До станицы оставалось верст восемь, когда мне пришлось придержать Беркута. Пальцы правой руки вдруг странно дрогнули. Я снял рукавицу, несколько раз сжал и разжал кулак, хорошенько растер ладонь и подождал, пока меня отпустит.

После ночного ритуала Пассы, или как там все произошедшее обозвать, тело еще не пришло в себя. Перед глазами больше не мелькали картины из другого мира, в ушах не отдавались удары старика в бубен. Но стоило прикрыть глаза, как мысли пускались в какой-то безумный хоровод.

Вчера, когда мы расставляли на схеме охрану тракта при проезде губернаторского поезда, мне казалось, что двоих у сопки хватит. Теперь было ясно: скрытно посадить там людей не выйдет. Без маскировки они будут как на ладони.

Я отогнал эти мысли. Сперва надо добраться домой, а к полудню явиться к Овсянникову.

У въездного поста заметил Минюхина еще шагов за сто. Его темная фигура хорошо выделялась на снегу даже в потёмках при лунном свете. Пока Петр выходил из караулки и поднимал фонарь, я уже успел прикинуть, с какой стороны обошел бы пост, окажись на месте неприятеля.

— Никак Громов? Рано ты.

— Скорее поздно.

— Из гасяна?

— Угу, оттуда.

Минюхин посветил мне в лицо, спросил, не встречал ли чужих на зимнике, и лишь потом подозвал дежурного ветеринарного ученика. Тот ощупал Беркуту ноги, заглянул в ноздри и велел провести коня шагом.

— На вид здоров. Но раз из гасяна вернулся, до утреннего обхода поставь отдельно.

Минюхин сделал отметку в журнале и поднял жердь.

— Проезжай, Андрей.

Петр отступил с дороги, а я направил Беркута дальше.

Станица еще спала. Лишь над несколькими куренями уже тянулся дым, и встретились трое верховых, что видать собирались в ранний разъезд.

Сначала хотел ехать к крестному. Беркута я по-прежнему в основном держал у Кравцовых. Но будить весь дом спозаранку не хотелось, да и до осмотра коня все равно следовало ставить отдельно. Правила эти не просто так придумали.

Поэтому свернул к станичной конюшне.

Дежурный конюх Иван Игашов сидел в сторожке возле маленькой железной печурки и, судя по лицу, совершенно не обрадовался раннему гостю.

— Здорово ночевал, Иван.

— Слава Богу. Ты чего это, Громов?

— Беркута до утра примешь? Только в отдельный денник. На посту велели дождаться утреннего осмотра.

Он выглянул наружу, узнал коня и кивнул.

— А чего не принять? Денник свободный есть.

Я расседлал Беркута, растер ему спину жгутом соломы и проверил ноги.

— Воды сразу много не давай, — попросил я.

Игашов посмотрел с укоризной.

— Чай, не первый день возле лошадей хожу.

— Тогда и овса немного.

— Иди уже домой, командир выискался.

Я усмехнулся, хлопнул Беркута по шее и вышел.

На улице понемногу светало. Лампу в нашем окне увидел еще издали. Саша сдержала-таки обещание и оставила ее гореть на всю ночь.

Поднялся по ступеням и толкнул дверь. Заперто. Постучал, сперва негромко, потом сильнее. За дверью послышались шаги. Засов глухо стукнул, и на пороге показалась Саша. Поверх ночной рубахи она на ходу запахивала теплую кофту, растрепавшаяся коса лежала через плечо.

Несколько мгновений Саша просто смотрела на меня.

— Андрей… Ну слава Богу, дождалась. Заходи скорее, не то холоду напустишь.

Я шагнул в сени. Саша задвинула засов и оглядела меня с головы до ног.

— Целый?

— Целый. Чего мне станется?

— А Беркут где?

— В станичной конюшне оставил. Игашов приглядит, утром еще раз осмотрят.

Она коснулась моей правой руки.

— Замерз?

— Есть немного.

Саша пошла к печи. Дрова в ней почти прогорели, но жар еще держался. Она пошевелила угли, подбросила несколько поленьев и поставила греться воду.

— Как все прошло? — спросила она.

Я сел возле стола и потер лицо ладонями.

— Хорошо. Много нового узнал.

— Ну и ладно. Сейчас вопросами одолевать не стану, потом расскажешь.

— Угу. Меня к полудню Овсянников ждет.

— До полудня время есть, но тебе и поспать надо.

Саша поставила передо мной кружку чая и отрезала ломоть хлеба.

— Кашу греть?

— Не надо, чаю хватит, благодарствую.

— С дороги и на одном чае?

— Саша, я усну быстрее, чем ты кашу достанешь.

— Вот потому и поесть надо, чтобы силы были.

Пока она грела кашу, я достал из ящика лист бумаги и записал, чтобы не запамятовать: «У сопки третьего чуть в стороне. Маскировка».

Саша поставила на стол миску.

— Что пишешь?

— Да так. Надо не забыть, кой-чего Глебу Маркеловичу сказать.

Я достал часы, глянул и вздохнул.

— Разбудишь в десятом часу?

— Добре, в десятом так в десятом. Ежели водой колодезной оболью, не серчай. Тебе после бессонной ночи хоть из пушки возле уха стреляй.

— Что хочешь делай, но к полудню я должен быть в правлении.

Кое-как доел кашу, разделся и лег. Не помню даже, успел ли укрыться одеялом.

Проснулся оттого, что Саша трясла меня за плечо.

— Ан-дре-ей… Андрей! Вставай!

Я открыл глаза и некоторое время смотрел на нее, не понимая, где нахожусь. В горнице уже было светло.

— Десятый час?

— Ага. Самовар готов, иди умывайся.

Я сел и прислушался к себе. Выспаться, конечно, не успел, но тело, кажись, пришло в порядок. После плясок с бубном и то хлеб.

Через четверть часа уже одевался. Выпил еще кружку чая, сунул записку за пазуху и снял с крюка пояс с кобурой.

Саша проводила меня до сеней.

— Андрей.

— Ась? — обернулся я.

— Ты сегодня хоть пораньше вернись.

— Постараюсь, но не обещаю.

Станица давно проснулась. По улице тянулись сани и розвальни с сеном. Возле конюшни ветеринарный ученик осматривал лошадей, в правлении вовсю топили печь.

Парамон еще не вернулся из Венюково, поэтому Глеб Маркелович сидел в кабинете один и сам разбирал рапорты. Увидев меня, он отложил бумагу и глянул на часы.

— Быстро, однако, управился.

— Старался.

— Новости от шамана есть?

Я рассказал, что Пасса советовал особенно внимательно проверять свежие пьо, когда в расчет за товар отдавали право пользоваться охотничьими угодьями. Именно промыслы сейчас почему-то больше всего интересовали китайских купцов.

Глеб Маркелович еще раз переспросил про угодья и сделал пометку.

— Добре. С этим разберемся.

Он отложил перо и присмотрелся ко мне внимательнее.

— Ты чего такой помятый? Не спал, что ли?

— Почти. Пару часов удалось покемарить.

— Для молодого и этого достаточно, отдохнуть успеешь. А пока садись за стол Парамона, бери рапорты и разбирай. Сам знаешь, что к чему.

— Сейчас. Только еще одно дело есть.

Я достал сложенный лист.

— Давай. Что там у тебя?

— Глеб Маркелович, дайте вчерашнюю схему постов глянуть.

Овсянников нахмурился.

— На тебя там что, у Пассы озарение снизошло?

— Можно и так сказать. Пока ехал, понял, что кое-чего мы не учли.

— Мы?

— Я в первую очередь. Расстановку-то предлагал я.

Глеб Маркелович несколько секунд смотрел на меня, потом достал из ящика вчерашнюю схему. Я развернул ее на столе и нашел изгиб Уссури у сопки.

— Ну, показывай, чего теперь не нравится.

— Вчера решили поставить здесь двоих. Этого мало. Но если третьего выставить рядом, любой соглядатай заметит сначала его, а потом и остальных.

— Секреты мы и без тебя ставить умеем, Громов. Самый головастый, думаешь?

— Знаю. Только весь пост прятать не предлагаю. Двое пусть остаются на виду, а третьего посадим чуть в стороне, для прикрытия.

Овсянников снова посмотрел на схему.

— Кто решит обойти эту пару, выйдет на третьего?

— Именно.

Дверь открылась, и на пороге появился крестный. Степан Анисимович держал список сменных лошадей. Увидев меня, на миг удивился.

— Уже вернулся, Андрей?

— Слава Богу, Степан Анисимович. Перед рассветом прибыл.

— Беркут где?

— В станичной конюшне. Не стал вас среди ночи будить.

— Ну и зря. Матушка с ночи чугунки в печь ставила, все одно вполглаза спали.

Крестный положил список на край стола, увидел развернутую схему и задержался.

— А это вы чего с утра пораньше затеяли?

Овсянников хмыкнул.

— Андрей говорит, охрану нашу слишком хорошо видать. Что есть она, что нет.

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— А ее невидимой сделать предлагаешь?

— Частично.

— Ну тогда рассказывай, что опять удумал.

Крестный подтянул к столу стул. Я провел пальцем вдоль Уссури.

— Если кто-то и вправду захочет добраться до Павла Федоровича, наобум не полезет. Сначала осмотрится. Может, сам по реке пройдет. Может, пошлет видака, на которого никто не подумает. А может, уже сегодня издали наши берега изучает.

— И чего увидит? — спросил крестный.

— То же, что вчера увидели мы. Вот пост, тут разъезд, там двое у выезда на лед. За час можно на бумаге нарисовать всю нашу расстановку. А если надо пройти незаметно, полезут промеж постов.

Овсянников прищурился.

— Для того посты друг друга и прикрывают.

— Верно. Только противник тоже может знать, кого и где обходить.

Крестный потер подбородок.

— И чего предлагаешь? Всех станичников в сугробы закопать?

— Не всех. Видимые посты надо оставить. Если враг будет изучать нашу расстановку, ему надо показать только часть.

Оба посмотрели на меня.

— Как стояли, так и стоят. Пусть их будет видно.

— Не понял, — сказал Овсянников.

Я взял карандаш и поставил вторую отметку выше первой.

— А третьего наблюдателя посадить вот здесь, в стороне. Чтобы видел сам пост, подходы к нему и место, откуда удобно выйти к реке. Только с Уссури его быть видно не должно.

Степан Анисимович хмыкнул.

— Так это бикет с засидкой. У нас на Кубани пластуны такое часто в плавнях устраивали. Но тут, — ткнул он пальцем в схему, — кого не посади, на белом снегу и за полверсты разглядишь.

— Поэтому надо замаскировать.

— Твоя белая справа? — понял первым крестный.

— Она самая.

Овсянников вопросительно посмотрел на него.

— Какая еще справа?

— Андрею Саша еще осенью сшила, — пояснил Степан Анисимович. — Белая верхняя рубаха с капюшоном, такие же штаны, серые пятна. Поверх полушубка надевается. Вид чудной, конечно.

— Нам в ней не на ярмарку идти, — сказал я.

— Это верно, — усмехнулся крестный.

— Винтовку тоже надо обмотать белыми полосами, только затвор, прицел и дуло оставить открытыми.

Глеб Маркелович постучал карандашом по изгибу реки.

— Допустим. Но следы к секрету на снегу видны будут. И как людей сменять? На холоде один, как его ни замаскируй, долго не просидит.

— Заводить с тыла, пока по реке идет обычный разъезд. Где получится, двигаться надо по старым следам.

— У островка можно пройти по тальнику, — кивнул крестный. — Там и снег пятнами, и с зимника открывается не весь берег.

— Сколько людей надо? — спросил Овсянников.

— Для начала три места. По одному человеку в секрете и еще трое на смену. Вывести их за несколько часов до прохода губернаторского поезда.

— Старшие видимых постов должны знать, с какой стороны их прикрывают, — добавил крестный. — И условный сигнал определить. А точное место секрета им без надобности.

Глеб Маркелович еще немного посмотрел на схему и свернул ее.

— Добре. Но без Албазова, Гордеева и Огородника участки перекраивать не стану.

Он вышел в коридор, велел дежурному вызвать всех троих, а вернувшись, добавил:

— После обеда проверим место возле изгиба. Если ваша белая справа чего-нибудь стоит, к вечеру определимся.

Губернаторский поезд ожидали через три дня. Терять время было нельзя.

Через полчаса в кабинете уже не хватало стульев. Албазова с Гордеевым посыльный вернул с утреннего осмотра западной дороги, Огородника вытащили прямо от Юдинцева. Овсянников показал новые отметки на схеме и коротко объяснил задумку.

Албазов взялся предупредить старших на постах. Гордеев стал обозначать сектора, чтобы при стрельбе из секрета не ударить по своим. Огородник предложил два подхода с тыла. Крестный прикинул, сколько понадобится людей и сменных лошадей. Овсянников выслушал всех и распорядился:

— На бумаге вроде все понятно, так что после обеда идем на реку.

Почти до самого выхода я разбирал рапорты. Потом сходил за Беркутом, забрал из дома свою маскировочную справу и винтовку.

Возле зимника, прямо у изгиба реки, поставили Меренского в темном полушубке и папахе. Я поднялся выше по склону, надел маскировку поверх одежды, обмотал белой тканью винтовку и по ельнику добрался до поваленного ствола.

Лег возле куста и натянул капюшон так, чтобы лицо было в тени.

Овсянников, крестный, Албазов и Гордеев вышли на лед. Меренского нашли сразу. Потом Глеб Маркелович поднял зрительную трубу и медленно повел ею по склону.

Я не двигался.

Прошла минута, за ней другая. Дважды труба задерживалась на мне, но всякий раз скользила дальше. Наконец Овсянников опустил ее и что-то сказал крестному.

Вот тогда-то я и поднялся.

Степан Анисимович присвистнул, а Глеб Маркелович снова вскинул трубу.

— Теперь вижу, — сказал он, когда я спустился на лед. — Ствол, кусты и серое пятно возле них. Пока ты не шевельнулся, я совсем не разобрал.

Крестный кивнул на Меренского.

— Саню зато и без трубы видать.

— На то он там и стоит, — ответил Овсянников.

Глеб Маркелович повернулся к Албазову и Гордееву.

— Три места, как и говорили: у изгиба, возле протоки и на островке. Старую гать не трогаем, там прежнего распорядка хватит. Людей подберите к вечеру.

— А белые справы у Андрея всего две, — сказал крестный.

— Да, еще четыре нужны, — сказал я. — Выкройки у Саши остались.

— Пусть возьмет помощниц, — распорядился Овсянников. — За работу из станичной сумм рассчитаемся.

Саша выслушала нас, развернула старые выкройки и сразу позвала трех помощниц: Пелагею Александровну, Нюрку и вдову Звягину.

— К утру четыре простых комплекта сошьем. Только людей сейчас приводите, мерки снять надо.

К вечеру в нашем доме уже работали вчетвером. Белую бязь принесли из лавки, небеленый холст из станичного запаса.

Мы с Семеном тем временем занялись первой тройкой. Мои маскировочные справы переходили от одного к другому, зато ошибки каждого разбирали сразу.

С первого раза особо не выходило. Меренский улегся на открытом склоне, и его выдала тень. Медведовский слишком часто вертел головой. Бортеньева сразу раскрыла темная винтовка на белом снегу, будто он нарочно выставил ее напоказ.

Рыжий ругался больше всех.

— Ты чего стволом машешь? Замерз, пальцами в рукавице шевели. Ежели встанешь, все будет зазря. И на открытое место не лезь. Вон куст, вон валежина. Снег тебе не простыня, чтобы посреди него раскладываться.

Через час дело пошло лучше. Огородник показал, как проходить с тыла к точкам наблюдения. Гордеев обозначил каждому сектор стрельбы, если что, Албазов проверил сигналы и пути отхода. До темноты всех по очереди еще раз посадили в секрет. Углядеть смогли лишь одного, да и то потому, что тот слишком рано поднял голову.

Албазов велел первой тройке подниматься, когда Рыжий вдруг ухватил меня за рукав.

— Андрюха, глянь-ка. На той стороне кто-то есть.

Я обернулся и увидел, как из тальника на китайском берегу выбрался человек. Он сделал несколько неуверенных шагов, остановился перед рекой и медленно двинулся на лед.

— Всем стоять, — тихо скомандовал Албазов.

Человек шел прямо к нам. Иногда его заносило в сторону. На окрики тот не ответил.

— Стой! — еще раз гаркнул Гордеев. — Кто таков?

Незнакомец поднял руку, показывая, что услышал. Сделал еще два шага, споткнулся и упал на колени.

Семен перекинул винтовку за спину.

— Да он сейчас носом в лед зароется.

Добре, сходите осторожно гляньте, мы прикроем, — сказал Албазов.

Рыжий направился к незнакомцу, я пошел следом, держа «Ли-Метфорд» наготове. С другой стороны, приблизился Гордеев.

Человек попытался подняться. Он качнулся вперед, и Семен подхватил его под мышки.

— Тихо, братец, тихо.

На незнакомце был китайский ватный халат, изорванный на плече, перехваченный бечевкой вместо пояса. Широкие штаны покрыты ледяной коркой почитай до колен. Один сапог держался на ноге, вторая обмотана тряпьем.

Лицо почти полностью скрывала спутанная борода, покрытая инеем. Глаза заплыли, губы потрескались. На щеках и носу проступили белые пятна.

Гордеев ощупал его с боков.

— Оружия нет.

— Слышишь меня? — Я присел рядом. — Ты кто?

Незнакомец с трудом разлепил веки. Некоторое время смотрел прямо на меня, но, похоже, ничего не видел.

— Лон... ча...

Говорить пытается на русском.

— В Лончаково шел? — переспросил я.

Губы снова шевельнулись, но звука не вышло. Голова упала Семену на плечо.

Рыжий прижал пальцы к его шее.

— Живой. Только еле дышит.

— Розвальни сюда подгоняйте! — распорядился Албазов.

Меренский рванул и через несколько минут подогнали розвальни. Незнакомца осторожно уложили на сено и укрыли овчиной.

Семен сел рядом, придерживая, чтобы того не растрясло на ухабах.

— Давай, Саня, трогай.

Меренский взялся за вожжи.

Возле дома Юдинцева Рыжий сам поднял незнакомца и внес в сени. Роман Васильевич вышел навстречу, глянул на нашу ношу и распахнул дверь в дальнюю комнату.

— На лавку кладите, подальше от печи!

— Замерз он совсем, — сказал Семен.

— От резкого тепла ему хуже станет. Полость эту оставьте. Обувку не трогайте, я сам справлюсь.

Юдинцев осторожно приподнял веко незнакомца, послушал дыхание и приложил пальцы к шее.

— Где нашли такого бедолагу?

— С китайского берега через реку шел, — ответил я. — Сказать ничего не успел.

— Давно на морозе?

— Не успели узнать, он сознание потерял.

— Воды теплой принесите, а потом ступайте. Как очнется, сам позову.

Албазов оставил возле дома часового, а сам отправился доложить Овсянникову о неизвестном, перешедшем границу. Остальным велел расходиться.

Наутро к двум старым комплектам белой справы прибавились четыре новых. Саша велела каждому примерить свой прямо во дворе и на месте переделала две завязки.

— Вернете целыми, — предупредила она. — По кустам мне их не растреплите.

Весь этот день людей учили в стороне от будущих секретов: отрабатывали скрытное передвижение и условные сигналы. Точные места и пути подхода знали только старшие. Назначенная на день проезда смена должна была выйти за пару часов до появления поезда. Обычные посты и разъезды оставались на прежних местах.

Пока одни готовились ко встрече, остальные шерстили тайгу и дороги. До вечера ничего опасного не нашли. Во всяком случае, так нам казалось.

Двух китайских торговцев из Венюково проверили и отпустили: бумаги оказались в порядке.

Одному промысловику повезло меньше. Он уверял, что оставил разрешение на промысел в зимовье, и предлагал хоть сейчас послать с ним казака за тридцать верст. Ружье у него отобрали, а самого до выяснения посадили в холодную.

Еще одного задержали возле старой гати. Назвался он Степаном Ефимовичем Коробовым и работал на Копыловской заимке. Там ему задолжали за три месяца, документ забрал приказчик, а когда Степан потребовал расчета, велели ждать весны. Коробов ждать не стал и смылся ночью.

Рассказ мог оказаться правдой, но одного слова было мало. Овсянников отправил запрос в Козловскую, а рабочего до поры велел посадить к промысловику.

— До ответа из округа и прохода губернаторского поезда никого из задержанных наружу не выпускать, — распорядился он. — Даже если родная мать за ним придет.

Последней на посту задержали женщину. Лет ей было то ли пятьдесят, то ли все шестьдесят. Маленькая, сухая, согнутая, в старом овчинном полушубке и огромном пуховом платке, из которого торчал один красный нос. За плечами узел, в руке палка.

До правления она шла медленно и успела пожаловаться и на ноги, и на хозяина дальней заимки.

Там она, по ее словам, стряпала для рабочих и стирала белье. Осенью обещали по три рубля в месяц с харчами, но сперва кормили обещаниями, а теперь приказчик объявил, что расчет будет, когда реки вскроются. Выбраться ей удалось утром. В Лончаково она направилась потому, что здесь будто бы жила дальняя родня покойного мужа.

Овсянников поднял голову.

— Погоди. С какой, говоришь, заимки?

— С Копыловской, батюшка. За старой гатью она.

Крестный покосился на Овсянникова. Тот велел привести Коробова. Через несколько минут рабочего ввели под караулом.

Женщина уставилась на него.

— Степка!

Коробов остановился на пороге.

— Федосья Матвеевна? Ты тоже выбралась?

— Наговориться успеете, — оборвал их Овсянников. — Кто на заимке хозяйничает?

— Приказчик Буров Ефрем Савельевич, — ответил Коробов. — Заимка хабаровского купца Гаврилы Фомича Копылова, только самого хозяина мы почитай с лета не видали.

— Что там делаете?

— Лес валим, бревна таскаем. Их на брус да доску пилят. С весны два сруба поставили, амбар и ограду.

— Сколько работников?

— Мужиков десятеро было. Еще Федосья Матвеевна на кухне.

— Девять теперь, — сказала женщина.

Овсянников посмотрел на нее.

— Значит, скоро и остальные потянутся?

— Кабы могли, давно бы ушли. У мужиков документы Буров забрал, а за харчи, одежду да инструмент каждому долг пишет. На делянку всей артелью водят, по одному за ворота не пускают, на ночь рабочий барак запирают снаружи. Теперь после нас двоих он и вовсе всех за забором удержит. Уж не знаю, как остальные выберутся.

— А вы как ушли?

— Меня к ключу белье полоскать выпускали. Кто ж подумает, что старая баба в мороз по тайге уйдет? Я узелок свой с харчами среди белья спрятала, за тальник свернула и пошла.

— Я через забор перелез, — добавил Коробов. — Там снегу почти до верхнего края намело.

Лицо Овсянникова помрачнело.

— Хороший порядок этот Буров завел. Людей нанял, денег не платит, документы забрал, на ночь запирает.

Он велел позвать Албазова. Тот выслушал обоих.

— Знаю эту заимку. С весны там строятся и лес рубят. Дважды заходили. Разрешение Буров показывал, с виду все чинно было.

— С рабочими без него говорили?

Албазов помолчал.

— Нет.

— В следующий раз поговоришь. Сегодня пошлешь двоих посмотреть издали. После прохода губернатора возьмешь пятерых и проверишь все как следует: где документы, откуда взялись долги и на каком основании людей запирают. Чай, крепость давно отменена. Запрос в Козловскую дополнить именами Копылова и Бурова. Если еще кто оттуда выйдет, сразу вести сюда.

Овсянников кивнул караульному.

— Коробова обратно. До ответа из Козловской и губернаторского проезда из холодной не выпускать. Порядок для всех один.

Когда дверь за рабочим закрылась, Овсянников снова повернулся к женщине.

— Теперь про родню.

Она назвала Звягиных. За Настасьей Павловной послали мальчишку. Вдова пришла сердитая, долго всматривалась в женщину, но никакой родственницы с таким именем не припомнила.

— Так я ж через мужа, — не смутилась та. — Лешка-то мой вашему покойному троюродным братом приходился. Они еще на Амуре вместе служили, лет двадцать назад. Может, он вам обо мне и не сказывал.

— Не знаю, не знаю, — проворчала Настасья Павловна. — Всех разве упомнишь.

Бумага у женщины имелась. Старая, затертая на сгибах, возраст и приметы сходились.

Крестный снял с ее плеча узел и развязал на краю стола. Внутри лежали две смены белья, чулки, полотенце, деревянный гребень, моток ниток с игольником, хлеб, кусок сушеной рыбы и жестяная кружка.

Женщина сама развернула белье, вытряхнула чулки и показала зашитый угол полотенца. Там оказались три серебряные монеты.

— Все мое богатство, батюшки. Хоть пересчитайте.

Потянувшись через стол за гребнем, женщина прижалась правым боком к краю. Под полушубком что-то коротко и твердо стукнуло о доску.

Она охнула и прижала ладонь к боку.

— Ребра застудила. Дышать больно, прости, Господи.

Крестный подвинул ей табурет, а Овсянников снова взял бумагу в руки.

— До губернаторского проезда из станицы не уходить. На реку и к постам не соваться. После если хочешь, то тут работу ищи, а хочешь, дальше ступай.

Женщина перекрестилась.

— Да куда я, батюшка, пойду? Ноги вон отваливаются.

Овсянников посмотрел на Звягину. Та сразу поняла, чего от нее хотят, и уперла руки в бока.

— У меня своих трое да мать старая. Куда я ее дену?

— До проводов губернатора, Настасья Павловна, — сказал Овсянников. — Харчи из станичного запаса выпишем.

Вдова тяжело вздохнула.

— Добре. Пошли давай. У печи постелю.

Женщина опять перекрестилась, поблагодарила Овсянникова, крестного и Звягину. Потом собрала вещи, взяла палку и, тяжело ступая, вышла вслед за вдовой.

На том проверка закончилась.

До темноты мы еще раз осмотрели места будущих секретов, чуть сместили подход у протоки и проверили резервных лошадей. Потом вернулись в правление. Овсянников выслушал доклады и наконец отпустил нас по домам.

Я уже натягивал рукавицы, когда дверь распахнулась и в кабинет вошел Юдинцев.

— Глеб Маркелович, обождите расходиться. Дело есть.

Овсянников снова опустился на стул.

— Что еще стряслось?

— Мужик очнулся, ну которого на реке подобрали.

Рыжий, застегивавший полушубок, замер.

— Рассказал, кто таков? — спросил крестный.

Юдинцев посмотрел сначала на него, потом на Овсянникова.

— Назвался Петром Дорохиным.

В кабинете стало тихо, крестный медленно опустил рукавицы на край стола.

— Каким Петром? Петром Дорохиным?

— Да, Нюркиным Петром, — ответил Юдинцев. — Мужем ее.

Овсянников привстал.

— Ты уверен, Роман Васильевич?

— Я его не по бороде признал. Голос услышал. Потом осмотрел как следует. У него под левой ключицей старый рубец. Я сам этот рубец зашивал когда-то. Да и назвал он всех: Серафиму, Анну, атамана Огородника. Это точно Петр.

— Его же лет пять как погибшим уже считали, — произнес крестный.

— Знаю. Потому и пришел, прежде чем по станице слух пойдет.

Я посмотрел на Семена. Он стоял возле двери, не двигаясь.

Овсянников провел ладонью по лицу.

— Откуда он взялся? Как на китайском берегу оказался?

— Не знаю. Два слова скажет и снова проваливается в беспамятство. Спрашивать сейчас нельзя. До утра окрепнет, тогда и поговорите.

— Жить он будет?

Юдинцев помедлил.

— Обморожение сильное, особенно ноги. Истощен. Но сердце крепкое. Если ночью хуже не станет, вытащим.

— Серафиме и Нюрке уже сообщили? — спросил крестный.

— Нет. Вот и пришел посоветоваться. Сказать надо сегодня. Утром вся станица знать будет.

— Я скажу, — произнес Рыжий.

Все повернулись к нему.

Семен встретил наши взгляды спокойно.

— Анне Григорьевне, — пояснил он. — Я сам скажу.

— С тобой пойду, ты ведь и Петра не знавал, так что без меня не суйся! Ну и матушке прежде всего сказать надо.

Овсянников глянул на обоих и кивнул:

— Добре, ступайте, но постарайтесь пока к Роману Васильевичу их не вести, пусть он сам скажет, когда проведать можно.

— Понял, — кивнул крестный и они вместе вышли.

Потом Юдинцев направился к двери.

— Мне возвращаться надо. Ежели что изменится, то дам знать.

Меня Саша встретила в сенях.

— Наконец-то. Я уж думала, опять до ночи продержат. Что ты такой?

Я снял полушубок и повесил на крюк.

— Помнишь, Нюрка про своего Петра рассказывала?

Саша перестала поправлять фитиль в лампе.

— Про мужа?

— Про него.

— А что случилось?

— Вернулся он.

Она несколько мгновений смотрела на меня, словно не поняла сказанного.

— Как вернулся?

— Тот самый человек, которого мы на реке подобрали. Юдинцев его признал.

— Живой? — перекрестилась Саша.

— Пока живой. Сильно обморожен, еле говорит.

— А Нюра уже знает?

— Семен пошел ей сказать.

— Господи... — Саша опустилась на лавку.

— Вот такие дела. — сел я рядом.

— Она ведь Петра давно оплакала. Почитай новую жизнь начала.

Саша еще раз перекрестилась.

— Дай им всем Бог сил.

Некоторое время мы молчали. Потом она поднялась и поставила передо мной ужин. Когда я немного поснедал, спросила:

— Как справа себя показала, сшитая за ночь?

— Отлично, Саша! Все шесть комплектов пойдут в наряд.

— Стало быть, не зря торопились.

Я улыбнулся. Бессонная ночь у Пассы и два дня почти без передышки дали о себе знать. Я прилег и сразу отключился.

Проснулся от жажды. Нащупал на табурете кружку с водой и спросонья стукнул ею о край кровати.

— Что такое? — начала подниматься Саша. — Чего стучишь, не спится?

— Да нет, воды попить. Ложись, любимая.

Я поднес кружку к губам, но рука замерла. Вот точно такой же стук сегодня звучал в правлении.

Поставил кружку обратно, сон как рукой смело. Прикрыл глаза и вспомнил стол Овсянникова, раскрытый узел и жестяную кружку возле чернильницы.

Федосья Матвеевна тогда потянулась за гребнем, прижалась правым боком к краю, и под полушубком что-то ударило о доску. Тогда никто из нас не обратил особого внимания.

Я сел на кровати и тряхнул головой. Табакерка, нательный складень, какая-нибудь бабья мелочь. Что угодно. Сам по себе звук ничего не доказывал.

Бумаги ее проверил Овсянников, узел перебрал крестный. Женщина даже показала деньги, зашитые в полотенце.

Но ее саму никто обыскать не стал.

Может, я напраслину возвожу и привязался из-за этого стука. Скорее всего, так и есть. Коробов узнал ее, назвал по имени, подтвердил рассказ о Копыловской заимке, Бурове и запертых воротах.

И все же другая мысль не отпускала. На реке слепые места мы закрыли, а главная опасность могла уже находиться прямо здесь, в Лончаково.

До прохода губернаторского поезда оставалось чуть больше суток. Я спустил ноги с кровати и нашарил сапоги.

Саша заворочалась.

— Андрей?

— Отдыхай покуда. Рано еще, мне ненадолго надо.

— Куда?

— К атаману.

— Случилось чего?

— Случилось, Саша. Похоже, троянского коня мы в станицу впустили.

— Какого еще коня? Беркута? — округлила глаза она, а я понял, что опять память Добрецова выдает неизвестные мне ранее слова.

— Нет, кабы его… Спи давай, Сашенька. Я скоро.

До дома Овсянникова я добежал за несколько минут.

В окнах было темно. Я поднялся на крыльцо и постучал. Сначала негромко, потом сильнее. Залаяла собака.

— Кто там? — донесся наконец сонный голос.

— Это Громов. Глеб Маркелович, откройте, дело срочное.

Засов отодвинулся не сразу. Овсянников стоял на пороге в рубахе и накинутой на плечи шинели. В одной руке держал керосиновую лампу, в другой сжимал револьвер.

— Громов, твою за ногу! Ты время видел?

— Видел.

— Тогда говори быстро. Неужто пожар?

— Нет, хуже! Федосью Матвеевну досмотреть надо.

Глеб Маркелович несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Какую еще Федосью?

— Бабу ту с Копыловской заимки, что к Звягиной на постой определили.

— Ты меня среди ночи из-за этой старухи поднял?

— Да. Я почти уверен, что мы ее плохо проверили.

Он распахнул дверь шире.

— Заходи и толком объясняй. Ничего не пойму!

В горнице было свежо. Овсянников поставил лампу на стол, убрал револьвер и начал одеваться, пока я рассказывал.

— Узел вы со Степаном Анисимовичем проверили. Бумаги ее тоже. Но когда она через стол за гребнем потянулась, под правым боком что-то стукнуло. Тогда я решил, что кружка. Только кружка в тот миг стояла у чернильницы, поодаль от нее. Значит, под полушубком или кофтой была еще какая-то вещь.

— Табакерка, складень, ключ?

— Может быть, а может и револьвер.

— И ради этого ты поднял меня ночью?

— Времени до приезда Павла Федоровича почти не осталось. Понимаете, Глеб Маркелович, мы опасности со стороны тайги и дорог ждем, а незнакомую бабу сами в станицу пустили, как следует ту не досмотрев.

— Эко ты хватил, Громов. По-твоему, хабаровский купец Копылов нарочно послал ее к нам под видом беглой работницы?

Овсянников застегнул ворот мундира, тряхнул головой, прогоняя сон.

— Добре, пойдем посмотрим, неугомонный!

— Надо казачек просить. Сами же к старухе под одежду лезть не станем.

— Это я и без тебя знаю. — Овсянников затянул пояс и снял с вешалки папаху. — Я в правление. А ты буди Кравцова и подходите с ним к дому Звягиной. Если у бабки под одеждой окажется один нательный крестик, будешь сам прощения просить.

— Буду, ей-богу, попрошу, если потребуется!

Крестный выслушал меня, провел ладонью по усам и только потом спросил:

— Итить твою бога душу, Андрей! Посреди ночи ты из-за энтой старухи всю станицу на ноги поднять удумал? Одного Коробова в холодной тебе мало?

— Степан Анисимович, сами подумайте. Ничем не примечательная бабка явилась аккурат к приезду губернатора.

— Да подумал уж. Погодь, сейчас соберусь.

У дома Настасьи Павловны уже стояли четверо казаков. Двоих Овсянников поставил со стороны улицы, еще двоих у заднего двора.

— Глеб Маркелович? Что стряслось? — спросила Звягина, открывая нам и сдерживая зевок.

— Где постоялица твоя?

— У печи спит. А что?

— Нам ее проверить надо.

Настасья Павловна отступила в сторону. Федосья лежала на разостланном возле печи тюфяке. Когда зажгли вторую лампу, она приподнялась и уставилась на нас сквозь спутанные волосы.

— Батюшки, пожар, что ли?

— Одевайтесь, Федосья, — распорядился Овсянников. — В правление идем.

— За что же ж это?

— Пока ни за что. Проверить кое-что нужно.

Федосью сопроводили до правления. Узел с ее пожитками нес один из казаков. Овсянников послал за женщинами из ближайших домов: Людмилой Полевой, которая стирала белье в гостевом доме, и Тамарой Минюхиной, женой Петра. Обе пришли невыспавшиеся и явно недовольные такой побудкой.

Глеб Маркелович объяснил, что требуется.

— Все, что найдете, оставляете на столе и зовете меня. Осмотрите одежду, подкладку, пояс и обувь.

— Да поняли мы, — отозвалась Тамара Минюхина, — что уж теперь.

Дверь закрылась.

Мы остались в коридоре. За стеной Федосья сперва причитала, потом принялась ворчать, что честную женщину позорят перед всей станицей.

Овсянников велел мне записать время и причину повторной проверки. Отдельно продиктовал, что осмотр проводят женщины, а мужчины находятся за дверью.

— Полушубок сперва, — донесся голос Минюхиной. — Теперь кофту расстегни.

— Да сама я, сама. Руки не тяни.

Через несколько минут дверь приоткрылась.

— Глеб Маркелович, нашли.

На столе лежал небольшой медный складень на потемневшем шнурке. Обе створки были затерты до блеска. На одной едва различался Спаситель, на другой виднелась Богородица.

Именно его Федосья носила у правого бока под кофтой.

— Матушкин, — сказала она из-за двери. Голос подрагивал, но не от возмущения. — С самой ее смерти при мне. В дороге к телу привязываю, чтобы не украли. Вы про узел спрашивали, а это святыня. Я чужим ее отдавать побоялась. Да и не стану же сама перед вами раздеваться.

Крестный взял складень, повертел и положил обратно.

— Выходит, он стукнул, — сказал я.

— Похоже на то, — согласился Овсянников.

Мне стало стыдно, хоть сквозь пол провались. Глеб Маркелович посмотрел на меня.

— Извиняться будешь сейчас или опосля?

Я собрался извиниться, но не успел.

Со двора донеслись шаги. В кабинет вошла Настасья Павловна. В руках она держала выдвижной ящик от небольшого поставца.

— Глеб Маркелович.

— Что еще?

— Ложка пропала.

— Какая ложка?

— Серебряная, чайная. Мишки моего покойного. Я вечером постоялицу чаем поила, так ей давала. А тут сунулась проверить, а ящик не так задвинут.

Федосья за дверью сразу заговорила громче:

— Не брала я ничего! Да нешто мне ваша ложка нужна?

Овсянников повернулся к казачкам.

— Узел давайте глянем. И снова все просмотрим.

Федосьин скарб разложили на столе: белье, чулки, деревянный гребень, кружка, хлеб, кусок сушеной рыбы. Три монеты по-прежнему лежали в зашитом углу полотенца.

Минюхина расправила полотенце и заметила на противоположном конце несколько свежих стежков. Нитка была светлее старой, а узелок торчал снаружи.

— Это чего?

— Порвалось, — быстро ответила Федосья. — Я и зашила.

Шов распороли, на стол выпала маленькая серебряная ложечка.

Настасья Павловна схватила ее первой.

— Моя! Моя это! Вот, глядите, зарубка имеется.

Федосья перестала причитать. Сгорбленная старуха, до того едва передвигавшая ноги, вдруг выпрямилась. Теперь стало ясно: немощной она только прикидывалась.

— Подкинули мне, — сказала она.

— Кто? — спросил Овсянников.

Федосья посмотрела на обеих казачек и промолчала.

— Оформляй, — распорядился Глеб Маркелович. — Пойдет в холодную.

Настасья Павловна осталась в правлении. Ложку она не выпускала из рук и вполголоса ругала себя за то, что пустила в дом проходимку. Федосью взяли под караул, а из холодной привели Коробова.

Увидев ее, он почти не удивился.

Я устроился за столом Парамона с бумагой и чернилами. Крестный встал у печи. Федосью и Коробова посадили в разных углах кабинета. Овсянников начал расспрос.

— Еще раз. Когда вы ушли с Копыловской заимки?

— Позавчера ночью, — ответил Коробов.

— А в Лончаково пришли вчера к вечеру?

— Плутал, следы заметал.

— Федосья Матвеевна, вы когда?

— Утром ушла, я ж про то сказывала.

— Каким утром?

Она замялась.

— Вчерашним.

— Стало быть, вы вышли почти одновременно, шли одной дорогой, но встретились только здесь?

— Тайга-то большая, — буркнул Коробов.

— А зимник у нас оттуда только один, — заметил крестный. — Уж явно не по сугробам перли.

Овсянников задал еще несколько вопросов. Кто первым решил идти в Лончаково? Знали ли они о родне Звягиных? Где Коробов собирался остановиться? Почему оба не попросились в один дом?

Ответы расходились даже в мелочах. Коробов уверял, что о Звягиных не слышал. Федосья говорила, будто рассказывала ему о родстве еще на заимке. Он собирался искать работу у лошадников, она утверждала, что Степан хотел идти к плотникам.

Овсянников подозвал Настасью Павловну. Вдова положила ложку на стол и показала зарубку.

— Может, этот приходил, пока я за водой ходила? — Она кивнула на Коробова. — Со двора через задние ворота войти можно.

— Степан к ней не ходил, — резко сказала Федосья. — Он в другом доме должен был ночевать.

В комнате стало тихо. Овсянников чуть подался вперед.

— Должен был?

Федосья прикусила губу и опустила глаза.

— Я так сказала… Думала, коли выпустят, в другом доме переночует.

— В каком доме?

Она молчала, а Коробов уставился в пол.

— Вы возле старой гати договаривались или еще на заимке? — спросил Овсянников.

— Ни о чем мы не договаривались, — ответил Коробов.

— Тогда откуда она знала, что ты должен ночевать в другом доме?

Коробов сжал губы, а крестный положил перед ним ложку.

— Днем в узле ее не было. К ночи появилась. Если бы Настасья Пална хватилась утром, Федосья уже вышла бы за околицу. Ты где ее ждать собирался?

— Нигде.

— Стало быть, по тайге порознь идти хотели? Или все же одной дорогой?

Ответа не последовало.

Овсянников не стал давить дальше. Сверил их ответы по времени и задал еще два вопроса о прежних местах работы. Коробов назвал одну хабаровскую пристань, а Федосья другую. Ни хозяев, ни артельных старших они припомнить не смогли.

Полного признания мы от них не получили. Против Федосьи говорила найденная ложка. Против Коробова оставались только ее оговорка да путаные ответы. Ясно было лишь одно: они давно знали друг друга и заранее обсуждали, где на ночлег встать попробуют. Был ли Коробов сообщником или просто вместе с нею бежал от Бурова, еще предстояло выяснить.

На Копыловской заимке они, похоже, и вправду работали. Буров вполне мог не платить людям, отбирать документы и запирать барак. Дела на заимке и кражу следовало проверять порознь.

— От негодяя кто угодно сбежать может, — подытожил Овсянников. — Одно другого не отменяет.

Ложку вписали в протокол и вернули вдове. В холодную Федосью все-таки не повели. Ее оставили в небольшой каморке при правлении, у двери поставили караульного.

Когда обоих увели, Глеб Маркелович посмотрел на меня.

— Значит, думал, ее нарочно прислали?

— Погорячился малость.

— Ну и то хорошо. Ложку Звягиной сберегли. И правильно, думаю, что проверили. А если бы там был револьвер да умысел посерьезнее? Могли бы прозевать.

Я промолчал. Овсянников велел позвать Албазова. Денис Павлович явился сонный и сердитый, но, выслушав нас, посерьезнел.

— Насчет Копыловской заимки прежнее распоряжение отменяю, — сказал атаман. — Издали там смотреть нечего. До проводов губернатора людей не разбрасываем. А потом возьмешь пятерых и проверишь все от ворот до последнего погреба.

— Сделаю.

За окнами начинало светать. После ночного происшествия ложиться уже не имело смысла. Впереди нас ждал последний день перед приездом губернатора.

Овсянников умылся ледяной водой и велел принести крепкого чаю. Сам приезд Унтербергера его не так тревожил: Павла Федоровича он знал давно. Но никто не ведал, сменит губернатор лошадей и двинется дальше или пожелает задержаться.

Глеб Маркелович диктовал мне, что еще требовалось приготовить. Для сопровождающих нужны были комнаты, для поклажи и оружия следовало отвести отдельное место, для всего поезда подготовить сменных лошадей. Охране губернатора выделили одну горницу, чтобы казаки не расходились по дворам. Павлу Федоровичу приготовили большую комнату в гостевом доме. Остальных постояльцев на время расселили по станице. Иван Викторович Зыбко переехал к Огороднику.

— Сам губернатор, может, и часу не пробудет, — сказал крестный. — А десяток его людей куда денешь?

— Потому и готовим встречу для всех, — ответил Овсянников.

— Кстати, Степан Анисимович, вы с Бирюковым до Серафимы Дорохиной и Нюрки сходили? — спросил атаман.

— Сходили. Сперва Серафима за сердце схватилась, да и Нюрка не сразу поверила. Все сверлила Семена взглядом, может, за дурную шутку приняла. Ежели бы без меня пришел, так, думаю, и прогнала бы. Я Серафиме объяснил, что Юдинцев Петра признал. Тогда они больше слушать ничего не захотели и к доктору нашему рванули. Мы с Семеном вместе пошли, как этих баб удержишь…

Крестный вздохнул и продолжил:

— Серафима сына, а Нюрка мужа как увидали, так и встали подле койки, за руку его взяв. А потом обнялись и заревели. Мы уж мозолить глаза не стали, ушли. Наверное, до сих пор там и сидят.

— Добре. Дай-то Бог, чтобы Петр выкарабкался… — Атаман постучал по столу. — Сегодня зайду к нему. Но сперва с делами разгрестись нужно.

Кормить гостей Глеб Маркелович поручил собственной матушке, Наталье Александровне Овсянниковой. Объяснил, что вкусы у него с губернатором схожие: оба любят простую сытную пищу и не терпят лишнего размаха.

Через час Наталья Александровна явилась в правление уточнять, что готовить.

— Рыбу ставить?

— Нет, матушка. Пост.

— Унтербергер-то лютеранин, ему ж дозволено.

— Ему дозволено. Только он в православном доме скоромного не попросит. Чужой устав уважает, за это его казаки и армейские ценят.

Наталья Александровна немного подумала.

— Тогда будут кислые щи на грибном взваре. Ушки с гречей и белыми грибами в горшках потомлю. Папоротник из осеннего засола вымочим, подадим с луком и конопляным маслом. Картошку испечем в мундире. К ней поставим грузди, капусту и огурцы. На сладкое подадим моченую дикую грушу, мед. И круглик с клюквой испеку. Узвар сварю из сушеной груши, добавлю немного лимонника. Чай само собой.

— Без купеческого размаха чтобы было, матушка, — предупредил Овсянников. — Сытно, чисто и вовремя.

Наталья Александровна улыбнулась.

— Купеческий размах без стерляди и поросенка не бывает. А я тебе про постный стол говорю. Да и твой любимый пирог с клюквой и медом тоже будет, Глебушка.

Помочь ей вызвались две соседки. Вскоре работа у них закипела.

По пути мы с Глебом Маркеловичем чуть позже заглянули в гостевой дом. Атаман, видать, решил проверить, как идут дела.

— Матушка, вы только…

— У тебя губернатор по реке пойдет? Вот рекой и занимайся. А мы и без тебя управимся.

Больше атаман на кухню не совался. В большой горнице расставили столы по числу ожидаемых гостей.

Лешка Ли чистил и скоблил конюшню. В денники насыпали свежей подстилки. Конюхи приготовили под навесом сено и мешки с овсом.

Крестный проверил все лично и дал несколько указаний.

Овсянников ходил от правления к пристани, от пристани к гостевому дому, все осматривал и цеплялся к любой мелочи, что мозолила глаз.

Сашка Пузырев тащил охапку соломы. Ворот расстегнут, портупея съехала набок и перекрутилась. Вид совсем расхристанный.

— Пузырев, — остановил его атаман, — ты нынче при конюшне состоишь или кабак штурмовать собрался?

— Никак нет, господин атаман.

— Тогда привести себя в порядок!

— Будет сделано! — Сашка вытянулся и начал поправлять справу.

Вот таким Глеба Маркеловича я помнил по первым месяцам его службы: жестким, собранным, не терпящим даже мелких ошибок.

К обеду на Коробова, Федосью и промысловика составили рапорт, а самих под караулом отправили с разъездом в Козловскую. Там должны были решить, что с ними дальше делать.

Когда с этим разобрались, Овсянников посмотрел на часы.

— До проверки постов успеем к Юдинцеву зайти. Пора с Дорохиным поговорить.

Я захватил писчие принадлежности и бумагу. К дому Юдинцева мы подошли уже после полудня. Роман Васильевич встретил нас в сенях и сразу приложил палец к губам.

— Тише. Только задремал.

— Разговаривать сможет? — спросил Овсянников.

— Сможет. Сил немного прибавилось, жар спал. Только недолго, Глеб Маркелович. Десять минут, не больше.

— А Нюрка с Серафимой где?

— Домой их отправил. Полночи проревели, от койки не отходили. Серафима Нюрку умыться да поесть увела. Думаю, скоро обе опять здесь будут.

Роман Васильевич приоткрыл дверь в дальнюю комнату.

Петр лежал на узкой койке под двумя одеялами. Обе руки были перебинтованы, укутанные ноги покоились на сложенной полости. Бороду Юдинцев местами выстриг, но из-за обморожений лицо все равно было трудно узнать.

Услышав шаги, Петр открыл глаза. Посмотрел на Овсянникова и попытался приподняться.

— Лежи, — остановил его Глеб Маркелович.

— Здорово… дневал, Глеб. Атаманом, говорят, ты нынче…

Голос оставался хриплым, каждое слово давалось с трудом.

— Слава Богу, Петр. Узнал меня?

— Узнал, хоть и давно не видал. Возмужал ты шибко.

— Не молодеем, Петр, это верно. Что уж теперь…

Юдинцев придвинул к изголовью кружку с водой. Петр сделал несколько глотков и прикрыл глаза. Я устроился возле маленького столика и приготовился записывать.

— Это Андрей Громов, — представил меня Овсянников. — Крестник Кравцова, бывает иногда у нас за писаря. Рассказывай, Петр, пока коротко.

Петр помолчал, собираясь с силами.

— На весеннем разливе это было. У старой протоки заплот водой подмыло. Мы бревна отводили, чтобы проход не забило окончательно. Одно развернуло течением, меня с ног сшибло. Я за ветку-то ухватился, а она возьми и оторвись. Дальше вода, бревна… Видать, приложило по башке хорошенько, а может, еще чего. Не помню.

Я записывал почти дословно.

— Это мы знаем. Говорили, что река тебя под воду унесла. Получается, на берег вынесло?

— Получается, так…

— И что дальше? — спросил Овсянников.

— На той стороне очнулся в зимовье каком-то. Голова разбита, бок весь черный, дышать почти не мог. Меня, как оказалося, двое хунхузов на берегу нашли. Сперва думали, все одно помру, но я потом оклемался.

Петр перевел дыхание. Юдинцев хотел вмешаться, но тот едва заметно качнул головой.

— Продолжай, — сказал Овсянников.

— Держали при себе работником, не отпускали. Коней кормил, сбрую чинил, лес валил, дрова таскал. Что прикажут, то и делал, за миску риса. Да и как уйдешь, когда то ноги переломают, то на цепь, как пса, посадят. Все надеялся, что случай выдастся.

— В одном месте?

— Нет, какое там. Они стоянки часто меняли. То зимовье, то прямо в лесу, то деревня в сопках. Когда переезжали, мне мешок на голову натягивали, чтобы дорогу не запомнил. К Уссури близко не подпускали, я толком и не понимал, как далеко от дома нахожусь. Пять полных зим у них провел, три раза сбегать пробовал… Ловили, с собаками…

Он тяжело вздохнул.

— В первый раз через день поймали. Во второй дальше ушел, да без еды в тайге долго не протянешь. А после того на цепи и держали в основном.

— А теперь как выбрался?

Петр облизнул потрескавшиеся губы.

— На их деревню кто-то напал. То ли другие хунхузы, то ли цинские солдаты, кто их, узкоглазых, там разберет. В суматохе удалось выскочить.

— Сколько дней добирался до реки?

— Не знаю. Может, семь. Может, больше. Шел вниз по распадку, потом вдоль ручья. Когда Уссури увидел, думал, уже и не дойду.

— Как понял, что ты напротив Лончаково оказался?

— Так берег-то наш я узнал. Изгиб реки, островок, тальник у старой протоки. Потом людей на льду заметил. Решил, что наши, казаки, вот и пошел.

Овсянников вопросительно глянул на меня. Я кивнул, мол все записал.

— Место, где тебя держали, показать сможешь?

Петр нахмурился.

— На карте попробовать могу. Но лучше потом, сейчас все плывет перед глазами.

— Имена помнишь? Дороги, речки, приметы, может, какие?

— Кое-что.

Он попытался продолжить, но закашлялся.

— Все, атаман, время! — Юдинцев немедленно отодвинул Овсянникова от койки. — Отдыхать ему надо.

Петр отдышался и тихо спросил:

— Аня с матушкой… были?

— Приходила твоя Аня, приходила, — ответил Роман Васильевич. — От тебя ее с Серафимой с ночи отогнать не мог. Всю ночь напролет проревела, дуреха.

Петр прикрыл глаза. На его лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Живой… Значит, дошел, Аня…

Юдинцев поправил одеяло и указал нам на дверь.

— После губернаторского проезда подробнее разузнаем, что да как у Петра приключилось. — Овсянников забрал у меня тетрадь.

— Добре.

— И по станице не болтай. Достанет того, что Петр жив и вернулся.

Овсянников велел мне отдохнуть и к трем утра явиться в правление.

К дому я добрался уже под вечер. На ногах держался на одной силе воли. Попросил Сашу поднять меня в половине третьего. Она как раз собиралась дошить парочку для Натальи Богорош и обещала не дать мне проспать. От ужина я отказался: решил перекусить, когда проснусь.

К рассвету мы выдвинулись из правления проверять охрану. Повторять весь вчерашний обход не стали. Проверили подъем от пристани, путь по реке, выход из лога и связь с правлением.

Видимые посты стояли на своих местах. Казаки в белой справе уже сидели в засидках на склоне и возле тальника. По льду прошел обычный разъезд, прикрывая следы их смены. Резервные лошади ждали за ельником в распадке.

На подъеме от пристани оставили две порожние подводы, перегородив половину дороги. Понадобись быстро вывести к реке резерв, они бы точно помешали. Видать, от усталости и напряжения Глеб Маркелович взорвался:

— Вы что, мать вашу, русских слов не понимаете? Вам на китайском объяснить? Проезд всегда должен быть свободным. Убрать их отсюда!

Крестный проверил условные сигналы. Албазов еще раз прошел с каждым старшим его участок.

После этого осталось ждать. К полудню немного потеплело. Над Уссури висела легкая белесая дымка, но дальний изгиб просматривался хорошо.

Первым губернаторский поезд увидел пост у островка. Условный знак прошел оттуда к пристани, затем к правлению. На площади ударили в колокол, собирая встречающих.

Мы со Степаном Анисимовичем и Овсянниковым спустились к реке.

Сначала из-за изгиба показались трое верховых. Передовой разъезд шел по накатанной на льду дороге. За ним двигались главные крытые сани, затем еще два возка. Поезд замыкало тыловое охранение.

Полозья скрипели, от лошадей шел пар. У пристани зимник поворачивал к нашему берегу. Летние сходни были под снегом, зато подъем со льда расчистили.

Передовой разъезд прошел первым, осмотрел склон и подал знак остальным.

С верхнего поста подали сигнал, что лес чист. Чуть позже пришел знак от протоки. На противоположном берегу было спокойно. Албазов принял оба сообщения и лишь после этого разрешил встречающим выйти к самому спуску.

Поезд приближался медленно. Дорога была ровной, охрана не давала саням растягиваться. После недавнего нападения охранение Унтербергера действовало особенно осторожно.

Мне на мгновение почудилось движение возле дальнего тальника. Я уже поднял было руку, но оттуда вышла лисица, остановилась на льду и метнулась обратно.

Я глянул на склон над рекой. Наших не было видно, хотя места засидок я знал.

Главные сани остановились у самого подъема. Адъютант выбрался первым. Следом показался Унтербергер. Поверх мундира на нем был теплый дорожный тулуп, усы покрылись инеем.

Овсянников шагнул вперед и доложил о состоянии участка, выставленных постах, задержанных без документов и готовности сменных лошадей.

Павел Федорович выслушал, посмотрел на берег и коротко кивнул.

— Здорово дневал, Глеб Маркелович.

— Слава Богу, ваше превосходительство.

Губернатор заметил меня чуть в стороне и кивнул.

— А, Громов. Как часы идут?

— Точно идут, ваше превосходительство. Ни разу не подвели, благодарствую!

— Вижу, к венчанию вы все-таки поспели.

— Так точно.

Унтербергер чуть улыбнулся, но тут же снова стал серьезен.

Конвой начал подниматься от пристани. Свежих лошадей выводили из конюшни, у крыльца дожидались наши старики. Овсянников предложил Павлу Федоровичу отдохнуть с дороги и отобедать.

— Если изволите продолжить путь сразу, то у нас все готово, — добавил он.

Унтербергер медленно оглядел площадь, расчищенную дорогу, гостевой дом и открытые ворота конюшни. Потом посмотрел на часы и повернулся к адъютанту.

— Сменных лошадей пока не закладывайте. На обед остановимся, пожалуй.

После этого обратился к Овсянникову:

— Собирайте людей, Глеб Маркелович, у меня есть что сказать станичникам.

— Общий сбор к третьему часу, — распорядился Унтербергер. — Только свободных от службы. Посты и разъезды не снимать. А пока люди собираются, показывай станицу, Глеб Маркелович.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Изволите сперва осмотреть правление, конюшню или пристань?

— Это потом, да и часть я уже с дороги увидел. Показывай, как люди живут. Вон с этого края станицы и начнем.

Овсянников предложил пройти на Кубанскую улицу. Там стояли дворы переселенцев, для которых нынешняя зима на Уссури была первой.

Павел Федорович кивнул:

— Веди, Глеб Маркелович.

Я пошел следом. Парамон все еще не вернулся из Венюково, и с утра я находился при атамане.

Мы свернули на Кубанскую. Улица пока была короче остальных, курени стояли не в один ряд. Кто-то успел выстроиться, кто-то еще пристраивал к жилой избе сени, а некоторые ждали весны. Возле двух дворов темнели сложенные под снегом бревна для будущих работ.

И все же улица выходила добротная. Мой курень стоял здесь же. Я невольно глянул на него, пока губернатор осматривал соседние дворы. Свое хозяйство теперь было, а недоделок хватало и у меня.

— Сколько семей тут поселилось? — спросил Унтербергер.

— Десять, ваше превосходительство, — ответил крестный. — Размежевали еще летом, срубы эти под крышу до холодов подняли, а хозяйство уже каждый доводит по мере сил.

— Станица помогала?

— А как же. Лес с казенных заимок брали, инструмент из станичного запаса выдавали под запись. Да и людьми помогали: где целой артелью подсобят, где лошадь дадут бревна вывезти.

Овсянников добавил:

— Каждую новую семью закрепили за двором старожилов. Чтобы в случае надобности было к кому обратиться, о здешних порядках расспросить.

— Вы такое придумали? — покосился на него Унтербергер.

— Степан Анисимович придумал, а я утвердил. Одному за десятью дворами все равно не уследить.

У Макара Остапенко калитка была распахнута, на заборе сушилась конская попона. Хозяйка, закутавшись в теплый платок, отбивала лед со ступеней. Увидев губернатора, она отложила пешню, вытерла рукавицы о передник и поспешила к воротам.

— Здорово дневала, хозяйка, — первым поздоровался Павел Федорович.

— Слава Богу, ваше превосходительство, — поклонилась казачка.

— Хозяин твой где?

— Дык, с утра на службе.

— Как первая зима после Кубани?

— Морозы тут, стало быть, посердитее наших. — Женщина оглянулась на курень. — Дров на обогрев много уходит. А так ничего, живем потихоньку, привыкаем. Сена хватает, зерном не обидели. Весны тепереча ждем.

— Со старожилами ладите?

— А чего не ладить? Всякое сперва бывало. Наши по-своему привыкли, здешние по-своему. Так в одной станице долго чужими не пробудешь, притираемся.

Унтербергер кивнул на добротный навес и новую конюшенную дверь.

— Сами ставили?

— Всем десятком. Сегодня у одного, завтра у другого. Наш курень еще летом всем миром подымали, теперь вот и сами другим помогаем.

Разговор занял несколько минут. Прощаясь, Павел Федорович пожелал хозяйке всех благ. Остапенчиха снова взялась за пешню, а мы пошли дальше.

— Значит, кубанцы служат отдельным десятком? — спросил губернатор.

— Так точно, — ответил Овсянников. — Десятник у них свой, люди друг друга знают, привыкли вместе служить. Но первые месяцы в разъезды одних не посылали. К каждой паре новых ставили наших.

— А теперь?

— Теперь дальние тропы, протоки и зимники они уже знают. В обычные разъезды ходят наравне со всеми. Если участок незнакомый или обстановка сложная, состав все равно смешиваем.

— Разумно… Разумно…

Павел Федорович еще раз оглядел улицу. Судя по вопросам, его занимало не то, как ровно плетни стоят. Он проверял, не остались ли переселенцы отдельной артелью, которая только числится при станице. Построить курени мало: людям потом вместе жить и границу оборонять надо.

— Жалобы на землю были?

— Куда ж без них-то, — ответил крестный. — И по сенокосу споры были. У кого земля лучше, у кого воды меньше. Другой затес на полсажени взял, да и передвинул. Разобрали со стариками все споры, границы вернули на место положенное. Дело это житейское.

Овсянников усмехнулся:

— В хозяйственных и общественных делах я на Степана Анисимовича полагаюсь. Он людей в Лончаково лучше меня знает. На мне больше служба, наряды и за порядком следить. А где пай, лес, вдовья подвода или соседская обида появилась, там решаем вместе.

— И то верно. На то и нужен товарищ атамана, — сказал Унтербергер. — Не беда, что атаман за советом идет. Плохо, когда поперек все норовит сделать да разлад в обществе множит.

К площади возвращались мимо часовни. Она стояла чуть в стороне, небольшая, темная от времени, с низкой звонницей. Унтербергер вошел внутрь и снял папаху. Павел Федорович был лютеранином, но к вере православной относился с уважением.

Он ненадолго задержался, осмотрел потемневший иконостас, печь в углу.

— Здесь все помещаются?

— На большие праздники половина на улице стоит, — ответил крестный. — Особенно когда отец Филарет приезжает.

— Ближайшая церковь от вас в Козловской?

— Там есть Николаевская, ваше превосходительство, — сказал Овсянников. — Отец Филарет к нам приезжает на праздники и по требам. Ежели венчание или запись срочная, сами едем к нему.

— О своем храме общество думало?

— Давно думает, — ответил крестный. — Только сами понимаете, маловато нас в станице живет. Вон только сейчас с новоприбывшими стало около ста пятидесяти. Но если с Кубани или Терека казаки и дальше прибывать будут, стоило бы уже свою церковь заложить, на будущее. Дело это тоже небыстрое.

Унтербергер надел папаху.

— Составляйте приговор круга. Только по уму, большой собор на весь край тут не нужен, а я поддержу. Но за архиерея говорить не стану, ему решать.

— Понимаем, ваше превосходительство, и на том благодарствуем.

Из часовни вернулись к гостевому дому. В сенях уже пахло грибами, кислой капустой и свежим хлебом. Павел Федорович вошел в большую горницу и сразу заметил длинные лавки, сдвинутые к стене. За ними виднелась небольшая грифельная доска. На нижнем краю еще белели следы мела.

— Здесь детей учат?

— Здесь, — признал Овсянников. — Другого помещения пока нет.

— А сегодня?

— Занятия отменили. Горницу под обед освободили.

Губернатор провел пальцем по краю ближайшей лавки.

— Часто приходится отменять учение ради приезжих?

Глеб Маркелович помедлил.

— Когда гостевой дом нужен целиком, приходится. Не каждую неделю, но бывает случается. Раньше даже гостевого дома в Лончаково не имелось.

— Сколько учеников?

— Двадцать четыре. Учитель наш, Иван Викторович Зыбко, разделил их на три отделения. Всех в одной комнате учит.

— Стало быть, школа имеется, а места своего нет?

Овсянников развел руками:

— До лета рассчитывали перебиться здесь, а после ледохода начать строиться.

— Подготовьте предложение: место, как строиться хотите и что станица возьмет на себя.

Он посмотрел на меня, потом снова обратился к Овсянникову:

— После Хабаровского смотра Козловскому округу отпустили две сотни рублей на учебное стрельбище и приготовительные разряды. Помните?

— Как не помнить. Свидетельство Эпов принимал.

— Не растаскивайте деньги по мелочам. Школьный дом ставьте у выгона, рядом устройте учебный плац. Стрельбище, понятное дело, вынесите за овраг. Получится одно учебное место: утром ребятишкам наука, после занятий — приготовительному разряду. Им ведь не только по тайге бегать, военную науку и за партой учить надо.

Две сотни рублей дали всему округу на военную подготовку, а не на школьный сруб в Лончаково. Значит, место общее, а расходы все равно считать отдельно.

Овсянников кивнул:

— Подумаем.

— Храм туда не вписывайте, — добавил Павел Федорович. — По церкви готовьте отдельный приговор. Когда духовное начальство одобрит, из войсковой казны добавим денег на строительство. Всех расходов, конечно, не покроем, но помочь попробуем.

На пороге появилась Наталья Александровна. Руки она держала под передником, лицо раскраснелось. Видать, пришла прямо от печи.

— Матушка моя, Наталья Александровна, — представил Овсянников.

— Ваше превосходительство, стол готов. Милости просим обедать, пока щи не осерчали.

Павел Федорович ухмыльнулся:

— Осерчавших щей я еще в здешних краях не пробовал.

— Ежели стылая, то всякая еда осерчает. На то и обед, чтобы горяченького поснедать.

— Против такого довода возражать никак нельзя.

Он снял тулуп, оставшись в темном мундире с генеральскими погонами. Адъютант принял его и повесил в сенях, рядом с остальной верхней одеждой.

За столом разместились Павел Федорович, его адъютант, Овсянников, крестный и я. Наталья Александровна сама поставила перед губернатором миску кислых щей на грибном взваре и проследила, чтобы каждому достался хлеб.

— Пост нынче, — сказала она. — Так что не серчайте, ваше превосходительство.

— Я в православном доме скоромного и не ждал.

— Вот и славно, а то я уж переживала.

Щи оказались такими ядреными, что и без мяса согревали. Следом казачки принесли горячие горшки. Внутри томились ушки с гречей и белыми грибами.

Павел Федорович попробовал одно и спросил:

— Ушки отчего так называются?

— На ухо они похожи, — объяснила Наталья Александровна. — Только эти ушки хоть все слышат, да рассказать никому ничего не успевают. Больно уж вкусные, мигом их съедают.

Адъютант кашлянул в кулак. Глеб Маркелович посмотрел на матушку укоризненно, но Унтербергер рассмеялся.

— Хорошее свойство. Моей канцелярии таких ушей недостает. А то у наших иной раз языки слишком длинные.

После ушек на столе появился вымоченный папоротник с луком и конопляным маслом. К нему подали печеную картошку, грузди, капусту и огурцы.

Пирог с клюквой Наталья Александровна поставила между губернатором и Овсянниковым. Запивали его узваром из сушеной груши с лимонником. Кислинка после грибов пришлась к месту.

Наконец Наталья Александровна оглядела стол и распорядилась убрать лишнее.

— Ежели еще чего понадобится, позовете. А нам на кухне прибрать надо.

Она увела помощниц и прикрыла дверь. Овсянников дождался, пока шаги стихнут в сенях.

— Ваше превосходительство, обязан доложить еще об одном происшествии.

Унтербергер отставил кружку.

— Слушаю.

— На днях с китайского берега на лед вышел наш станичник, Петр Дорохин. Пять лет его погибшим считали. Вчера удалось коротко расспросить.

Глеб Маркелович помедлил и продолжил:

— Говорит, все это время его удерживали хунхузы на китайской стороне. Сейчас он истощен и сильно обморожен. Подробный расспрос отложили, пока доктор не разрешит.

— По этому делу рапорт составьте сами и проследите, чтобы его передали лично мне. Надо узнать, как у них все это устроено и много ли наших еще из одного гасяна в другой так гоняют.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Овсянников доложил только основное. До имен и дорог мы с Дорохиным вчера так и не добрались, сперва Петру надо прийти в себя.

К третьему часу площадь заполнилась. Пришли строевые, свободные от службы, старики, женщины и молодежь из приготовительного разряда и иногородние.

Унтербергер поднялся на крыльцо правления. Адъютант и Овсянников встали чуть позади. Я остался внизу, рядом с крестным.

Гомон постепенно стих.

— Здорово дневали, господа казаки! — громко произнес Павел Федорович.

— Слава Богу, ваше превосходительство! — ответила площадь.

— Задержался я у вас не ради долгих речей. Сообщить надо о нескольких решениях, которые прямо касаются Лончаково.

Он начал с железной дороги.

— Направление Южно-Уссурийской дороги от Владивостока до Графской принято к дальнейшему устройству. Принципиальный вопрос уже решен. Точные сроки работ и порядок отпуска денег на строительство объявят позднее, после утверждения необходимых бумаг.

По площади прошел одобрительный гул. Кто-то негромко сказал: «Вот и дождались».

Унтербергер поднял руку.

— Сразу предупреждаю: через Лончаково рельсы пока не пойдут. Дорогу поведут от Владивостока до станицы Графской, а оттуда сообщение с Хабаровкой будут поддерживать пароходы. Но строительство все равно увеличит движение людей и грузов по Уссурийскому краю. На дорогах станет теснее, а желающих поживиться за чужой счет будет больше.

Он обвел взглядом собравшихся.

— С нынешним движением вы справляетесь. Но большой участок границы и дороги одной станицей не прикрыть. Войску нужна постоянная подвижная сила.

О преобразовании прежнего пешего полубатальона в конный дивизион на три сотни казаки уже знали. В мирное время на действительной службе полагалось держать одну сотню, и теперь ее предстояло собрать.

— Но прежде другое дело, — сказал Унтербергер. — Оно касается только вашей станицы.

Павел Федорович повернулся к адъютанту. Тот раскрыл папку и подал ему лист.

— Двадцатого июля прошлого года станичный круг Лончаково законно избрал атаманом вахмистра Степана Анисимовича Кравцова. Из сорока семи казаков за него подали двадцать восемь голосов. Товарищем атамана тогда избрали Макара Завьялова.

На площади стало тихо. Я увидел Макара возле дальнего края толпы.

— Волю круга я не отменял, — продолжил Унтербергер. — Утверждение Кравцова было отложено из-за убийства государственных изыскателей и чрезвычайной обстановки на границе. Хорунжий Глеб Маркелович Овсянников назначался временно, поскольку станице требовался строевой офицер.

Овсянников стоял прямо и смотрел перед собой.

— Теперь прежний приговор станичного общества утвержден. Вахмистр Степан Анисимович Кравцов утверждается атаманом станицы Лончаково. Макар Завьялов — товарищем атамана.

На миг площадь словно не поверила услышанному. Потом кто-то из стариков первым крикнул:

— Любо Кравцову!

— Любо! — подхватили сразу с нескольких сторон.

Крестный снял папаху, перекрестился на часовню и поклонился обществу. Потом надел ее и первым делом посмотрел на Овсянникова.

Радостный шум быстро стих. До людей дошло: временная власть Глеба Маркеловича заканчивается. К нему все уже привыкли. Да и я тоже, чего уж скрывать.

Наталья Александровна стояла возле крыльца с двумя казачками. Она перестала улыбаться и сжала край платка.

— Сняли, значит, — донесся ее тихий голос.

За крестного я был рад. Его выбрали по совести, и своего часа он дождался. Только зачем Унтербергеру понадобилось объявлять все лично, перед целой станицей? Утвердить старый приговор можно было обычным приказом через Козловское правление. Пока выходило, будто Овсянникова за что-то снимают. А за что, я не понимал.

Павел Федорович дождался тишины.

— Поздравления до времени оставьте при себе. В должность, Степан Анисимович, вы вступите после присяги, как и положено.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Завтра явитесь в Козловскую. В Николаевской церкви отец Филарет приведет вас к должностной присяге. После нее примете атаманскую насеку.

Унтербергер перевел взгляд на Овсянникова.

— Затем хорунжий Овсянников передаст вам по описи станичную печать, книги, казну и все незаконченные дела. До присяги Глеб Маркелович продолжает временно исполнять атаманские обязанности. Служба, наряды и распоряжения остаются прежними.

— Так точно, — ответил Овсянников.

Крестный тоже поднял руку к папахе.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Я вспомнил такую же поездку в Козловскую семь месяцев назад. Тогда Степан Анисимович вез насеку Огородника, печать и книги на присягу Овсянникова. Теперь все это предстояло передать обратно, тому, кого выбрал круг.

В толпе снова раздались голоса.

Унтербергер свернул лист, отдал адъютанту и поднял руку.

— Рано Глеба Маркеловича провожаете.

На площади опять стало тихо. Овсянников повернул голову к губернатору.

— На сегодняшнем обходе я хотел убедиться, что полученные мною рапорты не приукрашивают действительность.

Павел Федорович посмотрел на собравшихся.

— За семь с лишним месяцев хорунжий Овсянников навел порядок в чрезвычайной обстановке. Наладил пограничные наряды, обеспечил охрану изыскательских партий, помог новым поселенцам обжиться и ввел их в строй. Но важнее другое. Когда нападение на казенный золотой обоз едва не столкнуло русских казаков с китайскими войсками, он удержал людей от перехода границы и боя с цинскими солдатами. Обоз был сохранен, провокация сорвана. Начнись тогда бой, одними рапортами не отделались бы.

В памяти всплыл разорванный лед. Я на китайской стороне, казаки стягиваются к пролому. Глеб Маркелович требует вернуть меня, но потом все-таки приказывает отходить. Выполнить такой приказ было непросто. Да и отдать его, пожалуй, не легче.

Вспомнилось и прошлое лето, когда на этой площади Медведев огласил телеграмму о временном назначении Овсянникова. Тогда в глазах Глеба Маркеловича мелькнуло торжество, а крестный стоял рядом, сжав кулак. Теперь они будто поменялись местами. Только сам Овсянников за семь месяцев тоже переменился на наших глазах. И удовлетворения от того, что Глеба Маркеловича снимают сейчас, я не чувствовал. Крестный, кажется, тоже.

В первые дни мне казалось, что железный порядок нужен ему главным образом для красивых рапортов. Слишком охотно он придирался к справе, слишком часто поминал свое юнкерское училище. Тогда еще было дело об убитых изыскателях. Потом тайные тропы, обозы, карантины и зимние разъезды. Одними начищенными сапогами здесь было не обойтись. Глеб Маркелович научился слушать крестного, Албазова, Огородника и тех, кто знал здешние места гораздо лучше его.

— Свои обязанности атамана он исполнил достойно, — продолжил Унтербергер. — Потому оглашаю два решения.

Павел Федорович сделал короткую паузу.

— Первоочередную сотню придется собирать по станицам. В ней будут казаки разных округов, с разной выучкой и привычками. Мало составить списки, нужно сделать из них одно подразделение. Хорунжий Овсянников уже доказал, что на это способен.

Адъютант подал второй лист. Павел Федорович развернул его и зачитал приказ:

— Высочайшим приказом хорунжий Глеб Маркелович Овсянников за отличие по службе производится в сотники.

По толпе прошел одобрительный гул.

Овсянников поднял руку к фуражке.

— Служу Его Императорскому Величеству!

— Далее. Распоряжением по войскам Приамурского военного округа сотник Овсянников прикомандирован к Уссурийскому казачьему конному дивизиону и назначен временно исполняющим обязанности командира первоочередной сотни.

Унтербергер опустил бумагу.

— Дивизионом командует полковник барон Николай Александрович фон Глен. Вам, Глеб Маркелович, поручается сотня. Та, которую надлежит собрать первой, обучить и подготовить к службе.

— Так точно, ваше превосходительство.

— После присяги Кравцова закончите передачу станичных дел. В Козловском окружном правлении получите необходимые выписки и дорожное предписание. Не позднее первого апреля вам надлежит явиться в Камень-Рыболов к Николаю Александровичу.

Времени не так чтобы много. За три с небольшим недели требовалось передать дела, собрать вещи и добраться до Ханки.

— В Камне-Рыболове получите штатные указания и начнете формирование сотни, — добавил Унтербергер. — До того времени никого по собственному разумению от службы не отрывать. Сотня нужна войску не ценой оголенной границы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. — Овсянников вытянулся.

— Поздравляю, Глеб Маркелович. — Крестный первым шагнул к нему и протянул руку. — С чином сотника.

Овсянников посмотрел на него, затем крепко пожал протянутую руку.

— И тебя с атаманством, Степан Анисимович.

Казаки словно только этого и ждали.

— Любо Овсянникову!

— Любо! — звучало со всех сторон.

Народ начал расходиться. Многие хотели лично поздравить Овсянникова или крестного. Решение губернатора пришлось казакам по нраву. Возле крыльца кучковались старики и громко обсуждали случившееся, будто Павла Федоровича тут уже и не было.

Унтербергер дождался, пока гомон немного стихнет.

— Степан Анисимович, Глеб Маркелович, зайдите в правление. Несколько дел осталось.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил Овсянников.

Крестный кивнул. Я уж собирался отойти к нашим, когда Глеб Маркелович обернулся:

— Громов, погодь. Про ведомость по строевому и приготовительному разрядам помнишь? Ту, что после смотра сверяли.

— Так точно.

— У Парамона она лежит, в левом ящике. Принеси.

— Сделаю.

Они поднялись на крыльцо за губернатором, а я направился в кабинет Парамона. В левом ящике под двумя тетрадями лежали нужные документы, сшитые суровой ниткой.

Я взял ведомость и отправился в кабинет атамана.

Павел Федорович сидел у края стола, Овсянников стоял напротив, крестный устроился чуть сбоку. Адъютант положил губернаторскую папку на стол и отошел к окну.

Я кивнул Овсянникову: мол, документы принес. Хотел было отдать ведомость и ретироваться.

— Останься покуда, — велел Овсянников.

— Да, Громов, тебе тоже будет полезно послушать, раз уж ты здесь, — поддержал Павел Федорович.

Я отошел к стене возле двери.

— Павел Федорович, — спросил крестный, — завтра все оформим. А дальше чего-то еще ждать? Мне отдельный вызов будет?

— Будет. Немного погодя из окружного правления получите предписание явиться в Камень-Рыболов. Барон фон Глен собирает атаманов станиц, дату сообщат. А Глебу Маркеловичу отдельного вызова ждать не надо: ему, как сказано, прибыть не позднее первого апреля.

— Это вроде ученья какие-то? — спросил крестный.

— Какое вам еще ученье, Степан Анисимович? — усмехнулся Павел Федорович. — Вы тридцать лет уже служите. Там другое: новый штат вводится. Люди, лошади, наряды, вооружение, снабжение. Решать будут, кого станица сейчас выставит, кто на льготе останется, как у вас со справой и оружием.

— Вот уже понятнее, благодарствую! — хмыкнул крестный.

Унтербергер придвинул к себе чистый лист.

— В мирное время основная тяжесть службы ляжет на первую сотню. Остальные же казаки первой очереди, что остаются на службе в станице, находятся в постоянной готовности и должны немедленно выступить по приказу. Вторая очередь, напоминаю, — продолжил губернатор, — в случае необходимости разворачивается в двадцать четыре часа, а третья в двух недельный срок.

— Тогда главный вопрос, сколько с каждой станицы отправлять станут, — сказал крестный. — Если с нас разом человек двадцать заберут, да самых умелых, на постах прорехи будут.

— Потому-то первоочередная сотня и будет сборной. Увы, немноголюден наш край. Лончаковские, козловские, венюковские казаки да из других станиц в одной сотне службу нести станут.

Овсянников забрал у меня ведомость и развернул перед губернатором.

— Сведения у нас уже собраны. Люди, возраст, здоровье, подготовка, конь, справа. Отдельно отмечены те, кто почти всегда занят тут и кого без замены снимать нельзя.

— Хорошо, Глеб Маркелович. Эти сведения и представите. Фон Глен все сведет у себя.

Крестный посмотрел на меня, потом снова на губернатора.

— А приготовительный разряд?

— Оставьте пока малолеток в покое, ежели, конечно, они еще по возрасту не подходят.

Глеб Маркелович провел пальцем по фамилиям.

— Мельникова с Бортеньевым уже можно направить, а Меренского следом за ними.

— Покажите-ка.

Овсянников передал ведомость. Павел Федорович пробежал по первым строкам.

— Прохор Мельников.

— В этом году заканчивает учебу в приготовительном разряде, — сказал крестный.

— Илья Бортеньев?

— Тоже.

— Александр Меренский?

— К следующему набору подходит.

Палец губернатора двинулся ниже.

— Медведовский.

— Митьке еще рановато.

— А Громов?

Я вытянулся, а Унтербергер поднял глаза от бумаги.

— Сколько тебе нынче?

— Восемнадцать, ваше превосходительство.

— То есть еще два года готовиться будешь… Подойди-ка, Андрей.

Я шагнул к столу. Павел Федорович посмотрел на мои медали.

— Две «За храбрость», и это в восемнадцать лет. Ты, глядишь, еще и Георгиевский крест такими темпами на грудь повесишь, пока в малолетках числишься, — по-доброму улыбнулся он.

— Не за награды служим, ваше превосходительство, — ответил я, чувствуя, как краснеют уши.

— Про то знаю. Слыхал я это от тебя еще во Владивостоке, — положил он ведомость на стол. — Поэтому вот что скажу. Как закончишь приготовительный разряд, станешь экзамены держать, хотел бы видеть тебя в Иркутском юнкерском училище. Нам на Уссури толковые офицеры очень надобны, особо из своих казаков.

— Меня? — Я сперва решил, что ослышался.

— Тебя, Громов, тебя. — Унтербергер подкрутил ус. — Не Кравцова же, ей Богу!

Крестный кашлянул в кулак, пряча улыбку.

— Нужные бумаги, как срок придет, я подготовлю, — продолжил Унтербергер. — С Федоровым сам о том переговорю.

Вспомнилось мне письмо отца. Батя ведь еще над моей люлькой мечтал, что выучусь и стану офицером. Помню, как не так уж и давно читал его в сенях у крестного. Теперь вот стою перед губернатором и слов подходящих найти не могу.

Павел Федорович тем временем повернулся к Овсянникову:

— Вообще надо нам несколько постоянных мест для способных казачат в Иркутске выбивать. Чтобы на казенном коште, да с содержанием, все по уму! — Он перевел взгляд на адъютанта.

— Запиши себе. По приезду в Хабаровку напомни, дабы я с Федоровым в Иркутске связался, — откинулся на спинку стула Павел Федорович.

— А где нам еще офицеров брать? Мы ведь вечно служить не сможем. Смену заранее готовить надобно…

Он снова полистал ведомость и поднял голову.

— Кстати, что с теми двумя сорванцами? Я вам бумагу, помнится, по ним направлял.

Овсянников понял, о ком идет речь.

— Определили. Кирилл и Осип в школу ходят. Днем учатся вместе со всеми, после помогают по хозяйству. Живут у вдовы, Варвары Степановны Прошиной.

— Не разбежались значит?

— Нет. Варвара Степановна ими довольна, как к собственным сыновьям относится.

— С матерью Кирилла разобрались?

Овсянников покачал головой.

— Разбираемся, запросы уже отправили.

— Не торопите. Главное, они не на улице, учатся, кормлены, при деле. Дальше все по порядку, и по закону делайте, — вернул он ведомость Овсянникову.

— И еще одно. Порционную на дальние зимние наряды выдаете как положено?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил Глеб Маркелович. — Кому полагается, по чарке, для сугреву.

— Жалоб на то нет?

— Нет. Да и берут не все. Многие привыкли без нее обходиться. Некоторые у гольдов переняли свои способы: горячий взвар, жир, чаи на травах, по-разному согреваются.

Крестный пожал плечами.

— Кому что помогает. Насильно никто чарку в горло лить не станет.

— И правильно. Только не забывайте: иной раз это в мороз спасет да от цинги убережет, но и во вред тоже бывает. Знавал такое…

Павел Федорович подвинул к себе папку, но закрывать не стал.

— Раз уж о списках заговорили. Весной по всему краю начнем приводить в порядок учет инородцев и приграничных поселений. У вас работы тоже прибавится.

Крестный насторожился.

— Китайцев считать?

— Не только считать. Проверять бумаги, выяснять, где живут, чем промышляют, кто за них поручился. Каждый инородец на нашей земле должен быть известен, а не появляться неизвестно откуда и исчезать туда же.

Овсянников кивнул.

— Часть таких сведений у нас уже есть.

— Значит, меньше работы будет Кравцову.

Павел Федорович повернулся к крестному.

— На вас, Степан Анисимович, ваши земли. Китайцев без положенных бумаг и тех, кто откажется от проверки, отправлять обратно на свою сторону. Спорить тут не о чем.

Крестный медленно кивнул.

— А гольды? С ними как? Да и удэгейцев дальше в тайге хватает.

— Не мешайте всех в один котел. Гольды — другое дело. Сперва перепишите семьи, стойбища, старших. Кто к какому гасяну принадлежит, кто за людей отвечает перед правлением.

Овсянников указал на лист с заметками.

— О новых гасяндах тоже докладывать или на месте самим решать?

— Докладывать обязательно. Бумага из Саньсина русское управление не отменяет. Ясак на нашем берегу в пользу Саньсина собирать запрещено. Если купец вздумает требовать за старый долг речку или промысловое место, как вы сказывали, пресекать такое на месте. Это наша земля, и хозяйничать тут чужим дельцам мы не позволим. А если свои такие же ушлые появятся, тоже к ногтю…

Крестный нахмурился.

— Там ведь зачастую старик расписался за отца, потом сын должен, а уж внук сам не знает, за что платит.

— С этим и нужно разобраться. Особенно с землей. Неровен час сверху придет распоряжение об отводе новых участков, а у вас китайский купец вытащит старую бумагу и объявит половину речки своей. На нашей стороне она никаких прав не дает, но лазейки эти манзы искать умеют. Вы пока разбирайтесь на местах, а мы по дипломатической линии попробуем утрясти.

— Добре, — сказал Степан Анисимович.

Я вспомнил разговор с Пассой о свежих расписках на промысловые угодья. Пока мы разбирались с одним долгом, такие бумаги могли появиться у других соседей. Теперь губернатор требовал проверить весь берег.

— А если кто из гольдов вообще откажется в списки входить? — спросил Овсянников.

— Отдельным рапортом. По ним будет особый порядок.

Павел Федорович посмотрел в окно. На площади еще расходились станичники.

— Это тем более скоро потребуется. С мая опять пойдут переселенцы.

Крестный приподнял брови.

— Много?

— За год до двух тысяч душ ожидаем. Крестьяне, казачьи семьи, отставные нижние чины. Вам тоже надо присмотреть землю для отдельного поселения. Десять-пятнадцать дворов для начала.

Крестный сразу стал прикидывать:

— Значит, вода рядом нужна. Выпас отдельно. Леса чтобы хватало, но не в самой чащобе.

— Сперва глядите внимательно и выясните, чья земля, а только потом ставьте колышки.

Степан Анисимович покосился на него.

— Павел Федорович, чувствую, после завтрашней присяги мне скучать не дадут.

— За скукой в другое место надо было избираться, Степан Анисимович.

Унтербергер поднялся, меня отпустили. Я забрал ведомость, вернул в левый ящик стола Парамона и вышел на крыльцо.

Возле правления ждали Албазов и еще двое казаков. У ног Дениса Палыча лежал большой сверток, стянутый ремнями.

— Готово? — спросил вышедший следом Овсянников.

— Ага. Только тяжелая, зараза, вышла.

Крестный спустился с крыльца.

— Давайте сюда.

Они с Албазовым вдвоем подняли сверток. Я только тут понял, что это.

Медвежья шкура.

Мех густой, темно-бурый, на лапах сохранились когти. Выделка отменная. Албазов снял ремни, и они с крестным развернули шкуру на снегу. Она заняла чуть не половину прохода.

Павел Федорович остановился.

Овсянников шагнул вперед.

— От всего общества, ваше превосходительство. Просим принять.

Крестный приподнял тяжелую голову зверя.

— Этот нарушитель границы прошлым летом начал скот таскать.

Унтербергер присел, провел ладонью по меху и взял одну лапу.

— Хорош. В свой новый кабинет во Владивостоке повешу. Такую вещь под ноги бросать грех, буду гостям показывать.

Шкуру снова свернули и закрепили на санях.

До отъезда оставалось совсем немного. Унтербергер попрощался с Овсянниковым, пожал руку крестному.

— Завтра в Козловскую, без опозданий.

— Буду, как и положено, ваше превосходительство.

Потом Павел Федорович заметил меня.

— А ты про Иркутск крепко подумай.

— Подумал уже, Павел Федорович.

— Вот и добре.

Отказываться я не собирался. Только до училища еще готовиться и готовиться. Надо обдумать, за что браться в первую очередь. Глядишь, память Добрецова на выручку придет.

Сани тронулись.

Сперва пошли два казака передового охранения. За ними двинулся губернаторский поезд, дальше сопровождение из лончаковских. Верховые держались по обе стороны зимника.

У первого изгиба я заметил на склоне белое пятно. Наш наблюдатель неподвижно сидел в засидке возле поваленной ели. Не знай я места, сам бы прошел мимо.

Дальше в тальнике показалась еще одна белая фигура. Секреты на выезде стояли так же, как при встрече губернатора. Никто не полез греться раньше времени.

Поезд прошел последний видимый нам пост и скрылся за поворотом.

Овсянников проводил его глазами.

— В Венюково скачи. — Он кивнул Ерохину, ожидавшему приказа. — Передашь, что губернаторский поезд вышел из Лончаково.

— Слушаюсь. — Ерохин вскочил в седло и вскоре скрылся за околицей.

Через час с дальнего поста в стороне Венюково вернулся посыльный.

— Глеб Маркелович, поезд наш участок миновал.

— Добре.

Мы вернулись к служебным делам. Кто к конюшне направился, кто к амбарам, кто менять казаков на постах. Возле правления по-прежнему стояли часовые.

К вечеру со стороны зимника показался десяток верховых.

Первым ехал Макар Остапенко, следом тянулись остальные. Лошадей покрыл иней, башлыки у всех были запорошены снегом. Моренченко держался сразу за десятником.

У правления Остапенко спешился и некоторое время молча разминал поясницу.

— Ну что? — спросил дежурный.

— Живые все, — ответил Макар.

Моренченко стянул рукавицу зубами и принялся растирать ладони.

— Неужто теперь хоть выдохнуть можно? Третий день по распадкам да пикетам крутимся. Почитай, один снег да лед перед глазами.

— Сначала коней сдайте, — сказал Остапенко. — Опосля и отдохнешь.

У правления как раз стояли Прохор, Меренский и еще несколько наших.

— Здорово бывали, — крикнул Прохор.

— Слава Богу, — ответил Остапенко. — Что у вас тут?

— Да так. Пока вы по сугробам прятались, губернатор тут все проверял да сверял.

— Павел Федорович все помнит, даже фамилии не путает, — добавил Меренский.

— Угу, большой начальник, а разговаривает нормально, — сказал Прохор.

Макар собирался вести коня к конюшне, когда Меренский окликнул:

— Остапенко, Павел Федорович и к тебе сегодня заходил.

Макар остановился.

— Да ну тебя! Ко мне?

— Ага, на твой баз.

Остапенко задумался.

— И что, моя его хоть чаем напоила?

Сашка сделал совершенно серьезное лицо.

— Да куда там. Сказала: покуда мужа дома нет, другим мужчинам у нас на пороге делать нечего. Хоть губернатор, хоть сам китайский император.

Макар сначала нахмурился, а потом расправил усы и довольно произнес:

— Правильная у меня баба! И сказала правильно. Нечего! Хоть и губернатор, хоть и император, говоришь?

Моренченко первым захохотал. За ним не выдержал Прохор.

Остапенко оглядел наши лица, посмотрел на Меренского и наконец понял.

— Ах вы ж черти полосатые.

— Так губернатор и вправду заходил, — сказал я.

— А остальное, что этот тут наплел?

— Остальное Сашка уж для красного словца.

Макар хлопнул Меренского по плечу.

— Ну вы и сволочи. Третий день я свой десяток по снегу гоняю, а тут меня вместо горячего чая губернаторами да императорами пугают.

— Жена твоя его действительно видела, — подтвердил я.

— Ай!.. — Остапенко махнул рукой.

— Сашка! — раздалось из переулка. — Саша Меренский!

Мы обернулись. К правлению торопилась Прасковья Андреевна. Поверх платья накинут старый полушубок, платок съехал набок, сапоги по щиколотку в снегу.

Меренский шагнул навстречу.

— Мам, ты чего?

— Я тебя по всей станице ищу. До постов уже дошла.

— Что случилось-то?

Она ухватила сына за рукав.

— А ты чего тут стоишь? Беги жену целуй! Любаша твоя понесла.

Сашка замер.

— Куда понесла, чего?

— Ребенок у вас будет, дурья твоя башка!

Меренский моргнул.

— Какой ребенок?

Моренченко тихо кашлянул в кулак, а Прасковья Андреевна прикрыла глаза.

— Твой, Саша. Не соседский же.

Казаки заулыбались.

— Когда? — спросил Меренский.

— Ну не сегодня! Осенью, глядишь. К Михайлову дню, может, чуток позже, коли Бог даст. Чего встал как вкопанный? Ступай к Любаше.

Меренский глянул на нас.

— Я… сейчас. Передадите Овсянникову, ежели чего.

Моренченко хлопнул его по спине.

— Поздравляю, отец.

Прохор пожал руку.

— Дай-то Бог.

Сашка покраснел до ушей и сорвался с места. На втором шаге чуть не поскользнулся, ухватился за плетень и побежал дальше. Прасковья Андреевна перекрестила сына вслед и пошла за ним куда спокойнее.

Моренченко глядя вздохнул.

— Хорошая новость.

— Теперь твоя очередь, — сказал Остапенко.

— Чего ж моя-то?

— Жениться.

— Э, нет. Пока свой курень не возведу, спешить не буду. Да и не на ком. Нюрка, почитай, снова замужняя, не к Серафиме же сватов отправлять.

Казаки снова засмеялись. Сашка уже скрылся за домами.

Моренченко повернулся к нам и потер ладони.

— Ну, какие еще новости в станице? Пока мы сугробы стерегли, вы небось всего повидали.

Прохор кивнул на правление.

— Степана Анисимовича атаманом утвердили.

— Это уже слышали краем уха.

— Глеб Маркелович теперь сотник, он первую сотню собирать станет.

— Вот оно как. — Моренченко посмотрел на Прохора.

— А вы говорите, жениться! Да тут неровен час к Овсянникову в сотню пойдем.

Дежурный протянул мне тяжелый журнал нарядов.

— Андрей, Глеб Маркелович велел в кабинет занести. Там вечерние отметки.

Я взял журнал под мышку.

— Мне пора, братцы!

— Ступай, — сказал Моренченко.

Я поднялся в правление. В кабинете пахло табаком. Крестный сидел возле печи, а Овсянников за своим столом. Перед ними лежали две раскрытые книги и несколько листов.

— Вечерние отметки, ваше благородие, — положил я журнал на край стола.

— Давай сюды. — Глеб Маркелович пролистал страницы.

— Остапенко вернулся?

— Да, весь десяток.

— Добре.

Я уже повернулся к двери.

— Погодь, Андрей, присядь-ка за стол, — отложил журнал Овсянников.

— Думал я, как бы тебя с собой на службу взять. Да, видать, пока ты в приготовительном разряде, не выйдет. Но рассчитывать на тебя буду.

— И хорошо это. — Крестный усмехнулся. — Пока ваша сотня из Камня-Рыболова доберется, кто здесь хунхузов гонять будет?

— Вот видишь, — подмигнул мне Глеб Маркелович. — Без работы не останешься.

— Я не жалуюсь, мне ее всегда хватает.

Овсянников вытянул из стопки лист.

— А с белой справой ты действительно здорово придумал. Я ее с собой прихвачу, фон Глену покажу. Если дело по уму пойдет, можно будет такую и не только в Лончаково пробовать.

Я довольно улыбнулся и кивнул. Овсянников развернул ведомость.

— Павел Федорович сегодня правильно про приготовительный разряд сказал. Прохор-то скоро в строевые перейдет.

— Верно, — подтвердил крестный.

— А кто у них старшим останется?

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— Есть тут один кандидат.

— Вот и хорошо. Времени еще достаточно. А то объявим раньше срока, Громов наш нос задерет, — рассмеялся он.

— А знаешь что, Степан Анисимович…

Он подошел к тяжелому сейфу у стены.

— День сегодня все-таки хороший. Да и чин я как-никак выслужил.

Крестный прищурился.

— Чего ты там, атаман, удумал?

Овсянников достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой, дважды повернул в замке и с усилием открыл дверцу. Из сейфа вынул округлую бутылку из темного стекла. Этикетка была яркая, буквы английские. Часть я разобрал, а часть нет.

— Вот, все для особого случая берег, — сказал Глеб Маркелович и поставил бутылку на стол.

— Так пост же, — напомнил Степан Анисимович.

— Знаю, что пост, — Овсянников лукаво усмехнулся, — но мы не ради пьянства, а исключительно для сугрева. Тайга зимой и весной капризная, сырость кости ломит. Нам это вроде лекарства по уставу положено. Сам Павел Федорович сегодня про порционную спрашивал. Здоровье казака на границе — дело государственное. Бог простит, день-то, как ни крути, особенный.

— Добре, Глеб Маркелович. — Крестный взял бутылку за горлышко и повернул к лампе.

— Ох ты ж… Что за зелье такое?

— Французский ликер это, Степан Анисимович. Из самых парижских подвалов.

— Да ну тебя?

— Приказчик в «Кунст и Альберс» так сказал, если не сбрехал.

Овсянников повернулся ко мне. Я понял без слов и принес из соседней комнаты два маленьких стаканчика. Поставил перед ними.

Глеб Маркелович посмотрел на посуду, потом на меня.

— А ты что это, Громов? Не желаешь, выходит, с чином меня поздравить?

— Так служба же, ваше благородие. Не положено.

Он повернулся к крестному.

— Ну, раз такое дело, придется у атамана разрешения спрашивать. Степан Анисимович, дозволите освободить Громова от службы на сегодня?

Крестный погладил усы.

— Я еще не атаман.

— Завтра уже станешь, поэтому привыкай.

— Тогда дозволяю, но только ненадолго. Чтобы это освобождение у него в самовольный отпуск не превратилось.

Овсянников махнул рукой.

— А я своим распоряжением подтверждаю. На сегодня от службы свободен, Громов. Вот видишь, никакого нарушения.

Я пошел за третьим стаканчиком, а когда вернулся, Овсянников кивнул на дверь.

— Прикрой. На ключ.

Глеб Маркелович снял сургуч и принялся вытаскивать пробку. Та долго не поддавалась, потом вышла с тихим хлопком.

В комнате запахло апельсином. Вспомнился рынок в Коломбо, где мы с дядей покупали кокосовые орехи.

Крестный втянул носом воздух.

— Лимонником каким пахнет, что ли?

— Это мандарины! — улыбнулся Овсянников и наклонил бутылку.

Из горлышка потекла густая синяя жидкость.

Я даже подался ближе. Цвет был такой, будто кусок летнего неба умудрились запихнуть в бутылку.

— Глеб Маркелович, — Степан Анисимович отодвинул свой стакан, — ты уверен, что оно питьевое?

— За такие деньги по-другому не может быть.

— А почему синее?

— Вот тут, Степан Анисимович, история целая о том написана.

Овсянников разлил понемногу и поставил бутылку на стол.

— Ну, за новый чин, — сказал крестный. — Чтобы служба шла как положено и казаков своих к женам в станицы целыми возвращал.

— Благодарствую.

Мы тихо чокнулись и выпили. Сначала я почувствовал сладость, потом горечь апельсиновой корки, а следом тепло прокатилось от горла вниз.

— Ну как оно? — спросил Овсянников.

— Сладкое.

— И все?

— Пока все.

Крестный покривился.

— Наша водка честнее, сразу знаешь, зачем пьешь.

— А ты погоди.

Глеб Маркелович снова разлил по чуть-чуть.

— Так чего оно синее-то, Глеб Маркелович?

— А вот слушай. Мне приказчик о том рассказывал. Испанцы, значит, везли кораблями сладкие мандарины на какие-то свои острова. Жара, сырость, трюмы тесные. Пока довезли, весь груз испортился.

— Хорошее начало, — крякнул крестный.

— Не перебивай. Плоды стали горькими, корка сморщилась. Испанцы плевались, выбросить все хотели.

— Ну а куда их еще?!

— Да погоди, слушай! Рядом голландские матросы ошивались. Те корки подобрали, высушили и на чистом спирте настояли.

Крестный посмотрел на синеву в стакане.

— Значит, испанец добро выбросил, голландец подобрал, француз потом тебе продал?

— Почти так и выходит. Для красоты они еще выкрасили напиток в цвет тропического моря. А французы рецепт переняли.

Степан Анисимович покачал головой.

— Все понятно. Испанцы испортили мандарины, голландцы залили их спиртом, французы покрасили, а русский офицер за все это должен платить?

Я рассмеялся и почему-то не сразу смог остановиться. Вроде ничего особенного крестный не сказал, а меня разобрало.

Овсянников тоже засмеялся.

— Вот ты хохочешь, Андрюха, а бутылка мне почти в пять рублей встала.

Я перестал смеяться.

— Чего… Пять?!

— Вот теперь вкус почувствовал?

Второй тост был за станицу.

Овсянников рассказывал про фон Глена, крестный спорил, сколько людей можно снять весной с дальних постов. Я слушал и примечал, что язык мой стал развязываться.

Это было опасное открытие. Я прикусил губу и отставил свой стаканчик. Разговоры про службу лучше оставить старшим, особенно сейчас.

Третий раз налили совсем немного.

— Тогда за молодых, — сказал крестный, — чтобы росли быстрее, чем мы стареем.

— Поддерживаю, — сказал Овсянников.

Я выпил, поставил стакан и понял, что, похоже, уже захмелел. Не так, чтобы потолок ездил или стол куда-то уходил. Все было на месте. Только когда захотел отодвинуться, ноги оказались слегка ватными.

Крестный допил свое и причмокнул.

— Нет. Все одно самогон забористее.

Прошло еще минут десять. Степан Анисимович поднялся, задержался возле стола и прислушался к себе.

— Хотя тихо идет, зараза. А забирает крепко.

— Я же говорил, — довольно ответил Глеб Маркелович.

В бутылке осталось больше половины. Овсянников закупорил ее и вернул в сейф.

— На сегодня будет. А то завтра один атаман на присягу не доедет, другой сотню прямо здесь собирать начнет.

Мы оделись и вышли. Овсянников застегнул полушубок только до середины и окликнул крестного:

— Степан.

Тот остановился. За весь день я впервые услышал, чтобы Глеб Маркелович назвал его так, просто по имени.

— Да, Глеб.

Они посмотрели друг на друга. Потом Овсянников шагнул ближе и обнял крестного. Тот ответил так же. Нынешний и завтрашний атаманы несколько раз хлопнули друг друга по спинам, потрясли за плечи.

— Ты станицу-то нашу береги, — сказал Глеб Маркелович.

— Будь покоен! А ты там тоже Лончаково не опозорь. Будем гордиться всем обществом, что из нашей станицы такой командир вышел!

— Постараюсь уж, — улыбнулся тот.

До отъезда Овсянникова еще оставалось время. Завтра предстояли присяга и передача дел, потом новые хлопоты. Но вот так, без бумаг и чужих глаз, они могли больше и не поговорить.

Глеб Маркелович повернулся ко мне.

— Ну и ты, Андрюха, не дуркуй тут без меня.

— Будет сделано, Глеб Маркелович, не дурковать!

Он протянул руку. Я пожал ее, но Овсянников неожиданно притянул меня к себе и крепко хлопнул по плечу.

— Береги себя, братец. И за станицей приглядывай.

— Вы тоже себя берегите.

— Уговор!

Овсянников махнул нам рукой и пошел к своему куреню. Мы с крестным двинулись дальше вместе. Несколько десятков шагов шли молча. Мороз щипал за нос, а под сапогами поскрипывал снег.

Степан Анисимович покосился на меня.

— Ну как?

— Чего как?

— Ноги-то слушаются?

Я сделал еще пару шагов, проверяя себя.

— Слушаются, а как еще?!

— По-всякому бывает, — хмыкнул крестный.

У его двора мы остановились.

— Все, Андрей, ступай к жене, пока совсем не околел.

— Ангела ко сну, Степан Анисимович.

— Спаси Христос, крестник.

До своего куреня дошел без приключений. Дверь в сени оказалась не заперта. Я потише снял сапоги, повесил полушубок и шагнул в горницу. Саша сидела у лампы с шитьем. Услышав меня, подняла голову.

— Андрей?

— Я.

Она отложила иглу.

— Ты чего так поздно?

— Дела были, атаман задержал.

Саша подошла ближе и замерла.

— Андрей, тебе что, плохо?

— Да нет, очень даже хорошо.

— А чего ты такой красный?

— Дык морозец нынче.

Она прищурилась, посмотрела на мои губы.

— Господи… Андрей.

— Чего?

— Губы-то, гляди, у тебя как у покойника. Синие все. Ты точно хорошо себя чувствуешь? Пошли давай к Юдинцеву!

Я провел языком по губе.

— Очень хорошо.

Саша подошла совсем близко, повела носом и сразу все поняла.

— Ты пил, что ли?

— Чутка, малехонько. — Я показал двумя пальцами.

— Я тебя таким никогда не видела.

— Да я и сам тоже. — Я пожал плечами.

Она несколько мгновений смотрела на меня, потом не выдержала и засмеялась.

— А губы отчего синие-то?

Я попытался вспомнить рассказ Овсянникова. Испанцы, голландцы, французы, мандарины. Почему-то в голове все перемешалось.

— Японцы виноваты.

— Какие еще японцы?

— Мандарины везли. Заплесневели. Потом их спиртом, значится… В общем, сложная история была…

Саша приложила ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться громко.

— Так ты теперь еще и с японцами якшаешься?

— С Овсянниковым и с крестным.

— Ну тогда другое дело.

Я прошел к столу и сел. Лавка оказалась чуть дальше, чем я рассчитывал, но нащупал ее пятой точкой все-таки вовремя.

— Ой, Андрюша… — Саша заметила мою неловкость.

— Нормально все.

— Да уж, вижу…

Она принесла воды. Я выпил половину кружки.

— Саша.

— Что?

— У нас новости. Глеб Маркелович теперь сотник. Крестный — атаман.

— Это я уже знаю, тоже на площади была.

— А я, может, у приготовительного разряда старшим буду.

Она перестала улыбаться.

— Это когда еще?

— Не сейчас. Вот как Прохор в сотню уйдет. Овсянников предложил, говорит, что кандидат имеется.

Я наклонился к ней.

— А еще Павел Федорович сказал, что через год-два поможет мне в Иркутское юнкерское поступить. Когда приготовительный разряд закончу. Только ученье там не простое и экзамены еще выдержать надо.

Саша застыла.

— Куда?

— В Иркутск.

— Учиться?

— Ну да.

Она медленно села напротив.

— Это ж сколько мне тебя ждать придется?

Я нахмурился.

— Зачем ждать?

— А как?

— Вместе поедем. Пока я учиться стану, ты своим швейным делом займешься. Там город большой, людей много. Глядишь, и заказы будут.

Саша посмотрела на меня внимательнее.

— А дом? А пасека?

Я оглядел горницу. Только обжились, а у меня на словах уже получалось взять да уехать. Саша об Иркутске услышала впервые. Мне там учиться, а ей снова привыкать к чужому месту, заводить дом и хозяйство.

— До этого еще два года почти. Дожить надо. Там уж и разберемся.

— Вот ты легко говоришь.

— Такие предложения губернатор каждый день не делает. И потом… Ты же сама хотела быть женой урядника. А тут, глядишь, офицерской женой станешь. Вернее, не так: жена хорунжего Громова Андрея Васильевича. Ну как звучит?

— Звучит, Андрей. Хоть генералом зовись, да только для меня ты всегда мой Андрюша.

Проснулся я рано.

Во рту пересохло, в голове слегка гудело, но французское лекарство оказалось не таким уж и страшным. Потолок на месте, ноги тоже в порядке.

Саша уже возилась возле печи. Услышав, что я поднялся, обернулась и улыбнулась мне.

— Ну что, воин? Японцы тебе нынче не приснились?

— Какие еще японцы?

— Те самые, что вчера мандарины спиртом заливали.

— Ой, Саша, не поминай, — улыбнулся я.

Она поставила передо мной кружку с горячим чаем. Я сделал несколько глотков и посмотрел в окно. Только-только начинало светать. Сегодня мы с крестным и Овсянниковым едем в Козловскую. Еще вчера договорились с утра собраться у правления и без промедления выехать в окружную станицу. Эпов и отец Филарет уже знают, ждут.

Если все пройдет как положено, то к обеду Степан Анисимович станет полноправным атаманом Лончаково.

Я допил чай и потянулся к чекменю, висевшему на спинке стула.

— Погоди, — сказала Саша.

Она поставила ухват к печи, вытерла руки о передник и подошла к сундуку.

— Я тебе вообще-то на Пасху хотела отдать. Думала, еще успею кое-где подметать да ворот подправить, но раз уж сегодня такой день…

Саша подняла крышку и достала аккуратный сверток.

— Это еще чего? — удивился я.

— Ну вот сам и погляди. — Она игриво улыбнулась.

Я вздохнул, поймав знакомый взгляд. У нас такие переглядки частенько заканчивались одинаково, только сейчас не время, а она еще и подтрунивает. Я перевел взгляд на сверток, который Саша положила на кровать и развернула.

Сверху лежала новая белая рубаха, а под ней темно-зеленый чекмень из хорошего плотного сукна и серо-синие шаровары с яркими желтыми лампасами.

Я выпучил на эту красоту глаза и не сразу нашел, что сказать.

Саша взяла чекмень за плечи и встряхнула. Сукно расправилось. Никаких узоров, лишнего шитья или еще каких придумок. Стоячий ворот, желтая выпушка, аккуратные обшлаги. Все строго, как по уставу положено. Рядом мой старый чекмень выглядел так, будто я в нем не семь месяцев отходил, а лет семь-восемь. На локтях сукно уже лоснилось, у кармана был зашит разрез. Желтая выпушка после дождей, тайги и постоянной носки давно выцвела.

— Ты когда успела?

— А ты думаешь, я только твои справы лешего да бабьи платья шить умею? — Саша довольно оглядела свою работу. — С твоего старого мерки сняла. Сукно еще до свадьбы приберегла. Лампасы у Моисея Абрамовича с оказией заказала.

— И молчала?

— Так подарок все-таки.

Она протянула мне рубаху.

— Давай переодевайся. Поедешь как подобает!

Рубаха села свободно, шаровары оказались впору. Чекмень поначалу показался великоват, но стоило застегнуть его и затянуть пояс, как стало ясно, что Саша все рассчитала правильно.

Она обошла меня кругом, расправила складку на спине, потом поправила ворот.

— Ну вот. Теперь хоть не стыдно рядом с атаманами стоять будет.

Я снял со стены портупею с наградной шашкой, подаренной Корфом, и собрался перевесить награды.

Но Саша взяла их у меня.

— Стой смирно.

Она приколола медали мне на грудь и отступила на шаг.

— Вот теперь все.

— На Пасху, значит, без подарка остаюсь?

— Не переживай. Найду что-нибудь.

— Да не надо. — взял я ее за руку, — такого подарка мне на год вперед хватит.

— Иди уже! А то новый атаман из-за тебя к собственной присяге опоздает.

До двора Кравцовых шел осторожно. Первым меня заметил Олег. Он как раз нес в конюшню охапку сена и остановился у входа. Я прошел за ним и расстегнул полушубок.

— Ого.

— Чего ого?

— Ты это с кого снял?

— Саша сама справила. На Пасху берегла, да вот раньше времени вручила.

Олег бросил сено в ясли и подошел ближе.

— Новый, что ль?

— Новый.

Он отряхнул руки и провел пальцами по вороту.

— Добре. Тебя в такой справе и не узнать.

Из денника высунулась знакомая морда. Беркут заржал, ударил копытом и потянулся ко мне.

— Видишь, боевой товарищ узнал.

Я подошел. Беркут ткнулся мне в грудь и едва не оставил на новом чекмене мокрый след. Пришлось отстраниться, а Олег захохотал.

Я сунул коню припасенный кусочек сахара и погладил по шее. Беркут был вычищен до блеска.

— Хорошо ты его обиходил.

— А то! Батя предупредил, что сегодня кони должны быть такими, будто на смотр.

— Андрей пришел? — донесся голос Пелагеи Александровны. — Чего во дворе торчите? Идите, есть будем!

Степан Анисимович вышел из спальни, когда я снимал полушубок.

Крестный тоже облачился как полагается: темно-зеленый парадный чекмень, желтые выпушки на воротнике и обшлагах, награды на груди. Слева висела шашка. Усы расчесаны, волосы приглажены.

Увидев меня, он остановился.

— Ничего себе, Андрей, откуда такая красота?

— Саша вот сшила.

Крестный подошел, подергал за рукав, оглядел лампасы.

— Добрая работа.

Пелагея Александровна вышла из-за печи и принялась поправлять мужу ворот.

— Степан, опять перекосил. Стой же, кому говорят!

— Поля, я уже два раза поправлял.

Она расправила сукно на спине, стряхнула нитку с плеча и только потом разрешила сесть.

Акулина Никитична устроилась у самовара, накинув на плечи теплую шаль. Обычно с утра она уже успевала всем раздать указания, в сегодня вот сидела тихо.

Я поздоровался и присмотрелся к ней.

— Бабушка, вы чего такая?

— Да ничего. Горло маленько першит.

— С ночи матушку кашель одолевает, — сказала Пелагея Александровна.

— Один раз и кашлянула-то, — недовольно буркнула старушка.

— Один раз? А я трижды за ночь вставала тебе воду греть.

Акулина Никитична повернулась к сыну, будто ничего не услышала.

— Степан, коли будете в Козловской, зайди в аптекарскую лавку. Спроси чего-нибудь от грудного кашля. Может, сбор какой есть. Только не вздумай дорогущего чего заморского купить.

— Матушка, давай я Юдинцева позову?

— Еще чего. У него своих больных невпроворот, а у меня всего-то кашель. Да и тот, наверное, от печного дыма.

— Хорошо, посмотрю, что у аптекаря найдется.

— Вот и добре.

Позавтракали быстро. Крестный еще раз проверил бумаги, убрал деньги во внутренний карман и надел шинель. Мы вышли во двор.

К правлению добрались, когда там уже собрались казаки. Овсянников отдавал распоряжения.

— Пока меня нет, все идет по прежнему распорядку, — говорил он Албазову. — Посты не двигать, разъезды тоже по расписанию. Парамон остается в правлении. Если случится что серьезное, посылай вестового следом.

— Понял, Глеб Маркелович.

В сопровождение Овсянников взял Гордеева, Богороша, Третьякова и Моренченко. После губернаторского проезда на тракте вроде бы было спокойно, но ехать без сопровождения двум атаманам, старому и новому, невместно.

Глеб Маркелович оглядел собравшихся, застегнул шинель и кивнул крестному:

— Ну что, Степан Анисимович? Пора.

— Пора.

Мы сели на коней и скоро правление и крайние дворы Лончаково остались позади.

Первые версты прошли спокойно, правда, зябко было. Полозья редких встречных саней оставляли на насте блестящие полосы. Там, где зимник подходил к Уссури, между деревьями открывалась широкая белая равнина. Китайский берег казался совсем близко, хотя до него местами было порядочно.

Я ехал чуть позади старших. Гордеев с Моренченко и Третьяковым держались впереди, Богорош замыкал.

Крестный время от времени поправлял полу шинели. Завернутая в ткань насека пока оставалась у Овсянникова.

Степан Анисимович тоже на нее поглядывал.

— Глеб Маркелович.

— Да?

— Помнишь, как семь месяцев тому назад я эту насеку в Козловскую вез, чтобы тебе вручить? А теперь вот гляди-ка, сам за ней еду.

Овсянников посмотрел на сверток у седла.

— Это да, дождалась тебя.

Крестный усмехнулся.

Летом они стояли напротив и сверлили друг друга взглядами. Дружбой между ними тогда и не пахло. Глеба Маркеловича поставили атаманом приказом сверху, в обход решения круга. Но сколько же воды утекло за это время…

До Козловской добрались без приключений.

Петр Петрович Эпов встречал на крыльце окружного правления. Рядом стоял писарь с папкой.

Мы спешились.

— Здорово были, господа казаки.

— Слава Богу, Петр Петрович, — первым ответил Овсянников.

Эпов посмотрел на крестного и улыбнулся.

— Ну что, Степан Анисимович, в этот раз не отвертишься? Жизнь, однако, любит круги нарезать.

— Есть такое.

— Бумаги потребные при вас?

Овсянников поднял папку.

— Здесь все.

В кабинете Эпов проверил распоряжение губернатора, приговор станичного общества и ведомость передачи дел. Читал без спешки, изредка задавал короткие вопросы. Крестный отвечал спокойно.

Я остался у двери, как и в прошлый раз.

Дойдя до последнего листа, Петр Петрович поставил подпись и отложил перо.

— Все в порядке. Отец Филарет ждет.

Он перевел взгляд на Овсянникова.

— А вам, Глеб Маркелович, нужные выписки и дорожное предписание выдадим здесь. В Камень-Рыболов явиться не позднее первого апреля, как велел Павел Федорович. Отдельного вызова не ждите. А пока закончите передачу и приведите станичные дела в порядок.

— Понял, Петр Петрович.

— Тогда пойдемте.

До Николаевской церкви было недалеко.

Отец Филарет встретил нас у дверей. Печь протопили, но внутри все равно было прохладно. Кроме нас пришли двое стариков из совета и писарь с присяжным листом.

Крестный снял папаху и подошел к аналою. На нем лежали Крест и Евангелие.

Отец Филарет прочитал молитву. Степан Анисимович перекрестился и, дождавшись кивка батюшки, начал присягу:

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне казаков, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом.

Он говорил не торопясь. Когда закончил, в храме стало тихо.

«Охранять вверенных мне казаков…» Обычные вроде бы слова. Я уже слышал их здесь от Овсянникова. Наверное, и до него десятки станичных атаманов так присягали. Но сегодня за этими словами почему-то вставали лица родных. Саша, Олег, бабушка у самовара. За них тоже придется отвечать крестному.

Степан Анисимович перекрестился и приложился к Кресту, затем к Евангелию. Писарь поднес лист. Крестный расписался, и отец Филарет благословил его.

Теперь настала очередь насеки.

Овсянников шагнул вперед, развернул ткань и на несколько мгновений задержал древко в руках. Затем передал насеку Эпову.

Петр Петрович повернулся к крестному.

— Насека — это честь атамана, Степан Анисимович. Пока она у вас, за Лончаково отвечаете вы. За казака, иногороднего, переселенца, вдову, сироту и всякого, кто оказался под вашей защитой. Помните это!

Крестный взял насеку обеими руками.

— Принимаю, Петр Петрович.

— Тогда служите честно и достойно.

На этом все закончилось.

Когда вышли из церкви, солнце уже высоко поднялось над куренями Козловской. Степан Анисимович стоял на ступенях, поворачивал насеку в руке, словно не мог решить, куда ее деть. С шашкой проще: повесил на пояс, и руки свободны. А эту длинную штуковину теперь либо неси, либо к седлу приторачивай.

Овсянников усмехнулся.

— Ну что, господин атаман?

Крестный повернул насеку древком к нему.

— Не злоупотребляй, Глеб Маркелович, покуда я не привык.

— Уже поздно.

Эпов спустился следом.

— В правление вернемся. Передачу по описи закончите при мне, и можете ехать домой.

В кабинете Овсянников передал крестному станичную печать, ключи и папку с бумагами. Основные книги и журналы остались в Лончаково, но перечень и расписку приготовили заранее. Степан Анисимович расписался в приеме. Петр Петрович поставил свою подпись как свидетель.

— Теперь все. С этой минуты по станичным делам первый спрос с вас, Степан Анисимович.

Крестный вздохнул.

— Хорошо хоть до обеда спокойно пожил.

— Кто вам сказал, что спокойно?

Эпов передвинул к нему две бумаги.

— Вот новости по задержанным с Копыловской. Разбирательство дальше поведет округ. А вот запрос по весенним переселенцам. Дома со всем этим ознакомитесь.

Крестный глянул на бумаги.

— Уже переселение началось?

— А ты чего ждал, Степан Анисимович?

— Надежда была, что хоть сегодня спокойный день выдастся, — вздохнул крестный и махнул рукой.

Эпов впервые за утро рассмеялся.

Перед обратной дорогой крестный вспомнил про Акулину Никитичну.

Аптека находилась у торговых рядов. Мы с Овсянниковым остались у коней, а Степан Анисимович вошел внутрь. Вернулся минут через десять с небольшим свертком и пузырьком в кармане.

— Чего взяли? — спросил я.

— Грудной сбор какой-то и капли. Аптекарь велел разводить в воде. Еще сказал, ежели жар появится, доктора звать.

Из Козловской выехали после полудня. Погода начала меняться. Поднялся ветер и потянул по реке поземку. Было еще светло, но солнце то и дело пряталось за тучами.

Через несколько верст зимник снова вышел к Уссури.

В этом месте река делала широкий изгиб. Русский берег был повыше, китайский тянулся напротив низкой полосой тальника. Снег со льда сдуло ветром, и местами лед блестел на солнце сероватым стеклом.

Гордеев, ехавший впереди, поднял руку, и мы остановились.

— Там движение.

Я посмотрел на китайский берег. Сперва ничего не разглядел. Потом из тальника выскочил человек, следом второй. Оба бежали, проваливаясь в снег. Ватные куртки, широкие штаны. Один без шапки. Издали их запросто можно было принять и за хунхузов, и за работников на какой-нибудь зимовке.

Первый направился к реке. Второй отставал от товарища шагов на десять.

— Оружие приготовить, — приказал Овсянников, — Без команды не стрелять.

Беглецы преодолели еще несколько десятков шагов и выскочили на лед. С китайского берега хлопнул выстрел.

Первый словно споткнулся. Нелепо взмахнул руками, его развернуло по часовой стрелке, и он рухнул. Второй не остановился и даже не оглянулся.

Грянули еще два выстрела. После второго упал и он.

Мы замерли.

— Что за черт происходит… — тихо пробормотал Гордеев.

Из тальника появились люди в одинаковой форме. Сомнений не оставалось: цинские солдаты.

Их было семеро. Двое держали винтовки наготове, остальные вышли на лед, добрались до убитых и потащили тела назад. Ни спешки, ни криков. Забирали людей так, будто подбирали оставленную на дороге поклажу.

Крестный нахмурился.

— Видать, хунхузов своих ловят.

— Похоже, — кивнул Овсянников.

— Но они без оружия были, — сказал я.

— Без оружия еще не значит, что без греха, Андрей. Может, беглые. Хунхуз тоже винтовку бросает, когда шкуру свою спасает.

Кто лежал там на льду, мы так и не поняли. Дождались, пока солдаты скроются в тальнике, и тронулись дальше. Некоторое время ехали молча.

— По возвращении составим рапорт, — сказал Овсянников. — Место отметим. Унтербергеру все равно докладывать по Дорохину.

— Составим, — ответил крестный.

До Лончаково добрались ближе к третьему часу. На последнем участке дороги я все оглядывался на китайский берег, но больше движения там не было. Только ветер снег по льду гонял.

У правления сопровождение разошлось. Мы втроем вошли в кабинет.

В Козловской передачу оформили, но здесь оставались книги, груда бумаг и незаконченные дела. Овсянников снял шинель и в последний раз сел за свой стол.

— Ну что, Степан Анисимович, давай к делам. Их у нас с тобой немало.

Парамон принес книги, журналы нарядов, реестр оружия и две папки. Глеб Маркелович раскладывал их одну за другой.

— Печать и ключи уже у тебя. Вот этот от большого шкафа, малый от денежного ящика, да и сам знаешь. — Он указал на связку у крестного. — По оружию есть записи не закрытые, некоторые винтовки в ремонте. Фураж сведен. Здесь все по Копыловской заимке, тут гольды, переселенцы, иногородние и весенние поставки.

Он отдельно положил толстый журнал нарядов.

— Тут посты, секреты, смены и все, что на завтра уже назначено. Сегодня ничего ломать не будем. Казаки службу знают.

Парамон подвинул последний лист. Крестный прочитал, расписался и отложил перо.

Овсянников закрыл журнал и отодвинул его к новому хозяину стола.

Дверь открылась. На пороге стоял Албазов. Денис Палыч по привычке посмотрел сначала на Овсянникова, осекся и перевел взгляд на крестного.

— Степан Анисимович, доложить надо.

— Докладывай.

— Зимовья проверили. То, откуда Федосья и Коробов появились, и еще два соседних. Пустые.

— Совсем?

— Дворы закрыты. Кое-где посуда осталась, котел, два топора. В одном сарае даже полмешка соли. Заготовленные бревна очищены, в штабеля сложены. Золу из печей вычистили. Видать, уходили без спешки.

— Следы какие нашли?

— Трех-четырех саней и пеших. Ушли за реку, на китайскую сторону.

— Хорошо, Денис Палыч. Через пару дней проверь еще раз, а пока свободен.

Албазов вышел, следом заглянул дежурный.

— Степан Анисимович, Сула приехал. Просит встречи.

— Зови.

Через минуту гольд вошел в кабинет. Шапка и плечи в инее, на унтах намерз снег.

— Дело есть, Степан Анисимович.

— Говори.

— В гасяне Тонги много пришлых с китайского берега стало.

— Китайцы?

— Да, в основном семейные. Женщины, дети, старики.

— Оружие есть?

— У некоторых мужчин ружья имеются.

— Что старшие гасянов говорят?

— Говорят, родня. Спрашиваешь, откуда, молчат. Спрашиваешь, надолго ли, тоже не говорят.

Крестный вызвал дежурного.

— Сходи за Огородником и Завьялова позови. Албазова тоже верни сюда.

Дежурный вышел. Почти сразу у крыльца скрипнули полозья. Я глянул в окно: к правлению подъехали сани. Рядом с Юдинцевым сидел Петр Дорохин, закутанный в полушубок.

Юдинцев вошел первым.

— Сразу говорю: я настаивал, чтобы он еще отлежался.

Петр появился следом. Шел осторожно, опираясь на палку. Доктор придержал его за локоть и помог добраться до стула.

— Тебе лежать велено, — сказал крестный.

— Успеется еще.

Петр сел и перевел дыхание.

— Я раньше не все вспомнил. Башка была совсем как в тумане. Перед тем как хунхузов, у которых я в рабстве был, разнесли, нас с привычных мест сняли. Лаода ничего не объяснял, просто велел собираться. Потом начали попадаться другие: хунхузы, манзы с приисков, корейцы, русские.

— Какие русские?

— Варнаки, кажись, наши там были, но и обычные крестьяне. Некоторые с бабами и детьми. Кто сам шел, кого силком вели. Одного нашего видел со связанными руками. Значит, точно не все по доброй воле собрались.

Он потер лоб.

— Народу со всех сторон тянулось много, Глеб Маркелович. — Он повернулся к Овсянникову. — Будто всех в одно место кто собрать решил. На рассвете по часовым дали залп. Я сперва подумал, что это другие хунхузы. Только эти не орали и кучей не лезли. Цепью выстроились и пошли. Один крикнет, остальные разом двигаются, по команде. Мундиры одинаковые, темные.

— Цинские солдаты?

— Думаю, что да. Кто еще-то? Точно не скажу, врать не хочу. В суматохе караульного возле меня убило. Я нож взял, веревку перерезал и ушел. А дальше знаете. Только смущает меня, что людей там много собирают, на том берегу.

— Спасибо, Петр. — Крестный повернулся к Овсянникову. — Глеб Маркелович, что думаешь? Неужто опять налет готовят?

— Не думаю. Но дело из ряда вон.

Юдинцев поднялся.

— Ладно, вы пока говорите тут, решайте, а я все-таки Петра заберу. Слаб он еще…

— Добре, Роман Васильевич, благодарствую. А ты, Петр, в следующий раз захочешь еще чего рассказать, передай доктору. Мы сами к тебе придем. Пока же слушайся Романа Васильевича.

Едва они вышли, в кабинете появились Огородник и Макар Завьялов. За ними вернулся Албазов. Крестный рассказал собравшимся про пустые зимовья, чужаков в гасянах, стрельбу на обратном пути и слова Петра.

Огородник долго молчал.

— Желтугу помните?

Я слышал только название.

— Та самая Желтугинская республика, на золотых приисках на Амуре?

— Она. Амурской Калифорнией еще ее звали. С восемьдесят третьего по восемьдесят шестой существовала. С золота все и началось. Сперва артель, потом еще одна. Слух пошел, что рыжье там чуть не руками грести можно, и народ потянулся сотнями, а потом тысячами. Русские, китайцы, корейцы, беглые. На том берегу свою власть установили. Много чего успели. Свои старшие, свой суд, даже вооруженные отряды. Цинские власти сперва терпели все это, пока слишком не окрепла та республика. Ну и отправили армию ту вольницу подчистую разогнать. Русских на наш берег выдворили. А своих прямо там казнили. Почитай всех обезглавили.

Он помолчал.

— Потому и вспомнил. Уж больно похоже. Если Петр прав, что-то большое на том берегу замышляется.

— Думаете, сейчас то же? — спросил крестный.

— Не думаю, что новая Желтуга вырастет. Но люди разной веры и крови стекаются в одно место, а вокруг уже войска в движение приходят. Черт его знает, что происходит там у них, но чую, добром это не кончится. А хуже всего то, что мы даже не ведаем, что там творится.

— Значит так, — сказал крестный. — Берег усилить нужно. Макар, десяток свой держи у правления в полной готовности. Денис Палыч, предупреди береговые посты: обо всем необычном пусть без промедления докладывают, но сами за реку не лезут.

Он повернулся к Овсянникову.

— Глеб Маркелович, поможешь с нарядами?

— Само собой.

— В Козловскую нарочного отправим. Эпову надо доложить про все это.

— Тревогу пока не объявляем? — спросил Завьялов.

— Пока нет. Может, китайцы и сами там разберутся. Нам главное, чтобы на наш берег эта их неразбериха не перекинулась.

Огородник тяжело вздохнул.

— Дай-то Бог.

На крыльцо правления я вышел уже под вечер.

Станица жила обычной жизнью. Дым поднимался из труб, молодая казачка несла два ведра воды от колодца, где-то стучал топор. Ребятишки тащили по улице санки. Возле двора кто-то ругался на упрямую скотину.

На китайском берегу пока было тихо. Я уже подумал, что мы зря себя накручивали, когда со стороны реки прискакал Минюхин.

— Степан Анисимович!

Крестный вышел на крыльцо.

— Чего?

— Огни на том берегу! Больно много их!

Через несколько минут мы были у реки. Сначала я увидел один факел. Потом второй, третий. Дальше огни начали появляться десятками.

— Люди идут.

Крестный развернулся.

— Завьялов, резерв сюда. Денис Палыч, поднимай казаков. В набат не бить! И Лешку Ли сюда позовите!

А народ на китайском берегу уже подходил к реке.

— Баб и детей по домам разогнать! — рявкнул крестный. — Остальным без оружия тоже назад!

Огней становилось все больше. Они двигались широким потоком прямо к реке. Уже было ясно: это не обоз и никакой не отряд.

На лед вышли первые люди.

— Стоять! — кричал Гордеев.

Никто не остановился. Прибежал Алексей Ли.

— Кричи: стоять! Все оружие снять и положить на лед! — приказал крестный.

Лешка закричал по-китайски. Передние замедлились, но сзади выходили новые. Среди них уже можно было различить женщин и детей. У нескольких мужчин за спинами висели винтовки.

— Что отвечают? — спросил крестный.

— Назад нельзя. Просят пустить, говорят, там солдаты.

Людей было уже с полсотни. За передними из тальника выходили новые и новые. Я сначала пытался считать, потом бросил эту затею.

Несколько десятков казаков такую массу без крови не удержат. А пустить всех в станицу, не разобрав, кто идет и с чем, тоже нельзя. Еще вчера губернатор велел китайцев без бумаг отправлять обратно. Только куда теперь этих?..

Крестный поднял руку.

— Первый десяток! В воздух! Пли!

Залп прокатился над рекой и ушел гулять эхом.

Передние ряды шарахнулись. Женщины пригнулись, дети закричали. Несколько человек упали, но тут же поднялись. Поток на миг встал, а задние продолжали напирать.

— По людям не стрелять! — приказал крестный. — Денис Палыч, женщин, детей и стариков пропускать. Мужиков отдельно. Оружие сдавать нашим. Макар, помогай ему.

Он повернулся к Овсянникову.

— Глеб, бери два десятка. На лед. Не дай толпе кучей переть.

— Сделаем.

Мы вышли цепью, оставаясь на своей стороне. Крестный пошел с нами. Ноги цеплялись за неровный лед, проваливались в трещины, которых под снегом толком не видать.

Первые беженцы добрались до нас. Женщин направляли к берегу, мужчин отводили отдельно. Двое без слов сняли винтовки и положили на лед.

Среди беглецов оказалось много русских и корейцев. Я держал винтовку стволом вверх, пропуская их мимо себя, и поглядывал на тех, у кого за плечами еще оставалось оружие.

Уже показалось, что худо-бедно разведем этот человеческий поток, когда с китайского берега грянул залп.

Задние ряды дрогнули. Несколько человек упали, один факел покатился по льду.

Второй залп.

Люди побежали, роняя узлы и факелы. Задние напирали на передних, те уже не смотрели, куда их направляют казаки.

— Не давить! — орал Овсянников.

Бесполезно. С китайской стороны стреляли в спины. На льду один за другим падали люди. Кто мог, поднимался и снова бежал.

— Братцы! Не стреляйте! Свои мы!

Из толпы выбежал русский мужик в рваном полушубке. За ним еще двое. Одна женщина упала с ребенком. Другая подхватила малыша и побежала дальше.

Мужчины начали срывать со спин винтовки.

— Нашим не стрелять! — крикнул крестный.

Один из бегущих развернулся и выстрелил назад. За ним второй. Кто-то рядом закричал по-китайски, ему ответили с берега.

Цинские солдаты били вслед, беженцы отвечали. Одни пытались остановиться и прицелиться, другие сшибали их с ног. Наши пока огня не открывали.

— Степан! — крикнул Овсянников. — Они сейчас нас втянут!

— Вижу!

Пуля щелкнула по льду возле моей ноги и ушла рикошетом. Следующая ударила в снежный вал шагах в пяти.

— Ложись!

Третьяков вскрикнул и упал, схватившись за плечо.

— Ранен!

Моренченко стащил его за торос.

— Навылет, кажись! Живой!

Еще одна пуля достала мужичку с кудлатой бородой уже за нашей цепью. Он успел сделать несколько шагов, дернулся и рухнул на лед.

Крестный это видел.

Пули уже ложились на нашей стороне, среди казаков и людей, которых мы успели пропустить за оцепление.

Я посмотрел на крестного. Утром он клялся перед Крестом и Евангелием, и вот сразу такая проверка.

Овсянников пригнулся и подошел ближе.

— Степан. Ежели ответим, назад не отыграем. Это регулярная армия. Потом никаким рапортом не объяснишь, что просто не стерпели.

— Знаю.

Крестный посмотрел на раненого Третьякова, потом на бегущих женщин и детей.

— Глеб.

— Да.

— На тот берег ни шагу.

Он поднял голос:

— Всем слушать команду! Бьем только тех, кто ведет огонь в нашу сторону!

Овсянников развернулся к цепи.

— За торосы! По вспышкам! Цель выбирать! Ждать команды!

Я лег за глыбой льда и упер приклад в плечо.

Сердце колотилось, но руки не дрожали. Перед нами стояли не хунхузы и не варнаки. Приказ атамана мог превратить эту пограничную перестрелку в гораздо более серьезную замятню.

Я ждал. Отблеск факела выхватил у тальника темную фигуру. Я поймал ее в прицел. Солдат Цинской империи передернул затвор и поднял винтовку в нашу сторону. Между ним и мной на миг препятствий не осталось.

— Готовы, атаман! — крикнул Овсянников.

Решение оставалось за крестным. Ему за него и отвечать. А мы были готовы выполнить любой его приказ.

— Поверх голов! — скомандовал крестный.

Я увел мушку выше темной фигуры у тальника. Вдоль цепи приподнялись стволы винтовок.

— Пли!

Грянул залп. За головами цинских солдат с сухим треском посыпались ветки. В отблесках факелов мелькнул сбитый с кустов снег.

Солдаты пригнулись. Один рухнул ничком, но почти сразу вскочил. С китайского берега заорали. Человек в мундире, видать офицер, махнул рукой, и несколько направленных на нас винтовок опустились.

— Огонь прекратить! — приказал крестный. — Без моей команды не стрелять!

— Выполнять приказ атамана! — подхватил Овсянников.

Цинцы начали отходить. Пятились строем, прикрывая друг друга, пока не скрылись в тальнике.

Первый удар колокола я расслышал аккурат, когда над Уссури разлетелось эхо нашего дружного залпа. Потом ударило еще раз. В Лончаково подняли тревогу.

Я повернулся к Моренченко:

— Саня, Третьяков там как?

— Живой. Кровь остановили вроде.

Крестный уже раздавал распоряжения:

— Глеб Маркелыч, берег на тебе!

— Само собой.

— Семен Афанасьевич! Людей по постам. Реку не оголять. Что на том берегу делается, видеть надобно ежеминутно.

— Сделаем, Степан Анисимович.

— Денис Палыч! Всех, кто прошел, принимай. Еще раз проверь, нет ли оружия. Мужиков отдельно сгоняй.

— Понял.

— Макар! Резерв сперва к правлению, потом половину отправляй на выгон.

Завьялов кивнул и побежал к берегу. Крестный поднял голос, чтобы слышала вся цепь:

— На тот берег ни шагу! Кто полезет, под суд пойдет!

К реке уже спешили казаки, поднятые по тревоге. Со стороны правления двигался резерв. Овсянников перехватил первых:

— К правлению, до особого распоряжения не расходиться!

Затем обернулся в нашу сторону:

— Моренченко! Третьякова к Роману Васильевичу.

— Будет сделано!

Саня поднял раненого, приняв на себя почти весь его вес. Третьяков побледнел, но старался переставлять ноги.

Подбежал Бортеньев с перевязочной сумкой.

— Погодите. Рука как?

— Пальцы шевелятся, — процедил Третьяков.

Илюха быстро перевязал простреленное плечо.

— Теперь несите.

На льду еще оставались раненые. Мужчина стонал, держась за бок. Женщина сидела прямо на снегу, прижимая к груди ребенка. Возле нашей цепи темнело несколько неподвижных тел.

— Живых к Юдинцеву! — распорядился крестный. — Мертвых тоже со льда убрать.

Я шагнул к ближайшему телу и остановился. Вспомнился дядя после взрыва катера: живых выносили сразу, а к мертвым и обломкам никого не подпускали, пока он все не зарисовал.

— Степан Анисимович.

Крестный обернулся.

— Чего?

— Покойников сперва на бумаге описать надо. И отметить, где стреляные гильзы лежат.

— Зачем?

— После спросят, с какой стороны их пуля достала. Особливо тех, кто уже нашу цепь прошел, а то могут и на наш счет записать.

Он посмотрел на мужчину, лежавшего шагах в десяти за линией казаков.

— Верно мыслишь. Митьку давай сюда!

Медведовский оказался неподалеку.

— Нанеси на бумагу реку, берега, нашу цепь и торосы. Отметь, где тела лежат и откуда мы стреляли. Считай вона от того крайнего тороса.

— Сделаю, — Митька уже доставал бумагу.

Минюхин и Степанов помогали ему составлять описание. Сам Митька прикидывал расстояния от китайского берега. Еще один убитый китаец лежал шагах в тридцати от нас, уже за серединой русла.

Один из казаков показал туда:

— Этого тоже?

— Всех отмечайте, — отрезал крестный. — Только на китайский берег не лезть. Отсюда нанесете.

Людей с реки вывели на берег минут за двадцать. Албазов направлял их дальше от воды:

— Мужики сюда! Бабы с ребятишками левее! Оружие класть на сани!

Возле розвальней стояли двое из его десятка. Винтовки складывали поперек, затворами в одну сторону. Рядом Парамон вел опись.

Я подошел, когда один русский в рваном полушубке протянул старую винтовку.

— Моя.

— Имя? — спросил Парамон.

— Федот Антипов.

Парамон записал. Албазов махнул следующему:

— Давай сюда, а патроны отдельно.

От саней к выгону тянулись новые группы. Теперь я толком вслушался в голоса. Пришлые говорили по-русски, по-китайски, по-корейски. Шли целыми семьями. Старика вели под руки. У одной женщины за спиной был привязан ребенок, второй держался за полу.

Люди дрожали от холода и страха. С нашей стороны по ним никто не стрелял, но от каждого окрика они все равно шарахались.

— На выгон всех, — распорядился крестный, стоявший возле реки. — В станицу пока не пускать. Только раненых к Роману Васильевичу. Женщин с малыми отдельно, костры для них развести.

Он подозвал Мельникова:

— Сколько твоих здесь?

— Почитай все.

— Возьми пятерых. Макару поможешь выгон держать.

— Слушаюсь. Меренский! Со мной!

— Сашку оставь, — остановил его крестный. — Он мне гонцом понадобится.

Через несколько минут Меренский уже носился между выгоном и правлением, а Прохор спокойно расставлял молодых по краю толпы.

Со стороны гостевого дома появился Олег. За ним бежали Кирька с Оськой.

— Олег!

Тот подскочил к отцу.

— Батя?

— Кирьку с Оськой бери. На реку чтобы ни ногой. Сани собирайте, подвозите на выгон дрова и воду.

Через четверть часа я снова увидел их у костров. Олег тащил за веревку сани с закопченным котлом и дровами. Дрова начали расползаться на снег. Оська заметил, снял с пояса веревку, перехлестнул дрова и затянул узел. Все молча, будто каждый день такое проделывал.

Меня крестный отправил к Юдинцеву: выяснить, сколько мест готовить для раненых.

Едва вошел в дом, понял, что дело дрянь. Роман Васильевич распахнул соседнюю комнату, велел вынести стол и лавку, а тяжелых укладывать на тюфяки прямо на полу. Во дворе уже грели два котла с водой.

Саша стояла возле крыльца с засученными рукавами и рвала чистое полотно на полосы.

— Андрей! Раненых еще много?

— Пока не разобрались. Там половина еле на ногах стоит. Здесь всем места не хватит.

Моренченко как раз вносил здоровенного русоволосого мужика с простреленной ногой.

— Саня, аккуратнее! — рявкнул Юдинцев. — На пол клади. Теперь наружу, следующего бери!

В сенях сидела китаянка. На щеке запеклась кровь, рукав примерз к предплечью. Юдинцев осторожно разрезал ткань. Рядом надрывался ребенок.

Саша помогла снять с женщины верхнюю одежду, потом взяла малыша на руки.

— Тихо, тихо. Матушка рядом.

В дальней комнате я заметил Нюрку. Она подавала чистые тряпки, а возле нее на кровати сидел Петр.

Юдинцев обернулся:

— Дорохин! Еще раз ноги на пол спустишь, привяжу к кровати!

Тут он увидел меня.

— Андрей, передай Кравцову: нужно отдельное помещение, и как можно скорее. Мне уже этих некуда девать, а все несут и несут.

Я выскочил во двор. Пока добирался до берега, навстречу попались еще одни розвальни. На сене лежали двое: один держался за перевязанный бок, другой смотрел в небо, стиснув зубы. Рядом шел Бортеньев, придерживая раненого за плечо.

Крестного нашел возле пристани. Он что-то быстро объяснял Завьялову, то и дело поглядывая на реку. Увидев меня, прервался:

— Ну, чего Юдинцев сказал?

— Соседнюю комнату уже занял. Просит еще помещение готовить, и скорее.

— Много тяжелых?

— Сколько всего, пока не разобрались. При мне одного с простреленной ногой внесли, из наших он, китаянке руку перевязывали. Третьяков там же. И еще все несут и несут.

— Сам Роман Васильевич чего предлагает?

— Ему не до того. Между ранеными разрывается.

Крестный посмотрел в сторону станицы.

— Амбар холодный, не протопим.

— Гостевой дом?

— А куда ж еще. Горница большая, печь есть. Дела такие, что придется школу сегодня подвинуть.

Меренский как раз бежал от правления.

— Сашка, дуй сюда!

Тот резко затормозил, чуть не поскользнувшись.

— Слушаю, Степан Анисимович?

— Зыбко разыщи. Пусть большую горницу в гостевом доме освобождает. Лавки к стенам, лишнее вынести. Тюфяки, полости, что есть, собрать. Пару человек себе в помощь возьми. Как подготовите, дуй к Юдинцеву. Кого туда класть, он сам распорядится. Понял?

— Так точно, Степан Анисимович.

— Исполнять.

Меренского как ветром сдуло. Крестный оглядел выгон, где людей продолжали разводить по сторонам.

— А ты, Андрей, к Денису Палычу ступай. Помоги с мужиками разобраться. Там сейчас самое веселое начнется.

Я уже повернулся, когда подошел Овсянников.

— Погодите. Степан, людей с выгона убрать надо, мороз крепчает.

— Сам вижу. Гостевой под раненых готовим.

— Роману весь дом не нужен. Женщин с детьми можно в другую половину. Остальных давай в станичный амбар.

— Там холодно и запасов много.

— Запасы по дворам разнесем. Зерно в мешки ссыплем, больше вариантов и нет. С теплом что-нибудь придумаем.

Со стороны гостевого дома шел Юдинцев.

— Как раз вас ищу. Всех пришлых надо держать отдельно. Многие кашляют, у двоих жар, вшей уже видел. На карантин всех, иначе заразу разнесем по станице.

— Женщин с детьми в гостевой, раненых туда же, — сказал крестный.

— Можно. Только по разным комнатам. И казачек туда больше не посылайте.

Юдинцев сразу ушел. Стоявший рядом Лешка Ли проводил его взглядом.

— Амбар быстро согреть можно.

Овсянников повернулся к нему:

— Каким это чудом?

— Как фанзу. Очаг делать, потом дым длинным ходом идет, стены греет. Сделаем два. Кирпичом и глиной дерево закроем.

— Долго это?

— Всей нашей артелью к обеду управимся.

— Зови своих, — решил крестный. — Из пришлых помощников брать только после досмотра и как их Юдинцев глянет.

Ли побежал в свою слободку. Крестный позвал Парамона:

— Амбар освобождаем. Мешки и бочки по станичным дворам на хранение, все под опись. Чего, сколько, кому отдали, записывать сразу. Перед амбаром три-четыре котла поставить. На первое время пшено с рыбой в похлебку. Помощников привлеки.

Затем повернулся ко мне:

— Ступай к Денису Палычу. Досмотр не останавливать. После него будем разводить людей по местам.

На выгоне Албазов занимался досмотром. Крепких мужчин пропускали по одному.

— Оружие сдал?

— Сдал.

— Нож?

— Нет.

— Карманы выворачивай.

Рыжий работал рядом. Прошелся по чужому поясу, проверил голенища, заставил снять рукавицы. Из кармана выпало несколько винтовочных патронов.

— А это, братец, ты вместо орехов носишь? — спросил Семен.

Мужик вскинулся:

— Так я винтовку свою на льду бросил! Когда солдаты начали бить.

— Где?

— Возле торосов. Ближе к их берегу, кажись.

Рыжий забрал патроны.

Следующий русский был постарше и держался спокойно. За ним стоял мужчина в сером полушубке. С виду ничего особенного, только все норовил оказаться поближе к одной китайской семье. Когда ту отвели к женщинам, он сместился следом.

— Эй, а ты куда? — окликнул Семен.

— Там мои.

— Кто это там твои?

Мужчина показал на женщину с двумя детьми.

Лешка уже вернулся из слободки, и Рыжий подозвал его. Алексей задал женщине несколько вопросов. Та сперва не поняла, потом быстро ответила.

— Говорит, не знает его.

— Да не про нее же я. Мужик с ней рядом был, вместе они шли. — Он немного покраснел и махнул рукой.

— Был и был, а ты стой здесь.

Мужчина вздохнул и остался на месте. Семен кинул на него внимательный взгляд и повернулся.

— Не нравится он мне. Пригляди-ка за ним, Андрюха.

Я передал Албазову про обоих: и про патроны, и про брехню с чужой семьей. Денис Палыч посмотрел, на кого я показываю, и кивнул. Сейчас было не до разбирательств, но на заметку обоих взяли.

Пока мы с Семеном возились с досмотром, возле амбара закипела работа. Одни ссыпали зерно в мешки, другие выносили их и грузили на розвальни. Парамон у дверей записывал, что и на какой баз повезут. Рыбу пока оставили в бочках возле амбара.

Через час после того, как Ли ушел в слободку, собралась вся его артель: Николай Го, Василий Ван Цзу, Михаил Чен и остальные. Лешка выбрал в помощники нескольких пришлых китайцев. Юдинцев осмотрел их и разрешил работать.

Они трудились всю ночь. Пока амбар готовили, на выгоне поддерживали костры, а раненых, женщин и детей уводили в гостевой дом по мере освобождения комнат.

К полудню в амбаре сложили два глиняных очага с дымовыми ходами вдоль стен. Как затопили в первый раз, весь дым пошел внутрь. Китайцы быстро принялись переделывать: замазали щели и подняли выход выше. Вскоре тяга наладилась, в помещении стало заметно теплее.

Перед входом дымили четыре котла. В трех варили жидкую пшенную похлебку с рыбой, в четвертом грели воду. Кормили небольшими группами, караул тут же бдел. Каждый получал по кружке или миске горячего, отходил и пропускал следующего.

К этому времени раненых и больных разместили в одной половине гостевого дома, женщин с детьми в другой. Проход между ними закрыли. Остальных после досмотра определяли в амбар. У обоих зданий выставили караул. Худо-бедно с карантином разобрались.

Нарочного в Козловскую крестный отправил еще ночью с предварительным рапортом о переходе большой группы через границу и стрельбе. Оба наших залпа указали отдельно: первый в воздух, чтобы остановить толпу, второй поверх солдатских голов, когда их пули уже доставали наши позиции.

Береговые посты усилили. За ночь на китайской стороне не раз появлялись и гасли огни.

Я подошел к навесу возле амбара, куда Парамон еще утром перенес свою канцелярию. Столом служил широкий ящик. Рядом поставили железную печь. Чернила приходилось греть в кружке с горячей водой, иначе густели на морозе.

С Парамоном сидели Алексей Ли и Григорий Волков из приготовительного разряда. Гришка помогал писать.

Теперь дошла очередь до подробного опроса. Людей подводили семьями и по одному. Имя, откуда, с кем пришел, какие бумаги, чем занимался, какое оружие сдал.

Уже на пятом человеке дело застопорилось.

— Документы где? — спросил Парамон.

— Хозяин забрал.

— Какой хозяин?

— На прииске.

— Что за прииск такой?

Мужик замялся.

— Да как его… Мы речку по-своему звали.

Следующий сказал проще:

— Нету бумаг.

— Потерял?

— Так и не было их у меня.

Парамон поднял глаза.

— Это как же так?

— Из каторжных я, с прииска ушел.

Возле стола стало тихо. Гришка даже перо поднял.

Крестный стоял рядом.

— Давно?

— Летом этим.

— За что сидел-то хоть?

Мужик отвел глаза.

— Кража мелкая. Но я свою каторгу полностью отбыл. Хотел рыжья на китайской стороне намыть да в Россию возвращаться, а тут…

— Ладно, покуда со всеми будешь. Дальше посмотрим, куда тебя определять.

— Вы, господин атаман, куда хотите меня определяйте. Хоть обратно на каторгу, главное, на ту сторону не выдавайте.

Степан Анисимович кивнул. Парамон сделал отметку.

Русских набралось около десяти. Китайцев больше, корейцев тоже оказалось немало. Точное число получили только после третьей сверки.

До нас добрались шестьдесят три человека. Четверо погибли. Пятьдесят девять остались живы, из них двенадцать раненых.

Третьякова считали отдельно. Наш казак в число пришлых не входил.

Парамон перечитал цифры еще раз.

— Точно?

— Точно так, — сказал Гришка, сверившись со вторым листом. — Я людей дважды пересчитал.

Крестный посмотрел на лист, потом на выгон. Шестьдесят человек на глаз вроде немного. А ты их накорми, согрей, перепиши, вылечи, не дай разбежаться на все четыре стороны. Морока, одно слово. И берег при этом никак нельзя оголять.

— Степан Анисимович, — обратился Парамон. — Говорят, старшие у них есть.

Лешка как раз закончил разговор со старым манзой.

— Сами выбрали троих.

Он показал на людей, сбившихся у навеса в небольшие кучки.

— Русские говорят, этого артельщики слушают. Китайца несколько семей знают. Кореец между стоянками ходил, с разными людьми говорить может.

Крестный кивнул на правление.

— Тогда всех троих ко мне. С остальными заканчивайте опись. Андрей, со мной. Будешь протокол вести.

Овсянников пришел с берега через несколько минут. Стряхнул снег с плеч и остановился в дверях.

— Цинцы не шалят? — спросил крестный.

— Пока тихо. Движения к реке нет.

Троих пришедших посадили у стены. Русский был крепким мужиком лет сорока, с обветренным лицом. Худой китаец сидел в ватной куртке с прожженным рукавом. Кореец оказался самым молодым. Алексей сел между ними. Огородник устроился рядом со столом.

Я придвинул бумагу и обмакнул перо.

— Рассказывайте с начала, — сказал крестный. — Что у вас случилось?

Русский потер ладонью колено.

— Николай меня зовут, Вырыпаев Николай. Месяца два назад слух пошел. На одной речке в сопках рыжье нашли, и больно то место богатое.

— Насколько богатое?

— А кто ж его знает? Говорили, чуть ли не совком бери да черпай.

Огородник тихо хмыкнул. Китаец заговорил, а Алексей переводить начал:

— Сначала туда человек десять пришли. Потом другие. Потом купцы.

Кореец добавил несколько слов.

— Говорит, через две седмицы уже стоянок много набралось, одна за другой.

— Кто всем командовал? — спросил Овсянников.

Вырыпаев пожал плечами.

— Никто сперва. Артели сбивались сами по себе, уж потом старших начали выбирать.

— Оружие откуда взяли?

— У кого свое, у кого купленное. Там оружием и лопатами торговля бойкая была.

— Как же вы там друг дружке глотки-то не перегрызли? — спросил Огородник.

— Так старшие приглядывали. У каждой артели свои. Потом стали между собой сходиться.

— Сборы с добычи были?

Китаец ответил первым и вздохнул.

— Были, — перевел Ли. — За охрану, за дорогу и на общий котел давали долю от добытого.

Овсянников посмотрел на Огородника. Тот кивнул.

— Как прииск ваш назывался? — спросил крестный.

Русский усмехнулся безрадостно.

— Новая Желтуга.

На секунду в кабинете стало тихо. Вот тебе и вчерашние догадки Дениса Ивановича сбылись. Как в воду он глядел.

— И долго ваша новая республика промышляла? — спросил Овсянников.

— Да какая там республика? — криво ухмыльнулся Вырыпаев.

Китаец быстро заговорил, обращаясь то к Ли, то к крестному.

— Жена с детьми золото не мыла, — перевел Алексей. — Они торговали едой. Когда солдаты пришли, им было все одно, кто что там делал.

Кореец сказал коротко:

— Назад нельзя.

— Почему именно сюда пошли? — спросил крестный.

Николай посмотрел на Ли, потом на нас.

— На той стороне знают, что у вас манзы живут. Семьями. Под русской защитой. Говорили: в Лончаково пустили, живут спокойно, назад их не гонят, работу дают.

Алексей перевел китайцу. Тот быстро закивал.

— Сколько еще людей там осталось?

— Не меньше трех сотен.

Китаец заговорил одновременно с Вырыпаевым. Ли поднял руку и выслушал его.

— Он говорит, пятьсот.

Кореец покачал головой и добавил что-то свое.

— Числа не знает. Говорит, когда уходили, огни тянулись до самой сопки.

Огородник потер переносицу.

— А войска?

— Пришли с двух сторон, — ответил Николай. — Сперва дороги закрыли. Потом начали всех выдавливать. Кого ловили, уводили. Кто сопротивлялся, по тем стреляли. Наши еще выйдут.

Крестный поднял глаза.

— Сколько еще и когда?

— Не знаю точно, но выйдут обязательно. Не сегодня, так завтра.

— Плохо дело. Ладно, уведите их обратно к своим.

Караульные вывели троицу. Крестный дождался, пока закроют дверь.

— Надо будет их порознь расспросить, — сказал он Овсянникову. — Общий сказ сходится, а в мелочах они путаются.

— Ежели бы слово в слово одно и то же говорили, тоже было бы подозрительно.

— Именно. Потому и хочу каждого отдельно послушать.

— Тут еще другое. — Овсянников провел ладонью по подбородку. — В такой толпе не разберешь, кто с какими помыслами пришел.

— Хунхуз ружье бросил и сразу мирным тружеником стал, — кивнул крестный. — Варнак чужую фамилию назвал, поди где проверь.

— Или кого-то нарочно в этой давке сюда провели, с дурной целью.

Степан Анисимович помолчал.

— Денис Палыч двоих уже отметил. Один с патронами без винтовки, второй возле чужой китайской семьи терся.

— Списки потом надо сличить, — сказал Овсянников. — Кто говорит, что шел с артелью, пусть его хоть двое из той артели назовут. С семьей то же самое. А одиноких без свидетелей отдельно.

— Разумно, вот только надо все это по-тихому сделать.

Овсянников кивнул на бумаги.

— Андрей, это в протокол не пиши. Пока то только наши соображения.

— Понял.

Я отложил перо.

В дверь заглянул дежурный:

— Козловские пришли! Петр Петрович Эпов с ними.

Во двор втягивался конный отряд. Эпов спешился, бросил повод подбежавшему казаку и прошел в правление. В кабинете скинул шинель, крестный уступил ему свое место.

— По вашему рапорту в Хабаровку уже отбили телеграмму. Венюково и Казакевичева извещены. Теперь объясните мне одно: кто приказ отдал стрелять?

— Я, — ответил крестный.

— Отчего и второй залп в воздух не дал?

— Поверх голов бить велел. Рассчитывал, что прекратят стрельбу. Так и вышло.

Эпов посмотрел на Овсянникова.

— Так и было, Петр Петрович. После второго залпа они отошли строем. Нашим огнем, кажись, никого из них не задело.

— Слава Богу. Был бы у них хоть один труп в мундире, разговор бы вышел совсем иной.

Петр Петрович развернул схему Медведовского.

— Третьяков где стоял?

Крестный показал отметку возле тороса, потом две точки с погибшими за нашей цепью.

— Юдинцев подтвердил направление ранений?

— Подтвердил, — ответил Овсянников. — Все тщательно записано.

Эпов постучал пальцем по бумаге.

— Вот это в донесении и указать: цинские пули легли на русской стороне до вашего второго залпа. Первый, в воздух, тоже не потеряйте. Весь порядок стрельбы распишите предельно точно.

Он отложил схему.

— Пришлых где разместили?

Крестный объяснил про карантин, гостевой дом и амбар. Эпов подошел к окну, посмотрел в сторону гостевого дома.

— Караул у дверей есть?

— Есть. И у амбара тоже.

— Добре. Теперь порядок такой: никого не выдавать, никого не отпускать. Русских проверим отдельно. Варнаков отдельно. С китайскими подданными отдельно разбираться будем, да и с корейцами тоже. До распоряжения из Хабаровки все остаются здесь под охраной.

— А ежели китайцы за своими придут? — спросил Огородник.

— Придут, разберемся. Это наша земля.

После полудня подошел отряд из Венюково. Среди первых я увидел Ермолая и Дмитрия Архиповых.

— Здорово, Андрей, — бросил Ермолай, спешиваясь.

— Слава Богу.

Он оглядел амбар с караулом и берег.

— Говорят, денек у вас тут веселый выдался.

— Угу, не самый скучный.

— Потом поговорим, расскажешь! — Дмитрий хлопнул меня по плечу и ушел ставить коня.

Чуть позже прискакал вестовой: Казакевичеву тоже известили, там готовили людей на случай надобности. Эпов велел передать:

— В станицу пусть заходят сразу. На берегу чтобы ни одного лишнего ствола.

Часа через два Медведовский прибежал от наблюдателей.

— На том берегу четверо вышли. Впереди белое полотнище.

— Наконец-то, — сказал Эпов. — Толмача давайте.

Через несколько минут на лед вышли Эпов, крестный, Овсянников и Ли. Мы с Рыжим и еще четырьмя казаками держались позади.

Китайцы вышли на лед неподалеку от своего берега. Впереди стоял старший в добротном мундире, похоже, офицер. Он заговорил первым.

Ли перевел:

— Требуют выдать китайских подданных, преступных старателей и оружие, принесенное с китайской стороны.

Эпов ответил спокойно:

— Люди находятся на российской земле. Среди них есть раненные вашими солдатами. До распоряжения вышестоящего начальства все останутся на нашем берегу.

Офицер резко заговорил снова.

— Говорит, это не беженцы, а преступники. Китайские подданные должны быть возвращены, их будут судить по законам империи.

— На вашем берегу действуют ваши законы. На нашем наши.

Выслушав перевод, китаец указал в сторону Лончаково.

— Ваши казаки стреляли по императорским войскам, — передал Ли.

Крестный шагнул было вперед, но Эпов остановил его ладонью.

— Поверх ваших солдат дали один предупредительный залп. До этого стреляли в воздух, останавливая толпу. Ни один китайский солдат не ранен.

Офицер ответил коротко.

— Говорит, русские пули пересекли границу.

— Пересекли, — сказал Эпов. — После того как ваши пули легли на нашей стороне и ранили одного казака. Передай дословно.

Китаец выслушал и ответил длиннее.

— Их войска преследовали вооруженных преступников. На льду граница не обозначена. При стрельбе могли зайти дальше, чем следовало.

Овсянников тихо хмыкнул.

— Граница идет по китайскому берегу. Вы это прекрасно знаете. Ступив на лед, вы встаете на нашу территорию.

Китайский офицер поморщился и потребовал вернуть хотя бы оружие.

— Нет. Оно принято на российской земле и останется под нашей охраной до решения начальства.

На том и разошлись.

Когда китайцы отошли, Рыжий сказал:

— Андрюха, мне от такого мирного разговора что-то не по себе. Чую, большой шухер начаться может.

— Угу, похоже, уже начинается.

Некоторое время ничего не происходило. Ответа из Хабаровки не было. В амбаре кормили очередную группу, возле гостевого дома менялись часовые. Китайский берег молчал.

Я все поглядывал на тальник. После такого разговора тишина не радовала.

Потом с каланчи закричали. Медведовский сбежал к правлению:

— Китайские войска подходят!

Мы поднялись на высокий берег. Овсянников взял трубу. Между кустами двигались десятки солдат. За первыми шли новые. Показались лошади и обоз. Люди принялись рубить тальник и расчищать берег.

— Сколько их там? — спросил крестный.

— Больше сотни уже, — ответил Глеб Маркелович. — И еще идут.

Из тальника медленно показалось большое колесо. Следом станина и длинный темный ствол.

— Пушка, — сказал крестный.

— Ага, одну вижу… — Овсянников повел трубой дальше. — Нет, гляди, паразиты и вторую выкатывают.

Место для орудий быстро расчистили и пушки установили. Благо в сторону станицы пока не разворачивали.

Эпов долго смотрел в трубу. Потом вздохнул и опустил ее.

— Теперь бы только в Хабаровке успели решение принять, пока здесь у кого-нибудь нервы не сдали.

Овсянников снова поднял трубу.

— Еще идут.

— Дай-ка сюда, — протянул руку Эпов.

Петр Петрович долго осматривал китайский берег.

— За тальником толком не видно ни черта.

— В том и беда, — сказал Овсянников. — Этих уже несколько сотен, а сколько там стоит, одному Господу известно.

Я и без трубы видел достаточно. Между деревьями двигались темные цепи. Солдаты таскали хворост, ставили навесы, разводили костры. Чуть дальше показалось несколько саней.

На отряд, вышедший ловить беглых старателей, это уже никак не походило.

Напротив нас разворачивалась целая армия.

Я огляделся, еще час назад ветер едва гонял поземку по льду, а теперь разошелся не на шутку и небо затянуло серыми тучами.

— К ночи, кажись, заметет, — сказал Огородник, задирая голову.

— Нам только этого недоставало, — хмыкнул Эпов.

Новый порыв ветра на несколько мгновений скрыл китайский берег. Потом снова показались костры и темные фигуры солдат.

— Ежели они сейчас полезут, как принимать станем? — спросил крестный.

— Как? — Эпов повернулся к нему. — Так, как умеем. Надо нам расстановку менять.

— Казаков на берег, конечно, выведем, за торосами посадим. Только против пушек, ежели вдарят, от торосов толку немного будет.

— Да и китайцев вон сколько, — добавил Огородник.

Овсянников взял у Эпова трубу и некоторое время смотрел на противоположный берег.

Мне почудилось, будто, задумавшись, он нас вообще не слышит.

— В правление идем. Здесь можно до темноты стоять и считать их. Надо решать, что делать, ежели они на лед двинутся. — Эпов кивнул крестному. — Собирай кого считаешь нужным.

Через десять минут в правлении уже было не протолкнуться. Эпов занял место Кравцова, крестный устроился напротив. Огородник сел у стены. Албазов и Завьялов остались стоять. Овсянников развернул карту. Я передал принесенные с берега бумаги и хотел было выйти, но Глеб Маркелович остановил меня:

— Громов, останься. Задание тебе будет.

Я отошел к шкафу.

— Итак, — заговорил Эпов, постучав пальцем по столу, — допустим, они решат переходить на наш берег.

— Прямо перед станицей их принимать нельзя, — сразу ответил Овсянников и подвинул схему ближе.

— Продолжай, — сказал Эпов.

Овсянников провел пальцем от китайского берега к нашему, до самого подъема.

— Вот самый короткий путь. К пристани, а дальше станица.

Он перечеркнул карандашом середину русла.

— Лед вскрыть.

В комнате стало тихо.

— Чего? — спросил, повернувшись, Эпов.

— Участок по центру, — продолжил Огородник, чуть привстав, — чтобы в лоб к Лончаково не вышли.

— Динамитом?

— Им самым.

Овсянников указал выше по реке.

— Тогда им придется обходить через острова и протоку… — Карандаш переместился ниже. — Либо к старой гати.

— А там лес, — сказал Албазов.

— Вот именно. В лесу широким строем не развернутся, да и пушки туда так просто не подкатишь.

— Два направления держать придется, — сказал крестный, посмотрев на карту. — Но зато не в чистом поле. А возле старой гати высота хорошая, они там как на ладони будут.

Овсянников обвел два участка.

— Основные силы сюда и сюда. Передний рубеж и второй глубже. Резерв отдельно, чтобы перебросить при надобности.

Я посмотрел на перечеркнутое русло. Прямой дороги к куреням у них не будет. Но оба обхода надо обязательно удержать: прорвутся на одном и зайдут к нам с фланга.

Эпов откинулся на спинку стула.

— Хорошо. А лед как готовить к подрыву? Китайцы нас сейчас видят. Неужто станут ждать, пока казаки выйдут с динамитом и начнут закладки делать? Они тогда точно двинутся.

Овсянников посмотрел в окно. Ветер взметал снег, за окном уже мало что было видно.

Глеб Маркелович улыбнулся.

— А кто сказал, что днем будем это делать?

Крестный тоже глянул на улицу.

— Метель?

— К ночи, похоже, разойдется как следует.

— В такую погоду и за полсотни шагов человека не разглядишь толком, — сказал Огородник.

— На то и расчет. До темноты ничего не меняем. Те же посты, те же смены, никакой суеты. Ночью вывезем людей, разведем силы по флангам и подготовим лед. Только сперва нам надо время выиграть.

Эпов сложил руки на груди.

— Перешедших тоже в Козловскую отправлять станем?

— А куда еще? Там двенадцать раненых, больные. Караул оставим. Но, думается, если китайцы решат вдарить по станице, амбар и гостевой дом первыми под обстрел попадут. Уж тогда проще было бы сразу их китайцам отдать.

— Верно говоришь, Глеб Маркелович, — кивнул Эпов.

— Юдинцев с ними поедет. Раненых без него отправлять не станем.

— С Романом Васильевичем о том решим, — сказал крестный.

— Только транспорт готовить надо уже сейчас.

— Во дворах готовьте сани да розвальни, лошадей запрягайте. Чтобы ночью ворота открыли и сразу выйти смогли.

— Осилишь? — Эпов посмотрел на крестного.

— А куда денусь.

— Только по-тихому, Степан.

— Это уж моя забота.

Крестный повернулся к Завьялову:

— Макар, десятников вызывай. Будем потихоньку готовиться.

— Понял.

Завьялов направился к двери.

Когда Макар вышел, Овсянников повернулся ко мне.

— Андрей, ступай в подмогу Завьялову. Запиши дворы, откуда брать станем сани и розвальни для гостевого дома и амбара. Обойдешь хозяев, скажешь, сколько готовить и куда ночью подать по команде. Ориентируй их на полночь. Только сперва с Юдинцевым поговори, как раненых везти будем.

Овсянников повернулся к Эпову.

— Петр Петрович, теперь ваш ход. Надо время выиграть.

Эпов повернулся к Парамону:

— Бери бумагу, пиши.

Пока он диктовал донесение, Завьялов по одному вызывал десятников и передавал распоряжения крестного.

Парамон протянул мне список: сколько саней и розвальней можно взять в каждом дворе.

Крестный глянул на бумагу.

— Мои вторые тоже в список включи. Как закончишь, возвращайся.

Я убрал бумагу за пазуху и вышел. На площади все выглядело как прежде. Часовой у правления, дым от котлов возле амбара.

А за воротами дворов уже потихоньку начинались приготовления. Я наведался к Юдинцеву. Роман Васильевич прикинул, кого с кем размещать. Отдельно он пометил тех, кого следовало уложить. Я сверил его листок со списком Парамона, обошел дворы и каждому хозяину сказал, сколько саней готовить и куда подавать. Потом вернулся в правление.

В Козловскую отправили донесение. Эпов сообщил Медведеву о сосредоточении китайских регулярных войск и артиллерии, нарушении границы, ранении Третьякова, двух предупредительных залпах и пятидесяти девяти задержанных. Медведеву предписывалось немедленно передать сведения по телеграфу в Хабаровку и Владивосток, запросить распоряжения и просить привлечь пограничных комиссаров.

Отдельной строкой:

«Подготовиться к приему задержанных, что будут из Лончаково доставлены ночью».

Я доложил крестному, что подготовка идет по плану, и передал бумагу от Юдинцева.

— Все, пора на берег. — Эпов поднялся из-за стола.

Белое полотнище привязали к длинной жерди.

На лед вышли шестеро. Впереди Эпов, крестный, Овсянников и Лешка Ли. Мы с Рыжим держались позади.

С китайской стороны вскоре тоже появился белый флаг. От них шел тот же офицер, что говорил с нами прежде. С ним двое военных и человек в длинном темном халате. Остановились они на середине реки.

Китаец заговорил первым, а Лешка переводил:

— Зачем пожаловали?

— Среди перешедших есть российские подданные, семьи, люди без документов и раненые, — ответил Эпов. — Мы не станем передавать вашим войскам всю группу только потому, что вы называете их преступниками.

Ли перевел, а офицер ответил:

— Китайские подданные нарушили законы нашей империи. Они добывали золото незаконно, сопротивлялись властям, некоторые стреляли в солдат. Их требуют вернуть, — передал Лешка.

— Российские подданные выданы не будут. По остальным нужен отдельный разбор.

Офицер показал на станицу.

— Говорит, вы их укрываете.

— Все перешедшие на нашу сторону, нами задержаны. Пока не проверим каждого, никого не освободим.

Китаец задумался, а Эпов продолжил:

— До полудня завтрашнего дня установим, кого сможем. После дадим официальный ответ. По тем, кто не окажется российским подданным, будем отдельно рассматривать вопрос о передаче.

Эпов никого не обещал отдать, но и прямого отказа не давал.

Китайский офицер принялся выяснять, что значит «отдельно», почему нельзя передать китайцев сразу, кто будет решать и где содержатся задержанные.

Эпов отвечал одно и то же:

— Проверка идет.

Наконец китаец ткнул пальцем в сторону наших береговых постов и заговорил жестче.

— Говорит, — перевел Ли, — если завтра к полудню ответа не будет, китайская сторона будет считать переговоры сорванными по нашей вине.

— Передай им, что мы поняли.

— И еще требует не перемещать китайских подданных.

Эпов немного помолчал.

— Передай: никто из задержанных освобожден не будет. Все останутся под охраной российских властей.

Лешка посмотрел на него.

— Про «перемещать» говорить нада?

— Переводи только мои слова, ничего не выдумывай.

Китаец выслушал. По лицу было видно, что ответ ему не понравился.

Офицер поклонился, повернулся и пошел обратно.

Мы двинулись к своему берегу.

Срок для ответа мы получили. Только вот обещаний не открывать огонь до полудня никто нам не дал.

Следующие несколько часов оказались, пожалуй, самыми странными за весь день.

Со стороны в Лончаково все было как обычно. Зато за высокими заборами кипела жизнь, словно готовились к ночному пожару.

Когда высвободилось время, я добежал до своего куреня.

Саша уже все знала. На кровати лежали небольшой узел, ее бекеша и теплый платок.

— И все? — спросил я.

— А чего тащить-то? Дом все одно на месте останется. Вернемся, никуда добро не денется.

Я сел у стола и посмотрел на окно.

— Значит, ночью? — спросила Саша.

— Ежели все пойдет как задумали, то да.

— А ты останешься.

Я кивнул. Она подошла и поправила мне ворот.

— Когда будет пора, Олег за тобой придет, — сказал я. — В дороге слушай старшего конвоя.

— Добре, Андрей.

Я взял папаху и стал подыматься из-за стола. Саша задержала меня за рукав.

— Андрей, это же ненадолго?

— Ненадолго, Саша. Со дня на день все образумится.

— Хорошо, ступай. Сейчас соберусь да сама к Кравцовым пойду. Одна в доме места себе не нахожу.

— Добре. — Я крепко обнял ее и поцеловал. Какое-то время мы так стояли, молча глядя друг дружке в глаза.

Саша еще раз поцеловала меня и отстранилась. Хотелось побыть с ней подольше, но времени уже не было.

К сумеркам метель разошлась на полную, видимость упала до 40–50 шагов.

Китайский берег то появлялся, то совсем исчезал. Пушки стояли на прежних местах. У костров двигались солдаты.

Мы тоже своих постов не снимали. Даже смену возле пристани провели по обычному расписанию.

Наконец дождались полной темноты.

Глеб Маркелович еще раз глянул в трубу на китайский берег.

— Все, теперь можно.

Крестный дал команду, и от правления по станице разбежались вестовые. В куренях один за другим стали гасить свет. Где-то задергивали плотные занавески, где-то убирали фонари с крыльца. Через четверть часа улицы Лончаково потемнели.

Ближе к полуночи первую колонну начали собирать у гостевого дома и амбара.

Я пришел туда по приказу крестного.

Роман Васильевич стоял у саней и ругался с Тимофеем.

— Я тебе сказал: этого лежа везти! Куда ты его посадил?

— Так он сам говорит…

— Мне все одно, Тимофей, чего он говорит. Я тут доктор или ты? Кого слушаешь?

Тот вздохнул и начал перекладывать раненого.

Возле дверей Парамон сверял людей по списку. Кого можно было посадить, сажали. Остальных клали на подстеленное сено и закутывали в полости. Здоровых мужиков выстроили пешими вдоль колонны. В пути они должны были меняться с теми из сидевших в санях, кто тоже мог идти.

— Пятьдесят семь… Пятьдесят восемь…

Из амбара вывели последнего раненого.

— Пятьдесят девять.

Парамон перечеркнул нижнюю строчку.

— Все.

Крестный посмотрел на Юдинцева.

— Роман Васильевич, сами-то как?

— А чего мне сделается.

— В Козловской Медведев вас встретить должен.

— Хорошо, если заранее помещения на нашу ораву приготовит да кипятку, чтобы с дороги отогреться.

Роман Васильевич забрался в первые сани рядом с двумя тяжелоранеными. Крестный прошел вдоль колонны.

— Пока не отойдете верст на пять, старайтесь не шуметь. Лучше вовсе молчите. Держитесь вместе, порядок движения не нарушайте. Старшего конвоя слушать беспрекословно.

Богорош у первой лошади поднял руку, и колонна тронулась.

Сани и розвальни одни за другими двинулись по дороге. Полозья заскрипели, лошади недовольно фыркали, отворачиваясь от ветра.

Пятьдесят девять человек, из-за которых напротив Лончаково собрали несколько сотен солдат и две пушки, быстро скрылись в метели.

— Пошли, — сказал крестный. — Теперь своих выводить.

Станичников выводили небольшими группами: так меньше шансов, что с китайского берега заметят длинную вереницу саней.

Первая группа ушла минут через двадцать. Следующая чуть позже.

Олег выводил Вьюгу. Пелагея Александровна укладывала мешок в розвальни. Акулина Никитична сидела под полостью и ворчала:

— Да снимите вы с меня этот платок, задохнусь же в нем.

— Матушка, ветер.

— Я-то и без тебя чую.

Татьянка сидела рядом с бабушкой и держала небольшой узелок.

Саша устроилась ближе к переднему краю розвальней. Она протянула мне руку.

— Береги себя, — тихо сказала она.

— До Козловской доберетесь и ждите! Все разрешится!

— Знаю, но запомни, что ты мне целый нужен!

Я наклонился, поцеловал ее и отступил.

— Буду, куда ж деваться? Когда у меня такая жена! — Я слегка улыбнулся.

Кирька с Оськой устроились на следующих санях. Крестный вышел из ворот последним.

— Олег.

— Да, батя.

— За семью отвечаешь головой. Винтовку проверил?

— Ага, два десятка патронов взял.

Крестный положил ладонь ему на плечо.

— Добре. Старшего слушайся, без приказа ни-ни.

— Не переживай, батя, все хорошо будет.

Крестный хлопнул Вьюгу по крупу:

— Все, ангела-хранителя в дорогу! С Богом! — он перекрестил семью и уже погромче добавил: — Поехали! Поехали, не стоим!

Когда мы вернулись к правлению, там уже собрались участники ночной операции. В кабинете и днем было тесно, а сейчас в дверь пришлось протискиваться бочком.

От порывов ветра мелко дрожали стекла. Китайского берега не было видно вовсе. Этого мы и дожидались.

— Значит так, господа, — начал Петр Петрович. — До утра всей внешней обороной Лончаково командует Глеб Маркелович. Прибывшие казаки поступают под его команду. Степан Анисимович отвечает за порядок внутри станицы. Если дойдет до боя, окончательное решение остается за мной. Здесь все понятно?

Возражений не было.

— Тогда еще раз пройдем по нашему плану, — сказал Эпов.

Овсянников придвинул карту.

— Первый десяток козловских уходит на север, к протоке. Семен Афанасьевич, участок этот на тебе. С вами трое из наших, они острова, берег и все подходы хорошо знают. Первый рубеж — вот здесь.

Карандаш лег поперек знакомого мне участка.

— Второй за ельником, ближе к сопке. Если переднюю позицию продавят, отходите к ней.

Гордеев склонился над картой, проследил путь от первой позиции ко второй и кивнул:

— Понял.

— Ниже станицы работает Макар. Венюковские и часть козловских идут к старой гати.

Завьялов потянул карту к себе.

— На этой высоте казаков не ставим?

— Нет. Утром снег скорей всего закончится, и на гребне вас китайцы быстро пересчитают. Сядете за ним, вот тут. А второй рубеж уже в лесу.

Макар прищурился, прикидывая местность.

— Добре. Ежели снизу полезут, первого рубежа им сразу не увидеть.

— На то и расчет.

Овсянников перевел карандаш ближе к станице.

— Второй козловский десяток и оставшиеся венюковские идут к Денису Палычу в резерв. Коней держите наготове, стойте за ближайшими к берегу дворами. Оттуда и до протоки недалеко, и к старой гати быстро перебросить вас можно.

Албазов кивнул:

— Сделаем, все уже готово.

— Приготовительный разряд там же. Прохор остается старшим над своими. Молодежь вперед без надобности не отправлять. Вестовыми ходить, за лошадьми смотреть, патроны подносить, раненых выносить. Работы им и без стрельбы хватит.

Где мне провести остаток ночи, я уже понял. Глеб Маркелович посмотрел на меня:

— Громов тоже у тебя, Денис Палыч.

— Уже понял, — ответил Албазов.

Овсянников снова склонился над картой.

— По центру после подрыва людей много не держим. Денис Иванович оставит наблюдение на берегу и возле подходов. Нам надо знать, что происходит напротив станицы.

Эпов добавил:

— Связь пойдет через правление. С севера и юга по два вестовых. Самостоятельно огонь не открывать, что бы там на китайском берегу ни происходило.

— Так и условились, — подтвердил Овсянников.

Петр Петрович задержал взгляд на карте.

— Теперь лед.

Эту часть плана днем проговорили несколько раз. Места выбрали, казаков Овсянников отобрал заранее, все необходимое приготовили еще до эвакуации.

— Идем как решили, — сказал Глеб Маркелович. — Четверка Бирюкова впереди. Остальная рабочая группа с динамитом, следом за вами.

Рыжий, стоявший возле стены, коротко кивнул.

— Мои готовы.

— Белая справа?

— Уже снарядились.

Четыре комплекта достались Бирюкову и трем пластунам, которых Овсянников отдал ему в подчинение. Пятый Глеб Маркелович оставил себе, шестой получил один из козловских казаков, который будет работать со взрывчаткой.

— Если встретите китайский дозор, — продолжил Глеб Маркелович, — ни в коем случае не стрелять. Нам до утра перестрелка на льду не нужна. Отогнали, обошли, связали. Мне все одно, но, чтобы без шума было.

— Добре, — Рыжий погладил ус.

Эпов еще раз посмотрел на карту.

— Как закончите, вся группа возвращается на наш берег. Без команды не подрывать.

— Само собой, Петр Петрович.

— Последние сани ушли уже с четверть часа назад, — сообщил крестный.

Эпов глянул на часы, потом на забеленное снегом окно.

— Тогда начинайте.

Овсянников свернул карту.

— По местам.

Правление разом опустело. Гордеев со своими ушел через северный край станицы, стараясь миновать открытые улицы. Следом небольшими группами разошлись венюковские и выделенные Завьялову козловские. Макар повел их вниз, к старой гати.

Албазов отвел резерв за ближайшие к берегу дворы. Там, в укрытии от ветра, стояли оседланные лошади, среди них и Беркут. Второй козловский десяток разместился ближе к улице, венюковские чуть дальше. Наш приготовительный разряд Денис Палыч поставил за конюшней.

— Если начнется стрельба, чтобы ни одна дурная голова без приказа к реке не побежала, — предупредил Албазов.

— Меренский, Бортеньев, будете при вестовых. Остальные покуда здесь. Андрей, со мной.

Я прислонил винтовку к плечу и посмотрел в проход между дворами, откуда был виден спуск к реке.

За соседним плетнем еще можно было что-то разобрать, дальше все превращалось в белесую кашу. Противоположного берега будто и не было.

Уходящих на лед я едва успел заметить.

Четыре белые фигуры из группы Бирюкова миновали береговой уступ и растворились в темноте. Рыжего я, кажись, узнал по росту и привычной походке. Через некоторое время следом ушла рабочая группа. Последним мелькнул белый капюшон Глеба Маркеловича.

Первым из правления к нам направили вестового с северного участка.

— Семен Афанасьевич передал: обе позиции заняли. Наши сидят скрытно, со льда не видать.

— Движение у китайцев?

— Ничего не видели. Там метет так, что собственный нос не разглядишь.

— Возвращайся, — отправил Албазов казака из Козловской.

Через несколько минут появился венюковский.

На юге тоже изготовились. Завьялов занял первый рубеж возле гати, второй расположил глубже в лесу.

Оставалось дождаться Овсянникова.

До середины реки не так уж далеко, вот только ночью, в такую метель, попробуй доберись. За снежной стеной могли стоять китайцы или наши пластуны могли схватиться с их дозором.

Прошло, наверное, минут двадцать, когда со стороны берега показались две белые фигуры. Сначала я решил, что Рыжий прислал вестовых с донесением.

Потом разглядел: каждый пластун тащил кого-то по снегу.

— Денис Палыч! — окликнул я, но Албазов уже сам увидел.

— Мельников! Еще двоих сюда. Перехватить!

Мы рванули к спуску. Двое из Бирюковской четверки выбрались из метели, тяжело дыша, и почти одновременно опустили свою ношу на снег.

Китайские солдаты. Один лежал лицом вниз, второй на боку. Круглые зимние шапки съехали набок. На виске первого темнела кровь. Оба были без сознания, но вроде живы.

Один пластун выпрямился и перевел дух.

— Они подобрались почитай к самому нашему берегу. Видать, наблюдение вели.

Албазов присел возле ближайшего, приложил пальцы к шее.

— Живы?

— Оба живые. Семен их аккуратно оприходовал.

— Где сам Бирюков?

— Там остался, с Пашневым. Глеб Маркелович велел этих доставить.

— Еще цинцев видели?

Пластун покачал головой.

— Не видали, только эти двое были. Может, дальше кто и болтается, но в такую метель не разберешь.

— Оружие имелось при них? — Албазов поднялся.

— Вот.

Денис Палыч обвел взглядом китайцев.

— Стало быть, сами через границу полезли, еще и с оружием. Пойдут как нарушители.

Он повернулся к казакам:

— Обыскать обоих. Все, что найдете, складывать отдельно. Потом тащите их в холодную. Караул у дверей выставить.

Пластуны натянули белые капюшоны и снова исчезли в метели.

Еще какое-то время с реки не было вестей.

Потом группы начали возвращаться. Сперва двое, что выносили китайцев, затем Пашнев, за ним Семен.

За пластунами появились казаки рабочей группы.

Овсянников поднялся последним.

Я пересчитал вернувшихся. Все на месте.

Глеб Маркелович стянул капюшон, отряхнул снег с усов и повернулся к Албазову.

— Как там? Север, юг?

— Все в порядке, Глеб Маркелович.

— Тех двоих китайцев в холодную отправил, — продолжил Албазов.

— Добре, с ними после разберемся.

— Со льдом что?

— Закончили. — Глеб Маркелович кивнул. — Все готово к подрыву.

Из метели верхом появились Эпов и крестный, Степан Анисимович спешился первым.

— Ну, вышло?

— Заряды на месте, вывод уже на нашем берегу. Все вернулись.

— Стрельбы не было? — спросил Эпов.

— Никак нет, обошлось.

— Про цинцев уже знаем, дежурный сообщил, — сказал крестный.

Овсянников глянул на Рыжего.

— Больно близко они подобрались к нашему берегу. Видать, наблюдали. Семен их тихо снял.

— Больше никого? — спросил Эпов.

— Не видали, — ответил Рыжий. — Эти двое почитай сами в наши руки пришли.

Крестный хмыкнул:

— Вечером своих подданных требовали, а ночью солдат на нашу сторону посылают.

— Вот и посидят как нарушители границы, — сказал Эпов. — До утра никаких разговоров с ними. А сейчас по всем позициям держать наблюдение. Ежели китайцы снова выйдут на лед, отправляйте вестового сюда.

— Пройдемте к Огороднику на берег? — сказал крестный.

— Пройдем, — согласился Эпов.

Овсянников вернулся к правлению за своим конем и вскоре догнал их.

Этой ночью все были при деле. Вестовые появлялись и исчезали в метели, старшие объезжали позиции, менялись наблюдатели. Мы держались возле оседланных лошадей и ждали приказа.

Ближе к утру ветер начал слабеть. Когда на востоке стало светать, видимость почти полностью восстановилась.

Постепенно проступил китайский берег. За ночь лагерь еще разросся, палаток стояло заметно больше.

С северного участка прискакал вестовой, следом появился второй от Завьялова.

Выяснилось, что китайцы строятся у протоки. Снизу тоже заметили движение, но на лед они пока не выходили.

— Стоим покуда, — кивнул Албазов.

Я подошел к Беркуту и взял его за повод. Конь переступал на месте, фыркая.

Становилось светлее. Возле пушек засуетились солдаты, к орудиям начали подводить лошадей.

Эпов долго смотрел через трубу, потом глянул на часы и что-то сказал Овсянникову. Слов его я не расслышал.

Глеб Маркелович кивнул, еще раз посмотрел на реку и поднял руку.

— Подрывай! — разнеслась над берегом его команда.

Сперва под ногами почувствовался толчок. Беркут шарахнулся и натянул повод. Над Уссури прокатился грохот.

Лед аккурат перед Лончаково взметнулся вместе со снегом и темной водой. Он ломался и разлетался в разные стороны. Когда все улеглось, посреди реки протянулась широкая полынья с кусками битого льда.

Можно было обойти выше, да и ниже, но уже не так удобно. К тому же там наготове были наши отряды.

На китайском берегу забегали солдаты.

— Сейчас начнется, — тихо сказал Прохор.

Одну из пушек стали разворачивать. Впрягли лошадей и повели прочь от реки.

— Денис Палыч…

— Вижу.

Через несколько минут то же самое началось возле второй.

Почему они убирают пушки, я не понимал.

Вскоре со стороны Козловской появился гонец.

Нарочный выехал на берег, спешился возле Эпова и протянул пакет. Петр Петрович сорвал печать, прочитал бумагу и передал Овсянникову.

Через несколько минут к нам примчался Меренский.

— Ответ из Хабаровки пришел!

Албазов поднял руку, унимая загомонивших казаков.

— Говори.

— Пограничный комиссар связался с китайской стороной. Те согласились на официальное разбирательство. Передовым войскам велено до окончания переговоров никаких действий не предпринимать.

Я посмотрел через Уссури. Вторая пушка в этот момент как раз скрывалась за тальником.

К орудиям лошадей они подвели еще до взрыва. Стало быть, дело не в нашем подрыве. Приказ китайцам пришел раньше, просто мы о том еще не знали.

Меренский, отдышавшись, продолжил:

— Приказ Петра Петровича: позиции не снимать. Север, юг и резерв остаются как есть.

Я снова посмотрел на китайский берег.

Пушек возле реки уже не было, передовые цепи отходили, но дальше на берегу по-прежнему стояли солдаты и обозы, горели костры.

Считать, что боя вовсе не будет, пока глупо. Лучше быть к нему готовым.

Метель почти сошла на нет. Мы стояли за конюшней возле оседланных коней и ждали. Очень хотелось спать. Мне уже пару раз казалось, что засыпаю прямо на ногах, даже мороз не бодрил.

Рядом Прохор привалился спиной к стене и клевал носом. Бортеньев устроился на охапке сена, не выпуская из рук берданку.

На зимнике со стороны Козловской появились верховые. Сперва я решил, что едет очередной нарочный. Потом всадников стало больше, и впереди я узнал Богороша.

— Денис Палыч! — окликнул я.

Албазов вышел из-за угла конюшни, прищурился.

— Вижу.

Крестный, Эпов и Овсянников как раз подходили к нашему резерву.

Богорош, завидев старших, повернул к нам. Мерин его выглядел усталым: тяжело дышал, из ноздрей валил пар.

Он спешился возле Эпова.

— Здорово ночевали, господа атаманы.

— Докладывай, — сказал Эпов.

— До Козловской дошли без происшествий. Пятьдесят девять человек по списку довели.

Крестный кивнул:

— Разместили как?

— Двенадцать раненых Роман Васильевич сразу передал Балохину. Их разместили при лазарете. Здоровых мужчин отдельно, под караулом в соляном складе. Женщин с детьми тоже отдельно, в тепле. Медведев принял бумаги, уже ведут разбирательство.

— Покормили с дороги? — спросил крестный.

— Конечно. Агафонов взял это на себя. И наших лончаковских, у кого родственников нет, он с Костей Агафоновым развел по станичникам.

— Что на китайском берегу напротив Козловской видать? — спросил Эпов.

— Осматривали вместе с Медведевым, Петр Петрович. И с берега смотрели, и выше проехали. Пусто там. Обычные посты стоят, но такого, как тут, и близко не намечается.

Выходило, напротив Лончаково китайцы собрали почитай все, что смогли быстро стянуть со всей округи. А напротив Козловской все оставалось без изменений.

— Добре, Евгений. Ступайте отогрейтесь с дороги да лошадей обиходьте. Извелись они за эту ночь.

— Сделаем, Петр Петрович!

— Хорошо, что в Козловской все спокойно. — Эпов повернулся к Овсянникову и крестному. — Думается, это только тут творится. Но пока не разберемся, гадать не станем.

Пока старшие обсуждали дальнейшие действия, я отвел Богороша в сторону.

— Евгений, а наши как там устроились?

Богорош улыбнулся.

— Саша твоя у Агафоновых. Кравцовых и Меренских там же приняли.

— Все спокойно?

— Да, Андрюха, не переживай. Ладно, пойду, а то мы почти сутки не жравши.

— Добре, Жень, благодарствую!

Богорош козырнул и повел казаков к конюшне.

Эпов команды расходиться не давал. Наши боевые порядки сохранялись. Через час на зимнике со стороны Венюково показалась колонна. Сначала передовой дозор, потом из-за поворота один за другим начали выезжать всадники. Пол сотни, не меньше.

— Ну, слава Тебе, Господи, казакевичевские прибыли, — сказал Албазов и перекрестился.

Во главе ехал Иван Федорович Аникин. Его я помнил еще по войсковому сбору в Хабаровке.

Крестный встретил их возле правления. Войсковой старшина Аникин спешился, передал коня дежурному и оглянулся на Уссури. К нему подошел Эпов, и они поздоровались.

Крестный махнул мне рукой. Я вскочил на Беркута и через полминуты уже был у правления.

— Донесения в дороге получил, — сказал Аникин. — Последнее уже про отвод пушек было.

— Пушки отвели, но люди пока остались, — ответил Эпов. — Из Хабаровки сообщили: наш комиссар связался с китайской стороной. Передовым частям до окончания переговоров велено силовых действий не предпринимать. Но пока войска напротив нас стоят, боевые порядки мы сохраняем.

Овсянников развернул на крыльце схему и коротко показал расстановку.

Аникин спрашивал только по делу:

— Сколько людей на севере? Сколько на юге? Где вестовые размещены? Где сменные лошади?

Когда с расстановкой закончили, перешли к смене людей.

— Из моих можно выставить половину, не больше, — сказал Аникин, оглянувшись на колонну. — Многие уже вторые сутки на ногах, некоторых прямо с постов сняли. В Венюково отдыхали часов пять, не больше.

Крестный повернулся ко мне:

— Андрей, отведи людей к станичной конюшне. Пусть сперва лошадьми займутся. И проследи, чтобы их горячим накормили.

Аникин кивнул на схему:

— Через час один десяток сменит береговой пост и наблюдение в центре. Те, кто посвежее, после короткого отдыха заступят на север и юг. Остальные пока отдохнут, а потом сменимся.

Эпов кивнул:

— По дворам людей сейчас разведут. Где тесно, двоих-троих, не больше. Коней частью поставим в станичную конюшню, частью по хозяйствам определим.

Потом он обратился к Аникину:

— Иван Федорович, раз вы заступаете на службу, мы втроем тоже хоть несколько часов передохнем.

— Добре, Петр Петрович. Я сам в Венюково достаточно отдохнул.

— Тогда Глеб Маркелович покажет расстановку, караулы и порядок связи. Если на том берегу хоть что-нибудь изменится, сразу дайте знать.

— Уговор.

— Потом снова примем дела, — добавил Эпов, кивнув на крестного и Овсянникова.

Аникин посмотрел на китайский лагерь.

— Глеб Маркелович, показывайте и ступайте отдыхать, — сказал Аникин. — Покуда без вас управимся.

Для нас, уже валившихся с ног, это была отличная новость. Козловские, лончаковские и венюковские казаки простояли всю ночь, да и день до этого провели почти без роздыха. Прибывшие, пусть и уставшие с дороги, могли нас заменить.

Пока я выполнял распоряжение крестного, Овсянников передал дела. Некоторые казакевичевские, едва отогревшись, сами попросились обратно в распоряжение Аникина. Тридцать человек разместили по дворам, еще нескольких оставили при правлении. Прохор, Албазов и его люди помогли с постоем, когда прибывшие сменили первую часть резерва.

Когда закончили, приготовительный разряд полностью сняли с дежурства.

Прохор, услышав это, перекрестился.

— Все. Я сейчас прямо в снег лягу.

Крестный распределял на постой тех, кого сменяли казакевичевские.

До меня очередь дошла быстро.

— Андрей!

— Ась?

— К тебе четверых. Архиповых обоих бери, Афанасия Лаптева и Терентия Шаповалова.

— Добре.

Крестный обратился к Эпову.

— Вы, Петр Петрович, если не против, ко мне пойдете.

— Не против, Степан Анисимович. Не в кабинете же мне квартироваться.

Овсянников уже застегивал шинель.

— Ко мне тоже можете кого на постой определить.

— Да пока мест хватает, Глеб Маркелович.

Через несколько минут начальство разошлось. Аникин уже разводил людей по постам, а я дождался четверых венюковских и повел их к себе.

— Ну что, Громов, — спросил Ермолай, — теперь ты нас на постой принимаешь?

— Получается так.

— А помнишь, как сам в Венюково ночевал?

— Такое забудешь.

Дмитрий хлопнул брата по плечу.

— Вот и поглядим, какой из Андрея хозяин вышел.

— Хозяин как хозяин, вот только моя хозяйка в Козловской нынче.

— Тем лучше, — сказал Ермолай. — А то вид у нас не для похода в гости. По-свойски оно спокойнее будет.

Коней поставили в станичную конюшню. Беркута я отвел к Кравцовым.

Оттуда мы пошли ко мне.

В курене было холодно.

— Богато живешь, — сказал Дмитрий, оглядываясь.

— Погодь, сейчас печь подтоплю. Тогда мой курень тебе и вовсе барскими хоромами покажется.

Лаптев без разговоров пошел за дровами. Терентий помог выгрести золу. Через несколько минут в печи разгоралась лучина, потом занялись поленья. Я поставил чайник.

— Располагайтесь покуда.

В сундуке чистые простыни лежали стопкой. Отдельно полости, одеяла и запасное белье.

Ермолаю досталась лавка у стены, Дмитрию вторая. Афанасию я постелил на полу волчью шкуру, сверху простыню и полость.

Терентию устроил место ближе к печи, на другой волчьей шкуре.

— Андрей, а поснедать есть чего? — спросил Ермолай.

Я открыл поставец. Хлеб был. Нашлась вчерашняя постная каша в чугунке, еще соленые огурцы да квашеная капуста. Кашу погрел на печи.

Дмитрий первым отодвинул миску.

— Все. Теперь хоть стреляйте.

Он допил чай и лег. Через несколько минут все четверо уже завалились спать. В горнице послышалось сопение.

Сам я прошел в свою комнату, стащил сапоги. Еще услышал, как Архиповы о чем-то зашептались. А потом будто свет погасили везде и сразу.

Разбудил меня стук. Я сел на кровать и несколько секунд не понимал, кто так за стеной храпит. Тряхнул головой. Стук повторился.

— Андрей! Подымайся!

Я натянул сапоги и вышел в сени. На крыльце стоял Минюхин.

— Чего стряслось?

— Атаман тебя в правление велел вызвать. Пограничный комиссар прибыл.

— Давно?

— Минут десять как.

— Скоро буду.

На улице я окончательно проснулся. До полудня оставалось уже немного. Выходило, проспал я только несколько часов. У правления было многолюдно, уже не разобрать, кто откуда. У коновязи стояли кошевы и пара незнакомых лошадей.

В кабинете было тесно. У стола сидел заспанный Эпов. Крестный выглядел не лучше. Овсянников с красными от усталости глазами стоял над развернутой схемой. Парамон строчил что-то в журнале.

Лисненко я узнал сразу. Фадей Иванович почти не изменился с нашей прошлой встречи на китайской стороне.

Рядом с ним сидел сам пограничный комиссар, господин Матюнин. За его спиной устроился канцелярский служащий с толстой папкой.

Лешка Ли тоже был здесь.

— Громов пришел, — сказал крестный. — Садись, Андрей, Парамону помочь надо будет.

Матюнин взглянул на меня и, видимо, продолжил обсуждение:

— Мы сейчас временно в Графской по пограничным делам сидим. Донесение из Козловской получили ночью. С китайской пограничной властью связались, взаимное прекращение силовых действий подтверждено. Их уполномоченный уже в пути.

— Когда его ждать? — спросил Эпов.

— Ближе к трем. Встреча согласована и пройдет здесь, на нашей стороне, — он глянул на схему, — до переговоров мне нужно понимать полную картину. Выходит, дела такие, — начал он загибать пальцы:

— Список на пятьдесят девять перешедших, и предварительные сведения о них.

— Есть, — ответил Парамон.

— Ранение Третьякова. Медицинские записи по нему имеются?

— Все собрано, в пакете от Юдинцева, — сказал Овсянников.

— Место стрельбы и направление?

— Покажу на схеме.

— Два задержанных китайских военнослужащих, о которых вы говорили.

— В холодной они дожидаются, — кивнул крестный.

— Их оружие?

— Описали, все как положено.

— Где они были задержаны?

Овсянников указал место на схеме.

— На нашей стороне, вот здесь.

Матюнин задержал палец на отметке.

— Точно тут?

— Я сам был группе, которая работала на льду.

— Хорошо. Их надо допросить и получить от обоих удостоверенные показания.

Парамон уже тянулся к следующему листу, когда крестный остановил его.

— Погодь, ты сейчас с Фадеем Ивановичем бумаги сводить будешь. А тут у нас еще и станичный журнал, копии, приложения и приказы по караулам, — он перевел взгляд на меня. — Андрей, садись, вторым пером пиши. Все, что касается времени, наших распоряжений и показаний, все это надо отдельно. А то наш Парамон не разорвется.

— Добре.

Я уселся за стол у окна, протер заспанные глаза и приготовился писать.

Матюнин тем временем оглядел кабинет.

— Китайцев сколько будет? — спросил комиссар у Лисненко.

— Старший уполномоченный, с ним чиновник, офицер, толмач и писарь. Сопровождение отдельно. Вроде так обычно бывает.

Крестный осмотрел комнату.

— Нет. Здесь друг у друга на головах сидеть станем.

Он повернулся к Эпову.

— Петр Петрович, гостевой дом свободен. Горница там большая, можно столы поставить и людей рассадить.

— Согласен, — кивнул Эпов.

Крестный открыл дверь.

— Лешка Ли!

— Я здесь, Степан Анисимович.

— Бери своих. Через два часа чтобы гостевой дом было не узнать. После раненых все отмыть, карболкой пройти. Печь натопить.

— Сделаем, — закивал Лешка.

— И еще. Китайцы к нам сами придут, и принять их нужно как подобает. Посуда у вас приличная имеется?

— Есть хорошая, атаман.

— Тащи. Чайники, чашки, что там у вас по церемониям положено.

— Степан Анисимович, я все красиво сделать. — Ли расплылся в улыбке и быстро вышел.

Овсянников свернул схему.

— Тогда я пока путь для делегации по льду проверю. После нашего подрыва прямо к пристани не пройти, в обход придется.

— Вместе пойдем, — кивнул крестный. — Надо еще решить, где их конвой оставить и сколько наших возле дома держать.

Через два часа гостевой дом было не узнать. Когда мы туда пришли, Лешка гонял своих так, будто ждал в гости китайского императора. Из горницы вынесли тюфяки, пол выскоблили. Окна распахнули и проветрили помещение, печь протопили.

Лавки расставили вдоль стен. В середину внесли два длинных стола и сдвинули вместе.

Вдоль одной стороны уже стояли белые фарфоровые чашки с красным орнаментом.

Один из старших китайцев молча раскладывал чайную утварь. Лешка советовался с ним, куда поставить чайники и где посадить старшего чиновника делегации.

На стулья положили небольшие подушки. Крестный вошел и оглядел комнату.

Провел пальцем по столу, глянул на пол. Потом принюхался.

— Окно откройте еще минут на десять, а то карболкой пока несет.

Лешка тут же передал распоряжение своим, а Степан Анисимович подошел к столу.

— Мы здесь сидеть станем, китайцы напротив?

Ли покачал головой.

— Старших лучше вот тут.

— Добре.

Пока готовили гостевой дом к приему, Матюнин успел ознакомиться со всеми бумагами.

Мы вернулись в правление, когда он распорядился привести цинских солдат для составления протоколов. В кабинете были комиссар Матюнин с толмачом, Лисненко, Эпов, крестный, Овсянников и Лешка.

Первого привели под караулом. Молодой еще, лет двадцати с небольшим. На виске оставалась припухлость после знакомства с Рыжим.

Солдата усадили на табурет.

Матюнин объяснил через переводчика:

— Ты сейчас не обвиняешься русским судом. От тебя требуют назвать свое подразделение, начальника и приказ, по которому ты оказался на российской стороне.

Солдат сначала молчал, а потом оглядел нас и заговорил.

Переводчик передавал ответ почти слово в слово.

Ночью их отправили к реке наблюдать: где русские держат посты, куда перемещают людей, перешедших с китайской стороны, сколько казаков находится у берега. После этого велели вернуться и доложить.

— Вам приказали переходить границу?

Солдат замялся, потом ответил.

— Он говорит, им велели подойти как можно ближе, — перевел толмач.

Овсянников спросил:

— Они знали, где проходит граница?

Солдат опустил голову, а толмач перевел:

— Знали.

— Запиши отдельно, — тихо сказал мне крестный.

После этого место задержания отметили на схеме и еще раз показали солдату. Тот подтвердил. Когда показания перевели ему обратно, он удостоверил их своей закорючкой.

Второго привели минут через десять. Он рассказал почти то же самое.

Мелочи отличались: первый больше говорил о постах, второй о сбежавших преступниках с прииска.

Но главное совпадало. Оба вооруженными перешли русскую границу. Оба знали, куда идут. Оба выполняли приказ. Когда второго увели, Матюнин взял бумаги в руки.

— Вот это уже то, что нам нужно!

Крестный посмотрел на Овсянникова.

— Семену потом благодарность объявить хорошо бы.

Матюнин подвинул показания Лисненко.

— Сделайте копии. Одну приложим к материалам переговоров.

За час до назначенного времени мы с крестным и Овсянниковым вышли к реке.

Полынья, образовавшаяся после подрыва, до сих пор была наполнена битым льдом. Тонкая ледяная корка уже успела появиться, но лезть на нее сейчас дураков не нашлось бы.

Выше оставался целый участок. Овсянников отправил туда двух казаков проверить лед пешнями.

— Здесь поведем. От их берега чуть выше, потом по дуге и к нам. До разлома там будет около двухсот шагов.

Крестный посмотрел на береговой подъем.

— Где встречать станем?

— Вон у того тороса.

Степан Анисимович подозвал Албазова.

— Значит так. Когда китайцы выйдут, встречаем и сопровождаем до нашего берега. Дальше мы сами проводим их в гостевой дом. Вы держите караул во дворе. С китайским сопровождением никаких разговоров. В горницу пропускаете только тех, кто в списках числится.

— Добре, Степан Анисимович.

Со стороны северного участка показался всадник.

— Иван Федорович передал: на том берегу без перемен. Передовые цепи держатся дальше от воды. Наблюдение он усилил.

Эпов, который как раз подошел к нам, кивнул.

— Добре. Передай Ивану Федоровичу: с нашей стороны все готово. Мы у берега наблюдение тоже ослаблять не будем.

Вестовой ускакал.

Петр Петрович посмотрел на нас.

— Путь готов?

— Готов, — ответил Овсянников.

— Ко встрече все подготовлено?

— Все устроено, — сказал крестный.

— Тогда ждем.

Китайцы появились точно в назначенное время. Сначала из-за тальника вышли несколько солдат, потом показались всадники. Белое полотнище они несли впереди.

Крестный поднял руку. Наши на берегу тоже показали белый флаг.

Китайская делегация остановилась у кромки льда.

Овсянников вышел вперед и показал направление.

Китайцы некоторое время смотрели на темную полосу перед Лончаково. Видать, о нашем ночном подрыве они уже были осведомлены.

Шли не торопясь. Впереди два человека без оружия проверяли путь. За ними шли старший чиновник, второй гражданский, знакомый нам военный начальник, толмач и писарь.

Их охранение держалось позади. Навстречу делегации по намеченному проходу двинулся Албазов со своим десятком. С ними был Лешка Ли.

Делегация ненадолго остановилась, выслушала Албазова и в сопровождении казаков двинулась к нашему берегу. Когда китайцы поднялись наверх, крестный первым поприветствовал старшего чиновника.

Потом представил Эпова и Матюнина. Вооруженный конвой проводили к гостевому дому и остановили во дворе.

Внутрь вошли только участники переговоров. Я занял свое место у края стола.

Парамон устроился ближе к Лисненко. Ли сел возле переводчиков.

Китайцы рассаживались не спеша. Старший уполномоченный взял чашку обеими руками, пригубил чай и что-то негромко сказал.

Переводчик улыбнулся.

— Господин атаман хорошо принимает гостей.

— У нас, ежели без злого умысла, гостям всегда рады, — ответил крестный.

Китайский чиновник едва заметно улыбнулся.

Матюнин положил ладонь на папку.

— Тогда начнем, господа.

Разговор сперва пошел медленно. Каждая фраза проходила через переводчика. Китайский писарь записывал, Лисненко сверял формулировки, Матюнин иногда просил повторить.

Я тоже писал. Сперва состав сторон, потом ход переговоров.

— Общая договоренность между пограничными властями достигнута, — перешел к делу Матюнин. — Мы собрались не затем, чтобы решать, быть войне или нет. Войны быть не должно.

Старший чиновник выслушал толмача и кивнул.

— Нам требуется установить, что произошло, — продолжил Матюнин, — решить судьбу людей, перешедших границу, и определить порядок, который не позволит подобному повториться в будущем.

После перевода китайская сторона согласилась.

Начали с Новой Желтуги.

Старший чиновник долго излагал позицию своей стороны. По их словам, прииск стоял на китайской земле и был незаконным. Люди добывали золото без разрешения, нарушали законы империи; случались там и стычки с войсками.

Матюнин дождался, пока все переведут.

— Российская сторона никаких прав на этот прииск не предъявляет.

В комнате стало чуть тише.

— Земля это ваша, — продолжил Матюнин, — и право ваше пресекать незаконную добычу на своей территории мы не оспариваем. Россия не будет защищать Новую Желтугу и не станет мешать вашим властям действовать по своим законам.

Китайцы переглянулись. Казалось, ветер и вправду подул в их сторону.

Но Матюнин сразу продолжил:

— Однако на российской стороне действуют уже законы Российской империи. Ваши войска не могут переходить границу с оружием, стрелять по людям на нашей стороне или продолжать преследование кого бы то ни было на российской территории.

Китайский военный что-то быстро сказал о нарушителях. Смысл я разобрал еще до перевода.

Переводчик выразился мягче:

— Господин офицер говорит, что среди перешедших были вооруженные преступники, оказывавшие сопротивление законным властям Цинской империи.

Матюнин ответил спокойно:

— Потому вопрос каждого и станем разбирать отдельно. Российских подданных вам не выдадим. По вашим подданным сперва установим личность и обстоятельства перехода. Если против кого-либо имеется обвинение в убийстве, разбое либо ином тяжком преступлении, представите материалы. Такое дело рассмотрят отдельно.

Старший китайский чиновник потребовал вернуть китайских подданных без промедления.

Матюнин выслушал.

— Всех разом выдавать не станем. Позицию российской стороны я уже изложил.

Переводчик на миг замешкался, но перевел. Военный чиновник нахмурился, и тут спор пошел уже промеж самих китайцев.

Военный говорил быстро и жестко, а чиновник несколько раз его останавливал. Я понял только часть, но и того хватило. Военный снова требовал вернуть хотя бы тех, кого они считали китайскими подданными.

Старший ему отвечал, что сперва надо получить списки от нас.

Матюнин дождался, пока они закончат.

— Российские подданные останутся тут, а китайских подданных разбираем отдельно. Кто пожелает возвратиться, после проверки будет передан вашей стороне. Кто пожелает остаться, сможет подать прошение о принятии российского подданства.

Китайский чиновник кивнул, но тут влез китайский офицер.

Матюнин выслушал перевод и ответил:

— Конкретное обвинение в тяжком преступлении рассмотрят отдельно. Но одного утверждения, что человек работал на незаконном прииске, для выдачи с российской территории недостаточно.

Лисненко что-то записал и подвинул лист Матюнину, тот сразу его прочел.

— По корейцам тоже будем разбираться отдельно.

После короткого совещания китайский чиновник согласился внести это в протокол.

Потом разбирательства дошли и до Третьякова.

Овсянников положил на стол схему.

— Вот наша береговая линия.

Переводчик передал его объяснение.

— Вот место, где стоял наш казак Третьяков. Здесь он упал, получив ранение. Здесь же обнаружены следы попаданий ваших пуль.

Лисненко добавил врачебную запись.

Матюнин сказал:

— Китайские пули легли на российской стороне, и один казак ранен.

Военный ответил почти сразу. Переводчик передал ответ: стреляли его солдаты по бегущим преступникам, пытаясь их остановить.

— Возможно, и так, — сказал Матюнин. — Но ваши солдаты стреляли по российской территории. Это первое. Второе: их огнем на нашей стороне ранен наш подданный Третьяков, находящийся на службе.

Китайский чиновник долго изучал схему.

Потом он задал вопрос своему военному, выслушал ответ и повернулся к переводчику. Формулировку для протокола встречи согласовывали минут десять.

В итоге сошлись на том, что китайская сторона выражает официальное сожаление в связи с ранением казака и признает недопустимость переноса вооруженного преследования на территорию Российской империи.

Матюнин кивнул.

— В протокол.

Я записал и Парамон тоже. Теперь оставалось самое интересное.

Матюнин достал показания двух солдат и положил оба листа на стол.

— Эти люди были задержаны ночью на российской стороне.

Военный чиновник сразу затараторил, но Матюнин поднял ладонь.

— Выслушайте сперва, господа.

Лисненко передал китайской стороне переводы показаний. В комнате стало тихо. Старший чиновник прочитал первый лист, потом второй. Спросил что-то у собственного переводчика.

Тот подтвердил.

Китаец повернулся к военному и задал вопрос. Из сказанного я разобрал что-то про приказ. Военный ответил, и они заговорили между собой, быстро и эмоционально.

Матюнин просто ждал.

Наконец переводчик китайской стороны произнес:

— Господин офицер объясняет, что солдаты были направлены наблюдать за людьми, покинувшими китайскую территорию.

— С оружием? — напомнил Матюнин.

Пауза.

— Да.

— На российскую сторону?

Еще пауза.

— Они по ошибке подошли слишком далеко.

Матюнин покачал головой.

— Нет. Они не «подошли слишком далеко». Их задержали на нашей стороне. Оба это подтвердили. Оба знали, где проходит граница, и выполняли приказ с оружием в руках.

Овсянников передвинул схему так, чтобы старший чиновник лучше видел отметку.

Матюнин продолжил:

— Называть это можно как угодно, но фактически два вооруженных военнослужащих вашей армии перешли российскую границу для наблюдения за нашими позициями.

Перевод занял несколько секунд.

Старший китайский чиновник долго молчал, после которых переводчик поднялся.

— Господин уполномоченный считает дальнейшие переговоры невозможными и требует немедленно проводить делегацию к китайскому берегу.

Китайский писарь сразу принялся складывать документы. Чиновник отодвинул чашку и тоже зашевелился. Только их офицер Чен выглядел невозмутимо, будто такого финала и ждал. Еще бы. Если делегация уйдет сейчас, неудобные вопросы к нему на сегодня закончатся.

Эпов молчал, но я видел, как заходили его желваки. Крестный смотрел на Матюнина.

Я перестал писать и отложил перо.

Выходило, что переговоры сорваны. Полдня мы готовились к этой встрече в надежде уладить инцидент, а теперь все вернется на круги своя. И неизвестно, к чему это дальше приведет.

Матюнин, однако, и глазом не моргнул. Только слегка улыбнулся, не спеша закрыл свою папку и обратился к чиновнику на чистом китайском.

Я поднял на него глаза. Сначала даже не сообразил, что говорит он сам, а не его толмач.

Старший уполномоченный замер. Из того, что мне удалось разобрать, Матюнин просил поговорить с глазу на глаз. Он произнес еще несколько фраз. Китайский чиновник посмотрел на своего офицера, потом на бумаги перед собой и объявил, что выполнит просьбу русского комиссара.

Толмач повернулся к нам:

— Господин уполномоченный просит всех оставаться на местах.

Матюнин встал.

— Фадей Иванович, саквояж доставайте, что с бумагами из Графской привезли.

Лисненко достал из-под лавки небольшой кожаный чемоданчик. Поставил на край стола, откинул клапан и принялся перебирать бумаги.

Папки, какой-то старый пакет, сложенная карта, листы с печатями... Видел я там и деньги. Возможно, их возили для решения щекотливых вопросов.

Лисненко положил туда наши бумаги, закрыл саквояж и передал его Матюнину.

Китайский чиновник поднялся, а крестный нахмурился:

— Вы куда это?

— Поговорим немного, Степан Анисимович.

— Далеко-то не уходите, ради Бога, тут все-таки граница.

Матюнин едва заметно усмехнулся.

— Не потеряемся!

Они вышли из гостевого дома вдвоем. Без переводчиков, без Лисненко, без Эпова.

Я пересел ближе к окну. Матюнин с китайцем медленно прошли мимо гостевого дома. О чем говорили, отсюда не услышишь.

Вскоре они остановились. Матюнин раскрыл саквояж и достал какой-то лист. Китайский чиновник долго его разглядывал, что-то спросил. Матюнин ответил и указал на другую бумагу.

Потом оба двинулись дальше и скрылись за соседними домами. В горнице стало совсем тихо.

Китайский офицер сидел, глядя перед собой. Их писарь держал в руках пачку бумаг и, похоже, тоже не понимал, что теперь ждать.

Парамон делал у себя какие-то пометки.

Крестный высидел минут пять, не больше, потом наклонился к Лисненко:

— Фадей Иванович, чего они там сейчас решают?

Тот пожал плечами.

— Полагаю, то же самое, что и здесь, только сугубо конфиденциально.

Крестный посмотрел на пустующее место Матюнина.

— М-да. Может, нам с нашими китайскими друзьями и вовсе стоило просто чайку попить?

Лисненко снова пожал плечами.

— Степан, обожди. Давай-ка действительно чайку пока попьем, остынем. Думаю, Матюнин знает, что делает, — сказал Эпов и потянулся за чайником.

Матюнин с китайцем вернулись минут через двадцать.

Похоже, о чем-то они все же договорились.

У двери они обменялись парой фраз, как мне показалось, вообще о погоде. Китаец даже чуть улыбнулся.

Когда расселись по местам, старший уполномоченный стал расспрашивать офицера Чена.

Тот отвечал быстро, размахивая рукой. Чиновник выслушал несколько фраз и резко оборвал его. После этого толмач поднялся.

— Китайская сторона сообщает: действия господина Чена, командующего нашими войсками, вышли за пределы предоставленных ему полномочий. Он будет вызван в Саньсин для служебного разбирательства.

Офицер опустил глаза и больше не проронил ни слова.

Матюнин кивнул.

— В таком случае предлагаю закончить и подписать протокол переговоров.

Парамон снова разложил бумаги. Китайский писарь открыл свою папку. Матюнин придвинул черновик, и мы наконец взялись за окончательный текст.

Новая Желтуга оставалась делом китайской власти, как и оговаривалось в начале.

Но нарушение границы китайскими войсками, а тем паче стрельба по нашей территории, недопустимы. Любыми беглецами после перехода Уссури могут заниматься только русские власти.

Впредь любое подобное нарушение границы должны были разбирать комиссары обеих сторон. Вооруженных военнослужащих, задержанных на нашей территории, полагалось передавать после выяснения обстоятельств.

Ничего нового: все это уже было оговорено прежде. Но без признания прежних договоренностей нынешний спор решить не удавалось.

По беженцам решили, как Матюнин и предлагал. Скопом выдавать мы их не будем. Все российские подданные остаются у нас. По китайцам и корейцам будем разбираться отдельно, а китайская сторона должна подробно отвечать на наши запросы. Кто из китайских подданных после проверки пожелает вернуться, сможет уйти на тот берег. Кто решит остаться, вправе подать прошение о российском подданстве. Если китайцы предъявят кому-то обвинение в убийстве, разбое или другом тяжком преступлении, его рассмотрят особым порядком. При подтверждении обвинений дело может дойти и до выдворения на китайскую сторону.

Пункт о принесенных извинениях в связи с ранением Третьякова оставили в согласованной ранее формулировке. Добавили обязательство китайской стороны выплатить ему денежную компенсацию.

По войскам сохраняли прежний порядок. Основной китайский отряд уходит от самой границы, пограничная охрана остается. Наши усиленные посты снимаются постепенно, после того как будет подтвержден отвод.

Парамон писал протокол на русском, а китайский писарь готовил его на своем языке.

Закончив с документами, поставили печати.

Крестный велел привести из холодной двух цинских солдат. У того, которого Рыжий приложил сильнее, все еще красовалась припухлость на виске. Оба остановились у двери и покосились на своих.

Винтовки сдали под опись китайскому чиновнику. Матюнин через толмача объяснил:

— Факт вооруженного перехода и показания обоих внесены в материалы переговоров. Дальнейшее разбирательство с этими военнослужащими находится в вашей компетенции.

Китайский чиновник кивнул. Солдат передали их делегации.

Прощались сухо. По лицам китайцев было видно, что такой исход их не слишком устраивал, пусть дело и удалось закончить без новой стрельбы. Ну да лучше худой мир, чем большая война.

Кравцов распорядился по караулу, и Албазов повел сопровождение.

Китайская делегация вышла на лед и по намеченному проходу медленно двинулась к своему берегу.

Мы стояли у подъема, пока последние солдаты их охраны не скрылись за тальником.

Только после этого крестный повернулся к Матюнину:

— Ну а теперь, господин Матюнин, может, все-таки скажете, чего вы ему там показали?

— Документы.

— Так энто я и сам видел.

Матюнин посмотрел на китайский берег.

— Напомнил ему, какой ценой однажды уже достался мир на этой границе.

Эпов нахмурился:

— О чем речь?

— О Шитэулинском деле. Одиннадцать лет назад был похожий случай. Наш отряд преследовал хунхузов и перешел китайскую границу. Там столкнулись с маньчжурскими солдатами. Ошибка эта стоила большой крови.

Крестный присвистнул.

Матюнин продолжал почти буднично:

— Потом пришлось долго разбираться. Русская сторона признала, что командующий нашим отрядом превысил полномочия. Его от службы отстранили, китайцам письменно объяснили все обстоятельства. В конце концов вопрос был закрыт.

Эпов нахмурился еще сильнее. Крестный, судя по лицу, тоже слышал эту историю впервые.

— Понимаю ваше недоумение, — сказал Матюнин. — Будем считать, господа, что вы этого вообще не слыхали.

Крестный покосился на саквояж.

— А кроме этого чего показывали?

Матюнин чуть помедлил и улыбнулся.

— Бумаги из Графской. Торговые накладные. Иногда полезно напомнить, что пограничная ссора касается и торговли. Она выгодна обеим сторонам, но вмиг расстроится, если мы не договоримся.

Матюнин передал саквояж обратно Лисненко и больше к этому разговору не возвращался.

Минут через тридцать с северного поста прискакал казак из казакевичевских.

— Снимаются!

Мы вышли к берегу.

Овсянников поднял трубу.

На той стороне сворачивали ближайшие палатки. Лошадей подводили к саням, обозы тянулись вглубь. За ними уводили обе пушки. Солдаты отходили от берега небольшими группами.

Глеб Маркелович опустил трубу.

— Да, шустрые они.

Эпов сразу повернулся к Матюнину:

— Надо сообщать, ведь подкрепления к нам могли уже выйти.

— В Хабаровку первым делом, — согласился Матюнин.

Они составили пакет документов с донесением. Описали, чего удалось достичь на переговорах, сообщили о начале отхода китайских войск. Непосредственная опасность столкновения снята, дальнейшее стягивание подкреплений к Лончаково не требуется.

Аникина с его полусотней вызвали с постов.

Эпов передал ему пакет.

— Иван Федорович, благодарствуем за службу. Опасность миновала, границу теперь и сами удержим. Пора вам обратно. Отдохнуть перед дорогой или сразу идти, сами решайте. Только с этим пакетом немедля отправьте самых свежих, кто у вас есть. Дальше по эстафете, дело срочное. А то, может, из Хабаровки сюда сотня уже вышла.

Иван Федорович кивнул.

Через четверть часа двое казакевичевских ушли зимником. На площади и у конюшни их отряд готовился к возвращению домой.

— Бумага хорошо, только до Хабаровки ей еще идти да идти, — говорил Эпов, раздавая в правлении последние распоряжения перед выходом в Козловскую. — По прибытии отправим сообщение телеграфом. Неровен час, там уже наше начальство пол-округа подняло в ружье. Да и лончаковских пора возвращать домой.

— Ну что, Громов, тоже хочешь поскорее со своей Александрой встретиться? — обратился он ко мне.

— Если изволите, в передовом разъезде с вами пойду.

— Да уж понятно, ради молодой жены ты и на китайский берег рвануть готов!

В кабинете все засмеялись.

— Добре, не время лясы точить. Собирай Богороша и тех, кто сопровождал ваших в Козловскую. С собой Бирюкова прихвати. Хочется парня отблагодарить за тех двух цинцев.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Все, Громов, ступай.

До выезда оставалось меньше часа. Пока мы седлали коней, станица понемногу возвращалась к мирной жизни.

Крестный освободил приготовительный разряд от усиленных нарядов. Резервных коней развели по домам. На местах остались только посты, несшие службу по распорядку мирного времени.

— К разлому никого не пускать, — распоряжался Степан Анисимович.

Он велел поставить вехи, протянуть веревку и особо глядеть за ребятней, которая скоро вернется в Лончаково.

— А что с амбаром? Возвращаем то, что по дворам разнесли? — уточнил у него Албазов.

— Завтра уже, когда наши вернутся, по описи все соберем.

Перед самым выездом я встретил Архиповых. Ермолай как раз подтягивал подпругу.

— Благодарствуем за кров, хозяин. Огонь в печи затушили, порядок как могли навели, дверь закрыли. Не серчай уж, коли что не так.

— Пустое, Ермолай! Двери моего дома для вас всегда открыты!

— Благодарствую. Сам уж тоже найди время, заезжай погостить. Лучше с женой, хоть познакомишь! В баньке попаримся, на рыбалку сходим, матушкиной стряпни отведаешь. В общем, ждем в гости, Андрюха.

Мы пожали руки. Казакевичевские уже были готовы к выходу.

А вот Матюнин с Лисненко решили остаться.

— Нам надо убедиться, что лагерь действительно снят, — пояснил комиссар. — И с бумагами все закончить, да еще поспать перед дорогой. С тех пор как из Графской вышли, глаз сомкнуть не удавалось.

Крестный велел Лешке Ли подготовить для них отдельные комнаты в гостевом доме, после чего вместе с Матюниным и Лисненко ушел в правление.

Из Лончаково мы вышли затемно. Дорога почти не запомнилась. Ехали спокойно, часто менялись местами.

Рыжий, поначалу молчавший, придвинулся ближе.

— Знаешь, Андрюха, не верю я, что все вот так разом угомонилось. Чует мое сердце, пострелять еще нам доведется.

— Не каркай, Сема!

— Да я не каркаю, непривычно просто. Двое суток как на иголках, а сейчас, почитай, променад по мартовской тайге, и тишина…

К Козловской вышли перед рассветом. Остановились сразу у телеграфа. Эпов велел немедля вызвать телеграфиста.

Через пятнадцать минут телеграмму уже отправили: Переговоры завершены соглашением, китайские войска отходят, артиллерия отведена, непосредственная угроза снята. Новые подкрепления к Лончаково не направлять. Пакеты с подробными донесениями идут через Казакевичеву.

В правлении сидел заспанный Медведев. Судя по виду, он тоже за последние двое суток толком и глаз сомкнуть не мог.

— По перешедшим через границу что выяснилось? — сразу спросил Эпов.

— Часть российских подданных уже установили. С несколькими китайцами тоже определились, есть люди, что их знают. Корейцев вынесли отдельным списком. Четверо прямо заявили, что назад не хотят. Но есть и такие, по которым ни бумаг, ни свидетелей.

— Всех пока оставляем здесь, — сказал Эпов. — По каждому отдельное дело заводим. Работы, гляжу, нам хватит, но сперва надо отдохнуть. Ступай, Михаил Валерьянович, и, как выспишься, приходи. Будем разбираться с этой кутерьмой.

— Добре, Петр Петрович.

У лазарета мы с Семеном встретили усталого Юдинцева.

— Неплохо выглядите, Роман Васильевич.

— А ты, я смотрю, Громов, больно весел, — усмехнулся тот. — Давно, видать, тебя не зашивали. Ежели что, могу и язык чутка укоротить.

— Благодарствую, Роман Васильевич, за доброту вашу. Но тут уж, как говорится, с кем поведешься… — Я указал на Семена.

Семен за словом в карман не полез.

— Знаете что, вы можете сколь угодно друг дружку шить-перешить, но главное скажите: когда уж домой тронемся? А то страсть как кушать хочется, даже переночевать негде.

— Да я, собственно, готов, — хохотнул Юдинцев. — По своей части тут все закончил, дальше и без меня справятся.

— Добре.

Тем временем лончаковские уже грузились. К Агафоновым я добрался засветло.

Саша вышла из сеней с узлом в руках.

— Ну что?

— Домой, Сашенька, домой поехали.

— Слава Богу, Андрей. Ты знаешь, время как-то быстро пролетело. Пока устроились, пока полночи за чаем с баранками проговорили. Бабушка Акулина рассказала, как в молодости своих женихов оглоблей на Кубани гоняла. Смеялись всю ночь, потом и день пролетел незаметно, а тут уже от правления пришли, говорят, что вы прибыли. А у вас как, все живы? Что на том берегу? Наш курень цел? Я же там хлеб забыла, да и кашу не убрала.

Саша сыпала вопросами без остановки, а я смотрел и улыбался. Успел по ней соскучиться.

— У нас все живы, Саша. Китайцы отошли, курень цел, а каши той уже и нет, — развел я руками.

Она улыбнулась и вопросительно приподняла бровь.

— Так налетели братья Архиповы из Венюково и слопали все харчи.

— Да ну тебя! — усмехнулась она. — Будто мне жалко! Слава Богу, что все живы.

Тут из-за ее юбки показалась лохматая морда. Я наклонился поближе.

— Это еще кто?

Щенок был совсем мелкий, месяц ему, не больше. Лапы толстые, уши пока и вовсе непонятно куда растут.

Саша подхватила его и прижала к себе.

— А это теперь наш, Андрей.

— В смысле наш?

— Агафоновы подарили. От хороших дворовых собак. Вырастет и будет наше хозяйство сторожить.

Я подошел ближе. Щенок зевнул мне прямо в лицо.

— Имя хоть у этого сторожа имеется?

— Амур мне нравится.

— А что, пусть вырастет Амур, такой же мощный как наша река.

Саша улыбнулась.

Позже, пока Богорош собирал обратную колонну, а Саша помогала Кравцовым, у меня высвободилось немного времени. Я прошелся к торговым рядам. Лавки уже открылись, можно было не спеша оглядеться. Дома все время требовалась какая-нибудь мелочь: то петля, то скоба, то еще железяка какая. А здесь выбор был куда лучше нашего.

В лавке, где я брал свой полубинокль, стал рассматривать скобяные изделия, фонари, инструменты и другие привозные вещи. Тут и заметил странный пистолет.

Толстый короткий ствол, рукоять, простой замок. Только калибр такой, что револьвер рядом игрушкой покажется.

— Это еще что такое? — спросил я.

Лавочник снял вещь с крюка.

— Сигнальный Вери, ракеты им пускают.

Я взял это чудо в руку. Тяжелый, но не чрезмерно, ствол короткий, заряжание простейшее. На мгновение задумался, прикрыл глаза и отчего-то вспомнил две пушки на китайском берегу.

Мы впопыхах устраивали секреты, готовили лед к подрыву, таскали динамит. И все бы вроде ничего, но стоило китайцам открыть артиллерийский огонь, все могло кончиться печально. До орудийных расчетов было далеко. Саму пушку пулей ну никак не остановишь. Динамитом подорвать? Так его еще туда заложить надо умудриться. Вот теперь какая-то мысль не давала покоя.

Я еще раз повертел сигнальный пистолет. Из памяти Добрецова всплыло оружие будущего: АКМ с толстой трубкой под стволом. Подствольный гранатомет ГП-25 «Костер». Пальнешь из такого, и полетит небольшая граната во врага. Калибр у нее как раз схожий с этой ракетницей Вери.

Пушку вряд ли разобьет, а вот расчету при хорошем попадании достанется осколками. По лошадям ударить можно, чтобы орудие не увезли, или по ящикам со снарядами, чтобы те рванули.

И не на десяток шагов, как ручной гранатой, а гораздо дальше забросить можно. Главное, точнее, если приспособиться.

Только на этом память Добрецова исчерпалась. Как устроен этот самый «Костер», какой заряд должен быть в гранате, хоть убей, вспомнить не могу. Выдержит ли здешний металл, черт его знает. Но одно я знал точно: с гранатой ошибиться можно лишь один раз.

Я мысленно представил винтовку Кропачека. Потом Лебеля. Скорее всего, они не подойдут. Думать надо. А лучше показать пистолет Албазову и рассказать о задумке. Денис Палыч разных систем перевидал, а главное, попользовать успел. Глядишь, вдвоем чего и надумаем.

— Так брать будете? — спросил лавочник.

Я очнулся и начал торговаться. Сошлись на двадцати двух рублях, и я расплатился. За эти деньги мне досталось дюжина ракет.

Лавочник завернул сигнальник и ракеты в тряпицу.

— Куда тебе такой?

— На реке сигналить буду, по праздникам.

— По праздникам это хорошо, только гляди, китайцев на том берегу не всполоши! Слыхал, что в Лончаково случилось?

— Да уж, рассказали добрые люди. Добре, господин хороший, бывайте.

Покупку убрал в ранец и поспешил к нашей колонне. К полудню все уже было готово к отправлению. Старшим шел Богорош. С ним те же пятеро казаков, что сопровождали наших.

Сани одни за другими выходили на зимник.

Дорога домой показалась короче, чем сюда. Я почти ее и не заметил.

Ехал верхом рядом с розвальнями. Саша сидела в них, завернув кутенка в шерстяной платок, рядом устроились Кравцовы. Татьянка то и дело забирала Амурчика на руки и дразнила, а он тявкал на нее.

— Дом-то наш хоть цел? — спросила Саша.

— Цел, я же говорил уже. Все в порядке, постояльцы у нас были, но недолго.

— Архиповы, которые?

— Они и еще двое из Венюково.

— А где же ты их там разместить умудрился? Кровать у нас одна. Неужто все на ней и спали?

Я кашлянул.

— Кто в горнице на лавках, а кто на полу и у печи.

Она посмотрела на меня и кивнула.

К Лончаково подошли под вечер. В станице было непривычно тихо, но с возвращением жителей жизнь вернулась.

У разлома во льду торчали вехи и жерди. Для особо неугомонных протянули веревку.

Колонна сразу начала рассыпаться по дворам. Крестный встретил нас возле правления. Богорош передал записку Эпова. Атаман быстро прочитал ее, сложил вдвое и сунул за пазуху.

— Добре.

Саша пошла к нам домой, прижимая кутенка к груди. Крестный проводил ее взглядом и повернулся ко мне:

— Пойдем в правление, закончим дела, наметим работы на завтра. Потом уж и отдыхать.

В кабинете за сутки мало что изменилось.

Овсянников сидел за столом. Матюнин с Лисненко разбирали папки, Парамон переписывал какой-то документ.

— Хорошо, — сказал комиссар, перечитав записку от Эпова. — Телеграмму в Хабаровку они отправили. Тут китайцы тоже обещание сдержали и отошли.

Я было подумал, что Матюнин с Лисненко скоро уедут, но тут на столе появились еще бумаги.

— Глеб Маркелович, хорошо, что вы про этот гасян рассказали. До того как нас сорвали сюда, мы с Фадеем Ивановичем в Графской занимались одним делом, — начал Матюнин.

Он вытащил один документ и положил рядом с копией Дагиного пьо.

— Там у одного гольдского рода тоже сменился гасянда. И также появилось свежее пьо с китайской стороны. Через некоторое время обнаружились большие родовые долги. Прямо как у вас, словно под копирку.

Крестный нахмурился.

— С их купцами дела имели?

— Именно. Муку, железо, припасы в долг брали. Сначала манзы требовали рассчитываться пушниной. Потом разговор дошел до права пользоваться их родовыми промысловыми речками.

Крестный посмотрел на Овсянникова.

— Но есть одно отличие от вашей истории. — Лисненко вынул из саквояжа еще несколько листов и разложил рядом.

На одном листе стояла печать, похоже, русская. Другой оказался распиской. Тут же лежало поручительство. Все составлено по-русски и вроде бы грамотно.

— Русские купцы? — Овсянников взял один документ в руки.

— Бумаги-то да, русские, — поправил Матюнин. — А кто на самом деле эти дела крутит, мы пока не успели понять: пришлось выезжать к вам.

Крестный перевел взгляд с одной бумаги на другую.

— Значит, наши китайцам помогают?

— А может, китайцы нашим, — сказал Лисненко. — В том и беда. Пока не разобрались, кто в этом деле главный.

Свежие пьо, долги и промысловые земли. И правда, ситуация схожа. До сих пор все выглядело просто: китайские купцы прибирают к рукам наш берег. А теперь вот и наши дельцы отметились.

Матюнин положил копию пьо Даги рядом с одной из привезенных бумаг.

— Фадей Иванович, посмотрите.

Тот прочитал сначала один документ, затем второй и замолчал.

— Чего там? — не выдержал крестный.

— Очень уж похоже составлено, — пожал плечами Лисненко.

Матюнин забрал оба документа и сложил вместе. Потом посмотрел на крестного и Овсянникова.

— Пора бы этих китайских купцов проверить да тряхануть. Только потихоньку, а то у меня никаких сил не хватит снова с их делегацией встречаться да споры вести.

Утром на китайском берегу было спокойно. Ни палаток, ни артиллерии, ни цепей солдат. Только пограничные караулы да полоска темного тальника вдоль берега.

Еще несколько дней назад я бы и внимания не обращал. А теперь стоял возле правления и высматривал китайские части там, откуда они уже снялись.

Похоже, Рыжий был прав. После нескольких суток, когда ждешь выстрела из-за каждого куста, тишина настораживает.

— Громов, ты чего уже полчаса чужой берег глазами сверлишь?

Я обернулся. Лисненко стоял на крыльце в полушубке, придерживая под мышкой саквояж с бумагами. За ним показался Матюнин.

— Да так, Фадей Иванович. Высматриваю, не передумали ли они соблюдать уговор.

— Этот вопрос, считай, закрыт, — ответил он. — Во всяком случае, до новых происшествий. Надеюсь, в ближайшее время обойдется.

Я прошел в правление. Парамон разбирал за столом бумаги. Крестный стоял у окна, Овсянников просматривал последние рапорты по постам. На скамье возле двери лежали собранные вещи гостей.

Матюнин с помощником закончили оформление, немного отдохнули и теперь собирались в дорогу.

— Самое главное, Степан Анисимович, — сказал Матюнин крестному, — с купцами работайте аккуратно. И вызнать побольше постарайтесь.

— Это я вчера уже уяснил.

Матюнин придвинул к себе чистый лист.

— Особенно интересуют их сделки с гольдами на нашей территории. Если те предъявят пьо либо долговую расписку, обязательно сделайте ее копию.

Он собрал бумаги.

— А сами куда теперь? — спросил крестный.

— Сперва в Графскую, закончим там разбирательство. Потом, скорее всего, в Хабаровку, так что на обратном пути заедем к вам.

Лисненко сложил оставшиеся бумаги в саквояж.

— Ну что, господа атаманы и сотники, отдых нам, судя по всему, в ближайшее время только сниться будет.

— Эт точно. Разгребать еще как минимум месяц, если не дольше. Неизвестно, кого из Хабаровки для следствия пришлют, — сказал крестный.

Фадей Иванович посмотрел на него.

— По существу, все ваши действия укладываются в рамки закона. Формальное разбирательство, конечно, будет. Мы со своей стороны тоже подадим заключение о ваших действиях на имя Корфа и Унтербергера.

— Благодарствую, Фадей Иванович, Николай Гаврилович. Ваш транспорт готов. На обратном пути постарайтесь задержаться подольше. Баньку истопим да похристосуемся. Поди, к вашему возвращению аккурат Пасха наступит.

— Всего хорошего вам, Степан Анисимович. И вам, Глеб Маркелович. Спасибо за службу и за кров. Знатно у вас в гостевом доме потчуют. А над предложением мы обязательно подумаем. О хорошей баньке с этой службой только мечтать и остается. Давно не выходило кости толком погреть. Все второпях да второпях!

Они пожали друг другу руки. Матюнин и Лисненко вышли из кабинета, устроились в кошеве и через несколько минут скрылись на козловском тракте.

В правлении взялись за накопившиеся дела.

Усиленные наряды снимали. На реке оставались обычные посты, зимник и переходы по-прежнему контролировали, но половину станицы в резерве держать было уже незачем. Людей отпускали по своим хозяйствам. В оружейной комнате сверяли с описями патроны и винтовки, в амбар под присмотром Парамона возвращали станичное зерно.

Постепенно снимали и часть зимних ограничений на передвижение скота. Но крестный отдельно предупредил станичников:

— Ежели с той стороны или вообще издалека табун пригонят, то это уже другое дело. Пока ветеринар не посмотрит, к нашим коням по-прежнему пускать не будем.

Я вспомнил давешний разговор о китайских лошадях. До покупки там было еще как до Пекина пешком, зато желающих уже хватало.

Вышел на крыльцо передохнуть от бумаг и заметил возле коновязи небольшую забайкальскую лошадку.

Всадник стоял с другой стороны, привязывая повод к жерди. Сперва я увидел меховую шапку, потом знакомый кафтан.

— Илька?

Он обернулся и улыбнулся:

— Здорово был, анда.

— Слава Богу, братка!

Я в два шага оказался рядом и крепко его обнял.

— Ты чего без предупреждения?

— А как вас предупреждать? Вестового у меня под рукой нет, да и не тревога же это.

Я отстранился и оглядел его.

В гасяне после ранения он был худой, осунувшийся. Теперь заметно окреп, на щеках появился румянец.

— Дай-ка гляну на тебя.

— Да чего тут смотреть? Целый я.

Илька хлопнул себя ладонью по груди.

— Теперь все хорошо, там больше не свистит и не шумит.

Потом, словно назло собственным словам, глубоко вдохнул и слегка скривился.

— Если глубоко вдохнуть, еще тянет маленько. Пасса говорит, весной пройдет.

Сзади донесся знакомый голос:

— Вот кого нам тут не хватало. — Рыжий вышел со стороны конюшни и ускорил шаг.

— Здорово дневали, Морозов!

— Слава Богу, Бирюков!

Они обнялись. Семен тут же отступил и оглядел Ильку.

— Ну что? Дырку залатали?

— Да как видишь.

Илька привязал повод получше.

— Вы завтра свободны?

— Смотря для чего.

— На промысел бы сходить надо, хотели же.

Я вспомнил наш старый разговор.

— Ты все-таки не забыл?

— Отчего мне забывать? На память я не жалуюсь. Сам видел: раньше не ходок был, да и зверь больной попадался частенько. Дикое мясо пока не берем. Но новых больных давно не видели. Пасса разрешил за пушниной понемногу ходить, только осторожно. Зима кончается. Еще немного, и мех худой пойдет. Потом до следующего холода ждать.

Рыжий заинтересовался:

— Нечто вы на пушнину собрались?

— Почему мы? Ты вроде тоже обещался.

— Конечно. Обязательно пойду.

О нашей вылазке вскоре узнал крестный. Первым делом потребовал, чтобы я закончил журналы нарядов. Потом выслушал Семена, но на середине его объяснений поднял ладонь.

— Семен, я понял, нечего по два раза повторять. Дело хорошее, людей в станице хватает, так что на завтра свободен. У приготовительного разряда тоже занятий завтра не будет. А ты, Илька, у Романа Васильевича уже был?

— Угу, заходил. Послушал он меня, грудь посмотрел. Сказал, на день идти можно, ежели дурить не стану и тяжести таскать не буду.

— Добре, — кивнул крестный и глянул на нас с Семеном.

— Значит, отпускаете? — спросил я.

— На день. Но чтобы к темноте были в станице.

Мы поблагодарили крестного и вышли на площадь.

Рыжий поправил папаху:

— Свезло, однако. Думал, не даст день отдохнуть.

— Тебя, почитай, сам Эпов за заслуги отметил. Только вот награды, о которой Петр Петрович говорил, я так и не видал.

— Об этом к своему сроку узнаем. Петр Петрович точно не обидит. Теперь вот думаю, как бы еще по службе отличиться.

— Главное, без поимки китайских солдат на нашем берегу.

— Это уж как получится, Андрей, — усмехнулся Семен.

— Все, расход, — скомандовал я.

Собирались с вечера. Я достал свой лук. Давно грезил о настоящей гольдской охоте. С луком, как ходили наши предки.

Узнав, куда мы собрались, Саша принесла отремонтированную белую справу.

— Вот. Я тут веревки сменила да к коленям и локтям накладки нашила. Не должны промокать.

— Спасибо, Саша. Для охоты самое оно.

Перед тем как отправиться спать, я достал из сундука сверток, привезенный из Козловской.

Развернул тряпицу и положил Вери на стол.

Мысль сделать что-то эдакое засела в голове еще там в лавке и не отпускала. Но тогда я вспомнил лишь, как таким оружием пользоваться. Ни его устройства, ни нужных расчетов в голове не имелось.

Я повертел сигнальный пистолет и отложил его в сторону. Вещь исправная, ломать ее ради опытов пока смысла нет.

Зажег вторую лампу, придвинул бумагу и прикрыл глаза.

После обряда Пассы иногда удавалось вытянуть из памяти не обрывочные картинки, а что-то более целостное. Уже всплывали навыки стрельбы, маскировки, знания по тактике и медицине. Признаться, часть из них я с трудом мог отделить от своих собственных.

Сейчас я попытался вспомнить, чему Добрецова учили по оружейному делу.

Устройство подствольника так мне и не открылось, но после нескольких попыток перед глазами возник учебный класс.

Длинные столы. Доска с мелом. Разобранное оружие. Старые стволы, которые в мире Добрецова давно хранились разве что в музеях, а тут они лежали рядом с современными образцами.

Помимо стрельбы им преподавали историю развития вооружений.

Один из преподавателей начинал с тех времен, когда ручное огнестрельное оружие едва перестало быть стреляющим копьем. Фитильные замки, первые громоздкие пистоли, колесцовые и кремневые системы, капсюль, унитарный патрон, магазинные винтовки, автоматическое оружие. Каждую ступень разбирали, чтобы понять, почему одно решение работает, а другое нет и как от одних систем переходили к другим.

Разбирали, что влияет на скорость пули, что происходит с ней в полете, как сказываются масса, форма и баланс. Почему похожие с виду металлы ведут себя по-разному. Отдельно шли физика и химия.

Сейчас всплыло одно из занятий по истории гранатометов. В учебном классе разбирали творение Владимира Иосифовича Рдултовского, который в 1915 году изобрел довольно простую систему.

Преподаватель повернул образец боком, и я постарался удержать эту картинку перед глазами. Короткий корпус с зарядом, длинный тонкий хвост. На мину похоже куда больше, чем на привычную ручную гранату. Тонкий хвостовик, похожий на шомпол, тут заодно служил стабилизатором, помогая снаряду сохранять положение в полете.

Следом вспомнилось, как преподаватель рассказывал о применении таких штук главным образом в окопной войне. Далеко они не били, с настоящей артиллерией и сравнивать нечего. Зато граната летела навесом и могла свалиться за укрытие, куда из винтовки не выстрелишь. Сидит неприятель, головы не кажет, а ему сверху подарок. Бабац! Выходил эдакий почти ручной миномет.

Я открыл глаза и взял карандаш. Пока свежи воспоминания, следовало перенести на бумагу хотя бы общий вид.

Провел контур корпуса, обозначил хвост и остановился. На рисунке выходило что-то не то. В памяти образец выглядел иначе, но стоило отвести взгляд от листа и попытаться разглядеть его получше, как подробности расплывались.

Я прикрыл глаза ладонью, заслонив свет керосинки. Доска, стол, рука преподавателя. Вот теперь чуть яснее.

Поправил очертания и отодвинул лист. Сходство появилось. Только до настоящего чертежа моему художеству было еще далеко. И с размерами, скорее всего, придется определяться опытным путем.

Я потер переносицу и снова склонился над бумагой. Вери лежал рядом на тряпице, поблескивая в свете лампы. Похоже, в этой затее он мне особо и не пригодится. Денег, потраченных на него, жалко, конечно. Но и ракетница, думаю, еще свою службу сослужит.

Глянул за окно, ночь уже. Завтра охота, а обернуться нужно быстро. Отпустили-то только на один день. Я сложил свои наработки в сундук и отправился спать.

Утром во дворе появились Илька с заспанным Семеном. Собрались быстро и выдвинулись. На разговоры не тянуло. Ехали молча по зимнику, поглядывая на кусты, и скоро свернули в тайгу. Направлялись мы к тому самому зимовью, которое срубили еще летом, когда заготавливали корье.

Зимой сюда уже наведывались станичники, теперь и мы решили зимовьем воспользоваться. Местами приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу.

Крыша под снегом немного просела. Дверь и вовсе пришлось откапывать.

В небольшой избушке было двое нар, печка и неказистый столик.

— Целая, кажись. Надо пробовать. — Илька первым делом проверил печь и трубу.

— Давай, вон даже сухих дров немного есть. — Рыжий показал в угол, где лежали поленья.

Пока Илька занимался растопкой, мы с Семеном поставили лошадей под навес из лапника и обиходили их.

В избушке быстро потеплело. Мы выпили по кружке чая и собрались выходить.

Через полчаса в тайге стало ясно: охотники из нас с Семеном по сравнению с Илькой такие себе. Учиться еще и учиться!

Казалось, побратим чувствует лес, даже общается с ним как-то. Он замечал следы зверя там, где мы с Семой проходили мимо. Двигался так, будто сам был зверем, а не человеком.

Возле поваленного ствола он присел и стал разглядывать снег.

— Что там?

— Соболь проходил.

Следы уходили меж корней. Через двадцать шагов Рыжий замер и поднял ладонь:

— Тихо, там, кажись.

Я всмотрелся, но увидел только обычную черную корягу, торчащую из сугроба.

— Где?

— Вон соболь под елью.

— Это просто корень, Семен, — улыбнулся Илька и махнул рукой.

Рыжий что-то пробухтел под нос, и мы двинули дальше. Минут через десять я сам заметил что-то темное возле пня и тихонько тронул Ильку за плечо, показав пальцем.

— Да вы никак сегодня на пни с Рыжим сговорились охотиться? Хороши пластуны, нечего сказать! Тайгу чувствовать надо, учиться этому.

— Так учи, братка, кто же против? — вздохнул я.

К полудню нашли несколько свежих следов. Илька показал места, где зверь проходил между валежником, пояснил, что иногда важнее не увидеть соболя, а понять его привычку: куда он уходит, где возвращается, где кормится. Выходила тут прямо целая наука.

Самым муторным оказалось ожидание.

Мы устроились на краю небольшой прогалины. Солнце уже грело по-весеннему. С веток время от времени падали тяжелые комья снега, возле темных стволов появились первые проталины.

Это уже последний настоящий снег. Еще седмица-другая, и потекут первые ручьи. Тогда какое-то время в тайгу будет лучше не соваться.

Просидели, наверное, с час. Семен начал ерзать.

— Ежели будешь так задом по снегу елозить, сам добычей станешь, — шепнул Илька.

Наконец в кустах что-то мелькнуло. Я уже потянулся к луку, но Илька меня остановил.

На край прогалины выскочил заяц.

Илька несколько мгновений следил за ним и едва заметно кивнул. Зверек насторожился, повел ушами, готовый в любой миг сорваться в кусты.

До него было недалеко. Я медленно поднял лук, натянул тетиву. Стрела ушла почти бесшумно.

— Есть, — выдохнул Семен.

Первым к зайцу подошел Илька. Осмотрел морду, шерсть, глаза, только после этого поднял тушку за задние лапы.

— Нормальный, — сказал он. — Но мясо все одно не берем.

Сняв шкуру, мы пошли дальше. Соболь, увы, нам так и не показывался.

Зато ближе к вечеру наткнулись на свежий лисий след. Илька присел, потрогал снег и показал вдоль прогалины:

— Недавно прошла. Идем медленно.

Вот тут наша белая маскировочная справа пригодилась. В ельнике от нее толку особо не было, зато на открытом месте мы практически сливались со снегом.

Лису разглядел Илька. Коснулся моего плеча и показал вперед.

Рыжая спина мелькнула далеко, шагах в восьмидесяти, может, больше. Для лука слишком далеко. Мы с побратимом поползли в обход, а Семен остался на месте.

Ползти пришлось долго. Снег забился под рукавицы, колени все-таки промокли. Еще и за сухой сучок зацепился, едва не выругавшись вслух.

Илька на миг остановился, осторожно перевел дыхание. Я подождал, пока он кивнет вперед, и пополз следом.

Лиса появилась снова, значительно ближе. Стояла боком возле куста и принюхивалась.

Я замер, медленно поднял лук и, когда лиса повернула голову, отпустил тетиву.

Стрела вошла под лопатку. Зверь было метнулся, но сделал лишь пару шагов и завалился на снег.

Илька подошел, только когда та окончательно затихла. Внимательно осмотрел ее, как прежде зайца, и лишь потом перевернул.

— Добре.

От стрелы шкура почти не пострадала. Снимать ее взялся я, а побратим еще раз оглядел прогалину.

— Соболя сегодня нет и вряд ли он тут уже появится. Теперь и сами поймете, отчего за соболя серебром платят. Его еще суметь взять надо.

Времени на новые поиски не оставалось. Крестный отпустил нас до темноты, и спорить с ним из-за соболя никто не собирался.

До зимовья дошли спокойно, не встретив ни одного зверя. Даже следов толком не было. Вскипятили чайку, согрели на печи горшок с саломахой, что брали в дорогу, быстро поели и начали собираться обратно.

В Лончаково въехали уже в сумерках.

Амур первым выскочил из сеней и со щенячьим тявканьем кинулся к Ильке. Щенок затормозил перед его сапогами, задрал голову и неожиданно сел.

— Это кто у нас тут такой?

— Наш сторожевой пес, — сказала Саша.

Амур словно понял, что говорят о нем, и звонко тявкнул. Илька присел к нему, дал понюхать ладонь, а щенок немедленно лизнул пальцы.

— Очень страшный у вас сторож, всех распугает!

— Дай срок, вырастет, сам бояться станешь! — хохотнул я.

Саша разглядывала связку добытых шкур.

— Лиса?

— Ага, она самая. Негусто вышло сегодня.

— Добротная. А кто снимал? — Она вопросительно глянула на Ильку.

— Не, не я! Это Андрей добыл, он и снимал.

— Тогда понятно, — чуть улыбнулась она.

— Чего это тебе понятно? — насторожился уже я.

Саша развернула шкуру, провела пальцами по краям и нашла место возле задней лапы.

— Вот здесь видно: у тебя то ли рука соскочила, то ли поторопился.

Она подняла на меня глаза:

— Дедушка этому меня с малых лет учил. И шкуру снять, и мездру очистить, и мех не испортить.

Рыжий подошел ближе:

— Андрюха, я знал, что Александра Семеновна у тебя и шьет, и с пчелами ловко управляется. Но ты гляди, жена твоя еще и в шкурах толк знает.

Саша улыбнулась и кивнула на дверь:

— Заходите уже, охотнички. Чего во дворе-то стоять?

В доме она достала из сундука скребок и протянула Семену.

— На вот, Семен, держи. Сейчас мы и тебя научим.

Рыжий немного опешил, но скребок взял. Оставил верхнюю одежду, оружие и вещмешок в сенях, а через пять минут уже сидел на лавке, склонившись над заячьей шкурой.

Саша объясняла ему и время от времени перехватывала скребок:

— Сперва очистить, потом дать полежать как следует. После еще нужно доработать и разминать, чтобы не высохла, словно доска.

Лисой она решила заняться уже сама.

— Если продавать станете, лучше сделать все аккуратно. За хороший мех купцы дорого платят. А заячью эту Семену отдадим. Будет у него первый собственноручно выделанный мех.

Илька устроился у печи и осторожно расправил плечи, потянувшись назад.

— Завтра еще раз к Юдинцеву схожу. Все-таки тянет после прогулки по тайге.

В дверь постучали.

— Здорово вечеряли, Андрюх. Батя просил зайти, — с порога начал Олег.

— Вот прямо сейчас, что ли?

— Да, какой-то там пакет из Козловской пришел.

Илька и Семен остались помогать Саше, а я накинул полушубок и поспешил в правление.

В кабинете находились крестный, Овсянников и Парамон. Степан Анисимович держал в руках бумаги.

— Заходи, присядь пока.

Он протянул документ Овсянникову.

— Меня по делам станицы вызывают в Камень Рыболов, да и Глебу Маркеловичу пора к новому месту службы, но о том ты и сам знаешь.

— Да. — Овсянников дочитал бумагу. — Новые штаты, первоочередная сотня, люди, конский состав, вооружение и снабжение.

Крестный постучал пальцем по второй странице:

— И наш китайский спектакль туда же, под разбирательство пойдет.

— Материалы о произошедшем на Уссури представить лично, — прочитал Овсянников.

— Вот и дослужился до атамана, — проворчал Степан Анисимович, — теперь катайся по всему краю.

— Когда выезд? — спросил я.

— Так через несколько дней уже. За старшего на время отъезда Макар Завьялов останется.

Крестный повернулся ко мне:

— Ты завтра помоги Парамону собрать бумаги. В основном копии сделать нужно. Парамон поедет с нами, а ты останешься при Завьялове: у него с писаниной и канцелярией этой не очень ладится. Ты уже опыта набрался, вот и будешь помогать. На сегодня все, ступай домой, а с утра жду тебя.

Когда я вернулся, Рыжий с Илькой уже ушли. Саша наводила порядок после гостей.

Я помог убрать со стола, а потом достал из сундука свои рисунки. Саша, проходя мимо, остановилась за плечом.

— Это еще что такое?

— Задумка одна. Хочу Архипу Федоровичу показать.

Она наклонилась, разглядывая лист.

— Ты ему словами лучше объясни, а не то он по твоему рисунку тебе скобу или дверной засов сработает.

Я посмотрел на свое художество. Пожалуй, жена права, надо над ним еще поработать.

— Объясню.

Саша ушла к печи, а я придвинул лампу. Вчера все казалось более или менее понятным. Теперь кое-где и сам не мог разобрать, что хотел показать.

Пришлось перерисовать начисто. Общий вид отдельно, непонятные места отдельно. Кое-где появились вопросы.

Самому возиться с железом смысла не было, надо идти к кузнецу. Глядишь, Архип Федорович скажет, выйдет ли что путное из моей затеи и сможет ли он повторить ее в железе.

Использовать эту штуку я собирался с берданкой. Свой «Ли-Метфорд» для подобных затей трогать не хотелось.

Отдельно вывел: «Снаряжение».

Дымный порох достать можно, а вот бездымный не знаю. Старые ручные гранаты дымарем снаряжали, это я помнил. Но годился ли он для моей затеи и чего от такого снаряда ждать, предстояло еще разобраться. Вспомнить точное устройство взрывателя тоже не получалось. Несколько смутных картинок в голове совершенно не годились для того, чтобы пытаться их повторить.

После недолгого раздумья решил заказать два первых образца. Один попробую снарядить порохом, а второй оставлю для опытов. Надо ведь рассчитать дальность полета, приноровиться к такой приспособе, наконец.

На этом я погасил лампу. Утром меня ждал Парамон с бумагами, и опаздывать не стоило.

В правлении просидел до вечера. Переписывал ведомости, сверял даты в рапортах и дважды переделывал копию, в которой обнаружилось расхождение с журналом. Когда Парамон наконец отпустил меня, пальцы уже сводило от работы пером.

А вот кузница встретила меня стуком молота. После дня за бумагами он был куда приятнее скрипа пера. Архип Федорович работал у наковальни. Я дождался, пока он закончит, поздоровался и положил рисунок на свободный край верстака.

— Наконечники опять? — Кузнец вытер руки о фартук.

— Нет. Теперь дело другое имеется.

Он внимательно посмотрел на чертеж, затем перевел взгляд на меня.

— У тебя, Андрей, простого-то бывает что-нибудь?

— Бывает, а как же. Только с простым-то я сам управляюсь.

Архип хмыкнул, прижал загибающийся угол бумаги молотком и склонился над рисунком. Я объяснил подробно, чего хочу. Без рассказов про Добрецова и учебный класс из будущего, разумеется. Сказал, что припомнил виденный прежде образец, а теперь задумался, нельзя ли сделать похожий.

Кузнец выслушал, не перебивая. Потом ткнул грязным ногтем в один рисунок, следом в другой.

Следующие полчаса мы больше рисовали, чем говорили. Архип задавал вопросы, я отвечал, исправлял, кое-где признавался, что еще не определился. Кузнец на такие признания не сердился. Зато стоило мне уверенно сказать что-нибудь, чего я толком не понимал, сразу останавливал.

— Не торопись. Ты сперва сам разберись хорошенько, а потом уж и мне растолкуй.

С винтовкой или револьвером в руках я чувствовал себя уверенно, а здесь эдаким дурнем выходил.

Наконец Архип отодвинул рисунок в сторону.

— Значится, так. Два черновых образца сделаю. Чтобы в руках повертеть, проверить задумку можно было. Тебе хватит.

— Мне пока именно образцы и нужны. Без заряда, без взрывателя.

— Добре, завтра с винтовкой приходи. Хотя нет…

Архип еще раз посмотрел на рисунок. Видно было, что работа его заинтересовала, хотя показывать этого он не собирался.

— Так когда зайти?

— Ладно завтра загляни. Постараюсь, но не обещаю, дел хватает!

— Этого хватит? — Я достал полтину.

— Добре, и рисунок свой оставь. Но гляди, я посмотрю, сколько времени уйдет. Возможно, придется добавить.

На следующий день Архип встретил меня у двери.

— Рано ты явился.

— Ну, как вышло. Вот и винтовку принес. — Я снял берданку с плеча.

— Ну, коли пришел, заходи.

На верстаке лежали мои чертежи. Бумага потемнела по краям, возле одного вопросительного знака отпечатался здоровенный черный палец.

Первое, что бросилось в глаза: в железе моя затея выглядела гораздо грубее, чем в памяти. Два темных корпуса с длинными хвостами, местами светлые полосы от напильника. Никаких выкрутасов, зато теперь передо мной лежали настоящие вещи, которые предстояло испытывать в деле.

Я потянулся к ближайшему образцу.

— Холодный, бери, не бойся, — разрешил Архип.

Я перевернул его, посмотрел сбоку, потом сравнил с рисунком.

— Похоже, — сказал я. Кузнец пожал плечами.

Я положил оба рядом. Первый собирался оставить для испытаний с зарядом, второй задумывался как болванка для учебных стрельб.

— Сколько еще должен, Архип Федорович?

— Ну давай еще столько же.

Я выложил деньги на верстак.

— Заворачивай и ступай. Потом расскажешь, что вышло, а то дел у меня невпроворот, — начал выпроваживать меня Архип.

Я завернул железки, забрал свои чертежи-рисунки и вышел. За спиной снова застучал молот, а я прижимал сверток, чтобы длинные хвосты не проткнули мешковину.

С испытаниями пришлось повременить.

Крестный с Овсянниковым скоро собираются отправляться в Камень-Рыболов. И Завьялов уже начинает входить в курс дел. А как оказалось без меня ему совсем в этом деле не обойтись.

Когда я зашел Макар сидел за столом. Перед ним лежал раскрытый журнал.

— Подь сюда, Андрей. Тут вчера одну лошадь приняли, а в другой бумаге ее же отправили. Не пойму, она у нас есть или нет?

Пришлось разбираться.

К обеду лошадь нашлась в конюшне, а в бумагах обнаружилась ошибка в дате. Макар наконец отпустил меня. Только велел далеко не уходить: к вечеру ожидали рапорты с постов.

За порохом я отправился к Албазову.

Денис Палыч сперва решил, что я опять собираюсь на охоту, и поинтересовался, не выбили ли мы с Илькой всех зайцев в тайге. Но когда я развернул перед ним сверток, улыбаться перестал.

— Это Архип тебе сладил?

— Он.

Албазов взял один образец, перевернул, провел пальцем по следам напильника.

— А чего с ним делать-то собираешься?

Я объяснил свою задумку. Денис Палыч слушал внимательно, изредка поглядывая на лежавшую рядом берданку.

— Стало быть, чтобы за укрытие можно было достать?

— Угу.

— Летать-то она у тебя будет?

— Вот это и хочу проверить. Сперва эту пустую.

Бездымный порох у Албазова нашелся. Немного, правда, но мне удалось уговорить его поделиться. Однако отдавать сразу он не торопился.

— Где пробовать станешь?

— За Гнилым логом место присмотрю, чтобы подальше от жилья и дороги.

Денис Палыч положил образец обратно.

— И меня дождись, вместе сходим. Самому любопытно, да и Степан с меня спросит, ежели что учудишь.

Сговорились, что выйдем следующим утром, а до вечера мне опять пришлось сидеть в правлении. Когда закончил последнюю выписку, пальцы уже плохо разгибались. Я убрал перо и потер чернильное пятно на среднем пальце.

К утру один из образцов был снаряжен одолженным порохом. Полноценного взрывателя у него по-прежнему не было, только фитиль. Второй оставался лишь учебной болванкой, в которую я засыпал песок, по весу пороха.

Теперь я смотрел на них иначе, уже с некоторой опаской.

До Гнилого лога мы пошли пешком. Я нес берданку и ранец, Албазов забрал сверток с образцами. По дороге он почти не разговаривал.

Солнце уже пригревало. На открытых местах снег осел, возле стволов темнели проталины. Под ногами то хрустела корка, то сапог проваливался в рыхлую кашу.

Пришлось пройти дальше, чем я рассчитывал. В первом подходящем месте обнаружилась свежая дорожка от саней, во втором за деревьями тянулась тропа. Албазов даже обсуждать их не стал.

— Дальше идем.

Наконец выбрались туда, где лог расширялся перед крутым заросшим склоном. Мы обошли место, проверили подходы. Свежих следов людей не нашли.

Денис Палыч остановился возле выступавших из земли валунов.

— Здесь и останемся.

Я снял ранец. Пока возились, спина под полушубком взмокла, зато пальцы быстро прихватило холодом. Пришлось растереть их и снова надеть рукавицы.

Для начала взялись за болванку. Снаряженный образец оставили в стороне.

Я зарядил холостой, и скоро раздался первый выстрел. Берданка дернулась сильнее, чем я того ожидал. Я успел заметить темную железку над белым склоном. Она поднялась, перевалила по дуге и рухнула в снег далеко не там, где я рассчитывал.

Албазов проводил ее взглядом.

— Улетела.

— Это я тоже заметил, — вздохнул я.

Денис Палыч взял у меня винтовку, осмотрел ее. Я тем временем достал тетрадь, сделал запись и отправился за болванкой. Найти ее оказалось труднее, чем ожидал. Пришлось идти по собственным следам назад, снова смотреть от камней и возвращаться.

Когда принес находку, снег набился уже в оба сапога.

— Ну что, изобретатель, — спросил Албазов, — все так, как задумал?

— Угу, только пока больше пешком хожу, чем стреляю.

— Ну это тоже польза.

Со вторым выстрелом вышло не лучше. Болванку унесло в сторону. Я выругался, но тетрадь открыл и это тоже записал.

Третий раз железка легла ближе к намеченному месту. От радости я даже приподнялся, но Денис Палыч тут же меня осадил:

— Один раз и с закрытыми глазами попасть можно, это еще ничего не значит.

Дальность выходила примерно в сто пятьдесят шагов, но нужно было больше опытных выстрелов, да и с меткостью предстояло разобраться.

Учебный образец положил возле ранца. На железе налип снег, светлая полоса от напильника забилась землей.

Денис Палыч посмотрел на второй сверток.

— Теперь этот?

— Надо же попробовать.

— Ну давай, Андрей, разгоняй голубей.

— Ага, еще бы они тут были, — хмыкнул я.

Албазов устроился за здоровым валуном. Я еще раз оглядел склон. Ни движения, ни чужого следа. Только с голой ветки падали капли.

Наконец решился, снарядил опытный образец боевой гранаты в ствол своей берданки, зарядил холостой патрон.

— Ну с Богом, Андрюха, — сказал Денис Палыч, поджигая фитиль.

Берданка грохнула.

Темный снаряд мелькнул над логом. Я проводил его взглядом до снежного бугра. Еще мгновение, и железка пропала.

Я опустился за валун рядом с Албазовым.

И тишина. Только с веток капает на папаху. Я хотел было высунуть голову, но Палыч ухватил меня за локоть.

— Сиди покуда, — сказал он.

В этот момент за бугром и рвануло.

Снег взметнулся вместе с черными комьями земли. Грохот ударил в противоположный склон, вернулся к нам, и послышался злой свист где-то совсем неподалеку.

Мы с Денисом Палычем шли обратно в станицу, обсуждая сегодняшние испытания. Когда до крайних дворов оставалось шагов двести, навстречу выскочили Меренский с Бортеньевым. Оба с винтовками наперевес, за ними торопились еще несколько казаков. Причину спешки я понял без пояснений.

— Саня, Илюха, стойте! Это я рванул! В логу никого нет!

Меренский остановился, переводя дыхание. Глянул на Албазова, за наши спины, потом на мой ранец.

— Денис Палыч, чего там Громов опять учудил? Одурел он совсем, а вы еще и с ним! Мы уж решили, хунхузы опять за старое взялись.

— М-да, чую, влетит сейчас от атамана. — Палыч поправил усы. — А я и сам не подумал предупредить, черт побери!

Бортеньев выругался и помчался к правлению. Мы с Албазовым и Меренским пошли следом.

А на площади уже седлали коней. К нашему приходу крестный выслушал Бортеньева и ждал нас возле крыльца.

— Денис Павлович, и как это понимать? — Он приподнял бровь.

— Извиняй, Степан Анисимович, моя вина! Не предупредил я, а должен был. Но даже не думал, что Андрей такой заряд в свою поделку снарядит.

— Степан Анисимович… — начал было я.

— А ты помолчи покуда, — грубо перебил меня крестный и перевел взгляд на Албазова. — Точно там наших соседей неспокойных нет?

— Да нет там никого. Тревожиться не о чем, уверяю, — вздохнул Палыч.

С береговых постов уже докладывали, что на китайской стороне спокойно.

Набат замолчал, но казаков еще не распускали. Они стояли возле своих коней возле правления, готовые выступить по приказу.

В кабинет мы вошли втроем. Албазов положил на стол кусок железа, один из осколков, а я выложил ружейную гранату, начиненную песком, которую использовали для испытаний.

— Ну, рассказывай, — сказал Степан Анисимович. — Что за подрывы ты устроил?

— Атаман, после того, что недавно с китайцами было, а особо как они пушки на берег выкатили, я шибко задумался.

— Чего ты там задумался? Повторить захотелось?! — Крестный стукнул кулаком по столу.

— Да нет же. Подумал, как такую пушку издалека достать. Задумка одна появилась, вот сегодня пробу и устроил.

— Порох откуда взял?

— Я поделился, — пожал плечами Албазов. — Да и с ним отправился, самому любопытно стало. Но что так рванет, даже не думал. Место безлюдное выбрали, сами за валуном сидели…

— Ну ты-то куда, Денис Палыч? Ладно этот дурень, — крестный махнул на меня рукой, — но ты-то… Ай!

Он взял со стола учебную ружейную гранату.

— И что мне с тобой делать? Опять дурь в голове взыграла. — Степан Анисимович повысил голос, разглядывая снаряд. — Станица только от недавней стычки отходить стала, баб с ребятней домой вернули. А сейчас опять тревога!

— Виноват, Степан Анисимович.

— Еще как виноват. Впредь все свои придумки только с письменного разрешения. Место, день, что именно делать собрался. Без разрешения больше ни шагу. Денис Палыч, это и тебя касается: пока Громов согласия не получит, даже масла оружейного ему не давать.

Албазов кивнул.

Вошел Овсянников, выслушал крестного и подвинул ко мне чистый лист.

— Кратко изложи, что произошло. Со всеми объяснениями.

Я сел писать. Закончив, отдал объяснение Парамону и сразу получил следующую пачку бумаг. С опытами теперь придется обождать. И убеждать крестного после сегодняшнего будет куда труднее.

Степан Анисимович и Овсянников собирались в дорогу. Глеб Маркелович взял с собой один комплект белой маскировочной справы.

В кабинете появился Макар Завьялов. Крестный передал ему журнал нарядов, отметил на карте места сменных секретов и дал еще кое-какие указания по делам в Лончаково.

— Андрей с писаниной тебе поможет. Но гляди, и сам не зевай.

— Разберусь, атаман, грамоте обучен!

На следующее утро к правлению начали сходиться еще затемно. Многие хотели проводить Глеба Маркеловича, отправлявшегося на повышение к новому месту службы.

Возле крыльца стояли Албазов с Гордеевым, Огородник, Юдинцев. Подтянулись старики и приготовительный разряд. Кто-то пришел с женой и ребятишками. Кирька с Оськой вертелись поодаль.

Парамон уже уложил в кошеве бумаги и теперь следил за ними.

Крестный простился с Пелагеей Александровной, обнял Олега.

— Матери помогай. И за хозяйством смотри.

— Спаси Христос, батя, будь о том покоен.

Татьянка висела у него на руке и не хотела отпускать. Степан Анисимович поцеловал ее и передал девочку матери.

Глеб Маркелович все еще стоял у крыльца.

Непривычно было видеть его в новой роли. Казаки подходили, жали руку, желали доброй дороги и службы. Овсянников отвечал каждому.

Меренский пожал ему руку особенно усердно:

— Вы уж про нас там совсем не забывайте, ваше благородие.

— Тебя забудешь, — усмехнулся Овсянников.

Народ засмеялся.

— Вот благодарность! — возмутился Сашка.

— За благодарностью к атаману Кравцову обращайся. Теперь он с тобой мучиться будет.

Степан Анисимович покосился на него:

— Не переживай, Глеб. Ежели особенно отличится, сам его тебе пришлю.

Я смотрел на Глеба Маркеловича и вспоминал, как он появился в Лончаково. Молодой, горделивый хорунжий с начищенными до блеска сапогами, он при любом удобном случае козырял уставом и своим юнкерским училищем.

С тех пор вместе всякого пережили.

Хунхузы. Пропавшие изыскатели. Карантины. Китайский берег. Губернаторский поезд. Тайные посты. Ночная вылазка для подрыва льда.

Глеб Маркелович за это время явно раскрылся с лучшей стороны. Глядишь, после такого опыта и командовать сотней ему будет легче. Дай-то Бог!

Из толпы вышел Огородник. Денис Иванович держал в руках небольшой сверток в рушнике.

— Глеб Маркелович.

Овсянников повернулся к нему.

— Денис Иванович?

— Мы тут со станичниками посоветовались. Думали сперва, чего тебе подарить на память. Шашка у тебя есть. Коня своего ты вряд ли променяешь. А всякую серебряную безделушку еще и потерять можешь где-нибудь в дороге.

Огородник развернул полотенце.

Внутри оказался небольшой дорожный образ Николая Угодника в темном деревянном киоте. Совсем простой, только по краю оклада блестела узкая серебряная полоска.

Глеб Маркелович удивленно покачал головой.

Денис Иванович протянул ему икону.

— От всех станичников на добрую память, прими от всего сердца.

Овсянников взял образ обеими руками. Некоторое время смотрел на него, потом перекрестился и поцеловал.

— Благодарствую, спаси Христос, Денис Иванович!

— Ты на нас зла не держи, Глеб Маркелович. По-всякому бывало: и спорили, и ругались, и мирились.

— Пустое, Денис Иванович, какие тут обиды, — улыбнулся Овсянников.

— Только вот скажу, что атаманом ты оказался справным, и с этим в Лончаково никто не поспорит!

За спиной Огородника раздались возгласы:

— Истинно так.

— И на границе не посрамил.

По людям прошел одобрительный гул. Овсянников оглядел собравшихся.

— Когда я сюда приехал, — начал он наконец, — думал, что мне придется учить вас службе.

Кто-то негромко хмыкнул.

— Вот теперь и сам над этим смеюсь. Многому вас действительно пришлось учить. И спорить поначалу приходилось немало. Да только и вы мне науку преподали, нисколько не меньшую. Одно дело устав знать, другое вот так границу защищать, когда за спиной свои семьи, а помощи иной раз ждать неоткуда.

Он помолчал.

— Господа казаки, благодарствую, что приняли меня со всем сердцем в родной станице. Берегите Лончаково, Степану Анисимовичу в делах помогайте, молодежь учите крепко! — Он поклонился.

Глеб Маркелович завернул подаренный образ в рушник и положил в свой саквояж.

Потом крепко пожал руку Огороднику, следом Албазову, Гордееву, Юдинцеву и старикам, стоявшим рядом.

Крестный поднялся в кошеву. Овсянников поставил ногу на подножку, потом обернулся.

— Ну, станичники, бывайте.

— С Богом, Глеб Маркелович!

Ответило сразу столько голосов, что их эхо прокатилось над площадью.

— Доброй службы!

— Ангела-хранителя в дорогу!

— Не забывайте Лончаково!

Овсянников снял фуражку, коротко поклонился и сел в кошеву.

Возница подобрал вожжи, и лошади тронулись. Казаки, сопровождавшие их, двинулись следом.

Я посмотрел на пустое крыльцо.

Когда Глеб Маркелович приехал в Лончаково, я не раз думал, что с таким атаманом мы еще хлебнем горя. И хлебнули поначалу, да вот только теперь почему-то было жаль, что он уезжает.

Завьялов стоял возле двери, сунув руки за пояс.

— Все? — спросил он, когда последний всадник скрылся.

— Вроде того.

Макар глянул на расходящихся станичников.

— Ну, теперь нам тут самим не оплошать надо.

После проводов я попросился у Макара на кладбище. Сегодня была родительская суббота, и я надеялся, что хоть на этот день от службы освободят. Потом мы с Сашей собирались на ее выселок.

— Езжай, — разрешил Макар. — Только к вечеру отметься, как воротишься.

Саша вернулась домой, я сходил к Крабовым за кобылой и розвальнями, на которые положил сено и полость укрыться. Амур пытался увязаться следом, но с крыльца спуститься не успел: Саша подхватила его на руки.

— Дома посидишь сегодня, Олег днем заглянет, покормит. — Она протянула мне нашего сторожа.

Я забрал кутенка, отнес в горницу и притворил дверь.

К часовне двинулись не спеша. Я вел кобылу под уздцы, Саша шла рядом. Народ уже собирался: старики с молитвословами, женщины с поминальными книжечками, ребятишки. Огородник стоял у аналоя, Филипп подавал ему записки и помогал с чтением.

Мужчины потеснились, пропуская меня. Саша прошла на женскую сторону. Денис Иванович читал имена, а с другой стороны доносилось сдержанное всхлипывание.

После молитвы станичники, чьи близкие были похоронены здесь, направились к кладбищу. Стариков и детвору подвозили, остальные шли пешком. Лопаты и метелки везли в санях. Несколько молодых казаков успели уйти вперед и теперь расширяли тропу у ворот, чтобы люди не толкались в узком заснеженном проходе.

Я оставил кобылу возле других упряжек, вытащил лопату. Саша взяла узелок и пошла впереди.

Между крестами расходились дорожки. Наст снимался большими пластами, а возле оград снег слежался так плотно, что приходилось разбивать его ребром лопаты.

Варвара Прошина стояла возле мужниной могилы с тремя детьми. Кирька расчищал проход, Оська отбрасывал снег к ограде. Старший Прошин помогал ему маленькой лопатой, младший держался за материнскую юбку.

Кирька заметил меня, кивнул и отступил, пропуская Варвару с детьми к кресту.

Закончив, Кирька с Оськой перебрались к соседней ограде. Там пожилая казачка пыталась отгрести снег дощечкой. Звали ее вроде бы Елизаветой Филипповной Погодиной.

Я тоже остановился помочь. Саша поддержала бабушку под локоть, пока мы освобождали проход. Елизавета Филипповна поблагодарила, поправила сбившийся платок и принялась негромко рассказывать, кто у нее здесь лежит. Сын, его жена, двое маленьких. Имена я не запомнил. Запомнил, как она показывала рукой: сначала на большой крест, потом на низкие рядом.

У Звягиных снег тоже расчистили.

Настасья Павловна держала за руку младшего. Двое старших стояли перед крестом отца, сняв папахи. Один то и дело поглядывал на брата и повторял за ним поклоны.

Я хорошо помнил ту подводу под серой холстиной. Михаила привезли утром, после боя. Настасья закричала, еще не увидев его лица. Тогда крестный сказал, что помогут всем миром поставить его детей на ноги. И вот они, эти мальчишки.

Настасья заметила нас и кивнула. Саша подошла, обняла ее. Я снял папаху, перекрестился.

Дальше, возле старого креста, сидела баба Серафима. Подстелила на край лавочки сложенную рогожку, поставила ноги на дощечку и рассказывала покойному мужу новости.

— Петр-то воротился. Сам дошел, пешком. Мы уж с Нюрой и не чаяли…

Она замолчала. Потерла переносицу через платок и продолжила, уже совсем тихо. Саша придержала меня за рукав, и мы обошли по соседней тропке.

Возле одной из дальних оград стоял Юдинцев. Без саквояжа, папаха лежала на лавке. Роман Васильевич осторожно счищал с перекладины наледь, стараясь не задеть потемневшие буквы.

— Жена его здесь, — шепнула Саша.

Я посмотрел на фельдшера. До этого почти не думал, что и у него было свое горе. Видел его возле раненых, с пузырьками, иглой, в окровавленном переднике. Он сердился, поддевал, ругался, вытаскивал людей с того света. А сюда приходил один.

Юдинцев обернулся на шаги, заметил нас и кивнул. Мы не стали подходить и лезть с расспросами.

За оградами тянулись другие ряды. Новые кресты еще не потемнели, на старых едва различались надписи. Между большими стояли маленькие, иногда по нескольку подряд.

Хунхузы, река, тайга, болезни. А сколько здесь положили без единого выстрела. Не оказалось вовремя лекарства, не было рядом человека, способного помочь.

Пока ходишь по станице, все больше видишь работу и жизнь: срубы ставят, дрова возят, скотину кормят. Смотришь на молодежь, на ребятишек и думаешь, что людей в Лончаково прибавляется. А сюда придешь и видишь кресты до самого леса. Казалось, лежит тут уже ненамного меньше людей, чем живет сейчас в станице, а то и больше.

На соседней тропке женщина плакала, уткнувшись в мужнин полушубок. Он гладил ее по спине, не пытаясь отвести от могилы.

Останавливались и у могил, к которым никто из родных не пришел. Поправят перекладину, расчистят место перед крестом, помолятся и идут дальше. Кое-где родных уже не осталось, а кое-кто был на службе или жил далеко. За могилами ухаживали всем обществом.

Глядя на все это, я вспомнил своих. Батя лежал под камнями далекого Сагалло. Матушка осталась на Кубани. Ни снег убрать, ни поклониться над могилой я теперь не мог.

Саша молча взяла меня за руку. Постояли немного, потом она повела меня к невысокому деревянному кресту в дальней стороне.

— Здесь мама моя.

Саша поставила узелок возле ограды и стала смахивать снег с перекладины. Я расчистил тропку, потом осторожно снял верхний слой с могильного холмика. Жена подобрала сухие веточки, застрявшие у основания креста, отступила и перекрестилась.

Некоторое время мы молчали.

— Помню, как она меня причесывала, — сказала Саша. — Усадит перед собой, а я верчусь. То на двор надо, то к деду. Она и сердится, и смеется. Одну косу заплетет, а я уже вскочила, вторую не даю. Все куда-то торопилась…

Жена провела ладонью по платку, будто проверяя, на месте ли он.

— Теперь бы посидела.

Я прислонил лопату к ограде и подошел ближе. Саша смотрела на крест и чуть шевелила губами.

— Андрей, у мамы ведь сестра была. Старшая.

Я повернул голову. Про свою тетку она мне прежде не рассказывала.

— Родная сестра. Только дед с ней сильно рассорился. Она уехала, а он и поминать о ней запретил. Я совсем малая тогда была. Вроде лицо помню, а может, сама себе придумала.

Саша помолчала.

— Из-за чего разошлись, не знаю. Мама не объясняла. Сказала только, что оба наговорили лишнего, а после никто уступить не захотел. Тетка с дедом с того времени не общалась, а мама письма получала. Последнее из Владивостока пришло. Я однажды застала ее за письмом. Она сперва спрятала, потом сама меня позвала и рассказала. Велела молчать, чтобы дедушке ни слова. Вот так и жили. Перед смертью мама просила сохранить письмо. Сказала, может, когда-нибудь понадобится.

— Оно у тебя?

Саша покачала головой.

— На выселке. Помнишь, за вещами приезжали? Я тогда тайник проверила. Письмо на месте было, только взять его не решилась. Потом все откладывала. Думала, заберу, когда на пасеку вернусь. Теперь вот приехали к маме, и…

Она не договорила, взяла платок и вытерла слезу.

— Заберем сегодня, — сказал я. — Все равно собирались выселок проверить.

— Да. Думаю, пришло время.

Перед уходом Саша коснулась креста ладонью и тихо сказала:

— Я не одна теперь, мама. Ты не беспокойся, у меня теперь своя семья.

Я отвернулся, будто поправлял лопату. Саша подошла сама, взяла меня под руку, и мы пошли к воротам.

У саней она развязала узелок, достала сверток постных блинов и отдала Елизавете Филипповне, которой мы помогали расчищать могилы.

— Помяните матушку мою.

Та перекрестилась и приняла блины. Саша помогла ей укрыть ноги полостью, после чего забралась в наши розвальни.

К Семену Петровичу ехать нужно было за станицу. Его, как старовера похоронили отдельно, на холмике возле молодой березки. Я помнил дорогу еще с тех дней, когда мы с Меренским помогали Апанасу Михалычу делать домовину.

Я быстро протоптал Саше тропку к могиле и взялся за лопату.

Она сняла с березовой ветки комок снега, нависший над крестом.

— Он же и зимой без дела не сидел, — сказала Саша. — Пчел проверит, в доме управится и за дерево берется. То рамки чинит, то новые делает. Я с одного конца стола, он с другого. Начну ножом торопиться, сразу по рукам: «Не полено тешешь, погоди». Потом сам покажет. Стружку велел в короб собирать, на растопку.

Она улыбнулась, вспоминая.

— Сердитый был. Зато всему-то меня выучил. Без него я бы и вовсе пропала.

Мы помолились, Саша проверила, как держится крест, и двинулась к саням.

К выселку добрались около полудня. На открытых местах уже пригревало, но в лесу снегу еще было полным-полно.

Из трубы дедова дома тянулся дым. Во дворе под навесом стояли сани изыскателей, возле сарая лежали измерительные жерди. Лошадь жевала сено.

Я привязал кобылу, закинул винтовку за спину и пошел за Сашей.

В горнице было жарко и душно. За столом сидели оба рабочих. На полу стояли грязные миски, возле печи валялся мокрый валенок. Один при нашем появлении поднялся, другой только повернул голову.

Пьяны, и порядком.

— Петр Сергеевич где? — спросила Саша.

— С проводником ушел, — ответил поднявшийся. — По промерам своим. Скоро будут.

Саша отодвинула носком сапога пустую миску и прошла к печи. Возле щепы лежала расколотая рамка от улья. Жена подняла ее, повернула к свету.

— Это из сарая взяли?

Рабочий пожал плечами.

— На растопку. Сухая была.

— Дрова же под навесом есть.

— Сырые ваши дрова. Печь ими попробуй растопи.

Саша положила рамку на стол. Улыбки, с которой она вспоминала деда, уже не осталось.

— Дрова вы сами заготавливаете. Так и записано. Пасечное вам трогать запрещено. Где остальное, что из сарая принесли?

Сидевший откинулся к стене.

— Да что ты с этой рухлядью носишься? Дом пустой стоял, мы его всю зиму греем. Спасибо бы сказала.

— За постой ваша партия деньги платит. Дом, сарай и навес вам дали. Мои вещи в печь бросать не дозволяли.

Она взяла обломок и двинулась к двери. Я отступил, пропуская. Пусть сперва глянет, что они успели испортить.

Рабочий поднялся с лавки, покачнулся и загородил ей дорогу.

— Погоди, хозяйка. Начальство приедет, с ним и говори. Не бабе нам указывать.

— С дороги уйди.

Он засмеялся, ухватил Сашу за локоть и попытался отодвинуть в сторону.

Я шагнул ближе и приложил его открытой ладонью. Рабочего качнуло, он стукнулся плечом о косяк. Саша выдернула руку.

— Не замай! К жене моей руки не тяни!

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом полез снова. Я больше не бил: перехватил руку, развернул и прижал его к столу, взяв кисть на излом. Товарищ дернулся было вперед, но я глянул на него так, что тот икнул и остался на месте.

— Андрей, хватит. Отпусти.

Саша стояла рядом. Я ослабил хватку и отступил. Рабочий выпрямился, потер кисть, потом щеку. Желание что-то доказывать, кажись, пропало.

— Да погорячились, чего уж… — проговорил второй. — Вы простите, хозяйка. Родительский день сегодня. Сели своих помянуть, ну и лишнего вышло.

— А мое добро тут при чем?

— Ни при чем. Дурость наша. Только и у нас родные в земле лежат. Вы хоть сходить к своим можете, а нам до дому…

Он махнул рукой и сел. Его товарищ молчал, глядя в пол.

Я уже собирался сказать, что про покойных следовало вспоминать до выпивки и такого хамства, но осекся. Перед глазами встала та старушка у четырех могил. Потом вспомнил собственную матушку. Мне ведь к ней тоже не сходить.

Саша провела пальцами по расколотому краю рамки и положила ее на стол.

— Поминать вам не запрещают, — сказала она уже тише. — Только зачем напиваться так?

Рабочий потянулся было к кружке, одумался и убрал руку.

Мы с Сашей переглянулись. Продолжать отчитывать их прежним тоном уже не хотелось. Может, и вправду сели вспомнить родителей, а после удержаться не смогли.

— Дождемся Петра Сергеевича, — сказала Саша. — А вы пока все, что из сарая взяли, соберите. Я посмотрю.

Она нашла чистую тряпицу, намочила у умывальника и положила возле рабочего. Тот помедлил, но взял и приложил к щеке.

В сарае все оказалось не так худо, как мы успели себе напридумывать. Несколько дощечек пропало, одну рамку расколотили. В ящики залезали, но многое осталось целым. Саша заставила рабочих вынести все к дверям, сверяла и складывала обратно.

Когда Стулов вернулся с проводником, рабочие уже подмели пол в горнице и убрали грязную посуду. Только запах выпивки никуда не делся, да на столе лежала расколотая рамка.

Петр Сергеевич выслушал Сашу, прошел с ней в сарай и вернулся хмурым.

— Я ведь предупреждал вас. И опись показывал. Что за нужда такая была?

Один из рабочих опять заговорил про родительскую субботу. Стулов даже дослушивать не стал.

— Знаю я ваши субботы. Александра Семеновна, у них через день то праздник, то поминки. Вы нынче впервые увидели, а я с ними всю зиму тут мучаюсь.

Техник снял рукавицы и тяжело опустился на лавку.

— Когда трезвые, работают хорошо. Потому и терпел. Уже хотел отправить обоих, да, ежели честно, жалко дурней: семьи у них, жалование домой отправлять надо. Все надеялся, что образумятся.

Получивший по щеке поднял голову.

— Петр Сергеевич, да мы…

— Что вы? Пока мы с проводником по снегу лазали, вы тут напились. В чужое добро полезли. Хозяйке нахамили. Я дом принимал, мне перед Александрой Семеновной отвечать. А вы опять будете обещать, что это последний раз?

Он посмотрел на нас.

— Мы здесь важным делом заняты. И дело это государственное, с меня за него спросят. Хватит, натерпелся. Обоих отвезу в станицу и напишу начальству, чтобы замену прислали.

Мне стало жаль их родных, что ждали дома жалование этих обалдуев. Только Стулов, похоже, уже дошел до ручки.

Пока во дворе грузили пожитки, Саша отперла свою комнату и позвала меня. Я помог отодвинуть тяжелую полку. За ней она нашла узкую дощечку, подцепила ножом и вынула из щели плоский сверток.

В старой ткани лежал пожелтевший конверт.

Саша проверила, цел ли он, осторожно провела пальцем по краю и спрятала его за пазуху.

Уезжали уже двумя упряжками. Техник вез рабочих и проводника, мы держались следом.

Завьялов принял нас в кабинете. Стулов объяснил, зачем привез людей, Саша положила перед Макаром расколотую рамку и добавила про остальную порчу. Я достал из шкафа договор и опись.

Макар прочитал бумаги, потом выслушал рабочего. Тот не отрицал ни выпивки, ни того, что схватил хозяйку. Только жаловался на меня.

— На кой ты чужую жену хватал? — спросил Завьялов. — Словами сказать не мог?

Рабочий угомонился.

С постоем решили сразу: обоих временно определить в гостевой дом под ответственность Стулова. Запрос о замене он составит своему начальству. На выселок рабочие больше не возвращаются.

Мне Макар велел записать обстоятельства и перечень испорченного. Я прочел вслух, но он остановил:

— А кто возместит, не указал. Партия добро принимала, с нее и спрашивать. Не Александре же потом за этими двумя бегать.

Я придвинул лист обратно.

Стулов прочитал исправление, согласился и подписал перечень. Попросил копию для своего начальства. Саша тоже расписалась. Рабочих отправили устраиваться, а я еще задержался с Завьяловым над бумагами.

Дома Саша уже растопила печь и прибрала за Амуром. Щенок набегался вокруг нас, забрался под лавку и затих. Сегодня нам еще Кравцовых навестить нужно.

Саша сняла с полки шкатулку, но открывать не стала. Положила рядом старый конверт.

— Давай прочтем.

Я зажег лампу. Саша развернула лист и подвинула его так, чтобы мне тоже было видно.

«Милая моя сестрица. Письмо твое получила, за весть благодарю. На батюшку зла не держу, хотя обида до сих пор не прошла. Ты только сама меня не забывай. Может, еще даст Бог свидеться».

Дальше тетка спрашивала о здоровье, о доме. Просила поцеловать Сашеньку и сообщить, как та растет.

Саша задержалась на этих строчках.

— Я думала, она обо мне совсем не помнит.

В конце стоял владивостокский адрес. Ни причины ссоры, ни объяснения, отчего женщина так и не вернулась. Обычное письмо сестре.

— Адрес перепиши, — попросила Саша. — Ты во Владивостоке бываешь. Может, удастся разузнать? Дом хоть найти. Вдруг кто ее помнит.

— Попробуем. Только столько лет прошло, сама понимаешь.

— Да уж понимаю. Но все-таки…

Я переписал адрес на отдельный листок.

Саша убрала письмо в шкатулку, взяла испеченный ею ягодный круглик, и мы пошли к Кравцовым.

Там уже собрались все наши близкие. Огородник сидел возле окна, Юдинцев привез Петра и теперь устраивал его так, чтобы больные ноги не мешали проходу. Нюрка подложила мужу под спину свернутую шаль. Рыжий помог Олегу принести лавки.

Акулина Никитична с Серафимой устроились ближе к печи. Для женщин там приготовили отдельный стол. Татьянка раскладывала ложки, Саша сняла полушубок и пошла помогать тетке Поле.

На большом столе были хлеб, соленья, кутья из пшеницы с медом. Пелагея Александровна вынула из печи постные блины и горшок грибных щей. Часть отставила для женского стола, остальное понесла в горницу. Сашин пирог тоже поставили на наш стол.

Не хватало лишь крестного.

Только мы уселись, как дверь в сени открылась и застучали сапоги.

Я поднял глаза. Олег отступил с прохода, и на пороге появился человек в добротном полушубке, с саквояжем в руке. Снял папаху, он перекрестился на образа.

Дядька.

— Здорово вечеряли. Примете запоздалого родственника?

Я уже шел к нему. Аркадий Игнатьевич поставил саквояж и обнял меня, крепко хлопнув по спине.

— Ну, здравствуй, племяш. До тебя нынче через правление добираться пришлось. Ваш дом заперт. А коли ни дома, ни в правлении тебя нет, значит, у Степана искать надо.

Акулина Никитична поднялась, держась за край стола.

— Аркаша, это ты? Да что же ты без вести, без письма!

Он сразу подошел, наклонился к ней. Бабушка обняла дядьку, потрогала плечи, будто проверяла, не похудел ли, и только потом отпустила здороваться с остальными.

Саша подошла вместе с теткой Полей. Аркадий Игнатьевич расцеловал обеих, пожал руки Огороднику, Юдинцеву, Семену. Петр попытался приподняться, но фельдшер положил ему ладонь на плечо.

— Сиди уж. Гость к тебе и сам подойдет.

Дядька поздоровался с ним, потом оглядел горницу.

— А сам-то Степан где?

— Утром в Камень-Рыболов уехал, — ответила Пелагея Александровна. — С Глебом Маркеловичем.

Аркадий Игнатьевич с досадой покачал головой.

— Жаль. Все только второпях и видимся.

— Раздевайся, — велела тетка Поля. — Сам-то хоть не на час приехал?

— Сегодня никуда не тороплюсь.

Олег принял у него полушубок. Я подвинулся, освобождая место возле себя, а Татьянка принесла еще одну ложку.

Аркадий Игнатьевич заметил кутью, помянник в руках Огородника и притих.

— К поминкам, получается, поспел.

— К ним, Аркаша, — ответила Акулина Никитична. — Василия нашего тоже помянем. Всех помянем, кого Господь уже прибрал.

Дядька кивнул.

Перед едой встали к образам. Даже Петр, опершись на край стола, приподнялся. Женщины оставили посуду. Саша встала возле Серафимы, Татьянка прижалась к матери.

Огородник начал молитву. Мы отвечали. Потом он раскрыл помянник и стал читать имена.

Чада Божия казака Василия, казачки Екатерины, Семена…

Акулина Никитична негромко добавляла тех, кого не было в книжечке. Серафима крестилась. Дядька стоял рядом со мной, опустив голову.

При имени отца я опять вспомнил его руку, сжимавшую мою ладонь вместе с крестом. Вспомнил, как обещал выжить и добраться до своих. Тогда даже представить не мог, где найду тех своих. А сейчас они были здесь, передо мной.

После молитвы расселись. Аркадий Игнатьевич занял место, я устроился рядом, Олег сел с краю. Пелагея Александровна подала кутью, поклонилась и вернулась к женщинам. Саша с Нюркой принесли горячее, потом тоже сели за отдельный стол возле печи.

Огородник помянул станичников, Семен вспомнил погибших в Новой Москве. Аркадий Игнатьевич слушал, не перебивая. Когда речь дошла до бати, дядька положил ложку.

— Все хотел с ним увидеться. Думал, еще успеем.

Он произнес это тихо, потер большим пальцем край стола и перекрестился.

С женской половины донесся голос Акулины Никитичны. Бабушка вспоминала моего батю еще молодым. Аркадий поднял голову, слушая, а я смотрел то на него, то на Сашу.

Я передал дядьке хлеб.

Он посмотрел мне в глаза. Тем самым своим взглядом, по которому я сразу понял: по всему видать, вовсе не на родительскую субботу приехал мой родственник.

— А еще помню, дело было, как Аркашка первым сообразил, что денежку брать надо, — продолжала свои кубанские воспоминания Акулина Никитична. — Кто хочет после Васьки на бычка полезть, клади копейку. Он еще и очередь угольком на заборе отмечал, палочки ставил и зачеркивал.

Дядька, до того молча слушавший, поднял голову.

— Тетя Акулина, я ничего не требовал. Мальчишки сами платили, чтобы за собой оставить место в той очереди.

— Сами, конечно. Ты только монетки принимал да в карманы складывал.

За столом засмеялись. Аркадий Игнатьевич покачал головой и попытался возразить, но бабушку уже было не остановить.

Дело это было в их станице на Кубани. Тогда моему бате и Степану Кравцову приготовительного разряда оставалось еще три года ждать. Молодые, короче. После воскресной службы устроили станичники скачки с джигитовкой. Троица наша вернулась домой с твердым намерением повторить все увиденное самостоятельно во что бы то не стало. Служивых коней брать, конечно, им никто бы не дозволил, все рабочие лошади были в поле, зато во дворе Кравцовых стоял годовалый бычок Мишка.

Дядька рассудил, что у него тоже четыре ноги и копыта имеются, спина широкая, а рога даже дают преимущество перед обыкновенной лошадью. Батя вызвался «джигитовать» первым. Крестный притащил драный потник и старую постромку. Поглядеть на эту затею сбежалась вся станичная ребятня, и дядька занялся той самой очередью. С будущих ездоков он собирал по одной копейке, мол, на корм для бычка Мишки, как теперь уверял. Но у многих денег не было, потому платили чем могли: от свистульки до красивого камня.

До поры животное терпело этих недорослей. Бычок даже позволил закрепить на себе потник, и выстоял, пока мой батя устраивался верхом, и даже сделал несколько шагов за ведром с водой, которым мой будущий крестный его подманивал. На этом сходство с конем, собственно, и закончилось. Из соседнего двора вылетела собака, залаяла у самых его ног, и Мишка опрометью рванул к распахнутым воротам.

Крестный бежал следом и кричал, чтобы батя сворачивал к выгону. Тот отвечал, что с удовольствием свернул бы, кабы бычок Мишка на то согласие дал. Дядька тоже не отставал, бежал с ведром в руках, придерживая карманы с собранной за такое развлечением оплатой.

Акулина Никитична в тот час была на базарной площади и своими глазами увидела, как из переулка выскочил бычок со взъерошенным батей на спине. Волочившаяся постромка зацепила корзину торговца. Связка баранок взлетела и повисла на рогах. Через несколько шагов животное врезалось в навес, под которым разместилась горшечница. Батя втемяшился в поперечную жердину, слетел с потника и приземлился прямиком в телегу с соломой. Бычок без всадника унесся, останавливаться не стал, рванул дальше с баранками на рогах.

— Следом Степка прибежал, — продолжала бабушка. — В одной руке Васькин сапог, в другой тот самый потник. Потом-то уже и малой Аркашка явился. Медяки в кулаке держал и торговке доказывал, что деньги эти трогать нельзя, мол, они на важное дело собраны, а та хотела плату за семь разбитых горшков стребовать с сорванцов.

Аркадий Игнатьевич все-таки не выдержал.

— Все так, бабушка, вот только горшков там было не семь, как вы рассказываете, а три. Я же сам осколки считал.

— Вот сколько лет прошло, а ты все убыток приуменьшаешь. Горшечница принесла твоему отцу еще четыре днища и велела самому выбрать, какие из них разбил ваш бык.

Смеялись все, и я тоже улыбался от такой истории. Батю чаще вспоминали зрелым казаком: на службе, в походе, в бою. Теперь я впервые представил его мальчишкой в соломе, в одном сапоге.

— Василий-то потом обошел всех троих, кто заплатил, и деньги вернул, тут все честь по чести, — продолжила Акулина Никитична. — А после они неделю работали у горшечника: Васька воду таскал, мой Степка глину месил, а Аркашка вел счет и пытался побыстрее сбагрить готовые горшки. С тех пор, видать, к ведомостям и канцеляриям всяческим он и пристрастился.

— К правильным ведомостям, тетя Акулина. У той торговки половина товара еще до нашего бычка в запасниках была, а она списать удумала все на нас.

Из-за поминального стола стали подниматься уже затемно. Огородник убрал помянник, Юдинцев помог Нюрке вывести Петра.

Прощались в сенях. Семен помогал Олегу переставлять столы и выносить лишние лавки, когда дядька попросил Рыжего наутро быть неподалеку от правления.

— Закупленных лошадей распределять будут.

Семен хотел сразу выяснить, сколько ему досталось, но Аркадий Игнатьевич велел дождаться утра. Мне он поручил явиться пораньше: с ним приехали чиновники, которым требовались карты и записи по станичным землям.

На том и разошлись.

Утром в правлении без крестного, Овсянникова и Парамона было непривычно тихо. За большим столом сидел Макар Завьялов. Перед ним лежали два журнала, пачка бумаг. В руках он держал вчерашние записи о приемке фуража.

— Объясни, за что мне тут предлагают расписаться, — сказал он, протягивая документ.

Я дважды прочел внимательно. За канцелярскими оборотами скрывались две подводы сена, принятые на станичный склад. Я переписал бумагу буквально двумя строками. Макар перечитал, сверил число и только после этого поставил подпись.

— Надеюсь, за этот месяц разберусь с вашим крючкотворством. А то не поймешь, кто сколько чего и куда отправил. Дальше так же и пиши. Вернутся Степан с Парамоном, пусть уж сами в этой канцелярщине разбираются.

Грамоту Макар знал и станицей мог управлять без подсказки. Но за подпись отвечать ему придется, а вот из таких витиеватых записей иной раз не поймешь, что тебе подсунули. От этого он раздражался и места себе не находил.

Земельщики явились после утреннего развода. Аркадий Игнатьевич привел четверых: чиновника, землемера, техника и помощника с картами. Завьялова представил как товарища атамана, исполняющего обязанности в его отсутствие. Сам дядя предупредил, что до обеда будет занят табуном и расписками.

Землемер Анатолий Иванович попросил старую схему станичных земель и последние изыскательские записи. Я принес все, что нашлось у Парамона.

Им требовалось составить предварительную опись: станичные земли, выгоны, сенокосы, лес, дороги, зимники, пристани, выселки и промысловые угодья гольдов с удэгейцами.

Макар выслушал объяснение и сразу уточнил, не собираются ли сегодня у кого-нибудь землю отнимать. Чиновник, представившийся Стефаном Иоганесовичем, заверил, что пока речь идет лишь об описи. Прежде чем будет составлен план строительства дороги, нужно понять, не разместится ли насыпь на чьем-нибудь курене или пасеке, а если и так, то прежде все согласовать.

— Добре, тогда сегодня записываем, что кому принадлежит и кто чем пользуется.

Первое расхождение обнаружилось на нижнем сенокосе. В старой книге его граница шла от большой ветлы к высохшей протоке. Ветлу давно сломало бурей, а протока после разлива ушла немного в сторону. Два соседних двора косили там по памяти и оба считали крайний бугор своим.

Макар послал за хозяевами и еще за двумя стариками, которые помнили прежнюю границу. Спорили недолго. Один показал на схеме, где сохранился остаток старой канавы, другой припомнил, где прежде стоял плетень. Анатолий Иванович нанес обе отметки и записал, что участок надлежит промерить на месте при обоих хозяевах.

До записи о выселке Горючкина добрались ближе к полудню. Я объяснил, что дом, пасека и сараи принадлежат Александре Семеновне Громовой, в девичестве Горючкиной, а зиму эту изыскательская партия стояла там по отдельному договору.

Я попросил дежурного сходить за Сашей и передать, чтобы захватила документы на землю. Она пришла с папкой, в которой еще дед держал бумаги, и сразу занялась картой. Техник успел обозначить дом, сарай и место под ульи, но Саша остановила его.

— Пасека летом стоит не здесь. Ряды уходят до ольшаника, иначе после дождей возле дома слишком сыро. И нижний подъезд главным не отмечайте: весной его заливает. Возы идут верхней тропой, через сенокос.

Она развернула дедушкины записи, показала число ульев по годам, место старого ольшаника и полосу сенокоса, которую дед всегда считал частью пасечного хозяйства. Землемер задавал вопросы, Саша спокойно отвечала и дважды поправляла помощника, когда тот пытался соединить прямой линией то, что на местности было разделено оврагом.

Лишь когда все перенесли на схему, она спросила, что произойдет, если будущая чугунка пройдет через выселок. Чиновник объяснил порядок: отдельная оценка, решение об отчуждении, право хозяйки представить свои бумаги и возможность оспорить цену.

— Тогда внесите и обе дороги, и летнюю пасеку, и сенокос. А то к тому времени, случись чего, никто и не вспомнит, где у деда стоял каждый улей. Будут смотреть в ваши записи, а я и доказать ничего не смогу.

Стефан Иоганесович согласился и велел помощнику еще раз проверить перечень. Я следил за карандашом помощника. Пропусти он сейчас чего важное, потом нам же придется ходить и доказывать.

Закончив с Сашиным выселком, земельщики ушли обедать. Жена кивнула мне и отправилась домой. Я тоже собрался перекусить, но тут вернулся дядька со своими вопросами по лошадям.

Китайскую закупку завершили. На Лончаково выходило сорок голов, но весь табун пока держали отдельно под ветеринарным наблюдением. Часть лошадей оставляли станице для хозяйственных работ и будущее разведение, остальных распределяли по старым заявкам. Дядька предупредил сразу: масть, красоту и прочие пожелания в расчет почти не брали. Смотрели на возраст, здоровье и то, для чего лошадь нужна двору. Кто просил сразу три головы, мог получить только одну. Тем, кому вовсе нечем было пахать, старались дать в первую очередь.

Распределяли пока только на бумаге. Во дворы лошадей должны были отдать после карантина и повторного осмотра. В ведомости оказался мерин для моего хозяйства. Уже неплохо. Только считать его своим пока рано: сперва пусть ветеринар выпустит.

Рыжий появился, когда дошли до его фамилии. Сам нашел строку, пробежал ее глазами и постучал ногтем по цифре.

— Одну оставили. А я просил пару: одну под соху, вторую в подводу.

Дядька объяснил, что заявки всей станицы почти втрое превышали закупку. Семену определили одну крепкую лошадь. Вторую заявку отложили: сперва надо было помочь безлошадным. При следующей закупке Рыжий сможет подать прошение снова.

Семен рассчитывал на большее. Оставалось смириться. Тут же осведомился, когда ожидается строевой ремонт. Услышав про июнь, достал сложенный лист с подписью Эпова и печатью окружного правления. Вот она, благодарность атамана за тех двух цинских солдат.

При поступлении строевых коней Бирюкову давалось право получить подходящего коня. Часть стоимости шла возвратной ссудой, остальное округ брал на себя как поощрение за службу. Дядька перечитал бумагу, рассмеялся и посмотрел на Семена.

— Хорошо ты хозяйство ведешь, Семен Трофимович. Китайскую лошадь еще не вывел из карантина, за вторую уже справляешься, а к лету и строевого требуешь. Вот ты, Бирюков, куркуль! Как есть куркуль!

Рыжий не смутился. Строевой конь, заметил он, в соху все равно не пойдет, а возвратную ссуду придется платить своими деньгами.

— Ладно, Семен, будет тебе строевой. Сам похлопочу за тебя.

— Благодарствую, Аркадий Игнатьевич.

С бумагами мы провозились до самого вечера. Дядьке завтра надо было ехать в Козловскую, и я уже решил, что главные его дела закончены. Но по дороге домой он догнал меня и велел найти Семена с Илькой. Всех троих ждал у себя, в гостевом доме.

Я еще накануне звал его к нам. Аркадий Игнатьевич отказался: у меня, мол, молодая жена, а он человек привычный, на постое устроится. Спорить с ним было бесполезно.

Через полчаса мы постучали в его комнату. Дядька выглянул в коридор, осмотрелся, впустил нас и закрыл дверь.

— Ну что, бойцы, неплохой день выдался. У Семена своего двора еще нет, а рабочую лошадь ему уже отвели. И бумагу на строевого добыл. Тебе, Андрюха, тоже справного мерина подобрали. Один Илька у нас без лошади, зато при деньгах.

Мы с Рыжим переглянулись, потом уставились на побратима. Тот молчал.

Дядька вынул из саквояжа ведомость и сверток с деньгами. Ведомость знакомая: по тридцать рублей в месяц за особую службу. Платили даже тогда, когда мы сидели по домам, но по первому требованию мы должны были явиться и выполнить приказ.

Мне и Семену он отсчитал по шестьдесят рублей за февраль и март. Ильке достались девяносто за три месяца и пакет с пятьюдесятью рублями за Ульму.

Побратим вскрыл, пересчитал деньги и спокойно убрал за пазуху. Я невольно задержал на нем взгляд. На его месте я бы порадовался таким деньжищам. А этот даже бровью не повел.

Семен спросил, не полагается ли отдельная выплата за двое суток на Уссури. Все-таки ночная служба, китайские солдаты, пушки на том берегу.

— К нашей особой службе это не относится, — объяснил Аркадий Игнатьевич. — Вы действовали по распоряжению местного и окружного начальства. От нашего ведомства задания не получали, так что и отдельной выплаты не будет. А решит Эпов представить вас к награде, это уже его дело.

— Я только спросил, — пожал плечами Сема.

Дядька убрал ведомость и достал другую папку.

— С деньгами закончили. Теперь разберемся, ради чего я приехал.

На стол легли свежее пьо, его русская копия, долговая расписка, три квитанции за принятую пушнину и бумага о передаче права пользоваться промысловой речкой.

По первой записи гольдская семья получила у китайского торговца серебро, муку, железо и порох. Через месяц отдала партию соболя, потом еще две. Все три квитанции были перед нами, только в последней долговой бумаге стоимость меха не вычиталась. Долг вырос, а в счет окончательного расчета кредитор получил право пользоваться речкой пять лет.

— Меха тут будто и не было, — сказал Илька, еще раз просмотрев квитанции. — Купец каждую шкурку считает. Цену занизит, лишнее припишет, к качеству придерется. А без счета мех не примет. Иначе весной сам не разберется, кто сколько должен.

Я перебрал бумаги. Расчета и правда среди них не было. Побратим постучал пальцем по квитанциям: выходит, купец вел его отдельно, для себя.

Семен тем временем взялся за русскую копию. Китайский торговец уступил долг одному человеку, тот передал право другому. После нескольких сделок промысловая речка оказалась в расчетах торгового товарищества. Во второй пачке менялись семья, кредитор и первые русские фамилии, а порядок оставался прежним.

Дядька добавил еще несколько выписок. Мы разложили их рядом. Разные цепочки сделок сходились к одному человеку.

— Афанасий Гаврилович Молчанов, — прочитал я. — До сих пор его имени в бумагах не было.

— В первых документах и не должно быть, — ответил дядька. — Купец первой гильдии, золотопромышленник. Несколько приисков, паровая лесопилка, склады у реки и большие обозы водит. По казенным книгам исправный плательщик. Человек по здешним меркам весьма состоятельный.

Семен положил рядом две последние выписки.

— Он все подряд скупал или места возле будущей дороги выбирал? Ежели хватал, что продают, то одно дело. А если только там, где чугунка пройти может, это уже неспроста.

Дядька вместо ответа развернул карту. Там выделены реки, дороги, перевалы, зимники, удобные выходы к воде и возможные направления будущих изысканий. Другим карандашом были отмечены участки, права на которые передавали по долговым распискам.

Я придвинул карту ближе. Утром мы с земельщиками разбирали такие же места, только по отдельности. Здесь один участок лежал у удобной пристани, второй закрывал проход между сопками, третий примыкал к старому зимнику. Четвертый занимал лес возле короткого обхода.

Сплошной полосы не получалось. Зато стоило отвести дорогу от одного участка, как упирались в следующий. Обойдешь оба, а вода, лес и место под склад все равно понадобятся.

— Сашин выселок тоже может оказаться на пути, — сказал я. — Но там одно хозяйство: выкупят или обойдут. А здесь несколько разных мест заранее собрали. И каждое может понадобиться.

Аркадий Игнатьевич кивнул. Казна могла отчуждать землю, но сперва предстояли оценка, осмотры, жалобы и возня с поверенными. Где-то дорогу отведут, где-то начнут спорить с хозяином. Время уйдет в любом случае. А Молчанову еще и лес продавать можно, склады содержать, обозы на постой пускать. Строителям все потребуется, а их будет немало.

Семен еще раз просмотрел выписки.

— Так вызовите Молчанова да спросите, откуда у него те участки. Все сделки к нему сходятся. Начнет юлить, значит, есть что скрывать.

Аркадий Игнатьевич поднял расписку.

— А он не станет юлить. Пришлет поверенного с такими вот бумагами. Покажи, за что по ним я могу взять его под следствие. Китаец дал товар в долг. Русский выкупил обязательство. Следующий владелец заплатил пошлину. Где тут сказано, что Афанасий Гаврилович велел раздувать долг и гольдов в кабалу загонять?

Дядька положил лист обратно.

— У него сотни людей работают, не считая сезонных артелей и подрядчиков. Своя охрана на приисках и складах, вооруженные сопровождающие при обозах. С наскока не возьмешь. Шум поднимем, а он за это время все подчистит.

На его предприятиях уже дважды проводили проверки. К приезду проверяющих бумаги лежали в образцовом порядке, а спорные документы куда-то девались. То ли у Молчанова имелся покровитель наверху, то ли приказчики узнавали о проверке от кого-нибудь помельче. Дядька этого пока не выяснил.

— Нужны их собственные расчеты, — продолжил он. — Сколько дали гольдам товара и денег, сколько приняли меха, как передали угодья за долги. И какую долю получил каждый посредник. Не могут они все это в голове держать.

Он указал на даты в бумагах по одной сделке. Нас интересовало, когда Молчанов приобрел долг и когда за него расплатился. Если даты не сойдутся, появится зацепка. Но поздняя выплата сама по себе еще не доказывала, что договор составлен задним числом: могли условиться рассчитаться после. Нужны были записи, расходившиеся с условиями самой сделки. Тогда можно попробовать добиться обыска и потребовать остальные книги. Самого Молчанова на одной нестыковке все равно не возьмешь.

Семен подался к столу.

— К конторе нас просто так не пустят. Можно с охраной договориться. Добром, за деньги либо по-другому. Только сперва надо знать, где нужные бумаги лежат. А можно и самому в охрану наняться. Будет время приглядеться.

Аркадий Игнатьевич подтянул карту ближе.

— Можно. Но мы пока не знаем, где у него эти бумаги: в главной конторе или у приказчика на каком-нибудь прииске. Даже кто охрану набирает и как проверяют новых людей, еще не выяснили.

Разговор все больше сводился к тому, чтобы завести к Молчанову своего человека. Из нашей тройки лучше всего подходил Рыжий. Не Семен Бирюков из Лончаково, а Трофим Степанович Бирюк, кубанский охотник и проводник. Бумаги у него уже имелись. Такого могли взять к обозу, а там, глядишь, и к охране конторы или складов приставить.

Мне соваться туда было несподручно. За последнее время успел примелькаться, опознать могли. С Морозовым тоже лучше не рисковать: после ранения он еще не восстановился. Рыжего, правда, кое-кто знал не хуже нас. Сбрить усы можно, но всех знакомых этим не обманешь. И все же шансов устроиться у него больше.

Дядька, похоже, прикидывал то же самое.

— Пока это один из вариантов. Сперва узнаем, кто у Молчанова новых людей принимает.

Я посмотрел на Семена. Аркадий Игнатьевич сразу предупредил его, чтобы сам пока никуда не совался. Ильке поручил осторожно поспрашивать промысловиков о наборе на прииски.

Дядька начал собирать бумаги, но тонкую пачку оставил на столе.

— Теперь о Новой Желтуге. Получил перепись тех, кто перешел Уссури, их бумаги и сравнил с записями из Графской.

На одной долговой расписке стояло клеймо китайского торгового двора. Такое же нашлось на накладной за большую партию муки, соли и инструмента. Два месяца назад груз отправили к золотодобытчикам на китайскую сторону. Выходило, один из дельцов, через которых шли долговые сделки, снабжал и артель старателей.

— Значит, и земли за долги прибирают, и на Желтуге кормятся одни люди, — сказал Семен.

— По крайней мере, один торговый двор в обоих делах отметился, — ответил дядька.

Я посмотрел на накладную.

— Снабжал старателей, это понятно. А переход через Уссури тут при чем?

Аркадий Игнатьевич подвинул к себе карту и задержал палец возле Лончаково.

— Всю дорогу над этим кумекал. Большинство пришло на Желтугу без гроша. Китайцы, корейцы, наши беглые рабочие. Ни земли, ни имущества. Последнюю рубаху заберешь, а больше взыскивать и нечего. Но если людей к Лончаково направили нарочно, то расчет мог быть вовсе на другое.

— На китайских солдат, которые за ними придут, — сказал я.

— И на то, что придется делать нам.

Семен нахмурился.

— Нынче-то войска ушли. Людей мы приняли, с китайцами договорились. Что с этого Молчанову?

— Пока ничего такого, ради чего стоило бы затеваться. Вы не дали устроить бойню. Солдат отвели, начальника их отозвали за самоуправство. Для Хабаровки это непростой, но не трагичный случай. Рапорты напишут, посты на время усилят. И можно дальше служить по-прежнему.

Дядька убрал руку с карты.

— Только на той стороне уже собирается еще одна большая группа. Возможно, за ней пойдет вторая. Комиссарам сообщили, они с китайской стороной работают.

Я снова глянул на линию берега и представил несколько сотен человек на льду, а за их спинами солдаты.

— Если повторится, одними временными постами могут не обойтись, — продолжил Аркадий Игнатьевич. — Потребуют увеличить постоянную команду. А людей надо где-то разместить, припасы хранить, связь наладить. Понадобятся казармы, склады, телеграф, надежная дорога к Козловской. Берег укреплять, пристань устраивать. Если же начнется стрельба и десятки людей полягут, деньги на это могут выделить быстро.

Я придвинул к нему край карты с отмеченными участками.

— И тут выяснится, что нужные места уже у Молчанова.

— Вот именно. Часть земли придется отчуждать за казенный счет. Лес нужен, а у него все устроено, и паровая лесопилка имеется. Подводы нужны, так у него обозы и лошади. Склады, подряды, все готов предложить хоть завтра. Казна ему за землю заплатит, у него же лес купит, да еще его обозами все это перевезет. Не бесплатно, конечно.

— Чугунку-то из-за одной перестрелки сюда не повернут, — заметил я.

— Из-за одной не повернут. Но лишний довод торопить изыскания на этом направлении появится. А заработает он и без чугунки, если начнут укреплять границу.

Я посмотрел на выписки. Здесь кто-то явно собирал самые важные участки под свой контроль заблаговременно.

— Выходит, ради этого он Новую Желтугу и собрал? — спросил Семен.

— Этого я не утверждаю. Снабжать старателей еще не значит ими распоряжаться. Тем более солдатами. Мы видим, кому может достаться главная выгода. Кто направлял людей и был ли вообще кто-то над ними, пока не знаем.

Аркадий Игнатьевич сложил выписки поверх карты. Я придержал ее край, чтобы она не свернулась.

— А если все так, то ему ведь выгоднее, чтобы в следующий раз мы с китайцами не договорились.

Дядька посмотрел на меня.

— Пока это только версия.

Я посмотрел на разложенные бумаги. Молчанов, китайский торговый двор, земли, прииски, обозы. Все вроде сходилось, а ухватиться пока не за что.

И тут вспомнил про пустые зимовья.

— Аркадий Игнатьевич, погодите. Слыхали, что у нас перед приездом губернатора двоих с одной заимки задержали?

— Продолжай. — Дядька поднял голову.

— Есть тут недалеко Копыловская заимка. За старой гатью.

Название ему, похоже, ни о чем не говорило. Я пересказал жалобы Коробова: три месяца без расчета работали, документы приказчик отобрал, потому он и сбег. Потом рассказал про Федосью Матвеевну, Ефрема Савельевича Бурова, запертый на ночь барак и долги за харчи, одежду да инструмент. И про самого хозяина, хабаровского купца Гаврилу Фомича Копылова, которого рабочие давно не видали.

Не забыл и про краденую ложку. Этим двоим верить на слово я бы не стал, но одно другого не отменяло. Разбираться с заимкой все равно надо.

Аркадий Игнатьевич слушал молча.

— После губернаторского проезда Албазов туда ходил с десятком. Заимка пустая. Еще два соседних зимовья тоже. Причем не похоже, чтобы люди бежали впопыхах. Посуду оставили, часть инструмента, соль, заготовленные бревна. Следы трех или четырех саней и пеших людей вели в сторону китайского берега.

Дядька достал блокнот и стал записывать.

— Все рабочие?

— Выходит, что так. Кроме тех двоих, которых раньше задержали.

— Когда примерно ушли?

— За день или два до проверки. Точно сейчас не скажу.

— Где Коробов с этой Федосьей?

— Их в Козловскую отправили для разбирательства.

— Покажи, где заимка. — Аркадий Игнатьевич развернул карту.

Я провел карандашом от старой гати и указал примерное место. Дядька поставил отметку.

— Значит, на завтра планы меняются. В Козловскую я все равно еду, но сперва заедем сюда. Поглядим, что там сейчас делается.

— Я пока по службе при Завьялове состою.

— Договоримся, отпрошу по служебной надобности. Ты и козловских знаешь, и список по лошадям составлял. Все равно со мной поехал бы.

— На сегодня расход. — Он сложил бумаги. — Илька, ты пока поспрашивай среди своих, что в гасянах происходит. Семен, тебе по станице работать. Люд у вас тут разный проходит. Примечай, кто идет, а главное, куда. Тут тоже найдется за что зацепиться.

Домой я вернулся уже за полночь. Хотел пробраться тихо, чтобы не разбудить Сашу, но Амур впотьмах меня не признал и от испуга залился лаем.

— Тише, тише. — Я подхватил его на руки. — Хороший сторож из тебя выйдет. Пора тебе собственный курень, то бишь будку, делать. Поговорим с Олежкой, чтобы смастерил.

В горницу вышла Саша.

— Андрей, ты чего так припозднился?

— С дядькой засиделись, все Кубань вспоминали. Завтра на денек с ним в Козловскую схожу, по лошадиным делам. Нам там чего присмотреть?

— Мне для шитья кое-что нужно. К утру список составлю, все равно на словах не запомнишь. Пошли спать уже.

Утром, когда я явился к правлению, дядька успел переговорить с Макаром. Завьялов меня отпустил, только попросил оформить два рапорта, оставшихся со вчерашнего дня. Я закончил писанину, и мы отправились в дорогу.

До старой гати добрались верхами. Я шел на Беркуте, дядьке выдали мерина из станичной конюшни. Еще на подходе к заимке заметил свежий след саней. Албазов совсем недавно докладывал о пустом дворе, а теперь за воротами были люди.

Возле навеса трое рабочих катали бревна. Еще один возился у сложенных штабелем жердей. Из трубы тянулся дымок.

На въезде нас встретил рабочий в затертом полушубке.

— Кто такие?

— Здрав будь, не знаю, как по батюшке, — обратился к нему дядька. — По служебной надобности лес присматриваем. К весне намечается небольшой подряд на ремонт телеграфной линии. Несколько десятков столбов заменить надо. Бревна нужны ровные, без гнили. Сказывали, у Копылова здесь можно спросить.

Рабочий приободрился.

— Василий Ревякин я. Присматриваю за хозяйством, пока старших нет. Леса навалом, только артели нынче толком нет.

Он кивнул на двор.

— Как видите, одни остатки. Сейчас людей опять набирают.

— А лес продать сможете?

— Чего не продать? Ефрем Савельевич решает. Был бы заказ.

— Буров?

— Он самый.

— Где же его застать?

— Завтра должен быть. На дальнюю делянку уехал, инструмент собирать.

Аркадий Игнатьевич оглядел двор.

— У вас, стало быть, не одна эта заимка?

— Пять участков нынче за Буровым. Тут главный двор, а дальше делянки да зимовья. То там инструмент нужен, то здесь лошадь захромала, то людей новых принимать. Один Ефрем Савельевич промеж всего и мечется.

Дядька сочувственно покачал головой.

— Пять мест на одного человека. Хорошее хозяйство.

— Было бы хорошее, если бы рабочие не разбегались, — проворчал Ревякин. — Платят им, кормят, струмент дают, а все мало. Чуть где серебром поманят, и след простыл.

Я промолчал. Коробов рассказывал иначе про три месяца без оплаты. Спорить с Ревякиным сейчас было незачем.

Аркадий Игнатьевич сделал пометку в блокноте.

— Передайте Ефрему Савельевичу, что приезжали насчет леса для телеграфа. Через пару дней еще загляну, тогда и о цене потолкуем.

— Передам.

На выезде я оглянулся. В пустовавшем дворе снова работали. Только куда делась прежняя артель, Ревякин нам так и не объяснил.

До Козловской добрались ближе к полудню.

Петр Петрович Эпов принял нас у себя. Аркадий Игнатьевич попросил разрешения поговорить с двумя задержанными из Лончаково.

— Мне по торговым делам, Петр Петрович. Хочу прояснить, у кого лес брать и где людей на подряды нанимать. Они по здешним заимкам работали, наверняка знают.

Эпов подумал и кивнул.

— Заимки у нас все переписаны, это и я вам скажу. А по людям лучше с ними переговорить. Только по одному. Караул за дверью будет.

Он повернулся ко мне.

— Громов, раз все одно назад пойдете, пакет Завьялову захватишь. И перед выездом зайди на телеграф. Для Лончаково почта должна прийти.

— Сделаю, Петр Петрович.

Коробова привели первым.

Аркадий Игнатьевич представился по своей обычной торговой легенде и сразу перешел к делу.

— Говорят, у Бурова рабочих набирали. Я сам людей ищу, потому и спрашиваю: место стоящее или лучше не связываться?

Коробов усмехнулся без веселья.

— Там по три месяца за никудышные харчи работают. Не стоит вам с Буровым связываться. Останетесь и без леса, и без денег.

— Столько задолжали?

— Мне три месяца. Другим кому два, кому больше. Документы мои Буров забрал еще осенью. Сказал, пока долг за рабочую одежу и харчи не закрою, назад не отдаст.

— За что долг, если вам самим должны?

— А вот это у Ефрема Савельевича спросите. Запишет рубаху, рукавицы, топор, харчи. Потом еще чего-нибудь. Да штраф за любую провинность. В конце месяца выходит, что ты сам хозяину должен.

Дядька дал ему договорить.

— А запирали зачем?

Коробов посмотрел на дверь.

— До нас с Федосьей двое сбегли. Один совсем пропал, второго нашли и вернули. После того Буров крепче взялся за распорядок. На работу всей артелью, обратно всей артелью. На ночь барак снаружи закрывали.

— Значит, остальные тоже хотели бежать?

— А кто их знает? Я хотел.

— Про китайские прииски слышали?

Коробов пожал плечами.

— Слыхал разговоры. Как про них не услышать? На той стороне золото моют, платят будто хорошо. Только сказок про те прииски больше, чем самого золота во всем Китае.

— Вам предлагали?

— Мне нет.

— Спасибо, теперь понятно, что не стоит с ними связываться. А то все контракты псу под хвост полетят.

На том Аркадий Игнатьевич разговор закончил.

С Федосьей получилось иначе.

Она сперва решила, что дядька приехал нанимать кухарку, и сразу заявила, что к Бурову больше не пойдет ни за какие деньги.

— А к другому хозяину? — спросил Аркадий Игнатьевич.

— Глядеть надо, какой хозяин.

— Вот потому и спрашиваю. Сам рабочих собираю. Хочу знать, где людей по здешним местам нанимают и чем заманивают.

Федосья поджала губы.

— Заманивать они горазды. Так распишут, что уже думаешь, будто карманы от денег топорщатся. А на деле все их посулы шкурки выделанной не стоят.

— И кто же нанимает?

— Всякие приезжали.

Она отвечала неохотно, но постепенно разговорилась. Через кухню на заимке проходили все. Рано или поздно любому приезжему требовался чай или миска щей.

— Буров сам одежду да инструмент выдавал? — спросил дядька.

— Он больше записывал. Со склада его человек выдавал. Многие ведь неграмотные, вот им и вписывали то, чего они в глаза не видели. Ефрем Савельевич по участкам мотался. Бывало, с утра нет, вечером приедет, а на другой день опять пропал.

— А еще кто бывал на заимке?

— Возчики, лесники, купцы бывали. Перед моим уходом один с Буровым приезжал.

— Имя знаете?

— Откуда? Я им щи наливала, в документы не смотрела.

— О чем говорили, слышали?

Федосья покосилась на него.

— А чего это вы так ихними разговорами интересуетесь?

— Понять хочу, чем людям головы задурили. Я работнику плату предложу, а он после такого хозяина и слушать не станет. Надо знать, что ему прежде обещали и как обманули.

— Ну да, крепко они людей обидели. В основном про подводы толковали. Потом этот приезжий начал рабочим рассказывать, что за Уссури на приисках заработок куда лучше. Кто сезон отработает, тот домой с серебром вернется.

— Сам набирал?

— Вроде того. Двое наших после ужина к нему подходили, выспрашивали.

— А Буров не запрещал?

Федосья пожала плечами.

— Чего ему запрещать? Рядом сидел, еще и сам подначивал.

Значит, самовольно уйти людям не давали, а тут приказчик сам помогал их сманивать. Если Федосья не врала, дело было не только в долгах за харчи.

Аркадий Игнатьевич продолжил тем же тоном:

— Когда это было?

— Дня за четыре, может, за пять до моего ухода.

— А про дорогу говорили?

— Слыхала. — Она задумалась. — Тот приезжий сказал: кто решится, пусть к старой гати выходит. Там подводы соберут, дальше вместе пойдут. Куда именно, не ведаю. Я в тот раз пироги из печи вытаскивала, половину разговора пропустила.

— Сроки оговаривали?

— Говорил, долго ждать не станут. Как людей наберут, так и двинутся.

Больше от Федосьи узнать не удалось. Кто стоял над Буровым, она понятия не имела. Копылова видела всего раз, еще летом.

Когда ее увели, дядька некоторое время сидел молча.

— Какие мысли? — спросил я.

— Человека, который на прииски народ подбивал, искать надо. — Он поднялся. — Теперь у нас есть место, где, по ее словам, уже набирали людей на прииски.

Перед отъездом из Козловской, пока дядька еще беседовал с Эповым, я сходил к Моисею Абрамовичу. Купил Сашке нитки и пуговицы по списку.

— У вашей жены хороший вкус. Коли наскучит ей обшивать казаков Лончаково, я бы с удовольствием передавал вашей Александре заказы для здешних модниц.

Он достал отрез шелка.

— А знаете что, Андрей? Возьмите-ка. Пусть ваша Саша сделает из него что-нибудь, а вы мне с оказией потом передайте. Посмотрю работу, и, глядишь, начнем с небольших заказов.

— Благодарствую, Моисей Абрамович. Я вот еще спросить хотел. Вы же не все руками шьете? Наверняка у вас машинка какая для этого имеется?

— А то как же. Пройдемте-таки, я вам покажу.

Мы прошли во вторую комнату. Портной отодвинул плотную штору, и я даже отступил на полшага, чтобы разглядеть его гордость целиком. На фигурной чугунной станине стояла черная, расписанная золотом швейная машина. Сбоку блестело колесо, под выступающей частью виднелась тонкая стальная игла.

Такое разукрашенное чудо техники я видел впервые.

— Это у вас швейная машина или телеграфный прибор на особый случай? — не удержался я.

Моисей Абрамович всплеснул руками и рассмеялся.

— Ой вэй, я вас умоляю, Андрей, не смешите мои седины. Какой телеграф? «Зингер» номер двенадцать, механическая швейная машина. Прямо из Гамбурга пароходом доставлена. Не вещь, а песня!

Он присел на табурет, поставил ноги на ажурную педаль и крутанул колесо. Игла зачастила вверх-вниз. Тук-тук-тук.

— Вы только посмотрите. Руками до вторых петухов сидеть будете, а тут раз-два, и строчка ровная, как струна. Ткань сама идет, только направляй. Хоть шинель, хоть шелк шьет, без всяких проблем и быстро.

Я следил за иглой. Вроде ничего хитрого на вид, а сколько времени Саше сэкономить может такая машинка.

— Ловко-то как! И где ж такую достать можно?

— Во Владивостоке, на Светланской. У немцев, в магазине «Кунст и Альберс». Там вам такую красавицу подберут, останетесь довольны.

— И сколько немцы просят?

— С дубовой столешницей? — Моисей Абрамович поднял палец. — Пятьдесят пять рублей золотом, Андрюша.

Я присвистнул. Это же половина моего куреня, шагнул назад уже без прежнего любопытства.

— Да уж. Вещь знатная. Храни вас Бог, Моисей Абрамович, за шелк. Пойду я, служба.

— Ступайте, Андрюша, и пускай ваша Саша будет здорова.

Я убрал сверток и покупки в ранец и пошел к правлению, прикидывая, как отложить деньги на такой подарок. Впереди посевная, сенокосы, конюшня, сараи и амбар. Хозяйство само себя не построит. Но и машинка нужна не для красоты. Саша сможет шить быстрее, брать больше заказов. Глядишь, и заказ на белую справу для целого гарнизона получит. Это уже немалые деньги.

Правда, заказа еще нет, а за машинку уплатить придется вперед.

В Лончаково мы вернулись к вечеру.

Я сразу отнес Завьялову пакет Эпова и почту, забранную перед выездом на телеграфе. Макар вскрыл бумаги и вытащил небольшой листок.

— Посмотри, чего тут просят. — Он прочел первую строчку и протянул лист мне.

На вид обычная записка. Из Козловской просили сообщить, найдутся ли в Лончаково свободные рабочие и две подводы для лесного хозяйства Гаврилы Фомича Копылова. Требовались люди на вывоз и сортировку леса, возчики, несколько топоров и пила. Сбор назначали через три дня. Внизу стояло: обращаться к Ефрему Савельевичу Бурову.

— Можно нашим отходникам предложить, — сказал Макар. — Пока весенние работы не начались, пусть подзаработают.

Я еще раз пробежал по записке глазами. Вот так, через правление. После такой бумаги люди пойдут спокойнее, а что их там ждет, мы и сами толком не знаем.

Внес служебные письма в журнал, переписал для дядьки просьбу о найме и срок сбора. Подлинник оставил с остальными бумагами.

По пути встретил Ильку у конюшни. Он тоже собирался в гостевой дом отдыхать, так что дальше пошли вместе.

Аркадий Игнатьевич сидел над картой округа и отмечал заимки, о которых удалось узнать за день. Похоже, Эпов помог ему и с остальными лесозаготовками.

— В правление бумага пришла, — сказал я, выкладывая свою копию. — Для Копылова людей и две подводы просят. На вывоз и сортировку леса. Через три дня сбор. Нанимают по станицам.

— Значит, про новый набор Ревякин не соврал.

— Макар уже нашим отходникам предложить хочет.

Дядька подвинул лист поближе. Илька уселся на стул.

— Я про найм тоже слыхал.

— Где?

— У перевозчиков. Один гольд из Ульмы сегодня был. Сказывал, людей лес валить нанимают, хорошие деньги обещают.

Аркадий Игнатьевич отложил карту.

— Вот теперь нам точно нужен человек внутри.

Я уже приготовился услышать про Рыжего, но дядька сказал другое:

— Вас троих туда определять нельзя. Слишком велик риск, что узнают. А вот Станислав Викторович подойдет.

— Что за Станислав Викторович?

— Прошу прощения, Кривого я имел в виду.

В памяти возник наш учебный лагерь. Жилистый, прихрамывающий таежник, который из одного дохлого лося умудрился запасти нам мяса на несколько дней. Знал, где найти воду, что можно жрать в лесу и как не сгноить припасы без соли. За приказчика с толстой книгой я бы его не выдал. А вот склад, подводы, инструмент и выдачу харчей такой человек потянет.

— Книги вести он, насколько помню, не мастер, — сказал я.

— Да это и не требуется. Мне надо понять, что на этих заимках творится. Чую, с них и начнем во всем разбираться.

— Только где мы Кривого возьмем?

— Я еще до приезда сюда передал через Шлыкова, чтобы его в Лончаково направили. После бумаг по Молчанову мне в любом случае требовался человек, которого здесь почти никто не знает. Должен уже быть в дороге. Жду со дня на день.

Дядька постучал пальцем по моей копии записки.

— А теперь, похоже, и место, куда его определим, нашлось.

Он сложил карту в папку.

— И еще одно. Для вас троих Кривой — человек незнакомый. Вы его прежде не видели, он вас тоже.

— Понял.

— Остальное я устрою сам.

На том и разошлись.

Дома Саша вовсю занималась хозяйством. На столе лежали две кучки луковой шелухи, возле стены сохло несколько свежевыстиранных полотенец.

— Это чего? — спросил я, раздеваясь.

— К Пасхе понемногу собираю.

Амур вылез из-под лавки, обнюхал меня и начал скакать вокруг, прижав уши и виляя хвостом. На этот раз признал.

Я достал покупки. Пуговицы и нитки Саша перебрала сразу, каждую катушку разглядывала и чуть ли не на зуб пробовала. Потом я выложил отрез шелка.

— Какой красивый. Гляди, лазурью переливается. Откуда это, Андрей?

— Моисей Абрамович тебе передал. Сказал, сделай что-нибудь по своему разумению, а он посмотрит. Если выйдет ладно, станет небольшие заказы передавать.

Саша вытерла руки о передник, прежде чем взяться за ткань. Развернула шелк на столе и провела по нему ладонью.

— Вот ведь... Я только вчера в журнале одну кофту разглядывала. Думала, к лету деньжат подсоберу, куплю подходящую ткань и попробую. А тут...

Она обернулась и неожиданно крепко меня поцеловала.

— Спасибо тебе!

— Так ткань-то не от меня.

— Ну не Моисея Абрамовича же мне целовать. — Она повисла у меня на шее.

Нацеловавшись вдоволь, я глянул на счастливую Сашу и решил, что лучшего случая для разговора не будет.

— Саша, я еще вот что хотел обсудить...

— Сейчас, Андрей. Дай я сперва скажу, пока не забыла.

Она сложила шелк и вытащила из ящика альбом со своими заметками по шитью.

— Я, пока тебя не было, все по весенним работам прикинула.

Саша уселась напротив и повела пальцем по записям.

— Сперва воду от заднего угла отвести надо. Там снегу намело, как пойдет таять, под курень потянет. Потом огород. У забора земля низкая, значит, гряды приподымем. Забор с той стороны поправить надо, две жерди совсем повело. Сарай достроить, навес расширить, чтобы лес под открытым небом не лежал. Гвозди закупить. Семена на посевную. Курятник поставить, цыплят купить. И двух котят надо, а то и трех.

— Зачем сразу столько-то?

Она подняла на меня глаза.

— По весне мышь полезет. А когда амбар справим, почитай сами им дом построим.

— Нет, Саша, сперва конюшню, потом уж остальное, — сказал я. — Пока земля мерзлая, лес привезем, сложим сзади, возле самого угла. Потом уже канаву прокопаем.

— Куда прокопаем?

— Вдоль забора.

— А скот летом как во двор гонять будешь?

Я посмотрел на нее.

Саша развернула лист боком и стала рисовать пальцем поверх записей.

— Вот курень. Тут ворота. Здесь хлев, конюшня будет. Коли лес сложишь сзади, проход закроешь. А если канаву поведешь вдоль забора, после каждого дождя сам через нее прыгать станешь. Воду отсюда надо наискось уводить до того, как грядки под огород нарежем.

— На бумаге вроде справно получается.

Она снова уткнулась в список.

Я еще раз прикинул, где собирался сложить бревна, и согласился. Выходило, с канавы начинать надо. Для копки нанять на день двоих отходников. Забор я и сам с Олегом поправлю, грядки тоже. А с конюшней и сараем без мастера лучше не мудрить: сэкономим, а потом еще больше отдадим за переделку. Да и про службу забывать нельзя.

Следом пошли семена, железо, лес, гвозди, птица и еще добрая дюжина мелочей, о которых я даже не подумал. А главное, предстояло за лето поставить конюшню, как минимум на три денника.

Слушая Сашу, я складывал в голове расходы. Швейная машина за пятьдесят пять золотом отодвигалась все дальше. Почитай за горизонт.

— Вот, — закончила жена. — Думаю, сперва вода и огород. Стройкой опосля зайемся. К Пасхе хоть часть всего уже закупим, а там уже видно будет.

— Добре.

— А ты-то чего хотел обсудить?

Я посмотрел на ее лист, потом на шелк.

— Да тоже про мышей.

— Про мышей?

— Угу. Подумал, если амбар поставим, туда не только мыши полезут. Еще бурундуки какие-нибудь да белки могут.

Саша прищурилась.

— Ты только ради этого разговор затевал?

— Вопрос-то серьезный. Хозяйственный. — Я поднял указательный палец и попытался сделать умное лицо.

Она хохотнула, шутливо толкнула меня в плечо, чмокнула и убрала список.

Про машинку я решил пока не говорить. Подумаю, как самому все устроить, чтобы Саше сюрприз сделать.

Поутру в правлении Макар Завьялов разбирал пришедшую почту. Я успел занести в журнал две бумаги по ночным разъездам и собирался переходить к фуражной ведомости, когда он задержался над одним листом.

— Ответ пришел по матери Кирьки.

Кирьку нашли в школе. Минут через десять он вошел в правление вместе с Оськой, которого никто не звал. Оторвать штурмана от капитана, видать, не получилось.

— Звали, Макар Маркович?

— Звал. Садись давай.

Кирька сразу насторожился, а Завьялов тянуть не стал.

— Нашли твою мать.

Мальчишка замер.

— Живая?

— Живая.

Кирька выдохнул так, словно все это время не дышал.

— После смерти твоего отца она второй раз замуж вышла, — продолжил Макар. — Где нынче живет, подтвердили. Ей отправили известие, что ты жив, находишься в Лончаково и пристроен.

Про замужество Кирька и сам рассказывал. А вот где теперь мать и что с нею, до этого никто не знал.

— Значит, знает теперь? — Мальчишка улыбнулся.

— Узнает, как письмо дойдет.

— А ответ?

— Ответа пока нет.

Улыбка начала сходить.

— Макар Маркович...

— Чего?

Кирька помялся, глядя на собственные сапоги.

— А меня теперь к ней отправят?

Вот оно. Узнать, что мать жива, он хотел. А вот потерять здешний дом и новую семью после всего пережитого, похоже, боялся.

Завьялов отложил бумагу.

— Никто тебя никуда не повезет, пока она сама не ответит и начальство не разберет, как правильно поступить. Понял?

— А если скажет забирать?

— Тогда и станем решать. Не раньше того. Ты не мешок с мукой, чтобы сегодня здесь записали, а завтра отправили восвояси.

Кирька чуть расслабился.

— Пока живешь у Варвары Степановны, в школу ходишь, по хозяйству помогаешь. Никуда самовольно не отлучаешься. Вот и живи так дальше, расти и ума набирайся!

— Я и не собирался никуда.

Оська возле двери тихо кашлянул.

— В прошлый раз тоже так говорил.

Кирька повернулся к нему.

— То было совершенно другое морское предприятие, понимать надо!

— По снегу?

— Снег, Ося, — это всего-навсего замерзшая вода.

Макар прикрыл глаза ладонью.

— Оба в школу. Дуйте немедля!

Они вышли, а через открытую дверь донеслось:

— Ты в задаче неправильно посчитал.

— Капитан имеет право округлять.

— Там же коровы.

— Тем более. Корова в поле как шхуна в море!

Я невольно улыбнулся и вернулся к своим ведомостям.

К полудню в станицу вошел обоз. Несколько подвод задержались у правления, остальные потянулись дальше. Среди приехавших был жилистый мужичок с дорожной сумкой через плечо.

Узнал я его сразу по походке. Он поднялся на крыльцо, отряхнул с сапог налипший снег и спросил дежурного:

— На пару дней остановиться надо. Есть какой постой? Не бесплатно, конечно, уплачу за все честь по чести.

Я сидел за столом Парамона, дверь была открыта. Вместо приветствия кивнул, перевернул лист и продолжил писать.

Дежурный указал в сторону гостевого дома. Кривой поблагодарил и ушел.

Вечером дядька позвал меня к себе.

Минут через десять в дверь постучали. Кривой вошел, поставил сумку возле стены и сел только после кивка Аркадия Игнатьевича.

— Здорово, братцы-кролики! — Он подмигнул нам.

— И тебе не кашлять, Кривой!

— Дорога как?

— Терпимая. Последнюю ночь на постоялом дворе спал. Утром к обозу прибился.

— Значит, добрался без лишнего внимания.

— Вроде бы так.

— Тогда к делу. — Дядька достал карту.

Кривой склонился над столом. Я остался у окна.

— Тебе нужно наняться на работы. Вот Лончаково. Вот старая гать. За ней лесное хозяйство Копылова. На месте распоряжается Ефрем Савельевич Буров. Сейчас он опять набирает людей.

— Я кем иду?

— Человеком, которому нужна работа. Валить лес с твоей ногой долго не получится, зато по хозяйству все знаешь. Попробуй наняться помощником при складе, подводах и выдаче харчей.

Кривой кивнул.

— Считать людей, лошадей и мешки сумею. Простую запись тоже разберу.

— Этого хватит.

Аркадий Игнатьевич ткнул карандашом в отметку заимки.

— Смотри, что проходит по ведомостям. Кто принимает новых рабочих, что обещает. Что записывают за человеком при найме и кто после забирает его документы якобы на хранение. Особливо интересует, не предлагают ли людям другое место после нескольких дней работы.

— За рекой?

— Верно. Это сейчас самое важное.

Кривой снова кивнул.

— Связь будет?

Дядька задержался с ответом.

— Может случиться, что свободно ходить вам там не позволят. С прежними рабочими уже бывало: барак запирали. Потому на твои выходы к нам рассчитывать нельзя.

Он показал место возле старой гати.

— Но, если сможешь выбраться с подводой или по хозяйственному делу, оставишь записку здесь. Проверять будут через день.

— Кто связной?

— Тайга.

Аркадий Игнатьевич повернулся ко мне.

— Абиссинец, поставишь ему задачу. Его дело принять записку и со стороны смотреть, что на дороге происходит. Если неделю не будет записки, будем считать, что связь наладить не выйдет, тогда сами туда наведаемся под видом заказчиков.

— Сделаю.

Я посмотрел на отметку у гати. Проверять это место можно сколько угодно, но, если Кривого запрут вместе с остальными, записка сама из барака не прилетит.

С Кривым проговорили еще с полчаса. Потом он забрал сумку и ушел первым. Мы с дядькой вышли позже, порознь.

Ильку я нашел у конюшни и позвал прогуляться по станице. По пути рассказал все, что обсуждали с дядькой и Кривым.

Побратим выслушал, переспросил только про условленное место.

— Сегодня со своим сменным переговорю, чтобы остался еще на пару седмиц. А завтра готов буду выдвигаться.

— Добре.

В назначенное утро, через три дня после получения бумаги о найме, возле выезда в сторону старой гати собирались рабочие. Две подводы нагрузили мешками с крупой и мукой, инструментом и каким-то станочным железом. В стороне стояли еще люди. Как я понял, тоже шли наниматься на Копыловскую заимку.

Кривой был среди них. Потертый полушубок, дорожная сума, топор за поясом. Обычный человек, пришедший искать работу.

Через несколько минут обоз тронулся. Дядька стоял снаружи, у окна гостевого дома, в стороне от собравшихся.

Теперь оставалось ждать, примет ли Буров нового помощника.

Когда обоз скрылся, мы с Аркадием Игнатьевичем вошли в гостевой дом.

Еще с утра я сложил в ранец свои наработки по винтовочной гранате и болванку снаряда. Новых опытов после разноса у крестного не ставил. На них теперь требовалось письменное разрешение, а вот совет знающего человека мне бы не помешал.

— Дядь Аркадий, раз уж вы здесь... Глянете одну мою задумку?

Я разложил чертеж на столе и вытащил болванку.

Дядька долго вертел железку, потом принялся изучать чертежи.

— Значит, хочешь при помощи винтовки стрелять гранатой? Что-то вроде небольшой мортирки?

— Вроде того. Пока примерно до полутора сотен шагов выходило. Но все еще сыровато, надо много опытных стрельб проводить. Снаряд тяжелый, хвостовик надо доводить до ума, разные пробовать, а хорошего мастера по металлу здесь нет, один лишь кузнец.

— А взрыватель?

— Ой, это отдельная беда, но мысли имеются.

Он еще раз посмотрел на рисунок.

— Хорошая вещь может получиться, Андрюха. Особливо если надо достать расчет пушки или людей за укрытием. Только тут нужны толковые мастера. Да и станки соответствующие понадобятся.

— Сам вижу.

— Есть у меня одна мысль. Нам тут как раз на испытания по нашему ведомству кое-что передали. Может, через этих людей и мастерскую подходящую найдем.

Дядька подошел к шкафу. В глубине стояло несколько длинных свертков, перетянутых ремнями. Он достал один, положил на стол и развернул ткань.

Такого я еще не видел. С первого взгляда винтовка походила на привычную берданку. Длинная деревянная ложа, прямой ствол, прицел. Но под ствольной коробкой выступал серединный магазин, а затвор был совсем не берданочный.

Название уже вертелось на языке. Я промолчал, разглядывая знакомые черты в непривычном еще оружии.

Дядька открыл затвор.

— Патрон уменьшенного, трехлинейного калибра, на бездымном порохе. В магазин входит пять штук. Механизм подачи еще доводят до ума: патроны закраинами гильз порой цепляются друг за друга, клинят. Система секретная, ее сейчас на полигонах с бельгийской винтовкой Нагана сравнивают.

Он провел пальцем по ствольной коробке.

— Тульский оружейный завод. Опытные образцы рассылают для проверки по разным службам. Надо выяснить, как новый порох и затвор поведут себя в грязи и сырости. Вот и нашему ведомству несколько экземпляров пришло.

Дядька подвинул винтовку ко мне.

— Так что, Андрей, знакомься.

Я осторожно взял ее со стола.

— Это племяш, один из первых опытных образцов. Винтовка капитана Мосина.

— Вот эти образцы и предстоит нам испытать, — продолжил дядька. — И по каждой винтовке отчет представить. Все бумаги пришли из Тулы вместе с оружием.

Он достал из саквояжа папку, развязал тесемки и выложил передо мной несколько листов. Сверху название Императорского Тульского оружейного завода. Ниже шли номер, дата и текст сопроводительного письма, а внизу, возле подписи, темнел оттиск печати. К письму прилагались программа испытаний и типографские бланки с графами.

Аркадий Игнатьевич отложил письмо и повернул мне еще документ.

— Здесь порядок испытаний. А сюда результаты записать требуется.

Я положил винтовку и придвинул к себе один из бланков. Вот сюда нужно номер винтовки вписать, дату стрельбы и про погоду. Дальше указать расстояние до мишени, число выстрелов и кучность. Под осечки и задержки отвели отдельные графы, а для замечаний оставили пустое поле.

— На каждую винтовку отдельно? — спросил я.

— И на каждую стрельбу. Если затвор заело, надо указать, после какого выстрела, что именно случилось и как устранили проблему. Потом по этим бумагам будут разбирать, и решать, что доделать-переделать требуется.

Я пробежал глазами еще один лист. Там нужно было оценить удобство заряжания, работу затвора и выбрасывание стреляных гильз.

— А патронов-то хватит на испытания?

Дядька выдвинул из-под кровати деревянный ящик. Судя по размеру, в нем было не меньше тысячи патронов.

— Думаю, понять, какие эти винтовки в работе, точно хватит.

Я кивнул и снова взял ее. Руки так и чесались проверить оружие в деле. В памяти Добрецова такие хранились в музеях и частных коллекциях, а здесь оружие еще только доводили до ума. И как поведет себя именно этот образец «Мосинки» одному Богу известно.

Аркадий Игнатьевич открыл ящик.

— Теперь патроны.

Он развернул обертку и положил один на ладонь. Гильза с выступающей закраиной, пуля в светлой оболочке. Я взял патрон двумя пальцами и повернул к окну.

— Для этих трехлинейных винтовок его и разрабатывали, — сказал дядька. — на бездымном порохе он.

— Значит, и патрон еще предстоит проверить?

— Разумеется. Потому и отмечать надо каждую осечку, а не сразу на винтовку грешить. Разбираться будут и с оружием, и с боеприпасом.

Я вернул патрон на бумагу. Дядька прикрыл его краем обертки.

— Только вот чего я не пойму, — сказал я. — Вы по торговой части хлопочете. Оружие перевезти, кому надо передать — это понятно. А тут секретные образцы дали, еще и испытывать поручили.

Аркадий Игнатьевич задвинул ящик и присел за стол.

— По торговой части, Андрей, мне тоже приходится работать. Вполне всерьез. Подряды, поставщики, перевозка казенного имущества. Теперь по Владивостокской крепости дел прибавляется, часть снабжения через меня пойдет. С оружейными поставщиками и военными приемщиками я тоже знаком. Только не думай, будто я сам решаю, чем гарнизон вооружать. Мне заказ передают, я хлопочу, чтобы все потребное до места дошло.

Дядька поправил бланки и положил их поверх программы испытаний.

— И часто через вас оружие проходит? — спросил я.

— Хватает. Довелось партию «Смит-вессонов» для Владивостока закупать. Револьверы поставщик привез исправные, а оговоренные запасные части приберег до следующего парохода. Дескать, ими все равно сразу не пользуются.

Аркадий Игнатьевич усмехнулся.

— Я ему объяснил, что оставшиеся деньги тоже вещь не срочная. Можно и до следующего парохода подождать. Запасные части нашлись в тот же день.

Он протянул руку, и я передал винтовку. Дядька уложил ее на ткань, отодвинул от края стола и взял мои чертежи.

— Теперь насчет твоей задумки. Сделай мне копию. Постарайся, чтобы и без тебя можно было разобраться. Оригиналы оставь себе. И пометь, где у тебя уже проверено, а где пока одно предположение.

Я собрал чертежи и сложил их в ранец вместе с болванкой.

— Сделаю.

— Вот и добре. А для стрельбы время выберем. Пока от Кривого ждем сведений. Выкроим свободное утро и опробуем винтовку вместе, мне тоже любопытно.

Дядька завернул ее, затянул ремень и поставил ее обратно в шкаф.

На следующее утро я отправился к Кравцовым.

Олег нес в дом охапку дров. Открыл ему дверь, подхватил выпадающее полено и вошел следом.

— Здорово ночевал, брат.

— Слава Богу, — ответил он, складывая дрова возле печи. — Ты чего-то ранёхонько?

— К тебе по столярной части. Будку Амуру сладишь?

Олег выпрямился, тоже отряхивая руки.

— Ты его уже во двор собрался? Маленький ведь он еще.

— Да не сейчас. Пока дома поживет, пусть подрастет. Только будка ему уже через пару месяцев понадобится. Я уж хотел сам заняться, да все недосуг.

— Большую делать придется. Ты лапы его видал.

— Потому к тебе и пришел. Сделай основательно, чтобы потом второй раз не переделывать. По доскам посмотрим, чего не хватит, докуплю. И за работу рассчитаюсь.

Олег смахнул с рукава зацепившуюся кору.

— За доски с гвоздями сам плати. А будку тебе, брат, и так слажу.

В правлении дядька с Завьяловым обсуждали какое-то письмо.

— А вот и наш помощник, — сказал он. — Садись, Андрей. Табун выпустили с карантина.

Я придвинул стул. Из Козловской доставили бумагу на имя Аркадия Игнатьевича. Сначала шла выписка из телеграммы с разрешением на перегон, ниже приписка: назначенные для Лончаково сорок голов осмотрены и отправлены с погонщиками.

После перехода с Китая табун держали в Графской отдельно. Теперь карантин закончился, оставалось принять лошадей здесь.

Завьялов передал мне список.

— Подготовь акты на прием.

До полудня я заполнял бумаги по ранее утвержденным спискам.

Когда закончили, собрались на выгон. Заодно хотели проверить подход с зимника, чтобы погонщики не повели табун между дворами. Албазов как раз возвращался от караулки и поехал с нами, прихватив одного казака.

Я сходил за Беркутом, по пути забрал из дома «Ли-Метфорд». В магазин вложил четыре патрона, и десяток в карман положил. Все-таки граница рядом, мало ли что может случиться.

На выгоне двое станичников расчищали ворота загона. Снег там перемешался с навозом и смерзся так, что даже лопата брала не сразу. Рядом стояли розвальни с жердями.

Мы спешились. Коней оставили чуть в стороне, а сами пошли вдоль ограды. Макар проверил запор, повозился с перекошенной створкой и велел снять с нее нижнюю жердь. Та цеплялась за землю. Дядька тем временем заглянул под навес, где предстояло сложить сено.

— Сюда не суйте, — сказал он, указав на сырое сено у столба. — Сперва это выгребите.

Дядька вернулся к воротам и придержал створку, пока Макар выбивал застрявший конец жерди.

Со стороны реки, с нашего берега, хлопнул выстрел. Дядька Аркадий встрепенулся и опустил створку. Правая рука повисла плетью. Он глянул на нее, шагнул к столбу, хотел ухватиться, но промахнулся ладонью и осел. Голова глухо стукнула о край бревна.

— Всем уйти за навес! Ложись! — рявкнул Албазов.

Я уже был возле дядьки, подхватывая его. Под воротом полушубка быстро расползалось темно-красное пятно. Макар ухватил его, с другой стороны, и мы втащили дядю за бревна.

Его голова запрокинулась, на виске выступила кровь. Я расстегнул полушубок и зажал рукой рану возле правого плеча.

— Дядь Аркадий!

Он не отозвался. Я прижал сильнее, наклонился к его лицу, дождавшись дыхания. Дышит слава Богу!

— Сани сюда! — крикнул Завьялов. — И за Юдинцевым быстрей!

Албазов лежал возле угла навеса, держа винтовку перед собой.

— За лесом, у спуска! Уходит, собака!

Я выглянул поверх бревен. Возле дальнего штабеля и правда мелькнул силуэт в сером полушубке. Пригнувшись, он исчез за уступом берега. Почти сразу ниже, среди тальника, показалась рыжая лошадь. Стрелок лихо вскочил в седло.

— Иван, дуй сюда! Как сани подгонят, сразу вези к Юдинцеву! — крикнул Завьялов.

Игашов, пригнувшись, перебежал к нам. Макар дождался, пока тот опустится возле дядьки, и рванул к коням.

— Денис Палыч, за мной!

Я показал Ивану, где зажать. Его ладонь легла поверх раны. Уже скоро застучали копыта. Макар первым рванул к спуску, Албазов устремился следом.

Беркут храпел, натягивая повод. Я потянул его ближе к столбу, ослабил ремень и выдернул петлю. Вскочил в седло, едва попав ногой в стремя.

Возле штабеля еще держался пороховой дым. Между бревнами была видна лежка стрелка. Я заметил ее на ходу и перевел взгляд вниз.

Завьялов уже спустился в протоку. Далеко впереди мелькала серая спина стрелка.

Я придержал Беркута на крутом съезде, а на льду снова перешел в намет. Жеребец быстро нагнал Албазова. На прямом участке я обошел уже и Завьялова.

Стрелок держался набитой копытами колеи. Его рыжий конь был невелик, но зато на поворотах почти не терял скорости. Беркут выигрывал на открытом месте, а в тальнике приходилось притормаживать. Еще и чертовы ветки цеплялись постоянно.

На повороте всадник исчез. Я пригнулся под низкой веткой. Та шваркнула по папахе, чуть не сбив ее с головы. Беркут шарахнулся от торчавшего пня, я выправил его и снова направил вперед.

Стрелок показался за кустами. Расстояние между нами почти не менялось. Все, что я выигрывал на прямой, терял на плохой дороге.

— На реку уходит, паскуда! — донесся голос Макара сзади.

Стрелок миновал край островка и повернул поперек Уссури. Выше того места, где мы рванули лед, русло оставалось целым. Копыта рыжего коня застучали по насту.

Вот теперь открытое место. Я осадил Беркута и соскочил. Прижал к плечу «Ли-Метфорд», передернул затвор.

Завьялов с Албазовым прошли левее и продолжали нагонять, не перекрывая мне сектор стрельбы.

До всадника было около двухсот шагов. Он уходил наискось, пригнувшись к шее лошади. Я поймал спину над седлом и выбрал спуск. Снег вздыбился позади коня.

Твою ж мать.

Я выдохнул, выбросил гильзу и дослал следующий патрон. Серый полушубок уже отдалился значительно. После второго выстрела стрелок резко согнулся. Левая рука слетела с повода. Несколько скачков он ехал, навалившись грудью на шею коня, потом кое-как выправился.

Я закинул винтовку за плечо и вскочил в седло. Макар был впереди, Албазов шел чуть правее него. А стрелок по-прежнему уходил. Сидел криво, левую руку прижимал к телу, правил только одной.

На снегу заметил капли крови. Значит, достал-таки. Еще немного, и свалиться должен. До середины русла мы не дошли, Завьялов осадил коня и поднял руку.

— Стой! Дальше не гнать!

Я прошел мимо его. Китайский берег уже хорошо виднелся. Низкий съезд, темные кусты. Стрелок шел прямо к ним. Я припал к гриве Беркута.

— Палыч, держи Громова! — крикнул Макар.

Албазов направил коня мне наперерез. Я рванул повод, чтобы не влететь в него. Беркут сбился, вскинул голову. Денис Палыч перегнулся и ухватил повод возле удил.

— Назад, Андрей, не дури!

— Пусти! Он же уйдет!

Я потянул ремень на себя. Беркут попятился, тяжело переступая на насте. Макар развернул коня чуть впереди нас. Винтовку держал поперек седла, глаз с уходящего всадника не спускал.

— Денис Палыч, он дядьку подстрелил, а мы его вот так отпустим?!

Я вцепился в его запястье, пытаясь оторвать руку от повода. И тут прилетела оплеуха, да такая, что папаха съехала на ухо. Зубы щелкнули, даже язык прикусил, блин!

— Охолони, дурень! — Албазов встряхнул повод. — Тебе приказали остановиться!

Я замер, все еще сжимая его руку.

— Нельзя стрелять, Громов. У нас договор, пойми ты неугомонный!

Слышалось тяжелое дыхание лошадей. Беркут мотнул головой, брызнув пеной. На рукаве Дениса Палыча, под моими пальцами, остались бурые пятна, это была кровь дяди Аркадия.

Беглец уже добрался до съезда, едва не свалился из седла, когда взбирался вверх, но удержался, сволочь! Еще несколько мгновений, и скрылся в тальнике.

Я смотрел на пустой берег.

— Винтовку разряди, Громов, — сказал Макар. — Возвращаемся.

Я снял «Ли-Метфорд», открыл затвор и выбросил стреляную гильзу, убрав в карман. Вынул два оставшихся патрона. Только после этого Албазов отпустил мой повод.

Завьялов первым повернул к станице. Денис Палыч подождал, пока я тронусь, и пристроился рядом.

Обратно шли тише, я ослабил повод, дав Беркуту вытянуть голову.

У штабеля Завьялов спешился. До самой лежки не дошел, присел возле края и осмотрел примятый снег. Албазов показал, откуда человек вышел к спрятанной под берегом лошади.

Я оставался в седле, поглядывая на выгон.

Жерди из розвальней лежали возле навеса. Самих саней уже не было. Там, где упал дядька, виднелось пятно от натекшей крови.

Макар обратился к подоспевшему Богорошу.

— Евгений, останься здесь. Никого к бревнам не пускай, сам тоже не топчи. Еще нужно будет все осмотреть.

Тот спешился и отвел коня в сторону. Мы втроем направились к Юдинцеву. У дома Романа Васильевича уже собрались станичники.

— Взяли?

— Ушел за реку, — ответил Макар, спешиваясь. — Расступитесь, нечего проход загораживать.

Я привязал Беркута и в два шага взлетел на крыльцо, где столкнулся с Игашовым, заметив запекшуюся кровь на его руках.

— Роман Васильевич перевязывает, — сказал он, придерживая передо мной дверь. — Велел пока не входить.

Я остановился перед дверью в горницу, тяжело вздохнул и прислушался, только звон склянок и голос Юдинцева. Прислонил винтовку к лавке и посмотрел на свои руки. Дядина кровь стянула кожу и забилась под ногти.

— В правление бегом, — окликнул Завьялов Минюхина, — вестового в Козловскую немедля отправить. Аркадий Игнатьевич Громов ранен, без сознания. Врача просим прислать. И Дениса Ивановича найдите, пусть в правление приходит.

Завьялов повернулся к Албазову:

— Палыч, пока мы здесь, к берегу людей отправь. Спуски проверить надо, у штабеля охрану сменить. Станичников опросить, может кто разглядел того стрелка. И особо интересно, как наши дежурные у реки его прохлопали.

— Андрей, заходи, — послышался голос Юдинцева.

Дядька лежал под одеялом. Правое плечо было перевязано, возле виска темнела ссадина, глаза закрыты.

— Дядь Аркадий. — подошел я к кровати и присел рядом, прикусив нижнюю губу.

Его левая рука лежала поверх одеяла. Осторожно взял ее, но пальцы не шевельнулись.

— Пуля навылет прошла. Кровь остановил, но потерял он ее порядочно. Расскажи, что с головой приключилось?

— Возле навеса бревно лежало, и он после ранения неудачно приложился о него, сознание сразу вышибло, я даже подхватить не успел.

Роман Васильевич наклонился к дядьке, коснулся припухлости на голове. Некоторое время смотрел на его лицо.

— Рана сама по себе непростая, а тут, как назло, и это.

Я поднял на него глаза в немом вопросе.

— Сделаю все, что смогу, Андрей, большего пока ничего не обещаю, — выпрямился он.

Я опустил глаза на руку дяди, ожидая хоть малейшего движения. Чтобы дернул пальцем, поморщился, отозвался как-то на прикосновение. Но Аркадий Игнатьевич не реагировал. Только грудь неровно вздымалась.

— Роман Васильевич, может принести что нужно?

— Чистое белье. Рубаху-то его пришлось разрезать. И руки свои обмой хорошенько, там в сенях, — махнул он рукой.

Я тер пальцы, пока кожа не начала саднить. Кровь под ногтями никак не хотела отмываться. Отряхнулся и вышел, встретившись с Макаром на крыльце. Завьялов как раз выслушивал вернувшегося Албазова.

— Андрей, как закончишь, сразу в правление.

Я кивнул и отправился в гостевой дом за вещами дяди. Шел и пытался осмыслить произошедшее. Дядьку не расспросишь кто бы это мог быть. Хотя врагов у старшего Громова по всей видимости пруд пруди. Надо выяснить какие последние дела он вел, может какие бумаги привез.

Все вроде бы было на своих местах. В шкафу стояли два опытных образца винтовок, одну из которых он мне ранее показывал. В саквояже лежали выписки, карта с отметками заимок и блокнот. Чистую рубаху отложил на кровать и еще раз решил внимательно осмотреть саквояж с бумагами. Так, вот папа с тесемками, она с Тульского завода.

Следом вынул знакомые выписки, карту и блокнот. Были и еще бумаги, которых я прежде не видал. Разбирать их сейчас было некогда. Сложил в отдельную стопку, не меняя порядка. Оставил в саквояже только ведомость по лошадям, да расчеты по закупкам, остальные документы решил прибрать подальше.

Илькина комната находилась дальше по коридору. Я заглянул туда, убедился, что никого нет, и перенес часть бумаг, сунул под сложенные шкуры, затем вернулся за оружием.

Винтовки уложил за нары, вдоль стены. Последним тащил ящик с патронами, а весил тот изрядно, попотеть пришлось. Опустил на пол аккуратно, стараясь не греметь.

Надежным такое хранение назвать было нельзя, но на первое время подходило, шансов что желающие покопаться в вещах дяди пойдут проверять комнату гольда мало. Но надо переносить все к нам домой, и не затягивать с этим.

Накрыл ящик шкурой, проверил как все выглядит со стороны и вернулся в дядину комнату. Осмотрел еще раз шкаф, стол и постель. Вроде все лишнее убрал.

Юдинцеву уже помогала Саша. Я передал ей узелок с вещами дяди.

— Я в правлении если что.

Она кивнула и вернулась помогать Роману Васильевичу.

В кабинете атамана встретил Огородника, он сидел возле стола, положив свой посох между коленями. Макар стоял у окна, тут же был и Албазов с Минюхиным.

— Садись, Андрей, — сказал Завьялов. — Давай расскажи, что ты помнишь. Сначала про самого стрелка.

Повторять всю скачку не стал, только детали, которые запомнил. Лицо я его увы не видал.

— Как думаешь русский или китаец?

— Не скажу, кто угодно мог быть.

Денис Иванович оставил строку пустой.

— Есть мысли, из чего стрелял?

— Тут тоже без гарантий. По звуку возможно «Ли-Метфорд», как у меня, но не поручусь.

— Добре, так и запишем. — Макар подошел к столу.

— Теперь об Аркадии Игнатьевиче. Дядя тебе случаем не говорил, что за ним следят? Не жаловался, не упоминал чего, может каких угроз?

— Разговора такого не было.

— Может он по своим торговым делам с кем не сошелся?

Я потер большим пальцем пятно на манжете.

— Макар Макарыч, я же не про все его дела знаю. Нынче он по лошадям хлопотал, лес приглядывал для стройки. Про снабжение во Владивостоке говорил. А с кем у него там спор смог приключиться, того не знаю.

Это было правдой, но, конечно, не всей.

— В ином казенном подряде, — сказал Огородник, — такие деньжища, что из-за него ушлые дельцы и прибить могут, ежели кто особо прыткий палки в колеса вставляет, но о том нам пока только гадать и остается.

— Андрей, мы с тобой осмотрим комнату Аркадия Игнатьевича. Может, письма какие найдутся, долговые требования. Надо понять, из-за чего могли на него охоту устроить.

— Пойдемте, поглядим.

Со мной пошли Завьялов, Огородник и Албазов. Остановившись у гостевого дома, Макар велел посторонних не пускать до окончания осмотра.

Я открыл дверь и отступил.

— Я уже за бельем сюда сегодня заходил, по просьбе Романа Васильевича.

Завьялов кивнул и взялся за саквояж. Огородник устроился у окна, чтобы лучше все видеть. Денис Палыч открыл шкаф, я стоял рядом со столом и смотрел, как он отодвигает одежду.

Еще недавно там были винтовки.

— Здесь ничего особенного, — сказал Албазов. — Белье, личные вещи разные.

Он присел и заглянул под кровать, а Макар вынимал бумаги по одной. Приемные ведомости, расчеты с поставщиками, записи о перевозке. Огородник сверял фамилии, откладывал письма отдельно от счетов.

— Эти сорок голов? — спросил он, поднимая знакомый лист.

— Они, — ответил Макар. — Утром их разбирали.

Нашлось еще несколько бумаг по закупкам. Ничего такого подозрительного. Албазов проверил ставни и заглянул за шкаф, а Макар стал складывать бумаги обратно.

— Пока здесь оставим. Дверь закроем, дежурному скажу, чтобы без меня никого не впускал.

Под вечер в правление явились Минюхин со Степановым. Петр положил на стол журнал и открыл нужную страницу:

— Вот, был у нас нынче похожий верховой. Со стороны Венюково пришел, по тракту. Конь невысокий, рыжий. На человеке серый полушубок, темная шапка. Когда приметы ваши передали, я сразу его припомнил.

— Проверяли? — Макар придвинул книгу.

— Как положено. Назвался Павлом Егоровичем Кулагиным, документы предъявил. Срок не вышел, приметы сходились, подчисток я не заметил. Вот, все тут переписано.

Я поднялся и заглянул через плечо Завьялова. Запись стояла между двумя другими, сделанными тем же утром. Тут значилось, что направляется на Копыловскую заимку.

— Наниматься ехал? — спросил Макар.

— Так и сказал, мол слыхал, что у Копылова людей набирают охочих заработать. Хотел на вывоз леса пристроиться. Спрашивал, далеко ли заимка от станицы и куда сворачивать.

— О найме том бумага и к нам приходила, — Завьялов провел пальцем по строке, — а при нем что было?

— Мешок небольшой за седлом приторочен. Я велел снять, развязать. Запасная рубаха там, исподнее, портянки, рукавицы. Обмылок в тряпице да сухари в узелке. Все вынули, сам мешок вытряхнули.

Степанов шагнул ближе к столу.

— Пока Петр бумаги смотрел, я седло проверил. Ни ружья, ни длинного свертка. Полушубок он расстегнул, карманы вывернул. Револьвера тоже не было, даже патронов не нашли.

— Как себя вел? — спросил Огородник.

— Да спокойно держался, уверено. После проверки все собрал, поблагодарил и поехал.

Я посмотрел на Минюхина, тот стоял, явно нервничая.

— С исправным паспортом был, Макар и без оружия. За что мне его задерживать?

Завьялов поднял глаза от журнала.

— Да угомонись ты уже. И так понятно, что не за что задерживать было. Теперь надо понять, он ли это был и куда после вас делся. Когда стреляли в Громова ты видел?

— Нет, только слышал.

Албазов подтянул схему берега.

— От пикета он мог пройти сюда уже со стороны станицы, — сказал он, указав на штабель. — К лесу дорога подходит, по ней дрова и лес возят. Следы там все перемешаны, не разберешь. С берегового поста за бревна не заглянешь, а снизу еще уступ закрывает.

Я посмотрел на отметку, где была лежка. Мы ведь сами стояли неподалеку и заметили стрелка только тогда, когда он побежал к лошади.

— Выходит, винтовку он все-таки взял после проверки, — сказал я.

— Если это он был, — поправил Огородник.

Денис Иванович повернул журнал к себе.

— Через округ проверим и в Венюково спросим, видели ли там Кулагина, где останавливался. — Макар кивнул и снова посмотрел на пикетных.

— После того как пропустили, куда он поехал?

— Через станицу, на Козловский тракт вышел.

Ближе к полуночи разобрали, что писать на китайскую сторону. Решили передать через округ и пограничного комиссара описание всадника, сведения о ранении и место, где он вышел на берег. Просить разыскать и задержать.

Макар дождался, пока я прочту донесение вслух. Проверил, как я записал о стрельбе и погоне, поставил подпись и отодвинул документ:

— Все, на сегодня довольно. Завтра утром всех жду у себя.

Забрав Беркута из конюшни, я пошел, пешком держа его в поводу. Конь шагал рядом, время от времени тыкаясь мордой мне в плечо. Из-за поворота навстречу мне вывернул Семен,

— Наконец-то закончили? — спросил он, пристраиваясь с другой стороны.

Я кивнул.

Рыжий некоторое время шел молча, потом огляделся и понизил голос:

— С нашим делом что, Андрюха? Кривому отмену передавать?

— Пока продолжаем.

— Аркадий Игнатьевич распоряжения дать не может. Кто теперь решать станет?

Я остановился, придержал Беркута.

— Приказ мы от него уже получили, задачу понимаем, а потому не станем останавливать все запланированное.

— А дальше-то что? — Семен выдохнул через нос.

— Дальше и я пока не знаю, Сема. Дядька всего замысла не рассказывал. Но давай хотя бы первой весточки от Кривого дождемся.

— Тут я с тобой согласен.

Со стороны козловского тракта послышался топот копыт. Это был Илька. Он остановился рядом и спешился. Побратим оглянулся и передал мне сложенную бумажку. Я ее развернул и прочитал: «На работы устроился».

— Пойдем к тебе, Илька, разговор имеется.

Под навесом гостевого дома я привязал Беркута. Илька отвел своего к соседнему столбу и ослабил подпругу.

В общей горнице дежурный поднял голову от стола.

— Вернулся, Морозов?

— Вернулся, Степаныч, как видишь! — побратим кивнул.

Нас с Семеном Тимофей тоже узнал и проводил взглядом, не вставая. Мимо закрытой дядькиной двери мы прошли к Ильке и пока он возился с лампой, я разделся. Огонек разгорелся, осветив нары и выступавший из-за них угол ящика.

— Это еще что? — Илька поднял лампу повыше. — Утром его не было.

— Сема будь добр, проверь дверь, — попросил я рыжего.

— В дядьку сегодня стреляли, — сказал я, пока Семён проверял засов, — он благо жив, у Романа Васильевича сейчас лежит, только в сознание еще не приходил.

Илька поставил лампу на стол, продолжая держать ее за подставку.

— Где стреляли? Стрелка взяли?

— На выгоне то было, в плечо ранили. Но он, как назло, еще упал, и виском о бревно приложился крепко. А стрелок на китайский берег ушел, не смогли догнать.

Побратим отвернулся от света, снял шапку и сел на нары.

— Юдинцев-то что говорит?

— Должен выкарабкаться, но, когда он в себя прийдет не известно!

Я подождал, пока Илька расстегнет свой полушубок. Затем присел рядом и указал на ящик.

— Дядькино это. Патроны тут, а еще оружие за нарами, и документы припрятаны под шкурами. Днем перенес, до того, как осмотр его комнаты начали проводить.

Семен поставил свою винтовку к стене.

— От Макара что ли убрал?

— Да, и не только. Неизвестно кому конкретно на этот раз дядя Аркадий дорогу перешел, и их цели. Может статься что вот это-то, — махнул я рукой, — им и нужно.

— Все бумаги сюда принес? — Илька откинул шкуру.

— Только те, которые могут вопросы вызвать. Расчеты по закупкам и лошадиную ведомость оставил. Они к нашему делу не относятся.

Семен достал из-за нар завернутую винтовку, размотал, открыв ложу и затвор. Пахнуло оружейным маслом. Рыжий поднес винтовку к лампе.

— А это что за система эдакая? То, что не новый образец берданки, я уже понял.

— Винтовка капитана Мосина. Опытные образцы с Тульского завода. Дядьке по нашей службе передали, для испытаний.

Семен открыл затвор, проверил, что внутри, и положил винтовку поперек колен. Илька наклонился, разглядывая выступавший снизу магазин.

— Опробовали уже? — спросил Рыжий.

— Не успели. Патроны к ним вон в том ящике, папка с завода вместе с остальными бумагами.

Семен провел ладонью по ложе и завернул обратно в ткань.

— Пускай пока здесь лежат, — сказал Илька. — Присмотрю.

— Их бы, конечно, ко мне в курень перенести, от греха подальше. Да такие свертки и ящик мимо Тимофея без вопросов не пронесешь. Бумаги-то сейчас заберу. А с винтовками завтра попробуем управиться.

Илька кивнул.

— Мне завтра к вечеру выходить, так что пока смогу присмотреть.

Я достал документы из-под шкур. Заводскую папку отложил, карту сложил по старым сгибам, мы все завернули в холстину.

— А с заимкой что? — спросил Илька. — Дальше-то, как будем?

— Пока работаем как есть. Связь там же, в уговоренные сроки намечена. Как появится ясность, будем думать сами, что дальше делать.

— Понял.

Я убрал сверток под полушубок, застегнулся и пожал Ильке руку. Мы с Семеном вышли вместе. Тимофей ответил на пожелание доброй ночи и снова склонился над столом.

Попрощавшись до утра, я отвязал Беркута и повел на конюшню к Кравцовым, задумавшись о том, что поскорей бы и своя нужна.

В окнах еще горел свет. Олег, услышав стук копыт, открыл ворота и пошел со мной в конюшню. Брат принял седло, мы вместе напоили Беркута, задали сена и прошли в курень.

Тетка Поля вышла мне навстречу. Акулина Никитична сидела возле стола, сжимая платок. Обе были заплаканные, с припухшими веками.

— Как он, Андрюша? — спросила Пелагея Александровна.

Я обнял ее, потом наклонился к бабушке и прижал к себе.

— Дядька Аркадий крепкий, он обязательно выкарабкается.

Акулина Никитична кивнула, вытерла глаза.

— Ложитесь уже, ангела ко сну.

— Спаси Христос, Андрюша, — проводила меня тетка Поля.

У себя я осторожно притворил дверь, на встречу затопали лапки.

— Свои, — шепнул я.

Амур завилял хвостом и ткнулся носом. Я присел, почесал его за ухом, не давая лезть лапами на полушубок.

Саша уже спала. Разувшись и сняв полушубок, взял сверток с документами и прошел к сундуку, поднял крышку, уложил бумаги под запасное белье, стараясь не разбудить Сашу.

Я сел за стол, зажег лампу и достал из ящика бумагу с карандашом. Прежде чем ложиться, надо было подумать. После произошедшего в голове была каша, но кое-что уже начало проясняться.

«Кто знал, что Аркадий находится в Лончаково? Знал про его выезд на выгон? Где стрелок получил оружие? Кто мог встретить его, окромя пикета?»

Чем больше вопросов задавал сам себе, тем сильнее я подозревал, что у стрелка в станице был сообщник. Начал перебирать всех, кто мог вызвать подозрение.

Сперва приезжих и тех, кто нанимался на работы. По записям можно хотя бы сопоставить, когда человек появился и куда направлялся. Этим займусь утром в правлении.

Сложил записи, убрал к своим вещам и погасил лампу. Ложился осторожно, чтобы не разбудить Сашу, а сам все перебирал имена и фамилии. Вскоре под подозрение попали уже и некоторые станичники. С этими мыслями я провалился в сон.

Умывшись и наскоро одевшись, съев завтрак, приготовленный Сашей, отправился к Юдинцеву узнать, что с дядькой. Хотелось и в правление попасть поскорее, изучить списки всех, кто приходил в станицу за последнее время. Часовой у калитки посторонился.

— Доктора ночью приехали, — сообщил он. — Балохин с двумя помощниками. Из Козловской, по вчерашнему вызову. Нарочный с ними был, бумаги какие-то в правление привез.

Роман Васильевич встретил меня в сенях. У него под глазами наметились темные круги.

— Заходи. Алексей Юрьевич хотел расспросить тебя о падении. Сейчас решают, что дальше делать.

Приехавшие врачи переговаривались у стола, сам Балохин стоял возле кровати.

— Андрей, ты видел удар?

— Видел. Дядька осел возле навеса и виском о край бревна приложился.

— После этого приходил в себя? На вопросы отвечал?

— При мне нет, сразу в беспамятство ушел.

Балохин кивнул, взял дядьку за левое запястье и некоторое время смотрел на часы. Затем проверил зрачки, поочередно приподнимая веки и поднося свет.

— Аркадий Игнатьевич, откройте глаза.

Я подался ближе. Дядька не отозвался и на повторный оклик. Доктор осторожно опустил его руку на одеяло.

— Коматозное состояние. Глубокое беспамятство, — сказал он. — После удара опасаемся повреждения мозга.

— А когда он сможет очнуться?

Балохин повернулся ко мне.

— Андрей, он может и вовсе не очнуться. Обещать благополучный исход пока нельзя. Будем наблюдать. Его, конечно, в Хабаровку нужно перевозить, да боюсь, дорогу не осилит. Сейчас любое движение для него опасно. Пока состояние не ухудшается. Надо, чтобы ранение затянулось, чтобы силы появились. Вот когда ледоход пройдет, вода чище будет, то на пароходе отправить можно, а пока тут…

Я присел на лавку и обхватил голову руками и сжал зубы.

— Андрей, может, тебе капель для спокойствия? — спросил Юдинцев.

Я поднялся, еще раз посмотрел на дядьку.

— Он крепкий, вы главное помогайте ему. А в Хабаровку мы его доставим, как только навигация откроется. Спасибо, Роман Васильевич, без капель как-нибудь управлюсь.

Я вышел и направился в правление. Желание разобраться, кто же все-таки сообщник, стало только сильнее. Попадись мне сейчас эта гнида...

Завьялов и Огородник читали письмо, склонившись над столом.

— Проходи, Андрей. Из Козловской ответ пришел по Аркадию Игнатьевичу, — сказал Завьялов. — Для разбирательства направят людей из Хабаровки. Пока они доберутся, велено кое-какую работу нам провести.

Он прочитал распоряжение вслух.

— Комнату Аркадия Игнатьевича опечатать. Нанести на карту место ранения и лежку стрелка, а также участок реки, где ранили беглеца. Найденные пули и гильзы складывать отдельно, с записью, где именно подняты.

— Так мы еще вчера там все осматривали! Они нас совсем за детей малых там в округе держат?

— Андрей, я понимаю, что ты из-за дядьки на взводе, — осадил меня Огородник. — Но тут давай-ка свой пыл поугомони. Если не готов сейчас нести службу, может, тебе дать отдохнуть денек-другой?

— Прошу прощения, Денис Иванович. Впредь буду сдержанней, отдых покуда не требуется.

— Добре, Андрей. Тогда садись и записывай распоряжения из Козловской.

Дальше предписывалось переписать каждого, кто покинул станицу в день покушения: время, направление, цель поездки и откуда сведения получены.

Последний пункт Макар отметил особенно.

— До прибытия следователей самовольно из станицы никого не выпускать. Прибывших это тоже касается. Вестовые, назначенные разъезды и поездки с особого разрешения идут своим порядком.

Он положил бумагу и обвел нас взглядом.

— Значит так. По этому пункту, Андрей, в первую очередь подготовь бумагу. Сразу через дежурного передай по всем постам. Самим до прибытия следователей сыском не заниматься, а то только хуже сделаем. По остальным пунктам кое-что еще вчера сделали.

— Верно, — сказал Огородник, я тоже кивнул.

Свои подозрения оставил при себе. Запрет Макара был разумным. Только думать мне никто не запрещал. И посмотреть, где у людей слова с делами расходятся, тоже.

В гостевой дом сходили сразу. Дядькину дверь закрыли, поверх притвора закрепили бумажную полосу с печатью. Дежурному велели никого внутрь не пускать без распоряжения Макара.

Вернувшись в правление, Завьялов передал мне журналы.

— Своди приезжих, постояльцев и тех, кто вчера отбыл. По времени, месту постоя и куда направлялись. Где неясно, так и пиши: не установлено. К прибытию разбирателей мне нужен один список.

Это-то мне и нужно было, я разложил перед собой журнал с въездного поста, записи по гостевому дому и отдельные списки с постоем. Сначала сверял время прибытия и убытия.

Один прибыл уже после выстрела, когда дядька лежал у Юдинцева. Другой выехал утром, еще до того, как Аркадий Игнатьевич появился на выгоне, и его отъезд подтверждался двумя записями. По третьему сходилось не все: отметка о прибытии имелась, а когда он уехал, не зафиксировали. Так и написал.

Потом дошел до двух работников Стулова. Оба после выселка жили в гостевом доме, сидели без работы и вполне могли видеть дядьку. Чтобы заметить, когда он вышел на выгон, достаточно было вовремя оказаться в нужном месте...

Когда я уточнял, чем эти двое занимались последние дни, нашлась еще одна мелочь. Того, что хватал Сашу, звали Никанором Быковым. Накануне он ходил к береговым складам и спрашивал, не найдется ли заработка: разгрузить, перенести, подлатать. Складские подтвердили, что разговаривали с ним.

Ничего особенного. Человек без денег ищет работу. Но возле реки он, выходит, бывал и дорогу к берегу знал.

Еще ниже в журнале я увидел знакомого китайского торговца. Того самого, у которого прежде брал патроны к «Ли-Метфорду», а Саша торговалась за ткань.

Получилось три основных направления. И ни одного, за которое можно ухватиться сразу и с гарантией.

Около полудня в правление вошел Стулов. Снег на сапогах у него успел подтаять и оставлял на полу мокрые следы.

— Здорово Петр Сергеевич, чего с выселка вернулся? — спросил Макар.

— Насчет своих оболтусов приехал. Ответ по замене не пришел?

— Покуда нету.

Стулов тяжело выдохнул.

— И долго мне с одним проводником работать? Промерять еще можно, а где таскать да расчищать, рук не хватает. Этих двоих отправить обещали. Точно никакие бумаги на мое имя не приходили?

— Нет, по вам точно ничего нет. А теперь мы их еще с неделю отправить не сможем, пока запрет не снимут. И тебе, Петр Сергеич, обратно нельзя, до особого распоряжения.

— Что у вас тут происходит?

— Я же сказал: распоряжение особое, оно не для обсуждения.

Стулов снял шапку.

— Прекрасно. Значит, выселок опять стоит. Там работы на неделю, а мы теперь в станице сидеть будем.

Он спросил, сколько еще ждать и можно ли хотя бы заменить одного работника местным. Макар от ответа о сроках уклонился, но с работником обещал помочь.

— Слышал, у вас вчера стреляли, — сказал Стулов. — Из-за этого теперь никого не выпускаете?

— Других причин пока не имеем, — ответил Завьялов.

Разговор сам собой перешел на помощников Стулова.

— Тот, что с Александрой Семеновной сцепился, поначалу ведь работал справно, — сказал Стулов. — Его мне как расторопного советовали. Раньше при конторе Молчанова на частных земельных работах был. Цепь мерную таскал, вехи ставил, всякое подсобное там. Потом за пьянку выгнали. У меня первые месяцы тоже держался, пока опять не сорвался.

Я перестал писать, услышав фамилию Молчанова.

Связь могла оказаться случайной. Через конторы, лес, прииски и склады Молчанова проходили, наверное, сотни работников. Но теперь его фамилия прозвучала из уст Стулова, а не только в наших с дядькой догадках.

— Андрей, я слышал, ваша супруга шитьем занимается?

— Есть такое.

— Как бы мне у нее заказ разместить? Штаны нужны теплые, с подкладками на коленях. А то мои рабочие совсем уже прохудились. А мне тут еще до лета куковать.

— Переговорю с ней, Петр Сергеевич, завтра дам знать. Ткань вроде бы подходящая имеется.

— Благодарствую, Андрей.

Стулов забрал копию своего запроса и ушел устраиваться на вынужденный постой при гостевом доме.

Не прошло и часа, как появился Петр Дорохин.

Ходил он уже без палки, хотя левую ногу еще берег.

— Макар, служба какая мне найдется? — спросил он. — Сидеть без дела хуже болезни.

Завьялов посмотрел на него внимательно.

— В разъезды тебе пока рановато, а на посту околеешь.

— Я и не прошусь. Поставь в гостевой дом. Там двор посмотреть можно, потом в тепле отсидеться. Ноги далеко таскать не придется.

Вот это мне не понравилось.

В гостевом доме жил дядька. Любой посторонний мог полагать, что вещи его остались там. С другой стороны, Петру после обморожения и вправду разумнее было служить возле печи, а не топтать тракт на морозе.

Макар послал узнать мнение Юдинцева. Ответ пришел простой: несколько часов легкой службы допустимы, если не мерзнуть, не бегать и после смены дать ногам отдых.

— Добре, — решил Завьялов. — В вечернюю смену заступишь. Винтовку получишь перед караулом.

Петр благодарно кивнул.

Спустя час я понес в гостевой дом новые ведомости по заселению для дежурного. Проходя коридором, заметил Дорохина возле дядькиной двери. Печать он не трогал. Оглядывал стену, соседнюю дверь и окно в конце прохода. Потом присел, проверил, не тянет ли от нижнего венца.

— Ты чего здесь?

Он повернулся.

— Ох ты ж, испугал, Андрей. Да вот смотрю, где службу нести буду. От окна дует знатно. Долго здесь не высидишь.

Ответ был обычный. И все же слишком уж рьяно он взялся за службу. А может, это я со злости в каждом злоумышленника вижу?

— Ты же сейчас в правление? — спросил Петр.

— Да.

— Пойдем, мне тоже надо кое о чем еще с Завьяловым потолковать. Может, и со сквозняком что-нибудь решим.

Когда вернулись , Макар отправил меня к складам уточнять вчерашние записи. А сам остался с Дорохиным. О чем они говорили, я не слышал.

После обеда занялся торговцем. Нашел его подводы возле станичного амбара. Торговец пересчитывал тюки и был зол не меньше Стулова. Двое его людей перекладывали товар, проверяя, не отсырела ли ткань.

— Андрей, зачем держать? Бумага есть. Товар есть. Мне ехать надо.

— Теперь всех держат, то не мой приказ.

— Лошадь кормить надо. Люди кормить надо. Кто платить будет?

— Все понимаю, но таково распоряжение.

Торговец недовольно засопел, но спорить со мной перестал. Я между делом спросил, во сколько он вчера приехал.

По журналу поста сходилось: в станицу его пропустили уже после выстрела. С ним шли еще две подводы, и люди с них подтвердили, что до самого въезда ехали вместе.

— А патроны к английским винтовкам у тебя еще бывают? — спросил я.

Торговец сразу оживился.

— Бывают. Тебе надо? Хороший патрон. Ты тогда больно мало взял.

— Пока не надо. Просто вспомнил. А саму винтовку через тебя можно достать?

— Нет, Андрей. Оружием мне не торговать, это другие купцы промышляют. Мне голову мигом с плеч за такие выходки.

— Добре. Как поуспокоится тут все, обсудим патроны.

На том и порешили.

Он вполне мог продать патроны кому угодно. Мог знать и тех, у кого можно раздобыть винтовку. Но помочь вчерашнему стрелку здесь, перед выстрелом, по всему выходило не мог: в нужное время его в станице не было. По крайней мере, подтверждений обратному я не нашел.

Больше всего меня теперь занимали двое.

В гостевой дом я пришел уже под вечер, будто хотел уточнить сведения о постояльцах для ведомости.

В комнате изыскателей Никанор сидел возле своих нар и чинил ремень. Увидев меня, явно не обрадовался.

— Чего еще?

— Документы заполняю. Стулов сказал, вы ждете решения по отправке.

— Ждем. А чего нам еще делать-то?

В углу лежал собранный узел. Сверху аккуратно уложена рубаха, рядом подсушенные сапоги. На лавке в тряпицу завернут хлеб. Между одеждой торчал край плоского свертка, похожего на бумаги.

— Гляжу, ты уже собрался.

— А что, вещи по всей горнице раскидать? Сегодня, завтра отпустят. А там и другой хозяин найдется. Мне деньги нужны, не воздухом кормиться, да и семья…

— Стулов ведь ответа ждет.

— Пускай ждет. У него жалованье идет, а у меня уже нет.

Злость в голосе была настоящая. На человека, которому недавно хорошо заплатили за покушение, он походил плохо: носок одного сапога каши просил, ремень латал суровой ниткой, даже берег черствый хлеб.

Только это тоже ничего не значило.

— К береговым складам ходил?

Он перестал тянуть ремень и посмотрел на меня исподлобья.

— Ходил. И что?

— Ничего. В ведомость заношу, где кто был.

— Ну так и заноси, коль знаешь уже. Или опять рожу мне бить пришел?

— С тебя и того раза хватило.

Он отвернулся и снова взялся за ремень.

Я ушел, не добившись от него большего.

И все же к вечеру двое из моего списка выделялись пуще остальных.

Быков жил рядом с дядькой, ходил к реке, раньше служил при конторе Молчанова и явно готовился сорваться с места при первой возможности.

Дорохин пять лет прожил на китайской стороне, сам попросился в гостевой дом, осматривался возле опечатанной комнаты и теперь вполне на законных основаниях стоял там на карауле и при оружии.

Пока было лишь это, остальное только додумывать самому.

Я разделил лист надвое. Слева записал то, что можно подтвердить. Справа хотел писать свои предположения, но пока передумал.

Про свои выводы пока никому не сказал. Ни Семену с Илькой, ни Макару, ни даже Саше

Заодно возникла другая головная боль. Через день Ильке снова нужно было выходить на связь с Кривым, а теперь без разрешения из станицы ему не выбраться. Значит, придется искать нужный повод, ежели запрет не снимут. Сегодня дергаться не стоило, чтобы не вызвать излишнего интереса.

С оружием погодим до завтра. Попробуем вынести винтовки и ящик с патронами вместе с досками да строительным мусором, будто работы какие ведем.

Я закончил сводку для Макара, перечитал и отложил перо.

К этому времени Завьялов подготовил еще одну бумагу. Ничего особенного: до отдельного распоряжения самовольно покидать Лончаково запрещалось всем местным и приезжим. Чтобы потом никто не рассказывал, будто не слышал, Макар велел ознакомить всех под подпись.

— С гостевого дома начни, — сказал он, передавая мне распоряжение. — Там приезжих больше всего. Кто грамоты не знает, при двух свидетелях отметишь.

В горнице было натоплено, дежурный Васька Обухов сидел на своем месте возле входа. Я положил перед ним бумагу.

— Распоряжение Завьялова. Всех проживающих ознакомить. Из станицы без разрешения не выходить и не выезжать до особого распоряжения.

— Давай сюда.

Он прочитал, расписался и кивнул на горницу.

— Народ собирай, прочитай сразу всем.

Так вышло быстрее. Кто умел писать, ставил фамилию сам. За остальных отмечали при свидетелях. Я шел по списку постояльцев, сверяя людей с записями.

До работников Стулова дошел в конце. Один был на месте, а вот Быкова не оказалось.

— А Никанор где? — спросил я дежурного.

— Так Стулов его отпустил, — тот оглянулся на меня, — у них чего-то в подводах возле конюшни осталось. Вот и пошел забрать.

— Давно?

— Да с полчаса, пожалуй.

— А чего выпустили?

Дежурный пожал плечами.

— А чего не выпускать? Приказа не выпускать из гостевого дома не было. Из станицы не выпускать — это совсем другое дело. На постах-то все равно завернут обратно.

Тут он прав, Никанор ничего покамест не нарушил. До конюшни ходить не запрещалось.

Я поставил возле его фамилии пометку, что с распоряжением не ознакомлен.

— А Петр где? Я думал, он у вас в ночь заступает.

— Дорохин-то? Нет. Ему пока какая ночь. Роман Васильевич разрешил понемногу службу начинать. Сегодня часа два или три постоял, и то хлеб, нас подразгрузил. Минут пятнадцать как сменился.

— Домой пошел?

— А я почем знаю?

Я закончил с оставшимися подписями, свернул бумагу и сунул за пазуху.

Оставалось найти Быкова. Заодно можно было глянуть, что именно он забирает из подвод.

Я вышел из гостевого дома и направился к конюшне. Со стороны реки донесся окрик, я остановился.

Крикнули еще раз, теперь громче. Слов отсюда разобрать не удалось, но голос был требовательный. А потом грохнул выстрел.

Через площадь я пролетел бегом, на ходу вытаскивая револьвер. Возле правления едва не столкнулся с кем-то: оттуда тоже выбегали казаки.

Второго выстрела не последовало. На спуске сбавил шаг и разглядел возле берега две фигуры.

Один стоял, а второй лежал на снегу.

Подойдя ближе, я узнал лежавшего. Это и был Никанор Быков. Я опустился рядом. Кровь быстро пропитывала одежду на груди. Коснулся шеи, потом проверил пульс на запястье.

Пусто. Глаза Никанора остались открыты. На губах застыла тонкая темная полоска.

Он вышел из гостевого дома за своими вещами, а теперь лежал с пулей в груди.

Я поднял голову. В нескольких шагах стоял Петр Дорохин.

Полушубок сбился, папаха валялась на снегу в стороне. Петр глядел на меня и тяжело дышал. В руках держал винтовку, направив ствол в землю.

К нам подбежали Игашов с Богорошем, следом показались Завьялов и Албазов. Иван остановился возле тела, а Женя поднял папаху Петра. Дорохин по-прежнему держал винтовку стволом вниз, напряженно переводя взгляд с меня на Быкова и Завьялова.

— Это что, мать его, тут происходит? Громов, он жив?

— Увы, Макар Маркович. С одного выстрела и наповал.

Петр надел папаху и заговорил:

— Макар Маркович, вы же сами велели присматривать за двумя работниками изыскательской партии Стулова, особливо за Никанором.

— Велел присматривать, а не стрелять. Албазов, да забери у него уже эту винтовку, пока он и нас тут не пострелял.

Албазов подошел к Петру. Тот спокойно отдал оружие и продолжил сбивчиво объясняться:

— Так я нынче в гостевом сменился, пошел винтовку сдавать. Тут меня Стулов догнал: Быков, говорит, к реке свернул, посмотри у спуска, покуда не ушел. Я, значится, за ним. Окликнул, велел обратно идти, объяснил, что без разрешения теперь из станицы нельзя. Сперва он ругаться начал, потом будто повернул обратно. Я ближе подошел, а он ухватился за ствол и как навалился на меня. Стали вырывать винтовку друг у друга. Я его ногой в грудь, он вроде откинулся, но потом опять побег на меня, ну я и шмальнул. У меня сил-то с ним бороться нет, а если бы винтовку выхватил, то, может, я бы сейчас тут лежал вместо него, а Быков бы уже на китайский берег убег. Я ведь его возвернуть хотел, Макар Маркович, а не убивать.

— Так, Денис Палыч, вы тут все запишите, отметьте. А то чую, когда дознаватели прибудут, не разгребем. Ты, Петр, и ты, Андрей, со мной в правление. Остальным оцепить место и до распоряжения Дениса Палыча ничего здесь не трогать и не убирать.

— Хорошо, Макар. Давай только сейчас его осмотрим, а дальше я сам.

При Никаноре нашли нож, огниво и мелочь, а за пазухой — плоский сверток, перетянутый бечевкой. Завьялов решил развернуть его уже в правлении.

Дорохин пошел наверх, сильно прихрамывая.

В правлении я записал показания Петра. Он расписался, после чего Макар отпустил его, предупредив, что для объяснений еще вызовут, а службу пока придется оставить.

Через час в кабинете собрались Завьялов, Огородник, Албазов, Игашов, Богорош и я. Винтовку Дорохина с принятыми от него патронами Денис Палыч убрал в оружейку, приложив записку. На столе лежали все найденные вещи Быкова.

Макар послал Игашова за оставшейся поклажей Никанора. Тот принес из гостевого дома его узел с вещами. Я узнал рубаху Быкова, лежавшую сверху еще во время моего дневного посещения.

Между бельем обнаружилась старая рукавица с чем-то увесистым внутри. Макар вывернул ее над столом, и на полотно выкатились четыре винтовочных патрона.

— Вот те на, — присвистнул Албазов.

— Погодите, — сказал я. — Это же к «Ли-Метфорду» патроны.

Я повертел один перед лампой и положил обратно.

— У стрелка такая же была? — спросил Огородник.

— Да, и Юдинцев подтвердил, что пуля от «Ли-Метфорда».

— Андрей, внеси это в протокол обыска. Евгений, знаешь, что, возьмите-ка второго изыскателя, который с ним был, и поместите в холодную. До прихода следователей. Там уж пусть разбираются, возможно, он тоже к этому делу имеет отношение.

Патроны завернули вместе с рукавицей. Припас был у Быкова, но это еще не объясняло, как к стрелку попала винтовка.

В плоском свертке оказались расчетные листы и земельные промеры. Я узнал изгиб протоки и зимник, подходивший к воде: эти места мы разбирали с дядькой, прослеживая, через чьи руки проходили угодья. На соседнем листе совпали еще две отметки.

— Денис Иванович, тут ведь не возле Горючкинского выселка. Надо со Стуловым сверить, какие участки его партии поручены.

Огородник согласился. Макар отправил Игашова за техником, велев захватить наряд на работы и схему участков.

— А по Стулову что думаешь? — спросил Огородник у Завьялова.

— Когда все с Громовым произошло, он на выселке был. Не думаю, что он как-то причастен. Да и, по сути, не его это люди. Возможно, Быков как раз его использовал в своих целях.

Стулов пришел с папкой. О смерти рабочего он уже узнал от Игашова.

— Петр Сергеевич, погляди: это вашей партии бумаги? При Никаноре обнаружили.

Мы сопоставили найденные промеры со схемой Стулова, затем проследили по наряду обе линии возле выселка. Участки с документов Быкова в задание не входили.

— Эти земли мы не снимали, — сказал техник. — Здесь старые промеры. У меня нынешние работы по дням в журнале, ни этих участков, ни подхода к воде там нет.

Я записал, какие материалы предъявлены и с каким заданием их сверяли. Стулов прочитал и подтвердил своей подписью.

— От прежней работы мог оставить. Я же днем рассказывал, что Никанор при конторе Молчанова служил. Только откуда именно эти бумаги, не знаю: при мне он их не показывал.

Макар велел записать предположение отдельно, затем попросил Стулова объяснить, зачем тот отпустил Никанора из гостевого дома:

— За вещами к подводам он попросился. Я же с выселка привез мелочь всякую, что он оставил, — объяснил Стулов. — И Обухову сказал, чтобы выпустил. Потом вышел посмотреть, отчего его долго нет, увидел возле конюшни. Никанор уже к спуску направлялся. Я окликнул, велел возвращаться, а он рукой махнул и дальше пошел. Тут Дорохин с винтовкой, ну я ему и рассказал.

— Про китайский берег тебе Быков сказал?

— Нет, это я так предположил. В правление ему в другую сторону, а он прямиком к реке. Здесь работы нет, мог на том берегу поискать, один Бог теперь знает, что у Никанора на уме было.

Стулов подписал объяснение и ушел. Его слова о разрешении забрать вещи сходились с тем, что Обухов сказал мне еще до выстрела.

Свидетелей отпустили. Мы с Огородником заканчивали с бумагами, а Макар просматривал первые показания.

— Я еще после вчерашнего рассказа пикета о помощнике подумал, — сказал Макар. — Ежели тот Кулагин и есть стрелок, оружие он здесь получил. Пропустили без винтовки, а потом человек занял место и ждал. Потому Дорохину отдельно поручил смотреть за рабочими. Не хотел раньше времени вспугнуть. Второго тоже расспросим. И прежнюю службу Никанора тряхнуть надо хорошенько. Следователям из Хабаровки передадим, что собрали, а до их приезда сами выяснить попытаемся.

Я дописывал опись и все больше убеждался, что насчет Быкова был прав. Походы к складам он сам подтвердил, а теперь еще патроны и промеры тех земель, которыми занимался дядька. Да только что с него, мертвого, теперь взять?

Из правления я выбрался незадолго до полуночи и пошел прямо домой.

Саша ждала в горнице. Едва я снял полушубок, спросила про выстрел. Я коротко рассказал о Быкове. Жена перекрестилась.

— А к дяде Аркадию он тоже касательство имел?

— Подозрение есть. Вещи нашли, которые проверять надо, но доподлинно еще не установили.

Пока жена грела мне ужин, я передал просьбу Стулова о теплых штанах с подкладками на коленях.

— Возьмусь, ткань-то есть в достатке. Только завтра и послезавтра мне прежнее шитье закончить надо. Пусть на третий день после обеда приходит. Старые штаны принесет, мерку с них сниму и посмотрю, какой покрой ему удобен.

Наутро, когда завтракал за мной примчался Игашов: на въездном посту остановили наших погонщиков с табуном. Сорок голов были уже возле станицы.

Я забрал в правлении приготовленные акты. Албазову поручили провести табун в обход станицы, со стороны реки. Получателей созвали, когда лошади уже оказались в загоне.

Письменную работу устроили в теплой конюшенной караулке. Наружу я выходил с карандашом, отмечал приметы и замечания ветеринара, затем возвращался заносить их начисто. Албазов отделял осмотренных лошадей, Сашка Моренченко отводил их в сторону.

— Помнишь, Андрюха, как с «Костромы» три дня лошадей из трюма вытаскивали?

— Да уж, Саня, такое забудешь! Я и сам тогда думал, что копыта откину от такой разгрузки, а холодно-то как было! Жуть…

Всех сорок пересчитали, проверили ноги и спины, сверили приметы с присланными описаниями. У одной кобылы была сбита холка; ее ветеринар велел пока не выдавать и еще раз посмотреть через два дня. Кобыла предназначалась одному из кубанцев, Станиславу Федоровичу, который, конечно, весьма расстроился.

Списки были подготовлены заранее. Макар Завьялов называл получателя, Албазов выводил ему лошадь, а ко мне подходили расписываться. Семен получил своего коня, затем помог вывести моего мерина.

— Принимай, хозяин. Глядит на тебя, будто уже знает, сколько работы ему уготовано.

Мерин стоял спокойно, пока я его осматривал. Широкая спина, сухие ноги, крепкая шея; красотой с Беркутом не тягаться, зато в упряжи такой хорош будет. Я передал недоуздок Семену и расписался за получение.

Погонщикам Макар велел ждать окончательных бумаг до повторного осмотра оставленной лошади. Тогда же получат разрешение на обратный выезд, а пока их разместили в гостевом доме.

Своего мерина я отвел к Кравцовым. Олег помог поставить его на приготовленное место и задать корму. О постое мы условились с крестным заранее.

— Ну, теперь и на посевную будет с кем ходить, — сказал Олег. — Поздравляю.

Я еще постоял у перегородки, прикидывая, сколько весной найдется дела новому мерину. На выселок съездить, дров привезти, доставить все, что нужно для двора, стройки-то немало.

Затем забрал Семена и розвальни. Макар разрешил нам вывезти из гостевого несколько досок на будку Амуру, они там со стройки еще лежали.

В общей горнице встретился Стулов. Я передал Сашин ответ: приходить послезавтра после обеда на обмерку и не забыть старые штаны, чтобы жена посмотрела покрой. Техник поблагодарил и ушел к себе, а мы с Семеном прошли в комнату Ильки.

Побратим закрыл за нами дверь и первым заговорил о связи.

— Я еще вчера к вечеру хотел выйти, да после запрета остался. А завтра надо записку забирать, а у поста без бумаги все равно завернут. Ты в правлении ничего нового не слышал?

— Особые разрешения Макар выдает. Только надо объяснить, по какому делу едешь.

Я рассказал о приемке и о поручении Завьялова доставить в станицу сено из запасников. Илька обдумал услышанное и предложил:

— Вот за это и возьмусь. Проезд к запасникам осмотрю, сколько осталось — проверю. Там дорога мимо старой гати, к нашему месту подходить можно, не сворачивая к заимке. И для Макара дело сделаю и записку заберу.

— До вечера управишься? — спросил Семен.

— Управлюсь. Загружать-то ничего не надо. Поеду верхом, на узком месте сойду, проверю, где саням обойти. Я те луга знаю хорошо.

Илька решил после полудня сам пойти к Завьялову. Я сказал, что к тому времени навещу дядьку и тоже загляну в правление.

Мы с побратимом вынесли из комнаты два свертка с винтовками, прикрывая их досками. Пока Семен забалтывал дежурного, успели пронести и ящик с патронами. Семен с Илькой остались укладывать все в розвальни между снятыми досками и закрывать груз рогожей.

Я вернулся в дом и задержался у дядькиной двери. Бумажная полоса, которой опечатали дверь, лежала ровно, нижний край приходился над сучком на косяке; печать была цела. В верхнем углу притвора оставался мой сторожок, тонкая сухая щепочка. Я поставил ее, когда опечатывали дверь. Выходило, с тех пор дверь не вскрывали.

До моего куреня подводу повел Семен. Доски мы сложили во дворе под навесом, а свертки и ящик занесли в спальню, прибрав поглубже под кровать. Со стороны не увидишь, да вот только при уборке Саша обязательно все обнаружит.

Надо как-то ей объяснить, когда вернется.

Рыжий и Илька уехали возвращать подводу. Как раз в этот момент Саша шла от Нюрки с крынкой козьего молока для Амура.

Она посмотрела им вслед и зашла во двор.

— Чего приезжали? Хотя вижу, доски для будки привезли? А то Олег сегодня уже заходил, интересовался, когда к строительству приступать.

— В правление пойду, по пути заскочу к Олегу, сообщу.

Мы с Сашей сели обедать. Я рассказал о мерине, потом о двух винтовках и ящике патронов под нашей кроватью. Никому о них знать не нужно, покуда дядя Аркадий не выздоровеет. Саша вроде бы кивнула, но вдруг побледнела, отложила ложку, закрыла рот рукой и выскочила в сени.

Я выбежал следом, подал ей воды. Она сделала пару глотков, отдышалась.

— Прошло, кажется, — сказала она, усаживаясь на лавку. — Посижу немного.

Я остался рядом, пока она не оживилась и сама не попросила продолжить рассказ.

— Что ты там говорил? Патроны, винтовки, никому не рассказывать?

— Да, покуда дядька не поправится. Его это, сам потом решит, что делать.

— Добре, Андрей. У нас твоего оружия скоро будет больше, чем у меня иголок.

— Ничего, Саша, это оружие нас и прокормит, и защитит.

Уходя к дядьке, спросил, не позвать ли Юдинцева. Саша ответила, что пока не нужно, а если дурнота повторится, сама к нему обратится.

У Романа Васильевича я встретился с Балохиным.

— Сознание не возвращается. За дыханием и жаром следим, кормление и уход налажены. Перевозить по-прежнему опасно. Я оставляю Роману Васильевичу помощника, записи и все необходимое, а сам возвращаюсь в Козловскую. При перемене за мной немедленно пошлют.

Юдинцев вошел сверить с доктором назначения. Я подошел к кровати дядьки, постоял, глядя, как приподнимается одеяло от дыхания, затем вышел из дома вслед за Балохиным. Его помощник остался у Юдинцева, а доктор сел в ждавшие у ворот сани и отправился в Козловскую. Проводив его, отправился в правление.

А тут Илька согласовывал свой отъезд к станичным запасникам сена.

— До вечерней смены вернусь.

— Добре. Погляди, где подводам идти, где наст проваливается и пройдут ли они сейчас вообще. Чтобы возчиков зазря не гонять.

Макар выписал разрешение на завтрашнее число и велел предъявить его на посту.

Утром я проводил Ильку, Минюхин прочитал разрешение, сверил имя и направление, записал время выезда. Побратим получил бумагу обратно и поехал по зимнику, а я вернулся к своим ведомостям.

Сводил выданных лошадей с подписями получателей, готовил копии актов. Парамон бы, наверное, до обеда управился; у меня работа растянулась дольше.

Илька вернулся к сумеркам и доложил Макару при мне: сено на месте, проехать можно, только подводы лучше вести луговой дорогой, не срезая поперек низины. Разрешение он сдал с отметкой поста о возвращении.

Позднее Илька рассказал про поездку. Кривой сообщал, что люди прибывают понемногу, небольшими группами, а не одной артелью. На складе готовят харчи в дорогу; людям обещают более выгодную работу за рекой, на приисках. Ни дня выхода, ни числа людей, которых собираются вести, в записке не было.

— Место проверил хорошо, другого не было, — сказал Илька.

Семен дочитал и вернул бумагу мне.

— Главное, между проверками не прозевать, как они двинутся. Пока мы следующей вести дождемся, могут уже на реке оказаться.

Дорогу до Копыловской заимки я знал, но каким путем поведут людей оттуда, в донесении не говорилось.

— Пока Кривой там, он видит приготовления, — ответил я. — Отменять ничего не будем. Ты по-прежнему смотри, кто через станицу проходит и куда. Нам остается ждать сведений о сроке и дороге.

— Это понятно. С разрешением к следующему сроку вот только бы не тянуть.

Следующая проверка по прежнему уговору планировалась через день. Илька решил заранее позаботиться о выезде из станицы, если запрет не снимут.

Записку я забрал с собой и дома убрал к дядькиным документам. Саша к моему возвращению освободила стол от шитья. Мы поужинали, поговорили о завтрашнем заказе и легли.

На следующее утро Саша усадила меня за стол и осталась рядом. Я потянулся к ее руке, собираясь спросить, что случилось, а жена вдруг улыбнулась:

— Андрей, ты отцом станешь.

Я смотрел на нее, не находя ответа, а любимая уже присела возле меня, когда я наконец спросил:

— Правда? Ты уже точно знаешь?

— Да, Андрюша. Раньше догадывалась, да боялась раньше времени болтать.

Я обнял ее, прижал к себе и рассмеялся. Саша тоже захохотала, пряча лицо у меня на плече.

Мы счастливые сидели, не отпуская друг друга. Я чувствовал под рубахой нательный крест, вспомнил отцовскую ладонь, которая сжимала его в моей руке. Разбитую башню, пыль на батином лице и наказ выжить, добраться до своих, продолжить род. Тогда надо было просто выбраться живым. А теперь моя жена говорила, что у нас будет ребенок.

Батя, кажись, не прервется наш род.

Я поцеловал Сашу и погладил по волосам. Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня. По щекам текли слезы, а сама улыбалась.

Завтракать толком не получилось. Я несколько раз хотел что-то сказать, забывал, что именно, и опять тянулся к ее руке. Хотелось немедленно обрадовать всех наших и в то же время хотя бы это утро оставить только нам двоим.

Потом занялись домашними делами. Я принес воды, помог убрать со стола. Саша готовила ткань для Стулова, а я все поглядывал на нее, пока она не начинала хихикать: так ли уж сильно переменилась за ночь?

После обеда я достал папку с завода и одну из опытных винтовок Мосина. Устроился в спальне, убедился, что она разряжена, и стал сверять ее с описанием. До настоящих испытаний можно было разобраться хотя бы с устройством и удобством в руках.

Приклад лег в плечо иначе, чем у «Ли-Метфорда». Я попробовал ход затвора, сделал первые пометки, затем достал из ящика пачку патронов, чтобы посмотреть заводские обозначения. Закрытую пачку оставил на сундуке рядом с папкой.

Тут пришел Игашов: Макар звал решить вопрос по приемке лошадей. Оставленную кобылу осмотрели, погонщики собирались в обратную дорогу, а в одном акте обнаружилась неверно переписанная примета.

Разряженную винтовку я убрал за изголовье. Пачка патронов осталась на сундуке в спальне, остальные — в ящике под кроватью. Сказал Саше, что скоро вернусь, и вышел с Иваном.

В правлении был ветеринар и старший погонщик, они и показали на ошибку: в черновике белая отметина значилась на левой ноге, а в акте я перенес ее на правую. Исправление скрепили подписями; кобылу после осмотра тоже передали получателю. Макар выдал разрешение на отъезд, но до окончательного расчета послал меня за ведомостью постоя погонщиков и корма для их лошадей.

У крыльца меня догнал Семен, приходивший за своим экземпляром документа на лошадь. Он собирался к Ильке, и дальше мы пошли вместе.

Тимофей позвал меня в общую горницу, где заканчивал ведомость. Проходя мимо дядькиной комнаты, я заметил, что щепочки в верхнем углу притвора больше нет. Остановился и подошел ближе. Печать с виду оставалась целой, однако нижний край бумажной полосы теперь закрывал часть сучка, а над верхним виднелась узкая светлая полоска дерева.

Позавчера все было иначе.

Я подозвал Семена и показал ему дверь.

— Здесь мой сторожок стоял. Поставил, когда опечатывали. И бумага выше была, я по сучку запомнил.

Тимофей сказал, что при нем комнату не открывали. Я попросил книгу дежурств за позавчерашний день и все следующие смены.

Записей о разрешенных посещениях не оказалось. Комнату все это время передавали закрытой, с целой печатью; распоряжения из правления об осмотре среди приложенных листов тоже не было.

Я взял ведомость, попросил никому не позволять трогать дверь и вместе с Семеном вернулся к Макару. Рассказал, когда оставил примету и что увидел теперь.

— Я открывать не разрешал, — ответил Завьялов. — И люди из Хабаровки еще не приехали. Денис Палыч, пойдем со мной. У двери отдельного поставим, пусть сторожит, пока осмотрим. Всех, кто с позавчерашнего дня сменялся, собери, по одному расспросим.

Он велел мне оставить запись о находке, принял ее и ушел с Албазовым в гостевой. Там был Петр Дорохин, которого вызвали уточнить время его службы. Я сел за стол рядом с ним; Семен устроился на краю лавки возле двери. Посторонних в комнате не было.

— Петр, пока Макара ждешь, помоги мне одну вещь уяснить. Ты в тот вечер рассказал, как Стулов направил тебя к реке. Что ты сам до встречи с Никанором видел, а что только от техника слышал?

— Быкова увидел уже у спуска, — ответил Дорохин. — До того его не искал: шел оружие сдавать. Стулов догнал, указал, куда идти. Сказал уверенно, я и поспешил, чтобы Никанор на лед не вышел. А тот ругаться начал, про найм я выяснять не стал, велел возвращаться.

— После той ночи ты в гостевом бывал?

— Нет. Дома был, с Анной. Нынче вот только позвали. А что случилось?

Я рассказал о двери. Петр выслушал, но за происходившее в его отсутствие ручаться не стал.

Когда я оставил сторожок, Быков был еще жив. Наутро после его смерти щепочка тоже была на месте. Я слишком охотно успокоился, увидев патроны и промеры. Его походы к складам подтвердили другие люди, и он сам, однако из этого вовсе не следовало, что больше нечего опасаться.

Стулов жил в том же доме и мог свободно ходить по нему. Он объяснял происхождение бумаг, он же направил Дорохина к Никанору. Вины техника это не доказывало, но ведь его объяснения я даже не пытался проверить дальше наряда на земельные работы.

И теперь Петр Сергеевич должен был быть у нас дома.

Я поднялся из-за стола.

— Семен, со мной! — Мы выбежали из правления.

— Андрюха, ты куда так втопил? Погоди!

— Стулова сегодня обещался заказ у Саши сделать после обеда.

Пробегая через площадь, я на ходу объяснил Рыжему свои догадки насчет Стулова и почему так торопимся.

Возле нашего двора я придержал Семена за рукав. Калитка была закрыта, проход от нее к крыльцу лежал перед окнами горницы. Тут нужно быть осторожным. Если Стулов действительно тот, о ком я думаю, увидит нас — и неизвестно, чем все закончится.

Мы остались снаружи и пошли вдоль ограды к огороду. С той стороны напротив забора приходился глухой торец куреня, и из спальни нас не было видно. Семен подставил мне сцепленные ладони; я ухватился за верх забора, подтянулся и, перевалившись через него, спустился по внутренней поперечине. Потом помог Рыжему перебраться следом.

Только оказавшись во дворе, мы двинулись к боковой стене. Под навесом лежали привезенные доски; я обошел их по снегу, стараясь не задеть ногой. Саша что-то сказала, и в ответ я услышал голос Стулова. Амур тявкнул, затем жалобно заскулил, будто его пнули сапогом.

Я пригнулся у окна спальни, подвинулся к краю рамы и заглянул внутрь. Через открытую дверь была видна часть горницы: стол, приготовленная ткань. Саша стояла рядом, опираясь ладонью о столешницу.

— У вашего мужа должны быть бумаги Аркадия Игнатьевича. Где он их держит? — спросил Стулов.

— Не знаю я, о каких бумагах вы говорите, Петр Сергеевич.

Техник шагнул из-за простенка, и я увидел револьвер в его правой руке, направленный на Сашу.

Я уже подался к раме, но остановился. Между мной и Стуловым были спальня, дверной проем и простенок, скрывавший его голову. Стекло я бы, конечно, выбил, но вот выстрелить первым, скорее всего, не успею, да и Саша окажется на линии огня.

Саша убрала руку со стола. Техник придвинулся, пряча револьвер за ее плечом.

— Руки обратно. Обе.

Она выполнила его указание. На ладони был след от мела. Еще недавно она отмеряла этому уроду ткань на портки. Еще и я сам сказал ему, когда приходить. И сам же оставил беременную жену...

От злости прикусил губу. Только кидаться бездумно сейчас нельзя. Память Добрецова подсовывала случаи, когда подобный бросок на выручку заканчивался гибелью заложника. Стулов требовал бумаги. И пока требовал, у нас оставалось время. Немного: в любой момент он мог сам приняться выворачивать сундуки.

Семен стоял ниже, возле стены. Взглянул в окно, потом на меня. Рука лежала у кобуры. Я показал ему назад.

Мы отступили за угол. Печной дым стлался над крышей в сторону оврага. Я посмотрел на навес, затем на трубу.

— Поднимусь, перекрою дымоход и спущусь на веревке над крыльцом. Когда свистну — выходи к двери. Предложи помочь с поиском бумаг. Добивайся, чтобы отпустил Сашу. И на крышу не вздумай смотреть.

Рыжий кивнул.

На стойке навеса висела толстая веревка и короткая для вязки досок. Я снял обе и проверил. Семен вытащил из штабеля обрезок доски.

Я завернул его в рогожу: хватить должно, чтобы закрыть устье трубы. Намочу снегом наверху.

Полушубок, сапоги и рукавицы оставил под навесом. Портупею с кобурой перекинул на чекмень, освободил клапан. Короткой веревкой сделал обвязку с опорой под бедра, спереди привязал длинную. Семен потянул ее, я откинулся назад. Пенька впилась в ноги, но держала. Проверил узлы еще раз.

Рыжий подсадил меня к балке. Я подтянулся, лег грудью на край навеса. Доски чутка прогнулись, в доме раздался какой-то стук. Я застыл, прижимая к боку деревяшку. Стулов что-то громко сказал Саше. Выждав, я закинул вторую ногу и пополз к трубе.

Снег отодвигал в стороны: если полетит под окно, может выдать меня раньше времени. Ухватился за стропила, вытянулся и перебрался на скат. К трубе полз на четвереньках, нащупывая опору под снегом. Из дома доносились голоса, но слов с крыши уже не разобрать.

Обдало дымом из трубы, я отвернул голову к ветру, удержал кашель и распустил веревку. Кусок рогожи обвалял в снегу, обернул кладку у основания трубы, поверх накинул веревку и затянул узел.

Трубу пока оставил открытой. Спустился к свесу над крыльцом, уперся ногами в скат и попытался откинуться на привязи, веревка натянулась. Пришлось лезть обратно, стравить по длине.

Со второй попытки я отклонился за свес, как и хотел, повернулся боком и увидел дорожку, ступени, часть крыльца. Сам порог оставался под крышей. Пока Стулов не выйдет, выстрелить не выйдет.

Проверил, смогу ли держать револьвер в таком положении. Обвязка вроде надежная и руки были свободны. Решил возвращаться к трубе.

В рогожу набил снега, прижал ее к теплой кладке. Когда ткань промокла, накрыл устье, сверху положил доску. Края забил мокрым снегом. Дым из трубы идти перестал, он пошел в дом.

Я подошел к краю и опустился за свес в натяг. Веревка врезалась в бедра, поставил ноги поудобнее и замер, доставая револьвер.

Семен по моему тихому свисту вышел из-за угла и остановился напротив двери. Теперь оставалось ждать. В доме послышался кашель.

— Саша, это я пришел! — позвал Рыжий.

Хлопнула внутренняя дверь, кашель повторился. Блин, это уже Саша кашляет.

— Петр Сергеевич! Я слышал про бумаги, у меня разговор к вам есть. Только Александру не троньте.

Заскрежетал отпираемый засов. Я опустил револьвер, держа его двумя руками.

Из двери вынесло облако дыма. Саша появилась первой, разглядел пробор волос, плечи и левую руку Стулова поперек ее груди. Техник выталкивал ее перед собой.

— Стой! Оружие на землю!

Семен поднял руки.

Техник оставался под крышей. Возле Сашиного уха была видна его кисть. Ствол этот паскуда упирал в висок моей жены.

Я пока не мог стрелять.

— Возьму двумя пальцами, — сказал Рыжий. — За рукоять и уберу.

— Медленно!

Семен вытащил револьвер, присел и положил его на дорожку.

— Назад. Еще, полы разведи, покажи, что там!

Рыжий отошел и распахнул полушубок, повернулся одним боком, другим, показывая пояс. Стулов осмотрел его, не отнимая револьвера от Сашиной головы. Семен снова поднял ладони.

— Отпусти Александру, — сказал он. — Помогу тебе найти все бумаги. Она в делах Аркадия не разбирается.

— Где Громов?

— Бумаги без него не достать, но я его уговорю их отдать. Только Александру не трожь.

Саша закашлялась, схватилась за державшую ее руку.

— Локоть припусти, — сказал Рыжий. — Ей вдохнуть надо.

— Бумаги где, Рыжий?

Стулов нервно кричал, как загнанный в ловушку зверь. Вряд ли он оставил бы Сашу и Семена в живых, получив дядькины документы. Но пока их у него нет, ничего случиться не должно.

— Я стою. Видишь? Ослабь руку. Я сейчас спокойно схожу в правление за бумагами Аркадия Игнатьевича. Только дай слово, что с Сашей все будет хорошо.

Стулов чуть изменил хватку. Саша согнулась, но он сразу подтянул ее обратно. Револьвер двинулся следом за ее головой.

Дым шел в спину Стулова. Техник выругался, закашлялся и шагнул на середину крыльца.

Над Сашиным плечом показалась его макушка.

Я прицелился, расстояние тут буквально сажени полторы, но чертов ствол у Сашиного виска…

Стулов повернулся к одному краю двора, оглядываясь, к другому, двигая жену вместе с собой. Проверял углы. Я отводил оружие всякий раз, когда ее затылок заслонял его голову.

— Дымом выгнать меня решили? — спросил техник. — Кто еще во дворе?

— Больше никого, Андрюху Макарыч отправил кобыл новых переписать, а мне надо было зайти у Саши справу забрать, что она шила, вот и пришел.

Стулов повернул голову к стене подо мной. Подними он глаза вверх, и сразу меня увидит. Отпрянуть назад на натянутой веревке бесшумно я не мог.

— Петр Сергеевич, — продолжал Рыжий. — Я оружие положил. Теперь пойду в правление за бумагами. Обещай, что с Сашей все будет хорошо.

— Рыжий, если придешь не один, имей в виду: бабе Громова не жить. Мне терять уже нечего, сам видишь. Будут бумаги, дадите мне уйти, и разойдемся миром. Мне нужно все, что Громов унес из гостевого. До последней бумажки! Понял ли меня?!

Стулов дернул Сашу к себе. Она пошатнулась, уперлась каблуком в доски. Я подался вперед, веревка впилась в пояс.

Саша пыталась оттянуть его руку от горла, но Стулов только крепче прижал ее. Я видел побелевшие пальцы жены, но заставлял себя смотреть, выцеливая затылок ублюдка.

Стулов снова оглядел двор.

— За дымом люди придут, — сказал Семен. — Через забор полезут, спрашивать не станут.

Техник отступил к двери. Дым заставил его закашляться; он вернулся на край площадки. Саша старалась оттянуть его руку ниже горла, но ствол все еще упирался в ее голову.

Стулов посмотрел на калитку. Потом на Семена, стоявшего у него на пути.

— Уйди с дороги.

— За калитку посмотреть надо, — сказал Стулов. — Ты пока тут, у дома.

Он шагнул вперед, выбирая, как обойти Семена. Саша посеменила мелкими шагами. Макушка снова открылась целиком. Я поддержал правую кисть левой ладонью.

Только бы он убрал ствол.

— К стене отойди, — приказал техник. — Слева от двери. Руки!

Рыжий медленно опустил ладонь до груди и указал на свой револьвер.

— Через него идти?

Стулов посмотрел вниз.

Оружие лежало напротив крыльца. Семену пришлось бы пройти возле него. А повернув к калитке, Стулов оставит револьвер за своей спиной, рядом с разоруженным казаком.

— Оттолкни ногой к забору. Пошел!

Семен шагнул, потом еще. Подошел боком, не заслоняя оружия. Подвел носок сапога к револьверу и толкнул. Тот отлетел шага на два.

— Дальше!

Рыжий шагнул к револьверу и развернул ногу, будто собираясь пнуть в сторону стены.

— Не туда, бестолочь! — Стулов указал револьвером к дальнему столбу. — Под забор!

Ствол отошел от Сашиной головы.

Я выбрал спуск. Пуля ударила Стулову в затылок.

Рука с револьвером повисла, он стал оседать, утягивая Сашу за собой. Она закричала, вырвалась и бросилась к Рыжему.

Семен подхватил ее под локти и сразу отвел к забору, заслоняя от нее крыльцо. Стулов лежал на боку. Револьвер валялся возле вытянутой руки. Пальцы не шевелились.

Я подтянулся и добрался до трубы, сдернул доску с рогожей и оставил рядом. Дым рванул вверх. Веревку отвязывать пока не стал; выбрал слабину и спустился через навес.

Освободившись от обвязки, я подошел к Саше. Она смотрела на меня, не выпуская Семину руку.

— Иди ко мне, девочка моя, натерпелась!

Она шагнула, споткнулась и повисла у меня на шее. Я прижал ее к себе.

— Он тебя ударил?

Саша мотнула головой и заплакала. Я больше не спрашивал. Держал, пока она пыталась набрать воздуха между всхлипами. Волосы пахли дымом. Я попытался направить в курень.

— Не в дом, — выговорила она наконец. — Андрей, только не туда.

— К Кравцовым пойдем? — спросил я и, дождавшись кивка, продолжил: — Добре, обожди пару минут.

Семен остался возле нее, а я вернулся к крыльцу.

Я вбежал в дом, отворил окно. Разряженную мосинку из-за изголовья убрал под кровать, туда же сунул пачку патронов и папку с документами, и прихватив Сашину верхнюю одежду, вышел.

Под навесом натянул сапоги, влез в полушубок и шагнул проверить техника. Пульса у Стулова не было. Проверяя, нет ли второго оружия, я нащупал во внутреннем кармане небольшую книжку. Раскрыл. Среди цифр мелькнули «Огор. — копии» и «А. И. — участки». Перевернуть страницу я уже не успел: Саша позвала меня.

Книжку сунул за пазуху и встретился глазами с Семой.

— Никому о блокноте. Это по нашей службе, — сказал я вполголоса.

— Добре.

Другие вещи и оружие Стулова я оставил как были.

За калиткой послышались голоса. Первым во двор забежал Олег с берданкой, следом Завьялов с Албазовым, держа револьверы в руках. Они прибежали со стороны гостевого дома.

— Еще с комнатой Аркадия не закончили... — Макар осекся, разглядев тело.

— Я стрелял, Макар Маркович. Он грозил Сашу убить и требовал дядькины документы.

Я расстегнул кобуру и передал Албазову свое оружие.

— Сделан один выстрел, — сказал тот, глянув в барабан.

— При мне грозился убить, — подтвердил Семен. — Из дома вывел и перед собой держал, ствол в висок направив. Свой револьвер я по его приказу положил, потом ногой оттолкнул. Вон он валяется.

Завьялов поставил у калитки Терентьева, велел никого не пускать. Албазов обошел крыльцо, глядя под ноги.

Саша прижалась к моему плечу.

— Ее сейчас не расспрашивайте, пущай отойдет, — попросил я.

— Добре, после поговорим, — ответил Макар. — Отведи жену к своим и возвращайся. Семен, ты останься, покажешь, как все случилось.

Амур выбежал из дома, обогнул Стулова и прижался к Сашиным сапогам.

— Его тоже возьми, — сказала она.

Олег поднял щенка, я обнял жену за плечи. До Кравцовых дошли медленно. Саша вытерла лицо рукавом, но при виде тетки Поли снова разрыдалась.

Пелагея обняла ее и увела в горницу. Акулина Никитична забрала Амура.

— Что случилось, Андрей?

— Олег расскажет. Пусть Саша пока у вас побудет. Мне пора, как закончу, сразу вернусь.

— Конечно, беги, коли дело срочное. Мы уж сами тут...

Тетка Поля усадила Сашу на лавку и сняла с нее платок.

— Саш, я скоро. — Я поцеловал ее и вышел.

В кабинете правления я сел напротив Завьялова. Албазов задавал вопросы, Огородник записывал.

Пришлось думать, что говорю, не приплетая своих догадок о дядькиной службе. Когда я назвал движение к калитке попыткой бегства, Огородник остановил:

— Куда он собирался потом, тебе неизвестно. Запишем, что велел освободить дорогу и удерживал Александру.

— Так и было.

На бумаге я обозначил окно, навес, крыльцо и показал, откуда стрелял.

— Возможность живым взять была? — спросил Албазов.

— Этот паскуда револьвер у виска Саши держал. Я ждал, когда он руку отведет, и выстрелил.

— Какие, интересно, бумаги ему понадобились? — спросил Макар, — ведь бумаги, которые были у Аркадия Игнатьевича, забрали еще при обыске его комнаты.

Огородник перестал писать.

— Значит, Стулов полагал, что забрали не все.

Я промолчал, блокнот лежал за пазухой.

— Описи сверим, — сказал Завьялов. — И кто к Аркадию ходил, выясним.

— Стулов ведь и Дорохина к Быкову направил, — напомнил Албазов.

— А нам объяснял, что только вернуть рабочего хотел, — сказал я. — Я тогда ему поверил. И патроны с промерами счел достаточным подтверждением.

— Патроны те были настоящие, — сказал Огородник. — Изменилось то, что мы узнали о Стулове, а остальное надо проверять заново.

Макар велел вновь расспросить Дорохина и Обухова, сверить их слова с объяснением Стулова.

Я выслушал записанное, уточнил одну фразу и поставил свою подпись на протоколе. Семена опрашивали отдельно. Револьвер мне вернули.

Потом вернулись к куреню. При свидетелях осмотрели тело, вещи и оружие Стулова, крыльцо, следы во дворе. Албазов глянул на веревку на крыше; я показал и доску, которой закрывал трубу.

— Лихо ты это придумал. — Палыч почесал затылок, внимательно разглядывая крышу.

Когда все записали и тело по распоряжению Макара унесли, я договорился с Лешкой Ли об уборке. Двое отходников убрали окровавленный снег у ступеней, выскоблили и вымыли крыльцо.

Расплатившись, я закрыл дверь куреня. Семен ждал у забора. Мы наконец остались одни.

— Как ты это с веревкой придумал? — спросил он. — Ты понимал, что вместе с трубой на их головы свалиться можешь?

— Понимал. Я знал, как повиснуть, и надеялся, что труба выдержит.

Рыжий посмотрел на крышу и больше не спрашивал.

Мы перешли в комнату Ильки в гостевом доме. Закрыв дверь, я раскрыл книжку под лампой. Первые страницы занимали промеры и расходы. На полях шло другое.

«Зав. — наряды, выпуск». Ниже: «Алб. — оруж., выдача». У Огородника были отмечены копии земельных бумаг, у меня — работа за писарем, бумаги. Фамилии местами сокращались до двух букв.

Стулов отмечал время, дописывал, кто с кем ушел-пришел.

— Изучал нас, — сказал Семен. — К кому с чем подступиться, кто где бывает.

На следующем развороте стояло: «Н. Б. — без места. Деньги нужны». Дальше упоминались береговые склады и узел с выселка. Возле узла мелко выведено: «4 англ.».

— Четыре английских патрона? — Семен придвинул книжку.

— Похоже на то.

Ниже были «Дор. после смены» и стрелка к слову «спуск». Сразу я бы эту строчку не понял. Теперь же перед глазами встал Петр с винтовкой, которую шел сдавать.

— Стулов сам говорил, что привез Быкову вещи, — сказал я. — Он же отпустил его за ними. И Дорохина, по словам Петра, направил к спуску.

— А Быков сам к складам ходил.

— Ходил. И заработка искал. Можно было послать за расчетом, обещать место теплое. А потом сказать, что на китайский берег тот собрался.

Семен еще раз прочитал пометку возле узла.

— Подставил его?

— Вполне может быть.

— Стулов его убить хотел, чтобы от себя отвести любые подозрения? — спросил Рыжий.

— Думаю, рассчитывал, что того задержат и обыщут.

Дальше пошли записи об Аркадии. Сначала его встречи в правлении, потом выгон и ожидаемый табун. Набросок подхода к реке был датирован днем перед покушением. Рядом с ним: «Кул. — Вен. тракт. Без руж. Коп. найм».

Я перечитал эту строку.

— Кулагин, похоже. Тот, о ком пикетчики поведали. С Венюковского тракта, наниматься на Копыловскую.

Семен потянул книжку к себе.

— Выходит, Стулов его ждал?

— По записям похоже, Сема. Только Стулов, по словам Макара, во время выстрела на выселке был.

— Это нам говорят, что он на выселке. За три месяца он, почитай, все окрестности как свои пять пальцев изучил. И точно теперь не разберешь, где он был в день выстрела, мог и обойти.

Я перелистнул дальше и узнал номера участков. Эти земли встречались у дядьки. Возле них Стулов помечал владельцев, долги, склады и выходы к воде. Некоторые обозначения я прочесть не смог.

— Похоже, ему та же подборка нужна была, — сказал я.

Семен нашел ближе к концу: «Папки нет. Гр.?» Я вспомнил сдвинутую полоску с печатью на дядькиной двери. Неужели тоже его работа?

На последней исписанной странице повторялись «Коп.», «верх.», «за р.». Стояло завтрашнее число, дальше «попол.» и две буквы, соединенные черточкой. Я попробовал сопоставить их с земельными номерами, но ничего не вышло.

Уже стемнело, когда постучал Илька. Я убрал книжку и открыл ему. О стрельбе он узнал, едва въехал в станицу, и сперва спросил о Саше.

— У Кравцовых она, жива. Что у тебя?

Илька вынул бумажку.

— От Кривого. Сегодняшняя. Раньше срока место проверил.

Утром, рассказал он, сам предложил Макару провести возчиков за осмотренным накануне сеном. Завьялов выписал новое разрешение на выход из станицы.

— Пока возчики грузили, успел сходить к нашему месту.

Я развернул записку. День выхода был назван точно: завтра, в ночь. Кривой собирался идти с работниками верхним ходом к реке. На другом берегу их должны были принять и вести дальше, за лучшей долей, к прииску Новая Желтуга.

В конце он приписал, что при нем двое просили расчета, их не отпустили, напомнили о долгах за харчи. Кривой ждал новых указаний, как дальше держать связь.

Только теперь я показал Ильке блокнот, рассказал о Стулове и его требованиях.

Илька сопоставил число со сроком в записке.

— Верхним ходом. За реку. И день тот же.

— Завтра Кривой уйдет от заимки, — сказал я. — А весть о Стулове может все переменить. Может, они уже знают. Тогда скорее уведут людей, и мы останемся с этими огрызками записей. Мне надо увидеть, кто примет их на том берегу. Пока Кривой среди них, у нас еще есть за что зацепиться.

— Ты, Андрей, за кордон идти собрался? — Семен отодвинул книжку. — Приказа нет. О последствиях думаешь? Если стрельба там начнется, все большой замятней с китайцами обернуться может.

Я помолчал. Все верно.

— Семен, еще год назад мы должны были болтаться на французской рее, и там скандал был на уровне министерства иностранных дел. Понимаю, что дело это опасное. Но ты сам подумай: а если там опять соберут людей и погонят к нам? Двести, триста, а то и все пятьсот. Будем ждать, пока на границе снова стрельба начнется?

— Понимаю, Андрей. Просто хотел уточнить, все ли ты прикинул, — сказал Семен.

Илька положил рядом обе записи.

— Верхний ход я знаю, а за рекой без меня вам трудно будет. Тоже пойду.

Семен помолчал, глядя на завтрашнее число.

— Ну, братцы, надеюсь, долго среди китайцев бродить не придется.

Семен подвинул мне блокнот.

— Теперь осталось решить, как отлучиться из станицы.

Илькино сегодняшнее разрешение уже лежало в правлении. На завтра бумаги у нас нет. И просить пока ее не было причины.

Я убрал записи. Этот вопрос еще предстояло решить.

— Готовьтесь, браты. К полудню выходим.

К Кравцовым я шел, подбирая слова для Саши. После сегодняшнего предстояло ей как-то объяснить, на кой завтра мне нужно покинуть станицу. А главное, я сам не знал, надолго ли.

Тетка Поля встретила меня в сенях и приложила палец к губам.

— Юдинцев приходил Сашу осмотреть. Говорит, ей бы лучше в Козловскую, к Балохину. Роман Васильевич в женских делах не силен, а Саше после сегодняшнего обязательно нужно показаться знающему врачу.

— Хорошо, теть Поль. С утра организую выезд. Где она?

— Уснула. Час как уснула. Долго мы ее успокаивали. В нашей со Степаном комнате она. Ты тоже ступай, ложись к ней. Сейчас не буди, утром поговорите. А я сама в горнице постелю.

Я кивнул и тихо снял сапоги. В комнате разделся, стараясь не задеть кровать.

Саша спала на боку, свернувшись калачиком. Я лег рядом и осторожно обнял ее. Она подвинулась ко мне.

Положил ладонь ей на животик, будто хотел успокоить не только Сашу, но и нашего ребенка.

Саша спала, накрыв мою ладонь своей. Нас теперь трое.

В дверь постучали. Я услышал, как Пелагея Александровна вышла в сени. Оттуда донесся голос Романа Васильевича:

— Андрей у вас?

— Да, Роман, что случилось?

— Аркадий наконец в себя пришел.

________

Конец 7 тома. Спасибо, что вы с нами, ждем Вас на страницах

Абиссинец том 8 https://author.today/work/654183

С Уважением С. Насоновский и С. Щербатых