого мы потеряли — либо на жатве, либо из-за работ в шахте, голода и едкой пыли, которая медленно убивает всех нас.

Каждый из нас называет имена. Иногда наши голоса накладываются друг на друга; иногда в голосе слышится горечь, которая громче любых слов. Когда я называю имена родителей, Кенна гладит меня по спине. Затем она перечисляет свою мать, отца и двух пропавших братьев, и я прижимаюсь щекой к её плечу, пытаясь хоть немного смягчить её боль. Но её снова одолевает приступ кашля, и она выходит из круга, чтобы отдышаться.

— А как насчёт молитвы за страдающих? — спрашивает Иза.

Лилиана прижимает руку к сердцу.

— Да, — говорит Лилиана. — Обязательно. Ты хочешь что-то сказать?

Иза накручивает несколько прядей волос себе на палец и смотрит в землю, внезапно снова чувствуя неловкость и застенчивость. С ней такое было всегда до того, как мы открыли свою школу.

— Я хочу, чтобы сеньорита Кенна перестала кашлять.

— Я в порядке! — хрипит Кенна.

— Да, да, — говорит Лилиана. — Давайте исцелим нашу дорогую Кенну своим дыханием, — она делает паузу, чтобы глубоко вздохнуть, и многие из нас повторяют её слова, а потом она продолжает. — Кто-нибудь хочет ещё о чём-нибудь помолиться? Или о ком-нибудь, кто нуждается в исцелении?

Все начинают говорить — сначала неуверенно. У меня не получается разобрать всех слов, потому что говорят тихо и тяжело от беспокойства. Почему-то мне кажется ненужным называть больных, у которых, возможно, есть шанс выжить. Мёртвые, по крайней мере, знают, что они в безопасности.

— А как же она? — кричит Миши.

Все взгляды обращаются к пальчику крошечной девочки, указывающему на скорчившуюся фигурку в углу. Это белая девушка, которую привезли вчера. По крайней мере, мне так кажется. Её почти не узнать, она вся сплошное месиво из засохшей крови и синяков. Одна сторона её лица настолько опухла, что она не может сомкнуть губы.

Слышно несколько громких вздохов других женщин. Что бы мы ни думали или предполагали о ней, ясно, что ей сейчас тоже больно.

— Да, давайте помолимся и за неё, — говорит Лилиана. — За всех тех, кому сейчас больно.

Так мы и делаем — по крайней мере, те из нас, кто ещё стоит на ногах.

Я цепляюсь за прутья клетки, то приходя в себя, то теряя сознание. Слышу, как кто-то входит — кашляет, вздыхает, постанывает. Маленькая девочка говорит, что сейчас будет какое-то представление, и велит всем занять свои места. Чувствую, как слёзы текут из глаз, потому что голос у неё такой лёгкий и полный надежды. И все вокруг неё хлопают. Может быть, это сон? Потом я вижу Уолтера Виннеката — того, кого я убила в пустыне. Он лежит в луже собственной крови, а я хлопаю над ним в ладоши — аплодирую и веселюсь, пока его внутренности вываливаются наружу. Удивительно, сколько крови содержится в человеческом теле. Как могло столько уместиться в его крошечной голове? Как кровь могла литься из его ушей, носа, рта одновременно? Меня сейчас стошнит от одного воспоминания о нём: как он подкрадывается в темноте, а я продолжаю нажимать на курок, начиняя его тело пулями. Почему я не остановилась, когда увидела, что он не представляет опасности? Я просто стреляла и стреляла, пока его кровь не оказалась повсюду — везде, кроме него самого.

Не-е-е-ет, пожалуйста, не-е-е-ет.

Кажется, я только что со стоном проснулась. На меня смотрят женщины. Маленькая девочка с редкими волосами стоит в нескольких дюймах от моего лица и показывает на меня пальцем. Не совсем понимаю, что происходит. Кто-то ахает и пялится. Вижу двух девушек, которые всегда вместе. Они тоже смотрят на меня и держатся за руки, как будто я какой-то демон. Они обе примерно моего возраста, насколько я могу судить. Кажется, ту, что поменьше, зовут Рания. У высокой невероятный голос, но она ужасно кашляет. Они вместе забираются на лежак, держась за руки.

Скорее всего, они вечно держатся за руки, потому что лесбиянки. Думала, мне это будет неприятно. По крайней мере, так было бы до того, как я попала сюда, но сейчас, когда смотрю на их худые руки и одинаковые фенечки на запястьях, глаза наполняются слезами. Знаю, это глупо, но меня никогда и никто не держал вот так за руку. И теперь не знаю, будет ли такое вообще. Я боюсь завтрашнего дня. Боюсь того, какая пытка ждёт меня сегодня. Боюсь даже пошевелиться или облизать потрескавшиеся губы.

Но та пожилая женщина, которая проводила молитвенный круг, с глубокими, добрыми глазами и немного прихрамывающая, — она сейчас здесь, медленно приближается ко мне. Может быть, она не такая уж старая? Может быть, её просто старит груз всех этих страданий и пыток? Смотрю, как она подходит ближе, и вижу её тёмные и удивлённые глаза. Она не говорит ни слова, просто смотрит на моё скрюченное тело и вздыхает. Она кладёт руку мне на запястье, и я невольно вскрикиваю.

— Тс-с, тс-с-с, — говорит женщина. У неё тёплые и сухие руки. Она откидывает мне спутанные волосы и поднимает мои окровавленные ладони, чтобы осмотреть их. — Меня зовут Лилиана. Я помогу тебе, хорошо?

Я пытаюсь кивнуть и пробормотать что-то вроде благодарности, но губы так распухли, что я плохо выговариваю слова.

— Подожди немного, — говорит Лилиана.

Я слежу за ней одним здоровым глазом. Она идёт к своему лежаку, достаёт что-то из-под одеяла и снова направляется ко мне. Затем она поднимает салфетку и прижимает её к моей щеке. Салфетка мягкая, полуистлевшая и почему-то прохладная. Всё тело дрожит от боли, но я не осмеливаюсь остановить женщину.

— Всё в порядке, — говорит она мне. — Я очищу тебе лицо.

Не знаю, зачем она это делает. Это чертовски больно, но это также самое приятное, что кто-либо когда-либо делал для меня. Лилиана проводит салфеткой по другой моей щеке, затем по шее. Я слышу, как она что-то тихо напевает себе под нос, проводя мне рукой по подбородку, и ничего не могу с собой поделать — начинаю безобразно плакать, шмыгать носом и стонать.

— Прости, — хнычу я.

Она качает головой и продолжает очень осторожно вытирать мне тело.

— Всё в порядке, — шепчет она.

— Нет, не в порядке, — я чувствую колющую боль в правых рёбрах каждый раз, когда пытаюсь заговорить, но мне нужно сказать ей. — Не в порядке. Это не то, что я думала...

Вряд ли она меня понимает. Или понимает, но не верит мне. Всем известно, что я бывшая СД-шница. Как я могла не знать, что тут происходит на самом деле? Я же должна была знать; я просто сама закрывала на это глаза, будто выпила ослепляющий эликсир. Я поклялась защищать святость своего нового государства и была в ярости из-за того, что эти паразиты пробираются на нашу родину и отнимают у нас рабочие места. Я считала, что СД способны остановить засухи, войны и нелегалов, пробирающихся через нашу границу.

Слышу вечерний вой сирен. Снаружи ревёт объявление. Некоторые женщины уходят на ночную смену в шахту. Но Лилиана остаётся со мной.

— Мне просто... жаль, — повторяю я.

— Хорошо, — отвечает она.

Да и кого тут интересуют мои жалкие оправдания? Моё пробуждающееся осознание сейчас никого не спасёт — особенно в этой клетке, полной женщин, которых мучили гораздо дольше, чем меня. Мне нечего им предложить, и от этого я плачу ещё больше.

Лилиана продолжает что-то напевать. Когда её тряпка насквозь пропитывается засохшей кровью и грязью, она вытирает её об одежду, оставляя тёмные разводы на мешковине, которую мы все вынуждены тут носить. Затем она наклоняется ближе ко мне. Её дыхание обжигает мне глаза.

— Всё будет хорошо, — снова говорит она. — Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше. А завтра, когда придёшь в медицинскую палатку, сделай кое-что для меня.

От самой мысли о возвращении туда я содрогаюсь, но мне никогда так не хотелось сделать что-то для кого-то, чем прямо здесь и сейчас.

— Да, конечно, — отвечаю я.

— Достань мне иголку с ниткой, — говорит Лилиана.

Она начинает изображать пантомимой то, что имеет в виду, положив одну руку плашмя, а другой двигая вверх-вниз, как будто шьёт.

— Иголку с ниткой? — переспрашиваю я. Она кивает. — Но как?

Лилиана улыбается. Морщинки вокруг её глаз становятся гуще и длиннее:

— Ты умная девочка, разберёшься. А потом мы подошьём тебя.

Я кладу голову Малакасу на колени. Он проводит пальцами мне по волосам. Каждая частичка тела кричит от усталости, но с ним боль почему-то проходит. Утром я была простым солдатом, который карабкался по стенам, ползал по туннелям и чуть не утонул. А вечером я — уже Кондор.

— Я знал, что ты поймёшь, — говорит Малакас.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь удержать этот момент спокойствия. Я с тем, кто полностью понимает меня, и мне не нужно говорить ни слова. Наше молчание успокаивает. Нам не нужно притворяться друг перед другом. Мы всегда остаёмся самими собой. Смерть столько раз приходила за нами по пути в Калифорнию, но теперь между нами нет ничего, кроме правды.

— Тебе сказали, когда тебя отправляют? — спрашивает он.

— Нет, но думаю, скоро.

Его глаза смотрят вдаль. Знаю, что ему тяжело. Мне тоже.

Малакас вступил в СОЛИС из-за меня. Когда я сказала ему, что ухожу в сопротивление, он спросил, можно ли ему пойти со мной. Я не ожидала такой просьбы, но молилась, чтобы он тоже попросился. Мы вместе приехали в учебку, но Малакаса сразу же взяли в отдел технологий и анализа. Начальство быстро поняло, что его блестящие мозги будут наиболее полезны в развитии технологий. Ему не хотелось оставлять меня. Мы не расставались с тех пор, как встретились по пути в Калифорнию, но вскоре поняли, что после вступления в СОЛИС больше не сможем сами решать, куда идём и что делаем.

Теперь, став Кондором, мне надлежит явиться в штаб СОЛИС по первому зову. Мне сказали, что я возвращаюсь на вражескую территорию. Штаб находится в каньонах посреди пустыни. Он там уже давно, и Другие 49 Штатов так и не раскрыли его местонахождение. Даже представить себе не могу, как он выглядит, и мне не терпится узнать!

Обратный отсчёт расставания с Малакасом начинается прямо сейчас. Мы не знаем, сколько времени у нас осталось, но будем максимально использовать каждый миг. Он был моей константой, Полярной Звездой и опорой почти год.

Малакас родился на севере острова Лусон[1]. По его рассказам, там только нищета и вечные тайфуны. Когда ему исполнилось 6 лет, на Лусон обрушилась череда смертоносных штормов, и его школу погребло под оползнем. Вода стала грязной, а его мать так заболела, что не могла есть даже рис. Она уговорила подругу детства переправить Малакаса в Соединённые Штаты, и следующие 10 лет он провёл у своей бабушки в крошечной квартирке в Бруклине. Малакас рассказывал мне о том, насколько доброй и умной была его бабушка. Он рассказал, как установил себе поддельный чип в подсобке маникюрного салона и в ту же ночь услышал, что его городок на Лусоне смыло — стёрло с лица земли. Его мама, дом, всё, что он знал, исчезло. Он продолжал ходить в школу, потому что этого хотела бы его мама.

Однажды в Бруклине Малакас вернулся с баскетбольной тренировки, а квартира его бабушки оказалась полностью разгромлена, окна выбиты. Бабушка пропала — её забрали СД. Он собрал единственные вещи, которые у него остались: свою любимую книгу о звёздах, бинокль — и бросился бежать.

Малакас долго скитался один. Блуждающая тень, совершенно одинокий после того, как его бабушку забрали, а мать смыло водой. Когда Калифорния отделилась и объявила, что готова приютить всех иммигрантов, Малакас отправился в путешествие на запад. Мы встретились в грузовике с мясом, среди туш забитых животных и других таких же без документов, спасающихся бегством. С того дня мы с Малакасом везде были вместе. Мы рано прониклись взаимным доверием, а после больше никогда не сомневались и не осуждали друг друга. Мы знали, что вместе безопаснее, вместе мы найдём мою маму и его бабушку.

Около 6 месяцев назад Малакас почти стал моим парнем. Не представляла, что у меня будет парень, когда остальной мир вокруг нас разваливается на куски. Это казалось таким легкомысленным и несправедливым. Легкомысленным, потому что к чему тебе парень, когда не хватает воды, люди исчезают в пустыне, а детей разлучают с родителями? Несправедливым, потому что как можно наслаждаться первым поцелуем, когда маму заковывают в цепи и избивают? Как можно быть с парнем, когда рядом нет Кенны, с которой я бы поделилась своими чувствами? Но я не отдёрнула руку, когда он взял её за ужином. Я не смогла удержаться от поцелуя. Я не сопротивлялась, когда он спросил, можно ли ему снять с меня футболку. Я не представляла себя с парнем, но и остановиться тоже не могла.

Малакас прижимается своими мягкими губами к моим. Его поцелуй одновременно успокаивает и возбуждает. Его язык нащупывает мой. Я пробую его сладость. Хочется прижаться к нему всем телом. Я притягиваю его к себе. Его тяжесть приятно ощущается уставшими мышцами. Наши тела движутся в едином ритме. Мир вокруг нас такой суровый, но его нежность — это всё, что мне нужно.

Кажется, что время само сжалось за последние дни, которые я провожу с Малакасом. Не могу сказать, прошло ли 2 минуты или несколько дней. Мы смеёмся, плачем, мечтаем, едим и занимаемся любовью. Это одновременно восхитительно и болезненно. Я оказываюсь перед знакомым выбором между тем, что прямо передо мной, и тем, что может быть в будущем.

Последнюю ночь вместе мы просто глядим на звёзды. Я встречаю его после работы. Он общается с коллегами. Меня всегда поражало, насколько комфортно ему среди других. Когда он говорит, его слушают. Он добрый и честный, и ему доверяют. Он знает это о себе. Он такой благородный, что не будет использовать это в своих интересах. Он был добр ко мне, и я считаю, что была столь же добра к нему. Он поворачивается ко мне, когда я подхожу. Он улыбается своей красивой, придурковатой, милой улыбкой. Блин, я буду скучать по нему. Он прощается с коллегами и берёт меня за руку.

Кроме нас, здесь почти никого нет. Видны точечки света от массивной стены, которую построили вокруг Калифорнии после её отделения. Если встать так, чтобы не видеть её, то можно представить себе, что мы — просто обычные подростки, гуляющие обычной ночью. Луна сегодня великолепна — яркая и полная, и кажется, что она обещает нам столько времени, сколько мы пожелаем. Я знаю, что это не так. У нас есть время только до восхода солнца. Мне так много хочется сказать Малакасу, но сказать больше нечего, поэтому я целую его.

Его губы приветливы и полны любви. Они — мой прощальный подарок. Они — мой прощальный закат. Они — мой дом.

Мы несколько часов идём пешком по пустыне к штабу СОЛИС. Наконец мы добираемся до стены, окружающей Калифорнию.

Как только Калифорния отделилась от США, Другие 49 Штатов построили это новое чудовище. Они пообещали, что из стены будут торчать стержни под напряжением, ядовитая сетка и колючая проволока, извивающаяся на многие мили. Но пока их проект не завершён. СОЛИС нанёс стену на карту и точно знает, где в неё можно пройти — по большинству электрических стержней не подано электричество, а на аванпостах ещё нет солдат. Мы прячемся в небольшом ирригационном туннеле со стороны Калифорнии и ждём наступления темноты. Затем Анвар, командир нашего взвода, приказывает нам взобраться на стену с помощью специальных присосок, которые у нас на руках и ногах.

Не могу отделаться от иронии того, что я возвращаюсь туда, откуда, рискуя жизнью, сбежала. Вспоминаю всё, что произошло за последний год. С миром не всё в порядке. Он рушится, горит и плавится. Он мчится к мировой войне. Уже сейчас так много причин для скорби.

С высоты нескольких футов на стене я спрыгиваю и приземляюсь уже на территории Других 49 Штатов. Кажется, что земля трескается под нами. Дноуглубительные работы и засухи обезобразили землю. Тут видны глубокие борозды, которые, должно быть, были руслами высохших рек; некоторые воронки шириной с дом выглядят так, словно какое-то бурение пошло наперекосяк. По мере того, как мы углубляемся в пустыню Аризоны, нас окружает серовато-зелёная дымка. Я могу различить лишь поваленные деревья и крошечные горные хребты вдалеке. Запах лесных пожаров и горящего кустарника такой густой, что во рту появляется горький металлический привкус, как будто я вдыхаю ядовитые пары.

Через несколько часов после пересечения границы Анвар поднимает руку, жестом призывая нас остановиться. Никто не издаёт ни звука. Нас этому учили — беспрекословно выполнять приказы, любой ценой выполнить задание.

Анвар жестом велит нам укрыться. Каждый из нас достаёт одеяла из фольги камуфляжной расцветки, так что мы легко сливаемся с пустыней. Воздух начинает гудеть вокруг нас. Дыхание учащается. Я укрываю одеялом из фольги каждый дюйм своей кожи. Я знаю, что беспилотники не смогут обнаружить меня под этим тонким куском фольги. Но сколько бы я ни пряталась от беспилотников, от них мне всё так же не по себе. Они пролетают мимо нас. Сигналы их радаров отражаются от наших одеял, и мы остаёмся незамеченными. Я до сих пор не понимаю, как наши непонятные одеяла обманывают их технологии. Малакас однажды объяснял мне. Он считал, что это поможет мне унять дико колотящееся сердце. Это не помогло, но теперь я всегда кладу в задний карман сложенное одеяло из фольги.

Мы молча ждём, пока не станет безопасно двигаться. Выбравшись из-под одеял, я смотрю на единственное, что нас окружает: большие скалы вдалеке. Несколько мгновений спустя я различаю на фоне скал человека. Анвар жестом приказывает нам идти к скалам. Я вижу высокую женщину с глубоко посаженными глазами, короткими тёмными вьющимися волосами и шрамом, который тянется от уголка рта к мочке уха. Позади неё — чёрный как смоль туннель, который змеится сквозь то, что кажется непроницаемой скалой.

— Добро пожаловать в СОЛИС. Меня зовут полковник Суджани. Входите.

Мы идём по неосвещённому туннелю. Здесь так темно, что я даже не вижу своей руки перед лицом. Затем мы поворачиваем за угол, и внезапно всё вокруг нас озаряется светом. Стены каньонов уходят, кажется, на многие мили в небо. Толстая горная порода защищает нас от радаров противника. Полковник Суджани объясняет нам, что над скалой находится невидимый защитный экран, который работает почти как зеркало. Это совершенно новая технология, которая отражает верхнюю часть каньонов, так что мы невидимы для радаров. Пока что Другие 49 Штатов не нашли штаб СОЛИС.

Сами каньоны невероятны, они извиваются вокруг нас, как скользкий лабиринт, с коричневыми, красными и даже золотыми вкраплениями. Потребовались столетия внезапных наводнений и эрозии, чтобы создать это место. В некоторых местах скальные стены настолько высокие, что кажется, будто они пробиваются сквозь облака. В других местах они всего в шести метрах над моей головой, и в них льются солнечные лучи.

Это потрясающе. Здесь, в каньонах, собралось много людей. Они спят, едят, ссорятся, любят и живут прямо под носом у Других 49 Штатов. Тут целый город. Здесь есть палатки и навесы для сна; с обеих сторон установлены солнечные батареи, генераторы и два огромных резервуара для фильтрации воды. Используется каждый дюйм пространства. В некоторых палатках светятся компьютерные экраны, а в других гудят гидротоки. Множество людей стоят кругами и разглядывают парящие над ними голографические чертежи. СОЛИС — армия Калифорнии, и Калифорния вложила в эту армию значительные средства. Очевидно, им известно, что будущее Калифорнии зависит от того, сможет ли она защитить себя от Других 49 Штатов, если когда-нибудь начнётся война. Находиться здесь одновременно вдохновляет и шокирует. Как так получилось, что штаб существует, а никому о нём не известно? Как этот секретный объект может настолько открыто располагаться на вражеской территории? Полковник Суджани читает мои мысли:

— Не волнуйтесь. Здесь вы в безопасности. Это последнее место, где нас будут искать. Так что соблюдайте правила. Облажаетесь вы — вся наша революция пойдёт псу под хвост. Кондоры, идите за мной, — говорит полковник. — Совет готов вас принять.

Полковник Суджани идёт быстрым шагом. Мы устали и хотим пить, но её, похоже, не смущает, что 6 человек, следующих за ней, уже несколько дней шли пешком и спали в пустыне. Совет ждёт нас, и всё остальное не имеет значения. Она немного рассказывает нам о том, что происходит вокруг, пока мы пробираемся через каньоны к складу, где металлические полки заполнены средствами первой помощи и гигиены — там лежат куски мыла, гранулы пищевой соды и таблетки соли, которые можно взять. Мы идём по другой каменистой тропинке к огромному резервуару для воды, где все в течение дня наполняют кувшины. Система фильтрации здесь выглядит довольно феноменально: мягкие трубы вьются вокруг двух огромных резервуаров, а затем уходят в землю. Здесь также есть резервуар для сточных вод, который, конечно, пахнет не лучшим образом, но, как и дома, в нём перерабатываются отходы, а затем вода поступает обратно в водоносный горизонт.

Каньоны намного больше, чем я думала. Они изгибаются и тянутся так далеко, насколько хватает глаз, иногда разделяясь на маленькие разветвлённые тропинки, которые настолько узкие, что нам приходится прижиматься к камням и пробираться гуськом. После участка фильтрации воды мы сворачиваем налево или, может быть, на два поворота и налево и встречаемся с командой, которая отвечает за связь с Калифорнией. Также есть те, кто отвечает за перехват сообщений между правительственными чиновниками Других 49 Штатов, трудовыми лагерями и Силами Депортации. В одном из участков каньона оборудована лаборатория для поиска новых источников воды. Все здесь достаточно любезны, но очень заняты. Кто-то наносит точки на большую спроецированную карту, а вокруг суетятся другие. Хочется понять, что здесь происходит, но полковник уводит нас прочь.

За другим углом находится широкая платформа, на которой сельскохозяйственная бригада выращивает грядки овощей: сочные кактусы, упругий кейл и даже кукурузу, на которую с гордостью указывает полковник.

— Мы выращиваем всю нашу еду здесь. Так что ешьте всё, что дают — полностью и всегда.

— Есть, мэм! — отвечаем мы хором.

Мама тоже никогда не позволяла мне выбрасывать еду. Полковник жёсткая, но в ней мне что-то нравится.

Я улыбаюсь, скучая по маме.

Полковник Суджани приближается к стене другого каньона. За столетия, когда вода была в изобилии, а людей на этой планете не было вообще, стены сгладились. Иногда хочется вернуться в то время, ещё до того, как всё началось, может быть, чтобы оно никогда не начиналось. Если бы нас никогда не было здесь, мы бы не уничтожали Землю и друг друга. Вот куда уносят меня мысли, когда я остаюсь с ними ночью наедине. Вот где они блуждают.

Дверь открывается после сканирования радужки глаза полковника. Внутри находится большой стол, за которым сидят 3 человека. Когда мы входим, все встают. Я узнаю каждого. Нам уже рассказывали о Совете в Калифорнии.

Слева — доктор Холланд. Это невысокий мужчина в очках и с пальцами, которые постоянно подрагивают, как будто он заносит в память всё, что ему говорят. Справа — министр обороны. У неё длинные рыжие волосы. Они разделены идеальным пробором посередине и ниспадают до талии. Вокруг рта глубокие морщинки беспокойства. Интересно, улыбается ли она когда-нибудь? В центре стоит генерал Чхве, величественно возвышаясь над остальным залом. Все его уважают. Говорят, он добрый и справедливый. Он не произносит громких речей и не втаптывает других в грязь, чтобы почувствовать себя важным. История о том, как он стал генералом СОЛИС, стала нашей легендой в учебке.

Генерал Чхве записался в морскую пехоту, когда ему было 18. Он вырос в Нью-Джерси в районе, населённом преимущественно корейцами. Всё детство он видел, как родители изо всех сил пытаются свести концы с концами. Он знал, что колледж для него не вариант, но ему не хотелось жить в ресторане, где работали его родители. Морская пехота стала спасением. Он был дисциплинированным, умным и надёжным. Он быстро продвигался по служебной лестнице. Когда ему исполнилось 43 года, он принял решение, которое определило всю оставшуюся жизнь как его, так и миллионов других.

В 2024 году президент Соединённых Штатов решил остаться на третий срок. На улицах шли протесты, но их было недостаточно. Некоторые были возмущены, но больше — счастливы. Президент проигнорировал Конституцию, и все остальные политики тоже, но генерал Чхве нет. Он знал, что действия президента незаконны и опасны. В тот день, когда президент продлил свою власть на третий срок, генерал Чхве подал в отставку и не скрывал этого. Его показывали на каждой телестанции, в подкастах и радиошоу. Он честно говорил, что действия президента неправильные, противоречат закону и морально порочны. Он призывал выходить на улицы, протестовать, организовываться, отказываться признавать его президентом. Через пару дней президент выдал ордер на арест генерала, обвинив его в государственной измене. Но к тому времени на него уже вышел СОЛИС. Его с семьёй отвезли на конспиративную квартиру. Почти 10 лет он работал на СОЛИС и стал настолько важной фигурой в движении сопротивления, что помог организовать отделение Калифорнии. И с тех пор генерал Чхве стал одним из лидеров СОЛИС, а сейчас возглавляет вооружённые силы Калифорнии.

Я со своим отделением Кондоров отдаём генералу честь.

— Присаживайтесь, воины.

Когда мы садимся на отведённые нам стулья, я чувствую, что сердце бьётся так громко, что всем это тоже слышно. Это единственное, чего я хотела (за исключением возвращения мамы) за прошедший год. По ночам мне снились все те ужасы, которые я видела с крыши того поезда в пустыне — люди в цепях, избиваемые СД. Синие огоньки на их запястьях ярко сияют, объявляя всем, что они не свободны. Я слышу, как мама зовёт меня, плачет обо мне, умоляет спасти её. С тех пор, как меня разлучили с мамой, я ненавижу спать. Сегодня сердце громыхает у меня внутри, потому что оно знает, что я становлюсь ближе к ней.

— Кондоры, хорошо, что вы здесь, с нами, — говорит генерал Чхве. — Давайте перейдём к делу. Теперь вам предстоит операция "Буря". Она состоит из двух этапов. Первый этап продолжается уже год. Как только до нас начали доходить слухи о том, что тех, кого забирают СД, не депортируют, а скорее отправляют в трудовые лагеря, мы начали расследование. Мы довольно быстро выяснили, что действительно существует некий трудовой лагерь, и немедленно внедрили туда своего агента под прикрытием. Она сдалась СД, и её доставили в этот лагерь. Мы многим ей обязаны. Она пожертвовала своей свободой ради всех нас.

В центре стола появляется трёхмерное изображение трудового лагеря. Генерал проводит пальцем по воздуху, чтобы повернуть изображение, и говорит:

— Она очень помогла нам в получении информации, которой я с вами поделюсь. То, что я вам расскажу, совершенно секретно. Мы выяснили, что в Аризоне есть аквалиниевая шахта.

Он увеличивает изображение.

Аквалиний? Что это за хрень? Перебираю в уме все презентации, которые у нас были в учебке, но ничего не вспоминается.

На изображении видны большие ямы в земле. Над одной из них висит клетка. Клетка битком набита людьми. Я не вижу их лиц, но отчётливо различаю очертания их тел. Здесь женщины, мужчины и дети. Это, должно быть, чьи-то матери и отцы, дети, бабушки и дедушки. Когда-то они жили в домах, работали врачами и библиотекарями, садовниками и сборщиками мусора. По воскресеньям они устраивали барбекю с соседями — теми самыми, которые потом донесли на них в СД.

— Работы в шахте ведутся 24 часа в сутки. Рабочий день разделён на две смены. В каждую смену работает несколько тысяч человек. 200 офицеров патрулируют местность прямо над шахтой и ещё 300 по всему лагерю. Мы не знаем, сколько офицеров работает в самой шахте, но полагаем, что там их немного. По нашим оценкам, около сотни вооружённых беспилотников следят за небом и прилегающими территориями. Сам лагерь укреплён стенами с электрическим током. В отличие от стены на границе с Калифорнией, эти стены действительно под напряжением. Доктор Холланд?

Генерал садится, и встаёт доктор Холланд. Он убирает изображение лагеря, и появляется другое — внутренний разрез шахты.

— Если извлечь аквалиний из естественной горной породы, он становится хрупким. Нам пока не удалось выяснить, как он влияет на погодные условия, но мы не теряем надежды. Насколько нам известно, в шахте добывают только аквалиний. Мы узнали, что у него есть и другие свойства. В небольших количествах он очень взрывоопасен. Мы смогли получить ничтожные количества для своих ограниченных исследований… извините, отвлёкся… Чтобы использовать аквалиний, его нужно добывать только вручную. Надо долбить камни с помощью примитивных инструментов, а затем вынимать маленькие кусочки аквалиния голыми руками. Мы считаем, что именно для этого и создаются лагеря. Руками заключённых Другие 49 Штатов пытаются управлять погодой. Мы считаем, что как только они усовершенствуют эту технологию, то смогут использовать её для смягчения последствий засухи в Других 49 Штатах и, возможно, в других странах по своему выбору. Излишне говорить, что это даст им огромную власть по всему миру.

Доктор Холланд продолжает говорить, но я его не слышу. Ноги дрожат, и я чувствую, как внутри растёт огненный шар, который вот-вот сожжёт всё дотла.

Этот безумный план Других 49 Штатов — поймать нас, разлучить с семьями, запереть в клетках и обращаться с нами, как со скотом — всё это ради аквалиния! Они заявляли, что с нами им плохо, что мы отнимаем у них работу, представляем опасность для здоровья, сидим на их шее, как обуза для добропорядочных работающих граждан и всё такое прочее, но на самом деле им нужен лишь наш бесплатный труд. Вот так страна возвращается к своим прискорбным корням. Теперь людей убивает не ради хлопка, а ради какой-то крошащейся породы под названием аквалиний.

— Надо остановить их! — выпаливаю я.

Все взгляды обращаются ко мне. Я знаю, что мне никто не давал слова, но не удержалась. Не знаю, почему мы просто сидим здесь и говорим об этом, когда нужно так много сделать.

Генерал кажется слегка раздражается, но берёт себя в руки:

— Верно, солдат. Вот затем вы и здесь. Как я уже сказал, это операция из двух этапов. Наш агент внутри выясняет, как взорвать эту шахту. Как только она поймёт, как это сделать, то сообщит нам дату начала операции. Ваша задача заключается в следующем… — генерал проводит пальцем по другому изображению. Появляется небольшое здание — простая одноэтажная коробка без окон с одной дверью. — Когда шахта взорвётся, вы перелезете через стену трудового лагеря. Взрыв послужит отвлекающим манёвром, чтобы вы проникли внутрь. Офицеры и беспилотники будут сосредоточены на взрыве. Кроме того, в лагерь вторгнется тысяча солдат СОЛИС, чтобы вывести оттуда как можно больше заключённых. Ваша задача — проникнуть в это здание. Оказавшись внутри, вы должны войти в систему компьютера и загрузить все файлы на флэш-накопитель. По мере загрузки файлов вирус, находящийся на флэш-накопителе, проникнет на каждый компьютер во внутренней сети Других 49 Штатов. Этот вирус запрограммирован на уничтожение всей информации, связанной с аквалинием. После завершения загрузки вы должны взорвать компьютер и всё, что находится в здании. Если всё пройдёт успешно, вирус безвозвратно сотрёт всё, что Другие 49 Штаты знают об аквалинии. Времени будет в обрез, но достаточно. Для нашей безопасности крайне важно, чтобы вы передали нам эти файлы.

— А что вы будете делать с файлами? — спрашиваю я.

— В точку, — гремит голос в комнате. Изображение президента Моралес появляется там, где всего несколько секунд назад была шахта аквалиния. — Ты мне нравишься, — говорит она мне с улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ, но не говорю ни слова. Присутствие президента Моралес успокаивает, но в то же время настораживает. Каждый вечер она обращается к Калифорнии. Её местонахождение всегда держится в секрете. Количество покушений на её жизнь растёт с каждым днём. Она всегда излучает спокойствие, но за год руководства Калифорнией состарилась. В её длинных чёрных волосах появились седые пряди. Это единственный признак того давления, которое ей приходится преодолевать.

— Как сказал генерал, операция имеет решающее значение для выживания нашей страны. Файлы, которые вы заберёте, позволят нам получить доступ ко всему, что Другие 49 Штаты знают об аквалинии. Мы проведём собственные эксперименты и в конечном итоге обуздаем погодные условия. Представьте, что засуха в Калифорнии прекратится. Мы сможем помочь соседям в Мексике и оказать помощь наиболее нуждающимся странам, таким как Австралия и Южная Африка. На каждом из вас лежит ответственность за безопасность и свободу жителей Калифорнии. Всё это обеспечит аквалиний. Свобода миллионов — в ваших руках.

Непонятно, сработает ли этот план. Невозможно заткнуть голоса, твердящие в голове свои "что, если", отвлечься от воображаемой картинки взрыва и частей тел, разлетающихся во все стороны. Но если я и вступила в сопротивление, то нельзя терять веры в наше дело. Я не убегу, потому что больше не боюсь — даже смерти. Я просто не могу покинуть эту Землю, пока не обниму ещё раз маму.

На следующий день, прежде чем мы расходимся по разным участкам шахты, Кенна просит меня пропустить ужин и встретиться в нашем укрытии. Конечно, я соглашаюсь.

Весь день я чувствую лёгкий прилив адреналина; к тому же я работаю невероятно продуктивно. Серная вонь шахты удушает. Маленькие вентиляционные трубы с их хилыми вентиляторами только усиливают шум и гоняют пыль. Руки горят и болят, когда вынимаю аквалиний камешек за камешком. Но даже когда я в самом тёмном туннеле шахты откалываю камни, у меня появляется этот странный импульс. Потому что мне есть кого любить и кому доверять. Кто-то ждёт меня снаружи.

Место, которое мы с Кенной нашли, — это всего лишь небольшой участок заросшей сорняками земли между огромными мусорными контейнерами. Здесь отвратительно пахнет, а вокруг вечно шныряют пустынные крысы, но это наше место. Когда я добираюсь туда, Кенна уже устраивается поудобнее. Она свернулась в тугой узел, кашляя так тихо, как только может. Я накрываю её собой, пытаясь унять вздохи и хрипы. Теперь ей требуется всё больше и больше времени, чтобы оправиться от этих приступов. И всё же первое, что она делает, как только снова может дышать, — это притягивает меня к себе, заправляет мои волосы за ухо и целует. Чувствую, как таю в её объятиях.

— Ты готова? — спрашивает Кенна.

— Да! А к чему?

— Кажется, я нашла путь для побега.

Я снова целую её. Она постоянно придумывает новые идеи о том, как нам отсюда сбежать. Мне нравится её изобретательность, даже если это кажется совершенно невозможным.

— Нет, — говорит Кенна, читая мои мысли. — На этот раз я серьёзно!

— Хорошо! Тогда где? Как?!

— Помнишь, как я пыталась выяснить, откуда взялись эти два новых туалета?

— Да...

У нас в трудовом лагере на 5 тысяч заключённых всего 10 туалетов, что примерно так же отвратительно, как звучит.

— Мне было любопытно, потому что они стоят ближе к стене и к ним совершенно не подводили питание. Да и вообще кажется, что их выдолбили в земле...

Не понимаю, к чему клонит Кенна, но она говорит настолько уверенно, что это невольно передаётся и мне.

— Разве непонятно? — спрашивает она. — Под ними, должно быть, лежат туннели. Для всего этого... хозяйства.

— Ты имеешь в виду... канализационные трубы? — меня чуть не тошнит от одной мысли об этом.

— Именно, — говорит Кенна, выдыхая. — Но подумай об этом, Рания. Это идеальный вариант. Если мы сможем спуститься туда, то окажемся под землёй. Там нас никто не будет искать. А трубы ведь проходят под лагерной стеной, верно?

— Наверное...

Мне бы очень хотелось разделить её оптимизм, но не знаю, чем это может нам помочь.

— Просто подумай о том, что находится по ту сторону, Рания, — призывает она. — Мы сможем смотреть на небо и дышать настоящим воздухом.

Я только вздыхаю. Даже при мысли о свежем воздухе становится немного грустно.

Кенна погружается в мечты о нашей новой жизни:

— Мы как-нибудь доберёмся до Калифорнии и будем есть настоящую еду, — говорит она мне. — Мы сможем спать на подушках и стирать одежду.

— Я буду всё нюхать, — изливаюсь я. — Хочу почувствовать запах корицы, сандалового дерева и даже бензина — всего, чего угодно, только не этих камней.

— Правда? — Кенна крепко сжимает мне руки. — Мы сможем обнимать и любить друг друга. Я хочу мыть тебе голову и кормить манго. Мы сможем целоваться, когда и где захотим...

Затем она целует меня медленно и нежно — в шею, за ухом, в волосы. Это возбуждает. Мне отчаянно хочется поцеловать её в ответ, прижать к себе, чтобы она никогда не ушла.

— Пожалуйста... — шепчет она.

Я не говорю ни "да", ни "нет", а просто прижимаюсь губами к её губам, пытаясь проглотить нас обеих. Кенна берёт мою руку и кладёт её себе на сердце, чтобы я чувствовала, как оно бьётся: тук-тук, тук-тук. Кажется, что всё тело бьётся вместе с ней, всё пульсирует самым захватывающим образом. Я пробираюсь вверх по руке Кенны, оставляя дорожку нежных поцелуев. Я целую шрам, идущий от нижней части подбородка Кенны к левому уголку её губ. Это извилистая река, прорезающая её кожу, и я целую каждое его пятнышко. Прикасаться к Кенне вот так одновременно знакомо и ново. Когда я слышу её вздох, у меня возникает непреодолимая потребность, стремление соединиться, чтобы наши тела стали одним целым.

Кенна тоже это чувствует. Мы обе сейчас возбуждены. Трудно не застонать, когда она притягивает меня к себе, целуя мою шею, грудь, рёбра, пожирает меня. Волнующий жар поднимается от основания позвоночника. Теперь я вся в ней — языком, губами, руками. Своими руками, которые обожгли и отравили, обуглили и покрыли шрамами — ими я доставляю ей удовольствие. Её руки тоже на мне, внутри меня, увлекая меня в порыв желания. Я чувствую, как мы обе дрожим и извергаемся — стирая всё и вся, кроме нас.

Отдышавшись, я прижимаюсь головой к тому особенному месту между ухом и ключицей Кенны и шепчу:

— Повторим, когда будем в Калифорнии.

— Непременно! — тихонько хихикает Кенна.

— Будем заниматься этим каждый день. Или через день. Или... когда захотим. Хочется снять бунгало и посадить лимонное дерево.

— Обязательно!

Я знаю, насколько нелепо это звучит. Мы понятия не имеем, существует ли вообще эта Калифорния, но мне всё равно. Я должна во всё это верить. Я должна считать, что всё это возможно.

— Мы можем, — говорит Кенна. — У нас всё получится. Давай. Хочу показать тебе эти туалеты до того, как завоют ночные сирены.

— Подожди. Давай просто посидим ещё несколько минут. Пожалуйста.

Однако Кенна слишком решительна.

— Хочу, чтобы ты это увидела, — она крепко целует меня и начинает подниматься с нашего места, как будто собирается прямо сейчас отправиться в эти туалеты.

— Подожди… — я тянусь к её руке, но не успеваю я оттащить её, как её снова останавливает глубокий, надрывный кашель. Она опять изо всех сил старается не шуметь и вся дрожит от своих усилий.

Я снова заключаю её в объятия и жду, пока пройдёт приступ, массируя её дрожащие плечи. Когда в её лёгкие набирается достаточно воздуха, чтобы заговорить, первые слова, которые произносит Кенна, звучат так:

— Ладно, но ты обещаешь пойти посмотреть со мной завтра?

— Да.

— Клянёшься жизнью?

— Клянусь! И какая бы жизнь у меня ни была, она твоя!

Когда Кенна продолжает, её лицо становится серьёзным:

— Рания, этот кашель уже не пройдёт, и у меня не так много времени. Те туалеты — наш лучший вариант. Если только… у тебя будут другие предложения?

Она смотрит на меня прямо, не моргая, замерла и ничего не говорит. Ненавижу… Нет, у меня нет других предложений. Но это не значит, что мне не хочется выбраться отсюда.

— Я просто не понимаю, — хнычу я. — А если туннель глухой? Мы же задохнёмся там, внизу. И если доберёмся до другого выхода, а там в пустыне нас буду ждать СД-шники, дроны и электрическая стена?

Я продолжаю озвучивать свои страхи и отмазки. Кенна ждёт, пока я выговорюсь, а потом тихо говорит:

— Я всё понимаю, — говорит она. — Но и ты пойми: у нас мало времени...

Её настойчивость подобна урагану, выворачивающему всё наизнанку. Её кашель определённо усиливается, но она по-прежнему достаточно здорова, чтобы работать. Вызовут ли её на жатву? Не могу себе этого представить. Отказываюсь такое представлять. В то же время мне совершенно не кажется, что если мы скроемся в канализационной трубе, то сможем спастись.

— У нас всё получится, — говорю я ей, но мой голос звучит глухо и неубедительно.

— Надеюсь, — отвечает она.

— Точно получится, — говорю я ей. — Завтра осмотрим с тобой те туалеты, а потом... составим план побега и сбежим отсюда.

Хочется верить в эту идею с туалетами, хотя Кенна снова кашляет, а мысль о том, что она надышится дерьмом, пока мы будем ползти под стеной, находящейся под напряжением… Всё это так невероятно. Я глажу её по спине и жду, пока пройдёт приступ. Я киваю, когда она наклоняется и целует меня.

— Спасибо тебе, — шепчет она.

— Ты... в порядке? — спрашиваю я.

Кенна улыбается, снова заправляя мне волосы за уши. Её будто одолевает невыразимая печаль.

— Я в порядке, Рания, — говорит она мне. — То есть, настолько, насколько это возможно для любого из нас, верно?

Завтрак невкусный, но я благодарна и за него. Беру твёрдый кусочек хлеба с крошечным кусочком масла посередине. Рядом с ним маленький банан — на мой вкус, слишком спелый — и протеиновый батончик. В СОЛИС не так много мяса, ведь в каньонах сложно выращивать животных. Поэтому все тут вегетарианцы. Меня это устраивает. Мы всё равно почти не ели мяса дома. Мама баловала нас курицей и мясом только на дни рождения, выпускные и Рождество.

Вспоминаются слова полковника.

Мы выращиваем всю нашу еду здесь. Так что ешьте всё, что дают — полностью и всегда.

Я запихиваю банан в горло и принимаюсь за тост. У меня назначена встреча с Советом, поэтому направляюсь в конференц-зал. Я была там всего один раз. Там так много скал и проходов, которые неожиданно обрываются во тьму, что можно заблудиться. Было предложено воспользоваться сопровождающим, пока мы не сориентируемся, но я полна решимости найти дорогу самостоятельно. Я без карты путешествовала через всю страну, уж через несколько туннелей я смогу найти дорогу.

Перехожу в другую часть каньонов, провожу пальцами по стене. Приятно отвлечься, глядя, как пальцы скользят по камням. Их мягкость успокаивает. Все сомнения и тревоги по поводу задания растворяются в воздухе. Когда я добираюсь до конференц-зала, я спокойна и готова.

Вхожу и сажусь за стол вместе с остальными пятью Кондорами. Мы ждём прибытия Совета. Я киваю Дре, который будет на задании главным, а он кивает в ответ. Он высокий, мускулистый и умный. Его семья живёт в Калифорнии уже несколько поколений. СД не забрали никого из его семьи, но он присоединился к СОЛИС из любви к Калифорнии. Рядом с ним Веро. У неё татуировки по всему телу. Те, что на шее, самые имбовые: замысловатая совиная мордочка занимает всю переднюю часть шеи, а крылья обвивают заднюю. Однажды я спросила её, и она ответила:

— Совы символизируют внутреннюю мудрость, перемены и преображение — как раз то, что нам и нужно для успеха СОЛИС.

У меня хорошее предчувствие о ней. Она вторая девушка в команде.

Рядом со мной Алан. Он почти не разговаривает, но знает всё, что происходит вокруг. У него фотографическая память, и он настоящий снайпер. В конце стола сидят двоюродные родственники Лизифри и Джулиан. Они полная противоположность друг другу: Лизифри высокая, Джулиан невысокого роста. Лизифри обладает силой льва, а Джулиан — скоростью пантеры. Они всегда работают вместе и их не остановить. У обоих всю семью забрали СД, и они одержимы желанием отомстить Другим 49 Штатам. Наша команда сплочённая. Мы лучшие из лучших. Я знаю, что мы должны быть здесь. Интересно, чувствуют ли остальные то же самое?

В комнату врывается генерал Чхве, за ним полковник Суджани и доктор Холланд. Мы вскакиваем со своих мест и отдаём ему честь.

— Вольно, — говорит он, садится и нажимает кнопку на столе.

Появляется изображение офицера СД. Кровь приливает к лицу, дыхание учащается. Я не видела эту форму с тех пор, как перебралась в Калифорнию. Пытаюсь взять себя в руки. Мои товарищи-Кондоры не должны знать, что от фотографии офицера СД у меня учащённо бьётся сердце.

— Это офицер Белтон, у него есть доступ к нашей цели, — рассказывает генерал Чхве. — Проникнуть в здание можно только по его чипу. Вырезать чип нельзя. При сканировании чипа офицер должен быть жив, чтобы дверь открылась. При его смерти чип деактивируется.

Я потираю шрам на запястье там, где раньше был мой фальшивый чип. В прежние времена, когда мы все жили в том, что ещё называлось Соединёнными Штатами Америки, но уже не было свободной страной (и, честно говоря, никогда ею по-настоящему не было), приняли закон, согласно которому каждый гражданин должен иметь в запястье чип. Я видела, как Эрни получил свой, когда был совсем маленьким, и едва пищал. Он без проблем получил его, так как родился в США. Но для меня и родителей всё было не так просто. Нам пришлось искать, кто установит нам поддельный чип. Когда мы наконец такого нашли, он запросил такую сумму, что родители отдали всё, что у них было. Но я получила свой чип. Он обеспечивал мне безопасность, пока за нами не начали охоту Силы Депортации.

Чтобы облегчить работу СД, правительство обновило систему, и внезапно у любого с поддельным чипом на запястье загорался ярко-голубой огонёк размером не больше рисового зёрнышка. Мой начал светиться, когда мы с Малакасом и Эрни бежали в Калифорнию. Увидев свет, я поняла, что нужно эти чипы вырезать. Малакас сделал это за меня. Точно помню это ощущение, когда тебе режут руку. Время разделилось на до и после этого момента. Нож разрезает вены. Я видела, как нож вонзается мне в кожу, пока Малакас искал источник света. Я потеряла сознание прежде, чем он достал чип. Когда я очнулась, у меня запястье было уже забинтовано, и у него тоже. Предполагалось, что я помогу ему вырезать его чип после того, как он вырежет мой. Он выполнил свою часть сделки, но я не смогла выполнить свою. Малакас поступил как всегда — позаботился об этом сам. Теперь у нас одинаковые шрамы — вечное напоминание обо всём, через что мы вместе прошли.

Я потираю свой шрам. Это успокаивает. Сердцебиение начинает замедляться. Я сосредотачиваюсь на голосе генерала:

— Чтобы проникнуть в здание, вам предстоит найти офицера Белтона. Как только вы его схватите, Валентина и Дре войдут с его помощью внутрь. Там нужно будет просканировать его глаза, чтобы получить доступ к файлам на компьютере. Любой ценой не давайте ему закрывать глаза, чтобы их можно было просканировать. Помните: он должен быть жив. Получив доступ к компьютеру, надо загрузить все файлы на флэш-накопитель, который выпустит вирус. Как только у вас всё будет готово, взорвите здание и компьютеры и устраните офицера. Понятно?

— Есть, сэр! — отвечаем мы хором.

Устранить офицера — значит убить его. Я только что согласилась отнять жизнь у человека. При мысли об этом меня охватывает оцепенение. Как получилось, что моя жизнь так изменилась за год? Раньше я мечтала о походах по магазинам и вечеринках с ночёвкой, а теперь я соглашаюсь кого-то убить.

Включается голограмма президента Моралес. Её 3D-изображение настолько чёткое, что кажется, будто она находится в комнате вместе с нами.

— Кондоры, я хочу, чтобы вы знали, насколько я благодарна вам за вашу преданность Содружеству Калифорнии. Знаю, что для многих из вас это личное. Для меня тоже. У меня семерых родственников забрали Другие 49 Штатов, и мне ничего так не хочется, как освободить их и тысячи других, которые оказались в ловушке в том лагере. Помните, что именно благодаря операции "Буря" наша страна останется независимой и свободной от тирании и ненависти. Операция "Буря" должна быть в центре вашего внимания. Недавно мы обнаружили область в Калифорнии, граничащую с Аризоной, в которой есть аквалиний. Поэтому получить эти файлы для нас более чем важно. Оказавшись в трудовом лагере, вы увидите ужасы, превосходящие ваше воображение, но помните, что основная цель — получить файлы. Найдите Белтона, проникните в здание, скачайте нужную информацию и принесите её нам. Наше будущее в ваших руках. Понимаете?

— Есть, госпожа президент, — отвечаем мы.

Я не очень разбираюсь в политике, но даже я понимаю, что если Другие 49 Штатов будут не единственной страной с доступом к аквалинию, они потеряют всю власть над остальным миром. Если в Калифорнии есть аквалиний и мы выясним, как его использовать, то также сможем контролировать погодные условия.

— А как мы будем добывать этот аквалиний? — спрашиваю я.

Все снова удивлённо поворачиваются ко мне. Кажется, я вечно задаю вопросы не вовремя. Или, может быть, мне вообще не следует задавать вопросов?

— Вижу, у тебя это уже вошло в привычку, солдат, — говорит президент. — Могу я тоже задать тебе вопрос? — хихикает она и продолжает, не дожидаясь моего ответа. — Почему ты стала Кондором?

— Мэм? — переспрашиваю я, совершенно сбитая с толку.

— Почему ты рискуешь своей жизнью ради свободы других?

— Mоя... моя... мама, — говорю я, смаргивая слезы.

— Твоя мать в том лагере?

— Думаю, да.

— Мне очень жаль это слышать. Я знаю, как это тяжело, когда твоих родных забирают в лагерь. Ей повезло, что ты сражаешься за неё.

Я тяжело сглатываю. Комок в горле кажется свинцовым. Хочется разрыдаться, но знаю, что не могу. Я знаю, что ради мамы я должна оставаться сильной, скрывать слёзы и вести себя так, как будто всё это меня не касается. Президент продолжает:

— Как вам известно, мы планируем взорвать шахту. Это послужит вам отвлекающим манёвром, чтобы проникнуть внутрь. Одновременно тысяча солдат СОЛИС нападут на лагерь. Их задача — освободить членов наших семей, наших друзей, будущих граждан Калифорнии. Наши солдаты усадят их на грузовики и привезут в Калифорнию. Все офицеры СД, которых мы захватим, станут нашими военнопленными и будут добывать для нас аквалиний в Калифорнии.

Вспоминаю всех, кто пострадал от СД — всех знакомых и незнакомых. Вспоминаю девушку на границе, которая подорвалась на мине, заложенной правительством. Оно настолько ненавидело её, что не хотело пускать. Эту девушку звали Солис. Ей было 15 лет. Мы взяли её имя как своё собственное, чтобы никто не забыл, за что мы сражаемся:

Каждая буква её имени обозначает "свобода" на разных языках: хинди, йоруба, испанском, зулу и лоа. Свобода для нас всех. Свобода для тех, кого выслеживали, кто исчезал, кому лгали и кого убивали.

Но когда я слышу, что мы захватим офицеров СД в плен и заставим их добывать аквалиний в Калифорнии, то невольно спрашиваю себя: есть ли у нас моральное право творить ужасные вещи с нашими угнетателями за то, что они творили с нами? Разве гонка за аквалинием не направлена на сохранение человеческой жизни, а не на её полное уничтожение? Я, конечно, не произношу ничего из этого вслух, а просто продолжаю вспоминать, как мама зажигает свечи у алтаря, прося благословения и сострадания ко всем существам. Не знаю, что бы она сказала об этом плане, но, насколько вижу, другого пути нет. "Прошу тебя, мама, — мысленно прошу я. — Я просто хочу увидеть тебя снова. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, чтобы мы все могли быть вместе: ты, я и Эрни". Чтобы вернуть её, придётся выкинуть все эти вопросы и сомнения из головы. Нужно выполнять приказы.

— Понятно, — говорю я Президенту и всем остальным в зале.

Дорогая Валентина,

на меня всё время смотрят сотни глаз: СД с их ядовитыми взглядами — даже под масками я чувствую их жаркие взгляды; камеры, установленные в каждой клетке, палатке или дверном проёме; и, конечно же, глаза в небе — их беспилотники, которые постоянно кружат вокруг нас. От их постоянного жужжания у меня болит голова. Знаю, что они не способны читать мои мысли, но иногда по ночам я просыпаюсь в холодном поту, опасаясь, что они этому научились.

На несколько мгновений глухой ночью мне кажется, что они раскрыли тайну Нелини, нашу тайну. Меня охватывает паника при мысли, что это я виновата, что СОЛИС, нашу единственную надежду на спасение, раскрыли. Да, я понимаю, что мой страх совершенно необоснован. Клянусь, я никому не повторила ни единого слова, сказанного мне Нелини. Но теперь я не могу уснуть. Разум блуждает между возможным волнением от побега, страхом быть пойманной и неизбежностью смерти.

Прошло 4 дня с тех пор, как Нелини рассказала мне о СОЛИС. Стыдно признаться, но я не ходила в туалет посмотреть, что она мне оставила. Мне страшно, дочка. Не знаю, смогу ли я сделать то, что хочет от меня Нелини. Не уверена, что смогу вынести бремя этой великой ответственности.

Пожалуйста, Вали, не разочаровывайся во мне и не пойми неправильно причины, по которым я хочу остаться в этой адской дыре. Я презираю это место. Я молюсь о свободе каждый день и мечтаю о нашем чудесном воссоединении в Калифорнии! Правда!

Но при мысли, что только я способна привести всех здесь к свободе, у меня перехватывает дыхание. Как такой великий план побега может полностью лечь на мои плечи? Я работала на ферме. Что я знаю о сопротивлении и революциях? Я знаю, как рожает корова. Я знаю, как быть матерью, как вылечить боль в животе у Эрни. Я знаю, как заплести тебе косу и говорить с тобой о мальчиках, сексе и месячных. Я не собиралась становиться великой героиней или воином.

Бремя тайны Нелини почти непосильно. Мне трудно сосредоточиться на работе. Вчера я полезла в коробку и вытащила ещё один пакет с чёрствыми зёрнами, и он порвался у меня в руках. Зёрна рассыпались повсюду — по коробке, полу, моим коленям.

Дежуривший офицер СД наорал на меня:

— Подбирай! Все до единого!

Он стоял, а я ползала на четвереньках, пытаясь собрать каждое зерно. Я надеялась, что ему это наскучит, но он продолжал указывать на те, что я не пропустила. Каждый раз, беря в руки зёрнышко, я вспоминала Нелини. Она, должно быть, разочарована во мне. Почему она выбрала меня? Я потеряла лучшую подругу и теперь игнорирую её предсмертное желание. Я лежу без сна в нашей клетке, кажется, уже несколько часов. Маленькая Иза крепко спит в моих объятиях. Она милая девочка и заслуживает гораздо большего, чем эти металлические лежаки и гнилая еда. Почему-то она улыбается сквозь это несчастье и самозабвенно любит меня. Я благодарна ей, но в то же время мне так страшно нести за неё ответственность. Если я сделаю, как просила Нелини, и меня поймают, что будет с маленькой Изой?

Слышу вой сирен, зовущий нас на утреннюю перекличку и жатву. Тело обмякает на холодном металлическом лежаке. Такое ощущение, что оно весит целую тонну. Жатву теперь проводят почти каждое утро. Я медленно сажусь. Смерть лежит у меня на плечах.

В клетке темно, за исключением постоянных ярко-голубых огоньков, исходящих от запястий каждого из нас. Менее чем через час некоторые запястья вспыхнут, объявляя о кончине их обладателей, как сигналы SOS Богу, который, скорее всего, их не услышит. Я встаю и пробираюсь к флагштоку, нашему месту смертной казни. Каждое утро, отправляясь на жатву, я молюсь, чтобы меня не выбрали. Сегодня у меня нет сил даже на эту простую молитву. Иду туда и цепенею по дороге, чувствуя себя опустошённой. Я настолько опустошена, что даже не помню своей любви к тебе или Эрнесто.

Мы встаём в шеренги, и тысячи из нас стоят молча. Это стало рутиной. Офицеры СД кричат на нас. Мы поём. Чипы тех, кого выбрали для жатвы, вспыхивают — и смерть приходит за ними. Я даже не чувствую облегчения, когда моя фишка не вспыхивает. Но раздаётся такой оглушительный крик, что меня пронзает насквозь. Я оборачиваюсь и вижу Ранию на коленях, обнимающую Кенну за талию. Не понимаю, кого из них выбрали. Я бегу навстречу трагедии, разворачивающейся у всех нас на глазах. Рания вопит так громко, что небо грозит расколоться. Кенна нежно ласкает ей лицо. Она вытирает слёзы Рании своими длинными, тонкими руками. Дочка, именно тогда я и вижу, что у Кенны мигает чип. Становится трудно дышать. Как получилось, что этот ребёнок, который уже и так много потерял, теперь теряет свою жизнь и свою любовь? В этот момент я проклинаю Бога!

"Почему ты бросил нас? Как ты можешь существовать и позволять такому с нами происходить? Как ты можешь просто сидеть там и ничего не делать?"

Кенна опускается на колени перед Ранией и смотрит ей в глаза. Вижу, как её губы произносят "я люблю тебя". Хочется отвернуться. Мне стыдно за то, что я здесь. Я ненавижу то, что меня заставляют наблюдать за их болью, как в зоопарке.

Вижу приближающегося офицера СД. Он пробивается сквозь ряды, расталкивая слабые тела со своего пути. Он похож на бешеную собаку, ищущую добычу. Не раздумывая, я загораживаю собой Ранию и Кенну. Хочется, чтобы их любовь продлилась как можно дольше. Из ниоткуда появляется женщина, с которой я никогда раньше не общалась, и встаёт рядом со мной. Затем другая женщина, которая спит в нашей клетке, встаёт по другую сторону от меня. Вскоре вокруг Рании и Кенны образуется круг стоящих плечом к плечу. Мы — преграда между жизнью и смертью.

Офицер теперь настолько близко, что я вижу его глаза. Я беру женщин за руки и широко расставляю ноги. Офицер СД мчится к нам на полной скорости. Я готовлюсь к его удару. Его плечо врезается мне в грудь. Слышу звук ломающихся рёбер и падаю назад, готовая удариться о землю, но происходит нечто странное. Руки, много рук, подхватывают меня, не успеваю я упасть, и опять ставят на ноги. Я остаюсь преградой между офицером и Ранией с Кенной. Я выпрямляюсь и снова смотрю ему в глаза. И на мгновение кажется, что он шокирован, может быть, даже немного боится меня, нас.

Затем, так же быстро, он переходит к мерам: вытаскивает дубинку и безжалостно избивает нас. Кости хрустят под его ударами, головы разбиваются о землю. Нашим телам не сравниться с его оружием и ненавистью. Он прорывает наш круг за считанные секунды. Он хватает Кенну за шею и тащит её прочь. Рания визжит. Она пытается побежать за Кенной, но я хватаю её и держу так, словно она — это ты. Я не отпущу её. Рания сегодня не умрёт. Она пинает, царапает и колотит меня. Ей так отчаянно хочется добраться до Кенны, но моя хватка на ней материнская, железная.

Теперь я едва вижу, что происходит, потому что кровь хлещет из пореза у меня на голове. Она попадает мне в глаза, и я вижу лишь красное пятно. Но мне не нужно видеть, чтобы знать, что произойдёт. Я слышу, как запирается клетка для жатвы и визжит шкив, который переносит жертв через устье ямы. Рания падает на землю и снова и снова колотит по грязи кулаками. От лязга загружаемых канистр с аквалинием и свиста их содержимого, запускаемого в небо, мы все замолкаем.

Кроме Рании. Она сворачивается в клубок и зовёт Кенну снова и снова. Она похожа на младенца, такая хрупкая и одинокая.

Крики из клетки, когда на них обрушивается кислотный дождь, ужасны. Но сквозь крики мы слышим голос Кенны, поющей нам. Она произносит священные слова, которые соединяют болезненное настоящее и всё, о чём мы можем мечтать в будущем. Кенна ни разу не закричала от боли, которая, должно быть, переполняет её. Хочется верить, что это был её последний подарок Рании, проявление доброты в последние минуты на этой Земле. Она сделала так, чтобы её прекрасная песня была последним, что Рания услышала от неё этим ужасным утром.

Я не позволяю Рании видеть сожжённые и расплавленные тела, когда их уносят. Я заставляю её смотреть мне в глаза. Она повторяет имя Кенны. Я пытаюсь остановить для неё время, сдержать захлёстывающий её поток боли. Женщины, которые окружали Кенну и Ранию, подходят к нам. Шёпот их соболезнований раздаётся в пространстве между жизнью и смертью, агонией и любовью. Они нежно гладят Ранию по спине, волосам. Тело Кенны вытаскивают из клетки и бросают в большую тачку. Слышу глухой удар её тела о металл. Это похоже на удар по моему сердцу. Смотрю туда, где лежит умирающая Кенна. Приходится быть свидетелем конца этой необыкновенной жизни. Теперь меня не отпустит невыносимая боль от потери Кенны, потому что сейчас другого мне не дано.

Когда её увозят, рука Кенны вываливается из тачки. Её пальцы волочатся по грязи. Я вижу, что они движутся. Она цепляется за жизнь. Медленно 3 её пальца складываются в ладонь, большой указывает вперёд, а указательный вытягивается. Я не сразу понимаю, что она делает. Она складывает пальцами букву "L". Это её последнее послание нам: свобода, освобождение.

Воспоминания о Кенне в детстве вспыхивают у меня перед глазами. Я вижу, как блестят её глаза, когда воскресным утром она ест с тобой кукурузные лепёшки. Помнишь, как ей нравились мои лепёшки? Я слышу её смех, когда мы учим её танцевать сальсу у нас на кухне. Она проводила у нас бесчисленное количество вечеров за домашкой. Она всегда была такой радостной и доброй. Она навсегда останется нам родной.

Офицеры СД окружают нас. Их волнение — предупреждение о том, что если мы не прекратим наш траурный митинг, начнётся ещё большее насилие. От работы в шахте никого не освобождали. Рания должна отправляться в шахту, а я — на кухню.

После этой жатвы во мне что-то изменилось. Забрав Кенну, они забрали мой страх. Если раньше я была в шоке, то теперь я в ярости. Хочется не мести, а свободы. И теперь ясно, что есть только один путь к свободе: СОЛИС.

Я молча работаю на кухне — нарезаю гнилую морковь и опускаю кусочки бледно-оранжевой кашицы в кастрюлю с кипящей водой. Мимо проходит офицер и с отвращением фыркает при виде еды. Не подумав, я говорю:

— Извините, сэр. Можно мне сходить в туалет?

Дочка, я чувствую, как моими устами говорит Нелини.

— Нет. Ты и так начала позже.

— Но, сэр, у меня женская проблема. Мне...

— Заткнись! Просто иди. Убирайся отсюда, — он бьёт меня дубинкой, а затем отходит.

Какие же они тут идиоты, дочка! Как заговоришь о месячных — и они мгновенно превращаются в младенцев мужского пола. Кроме того, если бы они знали что-нибудь о наших телах, они бы понимали, что ни у кого здесь не бывает месячных. Мы слишком истощены, чтобы овулировать. Мы немногим больше, чем пыль.

Но они явно не знают, на что мы способны.

Я бегу в туалет за второй палаткой. Поблизости нет ни одного офицера. Я закрываю за собой дверь. Она не запирается, поэтому я обращаюсь с молитвой к Богу: "Отче наш, не давай мне повода снова проклинать тебя".

Туалет выложен из мелких кирпичей, с жестяной крышей и без электричества. Дыра, которую имела в виду Нелини, — та самая, куда мы справляем естественные нужды. Это отвратительно, и я избавлю тебя от подробностей, за исключением того, что кирпич, о котором говорила Нелини, находился рядом с этой дырой. Опускаюсь на колени, и меня тут же тошнит от запаха дерьма и мочи. Я проглатываю кислую желчь, поднимающуюся к горлу. Тело не помешает мне понять, что скрывается за этим кирпичом.

Как бы это ни было ужасно, приходится признать, что Нелини была чертовски умна. Никто в здравом уме добровольно не придёт сюда в поисках чего-либо. Кроме жатвы, это последнее место, где кому-либо захочется быть. Я протягиваю руку в отверстие и нажимаю на последний кирпич в последнем ряду, как и рассказывала Нелини. Он шатается! Я раскачиваю его, толкаю и, наконец, снимаю с места. Там лежит сложенная бумага, как и обещала Нелини. Дочка, у меня сильно трясутся руки. Я вытаскиваю бумагу и сразу же кладу кирпич на место. Не получается унять дрожь в руках. Я так напугана, взволнована и сбита с толку всем этим. Бумага хрустящая и чистая, лежит у меня на ладони. Нелини, должно быть, положила её туда, едва только заболела.

У меня так много вопросов, на которые никто не даст ответов. Эта бумага — всё, что у меня есть. Загадочные инструкции, из-за которых меня могут убить, но которые также могут дать нам свободу. У меня нет выбора, кроме как доверять Нелини и самой себе. Для меня верить — самое трудное. Меня воспитали в вере в нашего Святого Отца, всемилостивого защитника и кормильца. Но верить в себя... Это новая и пугающая задача.

Надо попытаться. Я не могу проигнорировать этот призыв, хотя понятия не имею, как всё это осуществить. План кажется настолько обнадёживающим и безнадёжным одновременно. Как мне сделать это так, чтобы меня не поймали? И кто именно будет ждать по ту сторону стен?

Перечитываю сообщение Нелини снова и снова, пока не запоминаю его наизусть. Помимо собственно плана, если его вообще можно так назвать, она оставила мне на обратной стороне записки инструкции о том, как связаться с СОЛИС. Свяжусь с ними завтра и расскажу о Нелини. Как только я это сделаю, пути назад уже не будет. Буду выполнять задачу. Я кладу записку на место, за кирпич. Я молюсь, чтобы мне не пришлось передавать эту эстафету кому-либо ещё. Надеюсь, у меня всё получится. Улыбаюсь про себя. Нелини была чокнутая, и я буду любить её до конца своих дней.

Впервые с тех пор, как я здесь появилась, я чувствую, что каждое моё движение наполнено возможностями. Мне даже приходится прикусить губу, чтобы удержаться от улыбки. Должна признаться, мне правда нравится мечтать, как эта шахта взлетит на воздух.

Надеюсь, ты будешь мной гордиться, дочка.

Я готова сражаться.

После утренней переклички я, спотыкаясь, возвращаюсь в медицинскую палатку.

Конечно, в этой палатке нет ничего даже отдалённо медицинского, и заведующая здесь женщина-офицер из СД, конечно же, не врач. Как и большинство того, что мне говорили в СД и во что я предпочитала верить, всё это сплошная ложь. Из того, что я слышала шёпотом в клетке прошлой ночью, выходит, что в этой палатке проводят незаконные эксперименты над заключёнными, которые подвергались воздействию искусственного дождя. Если они выживут, утешительным призом для них будет поездка сюда, где СД возьмёт как можно больше образцов их крови и тканей, прежде чем они умрут. Тогда Новая Американская Республика сможет изучить все эти останки погибших людей и усовершенствовать свои формулы, чтобы вода стала пригодной для питья.

По сути, все заключённые в лагере — подопытные кролики. А мне выпала "честь" быть ассистентом безумного учёного. Не могу придумать более жестокого наказания. Едва я снова переступаю порог этой палатки, у меня перехватывает дыхание. Вопли и стоны, рыдания и запахи окружают меня со всех сторон.

— Помогите, пожалуйста! — слышу я, как кто-то плачет с одной из кроватей.

— Мама… — умоляет другой.

"Это же люди!" — хочется мне крикнуть.

Да, мне потребовалось слишком много времени, чтобы усвоить эту истину. И да, я понимаю, что моё возмущение точно никому не поможет. Но что ещё мне делать? Из-за меня пострадали все в этой палатке, в этом лагере, в этой бездушной стране. Может быть, не я устанавливала палатки, но я радовалась, когда людей забирали и свозили сюда. Я записалась в СД и хвасталась, что хочу провести первое задержание. Я выучила гимн и нажала на курок в пустыне. Я — часть того, почему это место существует, и сейчас я ненавижу себя за это.

— Начинай с вёдер! — приказывает женщина-офицер.

Сегодня я двигаюсь намного медленнее. Даже несмотря на помощь Лилианы, у меня по-прежнему ноют рёбра и болит спина. У меня звенит в ушах, а возле глаза зияет порез, который продолжает сочиться.

— Что ты делаешь? — спрашивает одна из пациенток. — Вернись в постель, пока она тебя не увидела!

— Нет, я из... — не знаю, что сказать: "я одна из них" или "я одна из вас"? — Мне велели вылить ведра, — говорю я.

Это не объяснение, но это всё, что я знаю наверняка.

Остаток утра я пытаюсь рассмотреть каждого, лежащего здесь, пока выношу вёдра. Кажется, что каждому есть, что сказать. Каждый стон может стать их последним посланием.

В какой-то момент врывается женщина-офицер и требует, чтобы я поторопилась.

— Я выносила вёдра, — говорю я ей.

— И что тебе купить: медаль или памятник? Завози следующих.

Пытаюсь улыбнуться следующей пациентке, когда завожу её в палату и привязываю к операционному столу. Она едва в сознании, что я считаю благословением. Её тело покрыто струпьями и кровоточащими ранами; глаза затуманены мучительным туманом.

Хочется просто привезти её сюда и уйти, но похоже, офицеру нравится, что мне приходится смотреть, как она мучает жертв. К тому же, что эгоистично, я не могу не думать об иголке и нитке, которые Лилиана попросила меня достать. Кажется странным, что ей хочется зашить мои раны. Более того, Лилиана — первая, кто заботилась обо мне за не знаю сколько времени.

— Щипцы! — кричит мне офицер.

Делаю, как мне сказали. Пока у меня есть возможность отлучиться к шкафу с инструментами, я также осматриваю полки в поисках иголки с ниткой. Конечно, в этой есть только маленькие баночки с образцами и грязные шприцы. Нигде не видно ни иголки с ниткой, ни даже бинтов, что вполне логично. В обязанности СД не входит лечить людей. Пациентка на столе теперь определённо очнулась, дёргается всем телом и умоляет, чтобы эта варварская процедура закончилась.

— Где щипцы?! — орёт офицер. Они у меня в руках, но я всё никак не найду иголку и нитку для Лилианы. Я открываю и закрываю ящики, офицер с каждой секундой орёт всё громче и злее. — Ты там заснула?!

Нахожу моток окровавленной бечёвки и что-то вроде лезвия с дыркой. Не знаю, подойдут ли они, но как можно быстрее прячу их оба в рукав и бегу обратно к офицеру. Она хватает щипцы и бьёт меня по лицу.

— Вот тупица! — рычит она, возвращаясь к своей жертве с ещё большим удовольствием.

Пациентка теперь дёргается и кричит. Не могу смотреть, но и отвернуться тоже нельзя. От неё остались кожа, кости и отчаяние. Повсюду кровь и внутренности. Ей не хочется умирать — не так, только не так.

Я делаю шаг к ней как раз в тот момент, когда она замирает.

— Полюбуйся, что из-за тебя вышло! — рычит на меня офицер.

Не знаю, помогли ли принесённые щипцы, но офицер в ярости. Она пинает операционный стол ботинком со стальным носком и швыряет щипцы мне в голову, едва не задев опухший глаз.

— В яму её! — велит она. — И можешь больше сюда не приходить! Теперь ты работаешь в шахте!

Не знаю, как мне дышать. Не знаю, как столкнуть это ныне мёртвое существо в открытую могилу. Но каким-то образом я выполняю приказ — беру ту женщину, которая была жива всего несколько минут назад, и увожу её прочь. Потом я снимаю её с каталки и как можно осторожнее кладу на растущую груду трупов. Затем я опускаюсь на корточки рядом с ней, задыхаясь и пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Не понимаю, почему сама ещё не в той яме. Я кладу руку на плечо мёртвой женщины и нащупываю её кости под джутовой робой — очертания того, что когда-то было живым. Она могла бы быть танцовщицей или учёной, парикмахером или автогонщиком. Она была чьей-то матерью или сестрой, кузиной или женой, а теперь она ещё одна жертва в этой бойне.

Не знаю, что с собой делать. Прячусь за медицинской палаткой. Уверена, что скоро прилетит какой-нибудь беспилотник или офицер-маньяк изобьёт меня до потери сознания. Пусть меня заберут. Пусть меня вскроют и вытащат всё, что осталось от сердца. В конце концов я слышу сирену, объявляющую вечернюю перекличку. И всё же я просто стою там и удивляюсь, как можно считать время в таком месте, как это. Время не имеет смысла. Ничто не имеет смысла.

Ничего, кроме стонов.

Сначала мне кажется, что стоны исходят от пациентов внутри. Но все отверстия палатки плотно закрыты. Кажется, женщина-офицер ушла до завтра вместе со всеми своими помощниками из СД. Здесь больше никого нет в живых — по крайней мере, я так думала.

Теперь это больше, чем просто стон. Это самый мучительный звук — как будто кто-то хватает ртом воздух и тонет одновременно. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит звук. Снова и снова обхожу медицинскую палатку. Я уже догадываюсь, что происходит, но не могу поверить, что это правда, пока не наклоняюсь над той ямой с мёртвыми телами. Теперь я слышу звук гораздо отчётливее, что может означать только...

В яме есть кто-то живой.

Дыхание учащается. Как мне его найти? Хватаю один труп за плечо и откатываю его в сторону, открывая другой. Потом ещё. Каждый раз, когда я вижу очередную безжизненную фигуру, мне хочется встряхнуть её, обнять, заплакать. Но стоны издаёт кто-то другой. И ему нужна моя помощь. Пока мои глаза оглядывают это месиво конечностей и челюстей, волос и зубов, я замечаю какую-то руку, испачканную кровью, которая слегка шевелится. Похоже, кто-то пытается ухватиться за что-то... Воздух? Жизнь?

Кто-то лежит под тремя другими трупами и отчаянно пытается освободиться. Он, должно быть, слышит, как я тяжело дышу, потому что стонет:

— Сюда-а-а-а-а-а...

— Ты где? — шепчу я. Глупее вопроса не придумать.

— Сюда-а-а-а-а-а… — слышу я снова.

Это девушка — голос тонкий и высокий. Не хочу, чтобы она произносила больше никаких слов. Не хочу, чтобы она вот так хватала ртом воздух.

— Как мне помочь? — спрашиваю я. — Мне...?

— Сюда-а-а-а-а… — снова протягивает она, отчаянно хватая рукой воздух.

Хочется убежать быстро и далеко, но не могу. Нужно спуститься в яму. Я заползаю внутрь, чувствуя, как плоть и кости хлюпают и трещат подо мной. Откатываю один труп за другим. Стоны становятся всё громче и сильнее.

Вот она — хватает ртом воздух и вся в крови. Сейчас уже темно, но я вижу её руки, губы, лоб.

— Сюда-а-а-а-а… — протягивает она.

Не знаю, что делать. Она изо всех сил цепляется за жизнь.

Нет, это не труп. Этот человек — она пытается что-то сказать между прерывистыми вдохами. Большая часть её лица покрыта волдырями и кровью; подбородок выпячен и дрожит. Я протягиваю руку, чтобы вытереть кровь, и она вздрагивает. Её взгляд кажется безумным. Глаза мечутся по сторонам, пытаясь осмыслить, что она видит, и осознать, что с ней происходит.

И тут я понимаю, что это та девушка с кожей цвета эбенового дерева и горящим взглядом, которая вечно держалась за руки с Ранией. Именно с ней дети смеялись и пели, будто она дарила им какую-то радость и даже любовь, прежде чем её уничтожили в ходе жатвы.

Кенна. Так её звали, когда она была полна жизни.

Теперь она лежит среди мёртвых, в нескольких шагах от смерти. Никак не получается вытащить её из этой ямы, не ранив ещё больше.

— Как ты?.. — я пытаюсь говорить успокаивающим тоном, но это больше похоже на собственную мольбу.

Кажется, что каждый вздох сотрясает тело Кенны и вызывает слёзы в её блуждающих глазах. Она снова втягивает воздух, и я не могу этого вынести. Я протягиваю руку. Когда касаюсь её пальцами, она вцепляется в них и сжимает.

Кожа у неё влажная и холодная. Девушка начинает дёргаться и тараторить, крепко сжимая мои пальцы.

— Всё будет хорошо, — повторяю я снова и снова.

Ну и что, что я кормлю её ложью? Ну и что, что я не могу остановить кровь или дрожь? По крайней мере, я здесь и держу Кенну за руку, пока она невыносимо страдает. Трудно сказать, нахожусь ли я с ней несколько минут или часов. Вскоре на землю падает лишь полоска света.

— Тс-с-с, — повторяю я снова и снова, напевая совсем как Лилиана после того, как Ник со своими дружками избили меня до полусмерти.

Дыхание Кенны начинает замедляться, сбиваясь, а затем исчезает во всё более длительных паузах.

Когда её хватка на мне ослабевает, я глажу её по руке. У неё на запястье маленькая фенечка, с которой капает кровь, и под ней я нащупываю её пульс, который с каждой минутой слабеет.

Наконец она выдыхает, затем снова и опускается с тихим скрипом.

И я знаю, что она умерла.

— Всё хорошо, — говорю я в последний раз.

Больше не знаю, с кем я разговариваю, но точно знаю, что наконец-то сделала кому-то что-то доброе. И прежде чем отпустить безжизненную руку Кенны, я снимаю окровавленную фенечку с её запястья и крепко сжимаю в кулаке. Затем я несу этот шнурок обратно в нашу клетку.

Я отдам его Рании и скажу, что Кенна упокоилась с миром.

Потом Кенну увезли в "медицинскую" палатку...

Потом я визжала, вопила и царапала когтями всех и вся в этой бессердечной вселенной...

Потом я целый день проработала в этой яме, наполненной смертоносными испарениями, и множеством людей, которые тоже почти мертвы...

Я возвращаюсь в клетку, на лежак, где когда-то обнимала маму, потом Кенну, а теперь...

Ничего.

Мир становится просто дырой, через которую нужно проползти. Нет, это туннель. Это одна из тех труб под туалетами, полная фекалий и булькающих зелёных ужасов. И надо пройти через неё, потому что я знаю, что Кенна где-то там. Должна быть.

— Кенна! — зову я. — Кенна, я иду!

Сточные воды поднимаются всё выше и выше, и иногда голова проскальзывает под них, рот и нос наполняются мерзостью. Я царапаю стены вокруг себя, но не получается двигаться достаточно быстро. Всё вокруг схлопывается. Надо убрать весь этот вонючий мусор между мной и ней. И хотя я догадываюсь, что это невозможно, всё равно не могу уйти.

— Кенна! — кричу я сквозь грязь.

Мне нужно прикоснуться к ней. Мне нужно увидеть её сияющие глаза. Это её голос я слышу издалека? Пусть она скажет, где она, чтобы я вытащила отсюда нас обеих. Я плещусь и молочу руками, вычерпывая проход, но он снова наполняется.

— Кенна! Это я! Скажи, где ты!

Клянусь, я понесу её на спине, когда буду ползти. Или привяжу её к груди и поплыву. Меня не волнует, есть ли по ту сторону стен офицеры СД. Я встану перед целым взводом мстительных офицеров, если только снова смогу обнять Кенну.

— Где ты?!! — кричу я.

— Рания, — слышу я голос, доносящийся откуда-то из этих труб. Затем я чувствую, как чья-то рука сжимает мне плечо, легонько встряхивая. — Рания, дыши.

Неужели Кенна уже выбралась на другую сторону? Нащупываю её руку и крепко сжимаю, притягивая к себе.

— Проснись! — говорит голос.

Когда я открываю глаза, то сжимаю в объятиях не Кенну, а Лилиану. Её лицо практически касается моего, и я вижу, как капилляры в её глазных яблоках расходятся кружевной паутиной. Её щеки влажные — видимо, она плакала. Она снова сжимает мне плечо и вытирает мне лоб своей тёплой ладонью.

— Рания, дыши. Надо дышать.

— Нет! — мне не хочется кричать на неё. Я знаю, что она не сделает мне ничего плохого, но всё должно было пройти не так. — Где она? — кричу я. — Где Кенна?!

Лилиана морщится, но остаётся непреклонной.

— Пожалуйста, просто дыши.

Я оглядываюсь вокруг, клетка отказывается попадать в фокус. Всё настолько размытое и перемешалось.

— Смотри. Я принесла тебе немного бульона, — предлагает Лилиана, поднося чашку к моим губам.

Я ничего не хочу. Не хочу ничего пробовать на вкус или прикасаться к чему-либо, пока не буду уверена, что Кенна здесь. Но Лилиана настаивает:

— Рания, послушай. Мы пройдём через это вместе. Мы справимся. И Джесс кое-что тебе принесла...

Затем в поле моего зрения появляется та белая девушка. Она по-прежнему в синяках и шрамах, но в ней есть что-то странно безмятежное, когда она подходит ко мне — какая-то даже уверенность. Она раскрывает ладонь и тычет ею мне в лицо.

— Я думала, тебе это понадобится, — говорит она. Она улыбается?

Я опускаю взгляд и вижу, что она протягивает мне пропитанную кровью фенечку, завязанную в маленькую петлю с обтрёпанным узлом, едва удерживающим её.

— Что это? — спрашиваю я. — Зачем мне это нужно?

Не знаю, чего нужно этой девушке, но прямо сейчас в моей голове для неё нет места.

— Он был у неё на запястье... — неуверенно говорит девушка. Она подносит эту фенечку к такой же у меня на запястье, затем останавливается, ожидая, пока до меня дойдёт. — У твоей... девушки…

Волна тошноты и отчаяния сотрясает всё тело. Такое чувство, что всё внутри меня раскалывается на части, и невозможно собрать всё кусочки воедино. Я просто смотрю на эту девушку и понимаю, что она пытается сказать — что это браслет Кенны. И Кенны больше нет. Но этого не может быть. Я не позволю, чтобы это было правдой.

Я должна была вернуть Кенне свободу. Я собиралась пройти с ней по туннелям или взобраться на стены — чего бы это ни стоило, — чтобы выбраться отсюда. Кенна любила меня и хотела видеть рядом с собой отныне и навсегда. Мы собирались снять бунгало и вместе посадить лимонное дерево. Может быть, мы купили бы подержанное пианино, и я бы тихо играла классику, а Кенна пела, а потом мы целовались бы в продуктовом магазине и рассказывали друг другу сказки на ночь. Мы всё продумали. Мы были почти готовы отправиться в путь!

Белая девушка не понимает, как расценивать моё молчание. Она смотрит на Лилиану и спрашивает, оставить ли ей фенечку или, может быть, приберечь для другого раза. Лилиана благодарит её и пытается заговорить со мной снова, но её слова нелепы и жестоки:

— Рания, послушай меня. Кенны больше нет. Она скончалась. Мне очень жаль. Но Джесс была с ней в медицинской палатке. Она держала Кенну за руку, пока та не испустила последний вздох. И она принесла тебе...

— Нет! Нет, нет, нет, нет!

У меня перехватывает дыхание от ярости. Я вою так яростно, как только могу. Горло саднит от крика. И всё же белая девушка просто стоит, уставившись на меня, как на экзотическое чудовище. Как же я ненавижу её — её ошеломлённый взгляд, её дрожащие губы. Хочется вскрыть её и заставить почувствовать настоящую боль.

— Чего уставилась?! — я выхватываю у неё фенечку и швыряю ей в лицо. — Хочешь, чтобы я сказала "спасибо"? Поаплодировать тебе? Это ты во всём виновата! Ты убила её! Ты убила единственную, кто у меня осталась!

Я бросаюсь к её пепельному лицу, пытаясь впиться сломанными ногтями ей в кожу. Она понятия не имеет, на что я способна! Я оторву её плоть от костей и выну её бьющееся сердце, если это потребуется!

Однако Лилиана меня опережает. Она обхватывает меня своими крепкими руками за талию и оттаскивает, пока я мечусь в воздухе. Затем она отводит меня в свой уголок и пытается успокоить. Она крепко обнимает меня и шепчет мне в волосы:

— Я знаю, что это тяжело. Я знаю.

Да откуда она может знать?

Ничего она не знает!

Она не знает, как ломается каждая косточка в моём теле, как стираются все воспоминания или мечты, и мне некого винить, кроме себя.

Кенна! Я не знала, что тебя заберут на жатву! Я была глупа и напугана, и я бы пролезла через тысячу труб, лишь бы тебя вернуть!

Вспоминаю том, как забрали отца и как мама велела мне бежать. Вспоминаю те дни, когда скрывалась по глухим переулкам, чтобы убраться подальше от СД, посасывая камешки или зубную щётку, чтобы хоть как-то поесть. Но ничто из этого не является таким острым и всеобъемлющим, как эта агония.

— Это всё из-за меня, — говорю я Лилиане. Я больше не могу терпеть эту вину и горе. — Она хотела вытащить нас отсюда, а я сказала, что не готова. Не готова!

— Тс-с-с, — говорит Лилиана, прижимая меня к груди. — Ты не виновата.

— Нет, виновата! Её забрали из-за меня!

Я не могу перестать прокручивать в голове прошлый день. Голова Кенны у меня на плече, держу её длинные пальцы в своих руках. Она мечтает о манго, а от её поцелуев всё внутри начинает трепетать.

— Не вини себя, — говорит Лилиана. — Ты не виновата.

Не знаю, что происходит потом, и не хочу знать. Я продолжаю рыдать в объятиях Лилианы часами, просто позволяя себе раствориться. Слышу, как Иза и Эстебан поют свою песню про алфавит, потому что мы обычно поём её перед сном. И, как обычно, Эстебан поёт "элементы пэ" вместо "эль, эм, эн, о, пэ", отчего Кенна всегда смеялась.

Но я не смеюсь.

И не пою вместе с ними.

Потому что у меня больше нечего отнять.

Не знаю, почему мне вообще пришло в голову, что если я передам Рании окровавленную фенечку, то она станет лучше ко мне относиться. Однако я не ожидала, что она так разозлится. Наверное, я не до конца продумала этот вопрос.

— Могу я просто... попросить прощения? Я совершенно не хотела усугублять ситуацию. Я просто хотела...

Никто меня не слушает. Женщины слишком заняты, столпившись вокруг Рании и защищая её. Хочется рассказать им, что я родилась в этой долбанной стране и считала, что защищаю какие-то идеалы. Что мне скармливали эту красно-бело-синюю чушь, а я думала, что по-другому никак.

Но даже это слишком похоже на отговорку. Нет, это я сама всё натворила своими же руками: сама записалась в СД, сама нажала на курок в пустыне, сама выучила гимн наизусть и искренне верила, что принадлежу некой высшей расе — я всё это сделала сама.

Кольцо вокруг Рании становится только плотнее. Все говорят тихо и скорбно, как грохочущий прилив. Слышны шёпот и плач.

— Прости, — говорю я снова, на этот раз немного громче — достаточно громко, чтобы пара глаз повернулась и посмотрела на меня из круга.

Это одна из девочек, которых Рания обучала по вечерам. Она отходит от других женщин и подходит ко мне, дёргая за одну из своих вьющихся косичек. Её губы сердито сжаты.

— Чего ты хочешь? — вопрошает девочка.

Она недотягивает мне до пупка, но я немного напугана. И она задаёт справедливый вопрос, даже если у меня нет на него ответа. Действительно, чего я хочу? Хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Хочу вернуться в прошлое и сказать Уолтеру Виннекату в пустыне, чтобы он бежал, пока я не начала стрелять. Нет, я вообще не хочу, чтобы у меня был тот пистолет. Хочу сказать маме, что они не виноваты, что она сидит без работы! Кто вообще додумался, что какой-то парень, который привёз свою семью в эту страну под полом фургона, чтобы драить туалеты в местной закусочной, представляет угрозу для Америки? Считаете, что если обливать кого-то кислотным дождём, то мы станем лучше жить?

— Эй! — напоминает о себе девочка с косичками.

Видимо, ей надоело, что я просто смотрю на неё. Но я не знаю, что сказать.

— Проехали, — бормочу я. — Сейчас не время.

— Верно, — стонет девочка. — Но когда же опять придёт "то" время?

Её глаза наполняются слезами. Она начинает шмыгать носом и кусает свои потрескавшиеся, шелушащиеся губы. Отлично. Теперь из-за меня плачет единственная, кто готова со мной поговорить.

— Знаю, тебе, наверное, тоже тяжело, — говорю я. — Та девушка, которая умерла...

— Сеньорита Кенна, — перебивает девочка. — Её убили в ходе эксперимента. То же самое сделали и с мамой.

Её сила духа поражает меня.

— Мне так жаль, — снова шепчу я, но что вообще означают эти слова в данный момент?

Девочка пожимает плечами и пинает грязный пол. Однако видно, что внутри она вся дрожит, едва сдерживая слёзы. Хочется просто обнять её. Я присаживаюсь на корточки, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза.

— Так нечестно! — причитает девушка. — Почему они продолжают лить с неба эту дрянь?

— Не знаю, — признаюсь я.

— Это был всего лишь небольшой приступ кашля, но, возможно, следующей будет сеньорита Рания или Лилиана, потому что всех, кто мне нравится, забирают на жатву. И тогда у меня вообще никого не останется-а-а-а-а-а-а!

Она топает ногами и кусает губы так сильно, что они кровоточат, а у меня нет для неё ответов. Мне нечего предложить, кроме себя. Я раскрываю ей объятия. Она настороженно смотрит на меня, а затем утыкается, всхлипывая и вытирая нос о мою отвратительную робу. Её тельце такое крошечное. Чувствую, как у неё кости проступают сквозь кожу. И тогда происходит самое восхитительное. Она обнимает меня. Её маленькие ручки обвиваются вокруг моей талии, и это самое прекрасное, что я испытала за всю эту, как мне кажется, вечность.

Это длится, может быть, всего секунд пять. Как только начинают завывать вечерние сирены, девочка отходит от меня и смотрит с улыбкой. Я улыбаюсь в ответ.

— Мне нужно готовиться к школе, — говорит она.

Затем она убегает, присоединяясь к женщинам вокруг Рании. Хочется позвать её, но мне тоже нужно идти. Как только я возвращаюсь в клетку, мне говорят, что вечером я заступаю на ночную смену в шахте. Вообще-то мне надо быть у флагштока через несколько минут.

Однако, когда я уже собираюсь уходить, Лилиана подходит ко мне и шепчет:

— Ты достала иголку с ниткой?

— Ну... не совсем, — я достаю маленькое лезвие с дыркой и обрывок окровавленной верёвки из рукава и протягиваю ей все это.

Она смотрит на них, потом на мой опухший глаз.

— Хочешь, я зашью тебя? — спрашивает она.

— Не надо, — говорю я ей. — Я... оно само пройдёт.

Не знаю, как бы она использовала лезвие и верёвку, но не хочу, чтобы она тратила время на попытки поднять мне настроение. Но прежде чем она отвернётся, мне нужно сказать ещё кое-что.

— Я просто хочу сказать... спасибо тебе.

— Пожалуйста.

Звучит последняя сирена для работников ночной смены. Не знаю, почему ещё стою здесь или что добавить, но я смотрю Лилиане в глаза и говорю:

— Я совершала ужасные вещи. Я ужасный человек. И я хочу это изменить. Хочется...

Лилиана делает глубокий вдох, как будто собирается что-то сказать, затем проглатывает все слова, что у неё были. Надеюсь, она меня услышала и поймёт.

— Я серьёзно, — говорю я ей. — То есть, если я могу как-то помочь...

Она не говорит ни слова. Просто кивает и уходит, собирая остальных на молитву.

Дочка, я думаю, ты бы гордилась мной. Я полна веры и готова сражаться. Как только я услышу сегодня вечером, что беспилотники кружат над нашей палаткой, я достану кусочек картона, который спрятала в ботинке на кухне. На этой картонке будет записку в СОЛИС. Я сообщу им, что теперь я их контактное лицо. Я руководитель. Я сделаю всё необходимое для освобождения своего народа.

Нелини невероятно хорошо всё организовала. Она оставила мне подробные инструкции о том, как отправлять и получать сообщения от СОЛИС. Она продумала каждый шаг. Я вспоминаю её всякий раз, как сомневаюсь. Её мужество придаёт мне смелости.

Я напишу свою записку с помощью маленького пузырька пищевой соды и воды, который мне оставила Нелини. Я дождусь, пока записка высохнет и исчезнет. А завтра я выброшу картонку в мусорную кучу. Завтра будут убирать горы мешков для мусора, и надо положить записку в один из них, а затем перевязать сверху дополнительной петлёй. Это будет наш сигнал для водителя грузовика. Он доставит моё сообщение в СОЛИС.

Как только записку доставят в СОЛИС, у меня будет всего 14 дней, чтобы подготовиться к побегу. Всякий раз, когда думаю об этом, внутри всё скручивается в узел, а это происходит постоянно. Кажется, что 336 часов недостаточно, чтобы сделать невозможное возможным. 20.160 минут на то, чтобы выяснить, как заставить метан скопиться в шахте (понятия не имею, как это сделать) и собрать достаточно аквалиния, чтобы он взорвался (как мне достать аквалиний из шахты?), с помощью спички вызвать взрыв (надеюсь, смогу украсть спички с кухни).

Этот план, каким бы невозможным он ни был, наполняет меня надеждой и возможностями. Не знаю, что делать с этими эмоциями, поскольку сейчас они кажутся мне почти чуждыми. Я привыкла к страху и боли, а не к оптимизму и обещаниям. Кажется, этим чувствам не место здесь, в этих стенах. Но они есть и растут внутри меня. Хочется поделиться ими с Ранией. Она настолько сломлена, что сейчас ей нужно отвлечься от горя, которое её поглощает.

В течение нескольких дней я наблюдала, как Рания выходит из шахты и пьёт свой бульон. Она похожа на привидение; даже глаза у неё пустые. После вечерней переклички она идёт прямо в клетку и валится на свой лежак. Она отказывается рассказывать сказки маленькой Изе и Эстебану. Она от всего отказывается и ничего не делает.

Я пытаюсь шептать ей на ухо, поглаживая по спине, но она не отвечает. Туман её душевной боли настолько сгустился. Не знаю, что ещё можно предложить, чтобы она снова поговорила со мной, поверила во все эти обрывки вероятности. И всё же надо попытаться.

Я решаю спеть ей песню в память о Кенне. Надеюсь, моя песня поможет вытащить её из пропасти. Это та самая песня, которую я пела тебе, когда ты была совсем маленькой. Эту песню пела мне моя мать. Мой голос некрасив. Он потрескивает и скрипит не в такт, но в нём есть нежность, которая так отчаянно нужна Рании.

— Рания, Рания, Рания, закрой глаза — и пусть на тебя снизойдёт тишина.

Я тихо пою, и слова повисают в воздухе, как молитва. Ответа по-прежнему нет. Физически она здесь, с нами, но её душа, дочка, кажется, отошла в другое царство. Она не с нами.

Некоторое время мы сидим молча. Я прислушиваюсь к гудению над нами. Отрывистое покашливание. Прямо сейчас это наша жизнь — не навсегда, но прямо сейчас. Вот, что нужно донести до Рании. Нужно вернуть её к жизни, чтобы можно было вместе планировать побег. Хочется сказать ей, что она скоро будет свободна. Обретя свободу, она сможет вспомнить поцелуй Кенны, тепло её прикосновений и тихий смех. Это будет несправедливо или недостаточно, но, по крайней мере, эта история любви будет принадлежать ей. Хочется иметь возможность преподнести Рании этот подарок, но прежде чем я смогу это сделать, нужно разобраться с некоторыми проблемами.

Хотелось бы спросить Ранию, что она знает о метане в шахте и как можно пронести аквалиний, но сейчас она не в состоянии мне отвечать. Можно лишь продолжать петь. Кажется, я замечаю лёгкий вздох. Может быть, лёд тронулся? Она снова возвращается к общению?

— Рания, хочешь чего-нибудь поесть? Есть свежий кусок хлеба, я принесла его специально для тебя.

Молчание.

— Ты не поверишь, на что я пошла, чтобы достать хлеб, — посмеиваюсь про себя я, надеясь, что она как-нибудь отреагирует. — Обычно кладовая СД-шников заперта, но сегодня дверь не закрылась полностью. Я сразу это заметила. Я молилась Богу, чтобы никто больше этого не увидел. Он ответил на мои молитвы, и в конце смены я попала внутрь незамеченной. Представь, я была там совсем одна, а вокруг повсюду еда! Столько вкусной еды! Я съела кучу хлеба, чипсов и даже шоколада! Я схватила всё, что смогла. Я спрятала кусочки хлеба в рукава, убедившись, что никто не заметит. Выходя, я вставила в замок скомканный листок бумаги. Надеюсь, это остановит автоматическое запирание. Я очень боялась, но была счастлива, что могу подарить тебе этот хлеб. Поэтому, пожалуйста, возьми его. Он очень вкусный.

Я кладу хлеб перед ней. Она не двигается, но и не отвергает его, что хороший знак. Может быть, мой голос вернёт её к нам. Я продолжаю говорить, надеясь, что с каждым словом она станет на шаг ближе ко мне.

— Меня посетила мысль насчёт детей — хотелось устроить что-нибудь приятное для Изы, Миши и Эстебана. Вали и Эрни любили устраивать показы мод, когда были маленькими. Они прогуливались по подиуму, притворяясь, что на них вся эта особенная одежда. Я играла ведущую и описывала их модные наряды. Это было так весело. Мы играли часами! Чем дольше мы играли, тем безумнее становились наряды. Как думаешь, им понравится такая затея?

Ещё один вздох. Я воспринимаю это как знак продолжать.

— Я так сильно скучаю по Вали и Эрнесто, что всё тело болит. Наверное, мои мечты — самая сложная часть всего этого. Я вижу их ночью, а утром они снова исчезают. Прошлой ночью мне приснилось, что Эрни забирается на корону Статуи Свободы. Ты бывала там раньше? Подняться по сотням ступенек прямо вверх! Представь себе. В любом случае, в моём сне он продолжал умолять меня подняться по ступенькам, чтобы посмотреть через окна в короне статуи, как корабли выходят в море. Я продолжала отказываться, потому что боялась — сама не знаю чего, просто боялась. Ты же знаешь, нам здесь всегда просто страшно. Вот и во сне было похожее ощущение. Но Эрнесто не понимал, чего я боюсь. Ему хотелось подняться по лестнице — Эрнесто всегда такой. Я умоляла его не делать этого, пыталась остановить его. Я пыталась идти за ним, но внезапно всё вокруг потемнело, и он пропал. Так что я просто оказалась на лестнице одна.

Молчание.

— Какими бы тяжёлыми они ни были, со снами лучше, чем без них, — мой голос срывается от тоски по своим малышам.

Рания поворачивается ко мне и снова с глубоким вздохом сворачивается калачиком. Не знаю, о чём она думает, и точно не знаю, что мне делать дальше. Я протягиваю руку, чтобы успокоить её, почти ожидая, что она её возьмёт. Но она остаётся лежать там, неподвижная. Когда я убираю волосы с её лица, я вижу, что кожа вокруг её уха сырая и сочится из-за токсичных минералов в шахте. Хочется подарить ей какой-нибудь лекарство. Хочется стать для неё лекарство, унять её глубокую боль. Она так много потеряла.

Я больше ничего не говорю. Что тут говорить, когда худшее уже случилось? Вместо этого я запускаю пальцы в её волосы и чувствую, как её тело разжимается, глаза закрываются, а дыхание становится тихим и прерывистым. Вскоре она засыпает, как раньше ты спала у меня на коленях. Приятно быть ей матерью.

Именно тогда я замечаю, что каждый раз, когда глажу волосы Рании, на моей коже появляются маленькие зелёные крапинки. Сначала я в замешательстве. Как они оказались в её волосах? Но потом я понимаю, что это аквалиний! Ни разу не видела его раньше, а только слышала рассказы о том, как в шахте он светится зелёным. Когда его извлекают руками, зелёная пыль покрывает всё тело. Этот сверкающий зелёный налёт как раз и убил лёгкие Нелини, Кенны и скоро убьёт Ранию.

Я смотрю на робу из мешковины, которая надета на спящую Ранию. В ткани прячутся крошечные зелёные кусочки. Как я не замечала этого раньше? Их легко не заметить, поскольку кусочки аквалиния такие крошечные, но всё равно заметны. Невольно задумываешься, какие ещё очевидные вещи я упускаю из виду? Чего ещё я не замечаю из-за боли и печали?

Понятно, что нужно по-другому взглянуть на этот лагерь и переосмыслить, что он значит для меня и для нашего задания. Вместо того, чтобы рассматривать его как место, удерживающее меня вдали от тебя и Эрнесто, нужно видеть в нём ключ к побегу. Всё, что мне нужно для побега, находится здесь, в этих стенах под напряжением. Мне только нужно всё найти.

Той ночью я засыпаю, думая обо всех возможностях, которые таит в себе этот лагерь. В своих снах я вижу, как палатки используются в качестве парашютов, металлические лежанки — в качестве лестниц, беспилотники — в качестве ковров-самолётов. Я просыпаюсь, готовая раскрыть секреты, которые этот лагерь от меня скрывал.

После утренней переклички я размешиваю офицерскую кашу на завтрак. Я смотрю на котёл и спрашиваю себя: "Чем он может помочь нам сбежать? Можно ли в нём скопить метан?" Ответ: НЕТ! НЕТ! И ЕЩЁ РАЗ НЕТ! Но в какой-то момент последует "да". Мне просто надо продолжать задавать вопросы. Я подхожу к задаче с другой стороны. Наверное, лучше всего начать с того, что проще: со спичек. Я на кухне, здесь должны быть спички. Мимо проходит офицер, пахнущий сигаретным дымом и кислым запахом тела. Конечно, у него должны быть спички! Все эти тупые офицеры курят. У них у всех должны быть спички и зажигалки.

Я не спускаю с него глаз весь день, надеясь, что смогу выхватить у него зажигалку. Он дымит, как паровоз. Я даже не могу сосчитать, сколько раз он доставал зажигалку и затягивался новой сигаретой. Но мне никак не стащить у него зажигалку так, чтобы он не заметил. Она практически привязана к его пальцам, он дразнил меня ей весь день. Я так разозлилась. Неужели у меня не получится достать чёртову зажигалку или спички?

У меня урчит в животе. Я не ела весь день, следя за офицером и его сигаретами. Бросаю взгляд на офицерскую кладовую. Интересно, осталась ли дверь незапертой из-за моей бумажонки? Когда никто не смотрит, я нажимаю на ручку, и она открывается!

Спасибо, Господи!

В кладовой стопки с продуктами поднимаются до потолка. Кухонный персонал сюда не пускают. Офицеры уносят с собой еду, которую мы готовим для них на каждый приём пищи. Они стерегут эту комнату от других. Если мы узнаем, что здесь достаточно еды, чтобы прокормить нас в течение нескольких дней, может последовать бунт. Временами голод может брать верх над страхом.

Мне нужно действовать быстро. Я беру немного хлеба и прячу его в рукав, беру вяленую говядину и тоже закатываю её в рукав. Я осматриваю полки в поисках еды, которая была бы одновременно питательной и которую легко утащить отсюда. Затем глаза замечают коробку сигарет. Если здесь хранятся их сигареты, то, возможно, здесь есть и зажигалки! Взгляд отчаянно бегает по полкам. Я передвигаю коробки, но потом аккуратно ставлю всё на свои места. Я безумна и дотошна одновременно. И вот, наконец, в конце четвёртого ряда я нахожу коробку зажигалок. Сердце танцует в груди, когда мои пальцы проскальзывают сквозь пластиковую пленку и хватают нашу пламенную надежду. Я достаю вяленое мясо из рукава и на его место кладу зажигалку. Я открываю дверь и выскальзываю из кладовки так, чтобы никто не увидел.

С наступлением темноты я возвращаюсь в нашу клетку и падаю в обморок. В комнате тихо и по большей части пусто. Люди едят, или спят, или медленно умирают в своих углах. Я полна страха и веры. Я закатываю рукав и вытаскиваю зажигалку. Между двухъярусными кроватями и грязью есть небольшое пространство. Я открываю отверстие, где лежат маленькое лезвие и бечёвка, и вытаскиваю их из-под кровати. Проведя столько времени в этой тюрьме, я научилась никогда и ничего не выбрасывать. Наши жизни так хрупки, и у нас так мало чего есть, что любой предмет может стать спасательным кругом. Я смотрю на маленькое лезвие в руке и задаюсь вопросом: как оно может помочь нам выбраться отсюда? Оно маленькое, почти незначительное, но вместе с зажигалкой это инструмент, который надо использовать для нашего освобождения. Внезапно я понимаю, как его использовать.

Я продеваю нитку в отверстие лезвия, чтобы она служила иглой. Затем я переворачиваю нижнюю часть своей джутовой робы и начинаю подшивать подол. Это непросто. Лезвие не такое гибкое, как игла, но сойдёт. Как я и надеялась, подшитая джутовая роба выглядит точно так же, как и неподшитая. Я откидываюсь на спинку кровати, смеясь над всем этим безумием. Подол этой робы из мешковины станет ключом к нашему освобождению. Дочка, вот как мы вытащим аквалиний из шахты и спрячем его! Теперь нужно раздобыть ещё одну робу из мешковины. Это будет сложно, но не невозможно.

Потому что весь этот план сумасшедший, но не невозможный. Он ужасающий, но, возможно, достижимый. У меня нет ответов, но я готова рискнуть всем ради мечты, которая приведёт меня обратно к тебе, дочка.

И теперь мне надо пойти на самый большой риск из всех и рассказать кому-то ещё об этом плане. Кое-что я просто не могу делать — например, собирать аквалиний в шахте.

Я пользуюсь относительной тишиной в нашей клетке и обдумываю, кто именно мог бы мне помочь. Две женщины, которые стояли рядом со мной, когда я пыталась защитить Кенну, явно храбры и в них есть какая-то бунтарская жилка. Можно попросить их. И, может быть, Джесс, белая гринго[2], тоже захочет помочь. На днях она накормила Изу завтраком. Я удивилась её доброте. Возможно, она тоже готова рискнуть. Теперь ей нечего терять. Хотелось бы предложить Рании присоединиться, но я знаю, что она сейчас слишком погружена в своё горе, поэтому придётся начать с этих троих. Я подошью подолы их джутовым робам и попрошу их стащить кусочки аквалиния.

Вали, мне будет страшно предлагать этим женщинам присоединиться к плану побега. Это серьёзная просьба. Если их поймают, то жестоко накажут. Даже если они не заразятся, минерал является вредным, от него кожа становится сырой и покрывается волдырями. Придётся просить их дольше подвергать себя воздействию этого минерала и держать его у своей кожи, вдыхать пыль, соприкасаться с аквалинием, а не держаться подальше от него. Я никогда не работала в шахте. Я не знаю, каково там на самом деле. Поэтому не могу винить их, если они засомневаются во мне или откажутся. Но я всё равно попрошу.

Я верю в других. Скоро мы наполним робу аквалинием, и это будет нашим сияющим знаком сопротивления.

Понятия не имею, как я ещё жива. Когда Кенны нет, как я могу чувствовать голод и жажду, пока её тело гниёт в яме. Планета, которая вращается вокруг какой-то оси и мчится куда-то в космосе, не имеет для меня никакого смысла. Я перебираю эти образы из прошлого и удивляюсь: почему я ещё здесь? Как моё сердце продолжает качать кровь? Как лёгкие продолжают вдыхать и выдыхать, когда я тону в бездонном горе? Эта боль настолько глубокая и сильная, что душит меня. Это настоящее наказание — более суровое, чем всё, что могут придумать или применить в СД — сохраняет мне жизнь, поэтому мне надо всё это прочувствовать.

У меня даже нет сил общаться с детьми. Я им всё равно не нужна. Иза и Эстебан уже знают, что делают. Они помогают Миши читать буквы и цифры. Тем временем я подсчитываю количество дней, часов и минут, прожитых без Кенны.

Пока прошло 7 дней, 14 часов и где-то около 30 минут. У нас, конечно, конфисковали все часы. Я просто не могу не слышать воя сирен и не пытаться определить время, дать количественную оценку своему горю, которое кажется бесконечным.

Звучит сирена для бригады ночной смены; несколько женщин уходят в шахту, включая белую девушку. Забавно думать, что ей придётся спускаться в эту похожую на пещеру яму и копать аквалиний. Слышала, ей не дают кирку или молоток, чтобы ей было ещё тяжелее копать. У неё руки содраны до костей и трясутся каждый раз, когда я её вижу.

Вот и сейчас она сжимает руку Лилианы и кивает, а потом поправляет налобный фонарь и подходит к офицеру, дежурящему у двери нашей клетки.

Лилиана теперь с ней дружит? Что это был за кивок и пожатие руки?

Однако не успеваю я спросить, как Лилиана созывает всех в круг для молитвы.

— Ну же, Рания, пойдём, — говорит она.

Она делает это каждый вечер, хотя я ясно дала понять, что предпочитаю завернуться в заплесневелое одеяло, полное воспоминаний, и крепко зажмуриться, пока кто-нибудь снова не заставит меня встать.

Я слушаю, как она собирает всех и просит о каком-то божественном вмешательстве:

— Ангел Божий, мой любимый хранитель, сегодня я предстаю перед тобой, чтобы выразить свою благодарность, и прошу всегда быть рядом, направлять, озарять и управлять моей жизнью.

Голос у Лилианы хриплый, но ровный. Другие тоже присоединяются, подхватывая фразу то тут, то там, как оборванные нити. Ничто не связывает слова воедино. Нет причин полагать, что всё это может помочь. Может быть, мама гордилась бы мной сейчас, что я наконец-то успокоилась.

Лилиана начинает поминать имена погибших, пропавших без вести, больных. Эти списки становятся такими длинными, что я закрываю глаза, чтобы не слышать их. Только когда я уже собираюсь это сделать, то вижу маленькую сутулую женщину, пробирающуюся к Лилиане. Глаза женщины обведены тёмными кругами страха, а руки покрыты фурункулами.

— Пожалуйста! — хрипло произносит она. — Мне нужно добавить имя!

Она поднимает дрожащий кулак и вкладывает его в раскрытую ладонь Лилианы.

— Элиан Саллах, — говорит женщина.

Она долго и пристально смотрит на Лилиану, а затем разжимает кулак и уходит.

— У меня тоже есть имя, — говорит другая женщина, которая никогда раньше не выступала в нашем кругу.

Она прихрамывает и делает то же самое — произносит короткую молитву, держа Лилиану за руку, затем отпускает и отступает. Это продолжается некоторое время, женщины подходят к Лилиане, берут её за руку и говорят несколько слов — часто с многозначительным взглядом на Лилиану, иногда с кивком. Молитвенный круг Лилианы обычно проходит иначе. Обычно около дюжины человек встают в круг, а остальные перекликаются со своих лежанок или просто слушают.

Во всём этом есть что-то особенное. Между тем, Лилиана не выглядит обеспокоенной или заинтересованной ни в чём из этого. Вместо этого она продолжает пожимать всем руки и кивать, добавляя улыбку то тут, то там. И почему она вечно теребит рукава своей робы? Тянется и подворачивает их всё выше и выше...?

В конце концов она благодарит всех за участие, и собравшиеся расходятся по своим углам. Вижу, как Лилиана поправляет одеяло и вполголоса разговаривает с Изой. Лилиана, кажется, очень занята одной из драных роб, которые нас здесь заставляют носить. Похоже, она каким-то образом раздобыла иголку с ниткой и теперь осваивает швейное дело.

Я подхожу к Лилиане и спрашиваю:

— Что ты делаешь?

— Бедняжка Иза споткнулась о свою робу, — говорит она мне. — Так что мне удалось достать ещё одну, и я подшиваю подол.

— Откуда у тебя ещё одна роба? А иголка с ниткой?

Лилиана медленно моргает. Её глаза такие же тёплые и добрые, что мне трудно злиться на неё.

— Мне... помогли, — она улыбается Изе, которая тоже улыбается мне. — Надеюсь, что ты тоже будешь с нами молиться, — говорит Лилиана.

Она заключает меня в объятия, и хочется снова раствориться, но не получается. Как будто тело слишком пересохло и затвердело, чтобы даже заплакать. Я просто обнимаю Лилиану, пока она плачет. Затем Иза тоже обнимает меня за талию.

— Я тоже скучаю по сеньорите Кенне, — говорит она.

Слышу, как слёзы застревают у неё в горле, она громко рыдает. Бедное дитя! Никто в таком возрасте не должен носить в себе себе груз всего этого горя. Я обнимаю их обеих, пока мы все не засыпаем. Мы отходим ко сну уже после того, как в клетке выключают на ночь свет.

Тем не менее, на следующий день я не перестаю думать о робе, которую подшивала Лилиана, и о странных вещах, которые она вытворяла со своими рукавами. Я продолжаю вспоминать, как они молились, как подошла та женщина с фурункулами и протянула дрожащий кулак...

Добавьте ещё одно имя!

И ещё одно! И ещё!

Что-то в этих женщинах кажется странным — не то чтобы я сомневалась, что они отчаянно нуждаются в помощи, что у них есть те, по кому они скучают, и искренние молитвы, которыми могут поделиться. Но было что-то настолько необычное в том, как они вставали одна за другой и настойчиво долго держали Лилиану за руку. Женщины в нашей клетке обычно слишком слабы — физически или умственно, — чтобы встать, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к чьей-то покрытой волдырями, жгучей коже. Почему этим женщинам вдруг так захотелось взять Лилиану за руку?

В тот вечер я снова пропускаю ужин — не для того, чтобы встретиться с Кенной, конечно, или ради чего-то отдалённо приятного или с каким-либо проблеском радости.

На этот раз я пропускаю ужин, чтобы посмотреть. Я возвращаюсь в нашу клетку раньше всех и сразу направляюсь в угол Лилианы. Она всегда тщательно складывает своё колючее одеяло по утрам, аккуратно и ровно, чтобы, если офицеры пройдут мимо, ничто не бросалось в глаза. Но я уже вижу, что сегодня её угол выглядит немного по-другому. Роба, которую она "подшивала" прошлой ночью, сложена между её одеялом и металлической лежанкой. Я быстро разворачиваю её, чтобы получше рассмотреть, и слышу звяканье. На ощупь она тяжелее, чем наши обычные ветхие робы.

Внутри что-то есть? Я выворачиваю робу наизнанку и начинаю рассматривать подол, подшитый Лилианой. Он ещё не совсем закончен, но та часть, которую она зашила, чем-то заполнена — множеством мелких предметов, которые на ощупь похожи на крошечные камешки.

Неужели это аквалиний?

Когда несколько минут спустя Лилиана застаёт меня со своим таинственным швейным проектом в руках, я не особо удивляюсь. Но она выглядит потрясённой и немного напуганной.

— Что это? — спрашиваю я.

— Да я тут кое-что подшивала. Ничего страшного, — она улыбается и пытается забрать робу у меня из рук, но я прижимаю её к рёбрам.

— Если ничего страшного, почему эта роба так тебе понадобилась?

Она снова тянется к робе. Я сжимаю её ещё крепче и чувствую, как кусочек аквалиния касается моей ноги и падает на землю.

Лилиана пытается поднять его, затем смотрит на меня умоляющими глазами:

— Пожалуйста, Рания. Отдай её обратно.

С ужина возвращается всё больше и больше женщин. Я знаю, что дети тоже скоро придут. И тогда ни у кого из нас не будет возможности поговорить или что-либо объяснить без того, чтобы нас не услышало несколько десятков ушей.

— Говорю же: тебе не о чем беспокоиться, — говорит Лилиана. Её голос мягкий, но настойчивый.

— Я и не беспокоюсь, — говорю я ей. — Но мне нужно знать, чем ты занимаешься.

— Просто не теряй надежды. Продолжать заботиться об Изабель. И продолжай... да. Просто делай, что я тебе говорю, и всё будет хорошо.

— О чём ты говоришь?

Сейчас она говорит что-то непонятное, а в клетке становится всё более людно.

Вбегает Иза и обнимает меня за ноги.

— Ты пойдёшь с нами на школу сегодня вечером? — спрашивает она. Затем, не дожидаясь ответа, она кричит другим детям: — Идите, идите. Сейчас начнём школу!

— Пожалуйста, — снова обращается ко мне Лилиана. — Верни мне робу, и всё будет хорошо.

Дети собираются в середине клетки и начинают счищать небольшие участки грязи, чтобы можно было что-то написать. Полицейские кружат снаружи, объявляя последний поход в туалет перед тем, как клетки запрут и начнётся ночная смена. И Лилиана ждёт, протягивая ко мне руки, чтобы я вернула эту робу, набитую кусочками аквалиния.

— Всё будет хорошо, — повторяет она.

Я ей совсем не верю. Но я возвращаю ей робу и иду к детям. А что ещё я могу сделать?

Хочется прорваться через эти каньоны и раздолбать лагерные ворота. Я фантазирую о том, как врываюсь в лагерь с оружием и бомбами. Я отчётливо представляю, как сжимаю руку маме, и мы бежим сквозь стены огня. Не знаю наверняка, в том ли лагере мама — я видела какой-то проблеск. Это было просто мимолётное видение, тёмная фигура, увиденная с крыши поезда. Я сходила с ума от жажды и страстного желания. Но мне нужно освободить их всех, потому что там чья-то мать — возможно, моя.

Чувствую, что задыхаюсь, лёжа на кровати в казарме. Стены каньона словно тисками сжимают тело. Нужно выбираться отсюда. Мысли путаются: мама, аквалиний, бомбы, оружие, свобода, офицер Белтон, чип в запястье, сканирование глаз, загрузка файлов, побег и снова мама… Я мало сплю, хотя Дре постоянно говорит мне, что нужно выспаться, чтобы быть в форме.

— Ты не машина, Гонсалес, — предупреждает он меня.

— Ты говорил мне это уже... наверное, тысячу раз, — парирую я.

— Ну, когда ты уснёшь, солдат, я перестану тебе напоминать.

Он хороший лидер — добрый, уверенный в себе, решительный и дисциплинированный. Я чувствую себя в безопасности, когда он у руля. Думаю, он примет правильные решения, с какими бы трудностями мы ни столкнулись, когда окажемся в центре какого-нибудь дерьма.

Мы с Веро тоже по-настоящему сблизились. Я постепенно начала открываться ей. Она добрая и щедрая. Мы становимся хорошими подругами. Не думала, что мне так не хватало девушки, с которой можно было бы поговорить и потусоваться. С тех пор, как мир раскололся, остались только я, Эрни и Малакас. Не поймите меня неправильно, я люблю их обоих, но Эрни — мой младший брат, а отношения с Малакасом сейчас слишком непростые. Мы не можем связываться друг с другом по "голо", а писать электронные письма практически невозможно из-за постоянной слежки со стороны Других 49 Штатов. Нельзя спалить наше местоположение, поэтому приходится принимать дополнительные меры предосторожности при общении, а это значит, что мы почти не разговариваем со своими близкими. Те несколько раз, когда мне удавалось поговорить с ним по спутниковому телефону, я чувствовала, что между нами стоит какое-то напряжение. Наши слова и молчание полны шипов и чувств, которыми мы не можем поделиться друг с другом. Я не могу рассказать ему об операции "Буря", поэтому всякий раз, когда он спрашивает меня о работе, приходится лгать. Ненавижу лгать, но если он узнает, что я что-то от него скрываю, будет ещё хуже. До того, как я стала Кондором, я всем делилась с Малакасом. Он спасал мою жизнь миллион раз, а я столько же раз спасала его. Когда спасаешь чью-то жизнь, личные границы как бы перестают существовать. Или, по крайней мере, так было между нами, пока СОЛИС не потребовал от меня чего-то другого.

Я не рассказывала Веро о Малакасе. То есть, ей известно о нём, но она не знает, что между нами что-то было — или, может быть, есть. Всё так сложно. Она знает, как мы добрались до Калифорнии. Честно говоря, кажется, что все здесь знают, как мы попали в Калифорнию. Всякий раз, когда меня с кем-то знакомят, у меня спрашивают:

— Так ты та самая девушка, которая сбежала от СД, прыгнув в реку?

Я всегда киваю с натянутой улыбкой. Река — это то, что им известно, но там было гораздо больше, чем просто река: поезда, ужасные сцены в пустыне, Томас утонул, Вулканомена забрали, Розу покалечили, беспилотники, голод, жажда, мама велит мне бежать… Но у меня больше ни о чём не спрашивают. Я была самой обыкновенной девушкой, которая сбежала, но теперь я Кондор.

Веро заметила, как у меня напрягаются плечи и сжимаются кулаки всякий раз, когда кто-нибудь говорит: "О да, наслышан о тебе..."

— Да они просто ноль без палочки, — шептала она себе под нос, когда такие уходят.

Было так приятно, что меня узнали, но тут же укол печали пронзал моё сердце. Именно так я раньше относилась к Малакасу. Я чувствовала, что меня видят, слышат и поддерживают. Теперь мне кажется, что я плыву без него в море незнакомцев.

Моя мантра тоже не приносит особого утешения в эти дни. Раньше я сосредотачивалась и злилась, когда произносила имена всех тех, кого у меня забрали СД, но теперь чувствую беспокойство и какой-то страх. Я боюсь не СД. Я боюсь, что не выполню поставленную задачу, напортачу, не получу нужные файлы, не защищу народ Калифорнии, подведу президента Моралес, генерала Чхве, пленников в лагерях, Дре, Веро, Эрни, маму — список можно продолжать и продолжать. Страх нарастает. Я не могу говорить об этом с Малакасом, потому что не могу упоминать об операции "Буря". Не могу говорить об этом с Веро, потому что, если она увидит мою неуверенность, то не захочет, чтобы я участвовала в задании. Таких слабаков, как я, я бы и сама не допустила до дела. Мне бы не хотелось, чтобы они были в команде, потому что из-за своей слабости будут всех нас подвергать опасности. Боже, неужели я представляю для всех опасность? Неужели из-за меня мы потерпим неудачу? Мысли закручиваются по спирали. Вопросы всё глубже и глубже погружают меня в отчаяние.

"Нет ничего невозможного с верой и любовью", — слышу я мамин шёпот. Но прямо сейчас у меня так много проблем с поиском веры и любви. Самое печальное, что если бы я могла просто признаться во всём маме и поговорить с ней, то она бы расставила все эти кусочки по местам.

Так она всегда делала с моей домашкой; так она делала, когда у меня случались срывы; так она делала всю мою жизнь. Сидя за столиком на кухне, окружённая своими алтарями Деве Марии, она рассеивала все мои тревоги и замешательства, туман страха или неуверенности. Она всегда находила дорогу вперёд, даже привезла меня и Эрни в Калифорнию после того, как её забрали СД. Она всегда говорила нам, что если мы будем вглядываться, то повсюду увидим чудеса. Обычно мы с Эрни просто закатывали глаза или кивали, чтобы ей стало лучше, но сейчас я отчаянно надеюсь, чтобы она оказалась права. Хотелось бы, чтобы она подала мне знак, что жива и что это путь вперёд.

Я смотрю на небо, на каменные стены, даже на свои руки, ища любой намёк на её присутствие.

— Вали, подъём! — стучит Дре в дверь моей казармы. — Нас ждут большие шишки.

Я вскакиваю с кровати и надеваю туфли.

— И чего им надо? — спрашиваю я.

— Без понятия. Найди Веро и как можно скорее отправляйтесь в зал Совета.

Он кличет Лизифри на весь коридор. Я бегу в соседнюю комнату и хватаю Веро. Через несколько минут мы оказываемся в зале Совета. Постоянные участники заседаний уже за столом. Мы были здесь так много раз, что все формальности забыты. Мы неделями ждали, когда агент в лагере подаст нам "зелёный свет" на начало операции.

Мы готовы настолько, насколько это возможно, знаем все свои сильные и слабые стороны. Много слабых сторон связано с местностью. Когда будем приближаться к лагерю, у нас будет не так много укрытий. Мы будем находиться посреди пустыни, где становимся беззащитными перед беспилотниками, часовыми, дикими животными и плохой погодой. Наши сильные стороны — это подготовка, элемент неожиданности и агент внутри. Система безопасности в трудовом лагере практически непробиваема, но наши хакеры способны творить чудеса. Они научились дистанционно отключать напряжение в стене. Как только шахта взорвётся, хакеры проникнут в операционную систему беспилотников и отключат им связь со штабом Других 49 Штатов. Пока мы выполняем свою задачу, солдаты СОЛИС нападут с другой стороны лагеря и освободят как можно больше заключённых, которых в трудовом лагере около 5 тысяч. СОЛИС планирует как можно быстрее переправить их обратно в Калифорнию.

Все понимают, что эта часть задания опасна. Большие грузовики будут до краёв заполнены людьми. Хотя возможно всё, мы делаем ставку на элемент внезапности и нарушение связи, чтобы выиграть достаточно времени для безопасного возвращения грузовиков в Калифорнию.

Пытаюсь сосредоточиться на наших сильных сторонах, но не могу избавиться от ощущения, что я — самое слабое звено.

— Получено сообщение от нашего агента, — генерал Чхве оглядывает комнату, обращаясь к каждому из нас. — Начинаем операцию. Вы выдвигаетесь через неделю. Мы этого долго ждали.

Все молчат. Я думала, что буду в восторге, когда всё начнётся, но вместо этого чувствую себя сбитой с толку. Я смотрю на всех в комнате и вижу печаль в их глазах — может быть, потому что скоро всё изменится. Возможно, некоторых из нас здесь уже не будет.

— Идите, воины, собирайте вещи.

Даже в голосе генерала Чхве слышится нотка печали.

Выходя со встречи, я смотрю на небо. Оно окрашивается в оранжево-розовый цвет, когда солнце опускается за стены каньона. Когда смотрю на закаты, то почему-то чувствую себя, как дома. Моё первое воспоминание — это заходящее солнце в горах Колумбии. Мне было 3 или 4 года, и я помню, как сижу на коленях у отца, а мама готовит суп санкочо на берегу реки Овехас. Под большой чёрной кастрюлей тлеют угли. В булькающем супе варятся курица, картофель и кукуруза. Запах санкочо витает вокруг нас. Небо окрашивается в светло-лавандовый цвет, края горы отсвечивают янтарём, а мама и папа смеются над чем-то, что я сделала. Помню ощущение дома и безопасности, царившее среди нас. Момент был идеальным. Несколько месяцев спустя мы втроём отправились пешком на север, в Соединённые Штаты, и с тех пор я никогда не чувствовала ничего, близкого к подобному ощущению. Но закаты напоминают мне, что я могу найти дом и снова буду в безопасности.

Наверное, Рании нужно что-нибудь рассказать, чтобы она могла продержаться. Кажется, пришло время рассказать ей о нашем плане. Может быть, так она немного придёт в чувство.

Подхожу к Изе, которая рисует в грязи вместе с другими детьми, и опускаюсь перед ней на колени.

— Иза, давай поиграем!

— Давай, Лили! — пищит она.

— Давай посмотрим, долго ли ты сможешь сделать так, чтобы дети не подходили ко мне и Рании. Я буду считать. Давай попробуем дотянуть до 100 секунд!

— Давай! — она убегает и загоняет детей в противоположный конец клетки.

Я подхожу к Рании. Та смотрит на меня с раздражением и злостью в глазах.

— Поговорим о робе, — начинаю я.

Сажусь на её лежанку и беру её за руку. Рании будет нелегко. Помню свои ощущения, когда Нелини рассказала мне о СОЛИС. Я шепчу так быстро и тихо, как только могу:

— Пожалуйста, не повторяй ничего из того, что я скажу.

Она кивает в знак согласия.

— С моей стороны было нечестно скрывать это от тебя. Я хотела рассказать тебе с самого начала, но вряд ли ты была готова. Ты всегда в моих мыслях и моём сердце.

Она кивает, немного сбитая с толку. Я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Роба, которую ты нашла, поможет нам сбежать отсюда. Мне приносят аквалиний, я подшиваю подол и засовываю его внутрь. Я использую его... как бомбу.

Рания широко раскрывает глаза.

Теперь, произнеся эти слова вслух, я задаюсь вопросом, получится ли у меня вообще что-то? Использовать робу в качестве бомбы… А вдруг аквалиний не взорвётся? Сколько аквалиния нам нужно? Внутри всё закручивается спиралью.

— Это… это будет нелегко, — говорю я, пытаясь развеять собственные сомнения. — Но мы справимся. Я правда считаю, что справимся. Я достала зажигалку. И мы делаем это не в одиночку. Есть группа сопротивления под названием СОЛИС.

И тогда, впервые за несколько дней, Рания смотрит на меня без злобы и тоски, а широко раскрытыми и жалобными глазами. Её рот искривлён в глубоком замешательстве и, возможно, с намёком на любопытство.

— Что такое, блин, этот СОЛИС? — спрашивает она.

— Тс-с-с… Тихо! Это люди, которые хотят нам помочь. Это группа, которая борется против СД и Других 49 Штатов. Они будут здесь, когда... — я оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Иза играет в салки с младшими детьми и держит их по другую сторону клетки. На короткую секунду я представляю Изу в настоящей школе, на настоящей игровой площадке, играющей с друзьями. Её мама сидит на скамейке в парке с сумкой, полной закусок.

Я снова смотрю на Ранию.

— Они будут здесь, когда мы... когда я всё подготовлю.

Я не произносила этих слов вслух. Они просто постоянно крутились у меня в голове. Я верю, что слова обладают силой, а эти особенно.

Рания неумолима в своих вопросах. На каждую деталь, которую я ей сообщаю, она находит причину, почему это не сработает. Я позволяю ей озвучить их все и стараюсь не расстраиваться, но в какой-то момент понимаю, что мой голос звучит резко, когда я говорю:

— Ты закончила? Потому что я… мы… собираемся это сделать, веришь ты в это или нет.

Рания переворачивается на другой бок, не говоря ни слова. Несколько секунд спустя рабочих ночной смены вызывают в шахту. Дети расходятся по своим койкам. Иза смотрит на меня в ожидании оценки того, как она справилась. Я показываю ей два больших пальца и иду к своей койке. Она забирается в мою постель и устраивается в моих объятиях. Я целую её на ночь. Свет гаснет. Темнота окутывает нас. Наш единственный спутник — ярко-голубые огоньки на наших запястьях.

Дочка, эта ночь ужасно тяжёлая. Я больше не знаю, что думать. Я что, дура, что верю в наш план? Я что, идиотка, раз верю в доброту людей? Ночь длинная и тёмная.

Жатва этим утром превосходит моё воображение. Облака набухают и клубятся; они как бы линяют, приобретая горохово-зелёный цвет, и громко потрескивают. Мы ждём, когда упадут капли, а выбранные жертвы закричат от боли и умрут. Но вместо этого появляется вода.

Нет ни рыданий, ни слёз, ни призывов к мести, и от этого почему-то становится ещё страшнее.

Наконец-то у них получилось.

Они вызвали дождь.

Офицеры СД торжествующе улюлюкают; из всех динамиков на полную громкость звучит национальный гимн. Мы, заключённые, просто стоим в шоке. Ради этого момента всех и убивали. Мертвецы мелькают у меня перед глазами. Их последние мгновения на этой Земле пролетают в сознании. Меня тошнит. В то же время надо задаться вопросом: означает ли это, что нас больше не будут убивать? Выживем ли мы? Стыдно признаться, но облегчение разливается по телу.

Я смотрю, как какой-то офицер СД исполняет национальный гимн. Его лицо скрыто за маской, тело завёрнуто в костюм биологической защиты. Он поёт так громко, что его слюна брызжет на прозрачную маску. Моё облегчение сменяется ужасом.

Теперь, когда Другие 49 Штатов могут вызывать дождь по своему желанию, что ещё они смогут контролировать? Уступят ли другие страны ненавистным желаниям Других 49 Штатов? Благодаря власти над облаками, дождём и аквалинием их господство станет безграничным. Так что бойня далека от завершения. Она будет только усиливаться. Кажется, ей вообще не будет конца.

Я смотрю на Ранию. По её лицу текут слёзы. Она понимает то же, что и я. Она произносит одними губами одно-единственное слово: СОЛИС.

Независимо от её или моих сомнений, это единственный план, который у нас сейчас есть.

Весь день я хожу оцепеневшая. На кухне я режу, помешиваю и готовлю на автопилоте. Когда подают ужин, я возвращаюсь в нашу клетку. Больше всего на свете мне хочется, чтобы Рания сидела на моём лежаке, готовая планировать следующие шаги. Когда я вхожу, она именно там, где я и надеялась её найти. Мы падаем в объятия друг друга. Я — всё, что у неё осталось в этом мире. Она — всё, что у меня осталось в этом лагере. И вместе мы освободим заключённых.

— По словам СОЛИС, аквалиний — взрывчатое вещество. Если мы зашьём достаточно аквалиния в робу и подожжём, то шахту разнесёт взрывом, — объясняю я ей.

— Хорошо...

— СОЛИС также сказал, что для взрыва шахты нужно, чтобы внутри неё скопился метан.

— Метан? Газ метан? — переспрашивает Рания.

— Да, если накопится достаточное количество, то он легко взорвётся.

— И как это сделать?

— Они не сказали. Надо придумать самим.

Рания приуныла.

— Знаю, что это кажется невозможным и безумным. Но у нас нет другого выбора. Таков план. Надо торопиться, потому что у нас не так много времени.

— Хорошо. Мы всё сделаем, — говорит она.

Я так люблю её, что хочу защитить от ужасов этого места, и единственный способ сделать это — выбраться отсюда.

— Расскажи мне всё о шахте. Опиши мне каждую деталь, — прошу я.

И она рассказывает. С каждым словом Рания возвращается в себя. Она начинает верить в эту безумную и прекрасную мечту об освобождении. Я вижу, как внутри неё растёт искра надежды, и это прекрасное зрелище.

Рания рассказывает мне о длинных туннелях, которые извиваются в темноте. Светящийся зелёный аквалиний, которым посыпаны стены, придаёт внешнему облику красоту, но на самом деле является смертельным ядом. Она рассказывает мне об укромных уголках, которые достаточно велики, чтобы она могла там спрятаться. Она рассказывает о бункерах для аквалиния, которые расположены в разных частях шахты. Они размером с мусорные контейнеры, и к концу смены до краёв наполняются кусочками сверкающего минерала. Она объясняет, что на шахте не так уж много офицеров СД: горстка у входа и несколько человек ходят вокруг, присматривая за заключёнными, пока те работают. Никому не хочется находиться там и вдыхать токсичные пары, даже в костюмах биологической защиты; воздух ядовит, и ничто не может по-настоящему тебя защитить. Она говорит, что при пересменке в шахте никого нет. Она рассказывает о своих инструментах: маленькая кирка, молоток и налобный фонарь. Я спрашиваю её, как они едят. Она говорит, что не едят. Куда они ходят в туалет? В самые тёмные углы. Ничто из того, что она мне рассказывает, не приближает нас к разгадке того, как заставить метан скапливаться. Мы говорим до тех пор, пока в голове не начинает путаться, а глаза не проигрывают битву со сном. Следующим вечером мы встречаемся снова — и по-прежнему ничего. Снова следующий вечер — и по-прежнему никаких ответов.

Сомнение начинает закрадываться мне в сердце, дочка. Женщины продолжают приносить мне пригоршни аквалиния которые я зашиваю в ту робу. Роба уже полна. Но никак не получается придумать, как заставить метан скапливаться. Что ещё хуже, Рания начала кашлять — не так сильно, как Кенна или Нелини, но кашлять.

Рания снова описывает мне шахту — и кашляет. Сначала у неё першит в горле, но вскоре кажется, что лёгкое разрывается на части. Я даю ей единственное лекарство, которая у меня есть, от шахтёрского кашля: кусочек имбиря. Она немного посасывает его. Как только она перестаёт кашлять, я спрашиваю её:

— Тебе не трудно дышать там, внизу, из-за этого кашля?

— Иногда. Но там по дну идёт пара таких пластиковых труб с маленькими вентиляторами. Видимо, по ним воздух поступает в...

Мы поворачиваемся друг к другу, широко раскрыв глаза.

— Они подают воздух в шахту! — выпаливает она.

— Если воздух поступает внутрь, то он должен и выходить, — говорю я.

— Если перекрыть выход воздуха, метан тоже не выйдет. А если метан не выйдет...

Я крепко обнимаю Ранию. Она великолепна. Я говорю ей, что она спасает всех нас и что она снова найдёт любовь. Что всё будет возможно, когда она выберется отсюда!

Впервые с момента моего появления здесь я радуюсь будущему. Этой ночью я больше не испытываю страха. Вместо этого сердце переполняется энтузиазмом по поводу нашего плана. Я представляю, как в шахте происходит мощный взрыв, языки пламени взмывают в небо. Радостное возбуждение захлёстывает меня, когда я представляю, как СД в ужасе отступает. Слёзы радости наворачиваются на глаза при мысли, что Миши и Эстебан в сопровождении матерей сбегают из этого лагеря, рука об руку, навстречу освобождению.

Я представляю, как Иза учится писать на листе бумаги, а не на клочке грязи. Сердце сжимается. Надо найти, кто позаботится об Изе, потому что я не смогу сбежать с ней.

Дочка, такое нелегко сказать. У меня не получится смягчить удар или уменьшить боль.

Мне так жаль.

Я не увижу тебя по ту сторону этих стен и не выйду за пределы этой пустыни. Я не доберусь до Калифорнии.

Эту шахту можно взорвать только одним способом. Надо надеть робу и спуститься туда, а там поджечь, чтобы всё взлетело на воздух.

Да, я обещала тебе и Эрнесто, что мы снова будем вместе. Прости меня за то, что не смогу сдержать обещание. Однажды ты поймёшь, что я встала перед невозможным выбором. Жизнь в этом лагере смерти — это вообще не жизнь. Я решила что-то изменить, обрести свободу в сопротивлении, обрести собственное освобождение и освободить других.

Быть матерью — значит любить глубоко и бесконечно. Раскрыться и расшириться, увидеть мир заново твоими глазами. Чтобы моя любовь растянулась и окутала тебя в прошлом, настоящем и будущем.

Быть твоей матерью, Вали, быть матерью Эрнесто было и будет для меня величайшей честью.

Когда я увидела первые капли искусственного дождя, падающие с неба, то поняла, что нам конец. Собрались густые и плотные облака, которые нависли над местом жатвы коричневато-зелёной дымкой. Казалось, они потрескивают и от них идёт пар. А затем оттуда посыпались большие шипящие капли жидкости.

Заключённые в клетке закричали, как обычно. Я тоже закричала. Но когда первые капли упали на их кожу, они не обожглись и не растаяли.

Все остались живы.

Затем земля под ними потемнела — от влаги. Наверное, каждый наблюдавший за происходящим был ошеломлён и хранил молчание.

Потом из мегафонов СД раздался громкий торжествующий звук.

— Господи! — крикнул один из офицеров. — Блин, это же дождь!!!

Конечно, когда я стояла там, разрываясь между изумлением и ужасом, первое, о чём я подумала, было то, что если бы только Кенну забрали на жатву сегодня, она была бы ещё жива. Мы бы всё так же мечтали. Я бы проползла с ней через тысячу туннелей с нечистотами и никогда бы её не отпустила. Если бы только...

Но её уже с нами нет. Дюжину новых жертв медленно опустили и выпустили из клетки. Они были сбиты с толку и задыхались, но остались живы. И мне в голову пришла новая мысль. Да, осадки были небольшими и уже испарялись, так что это был не полный успех, но не было никаких сомнений в том, что это был крупный прорыв для СД. Производство такого безвредного дождя, как этот, изменит правила игры для Новой Американской Республики — и всего мира. Если Новая Американская Республика действительно открыла способ получения настоящих осадков, она укрепит своё место в качестве глобальной сверхдержавы.

И это означает… что будет с нами, заключёнными, добывающими этот аквалиний?

Или с Калифорнией, нашим единственным шансом на спасение?

Честно говоря, я больше не надеялась сажать деревья и есть манго в Калифорнии. У меня не осталось никого, с кем я могла бы поделиться этими или другими планами на будущее. Но когда СД разразились победным исполнением гимна, и все разбежались по сторонам, чтобы посмотреть на собирающиеся маленькие лужицы, я заметила Изу — она шлёпала по лужам.

Опять же, дождя было немного, но достаточно, чтобы удивить ребёнка, который так долго мучился от жажды и был заперт здесь в ловушке. Скорее всего, она понятия не имела, что этот дождь может стать ей смертным приговором — что если мы не выберемся отсюда сейчас, у нас может никогда не появиться другого шанса. Итак, именно из-за Изы я присоединилась к плану Лилианы. Иза — вот почему я одними губами произнесла слово «СОЛИС», а затем описала Лилиане все туннели и лазейки, ломая голову над тем, как устроить взрыв.

И сейчас Иза держит меня за руку, когда я стою в очереди на свою смену в шахте. Я прощаюсь с Изой и смотрю, как она идёт с другими детьми убирать офицерскую казарму. Но я вспоминаю её весь день, пока высматриваю, где находятся эти вентиляторы, прикреплённые к тем вонючим трубам, благодаря которые, кажется, нам не дают задохнуться.

Этот безумный план — единственный, благодаря которому у Изы может быть будущее.

Я начинаю разведку, стараясь не слишком зацикливаться на том, что у нас всего несколько дней. Я беру инструменты и обхожу все туннели и лазейки, которые только могу найти. Чем темнее, тем лучше — так меньше любопытных глаз СД. Я нахожу всего несколько вентиляционных труб, и они довольно примитивны. Они сделаны из какого-то непрочного материала, похожего на винил, и, насколько я могу судить, прикреплённые к ним маленькие вентиляторы постоянно жужжат. Но если каким-то образом проколоть трубы, возможно, я смогу "демонтировать" эти вентиляторы или, по крайней мере, перекрыть поток воздуха.

Когда я сообщаю Лилиане эту новость, у неё кружится голова, она хлопает в ладоши и шепчет:

— Да, да!

Я продолжаю говорить ей, что не уверена, сработает ли это вообще. Я достаточно хорошо помню химию, чтобы знать, что метан — это газ без цвета и запаха. Так что на самом деле невозможно узнать, достаточно ли его скопилось для взрыва.

— Пожалуйста, — умоляет Лилиана. — Просто делай всё, что в твоих силах. И верь.

Легче сказать, чем сделать.

В шахту, вероятно, ведёт с полдюжины труб, и там находится столько же офицеров СД. Они бродят вокруг нас примерно каждый час, следя за тем, чтобы мы не отлынивали от работы и забирают собранный аквалиний. Кроме того, сверху шахты скрывается целая команда других офицеров, не говоря уже о других заключённых, с которыми я не хочу неприятностей.

Пытаюсь напомнить себе, что слишком хорошо знаю это место. При необходимости могу перемещаться по этим вонючим туннелям и переходам с завязанными глазами. Иногда, когда становилось плохо от жары и вони или заключённых избивают за "лень", я правда работаю с закрытыми глазами. Только так мне удаётся продолжать и не подвергаться жестокому обращению. Я также знаю, какие из этих скалистых стен самые прочные, а для каких, вероятно, достаточно нескольких ударов — и они разрушатся.

Помню, как несколько месяцев назад обрушился подвал, под которым оказалось двое заключённых. Одна погибла, а другую парализовало. Когда закрываю глаза, то слышу, как камни сначала стонут, а затем падают на тех женщин. Кажется, это были сёстры. Хруст их костей эхом раздавался вокруг нас; их крики достигали неба.

Решаю сначала посмотреть на тот разрушенный участок. Здесь, по крайней мере, я знаю, что людей будет немного. Стены слишком неустойчивы, и даже здешние офицеры СД немного побаиваются этого места. Но за одной из зазубренных каменных глыб я вижу небольшой помятый вентилятор. А от вентилятора к груде обломков тянется серая виниловая трубка.

Да! Я сжимаю кирку и пытаюсь проткнуть трубу. Острие настолько тупое, что практически отскакивает. Со второй попытки кирка выскальзывает у меня из рук и со стуком падает на землю.

— Разучилась работать киркой? — рычит один из офицеров СД.

— Простите, — бормочу я и принимаюсь откалывать ребристый выступ, поблескивающий вкраплениями аквалиния.

Офицер задерживается поблизости, как мне кажется, на несколько часов. Он даже не делает перерыва на попить и ни с кем не меняется. Боюсь, что за свою смену я так и не уничтожу ни единого куска трубки. Что тогда скажет Лилиана?

Я стараюсь передвигаться, по-прежнему держа вентилятор и трубу в поле зрения. В какой-то момент я размахиваюсь и бью кулаком по одному из камней с такой силой, что большая плита отваливается, едва не задев мою ногу. Вокруг меня начинает сползать толстый слой грязи, и я слышу, как офицер, идущий у меня на хвосте, убегает, бормоча ругательства.

Ага!

У меня, наверное, меньше минуты, чтобы спуститься и проколоть эту трубу, прежде чем волна камней и обломков обрушится мне на голову. Я протыкаю виниловую пластинку лопатой и вытаскиваю её так быстро, как только могу. Я выбираюсь наружу как раз в тот момент, когда камни начинают сыпаться каскадом.

— Осторожно! — рявкает на меня офицер. — Теперь ты там!

Он хватает меня сзади за шею, как непослушную собаку, и швыряет в другой проход, который выглядит более надёжным. Там также патрулируют два офицера, так что не знаю, как проткну ещё одну трубку в эту смену, но всё равно чувствую себя немного победительницей.

— Кажется, я отключила один вентилятор, — говорю я вечером Лилиане.

— Один? — спрашивает она и прикусывает губу. Видно, что она разочарована. Или, может быть, закрадывается сомнение — в конце концов, план не такой уж простой. — Ладно, это только начало, — говорит она. — Ты молодец. Но... у нас не так много времени.

— Всё сложнее, чем я думала, — объясняю я.

— Да, ты молодец. Просто... заметила, что на сегодняшней жатве один беспилотник сломался?

— Ты имеешь в виду тот, что упала с неба? — переспрашиваю я.

— Да. Это был сигнал от СОЛИС, — вздыхает Лилиана. — Они выдвигаются на позиции и будут здесь завтра вечером.

— Завтра вечером?!

Это полностью меняет дело. Больше нет времени занимать самый незаметный угол или пробираться к ближайшему вентилятору. Нет времени связывать концы с концами или прощаться.

— И... что нам делать? — спрашиваю я.

— Ну, если завтра во время утренней смены сможешь продырявить ещё несколько труб, это будет замечательно, а затем… когда придёт время взрыва, позаботься об Изе. А потом... — в глазах Лилианы блестят слёзы, но она смахивает их кивком. — Потом просто не теряй веры.

Я стараюсь не думать обо всех вопросах и "что, если". Например, как СОЛИС вытащит всех нас отсюда? И как мы узнаем, что метана достаточно, чтобы вызвать химическую реакцию? Я так и не получила тех научных степеней, ради которых мои родители хотели, чтобы я поступил в колледж, но даже я знаю, что в этом эксперименте не хватает жизненно важных деталей.

И, конечно же, Лилиана об этом молчит, но я знаю наверняка: кажется, Лилиана планирует занести эту робу, полную аквалиния, в шахту. Либо она попытается её где-то спрятать. В любом случае, когда она подожжёт робу, то сгорит сама.

Как только я это представляю, всё тело начинает сотрясаться от дикого жара. Глаза слезятся, как будто я смотрю в это ревущее пламя; дым закрывает всё, что было раньше.

И я знаю, что не могу позволить Лилиане жертвовать собой. У неё есть дети, которые любят её и нуждаются в ней, которые, я уверена, отчаянно ищут её. Даже несмотря на то, что она велела мне позаботиться об Изе, я ничего не смогу предложить этой маленькой девочке, если мы выберемся отсюда живыми.

Я знаю это наверняка. Самый большой подарок, который я могу сделать любому из них, — это возможность обрести свободу.

Только я должна привести этот план в действие. Только я знаю эти скалы как свои пять пальцев — их уклоны и трещины, пещеры и провалы. Только я готова умереть за наше дело, потому что будет облегчением почувствовать, что, может быть, возможно...

Я помогу им выйти на свободу.

Я представляю, как Иза стоит перед настоящим классом, гордо произнося своё имя. Представляю, как Миши смеётся с мамой на скамейке в парке на солнышке. Я вижу радуги, завтрашний день и лёгкость, о которой мы с Кенной мечтали за пределами этих стен.

Я, конечно, ничего этого Лилиане не рассказываю. Вместо этого я обещаю, что буду верить.

Всё это правда. И когда я говорю это, Лилиана обнимает меня так крепко, что я чувствую, как наши сердца бьются одновременно, подпитывая друг друга, возможно, в последний раз.

Мне не спится той ночью — разум лихорадочно строит планы. На следующий день, как только нас отпускают на утреннюю смену, я прямиком направляюсь к первому вентилятору, который вижу без офицеров поблизости. Я бросаюсь к нему и пытаюсь проткнуть соединительную трубку как можно быстрее и тише. Ничего не получается. Я пытаюсь зажать трубку одной рукой, а другой вонзить ржавое лезвие. Волна боли пронзает меня, когда я вижу, что проделала дыру в ремне между двумя пальцами вместо оборудования.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и вытираю кровь о свою робу.

— Все на своих местах?

СД собираются разойтись во всех направлениях. Возможно, у меня есть ещё один шанс, если повезёт. Я в последний раз замахиваюсь на трубу, и она раскалывается с громким шумом. Я разворачиваюсь и делаю всё возможное, чтобы отвлечь внимание, колотя молотком по нескольким незакреплённым камням, пока на меня не начинает падать россыпь камешков.

— Какого...?

Затем я слышу щелчок одного из этих отвратительных робопсов, который хватает меня за робу и оттаскивает от падающих камней. Робопёс бросает меня перед двумя офицерами СД в центре ямы.

— Ты, кажется, разучилась работать инструментами? — говорит один из них. — Дай их сюда.

Он протягивает мне ладонь в перчатке, и у меня нет выбора, кроме как отдать кирку и молоток. Робопёс рычит всего в нескольких сантиметрах от моего лица.

— Вот так-то, — говорит другой офицер, медленно обходя меня. — Хватит устраивать тут обвалы. Поработай теперь голыми руками.

— Приступай, — добавляет первый офицер.

Он пинает меня в голень ботинком со стальным носком — я врезаюсь в очередную груду камней и раскалываю щеку. Но, по крайней мере, я расколола ещё одну трубу.

— Двух хватит? — спрашиваю я Лилиану, когда возвращаюсь.

Она последними каплями воды из своей чашки промывает мне раны, несмотря на мои возражения, и встречает мой пристальный взгляд своими тёплыми карими глазами и говорит:

— Ты проделала огромную работу. Спасибо. Спасибо тебе за всё.

Она глубоко вздыхает и снова обнимает меня.

Когда меня не станет, я буду очень скучать по Лилиане. Я буду скучать даже по жжению разбитой кожи и изматывающему кашлю, который, кажется, с каждым днём усиливается.

Но в любом случае, всего через несколько часов всё это закончится.

Я приняла решение. Я готова.

Мы вшестером молча сидим в кузове грузовика и едем по пустыне. Мы скрыты от внешнего мира, но очень открыты друг другу. Мы дали друг другу обещание. Мы посвятили друг другу свои жизни. Мы обещали сражаться насмерть, убивать, калечить, делать всё возможное, чтобы доставить эти файлы в СОЛИС. Мы понимаем, что хотя бы один из нас должен вернуться. Реальность ужасает — не возможностью смерти, а скорее возможностью неудачи.

Я снова вспоминаю прошлогоднюю поездку с Эрни. Мы дрожали от страха. Нас запихнули в мясовозку с раскачивающимися тушами и другими отчаявшимися душами. Тогда всё казалось таким новым и неизведанным. Я думала, что хуже уже не будет, но сильно ошибалась.

Тогда мы были беглецами.

Теперь я Кондор.

Грузовик останавливается. Двигатель глушат. Снаружи полная тишина. Меня охватывает странное спокойствие. Всё кажется устрашающе неподвижным. Открывается задняя дверь. Мы выходим в пустыню. Каждый из нас находит укрытие, где только может: голый куст, небольшую канаву, камень. Здесь не очень красиво — земля потрескалась и покрылась толстым слоем серо-зелёной пыли; маленькие кусочки растительности высохли и лишились листьев. Я слышу, как над головой пролетают птицы.

Нас высадили примерно в 25 км от лагеря. Это самое близкое, куда мы можем подобраться, не будучи обнаруженными беспилотниками Других 49 Штатов или системой безопасности.

Мы будем идти всю ночь и доберёмся до стены трудового лагеря — она под напряжением. Несколько часов, чтобы добраться до места, куда будем прорываться. Оказавшись там, мы будем ждать взрыва шахты. По мере того, как будет разворачиваться хаос, мы добудем файлы, а другие освободят заключённых. Всё зависит от взрыва.

Если произойдёт взрыв.

Если что-нибудь из этого сработает.

Я не смогла позвонить Малакасу перед отъездом. Знаю, это было эгоистично, но слишком много всего застряло у меня в голове и в сердце. Я знала, что если услышу его голос, то разорвусь и выплесну все свои страхи и сомнения. Хочется сказать Малакасу, что я слишком часто вспоминаю его грустные глаза и наш первый поцелуй. Хочется сказать Кенне, что люблю её и готова ради неё на всё. Хочется сказать папе, что он умер не напрасно и дал мне силы бороться. Хочется сказать маме, что я делаю все, что в моих силах, и пытаюсь не терять веры. Что даже надежды не остаётся, я держусь из последних сил. Возможно, это она и подразумевала под верой. Может быть, перед тем, как отправиться в неизвестность, это моя первая и последняя молитва.

Когда Рания подходит ко мне в тот вечер за ужином, моя первая реакция — страх. Мне страшно, потому что я знаю, что она ненавидит меня и всё, что я олицетворяю. И впервые, возможно, за всю свою жизнь, я не виню её.

— Привет. Ещё раз, как тебя зовут? — спрашивает она.

— Джесс.

— А, да… Джесс, — она окидывает меня долгим взглядом, но в её глазах нет ненависти. Они просто выглядят усталыми. — Ну, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, Джесс.

— Да, конечно, — немного грустно, что я так стремлюсь угодить ей. Особенно когда мне нечего предложить.

— После ужина я вместо тебя хочу поработать в шахте.

— Ну... ладно, — не знаю, зачем она это делает, но, конечно, соглашаюсь.

— А ты проведёшь школу с детьми. Иза покажет тебе, как это делается.

— Она такая милая.

Рания немного напрягается. Похоже, она пытается сдержать слёзы.

— Да, она хорошая девочка, — продолжает Рания. — Что бы ни случилось, присмотри за ней. Пусть с ней всё будет в порядке.

— Конечно. Без проблем. Может быть, я тогда подменю тебя на одной из твоих смен завтра, или, может быть...?

Я не знаю, что предлагаю, но Рания всё равно меня не слушает. Она настойчива и сосредоточена, перечисляет все песни, которые помогают Изе заснуть ночью, и просит меня осторожно напомнить Эстебану, чтобы он пользовался туалетом, когда нужно.

— Да, хорошо, — продолжаю повторять я, кивая до головокружения.

У Рании так много поручений на этот вечер. И она заставляет меня поклясться, что я ни единой живой душе ни о чём из этого не расскажу. Я понятия не имею, зачем кому-то понадобилось отработать лишнюю смену в этой адской дыре, но у меня мурашки бегут по коже при одной мысли об этом.

Не успеваю я поблагодарить её или спросить, в чём дело, как Рания поворачивается и проходит к другой группе заключённых.

Я остаюсь, уставившись на свой пустой поднос с едой и слушая дурацкий гимн Новой Американской Республики, который они всегда заводят на репите, пока мы едим.

Я понятия не имела, что на самом деле означают эти слова, когда впервые услышала их. Я просто повторяла всю ту чушь, которую выучила в начальной школе. Но это меня ни от чего не освобождает.

Я сама виновата, что согласился участвовать в этом геноциде.

Я сама виновата, что тысячи людей приносятся в жертву, чтобы вызвать искусственный дождь с неба.

Я сама виновата, что никогда не задавалась вопросами и не размышляла о том, что все мы равно сделаны из крови и костей, равно испытываем голод и жажду.

Мне хочется сказать это Рании, хотя и знаю, что это никому не поможет. Это не вернет ни её погибшую подругу, ни одну из жизней, унесённых в этом шоу ужасов. Не знаю, как мне всё это исправить. Не знаю, будет ли когда-нибудь лучше.

Поэтому я просто провожаю её взглядом.

Время пришло.

Я раскладываю большую часть своего ужина по тарелкам Изы и Эстебана и прошу их жевать медленно. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, Иза говорит:

— У меня есть новая песня для школьных занятий сегодня вечером.

Я чувствую, как шея напрягается, а лицо краснеет от чувства вины.

— Не могу дождаться вечера, — говорю я ей, хотя знаю, что к тому времени буду в шахте.

Мне очень хочется сказать: "Я люблю тебя, милая девочка. Я верю в тебя. А теперь будь храброй. Не стесняйся. Когда выйдешь отсюда, пожалуйста, продолжай петь, танцевать, смеяться, рисовать и писать. Для тебя не будет ничего невозможного".

Не совсем понимаю, как пришла к такому спокойствию, но точно знаю, что с тех пор, как приняла решение спуститься в шахту и зажечь огонь, я испытываю глубокое чувство облегчения. Мне почти радостно. Потому что впервые за то, что кажется вечностью, я не просто борюсь за выживание, а действую сама. Маме всегда хотелось, чтобы я вела себя тихо и не лезла на рожон, но чей покой я поддерживала, выполняя здешние приказы?

Я не могу молчать и ждать, пока кто-то другой положит этому конец. Я должна, я хочу. Я шагаю в неизвестность и открываю новый путь — для Изы и Эстебана, для Миши и Лилианы. Даже для Джесс, если у неё хватит ума последовать за нами.

Я прохожу мимо, опустив голову, и направляюсь в наш спальный угол.

Возле палатки дежурит офицер.

— Не понравился салат-бар? — усмехается он.

Для него всё это игра, а моя жизнь всегда была ошибкой.

Я не отрываю глаз от земли и не отвечаю. На краткий миг я позволяю себе представить, что он сделает, когда шахта взорвётся… Представляю, как он побежит сквозь дым, стреляя в воздух, не зная, во что стреляет и куда бежит. Теперь настанет его очередь пускаться в бега.

Когда я захожу в нашу клетку, там всего несколько человек. Все они скорчились от отчаяния или пытаются отоспаться после всех ужасов, которые принёс день. Я иду прямо в угол Лилианы и откидываю край её одеяла. Я нахожу ту робу, которую она подшила и наполнила аквалинием. Затем я быстро снимаю ту, что на мне, и переодеваюсь в подшитую, а свою кладу под одеяло. Пока я извиваюсь всем телом в шедевре Лилианы, стараясь не сдвинуть ни одного блестящего камешка, то вспоминаю тёмно-синее платье, которое мама купила мне на выпускной в школе. Это было, когда мы жили в Чикаго. Она ненавидела ходить по магазинам, но пошла и выбрала это платьице с пуговицами спереди и пышными рукавами. Я заявила ей, что оно слишком чешется и я надену его только на похороны.

"Прости меня, мама, — говорю я про себя. — Прости, что никогда не проявлял к тебе той любви и признательности, которых ты заслуживала. Прости, что ты отстояла очередь в магазине, а я так и не поблагодарила тебя".

Теперь, в этой джутовой робе от Лилианы, моя кожа чешется в тысячу раз сильнее, словно зуд пробирается до костей. И всё же это кажется волшебным. Или, по крайней мере, так я говорю себе, пытаясь успокоить учащённое сердцебиение. Нащупываю место на рукаве, где она вшила зажигалку размером с палец, и делаю глубокий вдох.

— Прощайте, друзья мои, — бормочу я.

Оглядываю эту зловонную клетку. Здесь я обнимала маму в последний раз. Здесь я прислонилась к плечу Кенны и почувствовала, как меня пронзает дрожь. Именно здесь я услышала, как Миши произносит её имя, а Лилиана перечисляет погибших, а мы все взываем о спасении.

Если этот план не сработает, если я просто сгорю заживо на дне шахты или офицеры используют меня в качестве учебной мишени для стрельбы, я надеюсь, Лилиана не будет слишком долго поминать моё имя и винить себя.

Это мой выбор. Я готова попрощаться.

Когда я выхожу на улицу, чтобы подготовиться к ночной смене, то вижу туманный силуэт луны, висящей над горизонтом. На самом деле это просто кусочек Луны — кривая желтоватая ухмылка, ныряющая в облака и выныривающая из них.

Я тихо вою по-волчьи в воздух — потому что мы с Кенной выли на Луну вместе всякий раз, когда нам удавалось увидеть её мельком. Она похожа на некую священную драгоценность в небе — артефакт из другой жизни. Кенна любила Луну, и я тоже, и мы собирались следовать за ней вместе. Мы всегда собирались быть вместе.

Может быть, это ещё возможно. Конечно, меня воспитывали верить науке и только тем фактам, которые можно проверить под микроскопом. Но я должна верить во что-то за пределами нашего человеческого понимания. Может быть, я вернусь к жизни в виде слона или дерева. Может быть, меня поглотит ветер или эхо, как звезду. В любом случае, нет ничего плохого в том, чтобы пофантазировать о том, что Кенна тоже там вместе с мамой и папой. Я могу позволить себе хотя бы эту мечту.

Ночную смену бесшумно спускают в шахту. После наступления сумерек здесь становится намного холоднее. Я стараюсь не дрожать, потому что знаю, что каждый кусочек аквалиния удерживается всего несколькими стежками. Сейчас включены прожекторы, но они, кажется, создают больше теней, чем света, поскольку вокруг нас со всех сторон возвышается кратер, потрескавшийся и зловещий.

Мы выходим и включаем налобные фонари.

— Поднимайте клетку! — кричит один из офицеров СД.

Ничего не происходит.

— Поднимайте клетку! — приказывает другой офицер, на этот раз в большой мегафон.

Нужно убрать клетку, чтобы мы могли разойтись и копать.

Я поднимаю голову, чтобы увидеть, что там стряслось наверху. Там находится небольшая группа офицеров, но ни один из них не обращает на нас внимания. Вместо этого рычат два робопса и вокруг снуют люди. Похоже, какого-то заключённого оттаскивают от края ямы.

Я издаю громкий вздох, когда понимаю, кто это — Лилиана. Не получается полностью разглядеть её лицо при таком освещении, но узнаю её маленькую фигурку, когда она наклоняется набок и качает головой, словно глубоко задумалась.

Видимо, она догадалась, что я собираюсь сделать.

— Всё в порядке, — шепчу я то ли ей, то ли самой себе. А потом вижу, как СД-шник оттаскивает её прочь.

Ночная смена работает с 19:00 до 03:00, чтобы все явились на утреннюю перекличку и жатву. Я стараюсь наслаждаться каждой оставшейся минутой. Я не беру в руки никаких инструментов. Вместо этого чувствую, как моя покрытая волдырями кожа соприкасается с острым камнем, нервные окончания посылают в мой мозг сообщение о том, что это больно, дыхание на мгновение замирает, когда я перевариваю боль, а затем отпускаю её. Удивительно, сколько может вынести человеческое тело. И как легко мы решаем, что одни более достойны жизни, чем другие.

Когда офицеры СД вызывают всех нас для окончательного сбора, я, честно говоря, удивлена. Я и понятия не имела, что время может течь так быстро. Пока все выстраиваются в очередь, чтобы сдать добытый аквалиний, я ныряю в один из тёмных туннелей и жду.

Я слушаю, как наполняются вёдра, как позвякивают мелкие камешки, в которых столько силы. Я слушаю, как человеческий груз загружают в клетку, как вздохи и кашель поднимаются в небо. Я прислушиваюсь к сердцу, бьющемуся быстро, но ровно. Отсчитываю мгновения, пока не придёт время.

Я не выхожу, пока не выключаются прожекторы, а сирены в палатках не означают 03:30 утра. Эстебан, должно быть, протирает сонные глаза. Может быть, Иза дёргает Лилиану за рукав, как она делает каждое утро.

Что касается меня, то сейчас не утро и не ночь, не начало и не конец. Нужно всего лишь щёлкнуть зажигалкой. Прикоснуться пламенем к этому колючему подолу. Пульс бьётся в каждом дюйме кожи. Я говорю себе, что всё в порядке. Я готова отказаться от этого тела, от своего существования, позволить себе распасться на угольки и звезды. Может быть, каждая частичка меня сможет разжечь ещё один огонь, и ещё, пока мы не превратимся в ревущее пламя, которое разорвёт небо и потребует нового начала.

Дым становится таким густым. Лёгкие горят; глаза слепнут — всё вокруг меня окрашивается в жгучий жёлтый цвет. Я слышу оглушительный взрыв и затягиваю песню Кенны...

Я больше не привязана к этой Земле. Чувствую, как становлюсь всё легче и легче, поднимаясь к небу среди оранжевого, красного, жёлтого, синего. Руки расправляются, как крылья, а ноги полностью исчезают. Я больше не задерживаю дыхание. Я внутри своего дыхания, путешествую на другую сторону. Скоро я стану просто струйками дыма или горсткой пепла, которые дрейфуют и уплывают, не нуждаясь в доме.

Вижу вдалеке Кенну. Мы — крошки пепла, плывущие в мягком потоке воздуха. Нам не нужно нигде быть или что-либо делать. У нас кружится голова от собственной бесформенности, мы не знаем и не заботимся о том, где и как мы существуем. Мы намного больше, чем когда-либо были наши физические тела. Здесь нет борьбы — ни царапанья, ни карабканья, ни просто борьбы за существование. Есть только этот невесомый покой. И пока мы плывём всё выше, выше и выше, я слышу бестелесный голос Кенны, говорящий: "Да! Посмотри, у тебя всё получилось!"

Я представляю, как пламя вырывается из стен лагеря. Люди бегут, кричат, плачут, смеются.

Я вижу, как Иза, Джесс и Лилиана бегут к выходу, призывая всех следовать за собой.

Я вижу Миши на руках у матери, и они устремляются в пустыню.

Я вижу, как маленький Эстебан ведёт футбольный мяч всё быстрее и быстрее.

А позади него 5 пурпурных лошадей, 3 цыплёнка, 2 козы и его собственная радуга.

Потому что, может быть, всё это невозможно, но ещё...

Случиться может всё, что угодно.

БУ-У-У-У-У-У-УХ!

Взрыв объявляет о начале и конце единым оглушительным грохотом.

Всё взрывается: земля, небо — ошеломляющая невозможность момента. То, что происходит дальше, не только чудо, но также вера и мужество, самопожертвование и решимость. Это внезапная тишина, такая прекрасная и глубокая. И затем тихое "плюх, плюх, плюх-плюх-плюх" — с неба обрушивается град этих ставших бесполезными беспилотников. Мы остаёмся на месте, пока электрический гул стены тоже не стихает.

Тишина.

Наши хакеры выполнили свою работу. Их работа завершена.

Мы медленно приближаемся к стене, вытаскиваем наши верёвочные ружья и стреляем. Верёвки улетают в тёмную ночь и цепляются сверху стены. Джулиан поднимается по 12-метровой стене за считанные секунды. Он сигнализирует нам, что можно взбираться.

Адреналин бьёт ключом. Всего через несколько секунд я оказываюсь на вершине стены, поправляю очки ночного видения и...

Я в шоке.

Повсюду люди — изголодавшиеся и затравленные. Некоторые из них такие хрупкие, что боюсь, переломятся пополам. От взрыва много дыма, и все так кашляют, что даже не могут ходить. Я вижу, как какая-то женщина подхватывает на руки маленького мальчика, убегающего от дыма. Другая женщина лежит на земле с чем-то похожим на оторванную ногу. Глаза наполняются слезами. Это ужаснее, чем все кошмары. Это хуже, чем я когда-либо могла себе представить. Столько людей, столько страданий, столько страха! Я инстинктивно ищу маму. Мне нужно найти её.

— Гонсалес! Гонсалес! — кричит Дре.

Я возвращаюсь к тому, что должна делать — своей задаче как Кондора, а не как дочери.

— Гонсалес! Ты в порядке?

— Да! Да... Я в порядке.

Он смотрит на меня, не совсем убеждённый, но без каких-либо других вариантов.

— Ладно. Веро, Алан, Гонсалес — держитесь поблизости. Лизифрей— не спускай с нас глаз все время. Джулиан, как только появится цель, не спускай с неё глаз. Убедись, что он останется в живых. Работаем!

Мы смотрим друг на друга ещё раз и расходимся. Я полюбила каждого из них. Их верность Калифорнии, нашему народу и свободе непоколебима. Я знаю, что мы не подведём друг друга.

Мы незаметно перебираемся по другую сторону стены. На земле царит полный хаос. На другом конце лагеря бушует огромный пожар. Должно быть, там взорвалась шахта. Завывают сирены. Вдалеке гремят отрывистые выстрелы. Леденящие кровь крики наполняют уши. Я сосредотачиваюсь на Дре, который лавирует между зданиями, палатками и тенями. Мы прячемся за здание, когда мимо нас пробегает группа СД-шников. Их рации вопят:

— SOS! SOS! Срочно вышлите подкрепление к шахте! Все к шахте! Быстро! Быстро!

Они там борются с пожаром, или СОЛИС уже вторгся в лагерь?

Бац!

Я разворачиваюсь, расставляю ноги, поднимаю винтовку и смотрю в видоискатель — ищу стрелявшего. Он стреляет не в нас, но он близко к нам.

Бах! Бах! Бах!

Вижу цель — это офицер СД. Он высокий и крепко сложенный, целится пистолетом в группу людей. Большинство из них лежит в собственной крови. Он направляет пистолет на женщину, которая съёживается. Её лицо покрыто открытыми язвами. Руки у неё тонкие, как прутики. Своими каштановыми волосами она напоминает мне маму. Я кладу палец на спусковой крючок. Голова офицера СД находится в перекрестии моего прицела. Я вдыхаю, готовая нажать на курок на выдохе. Меня больше не волнует операция "Буря". Мне важно сохранить жизнь этой женщине. Внезапно видоискатель гаснет. Я поднимаю глаза и вижу Дре, стоящего перед стволом моей винтовки.

— Ты соображаешь, что делаешь?! Сейчас ты в него выстрелишь — и все в СД узнают, что мы здесь!

Из-за спины Дре я слышу хлопок.

Я смаргиваю слезы. Он прав. Что я делаю? Нас всех убьют, если я не возьму себя в руки. Дре поворачивается на звук выстрела.

— Пошли! И не смотри туда больше, Гонсалес.

Мне и не надо. Я знаю, что сделал этот монстр. Теперь моя единственная месть — выполнить это задание.

Мы прячемся в темноте и пробираемся к цели. Вдалеке видим длинный ряд огромных серых палаток. Сквозь дым и хаос вижу, как из них выбегают люди. Они бегут от нас — надеюсь, на свободу.

Слышим плотную стрельбу на другом конце лагеря. Другие подразделения СОЛИС, должно быть, уже сцепились с СД. Я счастлива, что Малакас работает в сфере технологий и разработок. Вряд ли смогла бы вынести, если бы он оказался в гуще всего этого.

Мы добираемся до компьютерного центра незамеченными. Он в точности соответствует изображениям — небольшое кирпичное здание без окон с единственной дверью. Как и сообщала нам разведка, у двери дежурит СД-шник. Он хорошо вооружён и в полной экипировке — нам это было известно. Другие 49 Штатов должны любой ценой защищать информацию, находящуюся в этой комнате. Они явно не ожидают, что офицер окажется слабым звеном. Мы здесь для того, чтобы их слабое звено послужило нам.

Видно, что офицер нервничает. Он понимает, что этой ночью происходит что-то странное, но не знает, что его ждёт. У этого офицера нет чипа, который нам нужен для доступа в комнату, но мы воспользуемся им самими, чтобы получить то, что нам нужно.

Дре шепчет в наушник:

— Кондоры, я приближаюсь к цели. Прикройте меня.

— Есть, сэр, — отвечаем мы.

Я всего в 15 метрах от Дре, прячусь между мусорными контейнерами, но мне кажется, что до него много миль.

Я целюсь из винтовки прямо в голову офицеру. На нем что-то вроде шлема, но если что-то пойдёт не так, то у меня не будет другого выхода. Я держу палец на спусковом крючке и дышу так медленно и ровно, как только могу.

Дре подбирается к СД-шнику. Тот не замечает Дре, когда он проскальзывает ему за спину. Дре быстро захватывает голову офицера и приставляет нож к его шее. Дре велит ему бросить пистолет. Сначала тот отказывается, но Дре сильнее вдавливает лезвием ему в шею, и офицер делает, как ему сказали. Вижу, как по его горлу стекает небольшая струйка крови. Я держу офицера на прицеле, пока Дре тащит его в темноту.

— Веро, Лизифрей, Алан — следите за лагерем. Вали, сюда.

Я добираюсь до задней части здания так, что меня никто не замечает. Дре хватает приклад своей винтовки и бьёт им офицера по лбу. Тот падает на землю, с него слетает шлем. Дре ещё несколько раз бьёт его по лицу и сильно пинает в грудь. Офицер стонет от боли и едва дышит.

— Гонсалес, подними его.

Делаю, как мне сказали. Хватаю его за руки и рывком поднимаю. Он как пластилин в моих руках. У него такие костлявые руки. Интересно, почему он такой тощий? Дре берёт офицера за подбородок и притягивает к себе. Тот явно напуган. Вряд ли в СД его учили держать себя в руках, когда тебя схватило сопротивление. Его светлые волосы покрыты грязью и кровью. У него прыщавая кожа и еле видный персиковый пушок вместо усов. Он едва ли старше меня.

— Имя?

— Г-Генри, — его голос срывается от эмоций.

— Генри, ты же не хочешь умереть в этой паршивой пустыне, так?

Тот мотает головой.

— Хорошо, потому что я не собираюсь делать тебе ничего плохого. А сейчас свяжись с офицером Белтоном и скажи ему, что из-под двери идёт дым.

Тот выпучивает глаза, едва слышит "офицер Белтон".

— Нет… пожалуйста… не надо…

— Ты свяжешься с ним и прямо сейчас, — Дре приставляет нож к подбородку Генри и снова нажимает.

— Хорошо, хорошо… Я сделаю всё, что хотите. Только не режьте, ладно? Я возьму рацию.

— Это моя напарница. Она приставит пушку к твоему виску. Вздумаешь вякнуть что-нибудь ещё, кроме "из-под двери идёт дым", и она тебя пристрелит. Понял?

Генри кивает. Я приставляю дуло винтовки к его виску.

— И лучше говори спокойно. В противном случае сам знаешь, что будет.

Он снова кивает.

Я молюсь Деве Марии, Иисусу, благому Господу: "Пожалуйста, пусть он не говорит ничего от себя. Пожалуйста, пусть он не пытается быть героем. Пожалуйста, не заставляй меня стрелять из этой винтовки".

Генри подносит запястье ко рту и говорит в рацию:

— Офицер Белтон?

Он говорит уверенно, по-моему, и довольно спокойно. Точно не скажешь. Мир сейчас в таком говне, что трудно понять, что лучше, а что хуже. Весь прошлый год я только и хотела, что поквитаться с офицерами СД, но теперь, когда я, наконец, могу это сделать, всё тело протестует. Ноги порываются убежать. Сердце просто хочет найти маму и сбежать в пустыню, чтобы она могла укачивать меня, пока я не усну, как она делала, когда я была маленькой девочкой.

— Что там у тебя? — раздаётся взволнованный голос из рации офицера.

— Сэр, кажется, из здания 204 идёт дым. Он выходит из-под двери.

— Что за... хочешь сказать, внутри что-то горит?

— Без понятия, сэр. Из-под двери идёт сильный дым. Сам не в курсах, что там внутри.

— Оставайся и стереги эту дверь! Я сейчас буду.

— Есть, сэр!

Генри опускает голову. Вижу, как в нём поднимается стыд.

— Молоток, парень.

Дре поднимает пистолет и стреляет ему в затылок. Я в шоке. Я знала, что таков план, но, увидев тело этого парня перед собой, кровь, вытекающую из дыры в его голове, чувствую тошноту. Хочется уплыть. Я борюсь между присутствием и погружением в воспоминания. Я вспоминаю всех тех, кого потеряла за последний год. Вижу Томаса, его трупик в озере. Вижу, как беспилотник забирает Розу. У неё на руках ребёнок, а труп Томаса цепляется за неё. Томас и Роза с ребёнком были бы живы, если бы их не выследили Силы Депортации. Этот человек, этот мальчик, тоже был бы жив, если мы не стали Кондорами. Оглядываю лагерь. Этого места не было бы, если бы Других 49 Штатов не существовало. Вся эта смерть, насилие и ужас — из-за того, что они презирают нас. И теперь меня засасывает в водоворот ненависти. У них я научилась ненавидеть. Мама была бы так разочарована во мне.

— Гонсалес! Гонсалес!

Голос Дре возвращает меня в настоящее. Я возвращаюсь к нему, в этот лагерь, к этому зверству. Моё тело здесь, но разум по-прежнему витает где-то ещё.

— Помоги мне с его одеждой, — просит Дре.

Тело приходит в движение. Я его не контролирую. Я как зомби. Мы снимаем с Генри форму за считанные секунды. Как только Дре надевает форму СД, Джулиан говорит нам, что засёк Белтона. Он идёт с тремя другими офицерами. Для нас это всегда было моментом неожиданности. Мы понятия не имели, сколько человек явится с Белтоном. Мы надеялись, что двое, но справимся и с тремя. По рации доносятся голоса Веро и Алана — они сообщают, что они на позиции. Дре выглядит так, словно он в полной боеготовности. Он занимает позицию у двери. Я располагаюсь между мусорными контейнерами напротив нашего здания. Меня не видно, но я вижу всех. План нам известен — по сигналу Дре надо расстрелять всех, кроме Белтона. Он должен остаться в живых любой ценой.

У меня пересохло во рту. Такое ощущение, что я наелась ваты. Чувствую, что снова уплываю, но нужно остаться здесь. Надо сосредоточиться, нельзя терять присутствия духа. Пытаюсь произнести свою мантру, но она не работает. В голове пусто. Не могу вспомнить имён. Пытаюсь вспомнить свой гнев, жажду мести, но ничего не получается. У меня пересыхает во рту, руки дрожат, глаза не могут сфокусироваться.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Смотрю в оптический прицел винтовки, вожу им вправо, влево, вверх и вниз — и ничего не вижу. Мир расплывается. Очертания зданий и палаток искажены. Пытаюсь понять, что происходит, но тут вокруг меня раздаются выстрелы. В наушнике раздаются крики Джулиана:

— В Дре попали! В Дре попали!

Вижу тело на земле. Он в форме СД. Вокруг него ещё три человека — все в форме СД. Все ранены — может быть, мертвы? Трудно сказать, кто из них Дре. Лица всех скрыты за шлемами и лицевыми щитками.

— Где цель? — кричу я в рацию. — Он ранен? — спрашиваю я, страшась ответа.

— Нет! Цель зашла за здание. Я его не вижу. Но он рядом с тобой, Вали. Веро, Лизифрей, пойдите проверьте Дре, — командует Джулиан.

Он был нашим вторым номером. Поскольку Дре подстрелили (надеюсь, не убили), Джулиан теперь за главного.

— Я могу добраться до Дре. Мне до него не более 10 метров, — говорю я.

— Нет! Найди цель, Гонсалес. Быстро!

Не хочется оставлять Дре распростёртым на земле. Хочется помочь ему, сохранить ему жизнь.

Бах! Бах! Бах!

Я прижимаюсь спиной к стене.

Откуда, блин, стреляют?

В рациях царит хаос. Лизифри кричит. Алан продолжает снова и снова выкрикивать имя Веро. Не знаю, что мне делать. Не вижу, что происходит, потому что они находятся по другую сторону от здания. Вокруг меня грохочет стрельба.

— Джулиан, ты меня слышишь? Ты видишь, откуда в меня стреляют?

Наши рации — это смесь помех, криков и Джулиана, пытающегося что-то нам передать. В данный момент нельзя полагаться на других. Всё, что у меня есть, — это я сама. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Слышу стрельбу, доносящуюся с позиции Джулиана. Это стреляем мы. Прислушиваюсь. Слышу стрельбу откуда-то сзади здания, в которое нам нужно попасть. Наша команда не там. Я резко открываю глаза и бросаюсь туда, где, как мне кажется, находится стрелявший.

Я права. Вот и он — стоит ко мне спиной. Ростом под 180. Мне одной с ним не справиться. И убить его сзади нельзя — вдруг это Белтон. Он разряжает в кого-то пистолет — может быть, это Веро, может быть, он прямо сейчас убивает Алана. У меня не так много времени.

Бегу к нему и молча бросаюсь на него — не убью, но выведу из строя. Я прицеливаюсь из винтовки и...

Бах!

Моя пуля попадает ему в бедро. Из него хлещет кровь. Он кричит от боли и падает на спину, хватаясь за ногу. В считанные секунды я стою над ним. Я бью винтовкой в его лицевой щиток снова и снова. Лицевой щиток трескается. Я продолжаю бить его по лицу. Ненависть поднимается по телу. Вижу только черноту. Не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Бью его снова и снова. Приятно наконец-то расправиться с кем-то из СД. Это была моя мечта с тех пор, как забрали маму.

Мама. Я вижу, как она смотрит на меня. Что бы она подумала? Слышу её слова: "Защищай всех существ, больших и малых. Всех существ..."

Внезапно вижу сквозь черноту лицо этого офицера под собой. Из его носа течёт кровь, губы разбиты. Его голубые глаза смотрят на меня, и на секунду я чувствую укол вины. Я чуть не убила его. Но потом понимаю, что он может легко одолеть меня. Разворачиваю винтовку и втыкаю её ему в грудь. Он замирает.

Он выглядит точно так же, как на фотографиях, которые я запомнила, только более гротескно.

— Цель у меня, — говорю я в рацию.

Но на другом конце провода никто не отвечает. Тишина сжимает мне сердце и угрожает сломать меня, но я не показываю этому офицеру, что что-то не так.

— Вставай, Белтон.

В этот момент он понимает, что мы пришли сюда за ним.

— Чего тебе?

Не говоря ни слова, я стреляю в него снова. На этот раз в руку. Пусть уразумеет, что я убью его, хотя знаю, что не могу — по крайней мере, пока не получу файлы.

БУ-У-У-У-У-У-УХ!

Небо раскалывается на части. Звук такой громкий и пронзительный, что кажется, будто меня разрывает надвое. Всё дрожит и переливается в голове, сердце, нутре. Не могу сказать, открыты мои глаза или закрыты. Мир — это плотная стена серого дыма. Слышу детский визг. Чувствую зловоние огня, лижущего одежду, волосы, плоть. Ощущаю во рту вкус камней и песка и пытаюсь их выплюнуть, но, кажется, у меня не получается заставить рот работать должным образом. Оглядываюсь и вижу туалет, в котором Нелини оставила мне свою записку. Крышу снесло. Палатку перед ним, в которой я спала все эти месяцы, развевает ветер. Клетки стоят внутри, как гниющие кости.

"Это конец?" — недоумеваю я.

Милая моя спасительница Дева МАРИЯ, я бесконечно благодарна тебе за заботу о своих детях.

Молю тебя, будь рядом с ними, защити их, сохрани от зла и опасностей.

Чувствую вибрации собственного голоса, а это значит, что я, должно быть, по-прежнему жива, по-прежнему в этом теле. И это означает, что… Рании больше нет.

Её джутовая роба с аквалинием, должно быть, взорвалась миллионом огненных бомб. Её самоотверженность была слишком велика для этого мира. Её любовь превышала всё, что эта долина была способна взрастить. Предполагалось, что именно я сгорю в огне, но в итоге всё тут подорвала она.

От мысли, что её больше нет, я чуть не падаю в обморок. Колени подгибаются под тяжестью вины. Как я могла позволить ей умереть? Мне стыдно за то, что я жива. Унижение пульсирует от осознания того, что она никогда больше не почувствует сладкий запах розы или не услышит нежного мурлыканья кошки. Я слишком убита горем, чтобы двигаться, слишком ошеломлена, чтобы плакать. Я просто сижу, пытаясь вспомнить запах её волос, когда заплетала их в косу, запомнить её последние слова и придать всему этому смысл.

Я почти ничего не вижу, кроме чёрного дыма, но похлопываю рукой по земле, чтобы напомнить себе, где именно нахожусь. Набираю горсть грязи и мелких камешков и даю им проскользнуть сквозь пальцы. Мелкие камешки… Да, да, теперь я вспомнила. Я побежала, чтобы помешать Рании пробраться в шахту. Но было слишком поздно. Я видела её в клетке, спускающейся в самое сердце шахты, в робе с аквалинием. Я рухнула на землю и принялась разгребать грязь вокруг себя. Я не знала, что ещё делать. Хотелось оказаться в шахте вместе с Ранией. Моя жизнь должна была закончиться там. Она была ребёнком, и ей ещё так много предстояло сделать.

Не знаю, долго ли я я сидела на земле, но в конце концов за мной пришли СД-шники. Я пыталась отбиваться от них. Думала, может быть, меня накажут и заставят в ту ночь работать в шахте. Но вместо этого моим наказанием было приготовить ужин для офицеров. Без их ведома я готовила то, что, как я надеялась, будет их последним ужином. Я провела остаток ночи, пытаясь придумать, как добраться до Рании. У меня было время только до окончания её смены, чтобы снять с неё робу. Но попасть в шахту, не раскрыв наш план, было невозможно. Рания знала, что я никогда этого не сделаю. Она сделала меня соучастником своей смерти.

Что за мир мы создали, в котором дети чувствуют, что должны жертвовать собой ради свободы других? Неужели мы настолько далеко зашли куда-то не туда, что уже никогда не исправимся? Масштабы этой несправедливости слишком велики. Хочется сдаться. Но ради Рании, ради тебя, Вали, ради Эрни, Изы и всех остальных детей я этого не сделаю.

Пока луна плыла по ночному небу, я была вынуждена принять её выбор. Я больше никогда её не увижу. Я подвела её, но не могла подвести остальных. Я сказала каждому в своей клетке, что скоро что-то произойдёт. Я передала сообщения в другие клетки и сказала им готовиться к освобождению. Когда мы готовились ко сну, я сказала мамам и папам держаться подальше от шахты, чтобы не опоздать на утреннюю перекличку. Я сказала детям не торопиться, когда они проснутся; пусть они не спешат. Я сказала Изе убегать как можно дальше от огня.

Бах! Бах! Бах!

Вокруг меня стрельба. Жгучая боль пронзает правую руку. Её подбили, как крыло; кровь хлещет из того, что похоже на огнестрельное ранение. Рука повёрнута не в ту сторону, и запястье болтается, как безвольная тряпка. Я знаю, что это моя рука, и знаю, что мне больно, но почему-то ничего не чувствую. Мозг говорит мне, что это моё тело, а оно кажется далеко-далеко.

Ещё больше выстрелов разлетается вокруг.

Разум говорит, что нельзя больше сидеть и пытаться во всём этом разобраться. Надо встать и убираться отсюда ради тебя и ради Эрнесто. Изо всех сил, которые у меня ещё остались, я толкаю своё тело вверх.

А потом я бегу.

Бегу и бегу. Помнишь, дочка? Я говорила: когда за тобой придут, беги. И не оглядывайся назад. Только вперёд. Честно говоря, не знаю наверняка, в каком направлении я бегу. Я просто продолжаю бежать, шатаясь, в поисках любого участка земли, который попадётся в поле зрения. Хлопаю себя по лицу, пытаясь протереть глаза, чтобы сосредоточиться. Медленно начинаю видеть, как передо мной обретают форму другие тела. Они выбираются из дыма и тоже бегут. Помогают друг другу подняться и, спотыкаясь, разбегаются в разные стороны. Вокруг такой хаос. Я ищу СОЛИС. Не вижу солдат, которые должны нас спасать! Вижу людей со сломанными костями, пытающихся спастись от огня, который достаёт до звёзд. "Неужели виновата в этом я? Неужели это я искалечила и убила этих людей?" Сейчас этот план кажется таким глупым и наивным. Как я могла поверить, что какая-то непонятная группа рискнёт всем, чтобы спасти нас? Мне хотелось верить, что по ту сторону этого кошмара есть свобода. Мне хотелось верить, что о нас не забыли. Но что теперь? Неужели Рания погибла напрасно?

Я останавливаюсь и в ужасе оглядываюсь по сторонам.

Что я наделала?

У меня звенит в ушах. Воют сирены и раздаётся ещё один взрыв, на этот раз он грохочет позади меня, как медленный раскат грома. Пламя похоже на калейдоскоп красных и оранжевых красок, вспенивающий и обугливающий всё в поле зрения. Я оборачиваюсь и вижу, как стена, которая удерживала нас в ловушке этого варварского кошмара, начинает рушиться. Часть её обрушивается подобно приливной волне, электрические искры взрываются подобно фейерверку.

— Вперёд! — кричу я всем и каждому. — Бегите! Бегите к стене! Иза, беги! Эстебан, беги! Если вы меня слышите, бегите!

Воздух становится всё горячее и гуще, голоса и тела падают друг на друга. Чувствую чью-то дрожащую руку на своей ноге и останавливаюсь, чтобы не споткнуться о неё.

— Вставай! — кричу я.

Понятия не имею, цела ли эта женщина, но я хватаю её за руку и тяну вверх так сильно, как только могу. И мы бежим. Из тумана снова доносится вой сирен, а затем после нового пронзительного хлопка нас обеих подбрасывает в воздух. Земля надвигается на меня, и я не хочу увлекать эту женщину за собой, но также не хочу отпускать её руку. Чувствую, как её тело врезается в меня. Кричу от боли, когда моя сломанная рука выворачивается в неестественных направлениях, а из пулевого отверстия хлещет кровь.

— Не могу... — стонет она.

— Ты должна! — кричу я.

Рания погибла из-за меня, но эта женщина останется жить! Я хватаюсь за любую ветку, которую могу найти, и мы вдвоём ощупью поднимаемся на ноги, а затем переходим на бег. Мы продолжаем протягивать руки, хватаясь за всех и вся, что можем найти.

— Беги! Не останавливайся! — кричу я, когда и она бежит без меня.

Мне надо помочь другим. Я не смогу жить со всеми этими смертями.

Кричу на одно тело, которое не двигается. Кричу всё громче и громче, но по прохладе её кожи понимаю, что она умерла, а мне так хочется дать ей свободу.

Я умоляю Бога, которого уже столько раз покидала, отнестись к ней бережно, чтобы её близкие знали, что она храбро погибла, пытаясь обрести свободу.

А потом я продолжаю бежать.

БУ-У-У-У-У-У-УХ!

Мир взрывается. Я думала, что по-прежнему нахожусь в палатке, но теперь нет разницы между внутри и снаружи, верхом и низом. Все шатаются и врезаются друг в друга. Я пытаюсь двигаться вперёд, но всё вокруг чернеет. Весь воздух из лёгких вырывается наружу, когда я открываю рот, чтобы закричать.

Когда прихожу в себя, кажется, что каждая косточка в теле сломана. Земля подо мной такая горячая, что кажется, будто она тает. Или так оно и есть? Я крепко зажмуриваю глаза и пытаюсь погрузиться в себя.

— Лили! Лили!

Я узнаю этот голос. Это голос Изы. Блин… Где Иза? Я обещала Рании, что позабочусь об этой девочке. У меня была одна работа, и я её зафейлила? Нет уж!

Я выплёвываю грязь и кровь изо рта и заставляю себя сесть.

— Иза? — я стою на коленях и шарю в дыму. — Иза! Иза! Это я! Иди на мой голос!

— Лили?!

— Иза! Иди на мой голос! Я помогу тебе найти Лилиану!

Мне кажется, что я всего в нескольких дюймах от её криков, но не могу её найти. Карабкаюсь и ползу, выкрикивая её имя в темноту, но я полностью заблудилась.

Затем я слышу, как что-то с пронзительным свистом проносится над головой, и от очередного взрыва всё опять уходит в стороны. Огромная воронка дыма поднимается из шахты и вырывается огненным зонтиком над головой.

— Иза-а-а-а!

В мерцающем свете я вижу много людей, которые судорожно что-то ищут. Мы все пытаемся понять, что происходит, за кого держаться и куда идти дальше.

— Иза-а-а!

Нужно найти эту девочку.

— Вперёд! — кричит кто-то. — Стену взорвали!

Люди шумят и спотыкаются друг о друга. Я продолжаю звать Изу, помогая другим подняться на ноги. Некоторые из нас кричат. Другие ошеломлённо молчат. Мы берёмся за руки, образуя живую цепь. У одного мальчика загорелись волосы, и мы с другой женщиной поливаем пламя грязью. Какая-то девочка выкрикивает молитвы в пылающее небо. Я сажаю её к себе на спину, и мы, спотыкаясь, идём дальше, пока она не кричит:

— Вон она! Вон она! — и соскакивает, бросаясь в чьи-то объятия.

— Лили?

— Иза!

Когда нахожу её, то начинаю плакать от облегчения — и благоговения. Её фигурка, стоящая на фоне огненного пейзажа, маленькая, но могучая. Я обнимаю её и говорю, что она самая храбрая девочка на свете. Мы вместе смотрим, как горит флаг Новой Американской Республики. Он дико хлопает на ветру, как будто пытается спастись от пламени, но у него это не получается.

— Пошли! — говорю я Изе. — Пойдём, найдём Лилиану и уберёмся отсюда!

Не знаю, возможно ли это, но я сделаю всё возможное, чтобы выяснить. Воздух такой горячий и хаотичный от криков людей. Пытаюсь следовать за толпой, чтобы подвести Изу к тому, что выглядит как просвет в дыму впереди.

— Лили! — кричим мы вместе.

Мы пробираемся сквозь обломки и выкрикиваем её имя снова и снова. Я сжимаю Изу в своих объятиях всё крепче и крепче. Я не оставлю её одну. Вскоре мы толпами устремляемся вперёд, разыскивая Лилиану и всех остальных, кого сможем найти. Когда мы проходим через разрушенную стену лагеря, я почти ничего не замечаю, потому что ищу только Лилиану. Там кучки людей плачут и кашляют. Некоторые ещё бегут, не веря своим глазам. Некоторых сажают в грузовики.

— Сюда, — говорит мне спокойный женский голос. — Всё хорошо. Мы отвезём вас в Калифорнию.

— Что?

— Калифорния! — кричит Иза. — Конечно! Лили много рассказывала мне об этом месте!

— Обещаю, — говорит мне голос.

Женщина на мгновение освещает себя фонариком, чтобы я разглядела её открытое лицо без маски. У неё угольно-чёрные глаза, тонкие губы и лёгкий акцент, но я не могу точно определить, какой именно. На ней нет защитного костюма биологической защиты или чего-либо похожего на форму СД. На ней старомодная армейская форма, и она говорит мне, что она из группы сопротивления под названием СОЛИС. Она отвезёт нас в убежище.

— Убежище!

— Убежище!

Люди бегут, хромают, умоляют отойти, чтобы забраться в грузовик. Хочется доверять этой женщине, этому обещанию надежды для Изы, но откуда мне знать?

— Пожалуйста, — говорит мне Иза. — Я хочу поесть манго. Давай!

Хочется подарить ей такую роскошь — правда хочется. Хочется подарить это всем здесь. А как насчёт Лилианы? Как насчёт всех душ, которые заслуживают новой жизни? Которым нужен дом, где они будут в безопасности и ничем не связаны?

— Пошли, — говорит женщина позади меня.

Не знаю, правильно ли я поступаю. Больше не знаю, что такое правильно. Но я говорю Изе, чтобы она садилась в грузовик, а я пойду поищу Лилиану. Я пробираюсь обратно в пустыню, откуда пришла. Не знаю, смогу ли найти Лилиану, но надо попытаться.

— Пожалуйста, позаботьтесь об этой девочке. Её зовут Иза, — говорю я женщине, сажающей всех в грузовик.

Иза поднимает взгляд на женщину и гордо объявляет:

— Меня зовут Изабель Замбрано… Я хорошая девочка. Я послушная. Я — всё. Благослови всех Господь!

Она посылает мне воздушный поцелуй, а я продолжаю поиски.

Подгоняю Белтона прикладом винтовки. Он спотыкается и падает на землю. Его лицо превратилось в кровавое месиво; из бедра и руки продолжает сочиться кровь. Его руки в наручниках перед собой. Он в такой плохой форме, что я без проблем держу его под контролем, даже несмотря на то, что он в два раза крупнее меня.

— Можно мне воды? — его голос едва громче шёпота.

— Заткнись и шагай.

Он медленно встаёт. Мы направляемся к зданию — причине, почему мы здесь, причине кошмара, окружающего нас.

Когда я вижу тело Дре, лежащее у входа в маленькое кирпичное здание, из меня словно вышибло дух. Не могу позволить Белтону узнать, что телу отчаянно хочется убежать, а разум лихорадочно пытается понять, что случилось с Веро, Аланом и Лизифрей. Какого чёрта нет связи с Джулианом? Почему мне одной остаётся доводить задание до конца?

Вокруг Дре лежат тела ещё трёх офицеров СД. После смерти их кровь не отличить одну от другой. Почему так получается, что в смерти мы, наконец, равны?

Я наклоняюсь, подбираю нож Дре и демонстративно для Белтона засовываю его за пояс, а потом подталкиваю Белтона ко входу в здание.

— Подставь руку под сканер, — приказываю я.

Он не двигается.

— Быстро!

Молчание.

Недолго думая, я хватаю нож и вонзаю в рану на его ноге. Он кричит от боли и падает на землю. Вокруг нас такой хаос, что его никто не слышит.

— Подставляй руку! — кричу я и ещё глубже вонзаю нож.

Нож почти наполовину входит ему в ногу.

— Ладно! Хорошо! Прекрати! Пожалуйста! — умоляет он.

Я хватаю его за запястье и подталкиваю к сканеру. Он не сопротивляется. Инфракрасный луч медленно движется вниз по его запястью. Я крепко удерживаю его на месте одной рукой, а другой держу нож в ноге Белтона. Дверь со щелчком открывается, и я швыряю мужчину внутрь.

Как только мы входим, загораются лампы дневного света. Это весьма тесное помещение, размером примерно с мою комнату в Калифорнии. В центре на металлическом столе с придвинутым стулом стоит компьютер. Я подталкиваю Белтона к стулу и заставляю его сесть. Достаю ещё пару наручников и приковываю его к стулу. Чтобы получить доступ к компьютеру, нужно просканировать радужку Белтона. Я хватаю его за шею и подтягиваю лицом к экрану. Компьютер автоматически включается, готовый просканировать его глаза, но тот их закрывает.

— Открой глаза! — говорю я ему.

Он игнорирует меня. На экране компьютера появляется сообщение об ошибке: "Не удаётся обнаружить вашу сетчатку. Попробуйте ещё раз".

Нам говорили, что у нас всего три попытки, прежде чем компьютер отключится. Я разворачиваю стул и тыкаю винтовкой ему в живот. Он сгибается пополам от боли. Я тяну его за волосы и сильно запрокидываю голову назад.

— Открой глаза!

— Пошла нафиг… — отзывается он.

— Ладно. Как хочешь. Но я тебя предупреждала.

К внутренней стороне лодыжки у меня прикреплён маленький мешочек. Я открываю его, достаю иглу, вонзаю ему в шею и впрыскиваю жидкость. Через несколько секунд он теряет сознание и ссутуливается на стуле. Его подбородок падает в грудь. Я достаю из сумки две металлические круглые штуковины размером с монету, оттягиваю его голову назад и прикладываю их к его глазам. Потом я провожу по ним руками, и они раздвигают ему веки. Он порывается закрыть их, но металл не пускает, вызывая только кровотечение. Белтон выглядит отталкивающе. Его лицо избито до кровавого месива, в теле сидит несколько пуль, а его глаза кажутся нечеловеческими — и всё это моя работа. Я испытываю отвращение к самой себе, но сейчас уже поздно для самобичевания. Я хватаю его за волосы и толкаю лицом к компьютеру. Компьютер включается и сканирует его глаза.

— Есть!

Я отталкиваю его и принимаюсь за работу. Я делаю, как мне было сказано, и помещаю флэш-накопитель, который дал мне СОЛИС, в центр экрана. Он фиксируется, загружая информацию, и одновременно выпускает вирус, который поставит Другие 49 Штатов на колени. Я начинаю минировать комнату — в каждый угол кладу по бомбочке размером с палец. Одну я кладу и на компьютер. У меня осталась ещё одна — для Белтона. Надо положить её ему на колени. Последняя часть задания — привести в действие бомбы. Я смотрю на него. Прикованный наручниками к стулу, с кровоточащими глазами, руками и ногами, он кажется таким слабым и жалким. Его уделала 17-летняя девушка. Сейчас он совсем не страшный, и всё же я понимаю, что хотя он кажется слабым, на самом деле он чудовище. Что мне с ним делать?

Я беру флешку и кладу её в сумку. Я иду к двери, готовая оставить его позади, но снова слышу мамины слова: "Защищай все существа, большие и малые".

— Блин!

Я хватаю стул и качу его к двери. Снимаю с Белтона наручники и сбрасываю со стула. Его тело приземляется прямо за дверью. Он лежит поверх мёртвых СД-шников. Я перешагиваю через него, и дверь захлопывается за моей спиной. Всё, возврата нет. Я ослушалась приказа. Я в заднице.

Вижу, как он приходит в сознание. Поднимаю его на ноги. Он едва может ходить, но у него получается. Он бормочет что-то нечленораздельное. Я просто толкаю его вперёд. Не знаю, куда я его веду. Я так зла на себя. Но почему-то я также испытываю облегчение от того, что приняла решение, которое поддержала бы мама. Нужно отвести его подальше от здания, чтобы его не задело взрывом. Потом перелезу обратно через стену, и пусть сам думает, что делать, когда я уйду. Он — не моя проблема. Всё немного по-другому. Он постоянно спотыкается.

— Шагай и не падай! — кричу я ему.

Когда мы подходим к стене, окружающей лагерь, я слышу безошибочный гул проходящего через неё электричества.

"Блин!" — единственное, что приходит на ум. Теперь я в полной заднице.

Что мне теперь делать? Почему они не отключили напряжение в стене, пока я не выйду? Теперь через неё уже не перелезть. Разум лихорадочно пытается найти возможное решение. Может быть, отвести Белтона к месту взрыва? Может быть, стена на другой стороне лагеря не под напряжением? СОЛИС должен был проникнуть в лагерь. Отвести его туда и сдать как военнопленного? План отстой, но определённо лучше, чем прикончить Белтона.

Хромой Белтон снова падает! Я так расстроена, что со злости пинаю его в живот и наклоняюсь, чтобы поднять его на ноги. В своем гневе я не вижу, как его голова приближается к моему лицу. Внезапно он бьёт меня головой прямо в нос. Кровь хлещет отовсюду. Я падаю навзничь и сильно ударяюсь о землю. Не успеваю я опомниться, как Белтон оказывается на мне, его руки в наручниках сжимают мне горло. Давление на шею не похоже ни на что, что я чувствовала раньше. Пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает прямо у моих лёгких. Внутри поднимается паника. Я брыкаюсь, пытаясь вывернуться из-под него. В глазах появляются чёрные точки. Он что-то выкрикивает. Не может быть, чтобы всё так закончилось. Я так близко к маме. Я не могу умереть здесь.

Чёрные точки превращаются в большие чёрные круги. С трудом поднимаю руку. У меня едва хватает сил, чтобы засунуть палец в его огнестрельную рану. Он кричит от боли и ослабляет хватку на моей шее. Я впиваюсь в него глубже и проворачиваю палец, будто это ключ, дающий мне свободу. Он кричит ещё громче. Я, наконец, могу вдохнуть немного воздуха в лёгкие и продолжаю ковырять его рану. Он замирает от боли, но не отпускает меня. У меня не остаётся другого выбора.

Мама, прости меня.

Свободной рукой я выхватываю из-за пояса нож Дре и вонзаю Белтону в грудную клетку. В его глазах застыла паника. Мне на мгновение становится стыдно. Теперь я тоже стала чудовищем. Он отшатывается, теряя контроль над телом, и не может остановить движения назад. Я знаю, что произойдёт, раньше, чем оно случится. Не могу смотреть, как этот человек умирает. Я закрываю глаза и слышу свист электрического тока, когда Белтон падает на стену. Потом я отворачиваюсь — не могу видеть ещё один труп.

Не так я представляла себе это задание. Я думала, мы станем героями, будем сражаться с плохими парнями за будущее своей страны. Вместо этого я превратилась в такое же чудовище, как и они. Все мы сейчас живём во времена чудовищ. Как мне спастись?

Надо выбраться из этого чёртового лагеря. Выход только один. Я бегу к огню, на крики и выстрелы — к своим.

Огонь достигает звёзд. Жар такой сильный, что палатки превратились в пластиковые лужи. Худые, как спички, люди бегают, ходят и прихрамывают к взорванному участку стены. На каждом лице по-разному сочетаются кровь, пот и слёзы. В некоторых глазах — сомнения, отчаяние. Все такие слабые и голые. Они несут друг друга со слезами на лицах, некоторые порываются вернуться и найти своих близких, другие плачут от радости, что свобода почти у них в руках. Повсюду летают пули. Офицеры СД стреляют во всё, что движется. Солдаты СОЛИС пытаются защитить людей, выбегающих из лагеря, но многие уже лежат на земле мёртвыми. Хочется помочь, но разве мне вынести их всех на руках?

И затем, сквозь густой серый дым, я вижу, как кто-то бежит к дыре в стене. Но оно движется иначе, чем мы. Оно не похоже на дышащего мертвеца. Оно кажется сильным и подвижным. Ему не хватает нашего гнетущего страха. На нём нет джутовой робы, как на нас, оно без противогаза и не в сером комбинезоне, которые так любят военные. Это человек, и похоже, что он одет в армейскую форму, какую носили в старой армии до отделения Калифорнии. Разум мечется в замешательстве и отчаянной надежде.

Это человек из СОЛИС?

Так и должно быть, верно?

Назовите это верой. Назовите это шансом. Назовите это полётом желания и молитвы, чудом, восстающим из пепла разрушения.

Я лишь замечаю, как вспышка света в горящей стене высвечивает лицо этого человека, и вижу, что это действительно моя дочь. Моя Валентина!

— Валентина! — слышу я и поворачиваюсь на голос.

Все внутри начинает дрожать. Зубы стучат; кожа дрожит. Ко мне идёт мама! Это живое тело, всего полтора метра ростом, полно всех наших воспоминаний, с сердцем, мозгом и кровью, которые дали мне жизнь и поддерживали меня в живых каждую секунду из моих 17 лет на Земле.

Ныряю в её объятия и зарываюсь лицом ей в шею. Это так чудесно. Чувствую её пульс под тёплой кожей; я вижу, как её вены перекрещиваются в самом эффектном кружеве жизни. Я так долго бежала, ползла, боролась ради этого мгновения. За это мягкое, священное место между её ухом и подбородком. За этот дом.

— Мама?! — её волосы опалены и слиплись от крови. — У тебя идет кровь? Ты ранена?

Однако мама не может мне ответить, а только рыдает.

Вместо этого она отстраняется от меня ровно настолько, чтобы осмотреть меня. Она проводит рукой по моему лицу, плечам, рукам, глядя на меня так, словно я какое-то экзотическое произведение искусства или, может быть, священная статуэтка. Затем она снова притягивает меня к себе так крепко, что мы обе ахаем, и я чувствую знакомый привкус её губ, когда она целует меня чуть ниже уха. Она целует меня снова и снова. Я была уверена, что никогда больше не почувствую этих поцелуев, — они переносят меня сквозь время и пространство. Этими поцелуями я никогда раньше не дорожила — когда просыпалась или стояла перед её алтарём, когда она отправляла меня в школу или выключала свет перед сном. Теперь я даже не могу позволить себе вспомнить все её поцелуи до этого момента, когда её губы щекочут мне кожу.

— Мама, я не знала, что делать, — плачу я, ещё крепче прижимая её к себе. — Я не хотела оставлять тебя, но ты сама велела бежать! Мы убежали, как ты и сказала. Эрни в безопасности с тётей Луной!

Мама смеётся. И когда она смеётся, я вижу маленький шрам, который зигзагами пересекает её щеку после того несчастного случая на ферме. Мы здесь вместе, живые, и всё это так реально. Мама смотрит на меня остекленевшими глазами, не веря в то, что видит, снова и снова приглаживает мне волосы, приговаривая:

— Спасибо, Господи, что уберёг их. Спасибо! Спасибо!

Вот она передо мной, великолепная и храбрая. Живая и невредимая.

— Спасибо! — повторяю я снова и снова. Хочется повторять это вечно.

— Спасибо! — я касаюсь её лица, чтобы убедиться, что это не сон. Она стала старше, но моя малышка здесь, со мной. Я обнимаю её.

— Спасибо! — я снова смотрю на неё. От её больших карих глаз, кривой улыбки, красивых длинных ресниц у меня перехватывает дыхание.

— Спасибо! Спасибо!

Она бежала сквозь огонь, дым, пули и целую страну, одержимая желанием вернуться в мои объятия. Она тоже обнимает меня.

— Надо выбираться отсюда, мама, — говорит она сквозь слезы. — СОЛИС здесь, но тебе слишком опасно оставаться.

СОЛИС здесь.

Нелини, мы добились своего!

Рания, у нас всё получилось!

Кенна, мы на свободе!

Я заключаю Валентину в объятия и начинаю двигаться вперёд как раз в тот момент, когда земля снова начинает грохотать.

И мы продолжаем бежать — не знаю как, но мы бежим. Не могу позволить им уничтожить мою Валентину, которую научила ходить и с которой научилась быть матерью. Не знаю, выживет ли кто-то из нас, но это меня не останавливает.

Никто больше не тронет маму. Никогда. Мы выберемся отсюда живыми. Теперь я верю во всё: что способна доставить её в безопасное место; в чудеса и безумную надежду; в невероятное и в то, что прошлое исчезнет.

— Бежим! — кричу я.

Мы с мамой бросаемся вперёд. На бегу за нами подтягиваются другие, и мы подгоняем их. Это наш единственный шанс. Надо добраться до разрушенного участка стены — может, он и невелика, но это наш путь к свободе.

Это ворота к нашей новой жизни.

Когда мы перебираемся через поваленную стену, я вижу, что грузовики из СОЛИС уже объехали её и собирают всех, кого могут. Мимо свистят пули, а офицеры СД продолжают, пошатываясь, выходить из лагеря позади нас, так что нет времени останавливаться или оглядываться назад.

Я несу маму в грузовик. Или это она несёт меня?

Я больше не знаю, кто кого поддерживает, да это и не имеет значения.

Мы вместе — в шоке и неверии, но в то же время совершенно живые.

— Лилиана! Лилиана!

Многие в этом грузовике знают её и, очевидно, любят.

— Это моя дочь! — кричит она. — Это моя Валентина!

Рыдания такие громкие, что почти заглушают хаос снаружи. Но мы видим, что выстрелы и взрывы продолжаются. Надо убираться отсюда, пока не стало слишком поздно.

— Дорога будет долгая, и, возможно, неровная. Держитесь! — говорит водитель.

Когда задняя часть грузовика опускается и двигатель набирает обороты, я слышу свой смех. Стоп! Как я могла расслабиться? Я никогда больше не буду воспринимать это или любой другой момент с мамой как должное. Мы будем держаться вместе так крепко, что наша плоть станет единой.

— Но, дочка, — мурлычет мама, вытирая кровь, которая всё заливает мне лицо, — как ты сюда попала? Как ты узнала?

— Мама, это долго рассказывать.

Прошёл почти год с тех пор, как я видела её в последний раз. Но также прошла тысяча жизней. Скольких забрали при мне? Сколько миль я преодолела? Что более важно: сколько пришлось вынести маме? Хочется задать ей миллион вопросов. Хочется вернуться в то время, когда она гладила меня по волосам и зажигала свечи на алтаре рядом с портретом Девы Марии. Но вернуться назад нельзя. Мы едва понимаем, кто, как и где мы сейчас находимся. Мы все стонем, плачем, смеёмся, слышим звук шрапнели, которая то и дело попадает в наш грузовик, а он мчится вперёд так быстро, что всех внутри заносит и они врезаются друг в друга.

Затем я чувствую, как что-то падает с моего пояса.

Я ахаю, понимая, что это такое.

— Дочка, ты в порядке? — спрашивает мама.

Это чехол с флэшкой.

Моё задание. Наше будущее.

Эта флешка — наше спасение от Других 49 Штатов. Предполагается, что с ней мы сможем вызывать дожди, контролировать погодные условия, положить конец засухе в Калифорнии, снова обрести надежду.

Но какой ценой? Кого заставят платить?

Военнопленные станут рабами, и я больше не могу закрывать глаза, что новые рабы тоже чьи-то матери, дочери, сыновья, бабушки и дедушки. Даже при том, что я ненавижу то, что они сделали со мной, с нами и с мамой, у меня не получается ненавидеть их до такой степени, чтобы обрекать на рабство.

Я беру флешку и сжимаю её левой рукой. Хочется раздавить её, разбить вдребезги, забыть об аквалинии, трудовых лагерях, своём задании и СОЛИС.

Я смотрю на маму и держу её правой рукой. Наши ладони исцарапаны, обожжены и пульсируют жизнью — мы связаны. Хочется обнимать её всю обратную дорогу в Калифорнию. Хочется танцевать с ней на кухне у тёти Луны, и чтобы Эрни играл в футбол, и чтобы мы все были живы вместе. Хочется быть подростком со своими подростковыми проблемами, такими как домашка и прыщи, и в то же время я знаю, что никогда не смогу вернуться к такой жизни.

Мир изменился.

И я вместе с ним.

Я видела смерть многих, в том числе своего прежнего “я”.

— Дочка, — шепчет мама. — Послушай...

Я поднимаю голову и осматриваюсь в тёмном грузовике, мчащемся навстречу будущему. Я вижу медленно поднимающиеся бледно-голубые огни — созвездие огоньков, светящихся в ночи. Сначала я в замешательстве. Неужели крыша открылась, и мы видим звёзды? Но потом я понимаю, что свет исходит от всех, с кем мы здесь едем. Их запястья — это послание, требование.

Каждый, кто в состоянии поднять руки, растопыривает пальцы, образуя букву "L".

— Свобода, — говорит мама.

— Свобода, — вторю я.

Пока грузовик тарахтит дальше, я крепко держу маму и флешку. Эти огни и люди — наш единственный путь в будущее.

Мы с мамой вместе поднимаем руки. Хотя у меня нет чипа, я представляю, как он тоже светится голубым. Я вижу себя частью этого освещённого пути вперёд.

Теперь я понимаю. Убрать аквалиний с Земли нельзя, но нужно изменить систему, которая порабощают тех, кто его добывает.

Всё начинается здесь, в этом грузовике, идущем навстречу новому рассвету.

Свобода — это для всех нас.

Для тех, кого они пытались поймать.

Для тех, кого они хотели убрать.

Для тех, кто будет жить дальше.

Сегодняшний мир полон боли и несправедливости. Я часто бываю подавлена, иногда на грани паралича. В такие мрачные дни я достаю ноутбук и пишу. Я творю, воображаю и верю, что это самое важное, что я могу сделать.

Последние три года мы с Эбби писали "СОЛИС". Это мир, созданный из самых мрачных картинок нашего воображения. Он страшный и жестокий. Он тёмный и несправедливый. Но даже в самых тёмных местах всегда есть свет.

Вали, Рания, Лилиана и даже Джесс были моим светом. Эти прекрасные персонажи напомнили мне, что доброта может быть революционной, что храбрость может быть тихой, что сообщество спасёт наши жизни и что за свободу нужно бороться.

Мой дорогой читатель, "СОЛИС" — это громкий призыв к вам бороться за свободу. Когда я пишу это, демократия в Соединённых Штатах находится на грани краха. Мир охвачен пламенем войны. Наша планета умирает быстрее, чем мы себе представляли. А наши так называемые лидеры, похоже, гоняются за собственными хвостами.

Поэтому только вам вести нас обратно к свету. Но не отчаивайтесь. Вы не одиноки. Идите и найдите других борцов за свободу, храбрых, сострадательных — тех, кто может представить себе лучший мир и вдохновляет других строить его вместе с ними.

Обратитесь за советом к истории. Дети Соуэто противостояли злу апартеида, молодые еврейские женщины в Польше сопротивлялись нацистам и спасли бесчисленное количество жизней, матери Ла Пласа де Майо помогли свергнуть диктатуру в Аргентине, а здесь, в США, странные люди отказались умирать молча и потребовали от нации "Действовать! Дайте отпор! Боритесь со СПИДом!" Несправедливость, с которой столкнулись эти люди, в то время казалась непреодолимой. Системы власти казались нерушимыми, глубоко укоренившимися в обществе, их положение незыблемо. И всё же эти системы подчинились воле народа.

Вы обладаете этой силой. Я верю, что вы найдёте её внутри себя и объедините мир.

— Паола Мендоcа

Майкл, несмотря на пандемии, жизненные перипетии и приключения по всему миру, ты был моей постоянной опорой. Твоя непоколебимая вера в меня на протяжении более 20 лет позволила мне стать тем художником, которым я являюсь сегодня. Одна семья навсегда!

Матео, твоё воображение всегда вдохновляет меня. Спасибо тебе за мозговой штурм идей для этой книги. С тобой я становлюсь лучше. Благодаря тебе эта книга стала лучше.

Мама, Рик, Памела, Виктория, Брэндон, Райан и Skolniks[3], вы были со мной на каждом шагу этого пути. Я есть, потому что есть вы.

Эбби, спасибо тебе за сотрудничество в создании "СОЛИС". Ты — напоминание о том, что искусство всегда будет спасать нас.

Хосе, спасибо тебе за то, что познакомил меня с историей борьбы филиппинского народа за свободу. Нелини, Кенна, Рания, Вали и Лилиана отдают дань уважения их борьбе. Они служат напоминанием о том, что наши истории освобождения всегда связаны друг с другом.

Сара Софи, Джинни, Мередит, Нелини, Паула, Шрути и Адрианна, если попасть с вами в серьёзные неприятности, то мир не только станет лучше, но и я начну танцевать в такт нашей революции. Вы вдохновляете меня никогда не прекращать борьбу. Каждый из вас присутствует на этих страницах.

Трейси, Рупа, Бриджит, Таня и остальные члены семьи "Pop Culture Collaborative", спасибо вам за поддержку моей работы все эти годы. Вы дали мне способность писать "СОЛИС". Вместе мы перепишем будущее!

Бриджит и Рания, спасибо вам за то, что снимали трубку и отвечали на все мои вопросы. Вы были не обязаны доверяться незнакомке, но я так благодарна вам за это.

Яра, Эстер, Эйса, Сара, SSF и Бекки: мои любимые, мои самые большие болельщицы, которые помогли мне пережить пандемию и развод, ваша дружба — мой бальзам, ваш смех — моя радость, ваша любовь — моя опора.

Чейз, ты не испугался моих шрамов. Ты расширил мой мир. Спасибо тебе за то, что ты был в этом путешествии целую вечность.

— Паола Мендоcа

Паола Мендоcа — писательница, кинорежиссёр, активистка и художница, работающая на переднем крае защиты прав человека. Будучи соучредительницей "Женского марша", она была его художественным руководителем. Её статьи появлялись в New York Times, Huffington Post, Glamour, Elle и InStyle. Паола — соучредительница хора Возрождения Сопротивления, Агентства Soze и Meteor.

Эбби Шер — отмеченная наградами писательница и исполнительница. Она автор книг "Скучаю по тебе, люблю, ненавижу, прощай", "Все способы, которыми может наступить конец света", "Вырвавшись на свободу", "Аминь, аминь: Мемуары девушки, которая не могла перестать молиться и целовать снежинки". Эбби написала сценарий и выступала для Second City, Upright Citizens Brigade, HBO и NPR.

Филиппины.

Презрительное прозвище белых жителей США у латиноамериканцев.

Известная американская пекарня и кафе в штате Нью-Джерси (город Юнион), работающая с 1992 года.