У деревянного строения с тяжелой дубовой дверью, усеянной железными гвоздями, собралась толпа: бородатые мужчины в мрачных одеждах и серых островерхих шляпах стояли вперемешку с женщинами — простоволосыми и в чепцах.

Основатели всякого нового поселения, каких бы утопических картин добродетелей и счастья они себе ни рисовали, неизменно усматривают первейшую практическую необходимость в том, чтобы выделить один клочок девственной земли для погребения мертвых, а другой — для содержания преступников под стражей. Имея в виду сие правило, мы можем предположить, что отцы Бостона воздвигли первую тюрьму где-нибудь вблизи Корнхилла, причем сделали это почти одновременно с устроением первого кладбища на земле Айзека Джонсона, чья могила стала тем ядром, вокруг которого сосредоточились гробницы других почтенных бостонцев, покоящихся близ Королевской часовни. Вне всякого сомнения, спустя пятнадцать или двадцать лет после основания города тюремные стены уже успели потемнеть от времени и непогоды, вследствие чего их изначально суровый вид сделался еще угрюмее. Заржавленное железо на массивной дубовой двери стало казаться самым древним, что есть в Новом Свете. Как и все относящееся к преступлению, тюрьма не имеет юности. Перед этим уродливым зданием, между ним и колеями улицы, благоденствовали лопухи, марь, чертополох и прочая неприглядная растительность, которой, очевидно, пришлась по нраву почва, столь спешно породившая черный цветок цивилизации — тюрьму. Лишь с одной стороны двери, у самого порога, укоренился куст дикой розы, чьи июньские бутоны, как нетрудно себе представить, дарили своей хрупкой благоуханной красотой всякого входившего и выходившего, будь то арестант, вводимый для отбывания заключения, или осужденный, выводимый навстречу печальной участи. В этих цветах несчастный мог, вероятно, усмотреть знак того, что щедрое сердце Природы сжалится над ним.

По необычайному стечению обстоятельств упомянутый куст вошел в историю и тем самым себя увековечил. Но каково его происхождение: рос ли он на этом месте изначально, среди гигантских сосен и дубов, впоследствии павших от топора колониста, или же вырос, как многие весьма авторитетно утверждают, из отпечатка стопы Энн Хатчинсон[18], когда она вошла в тюремную дверь, — сей вопрос мы вынуждены оставить без ответа. Так или иначе, встретив этот розовый куст в буквальном смысле на пороге нашего рассказа, уже готового начаться от зловещих дверей узилища, мы не можем не сорвать одного из цветков и не преподнести его читателю как символ морального процветания, которое, мы надеемся, он найдет на тропе нашего повествования. Пусть этот скромный дар облегчит для него мрачный финал сей истории слабостей и горестей человеческих.

Одним летним утром, не менее двух столетий назад, пустырь перед тюрьмой заполнился немалым числом жителей Бостона, которые не сводили глаз с подбитой железом дубовой двери. В любом другом месте или же здесь же, в Новой Англии, но позднее, мрачная застылость бородатых физиономий этих добропорядочных горожан свидетельствовала бы о том, что должно свершиться нечто ужасное — по меньшей мере казнь закоренелого преступника, чей смертный приговор в равной степени выражает решение суда и волю сограждан. Однако суровость пуританского характера той ранней поры делает подобный вывод отнюдь не очевидным. Вполне могло статься, что собравшиеся приготовились лицезреть порку нерадивого раба или же непокорного отпрыска, которого родители передали городским властям для исправления у позорного столба. А быть может, готовилось изгнание антиномианца, квакера или другого еретика. Либо индейца собирались возвратить плетьми в тень лесов, после того как огненная вода, дар белых людей, ударила ему в голову, вследствие чего он учинил беспорядок на улице. Не исключено было, однако, и то, что какой-нибудь ведьме вроде старой госпожи Хиббинс, сварливой вдовы магистрата, предстояло умереть на виселице. Во всяком случае поведение зрителей отличала та неизменная торжественность, которая присуща людям, почти не делающим различий между религией и законом: в их представлении одно так тесно переплелось с другим, что и самый мягкий, и самый суровый акт правосудия в равной мере внушали им почтение и священный ужас. Скудна и холодна была жалость, выпадавшая на долю провинившегося. С другой стороны, наказание, какое в наши дни сопровождалось бы оскорблениями и насмешками, в ту пору могло быть принято почти с тем же суровым достоинством, что и смерть.

В то утро, от которого наша история берет начало, женщины, присутствовавшие среди зрителей, казались — примечательное, на наш взгляд, обстоятельство — более обыкновенного заинтересованными тем, чему предстояло свершиться. Нравы того века были не столь утонченны, чтобы чувство приличия не позволяло носительницам юбок, как простых, так и с фижмами, посещать многолюдные места, посему они, если выдавалась такая возможность, без колебаний втискивали свои отнюдь не бестелесные персоны в толпу, собравшуюся перед эшафотом. И в моральном, и в материальном отношении те женщины и девицы, рожденные и воспитанные в Англии, были сшиты из более грубой ткани, чем дамы, отделенные от них шестью или семью поколениями, ибо с каждым новым звеном родовой цепи красота, наследуемая дочерью от матери, делалась нежнее и уязвимее, телосложение — изящнее, а здоровье, если не характер, — слабее. Зрительницы, стоявшие в описываемый нами день у дверей тюрьмы, не отдалились еще и на полвека от тех времен, когда мужеподобная Елизавета казалась не такой уж нетипической представительницей своего пола. Они были ее соотечественницы. Говядина и эль родной земли в сочетании с моральной диетой, ничуть не более изысканной, составляли основу их конституции. Яркое утреннее солнце освещало их широкие плечи, хорошо развитые бюсты и круглые красные щеки, достигшие спелости на далеком острове, но не побледневшие и не исхудавшие в атмосфере Новой Англии. Что же касается речи этих матрон (именно такое впечатление они в большинстве своем производили), то она поразила бы нас бесхитростной смелостью как в отношении содержания, так и в отношении громкости издаваемого звука.

— Скажу-ка я вам, почтенные, что мне думается, — изрекла, обращаясь к знакомкам, пятидесятилетняя особа с крупными и твердыми чертами лица. — Для общины было б куда лучше, если бы мы, женщины зрелых лет, достойные прихожанки, сами занимались негодяйками вроде этой Эстер Принн. А? Подруги? Когда бы мы, вместо того чтоб тут стоять, судили ее, потаскуху, неужто бы она отделалась приговором, какой ей вынесли господа судьи? Ох, навряд ли!

— Люди сказывают, — промолвила другая матрона, — будто преподобный мистер Диммсдейл, ее пастор, очень горюет оттого, что в его приходе такое стряслось.

— Наши судьи — богобоязненные джентльмены, но слишком уж милостивые. Что правда, то правда, — произнесла третья женщина, также вступившая в осеннюю пору жизни. — Им следовало бы по крайности припечатать Эстер Принн клеймо на лоб каленым железом. Вот тогда-то бы она поморщилась — это уж как пить дать. А так мерзавке и дела нет до того, что пришьют к ее корсажу. Глядишь, еще приколет на это место брошь или другое какое языческое украшение да и станет расхаживать по улицам как ни в чем не бывало. Уж помяните мое слово.

— Ах, но чем бы она ни прикрыла знак своего позора, он все равно будет ранить ей сердце, — возразила более мягким тоном молодая женщина, державшая за руку ребенка.

— Чего толковать о знаках да о клеймах — хоть на платье, хоть на плоти?! — воскликнула еще одна матрона — уродливейшая и безжалостнейшая из этих самопровозглашенных судей. — Эстер Принн навлекла позор на нас всех и потому должна умереть. Разве нету такого закона? Известное дело, есть: и в Писании, и в статуте. И если господа магистраты его не применили, то пускай скажут себе спасибо, когда их жены и дочери тоже собьются с пути.

— Помилуй нас Господь! — вмешался в разговор мужчина, стоявший рядом. — Неужто нет в вашей сест- ре добродетели, кроме той, что произрастает из благословенного страха перед виселицей? Очень суровы ваши речи… Ну а сейчас тихо, товарки! Вон уж ключ поворачивается в замке и ведут саму госпожу Принн.

Тюремные двери распахнулись изнутри, и первым делом показалась, как черная тень в солнечном свете, угрюмая хрящеватая фигура городского стражника со шпагой на боку и жезлом в руке. Этот субъект олицетворял собой мрачную суровость пуританских законов, торжество коих ему вменялось в обязанность осуществлять путем окончательного и непосредственного применения к нарушителю. Свободную длань он возложил на плечо молодой женщины, которую вел таким образом до тех пор, пока она, оказавшись перед дверью, не освободилась от его руки движением, свидетельствовавшим о силе характера и о врожденном достоинстве, и не переступила порог как будто бы по собственной воле. Женщина несла дитя, младенца месяцев трех от роду, чье крошечное личико сморщилось и отвернулось от слишком яркого солнца, ибо до сих пор это существо видело лишь полумрак тюремной камеры.

Когда молодая мать предстала перед толпой, первым ее побуждением было, очевидно, крепче прижать ребенка к груди — не столько из родительской нежности, сколько из желания спрятать нечто, прикрепленное к платью. Впрочем, спустя секунду женщина отказалась от этого намерения, мудро рассудив, что ни к чему использовать один знак своего позора для прикрытия другого. Вспыхнув ярким румянцем и в то же время надменно улыбаясь, обвела она твердым взглядом лица собравшихся. На ее корсаже они увидели букву А[19], вырезанную из алой ткани и окруженную причудливым золотым узором. Вышивка была так искусна и свидетельствовала о столь богатой фантазии, что производила впечатление украшения, уместно дополняющего носимый женщиной наряд, пышность которого соответствовала вкусу эпохи, но отнюдь не религиозной общины, где превыше всего ценились скромность и бережливость.

Молодая мать была высока и отличалась величавой элегантностью сложения. Ее волосы, темные, густые и гладкие, отражали солнечный свет. Красота лица заключалась не только в правильности черт и здоровом оттенке кожи, но и в особой значительности, которую несли в себе глубокие темные глаза и высокий лоб. Женщина обладала манерами леди и держалась так, как того требовали тогдашние представления об аристократизме, ставившие во главу угла не эфемерное изящество и неуловимую грацию, столь ценимые нашим веком, но статность и достоинство. Еще никогда наружность Эстер Принн не была так благородна в том, старинном, понимании, как теперь — перед дверью тюрьмы. Те, кто знал эту женщину раньше и думал увидеть ее потускневшей и подурневшей от горя, были удивлены, если не сказать поражены, когда красота госпожи Принн засияла им в лицо, превратив облако страдания и позора в ореол славы. Впрочем, чуткий наблюдатель, вероятно, заметил бы в облике женщины следы острой боли. Живописная оригинальность платья, которое она сшила в тюрьме специально для этого случая, отчаянно выражала ее духовную силу и независимость, доходящую до безрассудства. Но в украшении алой буквы фантазия искусницы превзошла саму себя. Литера, полыхавшая на груди Эстер Принн, приковывала взгляды мужчин и женщин, преображая носительницу до такой степени, что даже те, кто был с нею близко знаком, глядели на нее, как в первый раз. Алая буква словно бы оказывала на Эстер Принн магическое действие, извлекая ее из паутины обыкновенных людских взаимоотношений и заключая в сферу, где она существовала сама по себе.

— С иголкой она обращаться умеет — этого уж у нее не отнять, — проворчала одна из зрительниц. — Но какая женщина, кроме этой бесстыдницы, стала бы хвастать своим искусством при таких обстоятельствах? Что она сделала, товарки, как не рассмеялась в лицо нашим благочестивым судьям?! Это ж надо — превратить назначенное ими наказание в повод покрасоваться!

— По моему разуменью, — ответила самая суровая из матрон, — надо бы содрать богатый наряд с ее белых плеч, а вместо буквы, что она так затейливо вышила, я бы пожаловала ей кусок той красной фланели, которой обвязываюсь, когда разболится поясница.

— Тише, соседки, тише! — прошептала самая молодая из пятерых приятельниц. — Нельзя, чтобы она нас слышала! Ведь она каждый стежок этой вышивки через сердце пропустила!

Мрачный стражник сделал властное движение жезлом.

— Расступитесь, люди добрые! Именем короля! — прокричал он. — Дайте дорогу, и я препровожу госпожу Принн туда, где и мужчины, и женщины, и дети смогут любоваться ее смелым нарядом от сего момента и до часу пополудни. Благословенна колония Массачусетса, где всякое беззаконие выволакивается на свет! Идемте, мадам Эстер: покажете вашу красную букву на рыночной площади!

Толпа разделилась надвое, образовав проход, по которому Эстер Принн, предшествуемая стражником и сопровождаемая неровной процессией суровых мужчин и злобного вида женщин, направилась к месту своего наказания. Взволнованные мальчишки стайкой бежали впереди. Мало смысля в происходящем (кроме того, что их на полдня отпустили из школы), они вертели любопытными головами, глазея на лицо женщины, на моргающего младенца в ее руках и на знак позора, пришитый к ее груди. Путь от тюрьмы до рыночной площади в те годы был недолог. Но узнице он едва ли мог показаться коротким. Как ни горделиво она держалась, вполне могло статься, что каждый шаг тех, кто следовал за нею, терзал Эстер Принн так, словно они топтали ее сердце. По счастью, наша природа обладает удивительным свойством: страдающий сознает свою боль во всей полноте не в тот самый момент, когда его терзают, а лишь после — по мучительным отголоскам пережитого. Посему Эстер Принн казалась почти умиротворенной, когда, приняв эту часть своей кары, приблизилась к подобию эшафота. Некогда сооруженный на западном конце рыночной площади, почти под крышей первой бостонской церкви, он так и остался стоять здесь — разбирать его не сочли целесообразным.

По сути, он представлял собой часть той карательной машины, которая вот уже два или три поколения как стала для нас историческим фактом и знакома нам лишь по книгам и преданиям, однако в давние времена служила не менее действенным средством насаждения гражданских добродетелей, чем гильотина в годы Французской революции. На помосте возвышались два столба, соединенные широкой перекладиной с отверстием, назначение коего состояло в том, чтобы крепко удерживать голову человека, тем самым делая ее доступной для всеобщего обозрения. Эта конструкция из дерева и железа как нельзя лучше воплощала саму идею позора. По моему мнению, чего бы преступник ни совершил, невозможно оскорбить человеческую природу более вопиюще, нежели воспрепятствовав естественному побуждению провинившегося спрятать лицо от стыда. Между тем именно в этом и заключалось наказание. Для Эстер Принн, однако, как и во многих других случаях, приговор ограничивался тем, что она должна была в течение определенного времени стоять на помосте, не будучи удерживаемой за шею вышеописанным приспособлением — уродливейшим атрибутом машины правосудия. Хорошо зная предназначенную ей роль, молодая мать взошла по деревянным ступеням и оказалась на высоте плеч людей, глазевших на нее со всех сторон.

Если бы в толпе пуритан вдруг оказался папист, то, увидев эту прекрасную женщину в живописном одеянии, с печатью благородства на выразительном лице и младенцем около груди, он, наверное, воскресил бы в своей памяти ту картину Божественного Материнства, в воссоздании коей соперничали друг с другом столь многие прославленные живописцы. В облике Эстер Принн он усмотрел бы нечто подобное — и вместе с тем противоположное — образу той безгрешной матери, чьему сыну предстояло нас спасти. Красота этой женщины и рожденное ею дитя лишь показывали, сколь темен и безнадежен сей мир, если даже самое святое, что есть в человеческой жизни, запятнано глубочайшим грехом.

Изображаемая нами сцена созерцалась присутствовавшими не без трепета, который, вероятно, неизбежно возникал в людях при виде вины и позора ближнего до тех пор, пока они не развратились настолько, чтобы улыбаться при встрече с тем, что прежде вызывало у них содрогание. Свидетели бесчестья Эстер Принн еще не утратили первоначальной простоты. Если бы ей вынесли смертный приговор, они бы сурово наблюдали за тем, как он приводится в исполнение, и не сетовали бы на его жестокость. Однако при этом они не обладали той бессердечностью, которая свойственна другому состоянию умов — такому, когда картины, подобные описываемой, служат лишь предметом для шуток. Даже имей кто-нибудь склонность усмотреть в происходящем нечто забавное, она была бы подавлена торжественным присутствием столь значительных лиц, как губернатор с несколькими советниками, судья, генерал и священники. Все они смотрели на помост, сидя или стоя на балконе дома собраний. Поскольку эти персоны могли быть частью зрелища, не роняя приличествующего их положению достоинства и не переставая внушать согражданам должное почтение, мы позволим себе заключить, что приведение в исполнение вынесенного ими приговора воспринималось как событие важное и поучительное. Посему толпа сохраняла мрачную серьезность. Несчастная Эстер Принн держалась так, как только может держаться женщина под тяжестью тысячи взглядов, безжалостно устремленных на ее грудь. Это было почти нестерпимо. Натура страстная и порывистая, она укрепила себя, приготовившись противостоять ядовитым стрелам общественного порицания, выражаемого всевозможными оскорблениями. Но то строгое и торжественное настроение, которое владело собравшимися, терзало Эстер Принн настолько больнее, что она предпочла бы увидеть каменные лица сограждан искаженными презрительной веселостью, мишенью коей была бы она сама. Когда бы каждый мужчина, каждая женщина и каждый визгливый ребенок соединили свои голоса в общем хохоте, Эстер Принн отплатила бы им горькой пренебрежительной улыбкой. Но свинцовая тяжесть их молчаливого осуждения была настолько мучительна, что временами несчастной казалось, будто она сойдет с ума, если не закричит изо всех сил и не бросится с эшафота.

Впрочем, бывали промежутки, когда вся сцена, в центре которой стояла она сама, как будто бы исчезала или по крайней мере расплывалась перед ее глазами, превращаясь в скопление искаженных призрачных образов. Ум и в особенности память Эстер Принн были сверхъестественно деятельны, предлагая ей другие пейзажи взамен убогой деревянной улицы городка, граничащего с дикими лесами Запада, и другие лица взамен тех, что угрюмо взирали на нее из-под полей островерхих шляп. Воспоминания о, казалось бы, незначительном и почти неуловимом, о раннем детстве и школьных годах, о забавах и ссорах с подругами, о домашних мелочах девической жизни проходили перед мысленным взором Эстер Принн, смешиваясь с мрачнейшими образами последних событий, причем первые не уступали вторым яркостью, как будто одни и другие были равно важны или, напротив, представляли собой лишь игру. Вероятно, дух бедной женщины инстинктивно прибегнул к такому средству, чтобы при помощи фантасмагорических картин облегчить жестокую тяжесть действительности.

Так или иначе, эшафот сделался для Эстер Принн тем возвышением, с которого она обозрела весь пройденный путь, начиная со счастливого младенчества. Стоя перед позорным столбом, она видела свою родную английскую деревню и отчий дом — ветхое строение из серого камня, не пощаженное бедностью, однако сохранившее полуистертый щит над порталом как знак древности рода. Видела она и самого отца — его лысую голову и благообразную седую бороду, растекшуюся по гофрированному воротнику елизаветинской поры, — а также мать, чей лик всегда носил в ее воспоминаниях выражение любви и тревожной заботы. Даже после смерти обладательницы он, этот образ, много раз вставал перед дочерью, предостерегая или мягко укоряя ее. Видела Эстер Принн и саму себя — совсем юную и словно бы озаряющую своей красотой и потускневшее зеркало, и отражаемую им темную комнату. Еще одно лицо, всплывавшее перед нею, было мужское — изборожденное морщинами, бледное, худое, свидетельствовавшее об учености владельца. Глаза потускнели и помутнели от чтения бесчисленных тяжеловесных томов при слабом свете лампы, однако обнаруживали поразительную проницательность, когда избирали предметом изучения душу собеседника. Женская память Эстер Принн не преминула воспроизвести некоторую неправильность осанки монашествующего книгочея: одно плечо его слегка возвышалось над другим. Следующей картиной в ее галерее были причудливо пересекающиеся узкие улицы, высокие серые дома, соборы и здания присутственных мест, почтенные годами и замысловатые архитектурой. Здесь, в большом городе на континенте, Эстер Принн ожидала жизнь рука об руку с тем ссутуленным ученым — жизнь новая, однако питаемая старыми материями, подобно зеленому мху на разрушающейся стене. Наконец эти чередующиеся образы вновь сменились неприглядной рыночной площадью пуританского поселения, суровые жители которого, собравшись вокруг эшафота, безотрывно глядели на Эстер Принн — да, на нее саму, стоящую перед позорным столбом с младенцем на руках и причудливо расшитой золотыми нитями алой буквой А на груди.

Могло ли это быть правдой? Молодая мать прижала к себе дитя так крепко, что оно издало крик. Тогда она, опустив глаза, посмотрела на красную литеру и даже тронула ткань пальцем, убеждая себя в том, что и ребенок, и ее, Эстер Принн, бесчестие существуют в действительности. Да, они были реальны. Все другое исчезло.

Острое восприятие себя как предмета всеобщего осуждающего рассмотрения сделалось для носительницы алой буквы менее тяжким, когда она разглядела на краю толпы некую фигуру, на которой невольно сосредоточились ее мысли. То был индеец в ярком наряде своего племени, но краснокожие появлялись в поселениях англичан не так редко, чтобы присутствие одного из них само по себе привлекло внимание Эстер Принн в столь трудную для нее минуту. И уж тем более он не мог бы вытеснить из ума несчастной женщины прочих образов и помыслов. Нет, дело было не в нем. Рядом с ним, с индейцем, стоял его, по-видимому, приятель — белый мужчина в одежде, представлявшей странную помесь европейского и дикарского платья.

Последний был невелик ростом, на лице даже издалека виднелись морщины, которые, впрочем, едва ли объяснялись возрастом. В чертах ощущался необычайный интеллект человека, до такой степени развившего духовную часть своего существа, что она неизбежно подчинила себе физическую и обрела очевидные телесные проявления. Хотя кажущейся небрежностью разнородного костюма мужчина, вероятно, пытался скрыть эту свою особенность, Эстер Принн не могла не заметить, что одно его плечо поднято выше другого. Разглядев знакомое худое лицо и слегка искривленную фигуру, мать снова судорожно прижала к себе бедное дитя, тем самым заставив малютку вскрикнуть от боли, но как будто бы даже не услышав этого крика.

С момента своего прибытия на рыночную площадь, а прибыл он чуть раньше, чем Эстер Принн его увидела, чужак не сводил с нее глаз. Сперва он смотрел рассеянно — как человек, привыкший глядеть внутрь себя и не придающий явлениям внешнего мира большого значения, покуда они не связаны с тем, что происходит в его уме. Очень скоро, однако, взгляд мужчины сделался остр и проницателен. Ужас, подобно извивающейся быстро скользящей змее, вполз на его лицо и застыл. Оно потемнело от некоего сильного чувства, которое, впрочем, было мгновенно подавлено усилием воли, так что, ежели не считать одной-единственной секунды, этот лик не утратил внешней невозмутимости. Конвульсия змееподобного страха сделалась почти незаметной и наконец, покинув обозримую поверхность, опустилась куда-то вглубь. Увидев, что взгляд Эстер Принн прикован к нему и, вернее всего, она его узнала, мужчина медленно и спокойно поднял руку, сделал в воздухе знак, а затем поднес палец к губам.

Потом он дотронулся до плеча стоявшего рядом горожанина и в сдержанной учтивой манере спросил:

— Могу ли я, сударь, узнать, кто эта женщина и почему она стоит у позорного столба?

— Вы, друг, должно быть, нездешний, — ответил горожанин, с любопытством глядя на вопрошавшего и на его краснокожего спутника. — А то бы вы уже слыхали о госпоже Эстер Принн и ее дурных делах. Немалый шум поднялся из-за нее в приходе преподобного мистера Диммсдейла.

— Я в самом деле чужой в этих краях. Я много странствовал, хотя и не по своей воле. На море и на суше меня постигли беды, вследствие которых я долго жил в неволе — на юге, с язычниками. Ну а теперь этот индеец привел меня сюда, чтобы получить выкуп. Ну так могу ли я узнать о той женщине? Эстер Принн, если я верно запомнил ее имя. Какое преступление она совершила?

— В самом деле, друг, тебе после всех твоих злоключений и жизни среди дикарей должно быть утешительно оказаться на земле, где всякий порок раскрывается и наказывается на глазах правителей и народа. Именно так у нас тут и заведено — в благочестивой Новой Англии. Та женщина, да будет тебе известно, — жена некоего ученого мужа. Родился он в Англии, но долго жил в Амстердаме, а уж оттуда надумал перебраться к нам, в Массачусетс. Жену он отправил вперед, а сам остался уладить кое-какие дела. Ну так вот, сударь мой: пробыла она тут, в Бостоне, года два, не получив от ученого супруга, мистера Принна, никаких вестей. Оказалась, выходит, предоставлена самой себе и собственному неразумию.

— Ах, вот оно что! Я понимаю, — произнес чужеземец с горькой улыбкой. — Если муж и правда учен, ему следовало бы знать из книг, что будет, ежели оставить молодую жену одну. И кто же, позвольте спросить, отец того ребенка, которого госпожа Принн держит на руках? Младенцу, сколько я могу судить, месяца три или четыре?

— По правде сказать, друг, — отвечал горожанин, — это для нас загадка. Не нашелся еще тот Даниил, который бы нам ее растолковал. Мадам Эстер решительно не желает говорить, а магистраты, сколько ни ломали головы, — все без толку. Очень может статься, что виновный стоит сейчас среди нас, смотрит на эту печальную картину и радуется, что люди ничего не прознали. Ну да Бог-то все видит…

Пришелец снова улыбнулся:

— Ученому мужу следовало бы приехать и вникнуть в эти обстоятельства самому.

— Если он жив, то поделом ему, — заметил горожанин. — Наш массачусетский магистрат, сударь, вот как рассудил: женщина молодая, красивая, и искушение, с которым она не совладала, было, надо полагать, очень велико. Кроме того, муж ее, вероятней всего, на дне моря. А посему к ней не следует применять наш праведный закон во всей его суровости. Вместо смертной казни милосердные господа назначили ей другое наказание — три часа стоять здесь, на этом помосте, а потом до конца земной жизни носить на груди позорную метку.

— Мудрое решение, — сказал незнакомец, мрачно кивнув. — Так она будет живой проповедью против греха до тех пор, пока резец каменотеса не высечет этот знак бесчестия на ее надгробии. Жаль только, что тот, без чьего участия она бы здесь не оказалась, не стоит с нею рядом. Но его имя будет известно! Непременно будет!

Учтиво поклонившись словоохотливому горожанину, чужестранец шепнул что-то своему краснокожему спутнику и стал пробираться вместе с ним сквозь толпу.

Во все время этого разговора Эстер Принн, стоя на возвышении, не сводила глаз с пришельца. Она смотрела на него так, что в иные моменты все прочие предметы видимого мира словно бы исчезали. Оставались только он и она. Подобная встреча один на один была бы, пожалуй, еще страшнее того, как они свиделись в действительности — при ярком полуденном солнце, озаряющем ее лицо, залитое краской стыда, и рожденного во грехе ребенка, и алый знак бесчестия на груди, при стечении народа, пришедшего, как на праздник, поглазеть на черты, которым следовало бы показывать себя лишь в тихом свете камина, под счастливым домашним кровом, да смутно виднеться сквозь вуаль на церковной службе. Как ни терзало Эстер Принн присутствие тысячи свидетелей, она чувствовала, к своему ужасу, что они ее защищают. Лучше было встретить его при них, чем лицом к лицу, один на один. Посему она прибегла к публичному позору как к своему спасению и стала страшиться того момента, когда этот заслон будет у нее отнят. Поглощенная такими мыслями, она уловила голос за своей спиной лишь после того, как он несколько раз произнес ее имя — торжественно и громко, во всеуслышание:

— Внемлите мне, Эстер Принн!

Читателю уже известно, что прямо над помостом, на котором стояла молодая мать, располагалось подобие балкона или открытой галереи дома молитвенных собраний, откуда обыкновенно провозглашалось то, что горожанам надлежало знать, — в присутствии всех членов магистрата и со всей церемонностью, присущей общественной жизни того времени. Сейчас на этом балконе восседал, наблюдая описываемую нами сцену, сам губернатор Беллингем[20]. Четыре сержанта с алебардами несли почетный караул, стоя вокруг его кресла. Одет он был в черную бархатную куртку и плащ с вышитой каймой, из шляпы торчало темное перо. Морщины на лице свидетельствовали не только о немолодых годах, но и о жестоком опыте. Этот джентльмен в полной мере соответствовал роли главы и представителя сообщества, обязанного своим появлением, развитием и нынешним состоянием не юношеским порывам, но суровой энергии мужества и пасмурной мудрости преклонного возраста, ведомое коими, оно достигло столь многого именно потому, что так мало тешило себя надеждами и фантазиями. Лица других значительных персон, окружавших губернатора, выражали достоинство, свойственное власть имущим в ту пору, когда они считали себя орудием Божьей воли. Все они, несомненно, были людьми благочестивыми, справедливыми и весьма неглупыми. И в то же время в целом роде человеческом едва ли нашлось бы другое собрание добродетельных мудрецов, столь же мало годное для того, чтобы судить сердце заблудшей женщины и распутывать заполняющие его переплетения доброго и дурного. Обратив лицо к этим суровым мужам, Эстер Принн, по-видимому, сознавала, что если ей и можно ждать сочувствия, то не от них, а уж скорее от толпы, чья душа и больше, и теплее. Так или иначе, устремив взгляд на балкон, возвышавшийся над ней, несчастная женщина побледнела и задрожала.

Голос, ее окликнувший, принадлежал преподобному Джону Уилсону — старейшему и известнейшему бостонскому священнику, высокоученому богослову (в этом он был подобен многим духовным лицам своей поры), человеку добросердечному и великодушному. Последние качества, однако, не развивались им с тем тщанием, с каким он лелеял свои интеллектуальные таланты, и были для него предметом скорее стыда, чем гордости. Сейчас он стоял над эшафотом в круглой шапочке, обрамленной седыми кудрями, и его серые очи, более привыкшие к полутьме кабинета, нежели к яркому солнцу, мигали, совсем как глазенки младенца, которого держала Эстер. Своим обликом преподобный Джон Уилсон напоминал темные гравюры, какие мы видим на фронтисписах старинных сборников проповедей, и имел не больше оснований, чем любой из этих портретов, судить о вопросах человеческой вины, страсти и боли.

— Эстер Принн! — повторил священнослужитель. — Давеча я говорил моему младшему собрату, из чьих уст вы имели честь слышать Слово Божие… — Мистер Уилсон положил руку на плечо бледного молодого человека, бывшего с ним рядом. — Я убеждал его обратиться к вам перед лицом Господа в присутствии этих мудрых и честных правителей, а также всего народа, дабы вы уяснили себе всю мерзость и черноту совершенного вами греха. Зная вашу душу лучше меня, он скорее поймет, какие доводы на вас подействуют и чем — милостью или страхом — пересилить ваше упрямство, чтобы вы перестали скрывать имя того, кто склонил вас к прискорбному падению. Но он, ваш пастырь, еще не утративший юношеской мягкости и притом мудрый не по годам, возражает мне, говоря, что это оскорбление женской природы — принуждать вас открыть ваше сердце среди бела дня, при стольких свидетелях. Надобно сказать, я пробовал разубедить его, напоминая ему, что стыден сам грех, а не его признание. Ну так каково же будет твое решение, брат Диммсдейл? Кому — тебе или мне — следует заняться душой этой бедной грешницы?

По рядам благочестивых джентльменов, собравшихся на балконе, пробежал ропот, причину которого выразил губернатор Беллингем. Голосом властным, хотя и смягченным из уважения к молодому пастору, он произнес:

— Добрейший господин Диммсдейл! Ответственность за душу этой женщины в немалой степени возложена на вас. Посему вам надлежит привести ее к покаянию, доказательством и следствием коего должно явиться признание.

Этот призыв обратил взгляды всей толпы на преподобного мистера Диммсдейла, молодого священника. Окончив курс в одном из великих университетов Англии, он привез в наш дикий лесной край всю ученость своего века и, благодаря красноречию и религиозному пылу, уже достиг заметного положения среди собратьев. Лицо его легко обращало на себя внимание: выпуклый лоб был высок и бледен, большие карие глаза смотрели печально, губы, если не сжимались нарочно, часто подрагивали, выдавая одновременно и чувствительность нервов, и недюжинную выдержку. Вопреки этим природным качествам и блестящему образованию, во взгляде молодого священника ощущалась некая растерянность, тревога, близкая к испугу. Такое выражение нередко встречается на лицах людей, когда им кажется, что они заблудились на широкой дороге жизни, не знают, куда повернуть, и лишь наедине с собой могут дышать свободно. Впрочем, мистер Диммсдейл, насколько позволяли его обязанности, шел себе скромными тенистыми тропами, держась по-детски просто, и в приличествующих обстоятельствах выказывал такую свежесть и благоуханную чистоту мысли, что многие слушатели уподобляли его речи ангельским.

Таков был молодой человек, на которого преподобный Джон Уилсон и губернатор Беллингем столь открыто направили всеобщее внимание, призвав его говорить в присутствии тысячи людей о тайне женской души, священной даже во грехе. Положение мистера Диммсдейла оказалось столь затруднительно, что кровь отхлынула от его щек, а губы задрожали.

— Обратись к этой женщине, брат мой, — повторил старший священник. — Как справедливо заметил наш достопочтенный губернатор, это важно и для ее души, и для твоей, ибо ты за нее в ответе. Убеди свою прихожанку сказать правду!

Преподобный мистер Диммсдейл склонил голову — по-видимому, в беззвучной молитве — и выступил вперед.

— Эстер Принн, — произнес он, опершись о перила балкона и глядя молодой матери прямо в глаза, — ты слышала слова этого благочестивого мужа и видишь, какая ответственность на меня возложена. Ежели ты чувствуешь, что так будет лучше для спокойствия твоей души и что в этом случае несомая тобою земная кара скорее поспособствует твоему спасению, назови имя своего союзника по греху и страданию! Не молчи из ложной жалости и нежности к нему, ибо — верь мне, Эстер, — сойти с высокого поста и встать рядом с тобой на пьедестал позора будет для него не так мучительно, как до конца жизни прятать вину в своем сердце. Что даст ему твоя жалость, кроме искушения — нет, даже принуждения — усугубить совершенный грех лицемерием? Небо даровало тебе открытое унижение, которое ты можешь превратить в столь же открытое торжество над своим невидимым злом и видимым горем. Учти же, что ему ты отказываешь в этой благодати, а ведь он, вероятно, недостаточно силен, чтобы собственными руками взять ту горькую, но целительную чашу, какая теперь поднесена к твоим губам!

Бархатистый, трепетно нежный голос молодого пастора будто бы надломился. То чувство, с которым он говорил, в большей степени, чем сами его слова, вызвало дрожащий отзвук в сердцах слушателей, расположив их всех к состраданию. Даже бедное дитя Эстер Принн не осталось равнодушным: младенец устремил взгляд, до сих пор ничего не выражавший, на мистера Диммсдейла и поднял ручки, издав полуудовлетворенный-полужалобный звук. Впечатление, произведенное на всех речью молодого священника, было так сильно, что никто не сомневался: сейчас Эстер Принн назовет имя виновного или же он сам, как бы высоко или низко он ни стоял, займет место рядом с ней на эшафоте, движимый непререкаемой внутренней потребностью.

Эстер покачала головой.

— Женщина, не преступай границ милосердия Божьего! — воскликнул преподобный мистер Уилсон более резко, чем прежде. — Даже твоему младенцу был дан голос в поддержание и утверждение совета, который ты услышала. Так говори же! Честность вкупе с раскаянием позволит тебе снять алую букву.

— Никогда, — ответствовала Эстер Принн, глядя не на мистера Уилсона, но в тревожные темные глаза молодого священника. — Никогда вы не снимете ее с моей груди — слишком глубоко она меня прожгла. И, если б я только могла, я бы вынесла и его боль вместе со своею!

— Говори, женщина! — молвил другой голос, холодный и суровый, донесшись из толпы, обступившей эшафот. — Говори! Дай своему ребенку отца!

— Не стану говорить! — Эстер побелела как смерть, с совершенной несомненностью узнав того, кто к ней обратился. — Я научу мою дочь чтить Отца Небесного, а земного у нее никогда не будет!

— Она не скажет! — пробормотал мистер Диммсдейл. До этой секунды он стоял у перил и, держа руку на левой стороне груди, ждал, подействует ли его призыв. Теперь же он с глубоким вздохом отступил. — Пречудна сила и щедрость женского сердца! Она не скажет!

Заключив, что от несчастной преступницы в ее нынешнем состоянии толку не добиться, старший священнослужитель обратился к горожанам с заранее приготовленным словом о пороке. Говоря обо всех ответвлениях греха, он неизменно возвращался к позорной букве. Речь его, рокотавшая над головами бостонцев никак не менее часа, была до того выразительна, что алая литера сделалась в их глазах еще более устрашающей — словно ее окрасило само адское пламя. Эстер Принн, однако, неколебимо стояла на позорном пьедестале, и остекленевший взгляд ее выражал лишь усталое равнодушие. Тем утром она стерпела все, что только могла вынести человеческая природа. Поскольку сознанию этой женщины было несвойственно вовсе покидать ее в минуты слишком острого страдания, ей оставалось одно — заслониться каменной коркой душевной невосприимчивости, в то время как тело продолжало жить обыкновенной жизнью. Посему голос проповедника грохотал над ее ушами столь же беспощадно, сколь и бесполезно. Для ребенка же эта часть испытания оказалась, очевидно, слишком тяжела: он то и дело пронзал воздух криками. Мать пыталась успокаивать дитя, но делала это как будто бы механически, едва ли испытывая сострадание к малютке. В назначенный час Эстер Принн, сохраняя все ту же непроницаемую твердость, проследовала за стражником обратно в тюрьму и скрылась от людских глаз за дверью, подбитой железными гвоздями. Те любопытные, что до последней секунды жадно глядели преступнице вслед, после уверяли шепотом, будто алая буква зловещим сиянием осветила недра темницы.

По возвращении в тюрьму Эстер Принн пришла в состояние нервного возбуждения, требовавшее постоянного надзора за нею: были основания опасаться, что она попытается наложить на себя руки или в припадке полуосознанной ярости навредит бедному младенцу. Близилась ночь, а утихомирить заключенную увещеваниями или угрозами наказания не удавалось, посему мистер Брекетт, тюремщик, счел необходимым обратиться к врачу — человеку, который, как говорили, в совершенстве овладел христианской медициной и к тому же перенял у дикарей все, что те знали о целебных свойствах лесных трав и кореньев. По правде сказать, в помощи нуждалась не столько сама Эстер, сколько ее малютка: поддерживая свое существование грудным молоком, дитя, по-видимому, впитало вместе с ним все смятение, все болезненное отчаяние, бушевавшее в материнской крови. Теперь крошечное тельце конвульсивно изгибалось, наглядно выражая те душевные страдания, которые Эстер Принн претерпела в течение дня.

Следуя за тюремщиком, в убогое жилище арестантки вошел тот самый человек, чье присутствие в толпе у эшафота привлекло к себе сугубое внимание носительницы алой буквы. Его и самого разместили в здании тюрьмы на то время, пока власти города вели с индейскими вождями переговоры о выкупе, — не потому, что он подозревался в совершении какого-либо преступления, но лишь потому, что так было удобнее. Назвался он Роджером Чиллингуортом. Введя его, тюремщик замешкался, удивленный относительной тишиной, вдруг воцарившейся в камере. Увидав посетителя, Эстер Принн сделалась безмолвна, как смерть, и лишь младенец продолжал хныкать.

— Прошу вас, друг мой, оставьте меня наедине с моею пациенткой, — молвил врач. — Уверяю вас, почтенный тюремщик: в скором времени под вверенным вам кровом воцарится покой и госпожа Принн сделается более послушна вашей законной власти, чем когда-либо ранее.

— Ежели ваше врачевание в самом деле окажет такое действие, — ответствовал мистер Брекетт, — то вы великий искусник. До сей минуты эта женщина вела себя как одержимая, и я уже был близок к тому, чтобы изгнать из нее дьявола при помощи плети.

Чужестранец вошел в камеру с невозмутимостью, присущей людям того ремесла, которое он назвал своим, и не изменился в лице даже тогда, когда уход тюремщика оставил его один на один с той, чей пристальный взгляд, устремленный с эшафота, указывал на тесную связь между ними. Прежде всего он уделил внимание младенцу: дитя извивалось в своей низкой кроватке на колесиках, и ради успокоения этого несчастного существа все прочие дела, несомненно, следовало отложить. Врач тщательно осмотрел ребенка, после чего стал расстегивать кожаную сумку, которую принес под плащом. Один из порошков, содержавшихся в ней, он растворил в чашке с водой.

— Мои давние занятия алхимией, — сказал лекарь, — а также мое продлившееся более года пребывание среди людей, весьма сведущих в благотворных свойствах растений, сделали меня лучшим врачевателем, чем многие из тех, кто получил ученую степень по медицине. Вот, женщина! Это твоя дочь — не моя. Ни по виду, ни по голосу она не признает во мне отца. Посему дай ей это питье своей рукой.

Эстер отстранила предложенное снадобье и поглядела на врача с явной враждебностью.

— Ты хочешь отомстить мне через невинного ребенка? — прошептала она.

— Глупая женщина! — ответил лекарь холодным и вместе с тем успокоительным тоном. — Какая мне выгода вредить твоему бедному незаконнорожденному младенцу? Я даю ей хорошее средство и, будь она моей собственной дочерью — моей, сколь и твоей, — я бы не мог предложить ей ничего лучшего.

Поскольку мать все еще колебалась, ибо в самом деле не была в состоянии мыслить здраво, врач взял дитя на руки и сам дал ему раствор, который скоро подействовал, доказав, что лекарь имеет полное право так называться и стоит тех денег, каких требуют индейцы. Конвульсивные движения постепенно прекратились, и вскоре дочь Эстер Принн уже спала глубоким здоровым сном, как свойственно младенцам, испытавшим облегчение от боли. Теперь внимание врачевателя было направлено на мать. Он сосчитал ей пульс и поглядел в глаза, заставив ее сердце сжаться и задрожать — так знаком, но вместе с тем так чужд и холоден был его взор, — после чего, удовлетворенный осмотром, принялся готовить новое снадобье.

— Поднести тебе воду из Леты или чудодейственный непенф[21] я не могу, однако в диком лесу я многому научился. Этот рецепт дал мне один индеец, которому я в свою очередь рассказал то, что известно в Европе со времен Парацельса. Пей! Чистая совесть успокоила бы тебя лучше, но даровать ее тебе я не в силах. Этот напиток утишит порывы твоих страстей, как масло, пролитое на волны бурного моря.

Эстер медленно приняла чашу. Лицо ее выражало не столько страх, сколько сомнение в намерениях врачевателя. Посмотрев на спящее дитя, она сказала:

— Я помышляла о смерти. Я желала ее. И молилась бы о ней, когда бы такой, как я, пристало молиться о чем бы то ни было. И все же, если в этой чаше яд, подумай еще раз, заклинаю тебя, прежде чем я осушу ее на твоих глазах. Смотри! Она у моих уст!

— Ну так пей, — ответствовал лекарь все с тем же холодным спокойствием. — Неужто ты так плохо знаешь меня, Эстер Принн? Присуще ли мне преследовать столь мелкие цели? Потом, если бы я желал мести, то может ли быть лучшее возмездие, чем всеми доступными средствами избавлять тебя от болезней и прочих опасностей земного существования, дабы продлить твою жизнь и твой позор? — Он дотронулся длинным перстом до знака на груди Эстер, отчего она содрогнулась так, будто алая буква вдруг обожгла ее, как раскаленное железо. Заметив это движение, врачеватель улыбнулся. — Посему живи. Живи и носи свою кару на глазах у людей, на глазах у собственного ребенка, на глазах у того, кого ты однажды назвала своим мужем. И для того чтобы жить, выпей это снадобье.

Больше ничего не говоря, Эстер Принн осушила чашу и, повинуясь жесту ученого человека, села на постель рядом со спящим младенцем. Лекарь же придвинул к кровати единственный имевшийся в камере стул. Женщина не могла не трепетать, глядя на посетителя, ибо понимала: сделав для облегчения ее физической боли все, чего требовали его убеждения, его человеколюбие или же, напротив, утонченная жестокость, он приготовился говорить с ней не как врач, но как мужчина, которого она глубоко и неисцелимо ранила.

— Эстер, — начал он, — я не спрашиваю тебя, почему и как ты пала в яму греха или, вернее сказать, как ты взошла на тот пьедестал бесчестия, на котором я тебя увидел. Причина сокрыта неглубоко. Это моя глупость и твоя слабость. Я человек мысли, книжный червь и уже немолодой мужчина, отдавший лучшие свои годы утолению жажды знаний. Место ли мне было рядом с тобой — юной красавицей? Уродливый от рождения, я обманывался, думая, будто интеллектуальным дарам под силу возместить телесные недостатки в глазах девушки. Люди хвалят мой ум. Если бы мудрецы могли давать добрые советы не только другим, но и себе, я предвидел бы все это. Выходя из унылой тьмы обширного леса, я бы знал: первым, на что упадет мой взгляд, едва я окажусь в поселении христиан, будешь ты, стоящая перед людьми, как статуя позора. Впрочем, нет, еще раньше! Когда мы с тобою сошли рука об руку со ступеней старой церкви, где нас провозгласили мужем и женой… Уже тогда я должен был видеть эту алую букву, горящую, будто погребальный костер, в конце нашего пути!

Как ни угнетена была Эстер, она не снесла молча этого удара в грудь, заклейменную позором.

— Ты знаешь, — отозвалась она, — ты знаешь, что я тебя не любила, ибо в числе моих грехов нет притворства.

— Верно, — промолвил он. — Во всем виновато мое безрассудство. Я и тогда понимал, что поступаю неосмотрительно. Но до той поры жизнь моя не имела смысла и мир казался так безрадостен! Мое сердце, достаточно просторное, чтобы вместить многих, было одиноко и холодно. Оно нуждалось в домашнем очаге. И я захотел его разжечь. Эта мечта не представлялась мне такой уж дерзкой. Пусть я стар, угрюм и уродлив, я все же думал, что простейшая благодать, щедро рассыпанная по всему свету и доступная всему человечеству, могла бы принадлежать и мне. И потому, Эстер, я принял тебя в свое сердце, ввел в самый сокровенный его покой и хотел обогреть тем огнем, который загорелся при твоем появлении.

— Я очень виновата перед тобою.

— Мы оба виноваты друг перед другом. Я первый совершил ошибку, оскорбив твой расцвет ложным и противоестественным союзом с собственным своим увяданием. Стало быть, как человек, который читал и размышлял не совсем впустую, я не должен мстить, не должен строить тебе козней. На твоей и на моей чаше весов теперь лежит равно тяжкий груз. Но, Эстер, на земле живет мужчина, причинивший вред нам обоим. Кто он?

— Не спрашивай! — воскликнула она, твердо глядя ему в лицо. — Этого ты никогда не узнаешь!

— Никогда? — повторил он с мрачной улыбкой ума, уверенного в своих силах. — Ты говоришь, будто я никогда его не узнаю? Верь мне, Эстер: как во внешнем мире, так и в невидимых глубинах, доступных лишь мысли, немного найдется тайн, непостижимых для человека, если он вознамерился раскрыть их во что бы то ни стало. Ты можешь прятать правду от любопытствующей толпы. Можешь молчать перед священниками и судьями, как делала сегодня, когда они силились вытянуть из твоего сердца имя виновного, дабы ты не стояла на своем пьедестале одна. Но я задал тебе тот же вопрос, испытывая другие чувства. Я буду искать этого мужчину, как искал истину в книгах и золото в алхимических опытах. Та связь, что протянулась между нами, укажет мне на него: я увижу его трепет и сам задрожу — внезапно и невольно. Рано или поздно он будет в моих руках.

Обрамленные морщинами глаза ученого мужа посмотрели на Эстер Принн так пронзительно, что она прижала руку к груди, словно боясь, как бы он в самом деле не узрел правду, написанную в ее душе.

— Так ты не назовешь мне его имени? Тем не менее он мой. — Эти слова были произнесены с такой уверенностью, будто говоривший считал само Провидение своим союзником. — Этот мужчина не носит, как ты, знак позора на своем платье, но я прочту алую букву на его сердце. И не бойся за него! Не думай, что я помешаю Небесам отплатить ему так, как им угодно, или что я выпущу его из собственных рук, чтобы передать земным властям. Судя по всему, он человек уважаемый, но ни на жизнь, ни на имя его я покушаться не стану. Пускай живет, пускай хранит, если сможет, внешнее подобие чести. И все же он будет моим!

— Дела твои милосердны, — сказала Эстер, обескураженная и испуганная, — но слова твои внушают ужас.

— Ты была моею женой, — продолжил книжник, — а посему я приказываю тебе лишь одно: ты не выдала тайны своего любовника, так сохрани и мою! В этой земле никто меня не знает. Не говори ни единой живой душе, что некогда звала меня мужем! Здесь, на дикой окраине мира, я раскину свой шатер. Всюду чужой и ото всех отделенный, здесь я нашел мужчину, женщину и дитя, с которыми тесно связан, и узы эти неразрывны, что бы их ни питало: любовь или ненависть, добро или зло! Ты принадлежишь мне, Эстер Принн, как и все твое. Мой дом там, где ты и где он. Только не предай меня!

Женщина, сама не зная почему, сжалась при мысли о такой тайной связи.

— Зачем ты требуешь моего молчания? — спросила она. — Зачем не пожелал назвать свое подлинное имя, чтобы отринуть меня раз и навсегда?

— Быть может, я не хочу становиться мишенью для насмешек, коими обыкновенно награждают обманутых мужей. А может, есть и другие причины. Так или иначе, я намерен жить и умереть неузнанным. Пускай же в глазах мира твой муж будет уже мертв. Известий о нем ты никогда не получишь. Не выдавай меня ни словом, ни знаком, ни взглядом. Даже тишайшим шепотом не говори обо мне — особливо тому мужчине, которого познала. Ежели нарушишь мой завет — берегись! Его слава, его положение, его жизнь — все будет в моих руках. Помни об этом!

— Я сохраню твою тайну, — сказала Эстер.

— Поклянись!

И она поклялась.

— Ну а теперь, госпожа Принн, — молвил старый Роджер Чиллингуорт, как мы отныне будем его называть, — я оставляю тебя одну. Одну с твоим младенцем и с этой алой буквой. Каково тебе, Эстер? Обязана ли ты и во сне носить знак своего позора? Не боишься ли страшных снов, уродливых видений?

— Зачем ты так улыбаешься мне? — произнесла Эстер, встревоженная выражением глаз Роджера Чиллингуорта. — Не ты ли тот Черный Человек, что бродит по лесу вокруг нас? Не заставил ли ты меня заключить с тобой сделку, которая погубит мою душу?

— Не твою. — Он снова улыбнулся. — Не твою!

Срок заточения Эстер Принн подошел к концу. Тюремные двери распахнулись, и она вышла на солнце, которое, хотя и светит всем одинаково, упало на ее изболевшуюся грудь как будто бы с единственной целью — ярче озарить алую букву. Вероятно, первые свободные шаги Эстер от тюремного порога были в каком-то смысле еще мучительнее, чем уже описанный нами торжественный путь позора. Когда весь мир глазел на нее и показывал пальцем, она поддерживала себя противоестественным напряжением нервов и всею боевой силой своего характера, которая позволила ей превратить церемонию бесчестия в своего рода мрачный триумф. То было событие единичное, исключительное, и, чтобы пережить его — всего один раз, — Эстер, не помышляя об экономии, потратила столько энергии, сколько при иных обстоятельствах хватило бы на годы. Сам закон, ее осудивший, — суровый гигант, чья железная рука способна не только уничтожить человека, но и дать ему опору, — помог ей выдержать страшную пытку стыдом. Но теперь, когда Эстер Принн покинула тюремные стены, уже никем не удерживаемая и не сопровождаемая, для нее начались бесславные будни. Ей предстояло или нести груз изо дня в день, рассчитывая лишь на обычные свои силы, или пасть под его тяжестью. Она больше не могла брать взаймы у будущего, чтобы перетерпеть острую муку настоящего. Каждое завтра и послезавтра сулило порцию горя, не меньшую, чем сегодняшняя. Испытание было всякий раз новым и в то же время оставалось неизменным: гнет неописуемого страдания не делался легче. Путь терялся в дали грядущего, и Эстер сознавала, что должна пройти его до конца, сгибаясь под ношей, которую ей не сбросить. Дни и годы будут лишь утяжелять груз позора, наслаивая поверх него свою боль, тоску и усталость. Все это сотрет с лица грешницы индивидуальные черты, превратив ее в символическую фигуру, словно бы нарочно созданную для того, чтобы проповедники и моралисты указывали на нее как на живую картину слабости и порочности женской натуры. С алой буквой, полыхающей на груди, она будет печальным примером для всех юных и чистых. Она, дочь почтенных родителей, она, мать девочки, которая однажды тоже станет женщиной, она, некогда бывшая невинной, сделается и символом, и плотью, и реальностью греха. И над ее могилой не будет иного памятника, кроме того позорного груза, что она носила до самой смерти.

Вынесенный приговор не удерживал осужденную в границах пуританского поселения, далекого и темного. Эстер Принн вольна была покинуть место своих страданий и вернуться в родную Англию или любую другую европейскую землю, где она скрылась бы под новой личиной до такой степени, что это позволило бы ей обрести новое состояние. Не были закрыты для Эстер и темные леса, где ее страстная натура, возможно, приспособилась бы к жизни с народом, чьи обычаи отличны от порядков пуритан, ее осудивших. Посему вдвойне удивительно, что эта женщина продолжала называть своим домом тот городишко — единственный на всей земле, — по которому не могла пройти без стыда. По-видимому, есть некая фатальность в чувстве, неодолимо и почти неизбежно привязывающем нас к месту важнейшего события нашей жизни, окрасившего собой ее всю. И чем темнее эта краска, тем труднее нам покинуть заветную точку, вокруг которой мы бродим, подобно привидениям. Грех и позор Эстер сделались корнями, пущенными ею глубоко в почву. Своеобразное второе рождение, снабдившее несчастную женщину более прочными связями, чем первое, превратило дремучую окраину цивилизации, столь неуютную для любого другого паломника или скитальца, в пожизненную, но оттого не менее унылую обитель Эстер Принн. В сравнении с недавними страданиями все прочие картины сделались словно бы чуждыми ей. Поблек даже безмятежный образ английской деревни, где она, будто все еще оберегаемая умершей матерью, прожила счастливое детство и безупречное девичество. Теперь они были как платья, сброшенные давным-давно. Железные звенья новой цепи оказались крепче: боль, причиняемая Эстер этими оковами, достигала сокровенной глубины ее души, но сбросить их она не могла.

Вероятно — даже несомненно, — было и другое чувство, не позволявшее несчастной покинуть арену собственного позора и сойти с тропы страданий. Она скрывала его от самой себя и бледнела всякий раз, когда оно пыталось выползти из ее сердца, как змея из-под земли. И все-таки здесь жил, по этим улицам ходил тот, с кем Эстер связала себя узами, которых не признавал свет, но которые однажды должны были поставить его и ее бок о бок перед высшим судом, как перед свадебным алтарем, чтобы он и она приняли общую будущность, разделив друг с другом бесконечное воздаяние. Снова и снова подводя несчастную к подобным мыслям, искуситель душ смеялся, видя, с какой страстной, с какой отчаянной радостью она хватает их обеими руками, а затем пытается оттолкнуть. Едва смея глядеть им в лицо, она поспешно прятала их в темницу, замещая тем, что было наполовину правдой, наполовину самообманом. Эстер Принн заставила себя поверить, будто не покидает Новой Англии по одной-единственной причине: здесь она согрешила — здесь ей и нести земную кару. Быть может, боль ежедневного стыда в конце концов смоет ее грех и душа обретет новую невинность взамен утраченной. Возвращенная чистота будет ближе к святости, ибо явится плодом страданий.

Итак, Эстер Принн не бежала прочь. На краю полуострова, хотя и совсем недалеко от города, стоял маленький домик под тростниковой кровлей. Один из ранних поселенцев построил его для себя, но вскоре покинул, поскольку почва вокруг оказалась неплодородной, а уединенное положение было неудобно для той сплоченной жизни, склонность к которой отличала первых эмигрантов в неменьшей степени, чем их потомков. Окна заброшенного строения глядели на запад, на противоположный берег залива с лесистыми холмами. Чахлые деревца — единственные, какие росли на полуострове, — не столько в самом деле скрывали домик от глаз, сколько обозначали, что здесь находится некий предмет, который был бы рад или должен скрыться. В этом маленьком одиноком жилище, располагая скромными средствами и заручившись позволением магистрата, не оставлявшего носительницу алой буквы своим инквизиторским вниманием, Эстер Принн и поселилась со своим младенцем. Таинственная тень подозрения мгновенно приросла к сему месту. Дети, еще не понимавшие, в чем грех этой женщины, подкрадывались к ее дому, чтобы поглядеть, как она работает иглой, сидя у окна, или стоит у двери, или возделывает крошечный садик, или идет по тропинке, ведущей в город. Но, едва завидев алую букву, они бросались врассыпную, гонимые странным заразительным страхом.

Не имея в целом свете друга, который отважился бы нарушить ее одиночество, Эстер могла не бояться нужды. Она владела ремеслом, относительно мало ценившимся среди пуритан, и все же оно позволяло ей обеспечивать пищей и себя, и растущее дитя. То было искусство иглы и нити — едва ли не единственное, доступное женщине тогда, как и сейчас. Вышитая буква, носимая Эстер Принн на груди, служила превосходным образчиком ее мастерства и фантазии, которые могли бы достойно украшать наряды придворных дам, придавая шелку и парче одухотворенную прелесть человеческой изобретательности. Среди колонистов, привыкших к траурной строгости в одежде, спрос на изделия искусной вышивальщицы был невелик. И все же вкус той эпохи, когда пышность костюма не боялась оказаться чрезмерной, до некоторой степени коснулся и наших суровых предков. Отвергнув многое другое (на первый взгляд более нужное), они отчасти усвоили моду на изысканно украшенное платье. Принятие духовного сана, вступление в судейскую должность и другие публичные церемонии, придававшие новому правительству величие в глазах народа, из политических соображений проводились не без роскоши, пускай и сдержанной. Широкие гофрированные воротники, узорчатые пояса, богато расшитые перчатки — все это считалось приличествующим власти как таковой и охотно дозволялось отдельным людям, возвысившим себя благодаря положению или достатку, хотя простые поселенцы должны были подчиняться сумптуарным законам, осуждавшим подобные излишества. Не следует забывать и о погребальных церемониях, где искусство Эстер Принн служило как для украшения последних одеяний усопших, так и для запечатления всевозможных эмблем скорби на черном сукне и белоснежном батисте, носимом живыми. Младенцы, по особым дням облачаемые не менее торжественно, чем взрослые, также давали мастерице возможность заработать себе на хлеб кропотливым трудом.

Довольно скоро изделия Эстер Принн сделались, как бы сейчас сказали, модны. Работы у нее было достаточно, чтобы занимать столько часов, сколько она считала разумным отдавать своему изящному ремеслу. Возможно, заказчиками руководило сострадание к участи несчастной женщины, или болезненное любопытство, способное сообщать ложную ценность даже самым обыденным и бесполезным вещам, или какие-либо иные непостижимые побуждения. Тогда, как и сейчас, не всегда легко было понять, почему одним дается то, чего другие добиваются напрасно. Впрочем, Эстер, вероятнее всего, действительно заполнила своим искусством некую нишу, которая иначе осталась бы пустой. Быть может, тщеславие намеренно усмиряло себя, надевая величественные церемониальные наряды, расшитые руками грешницы. Ее работа украшала воротник губернатора, шейные платки офицеров, пояса священников и чепчики новорожденных. Другие изделия той же иглы заколачивались в гробах, дабы истлеть вместе со своими носителями. Лишь для одного она считалась непригодной. До нас не дошло ни единого упоминания о том, чтобы Эстер Принн доверили вышить белый покров для непорочного румянца невесты. Это обстоятельство свидетельствовало о непреклонности осуждения, с каким общество взирало на совершенный мастерицей грех.

Эстер не стремилась приобретать ничего сверх необходимого. Сама она ограничивалась аскетическим существованием, ребенка же содержала в простом изобилии. Если собственное ее платье было из темной грубой материи и не украшалось ничем, кроме алой буквы, то в одежде малышки усматривалась фантазийная, вернее, даже фантастическая изобретательность, которая, подчеркивая рано проснувшееся в девочке грациозное очарование, имела и иной смысл, более глубокий, но о нем речь пойдет позже. Не позволяя себе никаких других излишеств, Эстер тратила все свободные деньги на благие дела, помогая тем, кто был менее несчастен, чем она сама, и нередко оскорблял ее щедрую руку. Немалую часть времени, каковое другая мастерица посвятила бы украшению нарядов состоятельных заказчиков, Эстер Принн проводила за шитьем одежды для бедных. Должно быть, она воспринимала эту грубую работу как покаяние, отказываясь не только от денег, но и от наслаждения, которое принес бы ей более увлекательный труд. В ее натуре была черта, свойственная скорее сладострастному Востоку, чем пуританскому Западу, — вкус к щедрой и яркой красоте, не находивший себе применения ни в каких сферах жизни, кроме рукоделия. Многие женщины обретают в этом трудоемком занятии радость, непонятную противоположному полу. Для Эстер Принн оно было — позволим себе предположить — средством выражения и вместе с тем успокоения ее страстей, казавшимся ей греховным, как и всякое наслаждение. Нельзя не опасаться, что если совесть бедной женщины болезненно беспокоилась по таким пустякам, то это свидетельствовало не столько о подлинности и глубине ее раскаяния, сколько о тяжкой смуте, творившейся на дне души.

Так или иначе, своим трудом Эстер Принн добилась возможности играть в жизни общества определенную роль. Обладая редкими способностями и врожденной энергией, она не позволила бы миру всецело отторгнуть ее, хотя и носила на себе знак его презрения, еще более ужасный для женщины, чем каинова печать. Как бы то ни было, даже наладив с общиной кое-какие связи, Эстер не могла чувствовать себя частью оной. Каждое движение, каждое слово, а порой даже молчание тех, с кем она взаимодействовала, подразумевало или открыто подчеркивало, что она изгнана ими и так одинока, как если бы жила в другой сфере или не имела тех органов и чувств, при помощи которых общаются между собой все прочие люди. Она стояла вне человеческих отношений, хотя и рядом с ними, подобно духу, что снова и снова возвращается к знакомому очагу, когда никто уже не видит и не ощущает его присутствия. Он более не может радоваться и горевать вместе со всеми, а ежели ему и удастся выказать непрошеное согласие с живыми, он пробудит в них только страх и отвращение. Эти чувства вкупе с горчайшим презрением — вот все, чего не жалело для Эстер Принн всеобщее сердце. Деликатность отнюдь не была отличительным свойством того века, и как ни хорошо несчастная женщина сознавала свое положение, ей безо всякой нужды напоминали о нем частыми и грубыми прикосновениями к ране, не прекращавшей болеть. Бедняки, которых Эстер избрала предметом своей щедрости, как мы уже сказали, нередко платили ей за помощь бранью. Дамы высшего сословия, в чьи дома она приносила плоды своего труда, тоже не упускали случая уронить каплю горечи в ее душу. Иногда они применяли алхимию тихой злобы (науку, позволяющую женщинам извлекать тонко действующий яд из самых ничтожных обыденных вещей), а иногда не гнушались и бесхитростными средствами — били грубым словом по язве на беззащитной груди. Эстер хорошо вышколила себя, приучившись не отвечать на эти атаки. Лишь необоримый румянец вспыхивал порой на ее бледных щеках, чтобы, тут же отхлынув, скрыться под воротом платья. Она выказывала поистине мученическое терпение и разве только не молилась о врагах своих, опасаясь, что произносимое ею благословение, помимо ее прощающей воли, упрямо перерастет в проклятие.

Наделенный неограниченной силой приговор пуританского суда заставлял Эстер Принн испытывать постоянную боль в бесчисленном множестве проявлений. Священники останавливались на улице и назидательными речами собирали вокруг бедной грешницы толпу, в которой хмурые гримасы смешивались с усмешками. Если Эстер приходила в церковь, полагая, что воскресная улыбка Всеобщего Отца предназначается и ей тоже, она нередко оказывалась предметом проповеди. Ее страшили дети, впитавшие от взрослых неясное представление о чем-то ужасном, связанном с нею — печальной женщиной, скользящей по городу молчаливо и всегда с одной-единственной маленькой спутницей. Позволив Эстер пройти мимо, дети бежали за ней с пронзительными воплями, и то слово, которое произносили их уста, не терзало ее меньше оттого, что они сами не понимали его значения. Бессознательно выкрикиваемое ими, оно, как ей мнилось, свидетельствовало о том, сколь широко распространилась слава о ее грехе: вся природа знала о нем. Бедной женщине не могло бы быть больнее, даже если бы о ней шептались осенние листья, или бормотал летний бриз, или выли во всю мощь зимние ветры. Другая мука заключалась для Эстер Принн во взгляде незнакомцев. То неизменное любопытство, с каким всякий новый человек смотрел на алую букву, заново выжигало этот знак бесчестия на ее душе. Как ни хотелось ей иной раз прикрыть позорный символ рукой, она неизменно противилась этому искушению, не заслоняясь ни от свежего взгляда, ни от знакомого, хотя последний тоже по-своему мучил ее: его холодная привычность бывала порой нестерпима. Коротко говоря, ощущая человеческий взор на своей груди, Эстер неизменно страдала. Рана ее не зарубцовывалась, а, напротив, становилась только чувствительнее от ежедневных терзаний.

Лишь изредка, раз во много дней, если не месяцев, несчастная чувствовала на своем позорном клейме взгляд, даривший ей секундное облегчение, словно бы разделяя с нею ее муку. Но в следующее же мгновение боль начинала пульсировать с еще большей силой, ибо в миг затишья Эстер согрешила заново. Одна ли?

Невзирая на относительную прочность тех фибр, из которых были сотканы душа и ум этой женщины, уединенная мученическая жизнь не могла не наложить отпечатка на ее воображение. Меря одинокими шагами мирок, связанный с нею лишь внешне, она иногда ощущала или мнила, что ощущает (если это была иллюзия, то весьма убедительная), будто алая буква наделила ее новым чувством. Содрогаясь, она все же не могла не замечать за собой способности видеть грех, таящийся в чужих сердцах, и открытия, которые она делала, внушали ей ужас. Какова была их природа? Возможно, некий злой ангел, силясь окончательно завладеть еще не совсем погибшей душой грешницы, коварно нашептывал ей, будто благочестие, которое она видит вокруг себя, не более чем ложь и ежели обман разоблачить, то буква позора заалеет на многих сердцах? Или же дьявольские происки были здесь ни при чем, и эти намеки, темные, но отчетливые, следовало воспринимать как истину? В обширном опыте пережитых страданий ничто не вызывало у Эстер такого ужаса и отвращения. Собственная сверхъестественная проницательность пугала и озадачивала ее, кроме прочего, вопиющей неуместностью своих проявлений. Иногда алый знак позора сочувственно бился о грудь носительницы, когда она оказывалась вблизи почтенного священнослужителя или магистрата, на которого все почтительно взирали как на пример едва ли не ангельской честности и набожности. «Где зло?» — спрашивала себя Эстер Принн, ощутив странный сигнал, и, неохотно подняв глаза, не видела поблизости ни одного человеческого существа, кроме этого праведника! Загадочное сестринское чувство упрямо возникало в ней под суровым взором почтенных матрон, о которых говорили, будто они всю жизнь носили нетающий снег у себя за корсажем. Их перси, не согретые солнцем, и грудь, отмеченная пламенеющим знаком позора, — что общего могло быть между ними? Иногда, ощутив нечто вроде электрического удара и услышав предупреждение: «Гляди, Эстер! Вот твоя подруга по греху!» — она ловила на себе робкий взгляд молоденькой девушки: искоса посмотрев на алую букву, та быстро отворачивалась с легким румянцем на щеках, как если бы боялась запятнать свою чистоту одним лишь взглядом на символ бесчестия. О враг рода человеческого, избравший эту литеру своим талисманом! Неужто ты не оставил падшей женщине ни единого предмета для почитания среди молодых или старых? Утрата веры в добродетель как таковую всегда является одним из печальнейших последствий греха. Всеми силами стараясь убеждать себя, будто нет никого порочнее ее, Эстер Принн, вероятно, невольно доказывала, что сама она, бедная жертва собственной слабости и суровости законов, не есть воплощение сплошного порока.

Простолюдины, которым в те унылые времена было свойственно облекать предметы, будоражащие их воображение, в ужасающе гротескные формы, выдумали о красной букве историю, вполне годную для того, чтобы мы превратили ее в страшную легенду. Они утверждали, будто знак греха на груди Эстер Принн окрашен не простою краской, но адским пламенем и потому полыхает днем и ночью, куда бы его носительница ни пошла. Мы принуждены сказать, что постыдная метка не жгла бы грудь бедной женщины так сильно и так глубоко, если бы в этих слухах не было больше правды, чем склонен усматривать нынешний недоверчивый разум.

До сих пор мы почти не говорили о ребенке — о маленьком создании, чья невинная жизнь, как прелестный цветок, возникла по непостижимой воле Провидения из плодородной почвы греховной страсти. Какие странные чувства, должно быть, испытывала мать, наблюдая за тем, как дочка растет и хорошеет, как маленькое личико озаряется подвижным светом ума! Ее Перл! Эстер так назвала девочку не по причине внешнего сходства с жемчужиной. Ничто в малышке не напоминало этих драгоценных даров моря с их холодным бесстрастным блеском. Имя подчеркивало, какую высокую цену мать заплатила за свое единственное сокровище: она отдала все, что имела. Люди отметили грех бедной женщины алым знаком, чья сокрушающая сила сделала его носительницу недоступной для человеческого сострадания, если только сочувствующий не был столь же грешен, как и она сама. Господь же послал Эстер Принн вследствие того, за что мир так сурово ее наказал, прекрасное дитя, чтобы она носила его на той же самой обесславленной груди и, таким образом оставив след на земле, однажды обрела блаженство на Небе! Впрочем, подобные мысли скорее страшили, чем утешали Эстер Принн. Она знала, что сотворила зло, и не верила, что результат может быть добрым. День за днем мать с тревогой присматривалась к растущему ребенку, боясь обнаружить какое-нибудь уродливое свойство, созвучное греху, которому девочка обязана своим появлением.

Ни малейшего физического изъяна в малышке не было. Совершенно здоровая, энергичная, она быстро училась владеть своим ладненьким тельцем. Такой ребенок мог бы появиться в Эдеме и остаться играть среди ангелов после изгнания родителей. Безупречная правильность черт и форм не всегда дополняется природной грацией, однако это дитя обладало ею. Как бы Перл ни была одета, смотрящему неизменно казалось, что именно это платьице идет малышке, как никакое другое. Впрочем, в грубых деревенских рубашонках девочку никогда не видели. Из болезненных соображений, которые читатель уяснит себе позднее, Эстер Принн всегда покупала для Перл самые дорогие ткани и не сдерживала богатой фантазии, украшая то, в чем девочка должна была показываться перед людьми. Эти великолепные наряды могли бы заглушить более скромную прелесть, но красота Перл сияла сквозь роскошные шелка, словно бы озаряя собою темное жилище. Не менее прекрасна была она и в домотканой одежонке, порванной и запачканной во время игры. Облик девочки обладал удивительным очарованием разнообразия: этот ребенок как будто вмещал в себя множество детей — от миловидной крестьянской малютки, подобной дикорастущему цветку, до принцессы. Но, как ни переменчиво было личико Перл, одно в нем оставалось неизменным — страстная насыщенность красок. Если бы в ходе своих превращений девочка поблекла, это была бы уже не она — не Перл!

Подвижная наружность малышки отражала многообразие ее внутренней жизни, которая к тому же отличалась глубиной; однако, если опасения Эстер не были напрасны, духовному миру девочки недоставало соотнесенности и согласованности с внешним миром, в котором она родилась. Дитя не желало подчиняться правилам. В результате нарушения великого закона на свет появилось существо прекрасное и щедро одаренное, но все в нем находилось в беспорядке или же в порядке весьма своеобразном. Постичь логику его устройства и цель постоянных метаморфоз было трудно, если не совсем невозможно. Объясняя для себя характер дочери — очень смутно и далеко не исчерпывающе, — Эстер могла лишь вспоминать то состояние, в коем пребывала она сама, пока душа и тело Перл обретали очертания в ее чреве. Страсти, владевшие матерью, были той средой, сквозь которую к еще не рожденному младенцу поступали первые лучи духовного света. Изначально белые и прозрачные, они пробивались через пламя, вбирая в себя багрянец и золото, необузданный блеск и черные тени. Таким образом война, которую вела Эстер, отразилась на ее ребенке. Глядя на свое дитя, она узнавала собственное отчаяние, собственную непокорность и неустойчивость, а порой даже видела слишком хорошо знакомые тучи уныния. Сейчас их озаряло утреннее сияние детства. В дальнейшем они могли породить грозу и ураган.

Детей в те дни воспитывали гораздо строже, нежели теперь. Суровый взгляд, резкое слово и завещанная Писанием розга применялись не только как наказание за совершенные проступки, но и просто как здоровая диета, питающая все добродетели юной души. Эстер Принн, одинокая мать единственного чада, едва ли могла оказаться склонной к излишней суровости. Тем не менее, памятуя о собственных ошибках и невзгодах, она рано постаралась взять вверенную ей бессмертную душу в нежные, но твердые руки. Задача, однако, оказалась ей не по силам. Испробовав и улыбки, и сердитые взоры, она быстро установила, что ни то, ни другое не имеет ожидаемого эффекта. Ей оставалось лишь наблюдать со стороны, как ребенок раскачивается на волнах своих порывов. Физическое принуждение или удержание были действенны, но только до тех пор, пока применялись. Что же до прочих средств, призванных воздействовать на душу либо ум, то они помогали или не помогали в зависимости от того, какое настроение владело девочкой в настоящий момент. Перл была еще младенцем, когда мать привыкла распознавать у нее особенный взгляд, означавший, что любые требования, увещевания и уговоры будут напрасным трудом. Этот взор — такой умный, но вместе с тем такой пугающе странный, а порой откровенно злобный — чаще всего сопровождался столь неистовым взрывом темперамента, что в подобные моменты Эстер не могла не спрашивать себя, действительно ли Перл человеческое дитя. Малышка скорее походила на проказливого эльфа, который побеснуется немного на полу убогого жилища да и упорхнет с насмешливой улыбкой. Всякий раз, когда в сверкающих черных глазах девочки появлялось описанное нами выражение, она делалась странно далекой и недоступной, как будто парила в воздухе и могла исчезнуть, подобно мерцающему огоньку, который неизвестно откуда пришел и неизвестно куда уйдет. Пресекая неизменные в таких случаях попытки бегства, Эстер бросалась к ребенку, хватала его и, крепко прижав к груди, покрывала поцелуями — не столько от избытка нежной любви, сколько из желания убедиться, что Перл не иллюзорное существо, а дитя из плоти и крови. Пойманная материнскими руками, малышка принималась хохотать, но ее смех, веселый и мелодичный, лишь усугублял сомнения Эстер.

Сокрушенная этими непостижимыми чарами, так часто встававшими между нею и ее единственным сокровищем, которое она приобрела за столь высокую цену и которым ограничивался для нее весь мир, мать нередко разражалась страстными слезами. Чем ответит на это ребенок, предсказать было нельзя. Иногда Перл сжимала кулачки и на детском личике затвердевала хмурая гримаса недовольства. А иногда она смеялась громче прежнего, как существо, не способное ни чувствовать, ни понимать человеческое страдание. Гораздо реже бывало, что ее саму начинали потрясать горестные конвульсии, и тогда она выражала любовь к матери обрывками слов вперемешку с рыданиями. В такие минуты маленькое сердце рвалось на части, тем самым подтверждая свое существование. Впрочем, полагаться на эти приливы сострадательности не следовало, ибо они случались и проходили с одинаковой внезапностью. Размышляя о странностях поведения дочери, Эстер чувствовала себя чародейкой, которая вызвала некий дух, но, допустив в колдовской процедуре какую-то ошибку, не смогла подчинить себе этот новый непостижимый разум. Спокойна она бывала лишь тогда, когда ребенок мирно спал. То были часы тихого сладостно-печального счастья, длившегося до тех пор, пока Перл не просыпалась и из-под ее разомкнутых век снова не показывался зловещий огонек.

Очень скоро — даже с удивительною быстротой — девочка достигла той поры, когда ребенок готов, не довольствуясь всегдашними материнскими улыбками и ласковым воркованием, бывать в обществе других людей. Как радовалась бы Эстер Принн, если бы могла различать чистое щебетанье своей Перл в нестройном хоре многих детских голосов! С каким наслаждением улавливала бы она милые ей ноты в шуме ребячьих игр! Но этому не дано было сбыться. Перл родилась изгоем. Бесовское отродье, плод и эмблема греха, она не имела права находиться среди крещеных детей. Некий инстинкт удивительнейшим образом подсказывал малышке, что она обречена на одиночество. Девочка как будто бы сознавала свою судьбу, поместившую ее в круг отчуждения. Со дня освобождения из тюрьмы Эстер Принн ни разу не показывалась на люди без своего ребенка. Всякий раз, когда какая-либо потребность вела бедную женщину в город, дитя было при ней: сперва лежало на ее руках, позднее держалось всей ручонкой за протянутый палец и перебирало ножками, делая три-четыре шажка на один материнский шаг. На травянистых обочинах дорог и у порогов домов забавлялись другие дети, и в их мрачноватых развлечениях отчетливо прослеживалось пуританское воспитание. Они играли в церковную службу, бичевание квакеров и снятие скальпов с побежденных индейцев, пугали друг друга, изображая колдунов и колдуний. Перл видела их, внимательно за ними наблюдала, но ни с кем не пыталась завязать знакомство. Когда с нею заговаривали, не отвечала. Если дети обступали ее (такое иногда случалось), Перл делалась ужасной в своем младенческом гневе: подбирала с земли камни и грозно размахивала руками, пронзительно крича. Мать дрожала от страха — до того эти бессвязные восклицания напоминали ведьмовские проклятия на непонятном языке.

Правда в том, что маленькие пуритане — самое нетерпимое племя, какое когда-либо жило на земле, — смутно улавливали в Эстер Принн и ее ребенке что-то чуждое, таинственное, противоречащее привычному им образу жизни. Это рождало в их сердцах неприязнь, которая нередко выплескивалась бранью. Перл чувствовала враждебность и отвечала на нее такой лютой ненавистью, какая только может угнездиться в детской груди. Вспышки дочернего темперамента, направленные на других детей, и пугали, и по-своему утешали мать, поскольку, в отличие от конвульсий чистого каприза, имели вполне разумное объяснение. И все же Эстер было жутко видеть в ребенке призрачное отражение того зла, которое существовало в ней самой. Ведь именно от нее Перл по неотчуждаемому праву рождения унаследовала всю свою воинственную страстность. Мать и дитя стояли бок о бок, отгороженные от всего остального человечества. В природе дочери Эстер узнавала те стихийные силы, которые ощущала в себе, пока они, эти уникальные особенности, не начали изглаживаться под смягчающим влиянием материнства.

В доме и около него Перл не нуждалась в товарищах для игр. Ее богатое воображение одухотворяло тысячи предметов, которые она видела вокруг, подобно фонарю, озаряющему все, на что ни упадет его свет. Самые обыкновенные вещи: палочка, кусок ткани, цветок — делались марионетками в театре маленькой Перл и, не претерпев никаких внешних изменений, духовно приспосабливались ею для драм, разыгрываемых на сцене ее внутренней жизни. Бесчисленные вымышленные лица, молодые и старые, говорили ее детским голосом. Древние почерневшие сосны, печально стонавшие на ветру, легко превращались в пуританских старейшин, а роль их детей играли уродливые сорняки, которые Перл безжалостно крушила или с корнем выдергивала из земли. Невозможно было не удивляться многообразию проявлений ее ума. Всегда почти сверхъестественно деятельный, он взмывал в танце и скоро оседал, словно бы истощенный лихорадочным приливом жизненной энергии, но лишь затем, чтобы продолжить пляску — в новой форме, однако столь же неистово. Самое близкое подобие этому чудесному явлению можно усмотреть в фантасмагорической игре северного сияния. Неукротимая фантазия и бурное развитие интеллекта, вероятно, проявлялись у Перл еще ярче, нежели у других одаренных детей, потому что, лишенная компании сверстников, она была вынуждена ограничиваться обществом тех, кого создало ее же воображение. Странность заключалась в том, что даже по отношению к ним, к порождениям собственного ума и сердца, девочка выказывала враждебность. Она не выдумывала себе друзей, но разбрасывала вокруг себя драконьи зубы, чтобы на их месте выросла армия вооруженных супостатов, с которыми можно воевать. Невыразимо грустно было видеть — особливо матери, винившей в этом саму себя, — как недружелюбно смотрит на мир столь юное существо и как яростно оно готовится к борьбе, в которую однажды принуждено будет вступить.

Иной раз, глядя на Перл, Эстер Принн роняла на колени руки, занятые работой, и с болезненным стоном, который хотела бы, но не могла подавить, восклицала: «О Отец Небесный! Ежели Ты по-прежнему мой отец, то кто это существо, произведенное мною на свет?» Слыша такие слова или иным, более тонким способом улавливая заключенное в них пульсирующее отчаяние, Перл обращала к матери свое красивое живое личико, одаривала ее лукавой улыбкой эльфа и тут же возобновляла игру.

Еще об одной особенности этого ребенка мы до сих пор не говорили. Первым, на что новорожденная девочка обратила внимание, была… Вероятно, родительская улыбка, на которую младенцы обыкновенно отвечают столь слабым и неясным движением губ, что мать, запомнив его на всю жизнь, умиленно гадает, в самом ли деле дитя улыбнулось ей? Нет! Первым предметом, явно привлекшим к себе внимание Перл, была… алая буква на груди Эстер! Однажды, когда мать склонилась над колыбелью, малышка остановила взгляд на золотом узоре, поблескивавшем вокруг красного символа. Подняв ручку, она ухватилась за вышивку и улыбнулась — не по-младенчески туманно, но совершенно внятно, — благодаря чему ее личико приобрело не по возрасту осознанное выражение. Эстер Принн, задыхаясь, инстинктивно попыталась сорвать с себя знак своего греха — до того мучительно обожгло ее, по-видимому, вполне намеренное прикосновение детских пальцев к позорной метке. Уже тогда Перл ответила на материнскую боль так, как много раз отвечала в дальнейшем, — посмотрела бедной женщине в глаза и опять улыбнулась, словно бы нашла увиденное забавным. С тех пор Эстер утратила способность мирно наслаждаться присутствием собственного ребенка и лишь тогда чувствовала себя в безопасности, когда девочка спала. Бывало, Перл неделями не обращала на алую букву никакого внимания, но потом вдруг опять протягивала к ней ручонку. Это происходило с внезапностью скоропостижной смерти, и всякий раз на лице малышки появлялась странная улыбка, сопровождаемая не менее странным взором.

Однажды, когда Эстер, по обыкновению многих матерей, всматривалась в свое отражение в глазах ребенка, в них снова вспыхнул тот таинственный огонек. Женщин одиноких и несчастных часто тревожат болезненные иллюзии, посему неудивительно, что в черном зеркальце детского зрачка носительница алой буквы увидела не свой миниатюрный портрет, но другой лик — сатанинский, злобно улыбающийся. Чертами он напоминал знакомое Эстер лицо, на котором она, однако, редко видела улыбку и никогда не видела злобы. Казалось, нечистый дух, вселившийся в ребенка, выглянул наружу, чтобы посмеяться над грешницей. Впоследствии Эстер много раз узревала этот образ — менее отчетливо, но с неизменным ужасом.

Как-то летом, когда Перл уже достаточно подросла, чтобы бегать около дома, она забавлялась, срывая цветы и бросая их на грудь матери. Касаясь алой буквы, девочка принималась танцевать, как маленький эльф. Поначалу Эстер пыталась прикрывать позорный знак ладонями, но затем подавила этот импульс — то ли из гордости, то ли из смирения. Быть может, она решила, что эта утонченная мука послужит ее покаянию достойным венцом. Так или иначе, она сидела прямо, бледная как смерть, и печально смотрела в неистовые глаза маленькой Перл, а цветы все сыпались, как снаряды, почти неизменно падая на красную метку и покрывая грудь бедной женщины ранами, бальзам для которых она не могла найти в этом мире и не знала, как искать в ином. Когда безжалостные руки девочки наконец опустели, она осталась стоять перед матерью, и из непроницаемой черноты детских глаз снова выглянуло — или это только померещилось Эстер — смеющееся бесовское лицо.

— Кто ты, дитя? — вскричала исстрадавшаяся женщина.

— Я твоя Перл! — ответила девочка со смехом и принялась подпрыгивать, гримасничая, как маленький имп[22], который того и гляди улетит через трубу.

— Правда ли ты мое дитя? — произнесла Эстер не совсем праздно, но с долей серьезности: зная чудесный ум своего ребенка, она в какой-то миг почти допустила, что малышка может быть посвящена в тайну собственного существования и, вероятно, раскроет оную.

— Я твоя Перл! — повторила девочка, не переставая пританцовывать.

— Нет, ты не мое дитя, не моя жемчужинка! — возразила мать полушутя. Игривое настроение ребенка часто передавалось ей, даже когда она глубоко страдала. — Так ответь же мне, кто ты и кто тебя послал!

Перл вдруг посерьезнела и, прижавшись к коленям Эстер, произнесла:

— Ты скажи мне это! Скажи!

— Тебя послал Отец Небесный!

То, что мать помедлила, прежде чем произнести эти слова, не укрылось от внимания девочки. Из обычного ли своего озорства или по наущению злого духа Перл подняла указательный пальчик, дотронулась им до алой буквы и решительно воскликнула:

— Он меня не посылал! Нету у меня Небесного Отца!

— Что ты, дитя! Замолчи! Негоже так говорить! — молвила Эстер, подавляя стон. — Он всех нас привел в этот мир. Даже меня, твою мать. А уж тебя — тем паче. О странное эльфийское дитя! Если ты послана не Им, тогда отколе ты явилась?

— Скажи мне! Скажи мне! — принялась твердить Перл, возобновив свой шутливый танец. — Это ты должна мне сказать!

Эстер оставила расспросы, потерявшись в унылом лабиринте сомнений. С улыбкой и в то же время с содроганием вспомнила она соседские сплетни: не доискавшись, кто отец ребенка, горожане приняли во внимание некоторые странности поведения девочки и постановили, что маленькая Перл — отпрыск самого дьявола, одна из тех, кто приходит в мир через материнский грех, служа некоей злой и нечистой цели. Еще в старые католические времена мир знал немало таких примеров. Сам Лютер, по уверениям его противников-монахов, принадлежал к этому адскому племени. И Перл была не единственным дитя, которому пуритане Новой Англии приписали столь зловещее происхождение.

Однажды Эстер Принн явилась в дом губернатора Беллингема с парою перчаток, которые по его желанию украсила бахромой и вышивкой. Они предназначались для ношения на некоей важной церемонии. Хотя народное голосование сместило бывшего правителя с верхней ступени лестницы власти, он по-прежнему занимал среди колониальных магистратов почетное положение.

Помимо доставки вышитых перчаток, была и другая, куда более важная, причина, по которой Эстер на сей раз решила искать встречи с лицом, оказывавшим столь серьезное и деятельное влияние на жизнь поселения. До бедной матери дошли слухи, что некоторые видные горожане из числа наиболее строгих в вопросах религии и управления задумали отнять у нее ребенка. Исходя из предположения о демоническом происхождении Перл, рассудительные граждане заключили, что в интересах христианской души матери такое препятствие необходимо убрать с ее пути. С другой стороны, если девочка все же способна к нравственному и религиозному развитию, могущему привести ее к спасению, то она с большей вероятностью достигнет этой цели в руках лучших воспитателей, чем Эстер Принн. Губернатор Беллингем был, как говорили, одним из самых убежденных сторонников этого замысла. Нам может показаться странным и даже до немалой степени смехотворным, что такой вопрос, который в позднейшие времена рассудили бы, не обращаясь к высшим властям, члены городского совета, в ту пору обсуждался публично и мог сделаться предметом разногласия среди сановников. Тогда, в эпоху первоначальной простоты, внимание законодателей зачастую привлекали дела еще меньшей общественной и моральной значимости, чем благополучие отдельной матери и ее ребенка. Время действия нашей истории лишь немного отстоит (а то и вовсе не отстоит) от тех лет, когда спор о праве владеть свиньей мог не только явиться причиной яростной борьбы между государственными мужами, но и повлечь за собой важные изменения в самом устройстве законодательной власти[23].

Эстер Принн покинула свое уединенное жилище глубоко встревоженная, но столь уверенная в собственной правоте, что поединок между всею общиной и одинокой женщиной, которой сочувствует лишь природа, не казался неравным. Перл, как всегда, сопровождала мать. Малышка была уже в том возрасте, когда дети резво бегут рядом с родителями и могут, не утомляясь, находиться в движении от рассвета до заката. Способная с легкостью пройти и более долгий путь, чем тот, что ей предстоял, девочка то и дело — не столько по необходимости, сколько по прихоти — настойчиво просилась на руки, но вскоре тем же повелительным тоном требовала, чтобы ее опустили на землю, и бежала впереди Эстер по травянистой тропе. Несколько раз она спотыкалась и падала, однако эти безобидные маленькие происшествия не огорчали ее. Мы уже говорили о щедрой красоте этой девочки: светящиеся глаза Перл были глубоки, румянец ярок, блестящие волосы имели насыщенный каштановый цвет — с годами он обещал сгуститься почти до черного. Вся она была сплошной огонь, внезапно вспыхнувший в момент страсти. Мать, дав полную волю своей богатой фантазии, одела малышку в малиновое бархатное платьице необычного покроя, причудливо расшитое золотой нитью. Девочка более робкой красоты выглядела бы бледной в таком роскошном наряде, но Перл оно шло как нельзя лучше. В нем она казалась самым ярким маленьким огоньком, какой когда-либо танцевал по земле.

Однако было в этом платье, да и во всей наружности ребенка, нечто такое, в чем смотрящий неизбежно улавливал схожесть со знаком, носимым матерью по приговору суда. Казалось, будто сама девочка — та же алая буква, только наделенная жизнью! Эстер Принн отнюдь не старалась стушевать это впечатление. Знак вины, по-видимому, выжег в сознании женщины столь глубокий след, что все ее понятия приняли его форму и она часами трудилась, с болезненной изобретательностью подчеркивая сродство между предметом своей любви и позорной эмблемой своего же страдания. Перл в самом деле была для матери и тем, и другим. Лишь по этой причине Эстер удалось так искусно запечатлеть алую букву во внешности ребенка.

Когда две путницы вошли в город, пуританские дети отвлеклись от своих игр — или от того, что считалось играми у этих маленьких угрюмцев, — и один мрачно молвил другим:

— Глядите! Вон идет та женщина с красной меткой. А еще одна такая же метка бежит с нею рядом! Давайте кидать в них грязь!

Но бесстрашная Перл была не из тех, кто дает себя в обиду. Она нахмурилась, топнула ножкой и угрожающе потрясла кулачком, обратив врагов в бегство. В своей ярости она уподобилась какой-нибудь детской болезни вроде скарлатины или едва оперившемуся ангелу возмездия, чье предназначение — карать маленьких грешников. Перл побежала вслед за обидчиками с оглушительными криками, от которых сердца беглецов, несомненно, задрожали, после чего победительница спокойно вернулась к матери и, подняв личико, улыбнулась.

Не встретив более никаких препятствий, Эстер и Перл достигли губернаторского жилища — внушительного деревянного дома, построенного в том вкусе, образчики которого до сих пор встречаются на улицах наших старых городов. Теперь они обветшали и поросли мхом, а сердца их отягощены многими событиями — горестными и радостными, забытыми и памятными, — произошедшими в сумрачных комнатах. Ну а пока окна губернаторского дома весело блестели и весь он дышал свежестью, свойственной человеческому жилью, куда еще не входила смерть. Особую бодрость сообщала ему штукатурка, в которую были обильно подмешаны осколки стекла. В косых лучах солнца фасад выглядел так, будто его щедро осыпали бриллиантами. Такого блеска скорее можно было бы ожидать от дворца Аладдина, чем от резиденции сурового пуританского правителя. К тому же стены украшали фигуры и символы наподобие каббалистических, отвечавшие замысловатому вкусу той эпохи. Некогда нанесенные на свежую штукатурку, они приобрели устойчивость, дабы притягивать восхищенные взгляды последующих поколений.

Пустившись в пляс при виде такого расчудесного дома, Перл потребовала, чтобы весь солнечный свет, его озаряющий, был снят и отдан ей для игры.

— Нет, моя милая! — возразила мать. — Тебе придется самой собирать то солнце, которое тебя согреет. Я не могу тебе его дать.

Они приблизились к двери, имевшей форму полукруглой арки, справа и слева от коей выступали узкие башенки, снабженные окнами с частым переплетом и деревянными ставнями. Воспользовавшись железным дверным молотком, Эстер Принн вызвала одного из губернаторских рабов — свободнорожденного англичанина, на семь лет попавшего в неволю. В продолжение этого срока он считался такою же подлежащей купле и продаже собственностью своего господина, как вол или табурет. На нем была синяя куртка — обыкновенная одежда тогдашних слуг, равно как и их далеких предшественников в жилищах английской знати.

— Дома ли почтенный губернатор Беллингем? — осведомилась Эстер.

— Дома, а то как же! — отвечал раб, во все глаза глядя на алую букву, которой он прежде не видел, ибо прибыл в эти края совсем недавно. — Его благочестие дома, только с ним священники, а еще лекарь. Стало быть, сейчас к нему нельзя.

— И все же я войду, — заявила Эстер Принн.

Слуга не воспрепятствовал ей, вероятно, заключив по тому, как уверенно она держалась, и по блестящему украшению на ее груди, что перед ним важная дама.

Так мать и дитя были допущены в жилище сановника. Насколько позволяло несовпадение климатов, образов общественной жизни и доступных материалов для строительства, губернатор Беллингем отделал дом по примеру дворян своей родины. Просторная передняя зала с умеренно высоким потолком растянулась во всю глубину здания. Через нее сообщались друг с другом все прочие комнаты. С одной стороны она освещалась амбразурами башен, образовывавших ниши справа и слева от входа. Более мощный поток света, отчасти сдерживаемый занавеской, поступал с другого конца через высокое окно, какие описываются в старинных книгах, — стрельчатое, с обложенным подушками сиденьем в глубоком проеме. Здесь лежал фолиант — «Английские хроники» или другое столь же основательное сочинение, оставленное, вероятнее всего, для посетителей (точно так же мы сегодня разбрасываем в гостиных золотообрезные томики, чтобы визитеры, листая их, коротали время). Меблировка залы состояла из тяжелых стульев со спинками, вычурно украшенными венками дубовых цветов, и подобного им стола. Все это относилось к елизаветинской, если не к более ранней эпохе и было частью фамильной собственности губернатора, вывезенной им из отчего дома. В знак того, что старое доброе английское гостеприимство не оставлено за океаном, на столе стояла высокая оловянная кружка, на дне которой Эстер или Перл, заглянув внутрь, могли бы обнаружить пену недавно выпитого эля.

Со стены, обшитой дубовыми панелями, выстроившись в ряд, глядели предки губернатора. Одни были в железных нагрудниках, другие — в платье мирных времен, но всех отличала суровость, неизменно присущая старым портретам, как будто они и не портреты вовсе, а призраки достойных покойников, критически взирающие на усилия и радости живых.

На почетном месте висели доспехи — не фамильная реликвия, как картины, но современное изделие, заказанное губернатором искусному лондонскому оружейнику перед отбытием в Новую Англию. Стальной шлем, кираса, горжет, наголенники, рукавицы и меч — все это (в особенности шлем и нагрудник) было до того отполировано, что распространяло белый свет, который рассеивался по полу. Сие ратное одеяние предназначалось не только для эффекта. Оно надевалось хозяином дома в дни торжественных смотров и учений, а также сверкало во главе полка, атаковавшего воинственных пекотов, ибо нужды новой родины сделали из губернатора Беллингема — ученого законника, привыкшего говорить о Бэконе, Коке и Финче как о своих товарищах по профессии, — не только политика и правителя, но и солдата.

Маленькой Перл блестящие доспехи пришлись по вкусу не меньше, чем сияющий фасад здания.

— Матушка! — воскликнула она, глядя в полированную сталь нагрудника, как в зеркало. — Тут ты! Смотри! Смотри!

Чтобы потрафить ребенку, Эстер подошла и взглянула на свое отражение. Изогнутая поверхность исказила его, увеличив алую букву до гигантского размера, так что все прочие черты сделались едва различимыми. Красная литера, казалось, совершенно заслонила собою свою носительницу. Подобная же картина возникла и на шлеме. Указав на него, Перл улыбнулась матери, и та увидела на маленьком личике знакомое выражение лукавой веселости. Оно тоже отразилось в искривленном стальном зеркале, превратившем его в такую гримасу, что Эстер померещилось, будто она видит не собственное дитя, а импа, принявшего обличье ее ребенка.

— Идем, Перл, — сказала она, уводя девочку. — Посмотри, какой садик! Быть может, там растут цветочки краше тех, что мы видели в лесу.

Малышка бегом пересекла залу и остановилась у большого окна, из которого открывался вид на садовую аллею, поросшую коротко стриженной травой и обрамленную кустарниками. Чья-то неумелая рука, по-видимому, пыталась придать им правильную форму, но старания не увенчались успехом. Хозяин, судя по всему, уже отказался от намерения создать здесь, за океаном, на неподатливой земле, охваченной борьбой за выживание, декоративный сад в английском вкусе. На самом виду беззастенчиво зеленела капуста. Вьющийся стебель тыквы, посаженной в стороне, подполз к дому, чтобы разродиться гигантским плодом прямо под окном передней залы, словно бы давая губернатору понять: эта глыба растительного золота — лучшее украшение, какое может предложить ему почва Новой Англии. Впрочем, в саду имелось несколько розовых кустов и яблонь, произошедших, вероятно, от тех, что были посажены преподобным мистером Блэкстоуном, первым здешним поселенцем — полумифическим персонажем, коего наши старинные хроники запечатлели сидящим верхом на быке.

Увидав красные розы, Перл загорелась таким настойчивым желанием получить один из этих цветков, что ее никак не удавалось успокоить.

— Тише, дитя мое, тише! — твердила мать. — Не плачь, дорогая! Слышишь голоса в саду? Губернатор уже идет сюда с другими джентльменами.

По аллее в самом деле шли люди. Пренебрегая материнскими увещеваниями, Перл издала дикий вопль, но потом вдруг стихла — не оттого что в ней проснулась покорность, но оттого что новые лица вызвали у нее любопытство, к которому она была так склонна в силу подвижности своей стремительной натуры.

Губернатор Беллингем в свободном одеянии и легком головном уборе, какие носились пожилыми джентльменами в непринужденной домашней обстановке, шел впереди гостей, надо полагать, показывая им свои владения и рассказывая о замышляемых преобразованиях. Широкая окружность гофрированного воротника кропотливой работы во вкусе времен короля Якова, выглядывая из-под седой бороды, придавала губернаторскому лику немалое сходство с головой Иоанна Крестителя на блюде. Вид этого сурового мужа, словно бы скованного заморозками зимней поры своей жизни, на первый взгляд мало гармонировал с земными удобствами и приятностями, коими он с таким тщанием себя окружил. Наши мрачные предки, привыкшие говорить и думать о человеческом существовании лишь как о поре испытания и борьбы, действительно готовы были жертвовать жизненными благами и самой жизнью по велению долга, однако не следует полагать, будто совесть не позволяла им пользоваться доступным комфортом и даже роскошью. Достопочтенный пастор Джон Уилсон, в частности, никогда не проповедовал безоговорочного отказа от них. Сейчас его белоснежная борода виднелась из-за губернаторского плеча, а он сам, ее обладатель, рассуждал о том, что груши и персики могли бы все-таки прижиться в Новой Англии, да и виноград можно принудить виться по солнечной ограде сада. Старый священник, вскормленный пышной грудью англиканской церкви, обладал хорошо развитым и притом узаконенным вкусом к комфорту. Как бы суров он ни был за проповеднической кафедрой или в публичном осуждении прегрешений вроде того, что совершила Эстер Принн, благодушие, выказываемое им в частной жизни, снискало ему такую симпатию современников, какой редко удостаивались его собратья по профессии.

Позади губернатора и мистера Уилсона шли еще два гостя: преподобный Артур Диммсдейл, против собственной воли сыгравший (как читатель, вероятно, помнит) небольшую роль в публичном унижении Эстер Принн, и старый Роджер Чиллингуорт — искусный лекарь, поселившийся в городе пару лет назад. Эти двое шли бок о бок, ибо второй был, очевидно, одновременно и врачом, и другом первого. В последние годы здоровье молодого священника сильно пошатнулось в результате чрезмерного самоограничения и изнурительных трудов на пасторском поприще.

Хозяин дома, шедший впереди своих гостей, поднялся на ступени, распахнул стеклянные створки и оказался перед маленькой Перл, в то время как тень занавески упала на Эстер Принн, сделав ее малозаметной.

— Кто это здесь у нас? — произнес губернатор Беллингем, с удивлением глядя на алую фигурку. — Признаться, я не видал ничего подобного со времен моей суетной юности, когда я не мыслил большей чести, чем быть допущенным на маскарад при дворе короля Якова! Там всегда роились подобные маленькие существа, которых мы именовали детьми Владыки Бесчинства[24]. Но как этакая гостья очутилась в моем доме?

— В самом деле! — воскликнул добрый старый мистер Уилсон. — Кто эта птичка с алыми перышками? Мне думается, я видел такие образы, когда солнце светило сквозь богато расписанные окна, оставляя на полу золотые и малиновые рисунки. Но то было в Старом Свете. Прошу, юное создание, скажи нам, кто ты? И почему твоя мать облекла тебя в столь странную одежду? Христианское ли ты дитя? Или же ты из шаловливого племени фей и эльфов, коих мы оставили в веселой старой Англии вместе с другими отголосками папизма?

— Я матушкина дочка, — ответствовало красное видение, — и меня зовут Перл.

— Перл? Ежели судить по цвету, то ты скорее рубин, или коралл, ну или по меньшей мере алая роза! — заметил старый священник и протянул руку в безуспешной попытке погладить девочку по щеке. — Но где же твоя мать? Ах, вижу… — Он повернулся к хозяину дома и прошептал: — Это то самое дитя, о котором мы давеча говорили. А вот и несчастная Эстер Принн.

— Неужели? — отозвался губернатор Беллингем. — Впрочем, нетрудно догадаться, что матерью такого ребенка должна быть «жена, облеченная в порфиру и багряницу»[25], достойная последовательница всем известной вавилонянки. Однако она пришла как раз вовремя. Сейчас мы и рассмотрим ее вопрос.

Он вошел в залу вместе с тремя своими гостями и, устремив суровый взгляд на носительницу алой буквы, молвил:

— Эстер Принн! В последние дни нас немало занимали соображения, имеющие к тебе прямое касательство. Суть дискуссии в том, по совести ли мы, наделенные властью и влиянием, поступаем, вверяя бессмертную душу ребенка попечению женщины, которая пала, не устояв перед соблазнами этого мира. Ответь же как мать! Не следует ли ради временного и вечного блага твоего чада забрать его из-под твоей опеки, с тем чтобы одевать скромно, воспитывать в строгости и наставлять в истинах земных и небесных? Способна ли ты сама дать дочери все это?

— Я способна дать моей Перл то, чему меня научило вот это, — возразила Эстер Принн, прикоснувшись пальцем к алой букве.

— Женщина, это знак запятнавшего тебя греха! Он и есть причина, побуждающая нас передать твое дитя в другие руки, — заявил суровый магистрат.

— Я помню, что означает эта буква, — произнесла мать спокойно, однако побледнев. — Она преподала мне и продолжает преподавать уроки (каждый день, каждую секунду, не исключая нынешней), благодаря коим мое дитя сможет стать мудрее и лучше меня, даже если я сама не получу от них никакой выгоды.

— Мы рассудим это дело внимательно, — сказал Беллингем, — и решим, как поступить. Прошу вас, достопочтенный господин Уилсон, исследуйте сей перл (ибо таково имя ребенка) и установите, получил ли он христианское воспитание в той мере, какая приличествует его возрасту.

Старый священник сел в кресло и предпринял попытку привлечь девочку к себе, поместив ее между колен. Но Перл, не привыкшая позволять таких фамильярностей кому-либо, кроме матери, выбежала в открытую дверь, ведущую в сад, и остановилась на верхней ступени, подобная яркой тропической птичке, готовой вспорхнуть. Мистер Уилсон, считавший себя кем-то вроде дедушки маленьких поселенцев и, как правило, любимый ими, был удивлен оказанным ему сопротивлением, тем не менее решил начать экзамен.

— Перл! — произнес он серьезно и торжественно. — Ты должна внимать наставлениям, дабы, когда придет пора, в твоей груди созрела истинная жемчужина. Можешь ли ты сказать мне, дитя мое, кто тебя создал?

Девочка хорошо знала ответ на этот вопрос. После уже приведенного нами разговора о Небесном Отце Эстер, сама выросшая в благочестивом доме, начала посвящать дочь в те истины, которые так жадно впитывает человеческий дух, даже весьма далекий от зрелости. Посему в свои три года Перл вполне могла выдержать экзамен по Букварю Новой Англии или по первой главе Вестминстерского катехизиса (хотя ни то, ни другое прославленное издание не побывало в ее руках). Однако именно теперь, в самый неблагоприятный момент, ею всецело овладело то упрямство, которое в большей или меньшей степени свойственно всем детям, ну а ей досталось в десятикратной мере: оно не раз смыкало ее уста или же побуждало их говорить совсем не то, что следовало. Вот и сейчас Перл поместила перст в рот и, как ее ни упрашивали, довольно нелюбезным образом отказывалась отвечать на вопрос доброго мистера Уилсона. В конце концов она объявила, что никто ее не создавал. Она просто сорвана матерью с куста дикой розы — с того, который растет у тюремных дверей.

Эта фантазия была, вероятно, навеяна недавним созерцанием губернаторского сада, а также тем обстоятельством, что по пути к дому почтенного магистрата мать и дочь проходили мимо тюрьмы.

Роджер Чиллингуорт, улыбнувшись, что-то прошептал на ухо молодому священнику. Эстер Принн посмотрела на лекаря и даже сейчас, в момент, когда решалась ее судьба, не могла не увидеть поразительной перемены, произошедшей с ним за последние годы. Насколько уродливее стали его черты, как посерела смуглая кожа, до чего заметнее сделался изъян в телосложении! Эстер встретилась с ним взглядом, но лишь на мгновение, ибо происходившее требовало ее всецелого внимания.

— Какой ужас! — воскликнул губернатор, оправившись от потрясения, вызванного ответом Перл. — Трехлетнее дитя не может сказать, кто его создал! Вне всякого сомнения, эта девочка пребывает во тьме, не ведая, чего она лишена сейчас и что грозит ей в будущем. Полагаю, джентльмены, мы услышали более чем достаточно.

Эстер схватила Перл и прижала к себе, устремив на старого пуританского магистрата почти что яростный взгляд. Одинокая, всеми отвергнутая, она жила благодаря единственному своему сокровищу, которое — она это чувствовала — принадлежало ей по неоспоримому праву, и она была готова защищать его, даже если бы пришлось вступить в смертельную схватку с целым миром.

— Бог послал мне это дитя! — вскричала Эстер Принн. — Он дал мне мою дочь в возмещение всего того, что вы отобрали! Она мое счастье! И моя мука! Перл заставляет меня жить! И она же наказывает! Неужто вы не видите, что она и есть моя алая буква, которую я не могу не любить и которая с тысячекратной силой вынуждает меня расплачиваться за мой грех! Вы заберете ее не раньше, чем я умру!

— Но пойми же, бедная женщина! — промолвил старый священник не без сострадания. — О твоем ребенке будут заботиться — гораздо лучше, чем можешь ты сама.

— Бог вверил Перл мне! Я от нее не откажусь! — повторила Эстер Принн, возвысив голос почти до крика, и вдруг, поддавшись, по-видимому, какому-то импульсу, посмотрела на мистера Диммсдейла, молодого священника, на которого до сего момента едва ли хоть раз направила взгляд. — Вступись за меня ты! Ты был моим пастором, ты был в ответе за мою душу и знаешь меня лучше, чем эти люди. Я не могу потерять свое дитя! В тебе есть чувства, которых нет у них. Ты понимаешь, каковы права матери и сколь могущественнее они становятся, когда она не имеет ничего, кроме своего чада и алой буквы! Так говори же! Не допусти, чтобы я потеряла дочь! Не допусти!

Вняв этому странному неистовому призыву, свидетельствовавшему о том, что Эстер Принн находится на грани безумия, мистер Диммсдейл выступил вперед, бледный, и возложил руку на сердце, как делал всякий раз, если что-либо возбуждало присущую его темпераменту нервозность. Теперь он казался еще более изнуренным, чем в тот день, когда Эстер стояла у позорного столба, а он обращался к ней с балкона. Слабое ли здоровье стало тому причиной, или же молодого пастора измучили иные заботы, печальные темные глаза его были полны смятения и боли.

— В том, что говорит эта женщина, есть истина, — начал он голосом мягким и трепетным, но сильным. Его слова отдались в просторной зале гулким эхом, заставив доспехи на стене задребезжать. — Ее речи правдивы, как и чувства, их вдохновившие. Бог дал Эстер дитя, а вместе с ним — инстинкт, подсказывающий ей, какова природа ее чада, столь странного с виду, и что ему нужно. Никому другому этого не понять. И кроме того, разве нет особенной, ужасающей святости в узах, соединивших эту мать и этого ребенка?

— Как так, преподобный мистер Диммсдейл? — прервал молодого священника губернатор. — Прошу вас, объяснитесь!

— Извольте. Если мы утверждаем обратное, то не говорим ли мы тем самым, будто Господь, творец всякой плоти, распознав грех, не придал ему значения и не сделал различия между нечестивой похотью и святой любовью? Дитя, порожденное отцовской виной и материнским позором, направлено в этот мир Божьей рукой, чтобы многими способами воздействовать на сердце женщины, которая так искренне и с такою горечью настаивает на своем праве не разлучаться с ребенком. Он послан ей как благословение — единственное, какое есть в ее жизни, — и вместе с тем (она сама сказала нам об этом) как кара: как жало, которое может поразить ее во всякий момент, как непрекращающееся мучение, как острая боль среди тревожной радости! Разве не эту мысль выразила Эстер Принн, нарядив бедное дитя так, чтобы своим видом оно красноречиво напоминало нам о символе, выжженном на материнской груди?

— Верно подмечено! — воскликнул славный мистер Уилсон. — А я, признаться, боялся, что женщина не имела лучшего намерения, чем сделать из собственного чада посмешище!

— О нет! Отнюдь! — продолжал мистер Диммсдейл. — Уверяю вас, она видит Божье чудо, которое заключено в существовании этого ребенка, и, вероятно, чувствует то, что представляется мне правдой: Господь послал ей этот дар, чтобы душа ее могла жить, чтобы не оказалась во власти сатаны и не позволила завлечь себя еще глубже в черную пучину! А стало быть, это благо для бедной грешной женщины — заботиться о юной бессмертной душе, способной достичь вечного счастья или же обречь себя на вечное страдание. Уча свое дитя жить как должно, такая мать будет каждую минуту вспоминать о своем падении, но вместе с тем и верить (словно бы сам Создатель тайно сообщил ей это), что если она сумеет указать ребенку путь на Небеса, то он увлечет за собой и родителей! Посему грешная мать счастливее грешного отца… Так не будем же — ради блага Эстер Принн и в неменьшей степени ради блага ее бедного чада — препятствовать тому, что назначило им само Провидение!

Старый Роджер Чиллингуорт, улыбнувшись, заметил:

— Вы говорите, мой друг, с удивительной горячностью.

— Но и с глубоким смыслом, — прибавил преподобный мистер Уилсон. — Что скажете, благочестивый господин Беллингем? Удалось ли моему молодому собрату заступиться за бедную женщину?

— О да, — ответил магистрат, — его доводы настолько убедительны, что мы оставим все как есть — до тех пор, во всяком случае, пока эта женщина вновь не совершит чего-либо предосудительного. К тому же ребенка следует регулярно экзаменовать в катехизисе. Быть может, это взял бы на себя ты сам или же мистер Диммсдейл. Ну а в свою пору девочка должна пойти в школу и начать посещать молитвенные собрания.

Молодой священник тем временем отделился от остальных джентльменов и стоял чуть в стороне, частично скрытый тяжелыми складками занавески. Трепещущая тень, отбрасываемая его фигурой, свидетельствовала о том, что он все еще крайне взволнован. Перл, этот необузданный маленький эльф, тихонько подкралась к нему, взяла его руку в свои и прижалась к ней щекой — с такою нежностью и так деликатно, что Эстер, наблюдавшая за дочерью, невольно спросила себя: «Мое ли это дитя?» Мать знала, что девочка может любить, но до сих пор таковая способность почти всегда проявлялась страстными порывами и лишь крайне редко — тихой ласковостью, как теперь. Артур Диммсдейл огляделся. Ничто, если не считать долгожданной благосклонности женщины, не радует мужское сердце больше, чем подобные знаки детской симпатии, ибо, подсказанные неким духовным инстинктом, они словно бы подразумевают, что в нас действительно есть нечто достойное любви. Посему молодой священник положил руку на голову девочки и, поколебавшись, поцеловал ее в лоб. Перл, чья нежданная сентиментальность продлилась недолго, засмеялась и принялась скакать по зале. Движения ее были так легки, что старому мистеру Уилсону почудилось, будто она порхает, не касаясь ножками пола.

— Эта маленькая озорница не иначе как ведьма, — сказал он мистеру Диммсдейлу. — Ей даже метла не нужна, чтобы летать.

— Странная девочка! — заметил Роджер Чиллингуорт. — Ее сходство с матерью бросается в глаза. Но кто отец? Не думаете ли вы, джентльмены, что философическое изучение натуры ребенка позволило бы найти ответ на этот вопрос?

— Нет, — возразил мистер Уилсон. — Греховно было бы прибегать к светской науке там, где помогут лишь пост да молитва. Оставим эту тайну до той поры, когда Провидение сочтет нужным открыть ее нам. Ну а пока всякий добрый христианин да проявит немного отеческого участия к бедному покинутому младенцу.

Вполне удовлетворенная исходом дела, Эстер Принн вместе с дочерью удалилась из дома магистрата. Предание гласит, что, когда они спускались по ступеням, одно из окон с частым переплетом отворилось и яркое дневное солнце осветило физиономию госпожи Хиббинс — злонравной сестры губернатора Беллингема, которую несколькими годами позднее казнили за ведовство. Отбросив на веселый лик нового дома темную тень, она привлекла внимание молодой женщины заговорщицким шипением и сделала ей такой вопрос:

— Пойдешь ли ты с нами нынче ночью? В лесу будет веселье! Я почитай обещала Черному Человеку, что приведу пригожую Эстер Принн!

— Проси его меня извинить, — промолвила носительница алой буквы, торжествующе улыбаясь. — Но я должна быть дома и следить за малышкой Перл. Когда бы у меня ее отняли, я бы охотно пошла с тобою и вписала свое имя в книгу Черного Человека, причем собственной кровью!

— Помяни мое слово, ты еще будешь наша! — изрекла ведьма, нахмурясь, и исчезла.

Ежели считать приведенный разговор подлинным, а не вымышленным, то он подтверждает правоту молодого священника, уверявшего, что не следует разлучать падшую женщину с плодом ее греха. Уже в столь юном возрасте дитя сумело спасти мать из лап сатаны.

Под именем Роджера Чиллингуорта скрывалось, как читатель, несомненно, помнит, другое имя, обладатель коего предпочел, чтобы оно никогда более не произносилось. Ранее рассказывалось о том, как немолодой, измученный долгими странствиями человек появился, выйдя из опасной тьмы лесов, в толпе перед эшафотом, на котором стояла Эстер Принн. Женщина, в чьем лице он надеялся обрести тепло и радость домашнего очага, была выставлена на рыночной площади для всеобщего обозрения как воплощенный грех. Ее доброе имя топтали, она тонула в бурлящем бесславии. Если бы весть о случившемся дошла до родных Эстер и до товарищей ее безупречной юности, позор неизбежно запятнал бы и их: каждый получил бы свою долю сообразно с тем, сколь тесны и священны были узы, соединявшие его с грешницей. Так какая же причина могла бы побудить того, чья связь с Эстер Принн превосходила все прочие и близостью, и святостью, по собственной воле заявить свое право на столь нежелательное наследство? Стать рядом с ней у позорного столба он не захотел. Держа в руках и замок ее молчания, и ключ от оного, никем, кроме нее, не узнанный, муж Эстер пожелал вычеркнуть свое подлинное имя из списка живущих и, предав забвению все прежние связи и интересы, совершенно исчезнуть, как будто он в самом деле лежал на дне океана, куда его давно поместила молва. Осуществив это свое намерение, Роджер Чиллингуорт мог позволить себе устремиться к новой цели. Она была темна, если не преступна, и требовала напряжения всех его сил.

Преследуя ее, мнимый утопленник поселился в пуританском городе под новым именем, не имея никаких рекомендаций, кроме тех, что давали ему его же недюжинный ум и несомненная ученость. Благодаря прежним своим изысканиям, он был хорошо знаком с медициной того времени, что позволило ему назваться врачом и встретить в этом качестве радушный прием. Люди, сведущие в лекарствах и хирургии, представляли собой немалую редкость в колонии, поскольку весьма немногие из них обладали тем религиозным пылом, который побуждал других эмигрантов пересекать Атлантику. Вероятно, находя применение высшим порывам своих душ в изучении тайн человеческого тела, многие медики перестают искать утешения в вере, ибо исследуемый ими чудесный механизм как будто бы содержит все, что есть истинно ценного, в себе самом. Так или иначе, здоровый и богобоязненный город Бостон до сих пор поручал заботу о физическом благополучии своих обитателей старому дьякону-аптекарю. То, что он достоин такого доверия, подтверждалось его набожностью и благонравием, но отнюдь не дипломом. Единственный же хирург совмещал редкие упражнения в этом благородном искусстве с ежедневной работой помазком и бритвой. Для такой врачебной коллегии Роджер Чиллингуорт сделался блестящим приобретением. Он скоро продемонстрировал отменное знание тогдашней медицины, тяжеловесной и много о себе мнившей: в соответствии с ее законами всякое лекарство приготовлялось им из множества разнородных ингредиентов и с таким тщанием, словно было Эликсиром Жизни. К тому же в индейском плену он многое узнал о свойствах местных растений и не скрывал от пациентов, что целебные травы и коренья — этот дар, полученный диким племенем от самой Природы, — имеют в его глазах не меньшую ценность, чем вся европейская фармакопея, над которой ученые доктора корпели на протяжении нескольких веков.

Новый бостонский лекарь оказался не чета многим своим заокеанским коллегам: с самого начала он принял — во всяком случае, внешне — примерное участие в религиозной жизни пуританской общины. Своим духовным руководителем он избрал преподобного мистера Диммсдейла. Этот молодой клирик, чьи академические успехи оставили о себе прочную память в Оксфорде, являл собою едва ли не апостольскую фигуру в глазах наиболее восторженных своих прихожан: они верили, что, если ему суждено прожить достаточно долго, он сделает для ново-английского пуританства, еще не обретшего желаемой силы, не меньше, чем Отцы Церкви некогда сделали для всего христианского мира. Как бы то ни было, мистер Диммсдейл едва ли мог оправдать возлагавшиеся на него надежды хотя бы по той причине, что здоровье его в последнее время заметно ухудшилось. Те, кто неплохо знал молодого священника, приписывал и бледность его лица чрезмерному усердию в ученых занятиях и скрупулезному исполнению пасторских обязанностей, ну а более всего постам и ночным бдениям, к коим он часто прибегал, дабы помешать своей телесной оболочке погасить свой же духовный светильник. Некоторые из пророчивших мистеру Диммсдейлу скорую кончину объясняли это тем, что грешный мир недостоин быть попираемым стопами такого праведника. Сам же он с присущим ему смирением утверждал обратное. Дескать, ежели Провидению будет угодно прервать его земное существование, это может означать лишь одно: он не заслуживает той скромной миссии, которая ему поручена. Какова бы ни была причина угасания молодого человека, сам факт представлялся неоспоримым. Мистер Диммсдейл исхудал, его голос, еще не утративший приятной звучности, уже приобрел пророчески печальную окраску. При малейшем волнении он, как многие заметили, прижимал руку к сердцу и сперва вспыхивал, а затем бледнел, очевидно, испытывая боль.

Таково было состояние, в коем новый лекарь, появившись в городе, застал молодого пастора. Никто, казалось, уже не сомневался: этому едва разгоревшемуся свету суждено вскоре угаснуть. Что же касается Роджера Чиллингуорта, то его пришествие имело оттенок той загадочности, которая так легко возвышается до чуда. Лишь очень немногие могли сказать, откуда прибыл сей ученый муж. Для большинства он то ли спустился с Небес, то ли вырос из-под земли. Все знали, что в своем деле Роджер Чиллингуорт весьма искусен. Его видели в лесу, где он срывал травы и цветы, выкапывал коренья и срезал молодые ветки деревьев, производя впечатление человека, посвященного в тайные свойства вещей, совершенно бесполезных в глазах обывателей. Он говорил о сэре Кенелме Дигби[26] и других светилах, чьи научные успехи считались едва ли не сверхъестественными, как о своих коллегах и корреспондентах. Зачем же он, достигший столь высокого положения в академическом мире, приехал в такую глушь? Что он, кому следовало бы находиться в одном из центров европейской учености, искал здесь? Поскольку многие задавались этим вопросом, возникла гипотеза, каковую, при всей ее абсурдности, поддерживали некоторые, казалось бы, вполне разумные горожане, а заключалась она в том, что Небеса совершили чудо, подняв мудрейшего доктора медицины в воздух и переместив его из германского университета сюда, в Бостон, на порог кабинета мистера Диммсдейла! Люди достаточно здравомыслящие, чтобы не думать, будто Небеса для достижения своих целей прибегают к подобным сценическим эффектам, предпочитали выражаться несколько иначе, но все равно усматривали в столь своевременном появлении Роджера Чиллингуорта волю Провидения.

Такого рода теории подкреплялись тем фактом, что лекарь с самого начала проявлял к молодому священнику явный интерес: сделался его прихожанином и стал добиваться дружеского расположения этого от природы сдержанного человека. Состояние здоровья пастора немало встревожило врача, однако последний заявил, что есть средство, способное помочь больному: нужно лишь начать принимать оное как можно скорее. Старейшины и дьяконы, матерински сердобольные матроны и юные девы из паствы мистера Диммсдейла — все упрашивали его не отвергать того, что предлагает лекарь. Пастор отвечал на уговоры мягким, но решительным отказом.

— Снадобья мне не нужны, — говорил он.

Но кто бы ему поверил, если от воскресенья к воскресенью лицо его бледнело и худело, голос слабел, а рука все чаще ложилась на сердце, так что из жеста, наблюдаемого время от времени, это превратилось в почти постоянную привычку? Устал ли преподобный от своих трудов? Желал ли он умереть? Такие вопросы услышал мистер Диммсдейл из уст старших бостонских священников и дьяконов своей церкви, которые, выражаясь их языком, «взялись за него», дабы он не выказывал греховной неблагодарности, отвергая помощь, посланную ему, очевидно, самим Провидением. Молча выслушав собратьев, молодой пастор обещал им, что покажется лекарю, и сдержал свое слово.

— Если такова воля Божья, — сказал он, придя к Роджеру Чиллингуорту, — я предпочел бы смириться с нею, а не подвергать ваше искусство испытанию. Пускай мои труды, мои печали, моя боль и мои грехи скоро окончатся вместе с моею жизнью. То, что было в них земного, пусть ляжет со мной в могилу, а духовное будет сопровождать меня в вечности. Я готов это принять.

— Ах, — ответил Роджер Чиллингуорт с отличавшим его спокойствием — не то естественным, не то напускным, — мне неудивительно слышать такие речи от человека ваших лет и звания. Молодые люди, еще не пустившие глубоких корней, не цепко держатся за жизнь. Ну а праведники, которые пребывают с Богом даже на земле, тем паче стремятся ее покинуть, дабы ходить с Ним по мощенным золотом улицам Нового Иерусалима.

— Я не таков. — Мистер Диммсдейл положил руку на сердце, и боль осенила его чело. — Будь я достоин того, чтобы однажды попасть туда, я предпочел бы покамест трудиться здесь.

— Благочестивые люди всегда чересчур суровы к себе, — промолвил лекарь.

Итак, таинственный Роджер Чиллингуорт сделался врачом преподобного мистера Диммсдейла. Проявляя должное внимание к физическому состоянию пациента, медик также выказывал большой интерес к его душевным качествам, а посему два ученых мужа, старый и молодой, постепенно стали проводить много времени вместе. Чтобы больной дышал свежим воздухом, а лекарь мог собирать целебные травы, они совершали долгие прогулки по берегу моря или же в лесу, беседуя о различных предметах то под плеск и бормотание волн, то под псалмопение ветра в верхушках деревьев. К тому же нередко случалось, что один посещал другого в обители его трудов и отдохновения. Священник полюбил компанию медика, ценимого им за глубокие и обширные познания, а также за ту свободу мысли, которую он, пастор, едва ли мог найти среди собратьев. Поначалу она поразила, если не испугала его. Мистер Диммсдейл был подлинным священнослужителем, искренним поборником пуританства. Он не позволял своему разуму покидать колею вероучения, и со временем она делалась для него только глубже. Нигде и никогда его не назвали бы человеком либеральных взглядов. Единственный ведомый ему покой был невозможен без давления веры, чья железная решетка и ограничивала, и давала опору. Тем не менее Артур Диммсдейл ценил то облегчение, какое испытывал, если изредка позволял себе не без трепетной радости взглянуть на мир сквозь призму другого мышления — не того, к которому привык. В такие минуты он словно бы распахивал окно душного кабинета, где его жизнь медленно таяла при свете лампы или же чахлых солнечных лучей, пробивавшихся сквозь занавески, среди книг, источающих запах плесени — в буквальном или духовном смысле. Но воздух, поступавший извне, был слишком свеж и прохладен, чтобы непривычные легкие могли долго дышать им, не раздражаясь. Посему священник, а вместе с ним и врач скоро возвращались в границы, очерченные их церковью.

Итак, Роджер Чиллингуорт имел возможность пристально наблюдать за пациентом в различных обстоятельствах: и тогда, когда тот шел знакомой тропой привычного образа мысли, и тогда, когда оказывался в новой для себя духовной среде, и эта новизна могла выявить какие-либо доселе незаметные качества его характера. По-видимому, лекарь считал необходимым как можно лучше изучить больного, прежде чем начать лечение, ибо у того, кто наделен сердцем и интеллектом, их особенности влияют на состояние физической оболочки. В Артуре Диммсдейле воображение и чувствительность были так развиты и так деятельны, что болезнь тела, вероятно, коренилась именно в них. Посему Роджер Чиллингуорт — врач искусный, добрый и дружелюбный — стремился проникнуть в душу своего пациента, изучить его принципы, заглянуть в воспоминания и до всего осторожно коснуться, как кладоискатель касается стен темной пещеры. Если опытный исследователь имеет возможность и право вести подобные изыскания, то немногие тайны смогут от него скрыться. Тому, кому есть что утаивать, следует особенно остерегаться близости со своим врачом. Когда медик от природы проницателен и обладает вдобавок чем-то большим (назовем это интуицией), когда он умеет не выказывать навязчивого самодовольства или иных неприятных качеств, когда он наделен врожденной способностью настолько сближать собственный образ мысли с образом мысли пациента, что тот невольно начинает думать вслух, когда признания бывают приняты спокойно, а сочувствие выражается не пространными речами, но молчанием, едва уловимым вздохом и лишь изредка кратким словом, свидетельствующим о полном понимании, — когда все эти достоинства собеседника сочетаются с признанными врачебными умениями, в какой-то момент покровы души больного неизбежно растворяются и она струится темным, но прозрачным потоком, вынося свои тайны на свет.

Роджер Чиллингуорт обладал вышеперечисленными качествами (если не всеми, то большинством). Время шло, и два ученых ума, область пересечения коих охватывала едва ли не все, чего может касаться человеческий ум, сближались: врач и пациент обсуждали разнообразнейшие вопросы этики и религии, общественного и частного характера. Оба много говорили о вещах, имевших, казалось бы, личное к ним касательство. Тем не менее тайна, существование коей лекарь предполагал, не покидала глубин души молодого священника, и даже о природе своего физического недомогания он, вероятно, рассказывал не все. То была поистине странная скрытность!

По прошествии некоторого времени Роджер Чиллингуорт намекнул друзьям мистера Диммсдейла, что им двоим не мешало бы поселиться под одним кровом, и это было устроено. Теперь врач, тревожащийся о больном и по-человечески к нему привязанный, мог постоянно наблюдать течение его жизни. Горожане встретили эту новость с радостью. По всеобщему мнению, такое соседство должно было пойти пастору на пользу. Лишь одна мера могла оказаться еще благотворнее (о ней нередко заговаривали с ним те, кто считал себя вправе давать ему подобные советы), а именно женитьба на какой-нибудь цветущей девушке — одной из его преданных прихожанок. Но любые попытки подтолкнуть молодого священнослужителя к этому шагу казались совершенно безнадежными. Все предложения такого рода отклонялись им, как если бы он дал обет безбрачия. Очевидно, Артур Диммсдейл добровольно обрек себя до конца дней своих есть пресный кусок за чужим столом и довольствоваться теплом чужого очага, который никогда не согреет так, как свой. При этих обстоятельствах благодушный старый доктор, чье отношение к молодому пастору сочетало почтительность прихожанина с отеческой заботой, казался именно тем человеком, в постоянном присутствии которого больной нуждался.

Итак, двое друзей стали жить у благочестивой, всеми уважаемой вдовы. Дом ее стоял почти на том самом месте, где впоследствии выросло богоугодное здание Королевской часовни. Рядом располагалось кладбище, разбитое на земле Айзека Джонсона. Такое соседство благоприятствовало серьезным размышлениям, что было кстати обоим квартирантам: и врачу, и священнику. Матерински участливая вдова отвела мистеру Диммсдейлу передние комнаты, выходившие на солнечную сторону, но снабженные тяжелыми занавесками для создания полуденной тени, если таковая будет желательна. Стены были увешаны шпалерами, сошедшими (по заверению хозяйки) не более и не менее как со станков мануфактуры Гобеленов и представлявшими (уж в этом-то сомневаться не приходилось) сцены из житий Давида, Вирсавии и пророка Нафана. Краски их не померкли, однако облик прекрасной царицы был так же мрачен, как и фигура старца, предвещающего беду. В этой комнате бледный пастор разместил свои фолианты в пергаментных переплетах: сочинения Отцов Церкви, а также иудейских мудрецов и католических монахов — черня последних, протестантские священнослужители отнюдь не запрещали себе пользоваться их трудами. На другой половине дома расположились кабинет и лаборатория Роджера Чиллингуорта. Современный ученый не счел бы их оснащение сколько-нибудь удовлетворительным, и все же старый врач имел в своем распоряжении перегонный аппарат и другие средства изготовления химикалий, способы применения которых были ему, опытному алхимику, хорошо известны. Таким образом, два ученых мужа с удобством расположились каждый в своих владениях, где они запросто делали обоюдные визиты, проявляя искренний интерес к занятиям друг друга.

Как уже было упомянуто, наиболее проницательные знакомцы преподобного Артура Диммсдейла весьма разумно полагали, будто рука самого Провидения устроила все это с единственной целью — восстановить здоровье, о коем возносилось столько молитв, как публичных, так и домашних, даже тайных. И все же надобно сказать, что с некоторых пор в общине набирал силу и другой взгляд на взаимоотношения мистера Диммсдейла с загадочным старым лекарем. Необразованное большинство легко обманывается. Однако, если оно основывает свои суждения не на том, что видят его глаза, но на том, что чувствует большое горячее сердце, заключения нередко оказываются настолько глубоки и верны, как если бы они имели характер сверхъестественных откровений. В описываемом нами случае простой люд не мог оправдать своего предубеждения против Роджера Чиллингуорта никакими аргументами, заслуживающими серьезного опровержения. Один старый ремесленник, живший в Лондоне в год убийства сэра Томаса Овербери[27] (то есть более чем за тридцать лет до событий нашей истории), уверял, будто видел лекаря под другим именем (которое он, конечно же, позабыл) в компании доктора Формана — известного чародея, замешанного в деле Овербери. Еще два или три индивида намекали на то, что, находясь в индейском плену, Чиллингуорт расширил свои познания благодаря дикарским жрецам, а они, как всем известно, сведущи в колдовстве и нередко совершают мнимочудесные исцеления средствами черной магии. Многие бостонцы (в том числе люди трезвомыслящие и наблюдательные, к чьему мнению в каком-нибудь практическом вопросе вполне стоило бы прислушаться) утверждали, что наружность Роджера Чиллингуорта примечательным образом изменилась с момента его появления в городе и особливо с тех пор, как он поселился вместе с мистером Диммсдейлом. Поначалу лекарь производил впечатление спокойного, углубленного в свои размышления ученого мужа. Теперь же в лице его появилось что-то уродливое и злое: прежде оно не бросалось в глаза, но в последнее время делается все заметнее. В соответствии с этой вульгарной идеей, огонь, зажигаемый Роджером Чиллингуортом в своей лаборатории, был не чем иным, как адским пламенем. В таком случае следовало ли удивляться, если лицо алхимика почернело от копоти?

Коротко говоря, в пуританском поселении распространилась теория, согласно которой преподобного Артура Диммсдейла преследовал в лице старого Роджера Чиллингуорта сам сатана или же его посланец, что издревле случалось со многими праведниками христианского мира. Упомянутый сообщник дьявола получил божественное соизволение подобраться к молодому священнослужителю и искусить душу оного. По всеобщему мнению, ни один разумный человек не мог сомневаться в исходе этого противостояния. Люди неколебимо верили, что увидят своего пастора в лучах скорого триумфа. Однако путь к славе пролегал через смертельные муки, и сие обстоятельство, конечно же, всех огорчало.

Увы! Ежели судить по тоске и страху в глазах бедного священника, то битва была тяжела, а победа отнюдь не представлялась верной!

Старый Роджер Чиллингуорт был от природы человеком тихим и добрым. Не склонный к пылкости чувств, он оставался прям и чист во всех своих отношениях с миром. Затевая уже известное читателю расследование, этот ученый муж намеревался сохранять беспристрастность сурового судьи, который не желает ничего, кроме установления истины, как если бы решаемая им задача касалась начерченных в воздухе геометрических фигур, а не человеческих страстей и не обид, причиненных ему самому. Но, углубившись в разгадывание тайны, старик подпал под ее ужасающие чары. Своего рода потребность — яростная, хотя и не имеющая бурного выражения — крепко схватила его и не отпускала, добиваясь удовлетворения. Теперь он стремился проникнуть в сердце бедного священника с упорством рудокопа, ищущего золото, или же церковного сторожа, который вскрыл могилу ради драгоценного украшения, похороненного вместе с покойником, но едва ли найдет что-либо, кроме смерти и разложения — к несчастию для собственной души!

Иногда в глазах врача вспыхивал зловещий голубой свет — отражение огня некоей печи или, лучше сказать, того страшного пламени, отсвет коего дрожал на лице Беньянова пилигрима[28]. Временами Роджеру Чиллингуорту, этому мрачному копателю, мнилось, будто исследуемая почва вот-вот раскроет ему искомое. В один из таких моментов он подумал об Артуре Диммсдейле: «Этот человек, каким бы чистым его ни считали и каким бы высокодуховным он ни казался, унаследовал от отца или от матери крепкую звериную натуру. Разведаем эту жилу!»

Все глубже внедряясь в душу пациента, врач обнаружил немало ценного материала. Надежды на будущее процветание рода человеческого, тепло любви к ближнему, чистые помыслы, укрепленная размышлениями и учеными занятиями естественная набожность, на которую пролился свет откровения, — в глазах другого искателя все это было бы золотом, но Роджера Чиллингуорта подобные находки радовали не больше, чем простой сор. Разочарованный рудокоп поворачивал вспять и продолжал поиск в другом направлении. Он двигался крадучись и зорко глядя по сторонам, как вор, входящий в покои не то дремлющего, не то вовсе бодрствующего человека с намерением похитить сокровище, которое тот бережет как зеницу ока. Как ни осторожно ступает злоумышленник, половица нет-нет да и скрипнет, или платье издаст шорох, или тень упадет, грозя спугнуть жертву. Иными словами, нервическая восприимчивость мистера Диммсдейла возымела эффект некоей духовной интуиции, благодаря которой он сумел смутно почувствовать вблизи себя нечто враждебное. Но старый Роджер Чиллингуорт тоже обладал почти сверхъестественным чутьем. Стоило священнику устремить на своего приятеля и соседа встревоженный взгляд, тот снова делался сама доброта и само внимание — дружески сострадательное, но нисколько не навязчивое.

Вероятно, мистер Диммсдейл все же не позволил бы себя обмануть, если бы не свойственное многим больным сердцам недоверие ко всему человечеству. Ни в ком не решаясь увидеть друга, он не смог распознать подлинного врага, когда тот появился. Священник по-прежнему был со старым лекарем на дружеской ноге: ежедневно принимал последнего в своем кабинете или же посещал в лаборатории, где развлечения ради наблюдал за тем, как сорные травы превращались в действенные лекарства.

Однажды Артур Диммсдейл сидел, подперев голову рукой, у окна, обращенного на кладбище, пока Роджер Чиллингуорт перебирал какие-то невзрачные растения. Священник искоса посмотрел на них (в последнее время он редко глядел прямо на предмет своего внимания, одушевленный или неодушевленный) и промолвил:

— Где, мой добрейший доктор, нашли вы эти травы, чьи листья так черны и так дряблы?

— Здесь на кладбище, — отвечал лекарь, не прерывая своей работы. — Я нашел их на могиле без камня. У того, кто в ней лежит, нет надгробия, кроме этих уродливых сорняков, которые взяли на себя труд напоминать о нем людям. Они выросли из его сердца и воплощают, вероятно, некую отвратительную тайну, похороненную вместе с ним, хотя для него было бы лучше, если бы он еще при жизни облегчил душу признанием.

— Может статься, — возразил мистер Диммсдейл, — он искренне желал это сделать, однако не сумел.

— Но почему? Что могло ему помешать? Будь у его молчания оправдательная причина, сама природа не вопияла бы так о грехе, в коем он не покаялся. И эти черные травы не выросли бы из его сердца, указуя на сокрытое преступление.

— Сие, достопочтенный сэр, есть не более чем ваша фантазия. Сколько мне известно, ни одна сила, за исключением воли Божией, не способна разоблачить — словами ли или же какой-либо эмблемой — того, что похоронено в человечьем сердце. Коль скоро оно запятнало себя темной тайной, ему даже вопреки собственному желанию придется хранить ее до того дня, когда все сокрытые вещи сделаются явными. Ни в Священном Писании, ни в трудах, его толкующих, не встречал я указаний на то, что разоблачение человеческих помыслов и деяний явит собой часть возмездия. Нет, такой взгляд чересчур поверхностен. Если я не пребываю в глубочайшем заблуждении, то подобные откровения будут иметь лишь одну цель — способствовать просвещению всех разумных существ, которые, когда упомянутый мною день настанет, будут стоять в ожидании разгадки темных тайн жизни, для полного постижения коих необходимо знание людских душ. Что же до самих отягощенных сердец, то я убежден: в назначенный час они распахнутся не только без неохоты, но даже с неизъяснимой радостью.

— Так отчего же не сделать это здесь? — спросил Роджер Чиллингуорт и поглядел на священника. — Зачем виновные пораньше не прибегают к этому великому утешению?

— Прибегают, как правило, — промолвил мистер Диммсдейл и схватился за сердце, как будто почувствовал острую боль. — Многие, многие несчастные души доверялись мне. То были люди не только умирающие, не только всеми отвергнутые, но также телесно крепкие и снискавшие всеобщее уважение. О, какое облегчение я видел на лицах согрешивших братьев после того, как они изливали мне душу! Казалось, будто человек, которому не давали дышать, наконец глотнул свежего воздуха. Да и может ли быть иначе? Зачем преступнику — скажем, убийце — прятать мертвое тело в собственном сердце, когда можно сбросить с себя это бремя?

— Как бы то ни было, есть люди, которые предпочитают хоронить свои тайны, — невозмутимо заметил лекарь.

— Есть, и их немало, — отвечал мистер Диммсдейл. — Молчание одних имеет очевидные причины, а другим, вероятно, смыкает уста склад их собственной натуры. А иногда — отчего бы нам не представить себе и такое? — человек, совершивший тяжкий грех, по-прежнему желает славить Господа и помогать людям. Ежели он сделается черен и грязен в глазах мира, он лишится возможности творить добро, а значит, не сумеет искупить вину благими делами. Посему он принужден, невыразимо страдая, ходить перед своими собратьями мнимочистым, как только что выпавший снег, хотя на самом деле сердце его запятнано грехом, от которого он не может освободиться.

— Такие люди обманывают себя, — произнес Роджер Чиллингуорт менее спокойно, чем говорил обычно, и сделал легкое движение указательным пальцем. — В действительности они попросту страшатся заслуженного позора. Желание служить Богу и приносить пользу ближнему — подобные благие побуждения могут сосуществовать или не сосуществовать в их сердцах с дурными соседями, которым вина отворила дверь и которые не могли не посеять адских семян! Ежели такой человек в самом деле желает славить Господа, то пускай не простирает к небу своих нечистых рук. Если он хочет сослужить службу людям, то пусть его покаянное самоуничижение докажет им действенную силу совести! Уж не предлагаешь ли ты мне поверить, о мой мудрый и благочестивый друг, будто для славы Божией и для благополучия человека притворство полезнее истины? Те, кто так полагает, обманывают себя!

— Возможно, — промолвил молодой священник безразличным тоном, как если бы не видел в продолжении дискуссии ни интереса, ни смысла. Он умел избегать разговоров о предметах, которые на самом деле слишком чувствительно задевали его легковозбудимые нервы. — А теперь я бы спросил моего искусного доктора, находит ли он, что его добрая забота о моей бренной плоти пошла мне на пользу?

Прежде чем Роджер Чиллингуорт успел ответить, с кладбища донесся звонкий необузданный смех маленького ребенка. Выглянув в открытое окно (стояло лето), священник увидал Эстер Принн и Перл, идущих по тропе между могилами. Девочка была прекрасна, как день, но, очевидно, находилась в том нередком для себя настроении, когда бурная веселость делала ее совершенно неспособной к сочувствию и невосприимчивой к слову. Не выказывая даже намека на почтительность к усопшим, она прыгала с одного холмика на другой, а увидав большую плиту с гербом, под коей покоился некий весьма уважаемый колонист (быть может, сам Айзек Джонсон), принялась на ней танцевать. Вняв материнскому призыву вести себя благопристойно, Перл остановилась, но лишь для того, чтобы нарвать пригоршню колючих шариков — цветков высокого лопуха, росшего возле могилы, — а затем разложить их на груди Эстер вокруг красной буквы. Они, как это им свойственно, крепко прицепились к ткани. Женщина их не сняла.

Тем временем Роджер Чиллингуорт подошел к окну и мрачно улыбнулся.

— В этом ребенке нет ни закона, ни почтительности к старшим, ни уважения к человеческим порядкам и мнениям, справедливым или ошибочным, — заметил старик, обращаясь более к себе, чем к своему приятелю. — На днях я видел, как она самого губернатора обрызгала водой из скотского корыта на Спринг-Лейн. Что же она за существо, ради всего святого? Имп, состоящий из сплошного зла? Или она способна испытывать нежные чувства? Есть ли в ее душевном устройстве какой-либо более или менее явный принцип?

— Ничего, кроме свободы нарушенного закона, — тихо ответил мистер Диммсдейл, тоже говоря скорее с самим собою, нежели с собеседником. — Может ли она, эта свобода, принести добрые плоды, мне неведомо.

По-видимому, услыхав голоса, девочка запрокинула головку, поглядела в окно с шаловливой улыбкой на умном веселом личике и бросила один из колючих цветков в преподобного мистера Диммсдейла. Нервозный священник испуганно уклонился от этого легкого снаряда. Перл, придя в совершенный восторг, захлопала в ладоши. Эстер Принн тоже невольно подняла глаза. Некоторое время четверо, столь различные по возрасту и положению, молча смотрели друг на друга. Наконец девочка снова громко рассмеялась и крикнула:

— Уходи, матушка, уходи скорей! Не то тебя поймает тот старый Черный Человек! Священника он уже поймал. Ступай, покуда он и тебя не сцапал. Но маленькая Перл ему не дастся!

Заставив мать отойти от окна, девочка возобновила свои причудливые прыжки среди могильных холмов, как будто никакие узы не связывали ее с поколениями умерших и похороненных. Казалось, она создана из новых элементов и потому окружающим следует, не усматривая в ее чудачествах преступления, позволить ей жить собственной жизнью и быть самой себе законом.

— Вон идет женщина, — вновь заговорил Роджер Чиллингуорт, — которая, при всех своих пороках, не отягощена тайной, хранение коей вы называете столь мучительным. Полагаете ли вы, что ношение алой буквы делает Эстер Принн менее несчастной?

— Я на это надеюсь, — сказал пастор, — хотя и не могу отвечать за нее. На лице у ней видна боль, на которую тяжко смотреть. И все же мне думается, что быть, как Эстер Принн, свободным в выражении своих терзаний лучше для страдальца, чем прятать их в собственном сердце.

Последовала новая пауза. Лекарь вернулся к изучению собранных трав. Спустя какое-то время он произнес:

— Вы давеча интересовались моим суждением касательно вашего здоровья.

— Да. Я и сейчас хотел бы его услышать. Каково бы оно ни было, прошу вас, говорите откровенно.

— Так и быть, скажу вам прямо, — отвечал врач, продолжая перебирать свои травы, но притом настороженно поглядывая на молодого человека. — Болезнь ваша странна, но не сама по себе и не внешними своими проявлениями — во всяком случае, если судить по тем симптомам, что доступны моему наблюдению. Вот уже несколько месяцев я вижу вас каждый день, мой дорогой сэр, и, исходя из того, как меняется ваша наружность, мне следовало бы объявить вас тяжелобольным. Хотя недуг ваш не таков, чтобы сведущий и внимательный медик не мог надеяться его вылечить… Не знаю, как сказать… Болезнь ваша как будто бы и ведома мне, и в то же время неведома.

— Вы изъясняетесь загадками, ученый сэр. — Бледный священник бросил взгляд за окно.

— Постараюсь выразиться яснее. И прошу прощения, ежели такового требует вынужденная прямота моих речей. Могу ли я спросить вас как друг, которому Провидение поручило заботу о вашем телесном здоровье, все ли симптомы вашей болезни вы позволили мне наблюдать?

— Как можете вы сомневаться?! С моей стороны это было бы чистейшее ребячество, если бы я обратился к доктору, но утаил от него недуг!

— Стало быть, мне известно все? — произнес Роджер Чиллингуорт с некоторым нажимом, и в его глазах, устремленных на пастора, загорелась сосредоточенная проницательность. — Что ж, будь по-вашему! Тогда скажу вам так. Врач, видящий только внешние, физические, проявления беды, подчас не знает и половины того недуга, для излечения коего он призван. Телесное нездоровье, рассматриваемое нами само по себе, может быть в конечном счете не более чем симптомом болезни духа. Еще раз прошу прощения, дорогой сэр, если мои речи могут показаться вам обидными. Но у вас, сэр, как ни у кого из знакомых мне людей, тело соединено с душой, инструментом коей служит. Оно, если я могу так выразиться, проникнуто и всецело определяется ею.

— В таком случае у меня более нет к вам вопросов, — сказал мистер Диммсдейл и несколько поспешно поднялся со стула. — Полагаю, лекарства для души вы мне не предложите.

— Таким образом, любая болезнь… — продолжил Роджер Чиллингуорт прежним тоном, невзирая на то, что его прервали. Он тоже поднялся и теперь стоял — темный, приземистый, бесформенный — лицом к лицу с исхудавшим бледным священником. — Любая болезнь или, лучше сказать, всякое больное место вашего духа непременно отражается на вашем теле. Посему, когда вы желаете, чтобы врач избавил вас от физического недомогания, вы должны сперва открыть ему то, что ранит или тревожит вашу душу.

— Нет! Если и должен, то не тебе! Не земному лекарю! — страстно вскричал мистер Диммсдейл, и его большие глаза яростно заблестели. — Не тебе! Ежели душа моя больна, то врачевателю душ я себя и вверю! Он может и лечить, и убивать. Так пускай же поступит со мной по Своему мудрому усмотрению, ибо Он видит все: и дурное, и доброе. Но кто есть ты, чтобы мешаться в это дело? По какому праву ты хочешь встать между страдальцем и его Богом?

После этих слов молодой священник, взмахнув руками, стремительно покинул комнату. «А все же стоило сделать этот шаг, — сказал Роджер Чиллингуорт сам себе, с мрачной улыбкой поглядев пастору вслед. — Ничто не потеряно. Скоро мы снова будем друзьями. Но как, однако, страсть овладевает этим человеком и гонит его из самого себя! Едва ли наш благочестивый мистер Диммсдейл поддался ей впервые. Готов побиться об заклад: она уже толкала его на безрассудство!»

Близость между двумя соседями в самом деле была с легкостью восстановлена — на прежних основаниях и в прежней степени. После нескольких часов уединения Артур Диммсдейл осознал, что его болезненная нервозность вызвала неподобающую вспышку темперамента, не оправдываемую и не извиняемую ничем из сказанного доктором. Молодой пастор ужаснулся той ярости, с какой он оттолкнул доброго старика, за то что тот лишь дал ему совет, который обязан был предложить как лекарь и которого он сам, пациент, настойчиво искал. Полный раскаяния, Артур Диммсдейл принес своему другу пространные извинения вместе с просьбой не прекращать врачебного попечения о нем, ибо, даже если снадобья неспособны его исцелить, без них он, очень может статься, не дожил бы и до сегодняшнего дня. Роджер Чиллингуорт охотно согласился продолжить лечение и пользовал молодого священника наилучшим образом, но после очередной беседы с пациентом всякий раз покидал его комнату со странной озадаченной улыбкой. В присутствии мистера Диммсдейла она не показывалась на лице лекаря, но делалась заметной, лишь только тот переступал порог.

— Редкий случай, — бормотал старик. — Надобно изучить его поглубже. До чего поразительное согласие души и тела! Даже будь мой интерес сугубо врачебным, в этом деле следовало бы разобраться.

Довольно скоро после описанной сцены случилось так, что преподобный мистер Диммсдейл глубоко, глубоко уснул среди дня, сидя за столом перед открытой книгой готической печати. Очевидно, то был один из выдающихся трудов снотворной школы. Тем не менее состояние молодого пастора не могло не удивлять, ибо обыкновенно сон его, легкий и чуткий, слетал при малейшем шорохе, как птичка с ветки. Теперь же сознание мистера Диммсдейла настолько углубилось в собственные недра, что он даже не шелохнулся, когда старый Роджер Чиллингуорт без особых предосторожностей вошел в комнату. Подойдя прямиком к пациенту, врач раскрыл одежды, до сих пор неизменно заслонявшие грудь больного даже от профессионального взгляда.

В эту секунду последний, как ни глубок был его сон, все же вздрогнул и слегка шевельнулся.

Лекарь, немного помедлив, отворотился.

Но с каким диким взором, полным удивления, ликования и ужаса! С каким зловещим восторгом! Это чувство, словно бы чересчур сильное, чтобы быть выраженным лишь взглядом и чертами лица, рвалось наружу сквозь всю оболочку уродливого тела, находя мятежное проявление в бурных жестах: руки вскидывались к потолку, ноги топтали пол! Тому, кто увидел бы Роджера Чиллингуорта в этот момент, не было бы нужды спрашивать, как ведет себя дьявол, когда еще одна драгоценная душа, потерянная для неба, попадает в его царство.

Единственным, что отличало ликование старого лекаря от сатанинского, была примесь удивления!

После описанного случая взаимоотношения священника и врача, внешне неизменные, приобрели характер, отличный от прежнего. Перед мысленным взором Роджера Чиллингуорта теперь расстилался вполне ясный путь — не совсем тот, каким он намеревался идти изначально. Мы опасаемся, что в глубине души этого несчастного старика, с виду спокойного, мягкого и бесстрастного, угнездилась тихая злоба — пока не проявившаяся открыто, но уже деятельная. Подстрекаемый ею, лекарь измыслил такую изощренную месть, какой свет еще не видывал. Он вознамерился сделаться для своего врага ближайшим другом — тем, кому поверяют все: страхи, сожаления, терзающую боль, бесплодное раскаяние и порочные мысли, которые возвращаются, сколько их ни прогоняй! Горькая вина, сокрытая от мира, чье большое сердце сжалилось бы над грешником и простило бы его, должна была раскрыться перед Безжалостным и Непрощающим! Исстрадавшейся душе предстояло дождем излить свой темный клад на того, кто примет его не иначе как в уплату долга отмщения!

Тревожная сдержанность молодого священнослужителя препятствовала осуществлению этого плана. Казалось, сама судьба использовала мстителя и жертву так, что кара оборачивалась милостью. Однако это положение вещей удовлетворяло Роджера Чиллингуорта почти в той же мере, как если бы его черные замыслы осуществились. Ему было явлено откровение, а снизошло ли оно с Небес или же имело другой источник — это роли не играло. Теперь, продолжая ежедневно видеться с мистером Диммсдейлом, старый лекарь мог наблюдать не только внешние проявления внутренней жизни последнего, но, как ему казалось, и ее саму, каждое ее движение. Более того, он сделался не только зрителем оной, но и главным действующим лицом, приобретя способность играть бедным пастором как заблагорассудится. Заставить ли Артура Диммсдейла корчиться от боли? Жертва уже лежала на пыточном станке, а где находится рычаг, приводящий машину в действие, лекарь прекрасно знал. Если же он желал поразить священника внезапным страхом, то по его велению, точно по взмаху чародейского жезла, возникала тысяча уродливых фантомов. Всевозможные смерти и еще более ужасающие образы бесчестия толпились вокруг молодого человека, тыча перстами ему в грудь!

Добиваясь желаемого, Роджер Чиллингуорт действовал настолько тонко, что пастор, хотя все время смутно ощущал присутствие некой недоброй силы, не мог распознать ее природу. Да, он поглядывал на уродливую фигуру лекаря боязливо, с сомнением, иногда даже с ужасом и горечью ненависти. Жесты, походка, самые, казалось бы, обыкновенные и безобидные движения, седина бороды, покрой платья — все в старике отталкивало Артура Диммсдейла, и он не мог не слышать этого сигнала, свидетельствовавшего об антипатии более глубокой, чем он готов был признать. Не находя ей причины, бедный священник объяснял ее исключительно тем, что, коль скоро в душе уже есть больное место, яд одной язвы вполне способен отравить все сердце. Он бранил себя за недоверие и неприязнь к Роджеру Чиллингуорту и, вместо того чтобы руководствоваться ими как предостерегающим знаком, силился их искоренить. Невзирая на то, что это ему не удавалось, он из принципа поддерживал с лекарем прежние приятельские отношения, давая старику возможность для осуществления плана мести, которому тот — жалкое потерянное создание, еще более несчастное, чем жертва, — посвятил себя без остатка.

Так, мучимый телесным недугом, угрызаемый тягостной тайной да к тому же беззащитный перед происками смертельного врага, преподобный мистер Диммсдейл добился больших успехов в своем благочестивом труде. Приобретенной славой он был в значительной степени обязан претерпеваемым страданиям. Повседневная жизнь, на каждом шагу причинявшая ему боль, удерживала его интеллект, его нравственное мышление, а также его способность испытывать и передавать чувства в состоянии нечеловеческой активности. Карьера молодого пастора еще шла в гору, тем не менее он уже затмевал многих своих более солидных собратьев, как ни внушительны были репутации некоторых из них. Иные посвятили богословию больше лет, чем мистер Диммсдейл прожил на свете, и глубже, чем он, проникли в дебри теологической премудрости. Были и те, кто превосходил его прочностью душевной ткани и цепкостью мышления, которое, сочетая свою природную твердость, железную или гранитную, с приверженностью доктрине, делает священнослужителя в высшей степени сведущим, уважаемым и неприятным. Другое дело — отцы, чей дух, благодаря терпеливым ученым занятиям, глубоким раздумьям, пылким молитвам и безупречной жизни, достиг такой степени развития, что почти вознесся в лучший мир, хотя еще не отбросил бренной оболочки. Единственным, чего недоставало этим праведным старцам, был дар, явленный избранным ученикам Спасителя на пятидесятый день после Воскресения в виде пламени: суть его заключалась, вероятно, не столько в способности говорить на языках разных племен, сколько в умении взывать ко всему человеческому братству на родном языке сердца. Эти отцы, в остальном так похожие на апостолов, не получили редчайшего, наивысшего для их профессии знака признания: их не коснулся божественный огонь. Если они и стремились выражать величайшие истины скромными средствами знакомых слов и образов, то их тщания оказывались напрасны. Их голоса, доносясь с далеких вершин, где они обитали, были едва различимы.

Не исключено, что по складу своего характера мистер Диммсдейл принадлежал именно к последней разновидности священнослужителей. Он карабкался бы к заснеженным пикам веры и святости, если бы не сгибался под тяжестью своей ноши, какова бы она ни была. Это бремя не позволяло ему возвыситься даже над низшими, хотя, сложись его жизнь иначе, ангелы могли бы слышать его голос и отвечать ему! С другой стороны, именно этот груз обеспечивал ему столь горячие симпатии грешных братьев. Его сердце дрожало в унисон с их сердцами, чувствовало их боль и отзывалось на нее мучительным биеньем, изливаясь потоками печального, но оттого не менее убедительного красноречия, которое порой даже ужасало. Не понимая той силы, что на них воздействовала, люди провозглашали своего молодого пастыря чудом благочестия. Они мнили, будто через него само Небо передает им послания, исполненные мудрости, укоризны и любви. В глазах паствы преподобного мистера Диммсдейла земля, по которой он ступал, была священна. Девицы в его присутствии бледнели. Не подозревая в своей страсти, проникнутой религиозным чувством, ничего дурного, они открыто несли ее в своей белой груди, как жертву, возлагаемую на алтарь. Видя слабость и болезненность молодого священника, почтенные прихожане, невзирая на свои старческие хвори, полагали, что он преставится раньше, и выражали желание, когда придет срок, быть похороненными поближе к его благословенной могиле. Сам мистер Диммсдейл, вероятно, тоже думал о месте своего упокоения, однако мысли его были иными: он спрашивал себя, будет ли расти трава там, где погребен прóклятый!

Нетрудно догадаться, сколь нестерпимо терзало тайного грешника всеобщее обожание. Искренне любя правду, он привык считать тенями, не имеющими ни веса, ни ценности, все, что не прониклось ею и не несло ее как жизнь внутри жизни. Кем же тогда ему следовало считать самого себя? Существовал ли он или же был самым неясным из призраков? Ему страстно хотелось, взойдя на кафедру, во весь голос рассказать людям, кто он такой: «Я, носящий черные священнические одежды, я, стоящий перед вами в доме Божием с бледным лицом, обращенным к Небу, я, взявший на себя роль посредника между вами и Господом, я, чью жизнь вы едва ли не равняете с житием Еноха, я, чьи следы, как вам мнится, распространяют свечение, дабы пилигримы, идущие за мною, могли достичь цели, я, крестивший ваших детей и произносивший прощальные молитвы над вашими умирающими друзьями, а также над теми, кто уже лишь отдаленно слышал „аминь“, доносящееся из покинутого ими мира, я, ваш пастырь, коего вы чтите и коему доверяете, я — сплошной грех и сплошная ложь!»

Мистер Диммсдейл не раз поднимался на кафедру с намерением не сходить с нее, не произнеся слов, подобных вышеприведенным. Не раз он, откашлявшись, делал глубокий вибрирующий вдох, с тем чтобы, выдохнув, избавить душу от беремени темной тайны. Не раз и даже не сотню раз он в самом деле говорил! Говорил! Но как? Преподобный мистер Диммсдейл признался своей пастве, что он черен, как самый злой из наперсников злейшего, что он худший из грешников, богомерзкое существо и что гнев Всевышнего лишь каким-то чудом не заставил его жалкое тело съежиться в огне на глазах у всех! Можно ли было выразиться яснее? И что же люди сделали, услыхав такое? Поднялись все, как один, со своих мест и сволокли преступника с кафедры, которую он осквернил? Нет, они стали почитать его еще больше! Не видя истины, заключенной в этих словах самоосуждения, они говорили друг другу: «Благочестивый юноша! Святой на земле! Ежели он свою белую душеньку считает такой грешной, то что бы он сказал о твоей или о моей душе!» Артур Диммсдейл — до чего изощренным было его лицемерие, в котором он так раскаивался! — знал, как будут восприняты паствой его признания. Изливая виновную душу, он стремился обмануть самого себя, но, не испытав ни малейшего облегчения, приобретал лишь еще один грех, новый повод для стыда. Он говорил чистую правду, превращая ее в чистейшую ложь, однако при этом продолжал, в силу своей природной склонности, любить истину и ненавидеть обман, как немногие из людей. Стало быть, превыше всего он ненавидел самого себя!

Внутренняя беда подталкивала Артура Диммсдейла к тому, что соответствовало духу старой прогнившей римской веры, но противоестественно выглядело в более ясном свете той церкви, в лоне которой он родился и вырос. В потайном чулане, под замком, он, протестантский священнослужитель, хранил окровавленную плеть. Полосуя ею свои плечи, он горько смеялся над самим собой и за этот смех хлестал себя еще безжалостнее. Он имел обыкновение поститься, как и многие благочестивые пуритане, но не ради того, чтобы очистить свою плоть и тем самым сделать ее более пригодным вместилищем для просветленной души. Он изнурял себя до дрожи в коленях, видя в этом акт покаяния. С той же целью он проводил ночь за ночью в бдении — иногда в полной темноте, иногда при тусклой лампе, а иногда глядя на свое отражение в зеркале при ярчайшем свете, какой только можно было зажечь. Артур Диммсдейл являл собой превосходный пример углубленного самосозерцания — мучительного, но не очищающего. Переутомленный разум мутился, и его посещали видения. Они могли едва различимо светиться в сумрачном углу комнаты, а могли глядеть из зеркала и казаться почти осязаемыми. Бледному священнику являлись то демоны, которые насмехались над ним, увлекая его за собой, то светящиеся ангелы, чей полет, поначалу будто бы отягощенный грузом горя, делался все легче, по мере того как они удалялись от земли. Случалось, пастора посещали умершие друзья. Белобородый отец хмурил благообразный лик. Мать отвертывалась, проходя мимо. Это, конечно, была не она сама, а лишь ее эфемернейшая тень, и все же, мне думается, она могла бы бросить на сына сострадательный взгляд! Наконец в комнату, которую воображение обитателя сделало такой жуткой, вплывала Эстер Принн. Ведя маленькую Перл в огненно-красном одеянии, она указывала пальцем сперва на свою алую букву, а затем на его, Артура Диммсдейла, грудь.

Ни одному из этих образов не удавалось вполне обмануть бедного священника. Он видел материальное сквозь их туманную бестелесность и усилием воли мог убедить себя, что по природе своей они не так тверды, как вот этот украшенный резьбой дубовый стол или толстый том в кожаном переплете с медными застежками — увесистое вместилище божественных текстов. И все же они, те видения, в каком-то смысле были для несчастного неопровержимее, действительнее всего, с чем ему приходилось иметь дело. Невыразимая горечь обманной жизни в том и заключается, что окружающий нас реальный мир, которому Небо назначило питать и радовать наш дух, утрачивает вещность. Для человека, отравленного ложью, вся вселенная — мираж. Она неосязаема, она обращается в ничто, едва он к ней прикоснется. Он сам, стоя в ложном свете, делается тенью и, по сути, перестает существовать. Единственной правдой, обеспечивавшей подлинное присутствие мистера Диммсдейла на земле, была боль в самой глубине души, открыто отражавшаяся на лице. Найди он в себе силы улыбаться и казаться веселым, это был бы уже не он.

В одну из тех ужасных ночей, которые мы отважились описать лишь в самых общих чертах, священник вскочил со стула, пораженный новой мыслью. Быть может, она принесла ему секундный покой. Приведя себя в полный порядок и одевшись, как для богослужения, он тихо вышел на лестницу, отворил дверь и покинул дом.

Шагая словно бы под сенью сна и, быть может, действительно в сомнамбулическом состоянии, мистер Диммсдейл достиг места, где Эстер Принн в свое время пережила первые часы публичного бесчестия. Деревянный помост, почерневший от семилетнего пребывания под открытым небом и истоптанный ногами преступников, которые на него всходили, стоял, как и прежде, под балконом дома собраний. Священник поднялся по ступеням.

Странная встреча с мистером Диммсдейлом показала Эстер Принн, до какого состояния он доведен. Потрясенная увиденным, она поняла, что его нервная система совершенно уничтожена и что в моральном отношении он сделался слабее, чем ребенок. Внешне сохранив прежние способности интеллекта, он беспомощно ползал по земле и если даже выказывал некую энергию, то лишь такую, какую могла сообщить ему болезнь. Зная то, чего не знал больше никто, Эстер без труда заключила, что, помимо законного воздействия собственной совести, пастор ощущает на себе и другое влияние: запущен страшный механизм, призванный разрушить его благополучие и покой. Помня, кем этот бедный падший человек был раньше, Эстер не могла не исполниться глубочайшей жалости, когда он с таким трепетным страхом просил у нее, всеми отвергнутой женщины, защиты от инстинктивно распознаваемого им врага. К тому же она считала, что он, как никто другой, имеет право на ее помощь. Давно отрезанная от общества и потому отвыкшая полагаться в своих суждениях на какие-либо мерила, кроме собственных, Эстер видела (или мнила, будто видит), что она ответственна перед этим пастором более, чем перед кем-либо из людей, и более, чем перед целым миром. Из какого бы материала ни были связи, соединявшие ее с остальным человечеством: из цветов ли, шелка или золота — все они порвались. Но между нею и Артуром Диммсдейлом протянулась железная цепь обоюдного преступления, которую ни он, ни она не могли разрубить. Как и все прочие узы, эта связь влекла за собой обязательства.

Теперешнее положение Эстер Принн несколько отличалось от того, в каком мы видели ее раньше. Прошли годы. Перл минуло семь лет, и горожане привыкли к матери девочки — носительнице блестящей, причудливо вышитой алой буквы. Как нередко бывает с теми, кто по той или иной причине обращает на себя внимание собратьев, но не вмешивается ни в какие общественные или частные дела, Эстер Принн постепенно приобрела расположение бостонцев. К чести для человеческой натуры надобно сказать, что за исключением случаев, когда в игру вступает эгоизм, люди любят охотнее, чем ненавидят, и даже ненависть перерастает в любовь, если этой тихой постепенной трансформации не препятствуют все новые и новые искры первоначальной враждебности. Эстер же никого не раздражала и никому не навязывалась. Она не боролась с теми, кто ее отверг, безропотно терпела горчайшие обиды и ничего не требовала в возмещение пережитых страданий. К тому же люди не могли не отдать должное той безупречной жизни, которую она вела на протяжении семи лет своего бесславного изгнания. Если бедному страннику больше нечего терять в людском мире, не на что надеяться и нечего желать, но он все же возвратился на истинный путь, это может означать лишь одно: им руководила искренняя приверженность добродетели.

Эстер даже в самой скромной мере не притязала ни на какие мирские блага, за исключением возможности дышать одним воздухом со всеми и собственным трудом добывать хлеб насущный себе и дочери. Впрочем, отрицая свое право чего-либо требовать, она признавала за собой сестринскую обязанность делиться с ближним всем, что только есть. Как ни малы были ее доходы, она отзывалась на всякую нужду, даже если ожесточенный нищий бросал насмешки в благодарность за еду, ежедневно приносимую к его порогу, или за платье, изготовленное руками, которым более пристало украшать искусной вышивкой королевскую мантию. Никто не был так щедр, как Эстер, и не думал так мало о себе, когда по городу бродил мор. Обрушивалась ли беда на целую общину или на отдельную семью, всеми отвергнутая тотчас делалась полезной. В дом, где случилось несчастье, она входила не как гость, но как полноправный обитатель, словно бы скорбный полумрак был той единственной средой, в которой она дозволяла себе соприкасаться с собратьями. Алая буква поблескивала в темноте, и казалось, будто это неземное свечение несет в себе нечто утешительное. В комнате, где лежал больной, знак греха превращался в светильник, способный, как могло показаться страдальцу, озарять даже грядущее. Все огни мира меркли с каждой секундой, и только красная свеча указывала умирающему, куда ступать, пока его не коснется свет будущего. Такие трагические минуты позволяли увидеть, сколь тепла и богата натура Эстер — этот источник нежной любви к ближнему, открытый для всех, кому требовалась помощь. Даже самая великая боль не могла его истощить. Грудь, на которой алел знак позора, была мягчайшей подушкой для нуждавшихся в помощи и утешении. Эстер Принн сделалась самопосвященной сестрой милосердия, или, лучше сказать, сам мир своей тяжелой рукой причислил ее к этому ордену, хотя ни она, ни люди не ожидали ничего подобного. Теперь алый символ свидетельствовал о призвании женщины, которая стольким помогала и обнаруживала столько силы — деятельной и сочувствующей, — что многие отказывались видеть в красной букве первоначальный смысл и говорили, будто А обозначает латинское слово anima, то есть «душа».

Только комнаты, затемненные горем, могли озаряться мерцанием алой литеры. Едва солнце вновь проникало в окна, тень Эстер Принн исчезала, скользнув за порог. Помощница и утешительница покидала дом, ни разу не оглянувшись, чтобы принять следуемую благодарность, даже когда те, кому она самоотверженно служила, действительно были ей признательны. Встречаясь с ними на улице, она не поднимала головы. Если они все же приветствовали ее, она проходила мимо, возложив перст на алую букву. Можно допустить, что чувство, руководившее ею, было гордостью, но внешне оно весьма напоминало смирение и потому оказывало на умы горожан смягчающее воздействие. Общество по природе своей деспотично. Оно способно отрицать простую справедливость, если кто-либо настаивает на оной как на своем праве, но нередко одаривает просителя сверх ожиданий, если видит в этом столь ценимую тиранами возможность проявить великодушие. Возомнив, будто Эстер Принн просит о милосердном снисхождении, люди выказывали своей недавней жертве больше благорасположения, чем она желала принять, и иногда даже больше, чем заслуживала.

Правители и ученые мужи долее простого люда не признавали пользы, приносимой городу обладательницей алой буквы, ибо железные рамки их разума только усиливали предубеждения, роднившие их с остальными. Но дни шли, складываясь в годы, и постепенно даже суровые морщины магистратов разглаживались, обещая уступить место почти благожелательному выражению. В отличие от тех, кого высокое положение обязывало стоять на страже общественной морали, простые люди давно простили Эстер Принн ее слабость. Более того, теперь алая буква знаменовала для них не грех, за который эта несчастная так долго и тяжело расплачивалась, но совершенные ею добрые дела. «Видите ту женщину с красной буквой? Это наша Эстер, наша собственная Эсфирь. Она всегда и бедного одарит, и больному поможет, и страждущего утешит!» — сообщали бостонцы тому, кто прибыл из других земель. Человеческая природа склонна себя чернить, если говорящий полагает, будто чернота воплощена не в нем, посему события прошедших лет тоже не оставались тайной для чужестранца. Тем не менее даже в глазах того, кто шепотом рассказывал о грехопадении Эстер Принн, алая буква была чем-то вроде креста на груди монахини. Сообщая своей носительнице неприкосновенность святыни, он позволял ей не бояться никаких напастей. Окажись она среди разбойников, они бы ее не тронули. Многие горожане верили, будто однажды некий индеец прицелился в красную букву из лука. Стрела отскочила от груди Эстер Принн, не причинив ей никакого вреда.

На саму носительницу этот символ оказал не менее сильное и своеобразное влияние, чем на ее сограждан. Вернее, дело было не столько в нем самом, сколько в том положении, в каком она оказалась благодаря ему. Огненное клеймо сожгло всю светлую ажурную листву ее характера, оставив лишь голые резкие очертания, которые могли бы оттолкнуть друзей и товарищей, если бы таковые были. То же произошло и с внешней привлекательностью, утраченной отчасти из-за сугубой строгости в одежде, отчасти из-за суровой манеры держаться. Даже свои великолепные волосы Эстер либо коротко стригла, либо полностью прятала под чепец, так что ни один локон не мог, выбившись, блеснуть на солнце. В силу упомянутой печальной трансформации, а также по какой-то иной, еще более важной, причине лицо Эстер утратило способность притягивать к себе любящий взгляд. Фигурой она напоминала величественную статую, но едва ли кому-то захотелось бы нежно обнять ее. Грудь, отмеченная алым знаком, могла быть подушкой для страдания, но не для страсти. Эстер утратила нечто такое, что помогало бы ей оставаться женщиной. Подобная участь нередко постигает представительниц прекрасного пола, если на своем пути они встретили и преодолели жестокие преграды. Там, где существо, являющее собой сплошную нежность, умрет, более крепкая натура может выжить, но удар судьбы либо вышибет из женского сердца все нежные зерна, какие были, либо (внешний эффект будет тем же самым) вобьет их так глубоко, что они никогда более не покажутся. Второе, пожалуй, вероятнее первого. Впрочем, всякая женщина, переставшая быть таковой, может вновь обрести прежнюю сущность, если найдется волшебная палочка, способная произвести подобное превращение. В дальнейшем мы увидим, испытала ли Эстер Принн прикосновение сего магического предмета и преобразил ли он ее.

Мраморная холодность носительницы алого знака может быть объяснена тем, что жизнь ее сделала крутой поворот от страсти и чувства к мысли. Оставшись одна — без всякой поддержки от общества и притом с маленькой дочерью, которую следовало направлять и защищать, — совершенно одна, без надежды вернуть себе прежнее положение (даже если бы таковая цель не представлялась ей достойной презрения), она отринула последние звенья разорванной цепи. Законы этого мира более не имели силы в ее глазах. То была эпоха, когда освобожденный человеческий разум сделался гораздо деятельнее, чем в прежние века, и охватил гораздо более широкую сферу. Люди, владевшие мечом, теперь низвергали знать и монархов. Их еще более отважные современники проделывали то же (не физически, но в теории — в подлинной среде своего обитания) с целой системой древних предрассудков, тесно связанных с не менее древними принципами. Эстер Принн тоже была не чужда энергии разрушения и преобразования. Свобода мысли, впитанная ею из воздуха времени, уже достаточно распространилась по другую сторону Атлантического океана. Но если бы ее вольнодумство сделалось известно нашим пуританским прародителям, они сочли бы его еще более страшным преступлением, нежели то, на какое указывала алая буква. Уединившись в своем скромном жилище на пустынном берегу, Эстер Принн предавалась думам, которые не отваживались посетить ни один другой дом в Новой Англии. Эти призрачные гости оказались бы для хозяйки не менее опасны, чем демоны, если бы кто-то увидел, как они всего лишь стучатся в ее дверь.

Примечательно, что люди наиболее смелого ума часто с совершеннейшим спокойствием приспосабливаются к тем внешним ограничениям, какие навязывает им общество. Мысль удовлетворяет их сама по себе, не облеченная в плоть действия. Так, по-видимому, было и с Эстер, хотя если бы не маленькая Перл, пришедшая к ней из духовного мира, чтобы сделаться вполне реальной, то все, вероятно, сложилось бы иначе. Эстер Принн могла бы войти в нашу историю рука об руку с Энн Хатчинсон как основательница новой религиозной секты, могла бы сделаться пророчицей. Наконец, она могла бы умереть и умерла бы по приговору сурового суда за попытку подорвать основы пуританского порядка. Но у нее была Перл, воспитывая которую она в определенной степени давала выход энтузиазму своей мысли. В лице этой маленькой девочки Провиденье вверило ей нераскрывшийся цветок женственности, который следовало растить, лелеять и оберегать от многочисленных опасностей. Все было против нее. Мир был к ней враждебен. В самой натуре ребенка проглядывало что-то, выдававшее в ней плод противозаконной страсти и нередко побуждавшее мать с горечью в сердце спрашивать себя, к добру или к худу появилось на свет это бедное маленькое существо.

Не менее мрачные вопросы одолевали Эстер, когда она думала обо всех женщинах. Стоила ли жизнь счастливейших из них того, чтобы ее терпеть? В отношении собственного существования носительница алой буквы давно и окончательно дала отрицательный ответ. Женщину склонность к подобным размышлениям делает не только молчаливой, как мужчину, но и печальной. Вероятно, она видит перед собой безнадежную задачу. Для начала нужно разрушить всю общественную систему и отстроить ее заново. Затем, чтобы женщины могли занять в ней сколько-нибудь подобающее им положение, необходимо изменить природу противоположного пола или же многовековую наследственную привычку, ставшую для мужчин второй натурой. Наконец, даже если все прочие преграды будут устранены, женщина не сможет воспользоваться плодами произведенных преобразований до тех пор, пока в еще большей степени не реформирует саму себя, однако эти реформы могут уничтожить ту эфемерность, в которой и протекает ее подлинная жизнь. Никакие мыслительные упражнения не избавят ее от этих проблем. Если что-то и помогает в борьбе с ними, то только одно: они исчезают там, где на первое место выходит не рассудок, а сердце. У Эстер Принн оно, давно утратив способность к ровному и здоровому биению, беспомощно блуждало в темном лабиринте ума: то сворачивало с пути, столкнувшись с непреодолимым препятствием, то оказывалось на краю глубокого ущелья и в страхе пятилось. Оно бродило по зловеще пустынной земле, не имея дома и нигде не надеясь обрести утешение. Бывали минуты, когда душою Эстер силилось овладеть ужасающее сомнение в том, что она мудро поступила, сразу не отправив свое дитя на Небеса и не приняв ту будущность, какую определит ей Вечный Судия.

Алая буква не исполнила своего предназначения.

Как бы то ни было, встреча с преподобным мистером Диммсдейлом во время его ночного бдения дала Эстер Принн новый повод для размышлений и цель, достижение коей оправдывало, как ей казалось, любые усилия и даже жертвы. Она увидела, с какою болью этот человек борется, а вернее, перестал бороться. Он стоял на пороге лунатизма, если еще не переступил оного. Не приходилось сомневаться в том, что, как бы ни жалила священника собственная совесть, куда действеннее был яд, вливаемый рукою, которая сулила исцеление. Враг, притаившийся под личиной друга и помощника, всегда присутствуя подле Артура Диммсдейла, приобрел неограниченную возможность портить нежные пружины его душевного механизма. Эстер была близка к тому, чтобы начать корить себя за недостаток правдивости, храбрости и преданности, вследствие коего она позволила священнику оказаться в положении, предвещавшем столько зла и не дававшем надежды на благоприятный исход. Единственное ее оправдание заключалось в том, что, не согласись она хранить тайну Роджера Чиллингуорта, она бы не изобрела способа спасти мистера Диммсдейла от еще большей катастрофы, нежели та, которая постигла ее саму. Движимая желанием его защитить, она приняла поспешное решение и выбрала, как ей сейчас представлялось, не меньшее из двух зол. Теперь Эстер Принн твердо вознамерилась сделать все возможное для исправления своей ошибки. Укрепленная многолетними тяжкими испытаниями, она уже не чувствовала себя такой беззащитной перед Роджером Чиллингуортом, как в тот вечер, когда говорила с ним в тюремной камере, униженная своим грехом и полубезумная от бесчестия, еще не ставшего привычным. За прошедшие годы Эстер поднялась выше, чем стояла тогда. Старик же, напротив, опустился до прежнего ее уровня или даже ниже, ибо на него давил груз мстительности.

Одним словом, Эстер Принн решила встретиться с бывшим мужем и сделать все, что в ее силах, для спасения его жертвы, которую он, очевидно, очень крепко держал в руках. Возможность не заставила себя долго ждать. Однажды днем, гуляя с Перл в уединенной части полуострова, Эстер увидала старого врача с корзиной на одной руке и посохом в другой. Он шел, склонившись над землей в поисках трав и корней, годных для приготовления снадобий.

Мать велела дочери поиграть ракушками и перепутанными водорослями у кромки воды, покуда она переговорит с собирателем растений. Девочка упорхнула, как птичка, и ее белые ножки, освободившись от обуви, зашлепали по влажному песку. Время от времени она останавливалась и с любопытством глядела в лужицы, будто бы нарочно оставленные приливом, чтобы она, Перл, могла увидеть себя. Из таких зеркал на нее смотрело обрамленное блестящими темными кудрями лицо с эльфоподобной улыбкой в глазах. Не имея других товарищей для игр, девочка протянула этому существу руку и предложила бегать наперегонки. Оно сделало то же, как будто говоря: «Иди ты ко мне! Здесь лучше!» Ступив по колено в лужу, Перл увидела на дне собственную ножку. Призрачная подруга, словно бы спрятавшись где-то еще глубже, по-прежнему улыбалась, хотя взволнованная вода как бы ломала блестящее лицо и раскачивала обломки.

Эстер тем временем подошла к лекарю.

— Я бы хотела перемолвиться с вами несколькими словами, — сказала она. — По делу, важному для нас обоих.

— Ах! Неужто сама госпожа Эстер желает говорить со старым Роджером Чиллингуортом? — произнес врач, разгибаясь. — Право же, в последнее время я слышу о вас одни хвалебные речи! Не далее как вчера один магистрат, мудрый и богобоязненный муж, шепнул мне, что совет обсуждал ваше дело, госпожа. Речь шла о том, можно ли без ущерба для общего блага снять с вашей груди сию алую букву. Клянусь жизнью, я просил достопочтенного магистрата, чтобы это было сделано как можно скорее.

— Не магистратам решать, как долго я буду носить этот знак, — спокойно ответила Эстер. — Будь я того достойна, он бы слетел сам собою или превратился бы в то, что несло бы иной смысл.

— Ах, ну ежели, по-вашему, он вам к лицу, тогда носите его. В украшении своей персоны женщина непременно должна следовать собственной фантазии. Сия буква превесело расшита — так и сверкает на вашей груди!

Все это время Эстер, не отрываясь, смотрела на лекаря. Она была удивлена, потрясена переменой, произошедшей с ним за семь лет. Не то чтобы он одряхлел — отнюдь. Прожитые годы оставили на нем следы, но он носил их бодро, производя впечатление старика крепкого и энергичного. Вместе с тем прежнего книжного человека, спокойного, раздумчивого и тихого — того, которого она, Эстер, помнила, — как будто бы не стало. Его сменил другой, чей взгляд был неутомим, настойчив, почти яростен и притом осторожен. Казалось, Роджер Чиллингуорт намеренно маскировал выражение своего лица улыбкой, которая, впрочем, выходила фальшивой. Ее насмешливое мелькание лишь помогало смотрящему яснее увидеть скрытую под ней холодность. Время от времени в глазах старика вспыхивал красный свет, как если бы порыв страсти вдруг раздул огонь в его душе — горстке углей, сумрачно тлевших в груди. Мгновенно погасив этот всполох, лекарь силился выглядеть так, будто ничего подобного не случилось.

Коротко говоря, Роджер Чиллингуорт являл собой яркий пример того, как человек может сам себя превратить в дьявола, если на сколько-нибудь продолжительный срок возьмется исполнять его обязанности. Этот несчастный на протяжении семи лет только и делал, что препарировал страдающее сердце и с наслаждением подливал масла в огонь наблюдаемых мук.

Алый знак загорелся на груди Эстер Принн. В этот момент она почувствовала себя отчасти в ответе за еще одно человеческое крушение.

— Зачем вы глядите на меня так пристально? — спросил врач. — Что видите вы в моем лице?

— То, отчего я бы заплакала, когда бы мои слезы были достаточно горьки, — отвечала Эстер. — Но оставим это. Я хотела говорить о другом несчастном человеке.

— И что же с ним? — Роджер Чиллингуорт возвысил голос, как будто обрадовавшись возможности обсудить излюбленный предмет с единственным собеседником, которому он мог довериться. — Не скрывайте истины, госпожа Эстер. Мои мысли, как нарочно, были заняты этим джентльменом. Будьте со мной откровенны, и я вам отвечу.

— Когда мы в последний раз говорили, — начала Эстер, — вам было угодно добиться от меня обещания хранить в тайне прежнюю связь между вами и мною. Жизнь и доброе имя того мужчины находились в ваших руках, и посему мне казалось, что у меня нет другого выбора, кроме как исполнить вашу волю. Однако, связывая себя обещанием молчать, я испытывала тяжелое предчувствие, ибо, освободившись от обязательств перед всеми прочими людьми, я оставалась соединенной с ним, и некий голос нашептывал мне, что я пренебрегаю своим долгом, давая вам требуемое обещание. С того дня никто не приближался к нему, как вы. Вы следуете по его пятам. Вы рядом, когда он спит и когда бодрствует. Вы роетесь в его мыслях, ворошите и терзаете сердце! Вы схватили его и заставляете каждый день умирать заживо, а он по-прежнему не знает, кто вы. Допустив это, я оказала дурную услугу тому единственному человеку, с которым могла бы быть правдивой!

— Но что вам оставалось? — возразил Роджер Чиллингуорт. — Мой указующий перст низвел бы его с кафедры в тюремную камеру, а оттуда, быть может, он отправился бы на виселицу!

— Так было бы лучше!

— Но какое зло причинил я этому человеку? Говорю тебе, Эстер Принн: даже то золото, что платят своим врачам короли, не купило бы бесконечных усилий, потраченных мною на жалкого священника! Да без меня его жизнь догорела бы в мучениях за пару лет после совершенного им и тобою преступления, ибо, Эстер, его дух никогда не имел тех сил, которые позволили бы ему, подобно тебе, нести бремя алой буквы. Неужто это для тебя секрет? Но довольно. Мое искусство себя исчерпало. Я сделал для него все, что возможно. Только благодаря мне он продолжает дышать и ползать по земле!

— Лучше бы он сразу умер! — молвила Эстер Принн.

— Твоя правда, женщина! — вскричал старый Роджер Чиллингуорт, позволив зловещему огню своего сердца полыхнуть ей в лицо. — Лучше бы он умер сразу! Никто на этом свете не страдал столько, сколько он! И все, все на глазах у злейшего врага! Он сознавал мое присутствие, ощущал мое неотступное влияние, как проклятие. Какое-то духовное чутье подсказывало ему — ибо Творец никогда не создавал существа более восприимчивого, чем он, — что не дружеская рука играет струнами его души и что в нее проникает взгляд, который ищет и находит зло. Но он не знал, чья это рука и чей взгляд. Идя на поводу у предрассудков, свойственных всей священнической братии, он возомнил, будто отдан во власть некоего черта, чтобы тот терзал его кошмарными снами и нестерпимыми мыслями, угрызениями совести без надежды на прощение и предвкушением загробной участи. Но то была лишь моя неотступная тень — тень человека, которому он причинил столько зла и который приучил себя жить одним только ядом страшной мести! О да, он не ошибся! Дьявол в самом деле был рядом: человек из плоти и крови, некогда имевший живое сердце, сделался таковым единственно ради его погибели.

Произнося эти слова, несчастный лекарь воздел руки, и взгляд его был исполнен ужаса, как если бы он узрел страшное, неузнаваемое нечто, занявшее его место в зеркале. То было одно из тех мгновений, когда человек отчетливо видит свой нравственный облик. Подобные моменты могут выпадать раз во много лет. Не будем даже исключать, что Роджер Чиллингуорт впервые смотрел на себя так, как теперь.

— Неужели ты мало мучил его? — спросила Эстер, уловив перемену в лице лекаря. — Неужели он до сих пор не заплатил тебе сполна?

— О нет, нет! Его долг лишь возрос! — ответствовал врач, чья ярость утихла, уступив место угрюмству. — Помнишь ли ты меня, Эстер, девять лет назад? Тогда я был уже не молод, далеко не молод, но вся моя предыдущая жизнь вплоть до осенней своей поры представляла собой череду спокойных лет, отданных размышлениям и трудам ради приращения моих знаний и (хотя второе было лишь следствием первого) всеобщего блага. Мудрено вообразить существование более тихое, более невинное и вместе с тем столь полезное. Помнишь ли ты меня, Эстер? Я мог казаться тебе холодным, но разве я не заботился о других, мало желая для себя? Разве не был я добр, честен, справедлив и постоянен, пускай и не пылок, в своих привязанностях? Не обладал ли я всеми этими качествами?

— Обладал, и не только ими, — признала Эстер.

— А что я теперь? — Роджер Чиллингуорт поглядел на нее, позволив всей своей злобе отобразиться на лице. — Я уже сказал тебе. Я дьявол! И кто же сделал меня таким?

— Я! — воскликнула Эстер, содрогнувшись. — Я — не в меньшей степени, чем он. Так почему же ты не стал мстить мне?

— Я предоставил это алой букве, — молвил Роджер Чиллингуорт и с улыбкой прикоснулся пальцем к вышивке. — Если я не отмщен ею, то мне и самому этого не сделать!

— Ты отмщен.

— Вот и я предполагал не меньшее. Так что же у тебя за дело ко мне касательно того человека?

— Я должна раскрыть тайну, — произнесла Эстер Принн твердо. — Пусть он увидит, кто ты есть. Что станет, я не знаю. Как бы то ни было, я, его погубившая, в долгу перед ним, и этот долг правдивости будет мною уплачен. Да, его слава, положение в свете и, пожалуй, даже жизнь в твоих руках. Но алая буква научила меня хранить верность истине, даже если это истина каленого железа, прожигающего душу, и посему я не думаю, будто он много выиграет, продлив существование, наполненное лишь жуткой пустотой. Я не склонюсь перед тобой, умоляя его пощадить. Делай с ним, что пожелаешь. Ему нечего ждать в этом мире. Как и тебе, и мне, и маленькой Перл. Нет такой тропы, которая вывела бы нас из этого скорбного лабиринта.

— Женщина, мне почти жаль тебя, — проговорил Роджер Чиллингуорт, невольно ощутив еще и восхищение, ибо в отчаянии, выказанном Эстер, было нечто, весьма близкое величию. — Природа щедро одарила тебя, и, может статься, если бы ты раньше встретила любовь лучшую, чем моя, всего этого зла не случилось бы. Мне жаль тебя и жаль всего того, что в тебе пропало.

— А мне тебя, — отвечала Эстер Принн. — Я сожалею о том, что ненависть превратила тебя из мудрого и справедливого мужа в дьявола! Но, возможно, ты еще очистишься и снова станешь человеком? Если не ради того, о ком я с тобой говорила, то ради себя самого? Прости! Предоставь дальнейшее отмщение той силе, которой оно принадлежит по праву! Я давеча сказала, что не может быть благоприятного исхода ни для него, ни для тебя, ни для меня, что мы вечно будем блуждать в этом мрачном лабиринте зла, спотыкаясь о вину, которую сами же рассыпали на своем пути. Но это не так! Ты можешь найти выход, только ты один, ибо тебе причинили глубокий ущерб и посему ты приобрел право прощать. Неужели ты откажешься от твоей единственной привилегии? Отвергнешь столь драгоценный дар?

— Молчи, Эстер, молчи! — промолвил старик сурово. — Прощать мне не дано. Я не наделен той властью, о которой ты говоришь. Но моя старая вера, давно утраченная, возвращается ко мне и объясняет все, что мы делаем, и все наши страдания. Своим первым неверным шагом ты посеяла зло, и с того момента оно сделалось темной неизбежностью. Вы, обманувшие меня, не так уж и греховны. Вы всего лишь поддались обыкновенной иллюзии. Я, отнявший у дьявола его работу, тоже не так уж ему подобен. Это наша судьба. Так пускай же черный цветок произрастает, как ему угодно! Ну а ты иди своей дорогой и поступай с тем человеком по собственному усмотрению.

Роджер Чиллингуорт махнул рукой и вернулся к своим травам.

Роджер Чиллингуорт — сгорбленный старик, чье лицо вспоминалось людям дольше, чем они бы того хотели, — простился с Эстер Принн и стал удаляться от нее тяжелым медленным шагом, почти касаясь земли седой бородой. То здесь, то там он срывал травинку или выкапывал корень и помещал находку в корзину, висевшую на руке. Несколько времени Эстер глядела ему вслед: уступив причуде своего воображения, она пускай и не всерьез, но все же захотела посмотреть, не увянет ли нежная весенняя трава под ногами лекаря и не проступит ли на зеленом покрове земли извилистая черная цепь его следов. Не пробудит ли его взгляд злые силы природы, так что она, желая быть ему созвучной, станет приветствовать его, выгоняя из почвы доселе никому не ведомые ядовитые растения? Или же он удовольствуется тем, что одним прикосновением превратит все полезное во вредоносное? Неужели свет солнца, сияющий повсюду, падает и на него? Или, как бы он ни повернулся, ему не удается выйти из круга зловещей тени, которая так же неразлучна с ним, как и его уродство? И куда он теперь идет? Не провалится ли он внезапно под землю, оставив после себя выжженное пятно, где спустя какое-то время пробьется и достигнет пышного расцвета своего безобразия белладонна, белена и прочая дурная растительность? А быть может, у лекаря появятся крылья, как у летучей мыши, и он устремится ввысь, с каждой секундой делаясь все уродливее?

— Грех сие или нет, — горько сказала Эстер Принн, продолжая глядеть ему вслед, — я ненавижу этого человека!

Браня себя за столь недоброе чувство, она не могла ни преодолеть его, ни хотя бы утишить. Силясь это сделать, она вспоминала, как прежде, в далекой стране, он появлялся вечерами из своего кабинета и садился у их общего очага. Она, Эстер, улыбалась, и он говорил, что хочет понежиться в лучах ее улыбки — только так холод многих уединенных часов, проведенных над старыми фолиантами, покинет сердце книжного червя. Когда-то подобные сцены казались ей картинами счастья, но сейчас, разглядываемые сквозь темную толщу дальнейшей жизни, они принимали уродливый вид. Эстер с трудом верила, что когда-то эти воспоминания были действительностью. Как могла она выйти за такого человека? Отвечать на прикосновение его еле теплой руки, позволять улыбке своих глаз и губ таять, смешиваясь с его улыбкой, — это свое преступление она считала наиболее достойным раскаяния. Весь ущерб, нанесенный ему впоследствии, теперь казался ей не таким тяжким, как то злодеяние, которое совершил он сам, когда внушил девушке, чье сердце покамест не знало ничего лучшего, будто она счастлива рядом с ним.

— Я его ненавижу! — вновь произнесла Эстер — еще горше, чем в первый раз. — Он причинил мне больше вреда, нежели я ему!

Да остерегутся мужчины добиваться руки женщины, прежде чем разожгут страсть в ее сердце! В противном случае они могут разделить жалкую участь Роджера Чиллингуорта, обнаружив, что чье-то более действенное прикосновение разбудило дремавшие чувства. И тогда муж окажется виновен даже в том спокойном довольстве, в том мраморном подобии счастья, которое он пытался выдать за тепло настоящей жизни. Однако Эстер следовало бы давно оставить эти несправедливые обвинения. О чем они свидетельствовали? Может ли быть, чтобы семилетняя пытка алой буквой причинила ей столько страданий, но не внушила раскаяния?

Чувство, овладевшее Эстер, пока она смотрела вслед бывшему своему мужу, озарило ее ум темным светом, обнаружив многое такое, в чем она не призналась бы себе ни при каких других обстоятельствах.

Но теперь Роджер Чиллингуорт ушел, и она стала звать свое дитя:

— Перл! Перл! Где ты?

Пока мать говорила со старым собирателем трав, дочь, чья фантазия не знала отдыха, легко находила для себя развлечения. Сперва она, как читатель уже видел, играла с собственным отражением в луже: попыталась выманить его из воды, но успеха не добилась и тогда решила сама проникнуть в неосязаемое зазеркалье, казавшееся ей, по-видимому, кусочком неба. Придя к заключению, что либо она, либо та, другая, девочка не принадлежит к реальному миру, Перл тотчас придумала себе новое занятие: смастерила лодочки из березовой коры, нагрузила их панцирями улиток и разом отправила в плаванье столько кораблей, сколько еще не отправлял, пожалуй, ни один новоанглийский купец. Когда большая часть ее торгового флота затонула, Перл поймала мечехвоста, несколько морских звезд и медузу, которую положила таять на солнце, а потом стала брать пригоршнями пену, взбитую прибоем, разбрасывать ее по ветру и носиться, как на крылышках, за крупными белыми хлопьями, чтобы поймать их, прежде чем они опустятся на песок. Заприметив стайку птиц, которые кормились, хлопая крыльями, у кромки воды, проказница набрала полный фартук гальки и стала на удивление ловко обстреливать ими эту мелкую дичь, осторожно перебираясь с одного большого камня на другой. Одна птица, серая с белой грудкой, кое-как улетела прочь со сломанным крылом. Перл, вздохнув, бросила охоту. Ей стало жаль, что она причинила вред маленькому существу, такому же вольному, как морской бриз или как она сама.

Напоследок девочка насобирала разнообразных водорослей и сплела себе шарф или накидку и головной убор, чтобы, надев их, уподобиться маленькой русалке. Перл унаследовала материнский талант по части драпировок и костюмов. Желая дополнить русалочий наряд последним штрихом, девочка нарвала морской травы и старательно выложила на своей груди то украшение, которое привыкла видеть на материнской, — букву А, только не алую, а светло-зеленую. Опустив подбородок, Перл воззрилась на этот символ со странным вниманием, как будто лишь затем и родилась, чтобы разгадать его тайный смысл.

«Матушка наверно спросит, зачем я это сделала», — подумала девочка и в ту же секунду услыхала, что ее зовут. Вспорхнув так легко, как если бы она была одной из морских птичек, на которых давеча охотилась, Перл появилась перед матерью, пританцовывая и со смехом указывая на свое украшение.

— Дитя мое, — сказала Эстер, помолчав. — Эта зеленая буква на твоей груди ничего не значит. Но известно ли тебе, что означает алая буква, которую обречена носить я?

— Да, матушка. Это большая А. Как в букваре.

Эстер пристально поглядела в маленькое личико. Лукавое выражение, столь часто делавшее Перл похожей на эльфа, и сейчас сквозило в ее черных глазах, однако мать не могла определить, придает ли ребенок какое-либо значение злосчастному символу, и почему-то вдруг ощутила нездоровое желание все прояснить.

— Знаешь ли ты, дитя, отчего я ношу эту букву?

— Знаю! — отвечала Перл, взирая на мать блестящими смышлеными глазами. — Оттого же, отчего священник постоянно держит руку на сердце.

— И по какой же причине он это делает? — спросила Эстер с легкой улыбкой. В первый момент слова наблюдательного ребенка показались ей бессмыслицей, но потом она побледнела. — Разве буква у меня на груди может быть связана с чьим-то сердцем, кроме моего?

— Я сказала тебе все, что знаю, матушка, — произнесла Перл серьезнее, чем говорила обычно. — Спроси того старого человека, с которым ты беседовала. Может статься, он сумеет объяснить. Однако растолкуй же мне, что значит эта красная буква? И зачем ты ее носишь? И зачем священник хватается за сердце?

Девочка взяла материнскую руку в обе свои и посмотрела Эстер в глаза с вниманием, необычным для ее необузданного переменчивого характера. Носительнице алой буквы подумалось, что ребенок по-своему, как умеет, ищет доверия и сочувственного взаимопонимания. Это было ново. До сих пор, любя Перл всем своим сердцем, не имеющим других предметов привязанности, Эстер внушала себе, что не следует ждать многого в ответ, ибо это дитя своенравно, как апрельский ветерок, который вечно гуляет на просторе, часто делается порывист, даже в наилучшем расположении духа бывает довольно дерзок и, если раскрыть ему объятия, скорее охладит, чем приласкает. Иногда — в качестве ли платы за собственные проказы или по иной причине, ему одному ведомой, — он может поцеловать тебя в щеку со странной нежностью или поиграть твоими волосами, а потом улетит дальше по своим легкомысленным делам, оставив у тебя на сердце лишь приятную мечтательность. Таково было материнское представление о характере девочки. Иной наблюдатель усмотрел в нем еще больше непривлекательных черт и истолковал бы их еще суровее. Но теперь Эстер всерьез подумала о том, что Перл, вероятно, раньше срока приблизилась к той поре, когда мать может сделать дочь подругой и поверять ей свои горести в той степени, в какой это не вредит взаимному уважению. В хаотическом характере Перл с самого начала были заметны ростки неколебимой отваги, упрямой воли, непреклонной гордости, способной при должном воспитании превратиться в самоуважение, а также горького презрения ко всем вещам, которые, ежели их рассмотреть, обнаруживают в себе нечто ложное. Перл могла испытывать привязанность, хотя проявления оной до сих пор были большей частью резки и не слишком приятны, как аромат недозрелого плода. «Чтобы при всех этих качествах, — подумалось Эстер, — из эльфоподобного ребенка не выросла благородная женщина, зло, унаследованное им от матери, должно быть очень велико».

Склонность Перл не оставлять вниманием загадку алой буквы казалась одним из врожденных свойств ее натуры, которое она проявляла с самого начала сознательной жизни, причем так упорно, как если бы в этом заключалось ее предназначение. Эстер не раз воображала, будто Провидение нарочно привило ребенку эту склонность, дабы изо дня в день вершить правосудие над матерью. До сего момента ей, носительнице алой буквы, не приходило в голову, что, быть может, этот замысел несет в себе не только кару, но и милость. Если оказать Перл доверие, если увидеть в ней не просто земное дитя, но духовного вестника, то не выйдет ли, что этот ребенок послан ради облегчения той боли, которая выстудила материнское сердце, превратив его в могилу? Не способна ли Перл помочь ей, Эстер, преодолеть страсть, некогда безудержную, но теперь не живую и не мертвую, а лишь заключенную, как в тюрьме, все в том же холодном сердце?

Таковы были мысли, прозвучавшие в уме женщины до того отчетливо, будто кто-то шепнул их ей на ухо. А малышка Перл тем временем все держала материнскую руку. Заглядывая в лицо Эстер, девочка спросила раз, и другой, и третий:

— Что значит эта буква, матушка? Почему ты ее носишь? Почему священник кладет руку на сердце?

«Какой дать ответ? Нет! Если цена детского сочувствия такова, то я не могу ее заплатить», — подумала Эстер и сказала вслух:

— Глупышка Перл! К чему такие вопросы? В мире много вещей, о которых ребенок не должен спрашивать. Какое мне дело до сердца того священника? Что же до алой буквы, то я ношу ее ради золотого узора.

До сего дня, во все семь лет, Эстер ни разу не сказала неправды о носимом ею знаке. Возможно, то был талисман некоего сурового, но все же оберегающего духа, который теперь ее покинул. Вместо этого строгого стража в сердце прокралось некое новое зло или же старое, неискорененное, заявило о себе.

Серьезное выражение скоро исчезло с лица маленькой Перл, но угомониться она не пожелала. Два или три раза по пути домой, потом столько же за ужином, и пока Эстер укладывала ее в постель, и даже тогда, когда сон, казалось бы, уже смежил ей веки, она вскидывала на мать лукаво поблескивавшие черные глаза и спрашивала: «Что значит алая буква?» А утром девочка заявила о своем пробуждении, подняв голову с подушки и задав другой вопрос, который по непонятной причине связывала с первым:

— Матушка! Матушка! Почему священник хватается за сердце?

— Придержи язык, непослушное дитя! — ответила Эстер так резко, как до сих пор не позволяла себе говорить с дочерью. — Перестань меня дразнить, а не то я посажу тебя в темный чулан!

Эстер Принн сохранила верность своему решению, не страшась ни сиюминутной боли, ни будущих последствий, рассказать мистеру Диммсдейлу, кто тот человек, который вкрался к нему в доверие. Она знала обыкновение священника подолгу бродить в одиночестве вдоль берега или по лесистым холмам, однако на протяжении нескольких дней тщетно искала возможности к нему обратиться. Никто бы ничего не заподозрил и священная белизна доброго имени пастора не пострадала бы, если бы Эстер Принн посетила преподобного у него в кабинете, как делали многие желавшие покаяться в грехах, вероятно, не менее вопиющих, чем буква на груди этой женщины. Но отчасти оттого, что она боялась явного или тайного вмешательства Роджера Чиллингуорта, отчасти оттого, что сердце ее сделалось слишком склонно к подозрительности, а также потому, что им обоим, священнику и ей, наверняка понадобился бы свежий воздух, Эстер не помышляла уединиться с ним под менее обширной кровлей, чем открытое небо.

Наконец в доме больного, к которому преподобный мистер Диммсдейл был зван для молитвы, она узнала, что накануне он отправился навестить апостола Элиота[30], жившего среди своей индейской паствы, и вернется, вероятно, завтра, примерно в таком-то часу. На следующий день Эстер заблаговременно отправилась в путь, взяв с собою маленькую Перл (ребенок сопровождал мать во всех экспедициях, каких бы неудобств ни доставляло ей его присутствие).

Там, где полуостров смыкался с материком, уже не было проезжей дороги, а была лишь узкая пешеходная тропа, терявшаяся под таинственной сенью древнего леса. Первобытные деревья словно бы давили на путников с обеих сторон, как две черные стены, между которыми едва проглядывало небо, и неудивительно, что эта картина показалась Эстер символом той моральной тьмы, в коей до сей поры блуждала ее душа. День выдался прохладный и пасмурный. Небо было затянуто серыми облаками, и лишь когда ветер слегка ворошил их, на тропинку падал редкий солнечный луч, но и тогда его игривая веселость манила только издалека: свет брезжил там, куда стремилась ничем не заслоненная перспектива. Неуклонно удаляясь от путешественниц, угнетенных мрачной задумчивостью леса и неприветливостью дня, он покидал те места, которых шутливо касался, так что они казались разочарованному взгляду еще печальнее, чем были в действительности.

— Матушка, — промолвила маленькая Перл, — ты не нравишься солнцу. Оно убегает от тебя и прячется. Боится того, что у тебя на груди. Смотри-ка! Вон оно там, вдали. Ты стой здесь, а я побегу и поймаю его. Ведь я ребенок. От меня солнышко прятаться не станет: я еще не ношу красной буквы!

— Я надеюсь, ты никогда не будешь ее носить, дитя мое, — ответствовала Эстер.

Перл уже бросилась было бежать, но вдруг резко остановилась.

— Почему, матушка? Разве она не появится сама собой, как только я вырасту?

— Беги, дитя мое, — возразила мать, — лови солнце, а то оно скоро уйдет.

Девочка стремительно помчалась вперед. Эстер улыбнулась, увидев, что малышке действительно удалось поймать свет. Перл стояла и смеялась, словно бы усиливая яркость лучей собственным сиянием, вызванным радостью быстрого движения. Довольное такой подругой для игр, солнце не покидало ее до тех пор, пока к магическому кругу не приблизилась Эстер.

— Сейчас оно уйдет, — сказала Перл, покачав головкой.

— А я протяну руку и поймаю его. Гляди!

Как только Эстер попробовала это сделать, солнце ушло или, если судить по улыбке, танцевавшей на лице Перл, она вобрала его в себя, с тем чтобы осветить путь, когда они с матерью углубятся в беспросветную чащу. Ничто так не удивляло Эстер в натуре дочери, как эта энергия, словно бы не унаследованная, а возникшая из какого-то нового источника, эта неизменная живость духа. Девочка была чужда той грусти, которая в наши дни почти всегда передается детям вместе с золотухой как плод горестей предыдущих поколений. Вероятно, это свойство натуры Перл тоже было болезнью — отражением того неистовства, с каким Эстер до ее рождения боролась со своими бедами. Такое спорное очарование придавало детскому характеру резкий металлический блеск. Девочке недоставало того, без чего иным людям удается прожить целую жизнь, — горя, которое глубоко затронуло бы ее, сделав более человечной, более способной к сочувствию. Но у малышки Перл было достаточно времени впереди.

— Идем, дитя мое! — сказала Эстер, стоя на месте, откуда только что ушло солнце. — Углубимся немного в лес и отдохнем.

— Я не устала, матушка, — отвечал ребенок. — Но ты садись. И расскажи мне историйку.

— О чем же?

— О Черном Человеке, — проговорила Перл, ухватившись за материнское платье и глядя снизу вверх полусерьезно-полупроказливо. — Как он ходит по этому лесу, и носит с собой большую тяжелую книгу с железными застежками, и предлагает ее всем, кого встречает тут, среди деревьев. Еще он дает им перо, тоже железное, чтобы они написали свое имя, а потом оставляет знак у них на груди. Ты встречала Черного Человека, матушка?

— Кто рассказал тебе все это, Перл? — спросила Эстер, узнав распространенное в городе поверье.

— Старая дама, которая сидела у камина в доме, где ты давеча ходила за больным. Она, когда говорила, думала, будто я сплю. Она сказывала, что тысячи и тысячи людей встречали его в лесу, и вписывали свое имя в книгу, и теперь носят на себе знак и что та сердитая леди, госпожа Хиббинс, одна из них. А еще, матушка, старая дама сказала, будто твоя красная буква — это тоже метка Черного Человека, и, когда ты приходишь к нему темной ночью, она горит огнем. Это правда, матушка? Ты бываешь здесь ночами?

— Случалось ли когда-нибудь, чтобы ты проснулась, а твоей матери нет рядом?

— Не помню такого, — промолвило дитя. — Ежели ты боишься оставлять меня в доме одну, ты могла бы брать меня с собою. Я бы охотно пошла! Но ответь же мне, матушка! Правда ли есть Черный Человек? Ты его встречала? И это его знак?

— Ты оставишь меня в покое, если я тебе расскажу?

— Если все расскажешь, то да.

— Ну так слушай. Я встретила Черного Человека всего один раз в жизни. И да, моя алая буква — его метка!

Ведя такую беседу, мать и дочь значительно углубились в лес, чтобы ни один путник, идущий по тропе, случайно их не увидал. Они уселись на холмик, обильно поросший роскошным мягким мхом. Когда-то, быть может, сто лет назад, здесь стояла гигантская сосна. Корни ее уходили глубоко в землю, ствол окутывала густая тень, а верхушка упиралась в небо. Место, где расположились для отдыха Эстер и Перл, представляло собою небольшую лощину с устланными листвой склонами и ручейком, бегущим по дну. Деревья, стоявшие над ним, время от времени роняли ветви, которые преграждали поток, создавая маленькие воронки. Вода в них была глубже и темнее, нежели там, где она свободно бежала по камешкам и искрящемуся песку. Провожая ручей взглядом, путешественницы могли видеть отраженный им свет на небольшом расстоянии от себя, но дальше он терялся в путанице мощных стволов, подлеска и огромных серых камней, сплошь поросших лишайником. Гигантские деревья и гранитные валуны как будто нарочно стояли на пути ручейка, чтобы его спрятать, покуда он в силу неугомонной своей говорливости не выболтал сердечных тайн леса и не отразил их в своем зеркале. Преодолевая препятствия, он крался к своей цели, и его тихое благодушное бормотание звучало умиротворяюще и вместе с тем печально, как лепет младенца, который не ведает игр и не научился быть радостным, ибо там, где он растет, всегда темно и грустно.

— Ах, ручеек! Глупый докучливый ручеек! — вскричала Перл, послушав его журчание. — Почему ты такой невеселый? Приободрись и перестань без конца вздыхать!

Но ручей не мог не говорить о том, что ему довелось пережить в мрачном лесу. Не мог он и рассказать о чем-то другом. Перл походила на него тем, что жизнь ее била ключом из таинственного источника и протекала среди густых мрачных теней, однако она только и делала, что плясала и сияла, весело щебеча.

— Матушка, о чем говорит этот грустный ручеек? — пожелало знать дитя.

— Если у тебя на сердце есть печаль, он может шептать тебе о ней, — отвечала мать, — а мне — о том, что тревожит меня. Ну а теперь, Перл, я слышу шаги. Путник идет по тропинке, раздвигая ветки руками. Ты поиграй покамест одна, чтобы я могла сказать ему несколько слов.

— Это Черный Человек?

— Иди играй, дитя! — повторила Эстер. — Но смотри не углубляйся в лес. И беги ко мне, лишь только я тебя позову.

— Хорошо, матушка. Но если это Черный Человек, не разрешишь ли ты мне побыть с вами минутку, чтобы я поглядела на него и на его черную книгу?

— Ступай, глупый ребенок! — нетерпеливо воскликнула мать. — Это не Черный Человек. Это священник. Ты уже сейчас можешь видеть его сквозь деревья.

— И правда, — согласилась Перл. — Но, матушка, он опять держит руку на сердце! Это потому, что, когда он записал свое имя в книгу, Черный Человек его отметил? Тогда почему он не носит свой знак снаружи, как ты?

— Ступай, дитя, продолжишь дразнить меня в другой раз! — вскричала Эстер Принн. — Только не уходи далеко! Оставайся там, где слышно журчание ручья!

Девочка пошла вниз по течению, напевая. Видимо, ей думалось, будто ее голос может развеселить печально бормочущую воду, но та была безутешна: все шептала и шептала о какой-то давней скорби или же, напротив, предвещала что-то, чему еще только предстояло свершиться в этом угрюмом лесу. Посему Перл, в чьей недолгой жизни и без того уже хватало теней, решила прервать знакомство с ручейком и более не слушать его невнятных жалоб. Она отправилась собирать ветреничку, фиалки да алые колокольчики, росшие в расщелинах скалы.

Когда эльфоподобное дитя удалилось, Эстер сделала несколько шагов в направлении тропы. Все еще скрытая деревьями, она видела, как священник идет совершенно один, опираясь о палку, срезанную, наверное, по пути. Он казался слабым, изможденным. В нем ощущалась такая нервозная подавленность, какой он никогда в полной мере не выказывал, если шел по улице или находился в месте, где его могли заметить. Здесь, в безлюдье леса, она проявлялась со всей прискорбной очевидностью. Возможно, пребывание в мрачной чаще само по себе было испытанием для больного духа. В каждом новом шаге мистера Диммсдейла сквозило безразличие человека, который не желает и не видит смысла куда-либо идти. Не утрать он способность радоваться чему бы то ни было, он бы с радостью упал на корни ближайшего дерева, чтобы больше не вставать. Он лежал бы неподвижно, осыпаемый листьями и медленно поглощаемый почвой, до тех пор пока холмик не вырос бы над его телом — не важно, живым или мертвым. Смерть слишком определенна, чтобы желать ее или избегать.

Впрочем, взгляд Эстер Принн не различил в облике преподобного мистера Диммсдейла симптомов остро переживаемого страдания, ежели не считать того, что он, как приметила маленькая Перл, прижимал руку к сердцу.

Как ни медленно брел священник, он почти прошел мимо, прежде чем Эстер Принн собралась с духом, чтобы привлечь его внимание.

— Артур Диммсдейл! — произнесла она сперва тихо, затем громче, но ни с того ни с сего осипшим голосом. — Артур Диммсдейл!

— Кто говорит? — отозвался пастор.

Он быстро подобрался, став прямее. Так делает человек, застигнутый кем-то в таком расположении духа, в каком он предпочел бы пребывать без свидетелей. Метнув встревоженный взгляд туда, откуда донесся зов, священник смутно различил среди деревьев фигуру, одетую так мрачно, что она почти не выделялась из тьмы густого леса в пасмурный день. Не сразу можно было понять, кто это: женщина или тень. Вероятно, пастора преследовало на тропе его жизни видение, порожденное его же собственными мыслями? Сделав еще один шаг, он увидал алую букву.

— Эстер! Эстер Принн! Ты ли это? Ты ли это во плоти?

— Да. И я не мертвее, чем была все эти семь лет. Ну а ты, Артур Диммсдейл? Жив ли ты?

Не следует удивляться тому, что они усомнились в телесном существовании друг друга и даже в своем собственном. Их встреча в сумрачном лесу была так странна, как если бы по ту сторону могилы сошлись два духа, тесно связанных при жизни, но теперь содрогающихся от обоюдного ужаса, ибо они еще не привыкли ни к новому своему состоянию, ни к обществу бесплотных существ. Оба они боятся привидений, хотя сами являются таковыми. Себя они тоже страшатся, ибо смерть вдруг возвратила им сознание, обнажив историю их сердец, как никогда не делает жизнь, ежели не считать исключительных моментов, подобных этому: тогда душа узнает себя в зеркале мимолетного мгновения. Со страхом, с трепетом, медленно и неохотно, словно подчиняясь некоей необходимости, Артур Диммсдейл протянул свою холодную руку и дотронулся до холодной руки Эстер Принн. Это прикосновение, хотя и не было теплым, все же несколько успокоило обоих. Они по крайней мере убедились, что обитают в одной и той же сфере.

Ничего не говоря и не указывая друг другу путь, они по молчаливому согласию скользнули в тень деревьев, откуда Эстер появилась, и сели на тот мшистый холмик, где она сидела с Перл. Когда священник и носительница алой буквы собрались с силами, чтобы заговорить, они поначалу обменивались обыкновенными для знакомцев вопросами и замечаниями о пасмурном небе, о надвигающейся грозе и наконец о здоровье друг друга, а уж затем стали медленно и боязливо приближаться к тому, чем были отягощены их сердца. Судьба и обстоятельства слишком надолго разделили их, и теперь им хотелось, чтобы нечто легкое и обыденное бежало перед ними и открывало двери беседы. Иначе их подлинным мыслям не удавалось переступить порог.

Спустя какое-то время священник посмотрел Эстер Принн в глаза и спросил:

— Эстер, смогла ли ты найти покой?

Она грустно улыбнулась и поглядела на свою грудь.

— А ты смог? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет! Только отчаянье! Чего еще я мог искать, будучи тем, кто я есть, и ведя такую жизнь, как моя? Будь я человеком, не верующим в Бога или не имеющим совести, будь я негодяем, не наделенным ничем, кроме грубых инстинктов, я бы, может статься, уже давно обрел покой. Нет, я бы его даже и не терял. Но для моей души все, что было в ней доброго, все Божьи дары, выделявшие меня среди других, — все это обернулось мукой. Эстер, я так несчастен!

— Люди почитают тебя. Ты совершаешь много благих дел. И это не приносит тебе утешения?

— Нет, Эстер. Только страдание! — отвечал священник с горькой улыбкой. — Что же касается добра, творимого мною, то я в него не верю. Это обман. Может ли душа, подобная моей, содействовать спасению чужих душ? Может ли тот, кто сам осквернен, очищать других? А людское почитание… Уж лучше бы оно обернулось презрением и ненавистью! Знала бы ты, Эстер, сколь далеко от утешения чувство, испытываемое мною, когда я стою на кафедре и встречаю множество взглядов, обращенных ко мне снизу вверх, как если бы лицо мое лучилось божественным светом! Каково мне смотреть в глаза пастве, жаждущей истины и внемлющей мне так, будто на меня сошел Святой Дух, а затем обращать взгляд внутрь себя и видеть, как черен тот, из кого эти люди сотворили себе идола! С горечью и нестерпимой болью в сердце смеялся я над противоречием между тем, кто я есть, и тем, кем кажусь! И сатана хохотал вместе со мною!

— Ты несправедлив к себе, — мягко промолвила Эстер. — Ты глубоко и горько каялся. Твой грех давно остался позади, а та чистая жизнь, которую ты ведешь теперь, в действительности такова, какой кажется. Что может быть правдивее покаяния, скрепленного и засвидетельствованного добрыми делами? Почему же оно не принесло тебе покоя?

— Нет, Эстер! Нет! Оно пусто, холодно и мертво, мне нет от него никакой пользы. Кару я принял, и не малую. Но греха не искупил. Иначе я бы давно сбросил с себя покровы ложной праведности и предстал перед людьми таким, каким предстану однажды перед престолом Великого Судии. Твое счастье, Эстер, что ты носишь алую букву открыто! Моя пламенеет тайно! О, можешь ли ты себе представить, сколь великое облегчение — после семилетней пытки ложью посмотреть в глаза, которые видят меня таким, каков я есть! Будь у меня один-единственный друг или даже злейший враг, к коему я, доведенный до дурноты незаслуженными похвалами всей общины, мог бы обратиться, знай он меня как самого грешного из людей, тогда душа моя, вероятно, жила бы этим. Даже такая толика правды дала бы мне надежду на спасение! Но все вокруг меня притворство! Все пустота! Все смерть!

Несколько времени Эстер глядела в лицо священнику, ничего не говоря. Однако с такою страстью излив ей свои долго сдерживаемые чувства, он создал для нее как нельзя более подходящие обстоятельства, чтобы она высказала то, ради чего пришла. Преодолев страх, Эстер Принн промолвила:

— Такого друга, какого ты желаешь, ты имеешь во мне — соучастнице того греха, о котором мы могли бы плакать вместе. — Помедлив, она собралась с силами и продолжила: — И враг у тебя тоже есть. Ты давно живешь с ним под одною крышей!

Священник вскочил, задыхаясь, и схватился за сердце, как будто оно грозило разорвать ему грудь.

— Что ты сказала?! — вскричал он. — Враг? В одном доме со мною! Что это значит?

Теперь Эстер Принн отчетливо увидела, какой глубокий ущерб нанесла она этому человеку, позволив ему столько лет лгать и хоть бы даже на мгновение попасть в руки того, чьи намерения так недобры. Одного присутствия врага, под какой бы маской тот ни скрывался, могло оказаться достаточно, чтобы разрушить магнетическую сферу такого чувствительного существа, как Артур Диммсдейл. Было время, когда Эстер не сознавала этого так остро или же в мизантропии своего горя она предоставляла священнику нести то бремя, которое казалось ей легче ее собственного. Но после ночной встречи на рыночной площади чувства Эстер Принн к Артуру Диммсдейлу одновременно смягчились и усилились. Она более не сомневалась, что постоянная близость Роджера Чиллингуорта, тайный яд его злобы, отравляющий воздух вокруг, и его узаконенное врачебное вмешательство в телесную и духовную жизнь больного священника — все это служит жестокой цели. Лекарь поддерживал сознание пациента в раздраженном состоянии не для того, чтобы исцеляющая боль помогла ему, но для того, чтобы расстроить и растравить его дух. На земле результатом такого влияния почти наверное оказалось бы умопомешательство, а в вечности — то отчуждение от Добра и Истины, воплощением коего в этом мире, судя по всему, и является безумие.

Вот до какого упадка довела она, Эстер Принн, человека, которого некогда… Почему бы нам, право, не сказать об этом? …Которого до сих пор страстно любила! Она снова почувствовала то, что уже высказала Роджеру Чиллингуорту: утрата доброго имени и даже самой жизни была бы гораздо меньшим злом для священника, нежели другой путь, который она, Эстер, взяла на себя смелость избрать для него. Ну а теперь, чем признавать столь тяжкую вину, она бы охотнее легла на опавшую листву и умерла прямо здесь, у ног Артура Диммсдейла.

— О Артур! — вскричала она. — Прости меня! Во всем остальном я стремилась быть правдивой! Честность — единственная добродетель, за которую я могла крепко держаться и держалась, что бы со мной ни происходило. Я отступила от истины лишь тогда, когда в опасности оказалась твоя жизнь и твоя слава! Но ложь не доводит до добра, даже если правда грозит смертью! Понимаешь ли ты то, что я хочу тебе сказать? Тот старик — врач, коего ты зовешь Роджером Чиллингуортом, — он был моим мужем!

Несколько мгновений священник смотрел на Эстер Принн с тою яростной страстью, каковая, принимая разнообразные формы в сочетании с его более возвышенными, чистыми и мягкими свойствами, все же составляла ту часть его души, на которую притязал дьявол и которая силилась подчинить себе остальное. Еще никто и никогда не устремлял на Эстер взгляда, в коем было бы столько черного гнева. Этот взор мрачно преобразил Артура Диммсдейла, однако метаморфоза длилась недолго. Священник был до того ослаблен страданиями, что даже его низшие силы утратили способность к сколько-нибудь продолжительной борьбе. Он опустился на землю и закрыл лицо руками.

— Я должен был это знать, — пробормотал он. — И я знал! Мое собственное сердце предостерегло меня естественным отторжением, которое я почувствовал при первом же взгляде на того человека и которое потом всякий раз испытывал в его присутствии. Как же я мог не понять? О Эстер Принн! Тебе неведомо, что это за ужас, что за стыд и что за уродство — позволять злорадствующему взгляду проникать в больную греховную душу! Женщина, женщина, ты виновница моих страданий! Я не могу тебя простить!

— Но ты простишь! — вскричала Эстер и тоже бросилась на листву. — Пусть Бог карает, а ты прости!

С внезапной отчаянной нежностью она обняла Артура Диммсдейла и прижала его голову к своей груди, так что он коснулся щекой алой буквы. Священник попытался высвободиться, но тщетно. Эстер не отпускала его, боясь, что он опять сурово поглядит ей в лицо. Весь мир хмуро взирал на нее, одинокую женщину, на протяжении семи лет, и она это терпела. Ни разу не отвела твердого, хотя и печального взгляда. Небеса тоже смотрели на нее с осуждением, и она не умерла. Но гнева в глазах этого бледного, слабого, греховного, измученного горем человека Эстер бы не вытерпела и не пережила!

— Ты простишь меня? — повторяла она снова и снова. — Ты не станешь держать на меня зла? Ты простишь?

— Я прощаю тебя, Эстер, — наконец ответил священник с глубочайшей печалью, но без злобы. — Теперь я вполне прощаю тебя. И пусть Бог простит нас обоих. Мы с тобой, Эстер, не худшие грешники на земле. Есть кое-кто еще чернее, чем осквернивший себя служитель церкви! Месть того старика страшнее моего преступления. Он хладнокровно нарушил священную неприкосновенность человеческого сердца. Ни ты, ни я, Эстер, не совершали подобного.

— Никогда! Никогда! — прошептала она. — То, что мы сделали, само по себе было по-своему свято. Мы так чувствовали! Мы так говорили друг другу! Забыл ли ты?

— Тише, Эстер, — молвил Артур Диммсдейл, поднимаясь с земли. — Нет, я не забыл!

Они снова сели бок о бок, держась за руки, на замшелый ствол упавшего дерева. В их жизни еще не было более мрачного часа. Они достигли точки, к которой давно исподволь стремились их пути, делаясь все темней и темней. И все же эта кульминация их мук обладала определенным очарованием. Они медлили, чтобы продлить его еще на миг, и еще, и еще. Мощные ветви раскачивались над их головами. Угрюмый лес скрипел при порывах ветра. Старые деревья горестно стонали, словно рассказывая друг другу грустную историю сидящей внизу пары или предвещая новую беду.

Однако священник и прихожанка не спешили покидать этого мрачного места. Еще более унылой казалась им тропа, ведущая в город, где ей, Эстер Принн, предстояло вновь взвалить на себя груз бесславия, а ему, преподобному Артуру Диммсдейлу, — груз фальшивой славы. Посему они не уходили. Золотые лучи солнца никогда не были для них так ценны, как тьма этого леса. Алый символ позора не жег грудь падшей женщины, если ее видел лишь тот, с кем она согрешила. А священник, лживый перед Богом и людьми, мог в кои-то веки быть правдивым, если его видела только она!

Внезапная мысль заставила его вздрогнуть от ужаса.

— Эстер! — вскричал он. — Роджер Чиллингуорт знает о твоем намерении разоблачить передо мной его тайну. Продолжит ли он хранить нашу? В чем теперь будет выражаться его месть?

— Натуре этого человека присуща странная скрытность, — ответила Эстер, поразмыслив. — Тайная злоба прошедших лет усилила это свойство. Не думаю, что он нас выдаст. Но, так или иначе, он будет искать новых средств утоления своей подспудной страсти.

— А я? Как мне жить дальше, как дышать одним воздухом с заклятым врагом? — воскликнул Артур Диммсдейл, словно бы сделавшись меньше и прижав руку к груди (этот жест стал у него невольным). — Ты сильная, Эстер! Подумай, реши за меня!

— Ты более не должен жить с ним под одной крышей, — промолвила она медленно и твердо. — Его злой взгляд не должен касаться твоего сердца!

— Это было бы хуже смерти! Но как этого избежать? Есть ли у меня выбор? Не лучше ли мне снова опуститься на эту листву, на которую я упал, когда ты сказала мне, кто он? Не лучше ли лечь и сразу умереть?

К глазам Эстер подступили слезы.

— Что стало с тобою! Если ты и умрешь, то только от слабости. Иной причины я не вижу.

— На мне Божье осуждение, — возразил священник, усовестившись. — Оно слишком тяжко, чтобы я мог бороться!

— Небеса смилуются над тобою, — сказала Эстер Принн, — если ты найдешь в себе силы принять их милость.

— Но будь же сильной вместо меня! Дай мне совет!

— Неужто мир так мал? — воскликнула она, удерживая глубокими глазами взор священника и инстинктивно воздействуя своим магнетизмом на сокрушенный, подавленный дух, не способный выстоять без помощи. — Разве вселенная замкнулась в одном городке, на месте которого еще недавно шумел такой же дикий и безлюдный лес, как этот? Куда ведет та тропа? «Назад, в поселение», — скажешь ты. Да, но она идет и в другую сторону — дальше, глубже в чащу. Там она теряется, и в нескольких милях отсюда среди желтой листвы уже не найдешь следов белого человека. В том краю ты будешь свободен. Недолгий путь приведет тебя из мира, где ты так страдал, в мир, где ты, может статься, еще будешь счастлив! Разве в этом бескрайнем лесу не довольно тени, чтобы скрыть твое сердце от взгляда Роджера Чиллингуорта?

— Да, Эстер, я мог бы исчезнуть в этой чаще, но лишь под опавшими листьями, — молвил священник с грустной улыбкой.

— Не хочешь идти лесной тропой, так выбери широкую морскую дорогу. Она привела тебя сюда, и она же уведет отсюда, если ты пожелаешь. Поезжай на нашу родину (хоть в Лондон, хоть в сельскую глушь), или же в немецкую, или во французскую землю, или в теплый итальянский край… Там ты будешь недосягаем для Роджера Чиллингуорта! Что же до всех этих железных людей и их мнений, должны ли они тебя заботить? Они и без того слишком долго держали тебя в рабстве!

Священник внимал Эстер Принн так, будто она призывала его сделать сон явью.

— Не могу! — отвечал он. — У меня нет сил! Мне, жалкому грешнику, остается одно — влачить мое земное существование там, куда меня поместило Провидение. Пускай собственная моя душа потеряна, я продолжу делать то, что могу, для других душ. Я не посмею покинуть свой пост, даже если я неверный страж, и, когда моя тягостная вахта подойдет к концу, наградой мне будут лишь смерть и бесчестие.

— Страдания минувших семи лет тебя сокрушили, — возразила Эстер, изо всех сил пытаясь собственной энергией удержать Артура Диммсдейла на плаву. — Но оставь их позади! Они уже не будут затруднять твои шаги, когда ты уйдешь лесной тропой или поднимешься на борт корабля. Оставь обломки там, где тебя настигла беда. Не оглядывайся на них! Начни сызнова! Неужто все для тебя исчерпывается тем единственным испытанием, которого ты не выдержал? Нет же! Кроме него мир уготовил для тебя многое другое: новые тяготы, но также, вероятно, и успех, и счастье, и добрые дела! Смени ложное существование на подлинную жизнь. Будь, если твой дух увидит в этом свое призвание, учителем и апостолом для краснокожих. Или, что более сообразно с твоей натурой, войди в круг мудрейших и ученейших людей Старого Света. Проповедуй! Пиши! Действуй! Выбирай любой путь — все лучше, чем лечь и умереть! Откажись от этого имени, возьми себе другое, возвысь его и носи без стыда и без страха. К чему длить мучения, которые изъязвили твою жизнь, сделав тебя слишком слабым и для желаний, и для поступков, и даже для покаяния? Поднимись и уйди прочь!

— О Эстер! — вскричал Артур Диммсдейл. Огонь, зажженный ее пылом, лихорадочно вспыхнул и погас в его глазах. — Ты велишь мне бежать, когда я едва могу ходить, спотыкаясь! Нет! Я должен умереть здесь! Мне недостанет ни сил, ни храбрости, чтобы одному отправиться в огромный, чуждый, трудный мир!

В его словах прозвучало последнее отчаяние сломленного духа. Лучшая доля была, возможно, рядом, но он не мог протянуть руку.

— Одному, Эстер! — повторил он.

— Ты пойдешь не один! — прошептала она с чувством.

Теперь все было сказано!

Артур Диммсдейл поглядел в лицо Эстер Принн с надеждой и радостью, к которым, однако, примешивался страх, даже ужас перед храбростью женщины, высказавшей то, на что он сам едва отважился смутно намекнуть.

Обладая умом, смелым и деятельным от природы, носительница алой буквы не просто жила в стороне от общества — она была им изгнана и посему привыкла к свободе мышления, совершенно чуждой священнику. Эстер странствовала, никем и ничем не направляемая и не ограничиваемая, по духовным дебрям, не менее густым и темным, чем тот непокоренный лес, где она и Артур Диммсдейл теперь сидели бок о бок, решая свою судьбу. Домом ее ума и ее сердца были пустынные места — чаща, по которой она бродила, как дикий индеец по своим владениям. Много лет эта женщина отчужденно взирала на все человеческие установления, светские и религиозные. Мантия судьи и воротник священника, виселица и позорный столб, семейный очаг и церковь — все это едва ли внушало ей больше почтения, чем краснокожему лесному жителю. Сама судьба сделала ее свободной, а алая буква стала ей пропуском туда, куда другим женщинам ход был заказан. Позор, Отчаяние, Одиночество — эти наставники, суровые и неистовые, закалили Эстер Принн, хотя не все, чему они ее учили, было верно.

Священник же, напротив, никогда не вел такой жизни, которая позволила бы ему выйти за пределы, очерченные общепризнанными законами. Однажды он ужасающе нарушил самый священный из них, но и в том исключительном случае он, Артур Диммсдейл, согрешил по страсти, а не из принципа. Нельзя даже сказать, чтобы им руководило вполне осознаваемое намерение. С той злосчастной поры он пристально, с болезненным усердием следил не только за своими поступками (это было бы не так трудно), но и за каждым душевным движением, за каждой мыслью. Занимая в обществе то высокое положение, которое в те времена отводилось духовенству, он был сильнее других скован законами, принципами и даже предрассудками, подчинившими себе жизнь большинства. Как священнику, ему надлежало всякую минуту помнить о том, что приличествует его сану. Как человек, однажды согрешивший и притом наделенный живой совестью, которая ни на миг не прекращала больно теребить незажившую рану, он, вероятно, еще выше ценил покой, даримый добродетелью, чем ежели бы никогда не покидал ее стези.

Таким образом, мы видим, что для Эстер Принн все семь лет позорного изгнания были по большей части подготовкой к этой самой минуте, но Артур Диммсдейл… Если бы такой человек пал во второй раз, какие обстоятельства могли бы послужить ему хотя бы частичным оправданием? Такое преступление было бы непростительно. Вину смягчало бы, пожалуй, лишь то, что грешник сломлен долгим и изощренным страданием, что непрестанные угрызения совести затмили его ум, что он не нашел компромисса между тем, чтобы бежать, как отъявленный преступник, и остаться, как лицемер, что стремление уйти от смерти, бесчестия и тайных происков врага естественно для любого человека и, наконец, что этот пилигрим, слабый, больной и несчастный, влачась по своей унылой безлюдной тропе, вдруг увидал проблеск сочувствия и нежности, что впереди забрезжила настоящая жизнь, на которую он мог бы обменять свой тяжкий груз. К тому же, если говорить строго и глядеть печальной правде в глаза, то брешь, проделанную виной в душе человека, не заделать, пока он не покинул этого мира. Пробоину можно стеречь и оборонять, чтобы враг опять не прорвался в крепость тем же путем, но искал новых. Так или иначе, стена останется разрушенной, а вдоль нее будет красться неприятель, намеренный повторить незабытый успех.

Если Артур Диммсдейл и боролся, то описывать это внутреннее сражение нет необходимости. Достаточно сказать, что он решил бежать, и бежать не в одиночестве. «Если бы за все эти семь лет, — подумал он, — мне выпал бы хоть миг покоя или надежды, то из благодарности за эту милость Небес я бы продолжил терпеть. Но если я бесповоротно обречен, то почему бы мне не воспользоваться утешением, дозволенным преступнику перед казнью? А ежели это не просто бегство, но еще и путь к лучшей жизни, как уверяет меня Эстер, то, предпочтя его, я точно не потеряю ничего ценного! И я все равно не смогу долее обходиться без нее — без этой женщины, которая так сильна и так нежна, что способна дать мне и поддержку, и утешение! О Ты, к кому я не решаюсь устремить взор, простишь ли Ты меня?»

— Так ты согласен, — спокойно промолвила Эстер, когда Артур Диммсдейл встретился с нею взглядом.

Принятое решение озарило его встревоженную грудь дрожащим светом странного ликования. Узник, только что бежавший из темницы собственного сердца, был опьянен вольным воздухом безбожной страны, не стремящейся к спасению, но и не скованной законами. Дух несчастного словно бы совершил прыжок, оказавшись ближе к небу, чем прежде, когда страдания вынуждали его пресмыкаться по земле. Даже в теперешнем его настроении не могло не быть примеси религиозных чувств, ибо вера сделалась неотъемлемой частью его природы.

— Неужели я снова ощущаю радость? — вскричал он, удивляясь сам себе. — Я думал, ее зерно навеки умерло во мне. О Эстер, ты мой ангел! Я упал на эти листья больной, запятнанный грехом и почерневший от горя, а поднялся обновленный, со свежими силами, чтобы славить Господа и Его милость! Уже одно это — и есть лучшая жизнь! Отчего же мы не пришли к ней прежде?

— Не будем оглядываться назад, — отвечала Эстер Принн. — Былого не вернуть. Так для чего же в нем задерживаться? Смотри! С этой буквой я откреплю его, как будто оно никогда не существовало!

Она раскрыла застежку, удерживавшую на груди алый знак, сняла его и швырнула прочь — на увядшие листья у самой воды. Пролети он на несколько дюймов дальше, ручей подхватил бы его и понес бы еще и эту скорбь вдобавок к той, о которой не переставал невнятно бормотать. Но нет, вышитая буква лежала на суше, блестя, как потерянный бриллиант. Подбери это украшение какой-нибудь неудачливый путешественник, его начали бы преследовать странные фантомы вины, боли в сердце и необъяснимые беды.

Расставшись со своею стигмой, Эстер испустила долгий глубокий вздох, вместе с коим стыд и боль покинули ее дух. О сладостное облегчение! Она не сознавала всей тяжести своего груза, пока не освободилась от него. Следующим ее побуждением было сорвать с головы строгий чепец. Она сделала это, и густые темные волосы, соединившие в себе свет с тенью, рассыпались по плечам, придав лицу утраченное очарование мягкости. Нежная лучистая улыбка, словно бы струясь из самого сердца женственности, заиграла на губах и в глазах. На бледных щеках вспыхнул малиновый румянец. Молодость и неоскудевшая красота вернулись к Эстер Принн из прошлого (которое люди называли невозвратным), чтобы соединиться с девической надеждой и доселе неведомым счастьем в магическом круге сего часа. Природа откликнулась на это преображение, как если бы ее угрюмость была не более чем следствием скорби двух сердец, которая теперь рассеялась. Небо вдруг улыбнулось, и поток солнечного света хлынул на темный лес, так что живые листья зазеленели, опавшие заблестели золотом, а торжественные серые стволы — серебром. То, что до сих пор отбрасывало густую тень, заиграло яркими красками. Весело засверкавший ручей сделался виден далеко — до самого сердца леса, чья тайна вдруг превратилась из мрачной в радостную.

Так Природа — дикая, языческая Природа, которая никогда не подчинялась людским законам и не была озарена светом высшей истины, — откликнулась на внезапное блаженство двух человеческих душ! Вероятно, любовь — только ли родившаяся или же пробужденная от сна, подобного смерти, — всегда распространяет сияние, ибо сердца, преисполняясь света, не могут удерживать его внутри себя, и он изливается во внешний мир. Даже останься лесная глушь по-прежнему угрюмой, в глазах Эстер Принн и Артура Диммсдейла она была бы пронизана солнцем.

Озарившись новой внезапной радостью, молодая мать промолвила:

— Ты должен встретиться с Перл! С нашей маленькой Перл! Конечно, ты уже видел ее, но теперь она покажется тебе в новом свете. Странное дитя! Я с трудом ее понимаю. Но ты подскажешь мне, как с нею быть, когда полюбишь ее, как я!

— Полагаешь, ребенок захочет со мной говорить? — спросил священник, несколько смутившись. — Я давно привык избегать детей, потому что они часто выказывают недоверие ко мне, сторонятся меня. Ну а маленькой Перл я и вовсе боялся!

— О, это было печально! — ответила Эстер. — Но теперь вы полюбите друг друга. Она здесь, поблизости. Я ее кликну. Перл! Перл!

— Она вон там. Я вижу. Стоит в луче солнца, довольно далеко отсюда, на том берегу ручья. Ты вправду думаешь, что она меня полюбит?

Эстер улыбнулась и снова позвала Перл. Девочка стояла, как и сказал священник, подобная нарядному видению в потоке света, который лился на нее сквозь ветви. Подрагивая, он делал ее фигуру неясной: то она казалась ребенком из плоти и крови, то всего лишь духом ребенка. Услыхав голос Эстер, Перл медленно пошла на зов.

Пока мать говорила со священником, девочка не скучала. Огромный черный лес, столь сурово глядящий на всех, кто пришел к нему с бременем вины и мирских забот, дружелюбно встретил одинокое дитя. Приветствовав Перл в самом благодушном настроении, на какое он был способен, темный великан предложил ей ягоды митчеллы — плоды прошлой осени, созревшие только весной, а теперь красные, как капли крови на увядших листьях. Перл понравился их дикий вкус. Маленькие обитатели лесов не трудились прятаться от нее. Куропатка выбежала было вперед с угрожающим видом, защищая своих десятерых птенцов, но тут же пожалела о собственной свирепости и успокоительным кудахтаньем сообщила молодняку, что бояться нечего. Голубь, одиноко сидевший на ветке, подпустил Перл совсем близко и издал звук, выражавший скорее приветствие, чем тревогу. Белка, вынырнув из недр высокого дупла, протрещала что-то не то весело, не то зло… Этот зверек — личность холерическая и не без юмора, посему его настроения всегда трудноразличимы… Итак, белка что-то протрещала и бросила на детскую голову орех — он был прошлогодний, и она уже поточила о него свои острые зубки. Лис, разбуженный шорохом листвы под легкими ногами, вопросительно поглядел на Перл, по-видимому, решая, не перебраться ли на всякий случай в другое место или тут же продолжить прерванный сон. Сказывали, будто даже волк (здесь повесть совершает явный скачок в область невероятного) подкрался к девочке, обнюхал ее платье и позволил ей погладить себя по хищной морде. Как бы то ни было, одно представляется правдивым: лес и дикие существа, им созданные и питаемые, признали в этом человеческом ребенке нечто родственное себе.

Девочка же в свою очередь была здесь тише и деликатней, чем на окаймленных травой городских улицах или в материнском доме. Словно бы признавая это, цветы шептали ей: «Укрась себя мною, прелестное дитя!» — и она, не желая их обидеть, собирала фиалки, анемоны и аквилегии, а также свежайшие зеленые веточки, которые протягивали ей старые деревья. С цветками и побегами в волосах и за поясом девочка уподобилась маленькой нимфе или дриаде — как ни назови это существо, оно, очевидно, было связано с древним лесом узами полнейшего взаимопонимания. В таком обличье Перл медленно пошла на материнский голос. Медленно, ибо она увидала священника.

— Ты ее полюбишь, — повторила Эстер Принн, сидя рядом с Артуром Диммсдейлом и глядя на приближавшегося ребенка. — Она красива, ведь правда? А посмотри, до чего умело она убрала себя простыми цветами! Найди она в лесу жемчужины, бриллианты и рубины, они не могли бы быть ей более к лицу! Она чудесное дитя! И я знаю, чей у нее лоб!

— А знаешь ли ты, Эстер, — молвил священник с беспокойной улыбкой, — какую тревогу внушало мне это милое дитя, вечно семенившее подле тебя? Я боялся… О, как это ужасно — страшиться подобных мыслей! Я боялся, Эстер, что мои черты отчасти повторятся в ее лице и мир их узнает! Но она пошла более в тебя, чем в меня!

— Нет-нет, не более, — возразила мать с нежной улыбкой. — Как бы то ни было, скоро тебе не придется опасаться ее сходства с тобою. Однако до чего же странно эти дикие цветы в волосах подчеркнули ее красоту! Можно подумать, будто одна из фей, оставленных нами в доброй старой Англии, убрала наше дитя для встречи с тобой!

Эстер Принн и Артур Диммсдейл наблюдали медленное приближение Перл с чувством, которого ни он, ни она не испытывали прежде. Ребенок заключал в себе зримую связь, соединявшую их. Все эти семь лет девочка ходила по свету, как живой иероглиф, обозначавший тайну, которую родители силились сокрыть. В этом символе все было написано, не нашлось лишь пророка или мага, способного читать на этом языке — языке огня. Перл олицетворяла общность Эстер Принн и Артура Диммсдейла. Каково бы ни было зло, оставленное ими в прошлом, их земные жизни и дальнейшие участи навеки слились друг с другом — они не могли сомневаться в этом, видя одновременно и духовный, и материальный результат своего объединения. Такие мысли (а также, вероятно, другие — неопределенные или непризнанные) заставляли родителей с трепетом взирать на приближавшегося ребенка.

— Когда заговоришь с нею, не выказывай волнения, не приветствуй ее слишком горячо. Она не должна заметить ничего странного, — прошептала Эстер. — Иногда наша Перл превращается в капризного маленького эльфа. Чувства, которые ей непонятны, раздражают ее. Но она способна испытывать глубокие привязанности: любит меня и тебя полюбит!

— Знала бы ты, — промолвил священник, искоса глядя на Эстер Принн, — как я желаю этой встречи и как ее страшусь! Я уже говорил тебе, что не нравлюсь детям. Они не взбираются ко мне на колени, не лепечут мне в ухо, не отвечают на мою улыбку, а только стоят поодаль и глядят с подозрением. Даже младенцы горько плачут, когда я беру их на руки. Однако Перл уже дважды за свою жизнь была со мной приветлива. Первый раз… Ты помнишь тот день, не будем о нем. А второй — когда ты привела ее в дом старого губернатора.

— Тогда ты смело вступился за нее и меня! — отвечала Эстер Принн. — Я этого не забуду, и она тоже. Ничего не бойся. Поначалу она, возможно, станет робеть и дичиться, но скоро полюбит тебя!

Перл тем временем подошла к ручью и стояла на противоположной его стороне, молча глядя на Эстер и священника, сидевших рядом на замшелом стволе, ожидая встречи с нею. Там, где она остановилась, поток воды образовал крошечный пруд — такой тихий и гладкий, что фигурка девочки четко отражалась в нем во всей своей живописной прелести, с украшениями из цветов и листвы, и даже имела еще более утонченный, одухотворенный вид, чем в действительности. Будучи почти точной копией живой Перл, ее отражение словно бы придавало ей самой некое призрачное, неосязаемое свойство. Казалось странным, что девочка стоит и смотрит так неподвижно на мать и священника сквозь лесной сумрак, хотя сама она осияна солнцем, чей луч последовал сюда за нею как будто из симпатии. Ниже, в ручье, стоял еще один ребенок в золотистом свете — другой и вместе с тем тот же самый. Глядя на дочь, Эстер ощущала неясную, но оттого не менее мучительную отчужденность от нее, как будто, бродя по лесу, дитя покинуло ту сферу, где они жили вместе, и теперь тщетно искало пути назад.

Это впечатление было одновременно и правдиво, и обманчиво. Мать и дочь в самом деле отдалились друг от друга, но не по вине ребенка. Когда девочка, как ей велели, ушла играть в лес, ее место в круге материнских чувств оказалось занято, и это настолько изменило облик Эстер, что Перл, возвратившись, спрашивала себя, точно ли она не заблудилась.

— У меня такое странное чувство, — заметил впечатлительный пастор, — будто ручей — это граница между двумя мирами и ты более никогда не встретишься с твоею Перл. Или все дело в том, что она эльф, а эльфам, как мы знаем из легенд, которые слышали в детстве, запрещено пересекать водные потоки? Прошу тебя, поторопи ее. Я и так уже извелся, ожидая.

— Иди сюда, милое дитя! — ободряюще проговорила Эстер, протянув к Перл обе руки. — Ну чего ты медлишь? Ты же обыкновенно такая быстрая! Вот мой друг. Подружись с ним и ты. Теперь у тебя будет вдвое больше любви, чем давала тебе твоя мать. Прыгай же сюда! Ведь ты умеешь скакать, как олененок!

Никак не ответив на эти медовые речи, Перл осталась стоять на другом берегу ручья. Ее дикие блестящие глаза в упор смотрели то на мать, то на священника, то на них обоих, словно пытаясь определить, что связывает этих двоих. Когда Артур Диммсдейл почувствовал на себе взгляд ребенка, его ладонь по какой-то непонятной причине сама собой легла на сердце: этот жест был настолько привычен ему, что сделался неосознанным. Наконец Перл, напустив на себя странно важный вид, вытянула руку и указала пальцем на материнскую грудь. То же самое сделала и другая убранная цветами солнечная девочка, отраженная ручьем.

— Непостижимое дитя! Отчего же ты нейдешь ко мне? — воскликнула Эстер.

Перл не переменила позы и глядела хмуро. Эта суровость казалась тем разительнее, что черты, ее выражавшие, были совсем детскими, почти младенческими. Мать продолжала манить дочь к себе, с непривычной щедростью расточая праздничные улыбки, но девочка лишь топнула ножкой, сделавшись еще более грозной. Ручей в точности повторил и даже усилил все, что придавало облику ребенка столь своеобразную выразительность: и причудливую красоту, и нахмуренный лобик, и повелительный жест.

— Поторопись, Перл, а не то я на тебя рассержусь! — крикнула Эстер Принн. Упрямство эльфоподобного чада было ей, конечно, не в новинку, но сейчас она с объяснимой нервозностью силилась добиться от дочери более подобающего поведения. — Прыгай через ручей, непослушное дитя, и беги сюда! Или я сама приду за тобой!

Угрозы подействовали на Перл не лучше, чем уговоры. Напротив, она вдруг дала волю своему гневу, начав неистово размахивать руками и биться всем тельцем в самых невероятных кривляньях. Эти движения сопровождались пронзительными криками, которые со всех сторон подхватывались лесным эхом, так что казалось, будто ребенок не одинок в своем неразумном гневе, но встречает сочувствие и одобрение множества где-то спрятанных существ. Отражение Перл, как и она сама, топало ножками, потрясая цветочным убором, и дико жестикулировало, не переставая указывать пальцем на грудь Эстер.

— Я поняла, что ее так встревожило, — прошептала мать и, как ни силилась скрыть огорчение и досаду, все же побледнела. — Дети не терпят никаких, даже самых незначительных, перемен в том, к чему привыкли. Перл не хватает вещи, которую она всегда видела на мне, сколько себя помнит!

— Умоляю тебя, ежели ты знаешь способ ее утихомирить, сделай это! Ничто не страшит меня так, как неистовство этого ребенка. Разве только проклятия злобной госпожи Хиббинс, — прибавил священник и попытался улыбнуться. — На прекрасном личике Перл, так же как и на морщинистом лице старой ведьмы, гнев приобретает какой-то сверхъестественный вид. Прошу, успокой ее, если любишь меня!

Эстер, вспыхнув, поворотилась к дочери, затем искоса посмотрела на священника и вздохнула. Прежде чем она заговорила, малиновый румянец на ее щеках вновь сменился мертвенной бледностью.

— Перл, — начала она печально, — погляди вниз. Видишь, что лежит перед тобою на другой стороне ручья?

Девочка опустила глаза и увидела алую букву, упавшую так близко к воде, что золотой узор отразился в зеркальном потоке.

— Принеси это мне! — велела мать.

— Подойди сама и возьми! — возразило дитя.

— Свет не видывал такого ребенка! — посетовала Эстер, обратясь к священнику. — О, мне нужно многое рассказать тебе о ней! Однако ежели говорить по справедливости, то в отношении этого ненавистного знака она права. Моя пытка алой буквой еще не кончена, хотя осталось немного — каких-нибудь несколько дней, пока мы не покинем здешних мест и не станем вспоминать о них, как о сне. Лес не смог спрятать проклятую штуковину. Но океан заберет ее из моей руки и поглотит навеки!

С этими словами Эстер приблизилась к ручью, подняла алую букву и приколола себе на грудь. Лишь секунду назад она с надеждою говорила о том, как утопит знак своего бесчестия в морской пучине, а теперь с чувством обреченности вновь принимала его из рук судьбы. Она бросила позорную эмблему в бесконечное пространство и в продолжение часа дышала свободно. Но вот оно — алое злосчастье! Блестит, как блестело, на прежнем месте! Так бывает всегда: проявляясь тем или иным образом, дурное деяние тяготеет над совершившим его с неизменностью рока. Собрав свои тяжелые локоны, Эстер заключила их под чепец. В тот же момент, словно бы под действием иссушающих чар алого знака, красота, теплота и женственность его носительницы померкли, как меркнет солнце, и ее вновь окутала серая тень.

Когда прискорбная перемена свершилась, Эстер Принн протянула руку дочери и произнесла приглушенным голосом, хотя и с укоризной:

— Ну, дитя? Теперь ты узнаешь меня? Ты возвратишься к своей матери, когда ее клеймо снова на ней и она печальна, как прежде?

— Да! — отозвалась девочка и, перепрыгнув через ручей, обхватила Эстер обеими ручонками. — Теперь ты в самом деле моя матушка, а я твоя маленькая Перл!

В порыве редкой для нее нежности она пригнула к себе материнскую голову и поцеловала в лоб и обе щеки, а затем коснулась губами алой буквы, как если бы некая необходимость всегда вынуждала этого ребенка, даже даря утешение, непременно приправлять ласку болью.

— Ты не добра ко мне! — промолвила Эстер. — Даришь мне толику любви, чтобы тут же посмеяться надо мною!

— Зачем священник тут сидит? — пожелала знать Перл.

— Ждет тебя. Подойди же, попроси у него благословения! Он любит тебя, моя малютка, и твою мать тоже. Так почему бы и тебе его не полюбить? Иди! Ему не терпится тебя приветить.

— Он нас любит? — переспросила Перл, пристально глядя в лицо Эстер. — Он возьмет нас за руки, и мы возвратимся в город все вместе?

— Не сегодня, дитя мое, — отвечала мать. — Но наступит день, когда мы заживем втроем, под одною крышей. Ты будешь сидеть у него на коленях, а он станет учить тебя многим вещам, и вы очень друг друга полюбите, ведь так?

— А он всегда будет держать руку на сердце?

— Глупое дитя! Ну что за вопрос! Ну же! Подойди к нему под благословение!

То ли из ревности, которую всякий балованный ребенок инстинктивно испытывает в отношении серьезного соперника, то ли в силу иного каприза своей непредсказуемой натуры Перл не пожелала выказать священнику ни малейшего расположения. Мать силой заставила ее приблизиться к нему. Девочка упиралась, выражая неудовольствие престранными гримасами, каковые с младенчества имелись в ее распоряжении в избытке. Подвижное личико непрерывно менялось, каждый миг делаясь сердитым по-новому. Наблюдая эти метаморфозы в болезненном смущении, пастор понадеялся, что поцелуй поможет ему добиться благосклонности ребенка, и посему, нагнувшись, прикоснулся губами ко лбу девочки. В ту же секунду Перл вырвалась из рук Эстер, подбежала к ручью и, склонившись, принялась плескать себе в лицо. Когда скользящие воды смыли и унесли нежеланное лобзание, дитя не вернулось к матери, но, держась поодаль, молча предоставило ей обсуждать со священником те приготовления, которые представлялись им необходимыми в свете их новых намерений.

Наконец судьбоносный разговор был завершен. Гостям пришло время покинуть одинокую лощину, с тем чтобы темные старые многоязыкие деревья еще долго шептались об услышанном и увиденном, но не выдали этой тайны ни одному человеку. Ей предстояло присоединиться к загадочному грузу, и без того тяготившему маленькое сердце печального ручейка, чье неразборчивое бормотание, сколько ни проходило веков, отнюдь не делалось веселее.

Артур Диммсдейл ушел раньше Эстер Принн и малышки Перл. Он бы не удивился, если бы, бросив взгляд назад, различил лишь призрачные очертания матери и ребенка, медленно тающие в лесном сумраке, ибо перемена, случившаяся в его жизни, была слишком крута, чтобы он мог тотчас принять ее как реальность. Однако, оглянувшись, он увидел не тень Эстер, а ее саму. Она стояла в сером платье около дерева, которое рухнуло давным-давно, не выдержав натиска ветра, и с тех пор время устилало ствол мягким мхом, чтобы двое, обремененные тягчайшей мирской ношей, могли присесть на него и хоть на час обрести утешительный покой. Тут же была и Перл: теперь, когда третий лишний удалился, она, пританцовывая, возвращалась к матери от берега ручья. Так, значит, Артур Диммсдейл не спал!

Силясь избавить сознание от смутной двойственности впечатлений, порождавшей странное беспокойство, священник стал припоминать все подробности плана, который Эстер и он сообща придумали. Было решено, что многолюдные города Старого Света послужат им, двум беглецам, более надежным укрытием и приютом, нежели дикие просторы Новой Англии и даже всей Америки, где можно выбирать лишь между индейским вигвамом да немногочисленными европейскими поселениями, разбросанными по берегу. Для тягот жизни в лесу священник был слишком слаб здоровьем, к тому же в силу своих природных способностей, своей учености и всего своего духовного развития он мог почувствовать себя как дома лишь там, где процветает цивилизованность и утонченность. Словно одобряя это решение, судьба устроила так, что в гавани уже стоял корабль — судно определенной репутации, каких в ту пору было немало: не будучи совершенно вне закона, они частенько пренебрегали им, разгуливая по водным просторам с примечательным легкомыслием. Этот корабль прибыл с Испанского материка[31] и дня через три отплывал в Бристоль. Как добровольная сестра милосердия, Эстер знала капитана и команду и могла устроить так, чтобы мужчина, женщина и ребенок были приняты на борт с тою секретностью, каковой требовали обстоятельства.

Священник с немалым интересом спросил у Эстер, когда именно отчалит судно. Она ответила, что ежели считать от того дня, то, вероятнее всего, на четвертые сутки. Тогда пастор сказал себе: «Это весьма удачно!» Мы не уверены, следует ли читателю знать причину, по которой преподобный Артур Диммсдейл так подумал. Впрочем, будем откровенны. Через три дня ему предстояло произносить проповедь по случаю избрания губернатора, что было большой честью для ново-английского священника и могло как нельзя лучше увенчать его карьеру, если он намеревался завершить оную. «По крайней мере, — заключил достойный служитель Господа, — никто не скажет обо мне, будто я не исполнил своего общественного долга или же исполнил его дурно!» Печально, право, что столь глубокий и острый ум позволял себе так плачевно обманываться. Мы говорили (и теперь можем сказать) об Артуре Диммсдейле немало еще менее лестного, однако ни в чем другом он не был так слаб и так жалок, ничто не свидетельствовало с такой определенностью о болезни, давно разъедавшей подлинную сущность его характера. Ни один человек не может сколько-нибудь долго носить два лица (одно для себя самого, другое для всех остальных), не начав забывать о том, которое из них истинное.

Волнение, вызванное разговором с Эстер Принн, прибавило мистеру Диммсдейлу физических сил и ускорило его шаги на пути в город. Лесная тропа казалась ему менее проторенной и как будто бы имела больше естественных препятствий, чем когда он шел по ней в другом направлении, однако теперь он легко перескакивал через лужи, продирался сквозь цепкий подлесок, взбирался на возвышенности и спускался в низины — словом, преодолевал все преграды с неутомимой энергией, поражавшей его самого. Ему с трудом верилось, что всего лишь двумя днями ранее он шел этой же дорогой, едва передвигая ноги и часто останавливаясь, чтобы перевести дух. Когда путник приблизился к городу, многие знакомые предметы показались ему переменившимися, будто он не видел их не два дня, а гораздо, гораздо долее. На самом деле улицы и дома были в точности такими, какими он их запомнил: ни один петух-флюгер не исчез со своего места на острой крыше. И тем не менее Артура Диммсдейла настойчиво преследовало чувство перемены. Распространялось оно и на знакомцев, которых он встречал, и на хорошо известные ему картины человеческой жизни в маленьком городке. Люди не сделались ни моложе, ни старше. Бороды зрелых мужей не побелели, вчерашние младенцы не научились вдруг ходить. Невозможно было объяснить, что изменилось в бостонцах с тех пор, как Артур Диммсдейл, углубляясь в лес, бросил на них прощальный взгляд, и все же некое глубокое чутье упорно твердило, будто они уже не прежние. Это примечательное ощущение достигло наибольшей остроты, когда священник оказался в стенах собственной церкви. Они были одновременно так знакомы ему и так непривычны, что его ум заметался между двумя мыслями: то ли он до сих пор видел это только во сне, то ли он спал сейчас.

Это явление, принимавшее разнообразные формы, указывало на перемену не в привычных вещах внешнего мира, но в том, кто на них смотрел, причем она была настолько внезапной и вместе с тем важной, что однодневный промежуток подействовал на сознание, как разрыв протяженностью во много лет. Воля Артура Диммсдейла, воля Эстер Принн и судьба, прораставшая между ними, произвели эту метаморфозу. Город был прежним, но священник, возвратясь из леса, стал другим. Встречая знакомых, он мог бы говорить им: «Я не тот, за кого вы меня принимаете! Он остался в чаще, в тайной лощине, у замшелого ствола близ печального ручья! Ступайте туда, ищите там своего священника. Быть может, вы увидите его истощенное тело, его впалые щеки, его тяжелый бледный лоб с морщинами боли — все это лежит на земле, подобно сброшенному платью!» Друзья, конечно, возражали бы Артуру Диммсдейлу: «Да нет же! Ты и есть тот самый человек!» — но прав был бы он, а не они.

Прежде чем священник достиг своего жилища, внутренний голос предоставил ему новые доказательства революции, произошедшей в сфере его мысли и чувства. В самом деле, ничто меньшее, чем смена правящей династии и всех нравственных законов этого внутреннего королевства, не могло бы объяснить тех импульсов, какие теперь ощущал бедный испуганный священник. На каждом шагу его подмывало совершить что-нибудь странное, дикое, злое, причем сделать это одновременно и вольно, и невольно — наперекор себе и вместе с тем по призыву более глубокого Я, нежели то, которое противилось этому побуждению. Встретился ему, к примеру, один из дьяконов его церкви. Добрый старик приветствовал пастора отечески ласково и с той патриархальной покровительственностью, какая вполне приличествовала человеку столь преклонного возраста, честной набожной жизни и прочного положения в общине. В то же время дьякон выказал глубочайшее, почти благоговейное уважение к профессиональным и личным достоинствам молодого пастора. Трудно было бы найти лучший пример того, как величавость возраста и мудрости сочетается с почтительностью низшего звания к высшему, меньших способностей к большим. Итак, в продолжение краткой беседы с сим достойным седобородым дьяконом преподобному Артуру Диммсдейлу приходилось изо всех сил сдерживать себя, чтобы не высказать посетивших его святотатственных соображений касательно Тайной вечери. Священник дрожал и бледнел, как пепел, боясь, что язык, не спрося у него позволения, по собственной воле совершит богохульство. Но даже с этим страхом в сердце он внутренне смеялся, воображая, как окаменела бы благообразная физиономия патриарха, когда бы тот услышал дерзкие шутки своего пастыря.

То был не единственный случай такого рода. Торопливо шагая по улице, преподобный Артур Диммсдейл встретил свою старейшую прихожанку — благочестивую женщину, бедную вдову, в чьем сердце было не меньше воспоминаний о давно умерших детях, муже и друзьях, чем могильных камней на кладбище. Эта, казалось бы, горестная ноша рождала в набожной душе возвышенное чувство, близкое к радости, благодаря истинам Писания и прочей религиозной пище, коей добрая христианка усердно насыщала себя более трех десятков лет. С тех пор как мистер Диммсдейл взял на себя духовное попечение о ней, для нее не стало большего земного утешения (земное утешало почтенную женщину лишь постольку, поскольку было связано с небесным), чем встречать его — случайно или же в условленные часы, — дабы ее ослабевший, но восторженно внемлющий слух уловил освежающие, теплые, благоуханные стихи Евангелия из любимых уст. Сегодня же при встрече с этой старой дамой мистер Диммсдейл, как если бы над ним потешался величайший враг рода человеческого, не мог вспомнить ни единой строчки из Писания. В голове вертелся лишь краткий, энергичный и, как ему в тот момент казалось, неоспоримый довод, опровергавший бессмертие души. Вливание оного в ум престарелой сестры было бы, вероятно, равносильно введению дозы опасного яда: бедная женщина упала бы замертво. Что же на самом деле произнесли губы Артура Диммсдейла, когда он приблизил их к ее уху, — этого он впоследствии никак не мог припомнить. Наверное, то была какая-нибудь спасительная невнятица, либо вовсе не внушившая доброй вдове членораздельной мысли, либо истолкованная ею так, как подсказало Провидение. Во всяком случае, когда священник, уже простясь со старухой, на миг оглянулся, морщинистое пепельного цвета лицо сияло благодарностью и даже восторгом, который казался отсветом Града Небесного.

Вот и еще один пример: расставшись со старейшей своей прихожанкой, преподобный мистер Диммсдейл встретил одну из самых молодых. Вдохновившись проповедью, что он прочел в воскресенье после своего ночного бдения, эта юная дева решила навеки отказаться от преходящих земных удовольствий во имя веры, которая будет сиять все ярче среди сгущающихся красок жизни и в конце концов даже кромешную тьму позлатит светом славы. Священник знал, что эта девушка, прекрасная и чистая, как райская лилия, заключила его образ в свое незапятнанное сердце и убрала белоснежными ризами, тем самым сообщив религиозному чувству теплоту любви, а любви — возвышенность религиозного чувства. В тот день, о котором мы повествуем, сам сатана, должно быть, увел это дитя от матери и толкнул на тропу болезненного и (не следует ли нам воздержаться от таких слов?) потерянного, отчаявшегося человека. Когда девушка приблизилась к Артуру Диммсдейлу, нечистый велел ему уронить в ее нежную грудь зерно зла, из которого скоро вырастут темные цветы, а затем и черные плоды. Сознавая свою власть над девственной душой, безгранично ему доверявшей, священник почувствовал себя в силах засушить зеленеющее поле одним взглядом и одним словом обратить невинность во грех. Выдержав борьбу, какой ему еще не приходилось переживать, он заслонил лицо рукавом своего священнического одеяния и прошел мимо юной сестры, как будто не узнал ее. Не понимая, чему приписать его грубость, девушка еще долго ворошила свою совесть, которая была, подобно ее карману и рабочей сумке, полна безобидных мелочей. Бедняжка сурово выбранила себя за тысячу выдуманных прегрешений и все следующее утро ходила с припухшими веками, рассеянно выполняя домашние обязанности.

Не успев поздравить себя с победой над этим искушением, священник ощутил новый импульс — почти столь же ужасный, но притом еще и смехотворный. Ему захотелось (мы краснеем, говоря об этом) остановиться перед стайкой маленьких пуританских детей, едва начавших говорить, и научить их каким-нибудь очень дурным словам. Запретив себе эту выходку, недостойную его сана, он продолжил путь и встретил пьяного матроса того самого корабля, который прибыл с Испанского материка. Доблестно поборов все прочие соблазны, бедный мистер Диммсдейл захотел хотя бы пожать руку этому грязному сквернослову, чтобы тот порадовал его парочкой непристойных шуток, какими так богаты беспутные моряки, да залпом круглых, сочных, облегчающих душу святотатственных ругательств! Однако и этот кризис пастор благополучно преодолел: пойти на поводу у недостойного желания ему помешали не столько принципы, сколько врожденный вкус и в еще большей степени профессиональная чопорность, прочно вошедшая у него в привычку.

«Что это преследует и искушает меня? — беззвучно возопил преподобный Артур Диммсдейл, остановившись посреди улицы и ударив себя по лбу. — Сошел ли я с ума или же отдался во власть дьяволу? Быть может, там, в лесу, я заключил с ним договор, который подписал кровью? А теперь он требует, чтобы я во исполнение принятых обязательств вытворял всякие пакости, порожденные его злым воображением?»

По дошедшим до нас свидетельствам, когда священник разговаривал так с самим собою, держа руку на лбу, мимо проходила старая госпожа Хиббинс, известная ведьма. В тот день она придала своей персоне величавый вид, надев высокий головной убор, пышное платье из бархата и гофрированный воротник, жесткость которому сообщал знаменитый желтый крахмал, секрет приготовления коего госпожа Хиббинс узнала от своей близкой подруги, Энн Тёрнер, до того как эту славную леди повесили за убийство сэра Томаса Овербери. Прочитала ли ведьма мысли мистера Диммсдейла, нам неизвестно. Так или иначе, она остановилась перед ним, пронзительно поглядела ему в лицо, лукаво улыбнулась и, хотя вообще-то не любила говорить со священниками, завела с ним беседу.

— Вижу, преподобный сэр, вы побывали в лесу, — заметила госпожа Хиббинс, кивая мистеру Диммсдейлу своим высоким головным убором. — В другой раз, прошу вас, предупредите меня о таком намерении, и я почту за честь составить вам компанию. Скажу без ложной скромности, что джентльмен, за которого я замолвлю словечко, будет хорошо принят небезызвестным вам владыкой.

— Уверяю вас, мадам, — отвечал пастор с мрачной почтительностью, коей требовало положение госпожи Хиббинс, а также его собственное воспитание, — уверяю вас (мой характер и моя совесть тому порукой), что ваши речи повергают меня в полное замешательство! Я ходил в лес не с тем, чтобы искать милости какого-либо владыки, и впредь не намерен этого делать. Я виделся со своим благочестивым другом, апостолом Элиотом, и вместе с ним радовался тому, сколь многие бесценные души спаслись благодаря ему из тьмы язычества!

— Ха-ха-ха! — закаркала леди-ведьма, отчего ее колпак опять затрясся. — Верно-верно! Именно так нам и следует говорить среди бела дня, и у вас, преподобный сэр, ловко выходит — сейчас видна привычка! Ну а ночью да в лесной чаще мы с вами побеседуем иначе!

Госпожа Хиббинс прошествовала мимо степенной походкой, приличествующей ее возрасту. Однако она не раз оборачивалась и улыбалась священнику, словно желая увидеть доказательство тайного согласия между ними. «Быть может, — подумал мистер Диммсдейл, — я и в самом деле продался тому, кого эта накрахмаленная завернутая в бархат старая карга избрала своим господином?»

Несчастный священник! Сделка, заключенная им в действительности, была не так уж и отлична от той, о которой он думал. Соблазненный мечтою о счастье, он впервые в жизни намеренно выбрал то, что прежде считал тяжким преступлением, и заразительный яд греха быстро распространился по его нравственной системе, притупив все благие побуждения и взбудоражив целое братство им противоположных. Презрительная горечь, ничем не оправданная злоба, необъяснимое желание совершать дурные поступки и смеяться над добрым и святым — все это проснулось, чтобы одновременно и страшить, и манить Артура Диммсдейла. А его встреча с госпожой Хиббинс, ежели она действительно состоялась, лишь указывала на то, сколь нечужд он был миру заблудших душ.

Наконец священник вошел в дом близ кладбища и, торопливо поднявшись по ступеням, обрел убежище в своем кабинете. Он был рад, что успел скрыться от глаз мира, прежде чем кто-либо увидел бы те дурные чудачества, склонность к которым он постоянно ощущал на улице. Войдя в знакомую комнату, мистер Диммсдейл оглядел книги, окна, камин и тканые картины на стенах с тем же чувством отчужденности, которое всюду сопровождало его после того, как он покинул лесную лощину. Вот здесь, в этом кабинете, он читал и писал, проводил бессонные ночи и, полуживой от истощения, встречал утра, силился молиться и терпел сотни тысяч мук. Вот Библия на богатом древнееврейском языке: через нее с ним говорили пророки, в чьих голосах он слышал голос Бога. Вот неоконченная проповедь по случаю выборов: два дня назад, когда поток его мыслей вдруг иссяк, он бросил перо, не дописав даже предложения. Артур Диммсдейл знал: он и есть тот бледный изнуренный священник, который работал и страдал среди всех этих вещей. Однако он как будто бы стоял в стороне от себя прежнего, разглядывая его с любопытством, презрительной жалостью и в то же время с легкой завистью. Тот человек исчез. Из леса вернулся другой — более мудрый, посвященный в тайны, недоступные наивному предшественнику. То было горькое знание!

Пока Артур Диммсдейл был занят этими размышлениями, в дверь постучали, и он сказал: «Войдите!» — сознавая, что сейчас перед ним, вероятно, предстанет злой дух. Так и случилось. Вошел старый Роджер Чиллингуорт. Священник стоял, бледный и безмолвный, держа одну руку на древнееврейском Писании, другую — на собственной груди.

— Я рад вашему возвращению, преподобный сэр, — молвил лекарь. — В добром ли здравии застали вы вашего благочестивого друга, апостола Элиота? Однако вы выглядите усталым, дорогой сэр. Думается мне, лесное путешествие чересчур утомило вас. Не желаете ли, чтобы я помог вам восстановить силы и бодрость перед произнесением проповеди по случаю выборов?

— Полагаю, в этом нет необходимости, — отвечал преподобный мистер Диммсдейл. — Пешая ходьба, встреча с праведным апостолом Элиотом и вольный воздух, которым я дышал после долгого затворничества, — все это пошло мне на пользу. Думаю, мой добрый доктор, ваши лекарства мне более не понадобятся, хотя они были так хороши и принимались мною из дружеских рук.

Все это время старый Роджер Чиллингуорт смотрел на священника с тем сосредоточенным вниманием, с каким врач смотрит на пациента. Однако, невзирая на эту видимость спокойствия, пастор почти не сомневался, что старик знает или по крайней мере подозревает о его разговоре с Эстер Принн. Лекарь же, в свою очередь, понимал, что Артур Диммсдейл глядит на него уже не как на доверенного друга, но как на злейшего врага. При такой осведомленности обоих было бы естественно, если бы они хоть отчасти ее выказали. Иной раз, однако, проходит на удивление много времени, прежде чем мысли воплощаются в словах, особливо если собеседники твердо решили избегать какого-либо предмета: в таком случае они могут много раз подходить к нему вплотную, однако не касаться его. Посему священник не боялся, что Роджер Чиллингуорт открыто выскажет те чувства, которые они в действительности испытывали друг к другу. Впрочем, лекарь со свойственным ему коварством подобрался устрашающе близко к их тайне.

— Не лучше ли будет, — молвил он, — если сегодня вы все же прибегнете к моему скромному искусству? Право же, дорогой сэр, мы должны сделать все возможное, дабы укрепить вас перед произнесением торжественного слова. Люди многого ждут от этой вашей проповеди, опасаясь, что прежде чем пройдет год, возлюбленный пастырь их покинет.

— Да, ради иного мира, — отвечал священник с благочестивым смирением. — Ради лучшего, если Небу будет так угодно. Вы правы: едва ли я могу надеяться, что мне удастся провести мою паству сквозь бури, снега и грозы еще одного года! Касательно же вашего лекарства, добрый сэр, в теперешнем телесном состоянии оно мне не нужно.

— Рад это слышать. Быть может, те средства, что я так долго давал вам безуспешно, наконец-то возымели ожидаемое действие. Я был бы счастливейшим человеком и вся Новая Англия благодарила бы меня, если бы мне удалось вас излечить!

— Я глубоко признателен вам, мой заботливый друг! — проговорил преподобный мистер Диммсдейл с печальной улыбкой. — Мне остается лишь надеяться, что я смогу отплатить вам моими молитвами.

— Молитвы доброго человека равноценны золоту! — ответил Роджер Чиллингуорт, уходя. — Воистину, они монеты Небесного Иерусалима, и на них клеймо самого Царя!

Оставшись один, священник призвал слугу и спросил себе еды, а когда оная была ему принесена, с жадностью ее поглотил. Затем бросил уже исписанные страницы выборной проповеди в огонь и начал писать ее заново. Его мысли и чувства полились на бумагу столь щедрым потоком, что он принял этот творческий порыв за вдохновение, хотя и не мог понять, почему Небо избрало для своей прекрасной и торжественной музыки такой расстроенный орган. Предоставив этой тайне решать себя самой или же остаться навеки нерешенной, он продолжил трудиться с восторженным усердием. Ночь пролетела, подобно крылатому скакуну, которого он, Артур Диммсдейл, оседлал. Утро пришло и, вспыхнув румянцем, заглянуло в комнату сквозь занавески. Наконец золотой луч взошедшего солнца проник в окно и своим ослепительным прикосновением потревожил священника, все еще сидевшего с пером в руках перед бесчисленными листами своего сочинения!

Утром того дня, когда избранному губернатору предстояло вступить в должность, Эстер Принн и малышка Перл явились на рыночную площадь, где уже толпились ремесленники и прочие городские простолюдины. Попадались среди них и суровые обитатели леса, обступившего маленькую колониальную столицу, — их можно было тотчас узнать по нарядам из оленьих шкур.

В этот день, как и во все праздники минувших семи лет, Эстер вышла из дому в платье из грубого серого полотна. Этот цвет в сочетании с некоей непонятной нам особенностью покроя одежды делал бы фигуру женщины незаметной, почти невидимой, если бы алая буква не возвращала ее из сумеречной неясности и не озаряла собственным нравственным светом. Лицо, столь знакомое горожанам, выражало то мраморное спокойствие, которое они привыкли на нем видеть. Эта маска весьма напоминала неподвижные черты мертвеца — потому, вероятно, что в отношении любых притязаний на людское сочувствие Эстер в самом деле была мертва. В действительности она давно покинула тот мир, в котором продолжала зримо присутствовать.

Впрочем, может статься, что сегодня лицо носительницы алой буквы приобрело новое выражение: невиданное прежде, оно и теперь было едва заметно. Обнаружить его мог бы лишь сверхъестественно одаренный наблюдатель, умеющий сперва читать в сердце, а уж потом находить физиогномическое соответствие прочитанному. Такой зритель, вероятно, понял бы, что после семи мучительных лет, на протяжении которых Эстер терпела взгляд толпы по необходимости, в качестве кары, а также по требованию своеобразной суровой религии, она решила напоследок встретить его добровольно, дабы превратить пытку в подобие триумфа. «Взгляните еще раз на эту алую букву и на меня, ее носящую! — могла бы сказать та, кого люди воображали своей жертвой и пожизненной рабой. — Скоро я буду для вас недосягаема! Через несколько часов глубокий таинственный океан погасит и навсегда сокроет этот огненный символ, который так долго жег мою грудь!» С другой стороны, зная противоречивость человеческой природы, мы можем также предположить, что в преддверии освобождения от боли, глубоко сросшейся с нею самой, Эстер чувствовала нечто вроде сожаления, испытывая непреодолимое желание одним долгим жадным глотком осушить чашу с соками полыни и алоэ, чей вкус окрасил собою почти всю ее женскую жизнь. Она ждала, что теперь судьба поднесет к ее губам насыщенное, ароматное, веселящее вино в узорном золотом кубке. Только такой напиток сможет оживить ту, кого прежде опьяняли сильнодействующими горькими снадобьями.

Наряд Перл был воздушен и ярок, как и она сама. С трудом верилось, что это солнечное существо произведено на свет призрачно-серой фигурой, стоящей рядом, и что фантазия, украсившая девочку так богато и с таким тонким вкусом, не менее успешно справилась с противоположной (и притом, пожалуй, еще более трудной) задачей — придала скромной одежде своей обладательницы свойство плаща-невидимки. Нарядное платьице Перл было ей до того к лицу, что казалось естественным внешним проявлением ее характера, таким же неотторжимым от нее самой, как радужный блеск от крыла стрекозы или свежесть красок от едва раскрывшегося цветка. Наряд ребенка, подобно нарядам растений и животных, был одной природы с нею самой. Ну а сегодня, в этот знаменательный день, в ней к тому же ощущалось какое-то особенное воодушевление, более всего напоминавшее сверкание бриллианта, который искрится и вспыхивает в лад биению груди, им украшаемой. Дети всегда восприимчивы к волнениям тех, с кем они связаны, и особенно чутко улавливают все, что сулит разрушение или любую перемену домашнего уклада. Подобная драгоценной броши над беспокойным материнским сердцем, Перл выдавала своею собственной оживленностью те чувства, которых никто не обнаружил бы на невозмутимом мраморном челе Эстер.

Движимая описанным волнением, девочка не столько шла, сколько порхала рядом с матерью, оглашая воздух непонятными птичьими возгласами — нередко пронзительными. Оказавшись на рыночной площади, она забеспокоилась еще сильнее, заметив, что зеленое пространство, обыкновенно более похожее на лужайку перед деревенским домом собраний, чем на арену главных городских событий, сегодня запружено суетящейся толпой.

— Что тут такое, матушка? — вскричало дитя. — Отчего все эти люди не работают? Какой нынче праздник? Гляди, вон кузнец! Умыл лицо, черное от сажи, надел воскресный костюм и смотрит так, будто хотел бы быть веселым, да только не знает, как это делается, и ни одна добрая душа его не научит! А вон мистер Брекетт, старый тюремщик, кивает и улыбается мне. Чего это он, матушка?

— Он помнит тебя совсем малюткой, дитя мое.

— Но это не значит, что он может мне кивать и улыбаться — черный мрачный старик со страшными глазами! — возразила Перл. — Пускай кивает тебе, ежели хочет, ведь ты одета в серое и носишь алую букву… Но погляди, матушка, сколько незнакомых! Тут и индейцы, и матросы! Зачем они все пришли сюда, на рыночную площадь?

— Чтобы увидеть процессию, — сказала Эстер. — Губернатор с магистратами, и священники, и все важные люди, и просто добрые горожане пройдут здесь с музыкой и солдатами.

— И тот пастор тоже? Он опять протянет ко мне руки, как в тот раз, когда вы сидели у ручья и ты подвела меня к нему?

— Он будет здесь, дитя. Но сегодня он не станет тебя приветствовать, и ты его не должна.

— До чего странный печальный человек! — проговорила девочка, будто обращаясь к себе самой. — Темной ночью он подзывает нас, чтобы мы стояли с ним на том помосте и держали его за руки. В лесу, где его никто не слышит, кроме старых деревьев, и никто не видит, кроме кусочка неба над головой, он говорит с тобою, сидя на куче мха. А меня он целует в лоб, так что мне потом приходится умываться в ручье. Зато здесь, при ярком солнышке, среди стольких людей он нас не знает и мы не должны его знать! Странный он — этот грустный человек, что всегда держит руку на груди!

— Тише, Перл! Ты еще не понимаешь этих вещей, — сказала мать. — Не думай сейчас о том священнике. Лучше погляди вокруг. Видишь, как все радуются? Дети пришли из школ, а взрослые люди — кто из своих мастерских, кто с полей, и всем весело. Сегодня новый человек начнет править ими, а значит, надо праздновать — таков давний обычай. Все ждут, что для бедного старого мира наступит золотой век!

Эстер верно объяснила ребенку причину непривычной радости, озарявшей лица людей. Тогда, как и много лет спустя, пуритане вмещали все торжества, какие считали позволительными, в одну короткую праздничную пору, и на это время они рассеивали тучи своей суровости до такой степени, что имели лишь немногим более угрюмый вид, чем представители других общин в годину бедствий.

Однако, может быть, мы преувеличиваем мрачность красок, несомненно, свойственную духу и обычаям того века. Люди, собравшиеся в описываемый нами день на рыночной площади Бостона, не впитали пуританского угрюмства с молоком своих матерей. Они появились на свет в Англии в елизаветинскую эпоху, которую, ежели рассматривать ее в целом, принято считать беспримерным образцом роскоши и веселья. Если бы ново-английские поселенцы руководствовались вкусом, унаследованным от родителей, в пуританских городах устраивались бы празднества с огромными кострами, пирушками, карнавальными шествиями и прочими яркими зрелищами и даже в проведении публичных церемоний чинная торжественность совмещалась бы с шумными развлечениями, благодаря чему парадное одеяние, в которое нация облачается по случаю праздника, сверкало бы гротескными узорами. Тень чего-то подобного ощущалась в том, как бостонцы встречали начало политического года. При введении магистратов в должность они соблюдали обычаи, представлявшие собою блеклое, разжиженное многократными повторами отражение смутно припоминаемого блеска, который они, наши предки, могли видеть в старом гордом Лондоне — если не в дни коронации, то на параде по случаю назначения лорд-мэра. Отцы и основатели нашего штата — государственные деятели, священники, солдаты — были убеждены, что высокое положение обязывает их по торжественным дням олицетворять своим видом величие власти. Они шествовали перед народом, внушая оному почтение к вновь образованному правительству, являвшему собой, по сути, весьма нехитрую конструкцию.

Что же касается простых людей, то в этот день одобрялось, если не поощрялось, ослабление того сурового усердия, с каким они обыкновенно предавались своим грубым ремеслам, считая трудолюбие прямым следствием набожности. На пуританском празднике мы, разумеется, не увидели бы забав, столь любимых в Англии времен королевы Елизаветы или короля Якова: не было здесь ни кукольных спектаклей, ни менестрелей, исполняющих баллады под звуки арфы, ни шутов с пляшущими обезьянками, ни фокусников, выдающих себя за чародеев, ни Веселого Эндрю, чьи шутки, быть может, столетней давности заставляли бы непридирчивую толпу взрываться хохотом. Эти и им подобные магистры народного веселья встретили бы суровое осуждение не только со стороны закона, но и со стороны всеобщих нравственных представлений, без опоры на каковые закон был бы безжизнен. Тем не менее огромный честный лик народа улыбался, и притом широко (даже если и мрачновато), чему способствовали состязания, которые колонисты не раз видели на английских сельских ярмарках и почли за благо перевезти на новую почву, ибо они, эти игры, развивают мужество и храбрость. Здесь и там можно было наблюдать борьбу по корнуолльским или девонширским правилам, в углу площади добрые поселенцы колотили друг друга дубинками с железными наконечниками, а на эшафоте, уже не раз упоминавшемся нами, два искусных фехтовальщика вздумали демонстрировать свое владение палашом и щитом, чем вызвали немалый интерес публики, однако, к всеобщему разочарованию, вмешался городской стражник: он не мог допустить, чтобы величие закона было попрано столь недостойным использованием священного сооружения.

Пожалуй, можно без преувеличения сказать, что тогдашние бостонцы (первое поколение, вступившее в безрадостную жизнь, еще не успев очень отдалиться от предков, знавших толк в развлечениях) все же умели веселиться лучше, чем их потомки — даже столь далекие, как мы. В последующие же десятилетия, при жизни детей первых переселенцев, тень пуританства сгустилась до такой степени, что лицо нации скрылось во тьме и черты его до сих пор не вполне прояснились. Нам еще предстоит заново научиться забытому искусству веселья.

Впрочем, вернемся к картине площадного праздника. Основу палитры составляли, конечно же, печальные серые, коричневые и черные краски толпы английских переселенцев, но встречались и яркие пятна. В стороне от остального народа стояли индейцы в дикарски изысканных одеждах из причудливо расшитых оленьих шкур, с поясами из разноцветных бусин, в головных уборах из перьев, вооруженные луками, стрелами и копьями с каменными наконечниками. Их лица выражали такую несгибаемую суровость, какой позавидовали бы даже пуритане. Однако еще большую дикость, чем эти раскрашенные варвары, олицетворяла собой морская братия — матросы корабля, прибывшего с Испанского материка, которые сошли на берег, чтобы принять участие в веселье по случаю выборов. Вид у них был самый что ни на есть разбойничий: лица, почерневшие от солнца, косматые бороды. Короткие широкие штаны стягивались поясами (часто с грубыми золотыми пряжками), к которым неизменно крепился длинный нож, а иногда к ножу присовокуплялся еще и меч. Глаза, блестевшие под широкополыми шляпами из пальмовых листьев, даже в час благодушного веселья имели в себе что-то по-звериному свирепое. Эти сорвиголовы без малейших колебаний или опасений пренебрегали обязательными для всех правилами поведения: они курили прямо под носом у городского стражника, хотя любому бостонцу каждое колечко табачного дыма стоило бы шиллинг, они поглощали вино и «воду жизни», непринужденно предлагая свои карманные фляжки глазеющим обывателям. Непостоянство морали того века, который мы называем строгим, примечательным образом проявлялось в том, что мореплавателям были позволены не только выходки на суше, но и куда более отчаянные деяния в их собственной стихии. Того, кто в те времена считался обыкновенным моряком, сегодня вполне могли бы привлечь к суду за пиратство. Отсюда следует, что члены команды корабля, стоявшего в бостонской гавани в день выборов, ничем в дурную сторону не отличаясь от прочих своих собратьев, почти наверняка вели коммерцию такими способами, какие теперь, чего доброго, привели бы их на виселицу.

Однако в те давние времена море вздымалось, волновалось и пенилось, как ему было угодно, подчиняясь лишь неистовому ветру, но никак не человеческим законам. Тот, кто пиратствовал на океанских просторах, мог, оставив свое призвание и сойдя на берег, тотчас сделаться честным и даже набожным обывателем. Но и на пике своей флибустьерской карьеры он не слыл преступником, с коим порядочным гражданам зазорно знаться. Посему неудивительно, что бостонские старейшины — эти строгие благочестивые мужи в черных плащах, накрахмаленных воротниках и островерхих шляпах — с благодушной улыбкой взирали на буйное поведение веселых мореплавателей и никто не был возмущен или хотя бы удивлен, когда такой почтенный горожанин, как старый Роджер Чиллингуорт, лекарь, на глазах у всех приблизился к капитану сомнительного судна и завел с ним разговор.

Означенный мореплаватель являл собой в том, что касалось наряда, фигуру самую заметную и галантную во всей толпе. Камзол его был украшен бесчисленными лентами, головной убор — золотым кружевом, золотой цепью и пером. На боку болталась шпага, а на лбу багровел шрам, который легко скрылся бы под волосами, если бы не был для своего обладателя предметом очевидной гордости. Сухопутный житель едва ли мог показаться в городе в подобном наряде, с подобным лицом и в столь приподнятом настроении, чтобы впоследствии не предстать перед строгим судьей, имея немалые шансы заплатить штраф, угодить в тюрьму или к позорному столбу. Но если дело касалось морского капитана, такой вид считался присущим ему, как рыбе чешуя.

Расставшись с лекарем, командир корабля, отплывавшего в Бристоль, принялся праздно бродить по площади и вскоре очутился рядом с Эстер Принн. Он тотчас узнал ее и не замедлил к ней обратиться. Как всегда бывало везде, куда бы она ни пришла, вокруг нее образовалось пустое пространство. В каких-нибудь нескольких футах от этого места люди теснились, толкая друг друга локтями, но никто не решался да и не хотел переступить магическую черту. Таково было одно из проявлений насильственной отчужденности от остального мира, которую алый символ обеспечил своей носительнице — отчасти в соответствии с ее же предпочтением, отчасти в силу того, что братья и сестры по-прежнему инстинктивно сторонились ее, хотя уже и не выказывали по отношению к ней первоначальной злобы. Так или иначе, сегодня это одиночество было, как никогда, на руку Эстер Принн, ибо позволило ей говорить с моряком, не боясь посторонних ушей. Опасаться кривотолков тоже не приходилось: репутация носительницы алой буквы теперь была такова, что даже самая почтенная матрона, известная строгостью своих правил, едва ли могла оказаться под еще меньшим подозрением в недостойном поведении.

— Значит, вот оно как, госпожа, — промолвил моряк. — Придется мне велеть стюарду, чтобы приготовил на одну койку больше, чем мы с вами условились, зато в этом плаванье нам не будут страшны ни цинга, ни сыпной тиф. С нашим корабельным врачом да еще одним доктором нам может сделаться дурно разве только от пилюль и прочих снадобий. Тем паче что на борту полным-полно всякого аптекарского товара: я выменял его у испанского судна.

— О чем это вы говорите? — произнесла Эстер, испугавшись более, чем позволила себе показать. — С нами будет еще один пассажир?

— А неужто вы не знали? — воскликнул капитан. — Это же ваш здешний лекарь. Роджер Чиллингуорт — так он себя назвал. Да не может быть, чтобы он не говорил вам, что тоже плывет. Мне он представился вашим человеком, близким другом того джентльмена, которому, как вы сказывали, надобно убраться подальше от всех этих пуританских святош.

— Господа в самом деле хорошо знакомы. Были соседями долгое время, — отвечала Эстер, с величайшим усилием сохраняя спокойное выражение лица.

На этом ее разговор с капитаном окончился. Но в следующую же секунду она увидала самого Роджера Чиллингуорта: он стоял вдалеке и улыбался ей так, что его улыбка, пробиваясь сквозь бурлящую площадь, сквозь разговоры и смех, сквозь всевозможные думы, настроения и намерения многоликой толпы, не утрачивала своего страшного тайного смысла.

Прежде чем Эстер Принн успела собраться с мыслями и решить, что можно сделать при этом новом, пугающем повороте событий, с ближайшей улицы донеслись нарастающие звуки военного марша: шествие магистратов и горожан приближалось к дому молитвенных собраний, где, согласно обычаю, установившемуся уже тогда и соблюдаемому до сих пор, преподобный мистер Диммсдейл должен был произнести проповедь по случаю выборов.

Скоро показалась голова процессии. Двигаясь медленно и торжественно, она выглянула из-за угла и потянулась через площадь. Впереди шли музыканты с разнообразными инструментами. Даже если играли они не слишком искусно и слаженно, им удавалось достичь той главной цели, с коей барабан и труба взывают к толпе, а именно придать сцене, разыгрывающейся перед глазами людей, возвышенный и даже героический вид. Малышка Перл сперва захлопала в ладоши, но потом то бурное волнение, в котором она пребывала все утро, вдруг оставило ее. На протяжении короткого времени девочка смотрела и слушала молча, и казалось, будто она, подобно морской птице, качается на волнах звука. Однако блеск солнца на оружии и доспехах солдат, составлявших почетный эскорт процессии, скоро вернул ребенку прежнее настроение. Этот отряд (до сих пор существующий и хранящий вынесенную из глубины веков славу) состоял не из наемников, но из джентльменов, которые, чувствуя в себе воинственный дух, пожелали учредить нечто наподобие ордена, где они по примеру рыцарей-тамплиеров постигали бы теорию и, насколько это возможно в мирное время, практику ратного дела. Военных в ту пору чтили высоко, что ощущалось в осанке каждого члена отряда. Некоторые из них сражались в Голландии и других европейских землях, тем самым честно заслужив право с гордостью называть себя солдатами. Весь эскорт блестел сталью и в такт маршу покачивал перьями на сверкающих шлемах — ни на одном современном параде уже не увидишь такого великолепия.

Тем не менее гражданские лица, шествовавшие за военными, были в еще большей степени достойны внимания вдумчивого наблюдателя. В том, как они держались, чувствовалось величие, в сравнении с которым высокомерная поступь военных казалась вульгарной, если не нелепой. Два столетия назад то, что мы сегодня называем талантом, ценилось куда менее, чем теперь, однако прочные материалы, обеспечивающие устойчивость и достоинство, ставились, напротив, куда выше. Почтительность к власти наследовалась народом от предыдущих поколений. В потомках же она либо вовсе незаметна, либо проявляется в гораздо меньшей степени. Эта перемена может быть к добру, может быть к худу, а может быть к тому и другому одновременно. Так или иначе, английский поселенец, высадившийся на диком берегу, оставил у себя на родине и короля, и знать, и сановников, однако способность к почитанию была в нем по-прежнему сильна и настойчива, посему он обратил ее на седины старости, на стойкую добродетель, на мудрость и печальный опыт — на мрачные тяжеловесные дары жизни, с которыми связаны понятия постоянства и респектабельности. Наши первые губернаторы, получившие власть по выбору народа: Брэдстрит, Эндикотт, Дадли, Беллингем и им подобные — отличались, вероятно, не столько ярким и деятельным интеллектом, сколько степенностью и трезвостью. Они были сильны, уверены в себе и в трудный или опасный час стояли за благо штата, как скала, которой не страшны бушующие волны. Вышеуказанные черты характера наглядно проявлялись в суровых лицах и представительных фигурах новоизбранных колониальных магистратов. Что же до природной властности в манерах и осанке, то заокеанской родине не пришлось бы стыдиться, если бы эти мужи, по сути олицетворявшие демократию, вошли в палату лордов или в Тайный совет при монархе.

После магистратов шел молодой, но уже в высшей степени уважаемый священник, из чьих уст бостонцы ожидали услышать праздничную проповедь. В религиозном служении способности ума проявлялись в ту эпоху гораздо более, нежели в политической жизни, ибо (не говоря о более возвышенных мотивах) то благоговейное почитание со стороны общины, какое сулила церковная карьера, привлекало на это поприще людей самых одаренных и честолюбивых. Даже светская власть, как в случае Инкриза Мэзера[32], была доступна успешному священнику.

Те, кто смотрел сейчас на мистера Диммсдейла, могли бы сказать, что еще никогда с тех самых пор, как его нога впервые ступила на ново-английскую землю, он не был так энергичен. В его поступи не ощущалось прежней слабости, он шел, расправив плечи, и не прижимал руку к груди. Однако проницательный наблюдатель заметил бы, что та сила, которой исполнился пастор, была как будто бы не телесного свойства, а скорее духовного. Возможно, он обрел ее благодаря ангельски праведной жизни и усердному служению Господу. Или же мистер Диммсдейл испытывал на себе действие того бодрящего напитка, для производства коего необходим жар долгих и глубоких размышлений. А быть может, чувствительного молодого человека оживила пронзительная музыка, взмывавшая под Небеса, и он поднялся на ее волнах. Впрочем, отрешенность, заметная в его взгляде, свидетельствовала о том, что едва ли он вообще слышал звуки оркестра. Тело мистера Диммсдейла шагало вместе с прочими участниками шествия, и энергичнее, чем когда-либо. Но где пребывал его ум? Далеко и глубоко в своем собственном царстве, где он усиленно трудился, руководя процессией великолепных мыслей, которым скоро предстояло прозвучать с кафедры. Вот почему молодой проповедник ничего вокруг себя не видел и не слышал. Духовная стихия подхватила хилое тело и понесла, не ощущая его тяжести, так что оно само обратилось в дух. Люди незаурядного интеллекта, если они больны, иногда делают почти сверхъестественные усилия, тратя на них энергию многих дней, а потом на протяжении долгого времени бывают безжизненны.

Эстер Принн, безотрывно глядя на Артура Диммсдейла, ощущала нарастающее уныние, причины коего пока не знала. Она лишь видела, что этот человек невыразимо далек от нее и совершенно ей недоступен. Он не узнал носительницу алой буквы и не бросил на нее даже того единственного взора, которого она ждала. А ведь совсем недавно они сидели, держась за руки, на замшелом стволе в темной лощине, и грустное бормотание ручья смешивалось с их страстными речами, исполненными любви и боли. Как они понимали друг друга в тот час! А теперь? Тот ли самый человек это был? Казалось, Эстер совсем не знала того, кто гордо прошествовал мимо нее следом за почтенными отцами города под звуки марша, окутывавшие его, подобно мантии. Он сделался недосягаем, причем не только в силу своего высокого положения, но и потому, что был отделен от Эстер густой завесой мыслей, столь отличных от ее собственных. Она поникла духом, осознав свое заблуждение: как ни ярко, как ни живо она грезила, между нею и священником не было подлинной связи. Теперь, когда тяжелая поступь их Судьбы слышалась все ближе, ближе и ближе, женская натура Эстер не могла простить ему, что он удалился из их общего мира, а она осталась одна в темноте, протягивала к нему похолодевшие руки и не находила его.

Перл то ли увидела чувства матери и откликнулась на них, то ли сама заметила, как переменился священник. Пока процессия тянулась мимо, девочка беспокойно подпрыгивала, как птичка, что вот-вот взлетит, а потом, когда шествие миновало, заглянула в лицо Эстер.

— Матушка, — сказало дитя, — тот ли это пастор, который поцеловал меня у ручья?

— Молчи, моя милая маленькая Перл! — прошептала мать. — На площади не всегда следует говорить о том, что происходит с нами в лесу.

— Я никак не пойму, он это или не он, — продолжила дочь. — Он такой странный… А то бы я подбежала к нему и попросила опять поцеловать меня — как в тот раз, среди темных старых деревьев, только теперь перед всеми. Что бы он тогда сделал, матушка? Схватился бы за сердце, нахмурился и прогнал меня прочь?

— Он бы мог лишь сказать, глупое дитя, что теперь не время целоваться и что рыночная площадь не место для этого. Ты хорошо сделала, Перл, не заговорив с ним.

Еще один оттенок того же чувства к мистеру Диммсдейлу показала женщина, чья эксцентричность (которую, наверное, следует приравнять к безумию) побудила ее сделать то, на что не решался более никто из горожан, — прилюдно заговорить с носительницей алой буквы. Это была госпожа Хиббинс в праздничном одеянии — платье из первоклассного бархата с тройным воротником и вышитым корсажем. Опираясь на трость с золотым набалдашником, она пришла посмотреть процессию. Поскольку эта старая леди слыла (за что впоследствии поплатилась жизнью) главным действующим лицом всех колдовских махинаций, непрерывно совершавшихся в городе, толпа расступилась перед ней: люди даже страшились коснуться ее платья, будто в его складках могла таиться чума. Когда же госпожа Хиббинс приблизилась к Эстер Принн, всеобщий ужас удвоился (невзирая на то, что в последнее время многие смотрели на носительницу алой буквы куда благодушней, чем прежде), и толпа поспешила покинуть ту часть площади, где стояли эти две женщины.

— Мыслимое ли дело! — доверительно прошептала старуха, обращаясь к Эстер. — Божий человек, святой на земле — таким его считают люди и, надобно сказать, таков он с виду и есть! Глядя на него сейчас, кто бы мог подумать, что не так давно он вышел из своих комнат — да еще, бьюсь об заклад, с еврейскими словами Писания на языке, — чтобы прогуляться в лесу! Ага! Уж мы-то, Эстер Принн, знаем, чем дело пахнет! Однако же мне трудно поверить, что сейчас это был он, а не кто другой. Многих почтенных господ я видала: хаживали они вот так же чинно за военным оркестром, а когда Некто играл в лесу на скрипке, отплясывали не хуже меня вместе с индейскими да лапландскими колдунами! Кто повидал свет, тот давно перестал такому дивиться. Но этот священник… Точно ли ты знаешь, Эстер, что он тот самый человек, с которым ты повстречалась на лесной тропе?

— Мадам, я не понимаю ваших речей, — возразила носительница алой буквы. Видя, что госпожа Хиббинс не в своем уме, она все же была странно напугана тою уверенностью, с какой старуха рассуждала о связи многих людей (включая ее, Эстер) с врагом рода человеческого. — Не в моих правилах непочтительно говорить о таком ученом и набожном служителе церкви, как преподобный мистер Диммсдейл.

— Фу! Постыдилась бы, женщина! — вскричала старая леди, потрясая перстом. — Неужто ты думаешь, будто я столько раз наведывалась в лес и не признаю тех, кто тоже туда захаживал? Отлично признаю, даже если листья венков, в которых они плясали, не застряли у них в волосах! Касательно тебя, Эстер Принн, можно не сомневаться, ибо на тебе знак. Днем он блестит на солнце, а ночью горит красным пламенем. Ты носишь его открыто, посему с тобою все ясно. Но священник… Вот что я шепну тебе на ушко: ежели кто подписал договор и скрепил его печатью, но стыдится этого, как преподобный мистер Диммсдейл, Черный Человек найдет способ устроить, чтобы метка открылась и все увидели его слугу! Так что же тот священник прячет, прижимая руку к сердцу? А, Эстер Принн?

— В самом деле, добрая госпожа Хиббинс! Ты видела, что он там прячет? — произнесла вдруг Перл, оживившись.

— Сие не суть важно, дорогая, — ответствовала старуха, склонившись перед девочкой в глубоком реверансе. — Раньше или позже ты сама все увидишь, ведь о тебе говорят, дитя, что ты происходишь от князя, господствующего в воздухе! Полетишь ли ты однажды со мной к твоему отцу? От него ты узнаешь, почему священник держит руку на сердце!

Рассмеявшись так громко и резко, что вся площадь ее услыхала, странная старая дама удалилась.

Тем временем в доме собраний уже закончился молебен и преподобный мистер Диммсдейл начал проповедь. Некое непреодолимое чувство влекло Эстер к тем стенам. Поскольку войти в переполненное здание было уже нельзя, она стала возле эшафота. Столь легко узнаваемый голос священника долетал сюда музыкальным, хотя и нечленораздельным потоком.

Вокальный талант мистера Диммсдейла был таков, что даже слушатель, не понимавший смысла слов, мог наслаждаться колебаниями тона и тембра, проникнутыми страстью и пафосом. Чувства возвышенные или нежные передавались этими звуками, как и всякой музыкой, на языке, родном и понятном человеческому сердцу, независимо от того, где родился его обладатель. Эстер Принн напряженно прислушивалась к голосу, смутно доносившемуся сквозь стены, и горячо сопереживала ему. Проповедь была для нее исполнена смысла, хотя она не разбирала слов. Вероятно, если бы она их слышала, они не помогли бы ей, а только скрыли бы от нее духовное значение струящихся звуков, которые то никли, подобно притихшему ветру, то вновь взмывали, делаясь все мощнее и сладостнее, и наконец обволакивали ее, им внемлющую, чем-то величественным, внушающим трепет. Но как бы торжественно ни звучал этот голос, в нем неизменно ощущалась жалоба, громкая или тихая боль, и этот крик ли, шепот ли страдающего человечества находил отклик в каждой груди. Временами слушатель улавливал лишь исполненные напряжения вздохи среди унылой тишины. Однако даже когда голос священника делался громким и повелительным, когда он лился безудержным потоком, набирая такую силу, будто хотел проломить толстые стены и вырваться на вольный воздух, — даже тогда внимательный слушатель различал все тот же вопль боли. Что это было? Плач отягченного сердца отдельного человека, поверяющего свою тайну, будь то скорбь или вина, великому сердцу всего человечества, ища сочувствия или прощения каждую секунду, каждой нотой и всегда не напрасно! В этом глубоком, постоянно ощущаемом призвуке и заключалась особенная действенность речей преподобного мистера Диммсдейла.

Все время, пока он говорил, Эстер стояла, как статуя, у подножия эшафота. Но даже если бы голос священника не приковал носительницу алой буквы к этому месту, оно обладало бы для нее неизбежным магнетизмом, ибо здесь она провела первые часы своего многолетнего бесславия. В ней было чувство — слишком смутное, чтобы стать мыслью, но оттого не менее тягостное, — будто вся ее жизнь, до и после, связана с этим помостом как с точкой, объединяющей части в целое.

Малышка Перл между тем отошла от матери и отправилась бродить по площади. Ее причудливый блестящий наряд оживлял мрачную толпу, как птичка с ярким оперением озаряет огромную темную крону, порхая среди листьев и то и дело скрываясь в их тени. Девочка двигалась резкими неправильными волнами, что указывало на живость духа, который сегодня был вдвойне неутомим в своем танце, ибо гармонировал с тревогой матери. Если какой-нибудь предмет или человек привлекал неугомонно блуждающее любопытство Перл, она летела к нему, хватала его, как свою собственность, и удерживала, сколько хотела, но ни в малейшей степени не позволяла ему сковывать ее движения. Даже если пуритане улыбались, глядя на эту девочку, в их глазах она все равно оставалась отпрыском дьявола — так они истолковывали ее красоту, ее непостижимое очарование и причудливый блеск, которым искрилась вся ее фигурка. Когда она подбегала к индейцу и заглядывала ему в лицо, он понимал, что перед ним существо еще более дикое, чем он сам. Затем, с той же врожденной отвагой, которая, впрочем, не делала ее открытой и доступной, она проникала в толпу смуглых матросов, этих индейцев океана, и они смотрели на нее с восторгом, как если бы пена морская приняла форму маленькой девы с душою, светящейся, подобно воде под носом корабля в ночной час.

Один из мореходов — капитан, говоривший с Эстер, — был так поражен наружностью Перл, что попытался привлечь ее к себе, дабы получить поцелуй. Поняв, что прикоснуться к малышке не проще, чем поймать колибри в лесу, он бросил ей золотую цепь, которую снял со своей шляпы. Девочка обвила украшение вокруг шеи и талии так ловко, что стало казаться, будто оно сверкало на ней всегда и его блеск давно сделался неотъемлемым свойством ее самой.

— Твоя мать — та женщина с алой буквой? — промолвил моряк. — Передашь ей от меня известие?

— Если оно мне понравится, — отвечала Перл.

— Так скажи ей, что я снова говорил с тем угрюмым горбатым старым доктором, и он намеревается взять с собою того человека, о котором она беспокоилась. Потому пускай она о нем не думает, а только о себе да о тебе. Ты передашь ей это, маленькая ведьма?

— Госпожа Хиббинс говорит, что мой отец — князь воздуха! — вскричала Перл с шаловливой улыбкой. — Ежели ты будешь меня обзывать, я пожалуюсь ему на тебя, и он нашлет бурю на твой корабль!

Пролетев зигзагом через площадь, дитя возвратилось к матери и передало ей слова моряка. Такой сильный и уже так много вытерпевший дух Эстер был почти сломлен: она увидела мрачный лик неизбежной судьбы, которая встала перед нею и священником и преградила им путь в тот самый момент, когда они, как им казалось, нашли выход из лабиринта своего несчастия.

Не зная, что предпринять в свете слов капитана, Эстер подвергалась в эти минуты и другому испытанию. На площади кроме бостонцев было много приезжих людей, которые знали об ужасающей алой букве из искаженных и преувеличенных рассказов, но никогда прежде ее не видели. Теперь, истощив запас прочих развлечений, они бесцеремонно столпились вокруг Эстер Принн. При всей своей беззастенчивости боясь подойти ближе, любопытствующие стояли в нескольких ярдах от нее, отталкиваемые центробежной силой отвращения, которое внушал им мистический символ. Моряки, увидав скопление народа и узнав о смысле алой буквы, тоже втиснули свои обожженные солнцем разбойничьи физиономии в кольцо зевак. Даже невозмутимые индейцы, затронутые чем-то вроде прохладной тени европейского любопытства, незаметно приблизились и устремили змеиные взоры своих черных глаз на грудь Эстер, думая, очевидно, что носительница этого великолепно вышитого знака — очень важная персона среди белых людей. Наконец и горожане, чей давно остывший интерес к алой букве ожил благодаря вниманию чужаков, стали лениво стекаться в ту часть площади, где стояла Эстер Принн, и мучить ее, пожалуй, сильнее всех, холодно и привычно взирая на ее позор. Она увидела и узнала в толпе лица тех матрон, что говорили о ней, когда она появилась из дверей тюрьмы. Все они снова были здесь, кроме одной — самой молодой и наименее суровой, — которой Эстер уже сшила погребальный наряд. В последний час, когда она готовилась сорвать с себя горящий знак, он опять сделался предметом возбужденных пересудов и потому жег грудь едва ли не так же болезненно, как в первый день.

Пока Эстер стояла в магическом круге бесчестия, в котором ее, казалось, навеки замкнула коварная жестокость приговора, достохвальный проповедник взирал со своего священного возвышения на публику, чьи глубочайшие чувства были отданы ему во власть. Всеми почитаемый церковник на кафедре и женщина с алой буквой на рыночной площади! Чье воображение дерзнуло бы предположить, что они оба носят одно и то же обжигающее клеймо!

Волны красноречия, колыхавшие души слушателей подобно вздымающимся морским водам, наконец улеглись. Ненадолго воцарилась тишина — глубокая, как после произнесения оракула. Потом послышался приглушенный гул: люди, словно бы освободившись от чар, которые перенесли их в царство чужого ума, приходили в себя, все еще потрясенные услышанным. Через несколько секунд они устремились к дверям дома молитвенных собраний. Теперь, когда проповедь кончилась, им потребовалось больше воздуху для поддержания той грубой земной жизни, к коей они вернулись из атмосферы, которую оратор воспламенил своими словами и отяготил благоуханием своей мысли.

На вольном воздухе восторг слушателей обрел выражение. Вся рыночная площадь забурлила похвалами в адрес преподобного мистера Диммсдейла. Люди не желали успокаиваться, не попытавшись высказать друг другу того, что все понимали, но не умели толком облечь в слова. По всеобщему убеждению, никто и никогда не говорил так мудро, так возвышенно и так одухотворенно, как мистер Диммсдейл в тот день, никогда еще божественное вдохновение не струилось так явно из человеческих уст. Снизойдя на священника, оно поднимало его над страницами, которые он написал, и наполняло идеями, изумлявшими его самого не менее, чем публику. Предметом проповеди была связь между Богом и сообществами людей, в особенности Новой Англией, произрастающей среди диких лесов. Когда пастор приблизился к концу своей речи, могучий провидческий дух овладел им, как овладевал пророками Израиля — с тем отличием, что если библейские прорицатели предрекали своей стране осуждение и разрушение, то Артур Диммсдейл сулил новому народу, избраннику Господа, процветание и славу. Однако в продолжение всей проповеди в словах его звучала глубокая грусть, которую нельзя было истолковать иначе, нежели как естественную скорбь того, кто предвидел свой скорый уход. Да, священник, так любимый бостонцами и так любивший их, что прощание с ними не могло не печалить его, предчувствовал безвременную кончину, и все уже готовились оплакивать славного пастыря. Краткость его пребывания на земле придавала особую силу словам, им произносимым. Слушателям мнилось, будто ангел, стремясь в небо, взмахнул над ними крылами, способными отбрасывать тень вместе с ослепительным светом, и пролил на их головы дождь золотых истин.

Итак, в жизни преподобного Артура Диммсдейла настал момент, который многие люди, на каком бы поприще они ни подвизались, узнают лишь тогда, когда он давно миновал. То был триумф, невиданный прежде и неповторимый. Молодой проповедник стоял на вершине той гордой славы, к коей дарование, ученость, красноречие и незапятнанная репутация могли привести служителя церкви в раннюю пору ново-английской истории, когда духовное звание само по себе считалось высоким пьедесталом. Таково было положение, занимаемое Артуром Диммсдейлом, когда он, произнеся последние слова своей проповеди, уронил голову на подушки кафедры. А Эстер Принн тем временем стояла у эшафота, и алая буква горела на ее груди!

Теперь снова послышались громкие, не слишком стройные звуки музыки и мерный шаг военного отряда. Из дома молитвенных собраний процессия направилась в ратушу, где празднеству предстояло завершиться торжественным обедом.

Опять толпа почтительно расступилась перед чинно шествующими друг за другом отцами города: губернатором, магистратами, мудрыми старейшинами, праведными священнослужителями и прочими особо уважаемыми гражданами. Народ на рыночной площади встретил их криком: нередкая в то время детская преданность людей своим правителям лишь усилила всплеск неудержимого восторга, вызванного словами проповеди, до сих пор звучавшими в ушах слушателей. Каждый ощущал в себе то же, что улавливал в дыхании соседа. Даже священные стены едва подавляли всеобщее волнение. Здесь же, на открытом пространстве, оно взмыло под Небеса. На площади собралось достаточно человеческих существ и их чувства, созвучные друг другу, были достаточно сильны, чтобы произвести звук более мощный, чем рев органных труб, грома или океана. Многие голоса слились в один и поднялись волной под влиянием порыва, объединяющего также и сердца. Никогда еще земля Новой Англии не слышала такого крика! Никогда еще на ней не стоял человек, столь высоко чтимый собратьями, как этот проповедник!

Каково же ему было в эту минуту? Не возник ли над его головой бриллиантовый нимб? Такой одухотворенный и так обожествляемый, ступал ли он по бренной земле?

Когда военные и отцы города проходили мимо, все взгляды устремлялись на священника. Там, где его видели, крик сменялся благоговейным шепотом. Как он, триумфатор, вдруг побледнел и ослаб! Энергия мистера Диммсдейла иссякла, а вернее сказать, то вдохновение, которое поддерживало его, чтобы он мог передать людям послание, исполненное Небесной силы, превосходно выполнило свою задачу и теперь ушло. Румянец, горевший на щеках священника, погас, как пламя безнадежно никнет на остывающих углях. Его лицо так побледнело, что казалось мертвым. Жизнь едва теплилась в том, кто шел через площадь дрожащей поступью, и все же он шел — не падал!

Один из братьев по служению, достопочтенный Джон Уилсон, заметив то состояние, в каком оставила мистера Диммсдейла отхлынувшая энергия, поспешил протянуть ему руку для опоры. Слабым, но решительным жестом отклонив предложенную помощь, он продолжил идти, если можно так назвать его движения, похожие на первые неверные шажки младенца, которого мать манит к себе. Как ни медленно шел мистер Диммсдейл, он все же поравнялся с хорошо знакомым читателю деревянным сооружением, потемневшим от непогоды, на котором семью тягостными годами ранее Эстер Принн впервые предстала перед осуждающим взглядом толпы. Она и теперь стояла здесь, подле эшафота, держа за руку маленькую Перл! И алая буква по-прежнему пылала на ее груди! Священник остановился, хотя музыка все еще бряцала и шествие тянулось дальше. Бодрые звуки влекли его за собой туда, где продолжалось празднество, но он не двигался с места.

Беллингем, в последние несколько минут с тревогой поглядывавший на молодого пастора, покинул процессию и хотел приблизиться к нему, решив, что он вот-вот упадет, ежели его не поддержать. Однако нечто во взгляде мистера Диммсдейла, очевидно, остановило магистрата, хотя тот был не из тех, кто охотно подчиняется смутным посланиям, передаваемым от духа к духу. Толпа тем временем взирала на священника, затаив дыхание. Его телесная слабость казалась людям новым проявлением могущества души. Никто бы даже не удивился слишком сильно, если бы этот святой человек на глазах у всех сделался прозрачным, оторвался от земли, распространяя сияние, и вознесся на Небеса!

Но он повернулся к эшафоту и вытянул обе руки.

— Эстер! Приди ко мне! Приди, моя маленькая Перл! — произнес он, и в его ужасающем взгляде вдруг появилось нечто нежное и вместе с тем торжествующее.

Девочка со свойственной ей птичьей стремительностью подлетела к нему и обхватила ручками его колени. Эстер Принн медленно, как будто неумолимая судьба заставляла ее действовать вопреки собственной могучей воле, тоже сделала несколько шагов, но остановилась, прежде чем приблизиться к священнику. В этот момент сквозь толпу пробился старый Роджер Чиллингуорт (хотя потемневшее лицо его наводило на мысль, что он возник из-под земли) — чтобы остановить свою жертву.

— Опомнитесь, безумный! — прошептал лекарь, бросившись вперед и ухватив священника за руку. — Что вы творите? Велите этой женщине уйти! Оттолкните ребенка! Вам незачем чернить ваше имя, незачем погибать в бесчестии! Я могу спасти вас! Неужто вы навлечете позор на свой сан?

— Молчи, искуситель! — ответил Артур Диммсдейл, встретив взгляд старика не без ужаса, но твердо. — Мне думается, ты опоздал! Твоя власть надо мною уже не та, что прежде! С Божьей помощью я тебя избегну!

Снова протянув руку к женщине с алой буквой, пастор громко воскликнул:

— Эстер Принн! Именем Того, Кто так страшен и так милостив, Кто благословил меня в этот последний момент сделать шаг, которого я, усугубляя собственный грех и собственные страдания, избегал все эти семь лет, подойди ко мне и обвей меня твоею силой! Твоею силой, Эстер, но да будет она руководима той волей, что дал мне Господь! Этот жалкий несчастный старик противится ей, как может, и дьявол с ним заодно! Приди, Эстер, приди! Помоги мне взойти на сей помост!

Толпу охватило смятение. Почтенные люди, стоявшие вокруг священника, пребывали в полнейшем недоумении, не зная, как истолковать происходящее. Они не могли принять того объяснения, что напрашивалось само, но и выдумать другое им не удавалось. Посему они оставались безмолвными и бездеятельными зрителями того суда, который, очевидно, намеревалось свершить Провидение. На их глазах Артур Диммсдейл, прислонившийся к плечу Эстер Принн и обнимаемый ею, приблизился к эшафоту и поднялся по ступеням. Вторую его руку сжимало дитя, рожденное во грехе. Роджер Чиллингуорт последовал за ними, словно что-то связывало его с тою драмой вины и горя, в коей они были актерами, и посему он имел полное право участвовать в заключительной сцене.

— Обыщи хоть весь свет, — промолвил лекарь, зловеще глядя на Артура Диммсдейла, — ты не нашел бы такого места, горнего или дольнего, где бы ты мог меня избегнуть, кроме как здесь, на этом эшафоте!

— Слава Тому, кто привел меня сюда! — отвечал священник.

И все же он затрепетал и поворотился к Эстер с выражением сомнения и тревоги во взгляде, не менее очевидным оттого, что на губах его играла слабая улыбка.

— Не лучше ли это, — пробормотал он, — чем то, о чем мы грезили в лесу?

— Лучше? — отозвалась Эстер поспешно. — Даже если мы оба умрем? И маленькая Перл вместе с нами?

— С тобою и с Перл пусть будет так, как велит Бог, а Бог милостив! — возразил священник. — Теперь я должен исполнить Его волю, которую Он мне явил, ибо, Эстер, я умираю. Так не препятствуй же мне, не то я не успею принять мой позор!

Опираясь на плечо женщины с алой буквой на груди и держа за руку ее дочь, преподобный мистер Диммсдейл обратил лицо свое к достопочтенным правителям, к благочестивым священникам и к народу, чье огромное сердце было полно ужаса, но также и слезного сочувствия. Люди видели, что сейчас перед ними раскроется тайна, и если в ней есть грех, то есть и боль, и покаяние. Яркое послеполуденное солнце освещало Артура Диммсдейла, словно выделяя его одного на всей земле в минуту, когда он, взывая к Вечному Судии, заявлял о своей вине.

— Люди Новой Англии! — вскричал пастор, и голос его устремился ввысь, громкий и торжественный, хотя и с дрожащими пронзительными нотами, рвущимися из бездонных глубин горя и раскаяния. — Вы, любившие меня! Вы, почитавшие меня праведником! Узрите мой великий грех! Наконец, наконец я стою на том месте, где должен был стоять семь лет назад, рядом с женщиной, чья рука более, чем мои собственные жалкие силы, поддерживает меня в этот страшный момент, не давая мне пасть ниц! Взгляните на алую букву, что она носит! Вы все содрогались при виде этого знака! Куда бы Эстер Принн ни пошла со своим тягостным бременем, где бы она ни надеялась найти покой, она всюду встречала ужас и отвращение. Но среди вас жил и другой человек, которого вы не сторонились, хотя он отмечен тем же бесславным клеймом!

Здесь священник умолк, как если бы его тайне уже не суждено было раскрыться полностью. Тем не менее он поборол телесную немощь и преодолел слабость сердца, препятствовавшую ему в еще большей степени. Отринув помощь женщины и ребенка, он отделился от них, сделав порывистый шаг вперед.

— Но стигма была на нем! — продолжил Артур Диммсдейл, исполненный почти яростного намерения высказать все до конца. — Бог ее видел! И ангелы указывали на нее! Знал о ней и дьявол, непрерывно терзавший заклейменную плоть своим огненным перстом! И только вы, люди, ничего не ведали: коварно скрывая свой позор, грешник ходил среди вас с благочестивой и скорбной миной, как если бы был слишком чист для этого дурного мира и тосковал по лучшему! Ну а теперь, в час своей смерти, он стоит перед вами! Взгляните на алую букву Эстер Принн! Как ни ужасно ее клеймо, оно лишь тень того, что он, этот великий грешник, носит на своей груди! И даже стигма на его теле не более чем отпечаток огненного знака, носимого им в самом сердце! Сомневается ли кто-либо из вас в неизбежности и справедливости Божьего суда над грешником? Будьте же свидетелями того, как свершится приговор!

С этими словами священник конвульсивным движением разорвал одеяние на своей груди. Явление произошло. Описывать его было бы непочтительно. Скажем только, что страшное чудо приковало к себе взгляды пораженной толпы, а на лице Артура Диммсдейла пылала краска триумфа, как бывает с людьми, одержавшими победу над нестерпимой болью. Затем он опустился на доски эшафота. Эстер помогла ему приподняться и прижала его голову к своей груди. Роджер Чиллингуорт, бывший рядом, стал на колени. Черты лекаря, ничего не выражавшие, казались безжизненными.

— Ты избегнул меня! Избегнул! — повторил старик.

— Да простит тебя Бог! — промолвил пастор. — Ибо и ты глубоко согрешил!

Отведя умирающие глаза от своего врага, Артур Диммсдейл остановил взор на женщине и ребенке.

— Моя маленькая Перл! — произнес он слабым голосом с нежной улыбкой души, обретающей глубокий покой. Теперь, когда его ноша была снята, могло показаться, что он намерен шутить с ребенком. — Ты поцелуешь меня, милое дитя? Там, в лесу, ты не хотела. Быть может, теперь захочешь?

Перл поцеловала его в губы, и чары рассеялись. Трагическая сцена, участницей которой она сделалась, пробудила в ней, необузданном ребенке, способность к состраданию, и слезы, пролитые ею на лицо отца, явились залогом того, что она вырастет не чуждой человеческих радостей и горестей, что не станет вечно воевать с миром, а будет жить в нем как женщина. Ее роль в отношении собственной матери, роль проводника боли, теперь тоже была исполнена.

— Эстер! — сказал священник. — Прощай!

— Но разве мы не встретимся снова? — прошептала женщина с алой буквой, склоняясь над ним. — Разве мы не разделим нашу вечную жизнь? Ведь всеми этими страданиями мы, несомненно, несомненно, искупили грехи друг друга! Твои ясные умирающие глаза смотрят в бессмертие! Скажи мне, что ты видишь!

— Тише, Эстер, тише! — промолвил он с трепетной торжественностью. — Закон, который мы нарушили… грех, который теперь так ужасающе раскрылся… Пусть твои думы будут об этом! Я страшусь! Страшусь! Быть может, когда мы забыли Бога, когда мы пренебрегли душами друг друга, мы утратили право надеяться на чистое соединение в вечности. Один Господь ведает. И он милостив! Он доказал свое милосердие моими страданиями, дав мне эту горящую рану, чтобы я носил ее на груди, наслав на меня этого страшного темного старика, чтобы он не позволял остывать докрасна раскаленному клейму, и наконец направив меня сюда, чтобы я умер в триумфе бесславия на глазах у людей! Не пошли Он мне хотя бы одной из этих горестей, я был бы потерян навек! Да святится имя Его! Да будет воля Его! Прощай!

Последнее слово покинуло грудь священника вместе с жизнью. Толпа, до сих пор молчавшая, разразилась странным воплем глубокого удивления и благоговейного ужаса. Люди не находили своему чувству иного выражения, кроме ропота, что тяжело прокатился над площадью, словно провожая отлетевшую душу.

После многих дней, потребовавшихся людям, чтобы осмыслить описанную сцену, по городу поползли отличные друг от друга рассказы о том, что случилось на эшафоте.

Свидетели в большинстве своем заявляли, что узрели на груди несчастного священника АЛУЮ БУКВУ — очень схожую с той, которую носила Эстер Принн, только запечатленную не на одежде, а на плоти. Происхождение этого знака объяснялось по-разному, но всегда лишь предположительно. Одни говорили, будто преподобный Артур Диммсдейл собственной рукою нанес себе отвратительную рану в тот самый день, когда Эстер Принн впервые надела позорный знак. Так священник вступил на путь покаяния, который впоследствии, подвергая себя всевозможным тщетным пыткам, прошел до конца. Другие считали, что стигма появилась много позднее, и виною тому были ядовитые снадобья старого Роджера Чиллингуорта, сведущего в колдовстве. Третьи — те, кто придавал особливое значение необыкновенной чувствительности мистера Диммсдейла и способности его духа влиять на его же тело, — шептались о некоем зубе совести, который грыз пастора из глубины сердца до тех пор, пока не сделал зримым алую букву — ужасающее свидетельство Божьего суда. Пускай читатель выбирает любую из этих теорий. Мы же пролили на мистический знак весь свет, какой сумели собрать, и теперь, когда символ исполнил свое предназначение, были бы рады стереть из нашего ума его отпечаток, приобретший, вследствие долгих размышлений о нем, весьма нежелательную глубину и отчетливость.

Примечательно, однако, что некоторые очевидцы, уверявшие, будто они не сводили глаз с преподобного мистера Диммсдейла на протяжении всей сцены, отрицали существование какого-либо знака на его груди — чистой, как у новорожденного. Более того, по их заверениям, последние слова священника не содержали даже малейшего намека на то, что он был хоть как-то — самым отдаленным образом — связан с виной, в наказание за которую Эстер Принн столь долго носила алую букву. По мнению этих в высшей степени респектабельных свидетелей, пастор, сознавая и близкую смерть, и тот факт, что всеобщее почитание уже причислило его к святым и ангелам, пожелал испустить дух на руках падшей женщины, дабы напомнить миру, сколь несовершенны даже самые праведные из людей. Посвятив всю жизнь духовному благу человечества, он и из смерти своей сделал притчу — преподал восхищенной пастве последний скорбный урок, суть коего была в том, что все мы грешники перед лицом Беспредельной Чистоты и тот из нас, кто возвысился над остальными в силу своего благочестия, лишь скорее возденет очи к Милосердию, взирающему сверху вниз, и отринет фантом человеческой добродетели, с надеждою глядящей снизу вверх. Не споря с этой великой истиной, мы все же позволим себе счесть последнюю версию истории мистера Диммсдейла не более чем примером той упрямой преданности, с какой друзья человека (в особенности если он священник) порой защищают его репутацию праведника, даже когда доказательства, ясные, как солнечный свет, озаряющий алую букву, указывают на то, что он всего лишь бренное существо, запятнанное ложью и пороком.

Источник, на который мы главным образом опирались, — старинная рукопись, в основу коей легли рассказы тех, кто знал Эстер Принн или же слышал ее историю от очевидцев, — всецело поддерживает точку зрения, представленную нами на предыдущих страницах. Из многих выводов морального характера, к каковым подталкивает нас печальная жизнь бедного священника, мы огласим только один: «Будьте честны! Будьте честны! Будьте честны! Открыто показывайте миру если не худшие свои черты, то хотя бы то, что позволяет предположить их существование!»

Ничто не было так поразительно, как перемена, произошедшая очень скоро после смерти мистера Диммсдейла во внешности и манерах старика, называвшего себя Роджером Чиллингуортом. Вся его энергия, вся жизненная и умственная сила как будто бы разом покинули его, так что он вдруг пожух, сморщился и стал почти невиден, как сорняк, вырванный из земли и вянущий на солнце. Этот несчастный человек свел весь смысл своей жизни к приготовлению и систематическому осуществлению мести, а когда она триумфально свершилась и тем самым себя исчерпала, иначе говоря, когда работа, которую старый лекарь выполнял за дьявола, была окончена, человеку, утратившему человечность, осталось одно: последовать за своим господином туда, где тот найдет ему применение и заплатит по заслугам. Но проявим милосердие к призрачным существам, что так долго были нашими знакомцами, в том числе и к Роджеру Чиллингуорту. Занятно поразмыслить над тем, не являются ли любовь и ненависть в основе своей одним и тем же. Оба чувства при наивысшем развитии предполагают близость одного индивида к другому и знание его сердца, оба делают одного зависимым от другого в питании своей души. Пылко любящий, так же как и пылко ненавидящий, расставшись с предметом, испытывает тяжкое уныние. Стало быть, ежели смотреть философически, то эти две страсти имеют общую сущность, различаясь лишь тем, что первая видится нам в Небесном сиянии, а вторая — в тусклом зловещем свете. Возможно, когда старый лекарь и молодой священник, при жизни бывшие жертвами друг друга, переместились в мир духа, камни их вражды обернулись золотом любви.

Однако довольно философии. У нас еще остались факты, о которых мы должны сообщить читателю. После смерти старого Роджера Чиллингуорта (а умер он менее чем через год) согласно его завещанию, исполнителями коего были губернатор Беллингем и преподобный мистер Уилсон, его весьма внушительная собственность, как в старой, так и в Новой Англии, перешла к дочери Эстер Принн. Так Перл — эльфоподобное дитя, которое многие продолжали считать дьявольским отпрыском, — сделалась богатейшей наследницей во всем Новом Свете. Вероятно, под влиянием этого обстоятельства мнение общества о ней существенно переменилось, так что, останься мать и дочь в Бостоне, последняя, достигнув подходящего возраста, могла бы смешать свою дикую кровь с кровью одного из самых почтенных пуританских семейств. Но вскоре после смерти врача носительница алой буквы исчезла, забрав Перл с собою. На протяжении долгого времени океан приносил только самые неопределенные известия о них, подобные бесформенным обломкам досок, выбрасываемым на берег и содержащим лишь трудно читаемые инициалы. Достоверных сведений о матери и дочери никто не получал. История алой буквы стала легендой, однако по-прежнему воздействовала на людей с немалой силой, заставляя их с ужасом взирать и на эшафот, на котором умер бедный священник, и на домик у моря, где жила Эстер Принн. Однажды дети, игравшие невдалеке от упомянутого скромного строения, увидели, как к нему приблизилась высокая женщина в сером платье. Долгие годы покинутое жилище стояло запертым, но то ли она отперла замок, то ли прогнившая дверь поддалась ей, то ли загадочная фигура скользнула внутрь дома, как тень, — так или иначе, препятствие ее не остановило.

И все же, перед тем как переступить порог, она помешкала и обернулась. Возможно, даже ей слишком тяжело было входить одной, после стольких лет, в обветшалые стены, где некогда кипела жизнь. Промедление длилось недолго, но этих секунд хватило, чтобы наблюдатели увидели алую букву на груди женщины.

Да, Эстер Принн возвратилась и снова приняла на себя свой позор. Ну а маленькая Перл? Если она не умерла, то была, наверное, в самом расцвете юной женственности. Никто не мог с полной уверенностью сказать, как сложилась судьба эльфоподобной девочки: легла ли она прежде времени в могилу или же ее дикая щедрая натура смягчилась, что позволило ей достичь нежного женского счастья. Несомненным представлялось только одно: до конца своих дней одинокая носительница алой буквы была любима кем-то, живущим за океаном. Эстер Принн получала письма с гербовой печатью, но символы, застывшие на сургуче, были неведомы английской геральдике. В скромном домике у моря имелись предметы комфорта и роскоши, которыми обитательница не пользовалась. Прислать их ей мог только тот, кто любил ее и притом располагал немалыми средствами. Были там и всевозможные маленькие украшения, созданные тонкими пальцами и нежным сердцем, постоянно помнящим о той, кому эти милые вещицы предназначались. А однажды видели, как Эстер вышивает рубашечку для новорожденного, дав такую волю своей богатой фантазии, что появление столь пышно разодетого младенца в мрачном пуританском Бостоне произвело бы скандал.

Одним словом, таможенный надзиратель Пью, изучавший историю Эстер Принн век спустя, полагал (как полагали сплетники тех лет и как горячо верит один из позднейших преемников упомянутого почтенного чиновника), что Перл не умерла в девичестве, а стала счастливой замужней женщиной, которая никогда не забывала своей печальной одинокой матери и с величайшей радостью утешала бы ее у своего очага. Но подлинная жизнь Эстер Принн была не в той неизвестной земле, где Перл обрела дом, а здесь, в Новой Англии. Здесь она согрешила, здесь страдала, здесь отбывала покаяние, которое, по-видимому, сочла незавершенным. Эстер Принн вернулась и по собственной воле (ибо никакой, даже самый строгий, судья тех железных времен уже не принудил бы ее это сделать) вновь прикрепила к своему платью тот символ, коего мрачную историю мы рассказали. Он более никогда не покидал ее груди. Однако с течением лет, которые Эстер наполнила размышлениями и самоотверженным трудом, алая буква превратилась из стигмы, делающей свою носительницу мишенью злобы и презрения, в знак чего-то, на что следует взирать с состраданием, благоговейным страхом и почтением. Поскольку Эстер ничего не делала для собственного обогащения или удовольствия, отдавая все силы заботе о ближнем, люди шли к ней, когда их одолевали печали или сомнения, за помощью и советом как к тому, кто знает, что есть горе. Чаще других в уединенный домик на берегу моря приходили женщины, обремененные ранеными, оскорбленными, ошибочно направленными либо греховными чувствами, или же те, чьего сердца никто не оценил и не пожелал завоевать. Они хотели знать причину своего несчастья и спрашивали, есть ли средство, способное им помочь. Эстер как могла утешала их и выражала уверенность в том, что однажды, когда Небесам будет угодно и когда мир созреет для этого, людям откроются новые истины, которые поставят отношения между мужчиной и женщиной на более крепкую основу взаимного счастья. В молодые годы Эстер тщеславно мнила себя пророчицей, но теперь давно уже поняла, что божественные тайны не могут открыться женщине, запятнанной грехом и согнутой под бременем позора или неутихающей скорби. Та, кто окажется ангелом и апостолом грядущего откровения, должна быть чиста, возвышенна, прекрасна и мудра, но знания свои она получит не через страдания, а через эфемерную радость. Наглядным примером собственной жизни эта женщина покажет людям, как обрести святую любовь и сделаться счастливыми!

Говоря так, Эстер Принн опускала печальный взор на свою алую букву. Много, много лет спустя возле осевшего холмика на кладбище, близ которого впоследствии была построена Королевская часовня, выкопали новую могилу — рядом со старой, но все же отдельно от оной, как если бы двое спящих не имели права смешивать свой прах. Впрочем, надгробный камень служил им обоим. Вокруг возвышались монументы, увенчанные гербами. На этой простой глыбе сланца тоже было высечено подобие щита (дотошный исследователь по сей день может его различить и задаться вопросом о его значении). Сия эмблема как бы вбирает в себя нашу повесть, уже завершенную, и служит ей девизом. Она темна, и лишь одна ее точка источает непрерывный свет, что еще мрачнее тени. Знаток геральдики сказал бы о ней:

«На поле, черненом, литера А, червленая».