Ясным декабрьским утром мальчик услышал взрывы. Он поднял голову и увидел в небе черные клубы дыма. Британские военные, которые должны были защищать Гонконг, колонию империи, вели огонь из зенитных орудий, отражая атаку японских бомбардировщиков. Был понедельник, и мой отец, которому тогда было девять лет, шел в школу вместе со старшим братом Сэмом и двумя двоюродными братьями. Их семья жила в районе Хэппи-Вэлли. Мальчиков провожала двоюродная бабушка, она несла на плече бамбуковый шест, на котором висели плетенные из ротанга ранцы самых младших. Отец был худеньким, быстрым и энергичным мальчиком. По-английски его звали Юк Кирн Вонг, по-китайски что означает «плодовитый и сильный».

Британская администрация уже несколько месяцев проводила учебные тревоги – отключала электричество, включала сирены, распространяла информацию о бомбоубежищах. К концу 1941 года жители успели привыкнуть к этому. Чиновники в Гонконге и Лондоне понимали, что колония уязвима. Для императора Японии Хирохито, который вознамерился завоевать всю Азию, остров и его глубоководный порт могли бы стать идеальной военной базой у южного побережья Китая. За четыре года до этого японская армия вторглась в сердце страны и постепенно, сражение за сражением, захватывала все новые территории.

Тем не менее, даже несмотря на постоянные учения, многие жители Гонконга считали, что Япония не осмелится напасть на колонию Великобритании, крупнейшей в мире империи – владычицы морей. Пусть японская армия ведет наступление в Китае и убивает мирных жителей, но она, конечно же, не тронет ни Гонконг, ни Сингапур, ни Малайзию – другие британские колонии в регионе.

Когда мальчики вошли в здание школы Линъин, расположенное на холме близ гавани, в районе Козуэй-Бей, учителя сообщили им, что стрельба из противовоздушных пушек – это просто очередные учения. Они сели за парты. Отец учился в четвертом классе, и это был его первый год в этой школе. Сэм был на четыре года старше и учился в другом классе. Его учитель геометрии в то утро ставил зачеты, и Сэм был счастлив, что получил 90 баллов. Взрывы слышались до конца урока. На перемене мальчики вместе с одноклассниками выбежали на улицу, чтобы посмотреть, как в небе над водой разрываются на осколки зенитные снаряды. Что-то происходило за пределами острова Гонконг, в Коулуне и на Новых территориях, граничащих с Китаем, но что именно, сказать было невозможно.

Потом отец увидел самолеты, проносящиеся в небе дальше, за гаванью. Он прищурился, чтобы разглядеть на их крыльях японский флаг – красный круг на белом поле, но самолеты были слишком далеко. В принципе, это могли быть и британские военные самолеты. Учителя продолжали говорить об учениях.

Около полудня ученикам наконец сообщили, что Япония напала на Соединенные Штаты и что директор досрочно прекращает занятия. Учителя выглядели встревоженными. «Идите домой, – сказал отцовский учитель. – Мы сообщим вам, когда школа снова откроется».

Война с Японией пришла в Гонконг. Мальчики быстро зашагали домой. На улице по-прежнему было солнечно, день обещал быть таким же, как и все остальные. Они поднялись по лестнице домой, на третий этаж; их двоюродные братья, с которыми они учились в одной школе, жили этажом выше. Одна комната в квартире отца и Сэма была завалена мешками с рисом и заставлена рыбными консервами, которыми запаслись их родители. В последние годы в колонию хлынули люди, бежавшие от войны в материковом Китае, и продовольствия не хватало. Чиновники пытались регулировать цены и вводили нормы потребления. Семье потребовалось несколько месяцев, чтобы собрать эти запасы.

В квартире на улице Чхапчхен, дом восемь, люди жили буквально на головах друг у друга. Отец и Сэм спали в гостиной, рядом с балконом, выходившим на уличный рынок. Одну из трех спален занимала их молоденькая тетя с двухлетней дочерью и грудным сыном. Она приехала больше года назад из южнокитайской деревни, чтобы повидаться с Дэнни, своим мужем, который, в свою очередь, приехал в Гонконг из Нью-Йорка, где управлял прачечной. После чего тетя забеременела, а незадолго до японского вторжения ее муж вернулся в Нью-Йорк.

Моя бабушка, мать отца и Сэма, была дома, когда они пришли из школы, но о нападении японцев ничего не знала. Их отец вернулся домой из лавки, которую он держал на западной стороне острова и в которой продавал лекарственные травы, вечером, но никаких новостей не принес. Только через несколько дней мальчики узнали, что предшествовало вторжению.

7 декабря, за восемь часов до нападения на Гонконг, японцы разбомбили американскую военно-морскую базу Перл-Харбор на Гавайях. Утром 8 декабря одновременно с атакой на Гонконг они вторглись в Британскую Малайю и разбомбили Сингапур. Британские чиновники в Гонконге и их начальство в Лондоне ошиблись в расчетах. Они были уверены в том, что японцы не решатся напасть, и позволили двум эсминцам отплыть из гавани Гонконга в Сингапур, оставив для защиты колонии всего один корабль, «Фракиец».

В ту ночь отец спал вместе с Сэмом и родителями на деревянном полу под кроватью, на которую были навалены одежда, одеяла, чемоданы и набитые картонные коробки. Его отец решил, что это защитит семью от осколков снарядов, и в последующие дни они забирались под кровать всякий раз, когда слышали звуки самолетов, противовоздушных пушек или взрывов. Правительство приказало не включать свет. По опыту учебных тревог они уже знали это ощущение, возникающее во время светомаскировки, когда лежишь неподвижно, во власти теней и тишины. Теперь все происходило по-настоящему, и у них было чувство, что они находятся на дне глубокого колодца. Они не спали. Они лежали, прислушиваясь к гулу пропеллеров и самолетных двигателей.

Заходя на посадку, самолет пронесся над гаванью, над танкерами, контейнеровозами и круизными лайнерами, похожими на серебряные монеты, рассыпанные по голубому ковру. Я смотрел в окно на поросшие буйной растительностью холмы полуострова Коулун на севере, волнистую стену зелени, отделявшую британскую территорию от Китая. Лайнер резко повернул в сторону аэропорта, и город поглотил нас: теперь мы могли видеть только окна, балконы и развешанную на веревках одежду. Казалось, кончики крыльев вот-вот коснутся зданий.

В этом аэропорту мои родители попрощались с семьей, друзьями и всем, что составляло их прежнюю жизнь, перед тем как пересечь Тихий океан и начать все с нуля. Британское колониальное правительство открыло здесь аэродром в 1925 году. Пилоты Королевских ВВС приземлялись на травяную взлетно-посадочную полосу, окруженную полями. В последующие десятилетия аэропорт Кайтак рос вместе с городом и превратился в крупный международный транспортный узел. В 1998 году его закроют, на смену ему придет новый аэропорт, построенный на острове Лантау, и самолеты из Нью-Йорка, Франкфурта, Дубая и Джакарты больше не будут приземляться и взлетать в окружении плотной городской застройки.

Я прилетел в Гонконг как раз тогда, когда британцы собирались покинуть его. Пройдет несколько недель, и их флаг больше не будет развеваться ни над этим, ни над любым другим будущим гонконгским аэропортом.

1997 год поставил точку в истории колониального правления на этой территории. Я знал Гонконг только по рассказам родных, и мне необходимо было увидеть его сейчас, пока еще сохранились очертания их родного города на южной окраине громадины Китая. Я только что окончил первый курс магистратуры по специальности «журналистика» и успел приехать сюда, чтобы увидеть тень империи, готовящейся передать коммунистической державе один из мировых символов капиталистической торговли.

Мы переехали в свой новый дом в самом центре Пекина всего за несколько дней до того, как салют над Пекинским национальным стадионом возвестил об открытии летних Олимпийских игр 2008 года. Рабочие припарковали грузовик на оживленной улице, усеянной ресторанами и маленькими магазинчиками, и пронесли мебель и коробки по извилистому лабиринту серых стен в хутуне[7] Цзяоцзы. Миновав красные деревянные ворота, они вошли во двор. Дом, который мы с моей подругой Тини арендовали, окружал его с трех сторон. Изначально это были два отдельных здания, стоявших друг напротив друга на противоположных сторонах двора. Но французский предприниматель, взявший дом в аренду у его китайского владельца, соединил два здания, построив между ними третье, современное – из стекла. Джереми зарабатывал на жизнь тем, что организовал школу китайского языка и занимался недвижимостью: арендовал старые дома в переулках в центре Пекина, перестраивал их и сдавал в субаренду иностранцам. Мой друг Эван, живший в одном из его домов рядом с Барабанной и Колокольной башнями, познакомил нас, когда мы только приехали в Пекин несколько месяцев назад. Джереми показал нам дом, над которым вот-вот должна была начать работать его бригада. Мы подписали договор аренды на пять лет. И вот теперь, когда стояли влажные дни начала августа, мы расставляли мебель и разносили коробки с книгами по дому, находящемуся всего в полутора километрах от Запретного города, где с 1421 года жили две последние династии китайских императоров.

Я начал работать иностранным корреспондентом газеты «Нью-Йорк таймс» – как раз о такой работе в Китае я и мечтал, когда впервые оказался в этом городе 12 лет назад. Мой путь сюда был долгим: сначала я работал в региональном, спортивном и деловом отделах «Таймс». Мой мир и мир вокруг изменились в тот день, когда террористы обрушили башни-близнецы Всемирного торгового центра, находившегося в полутора километрах от моей квартиры в Сохо. Президент Джордж Буш – младший начал две войны, направленные на смену режима, сначала в Афганистане, затем в Ираке. В 2003 году, в свой 31-й день рождения, я уехал из Нью-Йорка в Багдад и провел там три года, освещая иракскую войну.

Там я познакомился с Тини. Она была корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс» и после начала американского вторжения в Ирак приезжала туда из Ханоя, где была руководителем бюро. Мы с ней убедили наших главных редакторов отправить нас в Китай. Тини завораживал его имперский размах: американка вьетнамского происхождения, она не раз слышала, как ее родители осуждали его ненасытность и стремление к гегемонии, веками угрожавшие вьетнамцам. Мне же очень хотелось осесть где-нибудь подальше от Ближнего Востока. Я приходил в отчаяние, видя, что творится в Ираке. Два иракских репортера, с которыми я работал – с одним в Багдаде, а с другим в Басре, – погибли. С Халидом мы допоздна засиживались в нашем бюро, болтая о сериале «Прослушка» и американских городах, в которых он мечтал побывать. А потом, однажды утром, когда он ехал в наше бюро на такси, его застрелили, и мы так и не узнали, кто это сделал.

Приехав в Пекин, я был ошеломлен увиденным. Это была столица, переживающая период возрождения. Сверкающие офисные башни, скоростные автомагистрали, новый терминал аэропорта, спроектированный знаменитым британским архитектором Норманом Фостером и внешне напоминающий одновременно дракона и древний храм. Люди со всей страны стекались в столицу в поисках удачи. Когда мы переехали в наш дом номер девять в хутуне Цзяоцзы, я познакомился с семьей, которая держала за углом лапшичную. Эта семья перебралась в Пекин из провинции. То же сделала и наша уборщица, г-жа Чэнь. В Пекине им жилось нелегко, но они справлялись, а правительство пока что терпело наплыв приезжих. Эти искатели лучшей доли принадлежали к разным социальным прослойкам. Среди них встречались интернет-предприниматели, агенты по недвижимости, художники, книгоиздатели. Город стал одним из крупнейших в мире, насчитывая больше 20 миллионов жителей.

Мы с Тини совершали долгие велосипедные прогулки, исследуя лабиринты старых улочек Пекина. Это было волшебное чувство, когда мы ехали в самом сердце города, ветер дул в лицо, а вокруг слышались крики уличных торговцев и детей. Мы катались на велосипедах в тени плакучих ив вдоль рва Запретного города, гуляли по императорским паркам с их стройными кипарисами и арочными каменными мостами через пруды, где ранним утром пожилые мужчины и женщины занимались гимнастикой тай-чи, и золотой солнечный свет освещал их подтянутые тела.

Мои родители, я и Тини в храме Чжичжу в Пекине во время нашей свадьбы в сентябре 2009 г., более чем через год после того, как я приехал работать в Китай в качестве корреспондента «Нью-Йорк таймс»

Если мы не уезжали по работе в дальние уголки Китая, то встречались с друзьями в ресторанах и барах: в «Заливе ангелов» у озера Хоухай, или в «Эксьюз кафе», открытом молодой парой из провинции Дуань Мэном и Дженни у подножия Барабанной башни, или в «Полумесяце», где мусульманские повара жарили на гриле бараньи кебабы с зирой. Это древнее и новое сердце города, расположенное внутри Второй кольцевой дороги, было нашим Пекином. По выходным мы отправлялись в походы вдоль волнистого хребта Великой стены или в художественные галереи в арт-зоне «798» на территории бывшего завода или шли в гости к друзьям, где устраивались кинопоказы. А через девять месяцев после переезда в Китай, во время поездки на Новый год по лунному календарю в средневековый город Пинъяо, когда мы были на восточной крепостной стене, я встал перед Тини на одно колено и протянул ей кольцо.

Когда мы приезжали в Америку, нас спрашивали, как живут в Китае. Не страшно ли там, в стране, где за каждым углом тебя подкарауливает полиция, где школьники на уроках выкрикивают партийные лозунги? И я отвечал: нет, Китай не такой. Над нами редко нависала тень партии, и мы не проводили дни под надзором агентов службы безопасности. Китай не был государством из антиутопии. В нашей повседневности присутствовали и воодушевление, и свет, и приключения, и чувство общности, и все это вызывало острое ощущение радости жизни.

В сентябре 2009 года наши семьи приехали к нам на свадьбу. Мои родители были вместе в Пекине только один раз и всего несколько дней – 10 лет назад в составе туристической группы. Мы пригласили родных и друзей со всего мира в наш новый дом. По ночам в городе проходили репетиции военного парада в честь 60-й годовщины правления Коммунистической партии – празднование должно было состояться 1 октября. Мы же устроили свое торжество. Одетые в шелковые халаты, мы провели в деревянном храме в нескольких кварталах к северо-востоку от Запретного города вьетнамо-китайский ритуал с благовониями и жареным поросенком. Храм назывался Чжичжу, «Жемчужина мудрости». После церемонии, когда мы собрались во внутреннем дворе, чтобы поднять бокалы, отец вдруг обнял меня. Стоя так, в кольце пурпурных стен, отделявших храм от остальной части древней столицы, он вдруг заплакал. Никогда раньше я не видел его плачущим.

Японский пароход доставил отца, Сэма, их мать и других членов семьи из Гонконга в город Цзянмэнь, в дельте реки Чжуцзян. Они сидели под палубой, теснясь в большой каюте вместе с другими китайцами, которых японские завоеватели отправляли на материк. Повсюду мешки. Запах прижатых друг к другу тел. Путешествие по водам Южно-Китайского моря, а затем по реке до причалов к востоку от Цзянмэня заняло полдня.

Цзянмэнь был конечной станцией железной дороги, которая шла на юго-запад до уезда Тайшань, а затем поворачивала на юг к побережью. Ее построила железнодорожная компания «Синьнин» при финансовой поддержке тайшаньца, работавшего в Америке, и это была одна из немногих железных дорог в Китае. Если бы поезда ходили, семья могла бы доехать до станции, расположенной недалеко от деревни, а дальше дойти до дома пешком. Это облегчило бы их бегство от войны. Но война настигла их и там: во время боев на материке железнодорожное сообщение прекратилось. Им пришлось искать другой способ добраться до деревни.

Во время войны девочка-подросток из их семьи тоже самостоятельно добиралась из Гонконга вглубь провинции Гуандун. Это была Джули, дочь второй жены, или наложницы, деда мальчиков по материнской линии, то есть она была младшей сводной сестрой матери мальчиков. Дедушка попросил свою первую жену забрать ее в Китай и позаботиться о ней, несмотря на то что она была дочерью второй жены. Позже она училась в средней школе в городе Тайшань[8] вместе с отцом и участвовала в соревнованиях по легкой атлетике. В конце концов она вышла замуж за американского ветерана войны родом из Тайшаня, с которым познакомилась в Гонконге, и переехала в штат Вашингтон. Ее сын, Гэри Лок, стал губернатором Вашингтона, министром торговли США и послом в Китае – первым американцем китайского происхождения, занявшим такие высокие посты. Когда в 2011 году он прибыл в Пекин, это вызвало бурную реакцию китайских граждан в социальных сетях. Он провел два с половиной года в должности посла – как раз тогда, когда я работал корреспондентом «Нью-Йорк таймс» в Китае, и, как это иногда бывает, когда разные миры сталкиваются, мне довелось освещать ряд удивительных событий с его участием.

Отец, Сэм и сопровождающие их взрослые добрались до реки Тань, где наняли несколько лодок, чтобы доплыть до Тайшаня. Весельная лодка доставила их в прибрежный город, где они пересели на джонку. Отца на воде укачивало, и он лежал, положив голову матери на колени. У джонки было две палубы. Верхняя – крытая с двухъярусными койками, а нижняя – более спартанская: там приходилось лежать на полу. Пассажиры играли в маджонг на деревянных столиках в центре палубы. По судну расхаживали торговцы, продававшие целебное змеиное масло. Люди на берегу реки продавали рис и другую готовую еду. Вечером джонка причалила к берегу, и пассажиры улеглись спать на борту. Мальчики лежали под открытым небом на носовой палубе. Они слышали, как несколько молодых людей пели патриотические песни и ругали японцев.

На следующий день семья сошла в Синьчане и пересела там на лодку, идущую до Тайшаня. На причале их встретил мужчина и вместе с ними пошел в город. Его прислал двоюродный брат, работавший в принадлежавшем их отцу магазине лекарственных трав в центре города. Эти травы доставляли на лодках по кишащим грабителями рекам из магазина в Гонконге. В ту ночь мальчики спали на втором этаже над магазином. С началом войны торговля приостановилась. На следующий день за ними приехали две тетушки, чтобы отвезти их в деревню Хапво что означает «гармония», а на путунхуа звучит как Хэхэ.

Прошло уже больше трех лет с тех пор, как мальчики жили в деревне, пока их мама наблюдала за строительством нового дома. Стройка закончилась, в северном Китае началась война, и они вернулись в Гонконг. Теперь другая война настигла их в британской колонии, и им пришлось укрыться от нее в деревне. Никто не знал, как долго они здесь пробудут. Они въехали в новый дом – кирпичный двухэтажный, один из самых солидных среди 25 домов, составлявших деревню.

Самые большие дома представляли собой мини-крепости, призванные защищать своих обитателей и их добро от бандитов, скрывавшихся в горах. В серых стенах были проделаны бойницы для стрельбы из винтовок. На окнах стояли решетки, а металлические ставни могли защитить жильцов от пуль. Но теперь возникла еще более серьезная угроза в лице японцев, и семья задумалась, как можно от нее защититься.

Сэм спал наверху, а отец – на первом этаже вместе с матерью. В течение месяца к ним приходила бабушка и обедала вместе с ними. Семьи, жившие в деревне, по очереди принимали ее у себя. Она по-прежнему жила в старом семейном доме. Ее муж умер в 1918 году, меньше чем через два года после возвращения из Бруклина, где он два десятилетия проработал в прачечной.

Деревня была одновременно знакомой и чужой для мальчиков, но они быстро привыкали к новому. Вместе с двумя двоюродными братьями, Соуманем и Киньманем днем они гуляли по грунтовым дорогам и тропинкам босиком и только вечером надевали сандалии на деревянной подошве. Они полоскали ноги в ручьях: холодная вода бежала по пальцам. Отец даже ходил в школу босиком, тем более что это была всего лишь маленькая комнатка, а учителем был один из родственников. Но когда японцы заняли близлежащий город Тайшань, школа на время закрылась.

Как и многие другие местные жители, учителя встревожились и предпочли оставаться дома. Торговцы закрыли магазины. Полиции нигде не было видно. За неимением надежды на лучшее будущее люди старались не говорить о том, что их ждет. Они понимали, что находятся во власти японских солдат, которые уже выставили в городе свои посты.

Еды стало не хватать. Мальчики ели рис, сдобренный жиром, который куском лежал на дне большого глиняного горшка. Семья не могла уже платить рабочим за постоянный уход за полями, но их нанимали, чтобы перекапывать и подготавливать землю. Мальчики вместе со всей семьей сажали рис и собирали урожай, в том числе выкапывали сладкий картофель и корень таро.

Сложнее всего было с орошением полей. Деревня, расположенная выше по течению, построила земляную плотину, чтобы регулировать поток воды, и мальчикам приходилось каждый вечер ходить туда, чтобы договариваться с ее жителями. Старшие члены семьи прокопали канал, чтобы отводить воду на нижние посевы, но надо было следить за тем, чтобы ее не перекрывали хотя бы в вечерние часы. Днем воды в канале не было.

Договариваться по поводу воды должен был бы староста деревни, но его в Хапво не было. В деревню не приезжали правительственные чиновники, там не показывались ни полиция, ни военные. Шла война, а деревни были предоставлены сами себе. И если бы пришли японцы, жителям деревни не на кого было бы рассчитывать, кроме как на себя.

Некоторые подробности того, как случилось, что мои предки поселились на плодородной земле дельты реки Чжуцзян, со временем оказались забыты. Но Сэм, изучая книги и документы, по крупицам собрал историю семьи, записал ее и в 2005 году опубликовал. Самые ранние обнаруженные им данные о наших предках датируются более чем двумя тысячелетиями назад и относятся к царству Вон[9], занимавшему земли к югу от долины Хуанхэ, колыбели ранней китайской цивилизации. Это царство прошло через циклы войн, распада и воссоединения, характерные для Древнего Китая, и в конце концов его жители переселились вглубь центрального Китая, ближе к другой великой реке страны – Янцзы, которая берет свое начало на высокогорных тибетских плато на крайнем западе и впадает в океан в районе современного Шанхая. Эта река разделяет Китай на южную и северную части – очень разные в культурном отношении.

Переселение стало постоянным явлением в роду Вонов. Родоначальник семьи, Цяошань, глава уезда Цзянся, находившегося на территории современной провинции Хубэй, приказал своим сыновьям – а их у него было двадцать один – расселиться вдали от родного города. Было это в начале правления династии Сун, в период великих социальных и экономических преобразований, пришедшихся на период с X по XIII век. Цяошань написал стихотворение «Наставления предка», в котором есть такие строки:

Устремляйтесь на поиски новых горизонтов,устанавливайте свой нравственный закон везде,где поселитесь.Чужие земли будут вашими,другие страны станут вашей родиной.

Цяошань наказал своим сыновьям: если они или их потомки встретят незнакомца, который сумеет прочесть это стихотворение, они должны отнестись к этому человеку как к родному брату, поскольку они одной крови. Сэм рассказал, что Ассоциация семьи Вон в Америке до сих пор печатает это стихотворение в уставе группы и читает его на своих встречах, в том числе на большом собрании семьи Вон, которое проходит раз в три года.

Для Вонов провинции Гуандун самой важной фигурой в истории переселений семьи стал человек по имени Цзючжэн, который жил в нынешней провинции Фуцзянь, на южном берегу Янцзы, во времена династии Южная Сун. Именно он перебрался оттуда в Гуандун, и потому в этой провинции Воны считают его родоначальником семьи. Отец и Сэм относятся к 29-му поколению Вонов, происходящих от него, а моя младшая сестра Элиза и я – к 30-му.

Наша фамилия  – это то же слово, что и «желтый», и на путунхуа она произносится как «Хуан». Но на кантонском диалекте, преобладающем в провинции Гуандун и в Гонконге, это слово произносится как «Вон».  – одна из самых распространенных фамилий в Китае, и, по данным государственной статистики на 2020 год, ее носили более 20 миллионов китайцев, большинство из которых проживали на юге страны.

Цзючжэн поселился в местечке Наньсюн в провинции Гуандун, и его потомки продолжили строить жизнь там бок о бок с семьями, носившими множество других фамилий. Но затем, в XIII веке, в истории семьи произошел поворот, вызванный неожиданными и опасными событиями. Одна из наложниц императора, Ху, сбежала из дворца в императорской резиденции Ханчжоу из-за того, что с ней плохо обращались. Она оказалась в Наньсюне, где купец из клана Вон предоставил ей в своем доме убежище. Императорские стражники разыскали ее. Девяносто семь семей, живших в районе улицы Чжуцзи в Наньсюне, вынуждены были бежать на юг, в окрестности Гуанчжоу. Вон были одной из 33 фамилий среди этих 97 семей. Так мои предки оказались в Гуанчжоу в дельте реки Чжуцзян – том регионе Китая, который до ХХ века играл ключевую роль во взаимодействии империи с морскими державами Европы.

Сюэлу, потомок Цзючжэна в седьмом поколении, стал первым представителем семьи Вон, переехавшим на территорию будущего уезда Тайшань. Он поселился в районе Нанкэна, в восьми километрах к северо-востоку от уездного центра. Чиновники династии Мин установили административные границы уезда в 1499 году. В начале XX века, после падения династии Цин, новые власти назвали уезд Тайшань, или, как его называют местные жители, Хойсаань.

В XIX веке прапрадед отца и Сэма Цзяда переехал из Нанкэна на 15 километров восточнее. Приобретя у другой семьи Вон в 1879 году землю, он назвал ее Хапво, поделил на пять прямоугольных участков и отдал по одному каждому из своих пяти сыновей. Третий сын, Еи, – мой прапрадед. Так была заложена деревня, и эти пять семей составляли сердце Хапво до тех пор, пока во второй половине ХХ века она не опустела, поскольку молодые поколения оттуда уехали. Как и в большинстве сельских поселений на юге Китая, экономика тайшаньских деревень вращалась вокруг выращивания риса, и Хапво не была исключением. Из поколения в поколение там передавались некоторые культурные традиции, включая поклонение предкам и полигамию. Если мужчина мог себе это позволить, он имел жену и одну или несколько наложниц, что объясняет, почему Джули была членом нашей семьи. Тем не менее жители Тайшаня были одними из наименее консервативных граждан империи, что отражало их роль предвестников глобализованной современности.

В истории каждой семьи, корни которой уходят в землю уезда Тайшань, рассказывается, как ее члены из поколения в поколение переселялись за границу. Эти люди перебрасывали мосты между своей империей, своим народом и остальным миром. Именно через тайшаньцев жители многих других стран впервые познакомились с китайской культурой, и именно тайшаньцы принесли в Китай влияние внешних миров. Живших за границей китайцев, и в частности тайшаньцев, называли или хуацяо[10], – иероглиф «цяо» является омофоном слова «мост» Мой прапрадед Еи отправил пятерых из семи своих сыновей работать в Соединенные Штаты. Все они устроились в прачечные, и некоторые остались в Америке до конца жизни, а другие, заработав достаточно, вернулись в Китай.

В середине XIX века ни одно место в мире не влекло так, как молодая империя на другом берегу Тихого океана и ее новый штат Калифорния, отвоеванный Соединенными Штатами у Мексики. Тайшаньцы называли и Америку, и прибрежный штат Золотой горой или кум саань. Когда в 1848 году там началась золотая лихорадка, тайшаньские мужчины стали отправляться через океан в далекую Калифорнию в надежде стать золотодобытчиками в горах Сьерра-Невады. В итоге некоторые открыли в городах прачечные и основали по всей Америке Китайские кварталы.

Когда началось строительство трансконтинентальной железной дороги, тайшаньцы отправились на строительство западной половины пути. Вербовщики привозили новых тайшаньских рабочих со всего тихоокеанского региона. На этом гигантском проекте трудилось до 20 000 китайцев. Руководил строительством Леланд Стэнфорд, президент Центральной тихоокеанской железной дороги, заставивший свою компанию проложить путь через суровую и опасную местность от Калифорнии до местечка Промонтори в штате Юта, где произошло соединение с железной дорогой, которую строила с востока компания «Юнион пасифик». Многие китайцы прибывали в США в рамках так называемого договорного рабства и были вынуждены работать в тяжелейших условиях. Сотни людей погибали. Но в Тайшане денежные переводы, которые мужчины отправляли своим близким, стали важной частью экономики уезда. Позднее, в 1920–1930-е годы, денежные переводы из зарубежных стран в уезд Тайшань составляли одну восьмую всех денежных переводов в Китае.

Миграции способствовала география региона. Более половины территории Тайшаня – это гористая местность, гряда за грядой покрытая пышной растительностью, что затрудняет ведение сельского хозяйства. При этом водных путей недостаточно для перевозки товаров из внутренних районов страны к побережью в больших объемах.

В конце XIX века чиновники династии Цин изменили эмиграционную политику, чтобы поощрять поездки за границу. Ранее Цин пытались ограничить миграцию, доходя до того, что запрещали уехавшим китайцам возвращаться домой. Но в 1868 году между странами был подписан договор Бурлингейма[11], предусматривавший, помимо прочего, свободный выезд и эмиграцию китайцев в Соединенные Штаты.

Однако поток китайских рабочих, прибывающих в США, встревожил многих американцев и их политических лидеров. В мае 1882 года президент Честер Алан Артур подписал закон, запрещавший иммиграцию китайцам и закрывший возможность получения гражданства для тех, кто уже находился в стране. Это был первый закон о запрете иммиграции в США представителям определенной этнической или национальной группы. Многие американцы европейского происхождения боялись «желтой опасности» – наплыва новоиспеченных граждан, которые не были похожи на них внешне, говорили на другом языке и не ходили в их церкви.

А поскольку мужчины из Тайшаня составляли большинство китайских рабочих в США, их близкие, проживавшие в этом уезде, пострадали от нового закона больше других. Рабочие не могли привозить с собой в Америку жен и детей. Многие мужчины предпочли остаться за океаном, зарабатывать деньги и отправлять их семье, обрекая себя на холостяцкую жизнь. А в Тайшане матери, бабушки и дедушки воспитывали детей, не знавших своих отцов, которые старели и умирали в одиночестве, вдали от родины.

Находившиеся на заработках за границей мужчины с ужасом наблюдали за событиями, которые разворачивались в Китае. Война с японцами привела к усилению чувства национальной идентичности, ощущения принадлежности к родине, новой республике, которая вела теперь борьбу не на жизнь, а на смерть с иностранным захватчиком. Статус чужаков, инородцев, навязанный им правительством США, которое не хотело давать иностранным рабочим гражданство, только укреплял эту идентичность. Нечто подобное происходило среди живших за границей тайшаньцев полвека назад, во время Первой японо-китайской войны 1894–1895 годов. В то время мужчины за границей обсуждали, как они могут помочь империи Цин. После той войны и в течение всей республиканской эпохи, последовавшей за крахом Цин, новый тип журнала под названием цяокань который тайшаньские издатели печатали для зарубежной китайской аудитории, помог выкристаллизовать чувство более широкой транснациональной идентичности. А затем началась новая японо-китайская война.

Оккупация нарушила связь между тайшаньцами, жившими за границей, и их семьями на родине. Зарубежным рабочим стало трудно пересылать деньги родным. Многие семьи в уезде, которые к этому времени больше полагались на денежные переводы, чем на выращивание риса, впали в нищету.

Кроме того, постоянно существовал риск наткнуться на японских солдат. Повседневная жизнь отца и Сэма в Хапво проходила в пограничной зоне между детской невинностью и жестокостью военного времени. Они бегали босиком, гонялись друг за другом по полям, вечерами слушали сверчков. Но голод не прекращался, и мальчикам приходилось помогать ловить лягушек, угрей, сомов и змееголовов, чтобы прокормить семью. Они слышали рассказы о том, как японские солдаты входили в другие деревни, и следили за незнакомцами, встреченными на дороге. Кроме того, они придумали, как защитить от японцев семейные богатства. Учитывая историю региона, их отец построил дом с комнатой на втором этаже, которая могла служить надежным хранилищем. Туда перенесли драгоценности, одежду и другие ценные вещи. В комнате была металлическая дверь и окно с решеткой и металлическими ставнями. Мальчики могли закрыть их снаружи, взобравшись по бамбуковой лестнице, приставленной к стене дома, так, чтобы при этом внутренняя задвижка упала и заперла дверь изнутри. Чтобы открыть ее, нужно было достать лестницу, припрятанную в роще, подняться к окну, открыть ставни, пролезть между прутьями решетки и дернуть за веревку, привязанную к засову.

Несмотря на все приготовления, день, когда японские солдаты вошли в деревню, стал для отца и Сэма потрясением. Их семья узнала, что солдаты идут по деревне и конфисковывают имущество. Мальчикам и их родным пришлось бежать несколько километров, чтобы спрятаться в горах, на границе с уездом Синьхуэй. В доме осталась только бабушка мальчиков. Она сказала остальным, что будет помехой для них, потому что не сможет бежать. И хотя все слышали страшные рассказы о зверствах японцев, они понадеялись на то, что солдаты ничего не сделают одинокой старухе. Две другие семьи, жившие в деревне, тоже спрятали свои ценности в нашем доме. Стоя на лестнице у наружной стены, Сэм закрыл металлические ставни, и засов на внутренней двери опустился на место.

Когда солдаты пришли, мальчики уже были в горах. В домах двух семей, которые вынесли свои ценности, японцы не обнаружили никого и ничего, что стоило бы их внимания. В нашем доме они нашли бабушку: она не сопротивлялась, когда они начали осматривать дом. Поднявшись наверх, солдаты увидели закрытую металлическую дверь. Они стали бить по ней прикладами своих винтовок, но дверь устояла. Бабушка видела, как они вышли из дома с пустыми руками. Вскоре они отправились дальше, в следующую деревню. Во время таких рейдов японские солдаты старались действовать быстро, чтобы успеть вернуться в город до наступления темноты. Когда мальчики вместе с остальными членами семьи вернулись, бабушка спокойно сидела в доме, как будто ничего не произошло.

Всякий раз, отправляясь на северо-восток, в сторону гор, мальчики проезжали мимо других деревень. В одной из них в начальной школе, в кабинете, висели фотографии лидеров обеих сторон гражданской войны в Китае. Там были портреты Мао Цзэдуна, лидера коммунистов, и Чжу Дэ, главнокомандующего Красной армией. Их противники, националисты, были представлены портретами Фэн Юйсяня, военачальника, получившего прозвище Христианский генерал за непрестанные усилия по обращению своих войск в христианство. Он присягнул на верность Чан Кайши, лидеру националистов. В 1937 году Чан согласился объединиться с Мао для борьбы с Японией. Это произошло после того, как он был арестован и принужден к союзу с коммунистами его же собственными генералами в Сиане. Именно поэтому в школьном классе висели портреты лидеров обеих сторон. Это было одно из ви́дений потенциального будущего Китая, если его удастся спасти: страна с единым руководством.

День, когда Сэм был взят в плен вражеским солдатом, начался с бегства в рисовые поля. Отец, Сэм и другие жители деревни узнали, что приближаются японцы, и бросились в поля. Солдаты прошли мимо, и все вернулись в деревню, решив, что опасность миновала. Когда все стихло, тетя послала Сэма купить креветочную пасту в лавке на железнодорожной станции Чхунлон расположенной в полутора километрах от деревни. Сэм купил пасту и отправился домой. Шагая по дороге, он разглядывал рисовые поля вокруг и вдруг увидел там жителей деревни. Они смотрели на него с тревогой.

А затем он увидел вереницу людей, идущих по дороге навстречу ему. Сэм отступил в сторонку, чтобы пропустить их. Когда они подошли ближе, он заметил, что у каждого из них на плече висел бамбуковый шест с двумя или тремя винтовками, подвешенными на веревках к каждому концу шеста. Позади всех уверенной походкой шагал высокий мужчина с винтовкой в руках. На нем была желто-коричневая форма. Сэм вдруг понял, какую ужасную ошибку он совершил, выйдя на дорогу. Те, кого он увидел в полях, наверняка спрятались там, узнав, что к ним снова идут японские солдаты.

Женщина, шедшая в конце строя, подняла глаза и увидела Сэма. Внезапно она опустила винтовки на землю и сгорбилась, словно черепаха, забирающаяся в панцирь. Солдат встал над ней. Теперь Сэм мог разглядеть его получше.

Он выглядел гораздо выше среднего японца. Солдат жестом приказал женщине встать, но она не подчинилась. Тогда он посмотрел на Сэма и указал на шест и привязанные к нему винтовки. Женщина больше не могла идти. Теперь была его очередь.

Отец и другие жители деревни с ужасом наблюдали за происходящим на дороге. Они поступили так же, как делали всегда, когда узнавали о приближении японцев, – спрятались в поле и ждали, пока солдаты не уйдут из деревни. И теперь, глядя издалека на Сэма и японского солдата, хотели закричать, но не решились. Тетя, которая попросила Сэма купить креветочную пасту, была в отчаянии. Она сказала моему отцу и остальным, что ей следовало пойти в лавку самой, что именно она должна была стоять сейчас там, на дороге, перед солдатом. Она даже хотела пойти туда и попросить занять место Сэма, но остальные велели ей молчать и оставаться в поле.

Они смотрели, как Сэм наклоняется к земле и подбирает винтовки. Затем группа снова двинулась по дороге в сторону железнодорожной станции Чхунлон, куда Сэм ходил за пастой. А женщина, бросившая винтовки, побрела в другую сторону, сначала медленно, а потом быстрее, по мере того как японец уходил все дальше.

Сэм шагал впереди солдата, и тот заговорил с ним на северокитайском диалекте. Тогда Сэм понял, что этот человек – китаец, его соотечественник, а не один из японских захватчиков. Ему уже приходилось слышать о коллаборационистах, но увидел он такого человека впервые. Этот солдат, должно быть, служил в частях марионеточного правительства в Нанкине.

– Где ты выучил северокитайский диалект? – спросил солдат у Сэма.

– В школе в Гонконге, – ответил Сэм.

Они дошли до Чхунлона. На станции сидели несколько человек. Солдат велел одному из них встать и забрать у Сэма винтовки, а мальчику сказал:

– Иди домой, твоя мать, должно быть, беспокоится.

Сэм припустил обратно и бежал, пока не добрался до деревни. Но прошло еще немало времени, прежде чем его сердце перестало бешено колотиться. Облегчение испытали все жители деревни. В этот раз они были как никогда близки к тому, чтобы потерять одного из своих. Взрослые давали обещания никогда больше не выпускать детей из виду. Но в глубине души все понимали, что в военное время такие слова – пустой звук.

Прошло много лет, Сэм уже жил в Соединенных Штатах, но тот день периодически являлся к нему в ночных кошмарах. Он видел лицо солдата, маячившее перед ним, а затем снова оказывался на той дороге с винтовками в руках. И дорога казалась ему бесконечной, а его семьи нигде не было видно. Потом он просыпался.

Из-за войны мальчики перебирались то из деревни в город, то обратно. Отец переехал в город Тайшань осенью 1943 года, чтобы пойти в седьмой класс. Он пропустил окончание начальной школы и перешел сразу в среднюю – в школу Пхуйин Сначала мальчики жили в небольшой квартирке, а потом переселились в комнату с пятью кроватями над отцовским магазином лекарственных трав. Управляющий заболел туберкулезом и ушел на карантин, а мальчикам досталась эта комната. Они делили ее со своими кузенами и товарищами по играм Соуманем и Киньманем, которые по возрасту находились между мальчиками. До этого они вместе играли и работали в полях в деревне Хапво. Сестра Соуманя и ее муж поселились внизу, чтобы сестра могла присматривать за мальчиками и готовить для них еду. В той же комнате спали их двоюродные братья Чаньво и Шорти, которые жили в их доме в Гонконге и ходили вместе с ними в школу. Мальчики ходили играть в бильярдную по соседству. А иногда они забирались на кирпичную стену кинотеатра, чтобы посмотреть через окно на представления кантонской оперы. Или же просто слушали пение из своей комнаты.

Но весной следующего года японцы заняли город Тайшань, и мальчики снова вернулись в деревню. На протяжении всей войны город Тайшань оставался в «серой зоне»: его то занимали японцы, то отбивали войска националистического правительства. Это означало, что люди переезжали из города в деревню и обратно, в зависимости от военной и политической ситуации.

К тому времени отец мальчиков был вынужден закрыть свою лавку в Гонконге из-за перебоев военного времени. Он вернулся в Тайшань и стал торговать подержанной люксовой одеждой, на которую был спрос в юго-западном Китае. Обеспеченные семьи в Чунцине, столице военного времени региона Янцзы, хотели покупать одежду зарубежного производства, в частности американскую, но из-за войны импорт прекратился. В то же время по всему уезду Тайшань семьи годами копили одежду американского производства, которую привозили тайшаньцы, работавшие за границей. Для сельской жизни эта одежда мало подходила, поэтому ее хранили в сундуках как дорогие сувениры. Точно так же хранили часы, часы и авторучки иностранного производства. Вскоре в Тайшане появился открытый рынок, где люди продавали одежду и другие товары торговцам, таким как мой дедушка. Торговцы, в свою очередь, отвозили одежду на продажу в другие города, и так в конце концов некоторые вещи попадали в Чунцин. Сэм помогал отцу в торговле. Однажды он за целый день прошел с отцом почти 30 километров на запад от города Тайшань до города Байша, неся на плечах два бамбуковых шеста с мешками с одеждой.

В последние годы войны все семьи страдали от голода, и люди искали рис везде, где только могли. Многие деревенские жители неделями питались только семенами бамбука. На вещевом рынке Сэм однажды видел, как голодный ребенок выхватил кусок пирога из рук человека. Ребенок проглотил пирог так быстро, что подавился, стал задыхаться, упал на землю и умер. На улицах, прилегающих к рынку, Сэму доводилось видеть тела других детей. На его глазах одного человека прилюдно расстреляли, и ходили слухи, что он убивал детей и продавал их жареную плоть под видом свинины.

Японская оккупация Гонконга вынудила мальчиков в начале 1942 г. уехать с матерью в провинцию Гуандун, в родовую деревню Хапво. Позже отец поступил в среднюю школу в Гуанчжоу, столице провинции. Этот снимок сделан в 1947 г. во время учебы в школе

Подача услуг прекратилась. Люди жили без электричества и водопровода. По вечерам для освещения жгли бамбуковые палки, обмазанные сосновой смолой. Ни почта, ни общественный транспорт не работали, и на любые расстояния приходилось ходить пешком. В городе еще можно было купить газету, но до деревень она не доходила. Поэтому об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки и последующем окончании войны отец и Сэм узнали только через неделю или даже больше после этих событий. Новости передавались из уст в уста.

После капитуляции Японии в августе 1945 года мальчики вернулись в город. Отец носил школьную форму: желтую рубашку и шорты, зеленый шейный платок и бамбуковую шляпу. Школа находилась рядом с западным железнодорожным вокзалом Тайшаня. Мой отец окончил там восьмой класс, а затем в июне 1946 года присоединился к Сэму в Гуанчжоу. Сэм только что окончил одну из лучших средних школ города, а мой отец теперь поступил в новый класс и стал жить в чистом, ухоженном кампусе.

Но поражение японцев не привело к стабильности в Китае. Без общего врага перемирие между националистами и коммунистами рухнуло, и обе стороны возобновили гражданскую войну. Наиболее ожесточенные бои велись сначала на северо-востоке, а потом охватили пустыни, степи и горы других районов Северного Китая. Новости о боях достигли Гуанчжоу. Некоторые жители тихо ликовали, узнав о победе коммунистов. Войск повстанцев на юге уже не было видно, но в регионе было много тех, кто симпатизировал Мао Цзэдуну и его борьбе.

Жители юга наблюдали вокруг себя неудачи правления националистов и повальную коррупцию. Это было видно и на улицах Гуанчжоу, где сидели и лежали нищие и бездомные, протягивая вверх костлявые руки и выпрашивая еду и деньги. Младенцы с грязными личиками плакали от голода у груди матерей. Люди носили наличные в мешках, поскольку инфляция росла и деньги все больше обесценивались. Вот в такой мир попал мой отец, переехав в столицу провинции, один из самых космополитичных городов Китая, который помог стране вступить на путь современности. Отец приехал туда, чтобы завершить обучение и оставить позади ужасы войны, перевернувшей его детство.

Она вторглась в наш дом, пока там никто не жил. Толстая лиана спускалась на два этажа из дыры в крыше вниз, через щель в полу второго этажа, в темноту гостиной, похожая на извивающуюся змею. Когда я впервые увидел ее, она была залита светом из пробоины в крыше, но тени первого этажа дома подступали к ней. За годы лиана разрослась, ее ствол и ветви расползлись по полу и стенам. Вокруг нее валялись гниющая древесина, обломки камня и раскрошившийся кирпич.

Я оглядел мусор, разбросанный по всему нашему дому в деревне Хапво. Наконец-то я добрался до юга Китая, отыскал среди рисовых полей эту деревню, нашел дом, который построил мой дед, и ступил внутрь. Царивший там упадок поразил меня. Я и представить себе такого не мог, когда отец и Сэм рассказывали мне о доме, построенном в 1930-х годах, – замечательном доме, которому не страшны ни грабители, ни дикие животные, ни тропические ураганы.

Наша семья покинула его. Природа брала верх. Это напомнило мне храм Ангкор-Ват в Камбодже, где я побывал много лет назад.

У северной стены, на уровне земли, я увидел алтарь бога земли. Красно-белые изразцы с узором прямоугольниками и голубой каймой. Я провел рукой по гладкой прохладной поверхности. Справа в колонке черным шрифтом было написано: «Земля может родить белый нефрит». Слева было написано: «Земля может родить желтое золото». Там было слово «желтое», наша фамилия .

Площадка перед алтарем была пуста. Ни приношений, ни благовоний. Была только пустота, которую предстояло заполнить.

Война с Японией перевернула жизни людей по всему Китаю и все устои китайского общества. Отец и Сэм изо всех сил старались завершить обучение. Отцу было 13 лет, когда Япония капитулировала. Он учился в восьмом классе средней школы Пуйин в городе Тайшань, где ему снова довелось встретиться со своей тетей Джули. Затем он поступил в государственную школу-интернат для мальчиков в Гуанчжоу, столице провинции, где у его отца была еще одна лавка. Сэм переходил из одной школы в другую и выпустился из школы-интерната летом 1946 года, как раз перед тем, как туда поступил мой отец. В то время их отец испытывал трудности с торговлей. Из-за войны экспорт лекарств в Юго-Восточную Азию сильно осложнился.

Десятилетиями Гуанчжоу и Шанхай больше других китайских городов подвергались иностранному влиянию, что не могло не отразиться на учебных программах лучших местных школ. Школа, в которую поступил отец, была хорошо известна еще при династии Цин, на рубеже веков, и большинство горожан до сих пор называли ее так же, как она называлась в те времена, – Гуанъя Но официальным ее названием было «Первая уездная средняя школа», и она считалась лучшей средней и старшей школой в более чем миллионном городе.

Сэм провел там один семестр, чтобы получить аттестат о среднем образовании. Отец и Сэм попали в эту школу потому, что их отец и два его брата попросили младшего из четырех братьев, Вайпхина, помочь с образованием мальчиков. Вайпхин сам окончил школу Гуанъя, после чего поступил в лучший университет провинции, где получил диплом инженера-строителя. Благодаря такому образованию в середине 1930-х годов он помогал в строительстве нового семейного дома в деревне Хапво, в то же время работая в администрации города Тайшань. Позже он работал в администрации провинции Гуандун и, как и другие региональные чиновники, во время войны переехал на север провинции.

Осенью 1946 года отец прибыл в школу Гуанъя, чтобы завершить там среднее образование. Школа находилась к западу от многолюдного центра Гуанчжоу, в тихой сельской местности. Рядом с территорией протекал ручей. Неподалеку была расположена школа для девочек. Гуанъя была тихой гаванью в сравнении с городом, где напряженность, порожденная все еще бушевавшей в Китае гражданской войной, выливалась в протесты и другую политическую активность. Но до юга по-прежнему долетало лишь эхо кровопролитных сражений между армиями коммунистов под командованием Мао и националистов во главе с Чан Кайши.

Обосновавшись в Яньане, в лёссовых горах северного Китая, где жители деревень традиционно не строили себе дома, а рыли в склонах искусственные пещеры, Мао и его соратники строили планы по уничтожению националистов. В 1937 году стороны заключили перемирие, чтобы сосредоточиться на борьбе с японцами, после чего Мао наблюдал за тем, как националисты, правившие Китаем, вели тяжелые бои с захватчиком, а сам приберегал свои партизанские отряды для возобновления гражданской войны.

Отправной точкой для этого стала Маньчжурия, регион на северо-востоке Китая. Он был освобожден от японцев советской Красной армией, но СССР не стал спешить с передачей территории гоминьдановскому правительству. Он позволил войти туда войскам коммунистов, американцы, в свою очередь, перебросили туда войска националистов, и очень скоро в Маньчжурии вновь началась ожесточенная борьба.

Политическая индоктринация в Гуанъя проходила каждый понедельник по утрам. Учащиеся собирались в аудитории, чтобы послушать лекции о философском мировоззрении Сунь Ятсена, первого президента Китайской Республики после свержения династии Цин. Его одинаково почитали националисты и уважали коммунисты. Во время собраний, которые проводил директор школы, ученики узнавали об идеях и политике Суня и партии Гоминьдан и заучивали и декламировали его «три народных принципа»: принцип национализма, принцип народовластия и принцип народного благосостояния, а также пели гимн, введенный националистами. В 2020 году, когда я разговаривал с отцом о его школьных годах, он все еще помнил слова и мог спеть его. Он сказал, что забыть их невозможно, ведь в юности он пел этот гимн каждую неделю в течение четырех лет.

Студенты узнавали о роли Суня в революции 1911 года. Эта революция началась в центральном Китае с восстания офицеров, находившихся под влиянием идей тайного общества, которое Сунь создал шестью годами ранее. Преподаватели истории в Гуанъя также охотно обсуждали историческое событие, которое больше, чем что-либо другое, повлияло на недавнюю жизнь учеников: японское вторжение и войну, которую вели националисты, чтобы отстоять свою родину.

Мальчики должны были проходить своеобразную военную подготовку. Им выдавали обмундирование серого или коричневого цвета, и в нем они выполняли на улице физические упражнения, однако не учились пользоваться автоматами или другим оружием. Иногда для занятий собирались две или три школы города. Отец однажды побывал на одном из таких учений, на поле в восточной части Гуанчжоу, и встретил там своего двоюродного брата Соуманя. За несколько лет до этого, в разгар Японо-китайской войны, Чан Кайши призвал молодых людей вступать в ряды вооруженных сил ради спасения Китая: «Сто тысяч молодых людей станут ста тысячами солдат». Отец и Сэм помнили этот призыв.

Коммунисты действовали на юге, и особенно в Гуанчжоу, очень осмотрительно. Правительственные чиновники и их доверенные лица внимательно следили за политическими дискуссиями, поэтому в школе Гуанъя не велось открытых разговоров о коммунистах. Но отец слышал об учениках, которые работали в подполье и были активистами Коммунистической партии, хотя и не были ее членами. Позже, после победы коммунистов в 1949 году, эти активисты раскрыли себя, гордые той работой, которую они проделали во время гражданской войны.

Но отец был не из их числа, как и все его близкие друзья. Он подозревал одного из учителей в том, что тот симпатизирует коммунистам, возможно, даже является членом партии. Учитель иногда говорил с учениками о ней, но делал это тихо, не привлекая особого внимания, без резкости и догматизма.

С 1946 по 1948 год протесты против националистов вспыхивали на двух ежегодных городских парадах. Эти парады организовывала городская администрация, а участвовали в них школьники из Гуанъя, студенты Университета Сунь Ятсена и других учебных заведений. Каждый год 10 октября, в 10-й день 10-го месяца, проводился парад в честь революции 1911 года и основания Китайской Республики. И каждый же год 29 марта проходил парад в память о неудачном восстании против Цин в Гуанчжоу, в ходе которого погибло не менее 72 повстанцев. Недавняя революционная история способствовала политическому брожению среди учащихся. Некоторые студенты и другие жители города приняли участие в протестах против иностранцев. 17 января 1948 года Сэм наблюдал, как протестующие подожгли здание британского консульства и несколько предприятий, в результате чего пострадали по меньшей мере шесть британцев. Протестующие были разъярены тем, что британское правительство пыталось выселить из своих домов 300 китайцев, проживающих в районе Коулун в Гонконге. Кроме того, британское и американское правительства ассоциировались в их глазах с националистами.

Отец с двоюродными братьями и друзьями в бассейне в Гуанчжоу, примерно в 1948 г. Он – третий слева во втором ряду. Его двоюродный брат Киньмань – крайний слева в том же ряду, а его двоюродный брат Соумань – крайний справа, стоит рядом с отцом

В школе Гуанъя за каждым классом, состоявшим примерно из 50 мальчиков, на все три года обучения закреплялся классный руководитель. Он должен был следить за политической активностью учеников и за тем, чтобы они не отклонялись от националистической доктрины. Класс отца курировал Чжун Цзэминь, худощавый строгий человек. Он не говорил с учениками о политике, но, казалось, постоянно наблюдал за ними. Ученики были уверены, что он за ними шпионит. Кто-то из них видел, как он заглядывал в ящики их письменных столов. У одного из учеников он нашел литературу Коммунистической партии, и тому пришлось вернуться домой в Гонконг – больше его в школе не видели.

Кроме того, этот Чжун раздавал ученикам фотографии обнаженных девушек. Отец сказал, что это делалось для того, чтобы отвлечь мальчиков от обсуждения политики и разжечь в них другие страсти.

Если о каком-либо городе можно сказать, что он сыграл решающую роль в истории современного Китая, так это о Гуанчжоу. Расположенный к северу от места впадения реки Чжуцзян в Южно-Китайское море, этот мегаполис находится более чем в 2100 километрах от Пекина, имперской столицы династий Мин и Цин. Такое значительное расстояние помогло сформировать менталитет жителей Гуанчжоу, особенно элиты и интеллигенции, в духе бунтарства и сопротивления. С точки зрения ряда видных деятелей из Гуанчжоу и провинции Гуандун конца XIX – начала XX века, северяне были консерваторами, которые сдерживали развитие Китая, и их правление необходимо было радикально изменить или свергнуть, чтобы нация достигла величия. Отчасти к этому примешивалось чувство этнической враждебности, поскольку многие китайцы с юга считали себя ханьцами, порабощенными маньчжурами, чужеземными завоевателями.

Кроме того, различия между жителями Гуандуна и северного Китая усугублялись несходством языков. Кантонский и северокитайский, который лег в основу путунхуа, – это разные языки, связанные между собой примерно так же, как французский и испанский. Я вырос и говорил с родителями на кантонском, а путунхуа выучил уже взрослым. Некоторые историки и лингвисты утверждают, что кантонский ближе к языку, на котором тысячелетия назад говорили люди, жившие на берегах реки Хуанхэ на севере Китая, считающейся местом зарождения китайской цивилизации. Кланы из этого региона мигрировали на юг, а затем волны вторжений на север изменили его культуру и язык.

Гуанчжоу – это также место, где в новое время Китайская империя наладила устойчивый контакт с иностранными промышленно развитыми державами, что определило ход истории на территории всей страны. В древности кантонцы взаимодействовали с торговцами из Римской империи. В I тысячелетии, во времена династии Тан, сюда регулярно наведывались арабские купцы. Эти торговые связи распались, когда арабы перестали совершать дальние морские путешествия. Но в XVI веке прочные торговые отношения с Китаем начали строить европейцы.

Гуанчжоу стал важным узлом международной торговли. В 1757 году китайские правители решили, что вся европейская торговля должна идти через Гуанчжоу, а точнее через 13 факторий, называвшихся хон. Они были объединены в гильдию под названием чхохон. Людям с Запада приходилось оставаться за пределами центра Гуанчжоу, за его стенами, даже после того, как в 1842 году британцы победили Цин в Первой опиумной войне. Между городом и кораблями иностранных торговцев товары перевозились по реке: Китай экспортировал шелк, чай и фарфор, а импортировал серебро, оружие, патроны и стекло.

В 1885 году иностранные солдаты прорвались в центр Гуанчжоу, преодолев стены. После этого купцы и искатели приключений из-за пределов империи стали селиться на Шамяне, острове на реке Чжуцзян, и вести торговлю оттуда. Это было своеобразной ссылкой в пределах города. Даже в конце XX века американцы, желавшие усыновить китайских детей, обычно останавливались по приезде в город в гостинице на острове – это был отголосок прежней сегрегации.

В результате контактов с иностранцами, происходивших в эпоху Цин, многие кантонцы отправились на заработки за границу. Более половины уехавших китайцев были родом из Гуандуна, и, в частности, уезд Тайшань стал источником рабочей силы для США.

Это постоянное взаимодействие с западом мощно повлияло на формирование мышления тех, кто изменил ход современной китайской истории. Принесенные иностранцами идеи закрепились в умах нескольких выдающихся людей из Гуанчжоу: они взяли глину этих идей и вылепили из нее свое собственное видение будущего Китая, а затем, благодаря силе воли и харизме, сумели собрать армии последователей, чтобы попытаться преобразовать империю – если потребуется, с помощью насилия. Все они стремились к обновлению Китая, но каждый по-своему.

В XIX веке выходец из бедной семьи, жившей в окрестностях Гуанчжоу, Хун Сюцюань несколько раз терпел неудачу на трудных государственных экзаменах и так и не смог исполнить свою мечту – стать императорским чиновником. После того как он услышал проповеди христианского миссионера и прочитал брошюры с отрывками из Библии, у него стали случаться видения: небес, Бога Отца и Иисуса Христа. Он уверовал в то, что является братом Христа, создал вокруг себя культ и поднял вооруженное восстание. Восстание тайпинов превратилось в самую смертоносную гражданскую войну в истории Китая. Хун внушал своим последователям, что Бог – его отец, а Христос – старший брат. Став правителем созданного им на юге Китая государства, он вел войну с цинскими войсками и с иностранными наемниками, служившими империи. Ему удалось подчинить себе весь средний Китай вплоть до реки Янцзы, разделяющей страну на юг и север. Первые крупные столкновения начались в 1851 году, после чего война продолжалась 13 лет, до смерти Хун Сюцюаня в Нанкине. Историки оценивают число погибших в этой войне в 20–30 миллионов человек, что более чем в 30 раз превышает число погибших в Гражданской войне в США.

Эта война разразилась менее чем через 10 лет после Первой опиумной войны и ускорила падение империи Цин. Корни обоих событий лежат в контактах с европейцами. В разгар восстания тайпинов произошла Вторая опиумная война, в результате которой англичане получили новые земли вблизи острова Гонконг.

Некоторые политические философы при цинском дворе, в том числе один известный деятель из Гуандуна Лян Цичао, изучали конституционные монархии Европы в поисках путей политических преобразований с целью укрепления империи. В конечном итоге цинские правители пресекли эти попытки.

Но знамя сопротивления подхватили другие повстанцы с юга. Ни один уроженец Гуандуна не оказал в XX веке большего влияния на Китай, чем Сунь Ятсен, также известный у себя на родине как Сунь Чжуншань – идеолог, чьи «три народных принципа» отец и его одноклассники декламировали на еженедельных собраниях. Проведя годы становления за границей, Сунь стал воплощением транснационализма кантонцев. Он был самым космополитичным из интеллектуалов своего поколения. Подобно Ляну и другому кантонскому интеллектуалу, Кан Ювэю, он считал цинскую императорскую систему закостенелой и архаичной, стоящей на пути к возвращению Китайской империи ее былой славы.

Сунь происходил из крестьянской семьи, которая не могла позволить себе подготовить его к государственным экзаменам. Он отправился на Гавайи и там принял христианство. Позже он жил в Гонконге. Годы, проведенные за пределами Китая, оказали на него глубокое влияние, укрепив убежденность в том, что его родина сильно отстала от промышленно развитых стран. Ему больно было видеть контраст с Японией, которая в 1868 году начала по инициативе императора Мэйдзи амбициозную программу модернизации. Именно эта идея – реставрации – вдохновляла Суня.

Сперва Сунь пришел к выводу, что причиной ослабления империи стало многовековое господство маньчжуров в Китае. Затем он сосредоточился на агрессии европейских стран, США и Японии, а также на «неравноправных договорах», навязанных Китаю в результате Опиумных войн. Его первый принцип, в котором он использовал слово, обозначающее этническую принадлежность, миньцзу говорил о стремлении создать сильное государство этнической группы хань, способное противостоять вторжениям имперских держав и оккупации Китая маньчжурами. Это националистическое видение будущего страны привлекало отца, его одноклассников и многих других молодых людей и легло в основу того выбора, который они делали, оканчивая школу и размышляя о том, как они могут помочь построить новый Китай.

В ходе поездок по миру, в том числе по США, Сунь помогал организовывать свержение маньчжурского двора Цин. Он создал сеть из китайцев, живущих за границей и жаждущих изменений, и их пожертвования помогли финансировать революцию. После падения Цин в 1911 году, о котором Сунь узнал, находясь в поезде в Денвере, он стал временным первым президентом Китайской Республики и одним из основателей партии Гоминьдан, которая спустя десятилетия будет бороться за власть с коммунистами.

В 1923 году, спустя всего два года после проведения первого съезда Коммунистической партии Китая на вилле во Французской концессии Шанхая, молодые приверженцы коммунизма начали собираться в Гуанчжоу и в восточной части Гуандуна, где обосновались коммунисты. Они были полны решимости сломить власть националистов на юге страны. Столица националистов находилась в Нанкине, в устье Янцзы, в том самом городе, который когда-то был столицей первых правителей династии Мин и «Небесного царства великого благоденствия» Хун Сюцюаня, самопровозглашенного сына Бога.

В течение четырех лет ряды коммунистов в Гуанчжоу пополнялись. В 1927 году их лидеры решили сделать смелый шаг и одним ударом пробудить революционеров юга. В декабре того года они заняли правительственные учреждения Гуанчжоу. Войска националистов разгромили их за три дня и казнили почти всех, кто был связан с восстанием. Многие коммунисты бежали в другие места: в Шанхай, провинцию Цзянси и даже в лёссовые горы Яньаня на северо-западе. Некоторые помогли создать базу коммунистического движения на острове Хайнань в Южно-Китайском море.

В Гуанчжоу коммунистам приходилось действовать скрытно. Так было и во время японского вторжения, и после войны, когда националисты восстановили свою власть. Таково было положение дел, когда мой отец учился в средней школе, а на севере возобновилась гражданская война.

Коммунистам нетрудно было привлечь на свою сторону молодежь. Размах коррупции поражал воображение, минусы правления националистов бросались в глаза. По выходным отец ездил в город на съемную квартиру, где жили его мать, Сэм и пятеро двоюродных братьев, и видел, как на улицах толпы мужчин играют в кости. Кроме игорных заведений, в городе процветали бордели.

Однажды он узнал, что Соуманя сбила машина, когда он катался на велосипеде по городу. Машина переехала ему ногу, он испытывал острую боль, не мог ходить. Его срочно доставили в больницу, а его мать приехала в Гуанчжоу из Гонконга, чтобы ухаживать за ним.

Машин в Гуанчжоу было немного, и владели ими только богатые и влиятельные люди, как правило, нанимавшие водителей. Другой двоюродный брат, полицейский, начальник участка в восточной части Гуанчжоу, рассказал семье, что Соуманя сбил человек, управлявший машиной начальника полиции города, высокопоставленного члена партии Гоминьдан.

– Тут ничего нельзя сделать, – сказал двоюродный брат членам семьи. – С этими людьми ни о чем нельзя договориться.

Коррупция охватила высшие круги националистов, а также их друзей и союзников. Для многих граждан эта партия означала скорее политическую гниль, чем идеализм времен Сунь Ятсена. Отец и его одноклассники слышали истории о мошенничестве членов семьи Чан Кайши, зачастую связанные с промышленными магнатами.

Из-за денежной политики правительства в стране росла инфляция. Отец видел, как утром мороженое продавалось по одной цене, а к вечеру становилось в несколько раз дороже, потому что за несколько часов деньги успевали обесцениться. Ежедневно дорожал рис, основной продукт питания. Весной 1946 года, когда Сэм оканчивал Гуанъя, ему приходилось приносить рис из дома, чтобы дополнить школьное питание. На протяжении всей войны против японцев националисты придерживались политики дефицитного финансирования и поддерживали экономику за счет печатания денег, что и привело к инфляционному взрыву. Во время войны националисты выпускали так много денег, что им даже пришлось печатать их в Британии и переправлять на военных самолетах из Бирмы в юго-западный Китай через Гималаи.

Несколько месяцев после окончания школы Сэм помогал работникам отцовского оптового магазина пересчитывать банкноты, которые они получали из розничных магазинчиков и привозили в мешках на велосипедах. Иногда в одной пачке были сотни тысяч юаней, и все их надо было до конца дня поменять на гонконгские или американские доллары.

Американцы оказали огромную помощь националистам во время Японо-китайской войны, и после ее окончания на рынки Гуанчжоу хлынул поток военных товаров. Люди продавали с уличных лотков консервы, а также высококачественные ремни и обувь. Отец восхищался так называемыми капельными ручками, которые не нужно было макать в чернила. Учителя в Гуанъя носили желтую форму, которая предназначалась американским гражданским, работавшим в Китае на американское правительство во время войны. У каждого учителя было по одному-два комплекта такой формы.

Отец ходил по кампусу и фотографировал камерой «Роллейфлекс» немецкого производства. Его семья все еще могла позволить себе некоторые предметы роскоши, несмотря на то, что бизнес его отца серьезно пострадал за время войны. Отец проявлял пленку в фотолаборатории у друзей или сдавал ее в фотомагазин. Он показал мне несколько черно-белых снимков тех лет: они до сих пор хранятся в сундуке в его спальне. Снятые им или его друзьями, эти фотографии невелики и помещаются на ладони. На одной из них он сидит на корточках у стены в школе Гуанъя, а на шее у него висит чехол от фотоаппарата. На другой он смотрит в сторону, лицо видно в профиль – героический портрет. Еще на одной он сидит с группой мальчиков и девочек в маленькой лодке на реке Чжуцзян. На нескольких фотографиях отец стоит с обнаженным торсом вместе с двоюродными братьями у плавательного бассейна. У него вьющиеся волосы; за это друзья прозвали его Иностранным Дьяволом. Я так и чувствую влажность летнего Гуанчжоу, этот напитанный сыростью воздух тропика Рака. На фотографиях в отце уже заметна та мужественность, которая еще больше проявится несколько лет спустя, когда он будет носить военную форму, служа в лесах северо-восточного Китая и в засушливых степях и горах далекого северо-запада. Здесь же, в Гуанчжоу, он еще в последней поре юности.

Отец, страстный фотограф, всюду носил с собой камеру «Роллейфлекс», в том числе и на территории средней школы Гуанъя в Гуанчжоу. Снимок сделан примерно в 1948 г.

Для всех в Китае мир должен был измениться. Летом 1949 года отец сел на рейс из Гуанчжоу в Гонконг, чтобы повидаться с родителями. Вместе с ним летели его двоюродные братья Соумань и Киньмань. Отец оказался в воздухе впервые и был так напуган, что старался не смотреть в окно. Самолет пронес его над пышной зеленью вдоль дельты реки Чжуцзян и над серебристыми потоками, впадающими в морскую воду гавани Гонконга.

Его отец тоже испугался и попросил его больше так не делать – не летать. В те каникулы моему отцу пришлось лететь домой на самолете, потому что поезда, идущие на юг, были переполнены китайцами, пытавшимися спастись от наступающей коммунистической армии. Они искали убежища в британской колонии. Это было похоже на поток беженцев, наводнивший Гонконг во время войны с Японией. Теперь среди беглецов было много бизнесменов с семьями, в том числе представителей элитных кругов Шанхая, международного торгового центра Китая. Если у них были ценности, которые можно было взять с собой, – золото, серебро, американские или гонконгские доллары, – их везли с собой в сумках. На обратном пути отец и Киньмань без проблем сели на поезд, ехавший в Гуанчжоу. Люди не стремились попасть в Китай. Но для отца и многих других молодых людей в Китае коммунисты несли скорее надежду, чем страх. Освобождение, а вместе с ним и возрождение, было все ближе.

По школе стремительно разнеслась весть: националисты уходят и они взорвали мост через реку Чжуцзян, чтобы замедлить продвижение войск коммунистов. На следующее утро отец и его друзья отправились на место событий. Они не могли поверить, что националисты действительно разрушили мост при отступлении. Вокруг были разбросаны куски стальных конструкций. Один такой фрагмент долетел до третьего этажа здания на берегу и застрял в стене. В воде покачивались привязанные лодки. Отец и его друзья гадали, не пострадали ли от разлетевшихся конструкций моста люди, которые жили на этих лодках.

В их глазах разрушение моста стало последним оскорблением, нанесенным жителям Гуанчжоу. Коррумпированность, высокомерие, экономическая бездарность националистов – все нашло выражение в этом поступке. Националистическая армия взорвала также склад боеприпасов и некоторые объекты аэропорта, но зато сторонникам коммунистов в городе удалось сорвать попытку разрушить главную электростанцию.

Гуанчжоу стал одним из последних крупных городов, сдавшихся коммунистам. Ранее, 1 октября, далеко на севере, в Пекине, стоя на стене у входа в Запретный город, Мао провозгласил конец Национального государства и основание Китайской Народной Республики. Его войска полностью контролировали старую столицу маньчжуров, резиденцию династии Цин, а армейские офицеры захватывали здания в центре города. В ночь на 13 октября солдаты армии коммунистов дошли до окраин Гуанчжоу и заночевали на улицах пригородов.

На следующий день они прошли маршем по главному городскому проспекту, мимо той квартиры, где отец останавливался по выходным, и призвали жителей выйти и присоединиться к ним. Но большинство людей запаслись едой и предпочли оставаться в своих домах. На улицу они стали выходить только через несколько дней. Отец наблюдал такую же реакцию, когда японцы захватили Гонконг.

Дома и магазины Гуанчжоу остались целы и невредимы. Не было ни боев, ни перестрелок, ни мародерства, ни поджогов. Националисты оказались не сильны в партизанской войне: они просто бежали, не оставив в городе никого, кто мог бы оказывать сопротивление коммунистам.

Народно-освободительная армия заняла город. Управление всем югом было возложено на Военный комитет. Его учреждения в Гуанчжоу заняли целый квартал. 21 октября был устроен парад в честь победы, и посмотреть на него пришли 150 000 человек. Началось восстановление моста через Чжуцзян, но работы были завершены только в ноябре 1950 года.

Когда Народно-освободительная армия наступала на город, школа Гуанъя временно закрылась, и многие ученики разъехались по домам. Возвращаться они начали только тогда, когда стало ясно, что коммунисты пока не собираются вмешиваться в работу этой и других школ или преследовать учеников, имевших связи с националистами и буржуазией.

Военные назначили в школу своего представителя. В следующем году военного чиновника сменил представитель Коммунистической партии. Постепенно жизнь в школе вернулась на круги своя, хотя ни понедельничные собрания с повторением принципов Сунь Ятсена и националистическими лозунгами, ни военные учения в городе больше не проводились. Но ученики принимали участие в новой политической деятельности. Их возили на городские парады, и отец с одноклассниками не раз оказывались в толпах людей, поддерживающих Народно-освободительную армию.

Появилась в школе и ячейка Коммунистического союза молодежи Китая. Эта организация была основана в 1922 году, всего через год после первого тайного съезда Коммунистической партии в Шанхае, но на юге она тогда корни не пустила. Ее лидеры отмечали перспективных учеников и ставили их на путь вступления в партию. В 1950 году преподаватели Гуанъя начали включать в свои уроки партийные взгляды на историю и новостные события. Учителя говорили о том, что Соединенные Штаты пытаются вторгнуться в Китай, и восхваляли советских героев. На экзаменах они просили учеников написать свои интерпретации текущих событий и исправляли любые точки зрения, отклоняющиеся от коммунистических взглядов.

Улицы патрулировались солдатами, а в некоторых кварталах дежурили группы молодых добровольцев. Власти ввели вечерний комендантский час. Они заставляли домохозяйства регистрировать огнестрельное оружие, а затем признавали его хранение незаконным и конфисковывали. В одном только декабре 1949 года таким образом было собрано около 1000 единиц оружия.

Завладев территорией, коммунисты теперь были озабочены тем, чтобы полностью выдворить оттуда солдат и чиновников гоминьдановского правительства, не бежавших на остров Тайвань. Некоторые националисты курсировали на материковый Китай из Гонконга и обратно на лодках. Поэтому с марта 1950 года все владельцы лодок обязаны были иметь на борту регистрационные номера и швартоваться только в предписанных портах. Полиция проверяла лодки, входящие и выходящие из порта. Ночью те, кто был пришвартован к берегу, должны были выставлять зажженные фонари.

Но больше всего беспокоили коммунистов и пугали горожан воздушные налеты националистов. Их пилоты совершали вылеты с Тайваня на военных самолетах американского производства, которые могли достигать Гуанчжоу, Шанхая и Нанкина – трех крупных прибрежных городов юга. Коммунисты создали штаб противовоздушной обороны в Гуанчжоу через месяц после того, как вошли в город, но в течение нескольких месяцев у него не было ничего для защиты от атак. Новая власть не имела ни военно-воздушных сил, ни зенитных орудий. С ноября 1949 по февраль 1950 года в Гуанчжоу было зарегистрировано по меньшей мере 76 воздушных атак, жертвами которых стали не менее 170 человек. Но самой смертоносной оказалась бомбардировка 3 марта при участии семи военных самолетов националистов. В тот день погибло не менее 259 человек и еще не менее 349 получили ранения.

Школа Гуанъя была расположена довольно близко к электростанции, и возникали опасения, что она может пострадать, если националистические пилоты начнут бомбить электростанцию. Администрация закрыла школу и велела ученикам разъехаться по домам, расположенным в центре города. Учителя проводили занятия там. Одноклассник отца из западной части Гуанчжоу, Чжу Жунцюй, пригласил его и еще четырех мальчиков пожить на третьем этаже его дома, где была собственная кухня. Начиная с января 1950 года, когда у отца начался последний семестр, ученики его класса стали ходить после обеда в городскую школу, где занятия для них проводил учитель из Гуанъя.

В марте коммунистам наконец удалось сбить из зенитного орудия военный самолет, и налеты стали реже, а затем прекратились вовсе. Но отец и его одноклассники оставались в центре города и продолжали посещать занятия там. Только летом они вернулись в школьный городок на церемонию вручения дипломов – это был первый выпуск при новой власти. Мальчики осознавали всю важность момента: они вступали во взрослую жизнь тогда, когда их страна и партия нуждались в них, чтобы помочь цели революции – изменить сами основы нации и общества. После многих лет насилия на горизонте маячил новый Китай, и они хотели помочь построить его. Но чего они не ожидали, так это того, что окажутся втянутыми в новую войну.

В июне 1950 года школьный городок облетела новость о начале войны в Корее. После того как угроза авианалетов миновала, ученики вернулись из временных жилищ в городе в переполненные, сырые школьные общежития. Отец и его одноклассники готовились к выпуску. Выпускной класс сократился к тому моменту примерно до 100 человек. Некоторые ребята, чьи родители опасались репрессий со стороны коммунистов, бежали на Тайвань, в Гонконг или еще куда-нибудь.

Никто в Гуанъя не предполагал, что очередная война в Азии начнется так скоро и прямо на северо-восточной границе Китая. В правительственных сообщениях и государственных газетах говорилось, что Соединенные Штаты вступили в сговор с Южной Кореей, чтобы напасть на Северную Корею, коммунистическое государство, поддерживаемое Китаем и Советским Союзом. Корейский полуостров был оккупирован и аннексирован в 1910 году Японией. В 1945 году, сразу после поражения Японии во Второй мировой войне, Соединенные Штаты и Советский Союз договорились о разделе Корейского полуострова по 38-й параллели – линии на 38-м градусе северной широты – на две зоны влияния. В том же году были сформированы два корейских правительства, каждое из которых претендовало на господство над всем полуостровом. В 1950 году северная сторона, возглавляемая Ким Ир Сеном, знаменитым партизаном, воевавшим с японцами и пользовавшимся поддержкой Сталина, вторглась на юг, чтобы попытаться реализовать свои притязания.

В своей пропаганде китайское правительство изображало поддерживаемое американцами правительство в Сеуле, столице юга, официально называемого Республикой Кореей, как агрессора и инициатора военных действий. Китайские государственные новостные агентства утверждали, что вторжение южан было попыткой американцев сломать хребет коммунистическому блоку в Азии и свергнуть Мао и партию в Пекине. Конечной целью плана, разработанного в Вашингтоне, согласно пропаганде, было восстановление власти Чан Кайши и националистов. Мао публично заявил, что, если это произойдет, он и его войска вернутся в свои пещерные убежища в горах Яньаня и будут вести партизанскую войну. Но первоочередной задачей было не дать американцам захватить Северную Корею и оккупировать Корейский полуостров.

В один из дней школьный куратор от Коммунистической партии собрал класс отца и велел мальчикам идти в город. Они шли через пустующие земли и редкие рисовые поля и через час добрались до центра. На проспекте они присоединились к учащимся других школ и провели шествие в поддержку правительства Северной Кореи. Лозунги подчеркивали гнусность планов Соединенных Штатов: «Против американского империализма! Против Чан Кайши! Против Трумэна!»

На самом деле наземное вторжение со стороны Северной Кореи в июне 1950 года произошло с одобрения Сталина и Мао. Затем Совет Безопасности ООН одобрил создание многонациональных сил для поддержки южнокорейских вооруженных сил, причем 90% войск предоставили Соединенные Штаты. Но Ким Ир Сен добился поразительных успехов. За лето он оттеснил южнокорейцев и американцев к южной оконечности полуострова и поставил их на грань поражения. В течение лета представитель Коммунистической партии в школе Гуанъя организовал участие учеников еще в трех или четырех митингах в городе. Каждый раз ученики по жаре шли по часу пешком к месту начала марша протеста, в ходе которого они осуждали действия американцев.

Отцу пришлось скрывать, что он знал о жизни своего старшего брата. В то время как в Корее гремела война, а по Китаю катилась волна антиамериканских протестов, Сэм изучал инженерное дело в Вашингтоне. Он отплыл из Гонконга в Калифорнию на пароходе «Генерал Гордон» в апреле 1948 года, за полтора года до захвата Гуанчжоу коммунистами, получив стипендию в Университете Линкольна в Сан-Франциско. Но вместо того чтобы приступить к занятиям, улетел в Вашингтон. Двум его дядям, Джону и Джину, отцам Соуманя и Киньманя соответственно, потребовалась его помощь в их новом ресторане «Восточная звезда». Сэм поступил в Университет Джорджа Вашингтона[12] и к лету 1950 года, когда началась корейская война, окончил первый курс. Свое будущее он связывал с Америкой, в то время как его младший брат слушал рассказы о ее злодеяниях от лидеров коммунистического Китая.

Перед отъездом Сэма на учебу в Соединенные Штаты в начале 1948 г. братья сфотографировались с родителями в Гонконге. Отец – слева

Эта пропаганда была первой попыткой Мао после прихода к власти мобилизовать массы. В течение следующих двух десятилетий он добился в этом такого совершенства, какого удалось достичь очень немногим современным лидерам, и это имело катастрофические последствия для страны и сотен миллионов ее граждан. Члены моей семьи, оставшиеся в Китае при Мао, попали в водоворот событий. Но тогда, в 1950 году, большинство китайцев готовы были пойти на жертвы, чтобы помочь своему правительству и северокорейским военным изгнать американцев из Северо-Восточной Азии.

Всю свою юность, пришедшуюся на годы волнений и войн, отец провел на юге, поочередно в Гонконге, Тайшане и Гуанчжоу. Теперь же, следуя велениям Мао, он отправлялся на север. Хотя сам Мао Цзэдун был южанином, уроженцем провинции Хунань, центр коммунистической революции с годами переместился на север, традиционное место силы китайских империй. Основные сражения гражданской войны происходили именно там, и Мао командовал ими с холмов Яньаня. Одержав победу, он решил основать штаб-квартиру КПК рядом с Запретным городом в Пекине, показав тем самым, что коммунисты считали себя наследниками императорских династий, правивших отсюда своими владениями. И неважно, что те же самые коммунисты постоянно твердили о необходимости насильственно порвать с прошлым.

Отец хотел уехать на север, чтобы поступить в университет. Поэтому после окончания школы в 1950 году он отправился поездом в Шанхай, чтобы сдать вступительные экзамены. Экзаменационные испытания, проводившиеся в Гуанчжоу, не позволяли поступить в Пекинский университет, а шанхайские позволяли. Коммунистическая партия руководила страной из Пекина, и именно там принимались решения о преобразованиях. Поэтому, когда перед отцом встал выбор: поступать в Пекинский сельскохозяйственный университет или Чжэцзянский университет на юго-востоке, – он сделал его легко и без колебаний.

Перед тем как отправиться в Пекин, отец съездил в Гонконг. Все годы учебы в школе он навещал родителей во время зимних и летних каникул. В 1950 году коммунисты еще не перекрыли границу с британской колонией, так что такие поездки не были проблемой. При этом купить билеты на поезд из Гуанчжоу оказалось куда проще, чем в предыдущее лето, когда люди бежали из Китая, ожидая прихода к власти коммунистов. Родители отца по-прежнему жили в Хэппи-Вэлли, рядом с ипподромом, в том же районе, где отец вырос. Но они переехали на другую квартиру.

Мать и отец пытались отговорить его от поездки в Пекин, ссылаясь на то, что это слишком далеко. Да и можно ли доверять коммунистам? Никто не знал, как они будут править, в каком направлении поведут Китай. Коммунисты осуждали предпринимателей и людей, принадлежащих к мелкой буржуазии, – все это можно было сказать об отцовской семье. Но его родители понимали, что он уже принял решение.

В последний вечер в Гонконге мой дед пригласил отца поужинать на маленькую улочку рядом с его лавкой лекарственных трав. Прогуливаясь по тихим кварталам влажным летним вечером, он понимал, что хочет запомнить этот момент, какие бы события ни ждали его впереди. Он задавался вопросом, где в этот момент находится Сэм, и мечтал снова увидеть старшего брата. Они попрощались два года назад. Он прислушался к звону трамвая – звуку из своего детства. За мисками с дымящейся лапшой они с отцом разговаривали. Отец советовал ему быть осторожным на севере и хорошо учиться. «Постарайся не болеть, как раньше. Ты наш младший сын, и ты всю жизнь был рядом с нами». Они оба понимали, что в Пекине его ждало неопределенное будущее. Китай переживал перемены.

Но точно так же люди задавались вопросом о будущем Гонконга. Улицы, магазины и школы казались отцу знакомыми, а над колонией по-прежнему развевался британский флаг, как и во времена его юности. Но Британская империя после мировой войны распадалась. Индия, Бирма, Палестинский мандат – движение за независимость ширилось. Никто не знал, как Гонконг впишется в новый мир, рождающийся из пепла империи.

В ту ночь отец спал в комнате над лавкой вместе с двоюродным братом. Рано утром следующего дня они вдвоем отправились на вокзал, чтобы вернуться в Гуанчжоу. Киньмань остался в городе, где он поступил в местный университет, а отец сел на поезд, уносящий его от тропиков и всего, что он знал в детстве, на север, туда, где билось сердце революции.

Бледное зимнее солнце опустилось за горизонт, и наступившие сумерки скрыли пекинский смог. Отец прибавил звук в телевизоре в нашей гостиной: по центральному телевидению Китая передавали вечерние новости. Мама на кухне готовила ужин. Они приехали к нам в ноябре 2012 года, через несколько недель после рождения нашей дочери Арии. Это был их второй приезд в Пекин с тех пор, как мы перебрались сюда четыре года назад. В 2009 году родители прилетали на нашу свадьбу. Отец удивил меня в тот день, когда после свадебной церемонии в храме у Запретного города обнял меня и заплакал.

На телеэкране появился Си Цзиньпин, лидер Коммунистической партии Китая, вместе с еще шестью мужчинами, одетыми в одинаковые темные пиджаки. Они позировали перед фотографами во время экскурсии по Национальному музею – громадному зданию на восточной стороне площади Тяньаньмэнь всего в нескольких километрах от моего дома, стоящего во дворе в старых переулках Пекина. За годы своего существования музей стал главным местом, где излагался нарратив истории Коммунистической партии, описывались гонения на нее и одержанные ею победы. Именно у входа в музей были установлены цифровые часы в годы, предшествовавшие возвращению Гонконга, которое произошло в 1997 году. Красные цифры отсчитывали время до окончания колониального порабощения Китая.

Товарищ Си и шесть других членов Постоянного комитета Политбюро были назначены на свои руководящие посты двумя неделями раньше, по окончании знаменательного Восемнадцатого съезда партии, проходившего в Пекине. Тогда они вместе стояли на красном ковре в Доме народных собраний. Теперь же, на выставке, это было их первое появление перед народом в новом качестве, и выбор музея и его экспозиции, посвященной национальному возрождению, должен был обозначить их приоритеты. Фотографии, экспонаты и сопроводительные тексты излагали партийную версию современной истории Китая – империи, осаждаемой другими державами и пытающейся вернуть себе былую славу и мощь.

В этой истории был период, который партия назвала «век унижения». Он начался с Первой опиумной войны середины XIX века и продолжался до свержения династии Цин и основания Сунь Ятсеном республики, а затем до японского вторжения и гражданской войны и завершился с победой коммунистов. Далее рассказывалось о пути, который страна прошла от революции, совершенной Мао, до возрождения при Дэн Сяопине, когда партия начала перестраивать экономическую систему, чтобы дать толчок буму, выведшему Китай на лидирующие позиции в мире. Посещая выставку, Си Цзиньпин сообщал миру, что он приведет страну к заключительному этапу ее подъема и завершит возрождение нации.

Ведущий новостей Центрального телевидения Китая, государственной сети телевизионных каналов, с энтузиазмом рассказывал о визите товарища Си. Отец внимательно слушал, подавшись вперед. Си процитировал стихи Мао, рассказывающие о работе по преобразованию Китая: «Но мир человека изменчив, моря становятся тутовыми полями». Он также процитировал заключительные строки из «Трудного пути» Ли Бо, знаменитого поэта эпохи Тан.

Си Цзиньпин прибегал к риторике борьбы точно так же, как Мао шестью десятилетиями ранее. Во время своего правления Мао снова и снова возвращался к идеям революции как к средству создания нестабильности, чтобы сместить соперников и удержать власть. Партийные лидеры больше не призывали к восстанию, но было заметно, что уже в самом начале своего правления Си взял на вооружение язык противостояния.

«Китайский народ никогда не сдавался, непрерывно боролся, наконец, взял в руки свою судьбу и начал великий процесс строительства нашей нации, – говорил Си Цзиньпин. – Он в полной мере продемонстрировал великий национальный дух, основой которого является патриотизм».

В музее Си и его товарищи смотрели в камеры со строгими лицами.

Отец кивнул, когда ведущий продолжил рассказывать о том, как Си Цзиньпин осматривал музей.

– Сейчас коррупция в Китае даже сильнее, чем при националистах, – сказал отец. – Она масштабнее, чем тогда, когда я был подростком. Просто посмотри, сколько люди воруют. Надеюсь, Си сможет что-то с этим сделать. Ему придется нелегко, но это важно для будущего Китая.

Я был удивлен, услышав от отца столь мрачную оценку. Но я знал, что он ежедневно следит за происходящим в Китае через сайты гонконгских изданий. Эти отчеты были жесткими по отношению к партии, даже язвительными. Но они не противоречили той идее, которую проповедовал Си: в своей первой речи на посту генерального секретаря партии он указал на коррупцию как на огромную проблему, а несколько дней спустя заявил на заседании Политбюро, что неспособность обуздать ее будет означать «конец партии и конец государства». Таким образом он закладывал основу для широкомасштабной антикоррупционной кампании, которая должна была затронуть все партийные уровни. Он обрисовывал борьбу в терминах всемирного значения, и отец, похоже, одобрял это.

Через несколько дней после выступления в Национальном музее Си Цзиньпин прилетел в родную провинцию отца – Гуандун. Это была его первая поездка за пределы Пекина в качестве генерального секретаря Коммунистической партии, Председателя КНР и гражданского главы вооруженных сил. Как и во время посещения музея, он старался донести до общественности свое видение ситуации.

У отца тоже были дела в Гуандуне. Перед приездом в Китай он написал своему однокласснику Чжоу Чжаохуну, который раньше преподавал в Китайском нефтяном университете в Пекине, а теперь вышел на пенсию. Годы в Гуанъя, после войны с японцами и победы коммунистов, были для отца незабываемы. Они застыли в его памяти подобно янтарю, как точка отсчета его молодости, и он полировал этот янтарь снова и снова.

Я предложил ему вместе съездить в Гуанчжоу. Он сообщил об этом Чжоу, тот ответил, и отец взял его письмо с собой в Пекин. Из моего дома он позвонил старому другу, и однажды хмурым утром я отвез его к Чжоу. Они проговорили весь день, наверстывая упущенное, вспоминая прошедшие десятилетия, и отец остался там на ночь.

Чжоу позвонил другому однокласснику в Гуанчжоу, а тот связался с остальными выпускниками Гуанъя 1950 года – первыми, кто окончил школу в новом Китае, под властью коммунистов. Так возродилась старая сеть школьных друзей. В холодный осенний день, когда рано начинает смеркаться, мы с отцом взяли такси до пекинского аэропорта, а там сели в самолет, летящий на юг.

Отправляясь в Пекин учиться в университете, отец следовал традиции паломничества ученых в имперскую столицу в начале правления новой династии. Конечно, коммунисты не считали себя продолжателями эпохи империй, история которой уходила в глубь тысячелетий; не считал их таковыми и отец. Партийные лидеры осуждали прежнюю систему как феодальную и отсталую, а их революционная идеология зиждилась на обещании цивилизационных преобразований. Однако зачастую они вели себя как наследники империи. Мао проигнорировал предложения советников разместить новые правительственные учреждения за пределами центра Пекина. Вместо этого он и вся верхушка Коммунистической партии обосновались в зданиях, расположенных к западу от Запретного города – огромного дворцового комплекса, служившего резиденцией императоров во времена династий Мин и Цин. Рядом с ним, в квартале Чжуннаньхай построенном на берегах Южного и Центрального озер, лидеры Коммунистической партии начали править самой густонаселенной страной мира и сражаться друг с другом в тайной борьбе за власть, раздирающей правящие круги Китая со времен первой династии.

Поездка на поезде из Гуанчжоу в Пекин заняла три или четыре дня. Ехал отец в компании семерых одноклассников. Поезд бежал через пышные холмы северного Гуандуна, затем через рисовые поля Хунани, родной провинции Мао, и остановился на правом берегу реки Янцзы в городе Ухань. Наняв лодку, ребята переправились через реку и сели на другой поезд, на котором им предстояло проделать вторую часть пути.

Холмы и сверкающие, залитые водой рисовые поля закончились, и вскоре они уже ехали по обширной сухой Великой Китайской равнине, покрытой туманом, который окутывал землю и пшеничные поля. Даже люди здесь выглядели иначе – более коренастые, грузные, с круглыми красными щеками. Отец слышал о различиях между севером и югом страны, которые веками описывались в китайской поэзии и литературе, но теперь он видел их воочию.

Поезд прогрохотал мимо средневековых стен Пекина и прибыл на вокзал, расположенный в полутора километрах к югу от Запретного города, у ворот Цяньмэнь, которые в эпоху Цин отделяли внешний город от внутреннего. Внутренний город был анклавом этнических маньчжуров, полукочевых завоевателей с северо-востока, а внешний – местом жительства хань, покоренных народов, населяющих большую часть территории Китая. Привокзальный район всегда был шумным местом и кишмя кишел чайными, ресторанами, борделями, уличными артистами и ворами. Однако, когда отец сошел с поезда, уставший от долгой поездки, но радостный от того, что наконец-то прибыл в столицу, на вокзале было тихо.

Прошел почти год с победы коммунистов, и этот район перестал быть тем логовом разврата, каким он был при Цин и националистах. Коммунисты быстро навязали горожанам пуританские взгляды, не обойдя вниманием ничего – ни одежду, ни азартные игры, ни проституцию. Люди теперь носили синие или серые хлопчатобумажные рубахи и брюки, которые распространились по всему Китаю. Менее чем за год до этого, 21 ноября 1949 года, около 2400 полицейских провели рейд по публичным домам Пекина и арестовали больше тысячи женщин, а также сотни сутенеров и владельцев борделей. Это была одна из первых попыток искоренить в Пекине предполагаемые бесчинства националистов, обуздать распутство и непотребство.

Кроме того, партийные лидеры считали необходимым держать под контролем студентов, чтобы те направляли свою энергию в нужное идеологическое русло, а не на бунт против партии. Когда в начале 1949 года коммунисты захватили Пекин, в университетах и колледжах обучалось около 10 000 студентов. Когда через год отец приехал туда на учебу, представители университетов встретили его и его товарищей, едва они сошли с поезда, и отвезли их на автобусах в университетские городки, расположенные в сельской местности к западу от центра города. Из всех молодых людей из Гуанъя, которые ехали поездом вместе, отец и его одноклассник Юй Гуаньян были единственными, кто выбрал для дальнейшего обучения Пекинский сельскохозяйственный университет. Еще трое направлялись в Пекинский университет, самое престижное учебное заведение в стране. Вскоре отец узнал, что в его университете учится всего несколько студентов с юга. Полдюжины приехали из Гуанчжоу. Большинство студентов были из провинций близ Пекина, поскольку старшеклассники, желающие поступить в университет, обычно сдавали стандартные вступительные экзамены в городах, расположенных недалеко от столицы.

Главный кампус Пекинского сельскохозяйственного университета находился за воротами Фусинмэнь. Отец прожил там около месяца. Но мест в общежитии не хватало, поэтому он и другие первокурсники переехали в большую комнату в пригороде Пекина Фэнтай, расположенном дальше на юго-западе. Около 25 студентов спали все вместе на длинной деревянной двухуровневой платформе, которая тянулась через всю комнату. Еда была простой, в основном булочки на пару или батат и небольшие порции овощей или свинины. Денег у учеников было немного, но иногда отец ходил на соседнюю ферму и покупал уже готовую еду там.

Основными предметами изучения для отца были естественные науки, и в качестве главного он выбрал химию. Преподаватели мало говорили о политике или новостях, по крайней мере на тех занятиях, которые посещал отец. Но после занятий или во время обеда на свежем воздухе студенты слушали через громкоговорители радиопередачи о корейской войне. Дикторы и дикторши повторяли одни и те же лозунги: «Сопротивляйтесь американскому империализму! Американцы хотят захватить нас! Мы должны защитить нашу страну!» Официально конфликт назывался войной против агрессии США в помощь Корее. Он бушевал уже несколько месяцев по другую сторону границы, проходящей на северо-востоке страны, и Мао привел Китай в боевую готовность, опасаясь, что американские войска перейдут реку Ялу и вторгнутся на его территорию, чтобы свергнуть коммунистическое правительство.

Пещера была сумрачной, тесной и затхлой. У входа стояла платформа, сложенная из кирпичей и глины и покрытая тростниковой циновкой. Под ней было место для ведра с горячими углями – это была типичная для северного Китая кровать-кан. На двух ржавых гвоздях на стене висели зеленый холщовый ранец и фонарь. Жители деревни Лянцзяхэ рассказали мне, что эти вещи были оставлены долговязым подростком из Пекина, которого 41 год назад сослали сюда для «трудового перевоспитания».

Старик подошел к деревянному столу и стулу. Он смотрел на них сквозь стекла очков. Его синяя рубашка и брюки выглядели такими же потрепанными, как и здешняя мебель.

– Он любил читать книги. Это были толстые книги, но я не знаю, о чем они были. Он читал, пока не засыпал.

Люй Нэнчжуну уже 80 лет, но он утверждает, что его воспоминания о трех годах жизни здесь Си Цзиньпина, нового главы Китая, так же прочны, как стены пещеры. Памятные вещи, связанные с товарищем Си, здесь повсюду. На стенах фотографии – многие сделаны недавно, уже после того, как Си Цзиньпин занял высший пост в Коммунистической партии Китая. Вот он сидит за столом переговоров в Пекине, а вот осматривает завод. Но есть и две черно-белые фотографии, на которых он запечатлен молодым человеком, со свежим лицом, несмотря на трудности, перенесенные здесь в годы «культурной революции», когда его семья пострадала от очередной политической чистки, устроенной Мао.

Я побывал в Лянцзяхэ в 2010 году, за два года до того, как Си занял пост генерального секретаря КПК и председателя Центрального военного совета КНР, а затем и председателя Китайской Народной Республики – три поста, дающие верховную власть над одной из великих мировых держав. Церемония его назначения на пост генсека состоялась в ноябре 2012 года на знаменательном XVIII Всекитайском съезде Коммунистической партии в Пекине. В возрасте 59 лет Си принял Небесный мандат и стал шестым человеком, возглавившим Китайскую Народную Республику с момента ее основания. Ни один из лидеров не удерживал власть так долго, как Мао, который правил со дня провозглашения республики в 1949 году до своей смерти от сердечного приступа в возрасте 82 лет 9 сентября 1976 года.

На предыдущем съезде, в 2007 году, партийные старейшины назначили Си преемником Ху Цзиньтао. Это был наименее спорный выбор – кадровый бюрократ, сын уважаемого партийного старейшины, одного из первых красных революционеров, сражавшегося вместе с Мао, затем попавшего под каток чистки и реабилитированного Дэн Сяопином. Деятельность партии, особенно связанная с передачей власти, окутана тайной, но политические обозреватели в системе заявили, что Си Цзиньпин вышел на первое место в результате неофициального голосования партийной элиты. Его кандидатуру одобрило большинство. Другой главный претендент на высший пост, Ли Кэцян, технократ, не имел такого «красного» прошлого, как Си Цзиньпин, и в итоге был назначен премьером, вторым по значимости человеком в правительстве. В октябре 2010 года правительство объявило, что Си станет заместителем председателя Центрального военного совета, и это означало, что он по-прежнему находится на пути к тому, чтобы стать следующим лидером Китая. Я решил, что настало время посетить то место, где формировалась его личная история. Государственные средства массовой информации рассказывали о том, как Си жил в Лянцзяхэ. В 1968 году, через два года после того, как «великая пролетарская культурная революция» перевернула китайское общество, Мао решил направить свою последнюю и самую разрушительную политическую кампанию в новое русло. Он приказал 17 миллионам молодых людей перебраться из городов в сельскую местность. В их ряды входили хунвейбины, обычные студенты и дети партийной элиты. Опыт лишений и борьбы этих молодых людей послужил фундаментом для политических, экономических и социальных изменений в Китае в течение десятилетий после смерти Мао.

Несколько месяцев отец провел в академии ВВС в Чанчуне, живя на улице Сталина. Такое название вполне отвечало духу времени, ведь корейская война полностью захватила Мао и военную верхушку страны, и именно тайные переговоры со Сталиным сыграли ключевую роль в том, что сначала Мао решился сообщить Ким Ир Сену, северокорейскому лидеру, о поддержке его плана наступления, а затем, в октябре, после успешного контрнаступления американцев, ввел в Корею китайские войска.

Однако улица была названа в честь Сталина еще в марте 1949 года, через полгода после того, как Красная армия захватила Чанчунь, крупнейший город на маньчжурских равнинах, и это было выражением солидарности с лидером Советского Союза. Улица пересекала город с севера на юг и была его главной транспортной артерией. От нее расходились в обе стороны улицы поменьше, обсаженные деревьями. Развитие Чанчуня было связано с железной дорогой: с ее появлением в 1898 году небольшой торговый городок превратился в крупный региональный торговый центр. Она же сделала Чанчунь связующим звеном между имперскими державами: здесь пересекались Южно-Маньчжурская железная дорога, управляемая Японией, и Китайско-Восточная железная дорога, принадлежавшая Российской империи.

Во времена японской оккупации главная площадь стала административным центром города. В 1932 году Япония создала марионеточное государство Маньчжоу-Го, сделав его правителем Пу И, свергнутого императора-мальчика династии Цин. Он жил во дворце недалеко от центра Чанчуня, а вокруг главной площади, тогда называвшейся площадью Единства, и вдоль центральной улицы японцы возвели внушительные здания правительственных министерств и служб безопасности. Среди них были Государственный совет, Центральный банк Маньчжоу-Го и Маньчжурская телеграфно-телефонная контора. Отец восхищался этими зданиями, которые выглядели так, будто могли выдержать натиск бурь, землетрясений, битв и самого времени.

Но, присмотревшись, он увидел в фасадах выбоины от пуль. Это были шрамы, оставшиеся от жестоких боев гражданской войны. Отец задумался о потерянных жизнях, о людях в форме, которые так и не вернулись домой.

Новобранцы ВВС жили в огромной казарме, построенной, как полагал отец, японскими оккупантами для своих солдат. Когда отец приехал, был январь, и ему и его товарищам выдали толстые ватные куртки. Температура на улице почти все время была ниже нуля, но здание хорошо отапливалось. Около десяти молодых людей спали в одной комнате на одном деревянном помосте. Каждая группа составляла отряд. Ели они тоже вместе, общаясь за мисками риса с сорго и картофелем.

Каждое утро после пробуждения курсанты выходили в поле и бегали кругами на зимнем воздухе. Цель заключалась в том, чтобы повысить выносливость и подготовить их к дальнейшим испытаниям. Это был один из самых холодных регионов Китая, но курсантов это не смущало. Позже выяснилось, что период пребывания в Чанчуне был лишь прелюдией к настоящему процессу подготовки к службе в ВВС, который проходил в другом городе, еще дальше – в холодных пограничных землях северо-востока. Те места, которые отец считал своим домом, тропики Гонконга и Гуандуна, и те люди, которых он называл семьей, были теперь бесконечно далеки от него.

После утренней пробежки курсанты завтракали, затем читали газеты. Отец бегло просматривал статьи в «Жэньминь жибао», официальном рупоре Компартии. Одним из важнейших уроков, который Мао и его товарищи по революции усвоили из опыта советской власти, была важность контроля над средствами массовой информации и овладения искусством пропаганды. Это было центральным элементом функционирования партийной организации, действенным инструментом как на революционном этапе ее восхождения к власти, так и в еще более сложный период управления раздробленной страной. Новое китайское информационное агентство, «Синьхуа», заработало в пещере в горах Яньаня сразу по завершении Великого похода, когда Мао разместил там Центральный комитет партии. Я видел это место, когда посещал Яньань в 2010 году. Пещера, где трудились пропагандисты «Синьхуа», штампуя бюллетени о заявлениях Мао, коррупции националистов и угнетении крестьянских масс, была отмечена специальным знаком. На склоне горы был также построен музей пропаганды, где в витрине я увидел статью, которую Мао правил от руки, – каракули и зачеркнутые слова, разбросанные по бумаге.

Многие статьи, которые отец и его товарищи-новобранцы читали после завтрака в те зябкие утра, набросив на плечи тяжелые ватники, были написаны для того, чтобы заручиться поддержкой населения в пользу участия в корейской войне. В этих статьях говорилось, что после завоевания Северной Кореи американская армия может вторгнуться в северо-восточный Китай – тот самый регион, где жил теперь отец. Затем американцы пройдут через Великую стену к Пекину, свергнут коммунистов и вновь поставят во главе государства Чан Кайши и Гоминьдан. Иностранные захватчики пойдут по тому же пути, которым шли в XVII веке маньчжуры, выбившие из имперской столицы повстанцев-крестьян и захватившие династический трон. Но даже если Мао бежит из Пекина, он не будет побежден, утверждалось в бюллетенях. Ведь он уже отступал под натиском националистов, когда вел свою партизанскую армию в Великий поход через тысячи километров сельских районов Китая в безопасное убежище в Яньане. Партия заявляла, что, если американцы придут за Мао в его резиденцию у Запретного города, он вернется в пещеры Яньаня и начнет новую партизанскую войну.

Пропагандисты снова и снова использовали две фразы: «Противостоять агрессии США и помочь Корее» и «Защитить наш дом и отстоять страну». Повсюду были развешаны плакаты с призывами к единству и национальной мобилизации. Отец уже видел такие на улицах Пекина. В Чанчуне они были растянуты на стенах правительственных зданий времен японской оккупации.

Некоторые из плакатов призваны были устрашить тех, кто мог тайно мечтать о свержении Компартии. На одном был изображен солдат-коммунист в желто-коричневой форме, такой же, какую сейчас носил отец, хватающий за руку съежившегося старика, на которого указывала пальцем мать с младенцем. Надпись на плакате гласила: «Подавим контрреволюцию, обеспечим благополучие». На другом были изображены улыбающиеся жители деревни, несущие транспаранты и национальный флаг и идущие навестить семью солдата, служащего в Корее. Слова на розовом транспаранте были такими: «Семьям доблестных солдат». Пропаганда твердила о национальном проекте, к реализации которого приступила страна во главе с Коммунистической партией, и любое несогласие означало предательство великой цели. Отец чувствовал себя частью исторической миссии и твердил командирам, что готов к отправке на фронт.

Весной 1999 года, спустя более чем 36 лет после отъезда из Китая, отец собрался туда в двухнедельную турпоездку с моей мамой и младшей сестрой Элизой. Проработав в ресторане «Сампан» 23 года, в 1997 году он вышел на пенсию. Я хотел было поехать с ними, но заканчивал учебу в магистратуре и решил тем летом совершить самостоятельную поездку в Китай, чтобы в одиночку добраться по суше из Гонконга в Пакистан и Индию. А мои родители и сестра присоединились к группе, организованной компанией «Пасифик делайт турз», услугами которой пользовался прежде Сэм.

7 мая, за день до того, как моя семья должна была полететь через Тихий океан в Пекин, пять управляемых авиабомб, сброшенных американскими истребителями, упали на китайское посольство в столице Сербии Белграде. Трое сотрудников китайских государственных новостных служб погибли. Это была одна из бомбардировок, которые проводили США и их союзниками по НАТО, пытаясь заставить Югославию вывести войска из Косова. Американские официальные лица заявили, что попадание в китайское посольство было ошибкой. Но в Китае быстро нарастало возмущение, и китайское правительство резко осуждало Соединенные Штаты.

Одна пара из туристической группы отменила свою поездку. В итоге в Пекин отправились шесть человек: мои родители, сестра, пара пенсионеров из Флориды и парень лет двадцати с чем-то из Лос-Анджелеса. Они прибыли в Китай как раз в тот момент, когда антиамериканские настроения достигли пика за последние годы, а может, и десятилетия.

Утром 8 мая студенты университета вывесили антиамериканские плакаты и попросили разрешения у властей провести демонстрацию у посольства Соединенных Штатов. Заместитель министра иностранных дел Ван Инфань вызвал американского посла Джеймса Сассера, чтобы потребовать от сил НАТО прекратить бомбардировки в Югославии. В тот день десятки тысяч студентов в десятках городов страны вышли на улицы. В Чэнду, столице юго-западной провинции, демонстранты подожгли резиденцию американского генерального консула. 9 мая протесты усилились, и многие их участники чувствовали уверенность, что государство одобряет их действия.

Мои родители, сестра и другие туристы прибыли в Пекин тем же вечером. В аэропорту их встретил гид с табличкой «Пасифик делайт турз», посадил в минивэн и отвез в отель на широком проспекте Цзяньгомэньвай. На следующий день они отправились гулять по Запретному городу. Гид посоветовал им быть осторожнее из-за протестов и не выходить на улицу вечером. После захода солнца они оставались в своих номерах. Телевизоров там не было, поэтому они не могли посмотреть новости и узнать, что происходит в Пекине и других городах. Но даже не видя протестов или их освещения в новостях, отец представлял, насколько яростной и всеохватной может быть антиамериканская риторика в Китае, особенно когда ее усиливают государственные СМИ. Он видел и слышал ее, будучи студентом университета в Пекине во время корейской войны, и это подтолкнуло его к вступлению в ряды вооруженных сил. Прошло полвека, и обличения американского империализма вновь воодушевляли нацию.

Партийные лидеры поддерживали демонстрации, чтобы показать американским чиновникам, что не отступят, пока Вашингтон не принесет извинения. Это была рискованная игра: первые массовые протесты на улицах после протеста на площади Тяньаньмэнь, случившегося десятью годами ранее. После того как высокопоставленные американские чиновники выразили сожаление в связи со случившимся в Белграде, китайские власти начали пытаться свернуть протесты. В какой-то момент отец услышал по радио новостное сообщение о том, что Ху Цзиньтао, вице-президент Китая, призывает народ к спокойствию. Теперь власти, похоже, опасались, что протесты выйдут из-под контроля.

Тур продолжался. Они посетили Великую Китайскую стену и Летний дворец. Их отель находился в нескольких кварталах от посольства США, и однажды минивэн с туристической группой проехал мимо здания посольства. Отец увидел на тротуаре китайских солдат в зеленой форме: они были там, чтобы защищать посольство от протестующих. Родители и сестра провели в столице около четырех дней, а затем полетели в Сиань, Гуйлинь и Гуанчжоу, где отец учился в старшей школе. Проведя в Гуанчжоу несколько часов, они сели на паром в Гонконг, где пообедали с родственниками, а отец посетил семейные могилы. «Мы были так рады этой поездке», – рассказывал он мне. Но он не осмелился связаться со своими бывшими одноклассниками: не был уверен в том, что времена изменились, и боялся, что его друзей могут заклеймить как правых, если они встретятся с американцем.

Улочки Пекина были залиты теплым полуденным солнцем середины осени, когда отец вышел из расположенного у железнодорожного вокзала Цяньмэнь здания, где он жил, и отправился пешком в центр города. Он прибыл с десятком других солдат на поезде из Харбина, и старший офицер отвел их в скромное строение на широкой улице внутри древних городских стен. Им сказали, что они пробудут в Пекине несколько дней, пока будут готовиться к следующему этапу поездки. Отец предполагал, что здесь они примкнут к более крупному армейскому подразделению, но с какой целью, он не знал.

Первым делом отец направился к проспекту Чанъань – той самой улице, по которой маршировал почти год назад в первую годовщину победы коммунистов. Сейчас проспект был пуст. Никто не стоял на том месте наверху Врат Небесного Спокойствия, где Мао махал рукой толпе. Не было ни ликующих солдат, ни заводских рабочих, ни студентов, идущих внизу и приветствующих спасителя нации. Но если бы отец приехал всего на несколько недель раньше, в день очередной годовщины образования Китайской Народной Республики, он увидел бы все это – точное повторение того парада, в котором и сам принимал участие.

Тогда, шагая по улице с транспарантом в руках и высматривая партийных вождей, стоящих на стене, он думал о том, что может помочь делу революции. И когда прозвучал призыв вступать в военно-воздушные силы для участия в войне в Корее, он без колебаний записался туда. Теперь же партия направляла его в другое место, подсказывая, что есть и другие способы служения ей.

Но отчисление из военно-воздушного училища в Харбине все еще жгло ему сердце. Унижение было настолько болезненно, что во время этой короткой остановки в столице он не нашел в себе сил пойти в студенческий городок Пекинского сельскохозяйственного университета навестить друзей. Не прошло и года, как он с гордостью заявил им, что вступает в военно-воздушные силы. Как он мог встретиться с ними теперь? Они закидают его вопросами, а ему нечего будет сказать, он ничего не сумеет объяснить.

Отец прошел через арку Врат Небесного Спокойствия и оказался – впервые – в Запретном городе, где веками жили китайские императоры. Он не слишком хорошо знал историю, но понимал, что ему выпала исключительная возможность осмотреть дворец. Перед ним на каменной площадке высились Полуденные ворота – их высота достигает 35 метров, и это самое высокое сооружение в дворцовом комплексе. Стоя на них, императоры обозревали процессии и военные парады, как это делал Мао с Врат Небесного Спокойствия.

Правители устраивали здесь пышные празднества в честь новых завоеваний императорских армий. В середине XVIII века полководцы Цяньлуна разгромили монголов Джунгарии к северу от Тянь-Шаня, и эта победа открыла империи Цин путь к укреплению контроля над пограничным регионом. В 1759 году его воины убили двух султанов-отступников, Старшего Ходжу и Младшего Ходжу, а их головы были поднесены в дар маньчжурскому полководцу Фудэ. Тот, в свою очередь, отправил жуткие трофеи Цяньлуну. Когда 12 марта 1760 года император проводил смотр своих войск и пленников, рядом с ним стояла шкатулка, в которой лежали левые уши обоих султанов.

Ни один другой император не стремился расширить территории так, как Цяньлун. При этом главной его целью было подчинение Синьцзяна. О параде в честь военной победы Цяньлун сочинил стихотворение: «У Полуденных врат трижды восславлена наша победа».

Отец подошел к гигантским воротам. Они напоминали сторожевые башни, воздвигавшиеся династией Хань 12 веков назад. Это была погребальная архитектура: входы символизировали проход на небеса для умерших. В некоторых вариантах на входе изображались дракон и феникс – два символа императорского двора.

Миновав ворота, отец подошел к пяти белокаменным мостам, перекинутым через ручей – Внутреннюю Реку Золотой Воды. Перейдя по одному из них, он прошагал по истертым серым камням огромного двора и поднялся по лестнице к Вратам Высшей Гармонии. Затем через арку он попал в еще более обширный двор, в центре которого стоял Зал Высшей Гармонии.

Здесь находился центр Поднебесной, сердце самого мироздания, где император встречался с подданными со всей империи и с посланниками из внешнего мира. За высокими красными дверями, в темном зале, император восседал на резном Троне Дракона, установленном среди шести золотых колонн, также украшенных драконами, и занимался государственными делами. Он считался божеством, а дракон был воплощением его власти. Это существо было изображено на желтом шелковом халате императора и соприкасалось таким образом с его телом – так небесное становилось телесным.

Внезапно отец осознал, что сейчас он – единственный человек в Запретном городе. Это потрясло его. Когда-то дворцовый комплекс вмещал тысячи людей. Чиновники, слуги, евнухи, наложницы, стражники – целая армия для обслуживания императора. Теперь же во дворах и залах царила тишина, оставшаяся после того, как Пу И, последний император династии Цин, был вынужден покинуть Запретный город. Отец чувствовал себя маленьким и уязвимым в этом огромном комплексе. Он вспоминал истории о том, как в этих покоях на протяжении правления двух последних династий убивали мужчин и женщин. Кровожадность некоторых императоров и других членов императорской семьи, сексуальные излишества, гедонизм и злоба – таков был мир Престола Дракона в представлении людей поколения моего отца. Коммунистические вожди продвигали именно такой образ феодального двора. Отец гадал, какие призраки или духи, обреченные на вечные скитания, бродят по этим темным покоям.

Он не стал пытаться войти в тронный зал, в Зал Высшей Гармонии. Вместо этого отец поспешил пройти мимо и вошел во внутренний двор комплекса, состоящий из ряда небольших зданий. Не задержался он и во Дворце Небесной Чистоты, где император встречался с Военным советом, и не вошел во Дворец Земного Спокойствия, где правитель Поднебесной и его жены проводили первую брачную ночь. Тишина вокруг была всепроникающей, она окутывала все, словно умерщвляя любое проявление жизни. Отец бросился в Императорский сад и вышел через задние ворота. Оттуда через дорогу был виден парк Цзиншань и холм, на котором последний император династии Мин повесился на дереве, когда мятежники захватили дворец.

Отец провел во дворце целый час. Он пытался подавить смутное беспокойство, охватившее его. Возможно, это было предзнаменование того, что ждало его впереди. Вдоль дворцового рва, в обход Запретного города, он пошел обратно к дому, где их поселили. Ему хотелось оказаться подальше от императорского дворца и больше не видеть его. Солнце опускалось все ниже, по улицам поползли тени, и на столицу опустилась осенняя прохлада.

Проведя в Пекине два дня, отец сел на поезд до Сианя, столицы провинции Шэньси, края лёссовых гор, в которых в последние годы гражданской войны жили Мао, Си Чжунсунь и другие вожди революции. И снова он и его товарищи ехали через север страны. Он и все остальные отчисленные из военно-воздушного училища в Харбине все еще задавались вопросом, что их ждет. Некоторых одолевал страх. Один из их группы попытался дезертировать в Пекине, но его поймали. Другой сбежал, выпрыгнув из поезда, когда тот проезжал через провинцию Хэнань.

Как и в Пекине, древний центр Сианя окружала стена, достаточно широкая, чтобы по ней в ряд могли пройти лошади. Во времена династии Тан город был одним из богатейших в мире – здесь заканчивался Шелковый путь, по которому шла торговля между евразийскими империями, включая Китай и Рим. Сюда стекались шелк, пряности, нефрит, фарфор, лошади, рабы, золотые и серебряные слитки. Отец провел в этом городе всего пару ночей, а потом помог закинуть в грузовик с открытым кузовом мешки с припасами, солдаты расселись по скамьям, установленным вдоль бортов, и они двинулись на запад. Был октябрь, и в воздухе чувствовался сухой осенний холод севера.

Когда грузовик выехал на тихую загородную дорогу, отец заметил спелую хурму. В полуденном свете золотистые плоды свисали с ветвей над его головой. Он мог почти дотронуться до них, если бы поднял руку. Эти плоды на деревьях, растущих вдоль дороги на запад, останутся в его памяти на десятилетия как одно из самых ярких воспоминаний о путешествии из внутренних районов Китая к его дальним рубежам. Шли дни, а он так и не знал, где завершится их путь. Он думал, что конечным пунктом назначения окажется город Ланьчжоу в провинции Ганьсу, считавшийся западной окраиной внутреннего Китая. Именно так большинство ханьцев представляли себе контуры своего государства. Но они также знали, что территория их страны простирается далеко за пределы Ганьсу благодаря завоеваниям Цин в Центральной Азии, и этими военными победами китайцы в XX и начале XXI века, включая лидеров гоминьдановского и коммунистического правительств, будут вдохновляться, видя в них основу существования современной империи.

Армейская колонна ехала по грунтовой дороге. Выросший на субтропическом юге, отец опасался, что, случись дождь, дорога превратится в грязевой поток. Но дожди в этом регионе были редкостью. Пустыня Гоби веками расширялась на юг, в эти места. В какой-то момент грузовики поднялись по дороге с крутым уклоном на гору, называвшуюся Гора Шести Тарелок. Солдаты с тревогой смотрели вниз со склона. Несколько раз колонне приходилось останавливаться из-за перегрева двигателей. Тогда люди спрыгивали наружу и подкладывали под задние колеса камни, чтобы грузовики не скатились вниз, а затем поливали двигатели водой.

Отец решил, что именно здесь находилась печально известная паучья пещера из классического китайского романа «Путешествие на Запад». В этом романе странствующий монах и его спутники набредают на горную пещеру, в которой обитают семь гигантских пауков, умеющих менять облик. Пауки превращаются в женщин, чтобы заманить путешественников внутрь и схватить монаха, но проказник Царь обезьян сражается с пауками и убивает их.

В конце концов солдаты добрались до Ланьчжоу, столицы провинции Ганьсу, которая, как думал отец, должна была стать конечной точкой их путешествия. Но после нескольких дней отдыха пришел приказ ехать дальше. Стало ясно, что никто из солдат не имеет ни малейшего представления о том, зачем они сюда прибыли и чего от них хочет командование.

Земля в Ганьсу была бесплодна, и это выглядело как предзнаменование. Отец все больше и больше думал о «Путешествии на Запад». В нем рассказывалось о долгом сухопутном путешествии из Китая в Индию Тан Саньцзана, монаха, прототипом которого послужил вполне реальный человек, Сюаньцзан, который отправился в Индию и вернулся в Китай со священными книгами буддизма. Компанию Тану составляли Царь обезьян и Чжу Бацзе, получеловек-полусвинья. Отец думал о местах, упомянутых в этом романе. В этом путешествии он оказался в тех краях, которые когда-то представлялись ему мифическими. Он родился в год Водяной Обезьяны и теперь был воплощением Царя обезьян.

Отец и Цзэн были приписаны к другому полку, базирующемуся в Инине. Как и алтайское подразделение, этот полк подчинялся непосредственно командованию Пятой армии. Большинство солдат были уйгурами, и они называли Инин Кульджей. Уйгуры – крупнейшая этническая группа Синьцзяна, коренное население оазисных городов в пустыне Таримского бассейна, к югу от гор Тянь-Шань. Историки прослеживают их индоевропейские и тюрко-монгольские корни. После завоевания Синьцзяна цинские императоры по примеру джунгарских монгольских ханов переселили часть уйгуров в долину реки Или к северу от Тянь-Шаня, чтобы они занимались там земледелием.

Отца направили в отдел кадров части. Ему также присвоили звание младшего лейтенанта – знак того, что старшие офицеры готовы поручать ему более серьезные задания. Это придало ему уверенности в себе. Ведь он до сих пор не знал, за что его отчислили из летного училища в Харбине и заставили отправиться на западную границу, так что его обрадовало столь многообещающее начало. Вскоре после прибытия отцу было приказано отправиться на близлежащую ферму и работать там в течение всего сезона. С мая по октябрь 1952 года он сажал там овощи. А по возвращении в Инин проводил дни в штабе полка, большом деревянном здании, находившемся в пешей доступности от центра города. Жил и работал он в одной комнате: там стояли и кровать, и письменный стол. В той же комнате жил уйгур, еще один сотрудник отдела кадров, по имени Алим. Они стали товарищами по работе. Отец начал учить уйгурский язык. Алим немного говорил по-китайски. Для отца уйгурский язык оказался непрост, но постепенно они с Алимом стали общаться на нем.

В здании было с полдюжины спартанских кабинетов для различных отделов. Но отец не видел там ни бумаг, ни каких-то других примет растущей бюрократии Народно-освободительной армии. Это объяснялось тем, что командиры приказали подчиненным временно залечь на дно и ничего не делать. Для таких людей, как отец и Алим, это означало сидеть целыми днями в своей комнате. Так продолжалось до 1953 года. В конце концов отец пришел к тому же выводу, к какому приходят солдаты по всему миру: долгое бездействие – это норма, и прерывается оно лишь короткими всплесками активности. Большую часть времени он скучал. Тем не менее отец и его товарищи все еще верили в то, что участвуют в великой миссии – создании новой нации.

Командиры поощряли пассивность личного состава – приняв к сведению приказ Мао Цзэдуна генералу Ван Чжэню прибыть в Пекин. Ван, ставший партийным секретарем Синьцзяна после победы 1949 года, выбрал жесткую линию управления. Среди прочего он приказал конфисковывать землю и скот у жителей и религиозных лидеров. Мао же к 1952 году решил изменить политику: он хотел продать жителям западных регионов коммунистический проект, поэтому потребовал от Вана и других руководителей ослабить хватку.

Си Чжунсюнь, секретарь Северо-западного бюро ЦК КПК (отец Си Цзиньпина), был инициатором изменений в политике. Он выступал против тюркского национализма, но, как и Мао, считал, что партия может привлечь на свою сторону мусульманских лидеров. В мае 1952 года он произнес речь, в которой настаивал на таком подходе, и написал специальную директиву для партийных чиновников в Синьцзяне, предписывающую не изымать земли у сельских жителей и религиозных учреждений, а также отказаться от расследования дел о «Большом Туркестане» и «исламизме». Ван Чжэнь и Дэн Лицюнь, другой высокопоставленный партийный чиновник, начали сопротивляться новой линии и публично отстаивать прежнюю политику. На серии встреч в Урумчи в июле и августе Си Чжунсюнь осудил Ван Чжэня и Дэн Лицюня, который к тому времени уже был настолько встревожен происходящим, что похудел больше чем на 10 килограммов. На небольшом приеме пьяный Ван произнес тост за Си, а затем прилюдно разрыдался. Мао приказал Вану вернуться в Пекин. На посту партийного секретаря в Синьцзяне его сменил другой армейский генерал, Ван Эньмао, который повел более умеренную политику.

Отец и Алим выполняли приказы и задания вдали от политических баталий, идущих на самом верху. До них доходили лишь слухи о конфликтах в высших эшелонах власти, о напряженности в отношениях между Пекином и Урумчи. В новой Китайской Народной Республике Синьцзян был единственным регионом, находившимся под военным управлением, или колониальной оккупацией. Отец понимал, что политические разногласия неизбежны, но не знал, как это может сказаться на их повседневной жизни. Ясно было одно: солдаты должны избегать действий, которые могут привести к конфликту между армией и жителями Синьцзяна, а также между ханьцами и уйгурами, казахами и другими местными этническими группами, поскольку большинство солдат были ханьцами.

Основным занятием отца было посещение собраний, на которых ему и его товарищам внушали правильную идеологию. Партийные комиссары ежедневно проводили групповые занятия с солдатами и рассказывали о революции и ее идеалах, о Мао и новом Китае. Они высокопарно говорили о роли армии в реализации целей партии, которые, как тогда заявлялось, были одновременно национальными и глобальными, в том смысле, что прекращение капиталистической эксплуатации и разрушение феодальной экономической системы было всемирной борьбой. Эти занятия ничем не отличались от того, чему отец был свидетелем в Алтае, когда политический комиссар, прикомандированный к казахскому кавалерийскому полку, рассказывал о делах партии. «Ты можешь себе представить, что они рассказывали, – говорил мне отец спустя десятилетия. – Ты же знаешь, какой язык они используют. Все одно и то же».

Иногда отец ходил в центр Инина с фотоаппаратом. Он фотографировал деревянные строения, грунтовые дороги, а в 1953 году пошел в городское фотоателье и сделал портрет, на котором он изображен в зимней форме Народно-освободительной армии, со звездой на фуражке. Отец был горд тем, как он выглядит на этом портрете, и именно эту фотографию позже отправил по почте родителям в Гонконг и показал мне десятилетия спустя в Александрии. Был у него и другой портрет, на котором он запечатлен в летней форме. Эти две фотографии – единственное, что сохранилось на память о его службе в армии.

Комиссаром полка был человек по имени Цзинь Баоцюань. Его заместителем был Лю Чуньсю. Цзинь был лет на десять старше отца и большинства других солдат. Он сражался против японцев в составе Восьмой армии. Отец считал, что Цзинь хорошо к нему относится. Одной из обязанностей Цзиня было знакомить военнослужащих с новыми направлениями политики партии, и в конце 1952 года солдаты собрались в зале, чтобы послушать его выступление, в котором Цзинь рассказывал о последних директивах Мао относительно северо-западного региона и смягчении партийного подхода к этническим меньшинствам. Члены партии работают на благо меньшинств, заявил Цзинь, и вскоре все разделят грядущее могущество и процветание Китая. Поскольку служили здесь в основном уйгуры и казахи, целью речи было не только рассказать им о новых партийных директивах, но и убедить их в том, что партия представляет интересы их народов.

Со времен службы отца в Народно-освободительной армии Китая в приграничном Синьцзяне сохранились всего две фотографии. Здесь отец снят в зимней форме в 1953 г. в Инине, городе, расположенном недалеко от советского Казахстана. Позже он отправил эту фотографию родителям в британский Гонконг. Его отец стер красную звезду на фуражке, опасаясь репрессий со стороны властей, если кто-нибудь увидит снимок

Отец наблюдал за работой партийного аппарата при Цзине. Существовало три основных отдела – организационный, пропагандистский и безопасности. Организационный отдел занимался внутренними кадровыми вопросами: членством в партии, продвижением по службе, назначениями. Этот отдел возглавлял ханец, другой представитель хань был начальником службы безопасности. За пропаганду отвечал тюркоязычный человек, не то казах, не то уйгур. Главной задачей отдела пропаганды в Инине было убедить местное население Синьцзяна в преимуществах власти Коммунистической партии, поэтому было логично, чтобы этот отдел возглавлял представитель одного из этих народов. А поскольку Ван Чжэня отозвали в Пекин из-за его враждебного отношения к местным этническим группам, ханьские чиновники в регионе получили сигнал, что они должны действовать противоположным образом.

Но загадочные эпизоды, произошедшие с двумя сослуживцами, не давали отцу покоя и заставили его задуматься о том, что происходит за кулисами. Отец подружился с солдатом-ханьцем своего возраста, который привез с собой на заставу традиционный двухструнный музыкальный инструмент – эрху. Однажды отец услышал, как он играет на этом инструменте, и похвалил его: «Хорошо звучит!» Солдат предложил отцу научить его играть, и вскоре отец уже водил смычком по струнам и разбирал ноты. Но спустя несколько месяцев этот солдат исчез. Отец узнал, что он попал под следствие – вероятно, стал жертвой кампании Мао по борьбе с контрреволюционерами. Но это был странный поворот событий. С чего вдруг кто-то решил, что в рядах Народно-освободительной армии есть контрреволюционеры?

Аналогичная ситуация произошла и с начальником отдела безопасности полка. Это был опытный ханьский офицер, участвовавший в Японо-китайской войне. Однако и он попал под следствие, которое вели офицеры из штаба Пятой армии. И, как и молодой солдат, он просто исчез. Ходили слухи, что он передавал информацию националистам, но отцу было трудно в это поверить. Этот офицер служил в армии уже много лет, воевал с японцами. Он успел доказать свою преданность стране и партии. Но где-то внутри системы в отношении него возникли подозрения. Этот случай и случай с солдатом, игравшим на эрху, стали для отца неожиданностью. Он понимал, что за всем этим кроется какой-то смысл, но какой именно, станет ясно лишь много позже.

Весной 1954 года Цзинь решил выступить с речью, в которой он хотел изложить свое видение нового Китая на северо-западе. Этот Китай строился в приграничных землях с опорой на системный подход к сельскому хозяйству и скотоводству, где люди работали руками и обрабатывали засушливые земли. Преображение страны напрямую зависело от преображения земли. Цзинь планировал выделить образцовых работников, воплощавших это видение и внедрявших современные методы земледелия и животноводства. Разумеется, они также должны были демонстрировать преданность партии.

Цзинь попросил отца помочь ему в подготовке выступления. Нужно было найти таких образцовых работников. Идея заключалась в том, чтобы выбрать их из состава солдатских отрядов, работавших на низовом уровне, поскольку коммунистическая пропаганда, отточенная во время гражданской войны, делала упор на самопожертвовании простых людей. В марте отец вместе с двумя другими офицерами отправился на конной повозке в другое армейское подразделение, располагавшееся неподалеку. Он был уверен, что найдет и подходящих работников, и, возможно, другой материал для выступления.

Там отец встретил Цзэн Цзицзе, молодого солдата, с которым они вместе три года назад уехали из Алтая в Инин. Как и отец, он стремился внести свой вклад в дело революции. В конце 1953 года, когда пришла суровая зима, Цзэн получил приказ отправиться в другую войсковую часть, более отдаленную. Его молодая жена только что приехала тогда из провинции Сычуань, и он переживал, выдержит ли она суровые условия. У отца были две толстые шинели, и одну он отдал жене Цзэна. Оба были очень благодарны отцу. Вскоре после этого они уехали.

И вот, спустя несколько месяцев, весной, отец снова увидел их. Отец и Цзэн были рады друг другу, но оказалось, что Цзэн не очень-то доволен своим положением. Он и его жена жили в штабе подразделения в горной деревушке. Это был богом забытый уголок на самом краю страны. Если бы деревню стерло с лица земли в результате какой-нибудь катастрофы, никто бы этого даже не заметил.

Когда отец пришел к Цзэну, его жена отправилась спать в комнату жены местного парторга, чтобы Цзэн мог без помех пообщаться с товарищем. Отец не знал, как Цзэн познакомился со своей женой, как долго они знали друг друга и когда поженились. Цзэн был старше отца, а в армии существовало правило, разрешающее военным после определенного возраста жениться, и Цзэн был не единственным, кто за последнее время так и сделал. В прошлом году около пяти женщин из провинции Шаньдун прибыли в расположение части в Инине, чтобы выйти замуж за старших офицеров отцовского подразделения.

Браки поощрялись, а иногда и организовывались партийными функционерами. Цель заключалась в том, чтобы превратить солдат в земледельцев – если они создадут тут семьи, то так и осядут в приграничье. Власти разработали критерии для женщин, которым предлагалось отправляться на северо-запад в качестве жен. Ван Чжэнь, глава военного правительства, выдвигал три условия: они должны были быть незамужними или законно разведенными; они должны были обладать хорошим здоровьем и иметь нормальные черты лица, хотя стандарты того, что считалось «нормальным», не были четко прописаны; они могли быть даже из классово чуждых семей – например, помещиков или зажиточных крестьян. Многие женщины были завербованы из родной провинции Мао Цзэдуна, Хунани. Их заманивали обещаниями, что они поедут в Советский Союз учиться, помогать строить в Китае промышленные фермы советского образца и работать актрисами в Народно-освободительной армии. Их мужья часто оказывались на 10–20 лет старше. В ходу была фраза «Партия назначает, а женщина соглашается».

Отец знал, что все это – часть грандиозного плана по переселению ханьцев в Синьцзян, который Ван Чжэнь и другие высокопоставленные партийные чиновники пытались воплотить в жизнь. С 1950 по 1978 год в Синьцзян переехали около трех миллионов ханьцев. Отец был в первой волне, и когда он прибыл туда, то думал, что останется там на всю жизнь. Именно такое видение своего будущего хотели навязать военным и гражданским партийные и военные власти региона.

На базе, где размещался отряд, в котором отец должен был найти образцовых рабочих, почти все солдаты были казахами. Цзэн рассказал отцу, как там все устроено – кто чем занимается, кто из офицеров или солдат обладает реальной властью, насколько хорошо люди работают в команде. Когда отец заговорил о своей миссии по поиску образцовых рабочих, Цзэн назвал несколько имен.

Капитан вызвался проводить отца в долину, к солдатам-казахам. Как и другие кочевники, зимой они жили в юртах на восточной стороне долины, чтобы каждое утро их стоянки освещались солнцем. В их поселение отец и капитан отправились верхом.

Отец разговаривал с солдатами об их жизни и работе. К этому моменту он уже более-менее сносно изъяснялся по-уйгурски, и казахи понимали его, поскольку казахский и уйгурский языки похожи. Таким образом он посетил около десятка юрт и составил короткий список имен образцовых работников.

Где-то через две недели отец вернулся в Инин и передал список Цзиню. Пока его не было, штаб полка переехал. Здание опустело, в комнатах, где раньше жили его товарищи, никого не было. Уезжая, они забрали с собой и вещи отца. Теперь штаб располагался в деревне Баяньдай, в 10 километрах к западу от центра Инина. Со временем, когда Инин разросся, Баяньдай стал пригородом, но в 1954 году это было небольшое поселение с деревянными домами. Отец отправился туда пешком, чтобы присоединиться к своей части.

В Баяньдае военные разместились в солидном прочном здании. Большинство жителей деревни, как и большинство солдат, были уйгурами. Во время пребывания в Синьцзяне отец постоянно перемещался между уйгурскими и казахскими районами, замечая сходства и различия между двумя народами. Оба были тюркоязычными и исповедовали ислам. Но если культура казахов была основана на кочевом образе жизни, то уйгуры жили оседло, расселившись из городов-оазисов, расположенных вдоль южного края Таримского бассейна и пустыни Такла-Макан.

Отец продолжал работать с Цзинем и его заместителем Лю Чуньсю. Поселился он в одной из четырех больших комнат внизу. Там же в отдельной комнате жили Цзинь с женой и тремя маленькими детьми. Еще одну комнату занимал казах, работавший в отделе пропаганды, и отец часто беседовал с ним, перенимая опыт. У одного ханьского солдата был туберкулез, и иногда он кашлял кровью, а отец помогал ее вытирать. Через месяц солдат попал в госпиталь.

Чтобы заполнить свои дни, отец и другие военные выращивали дыни. Иногда и Цзинь помогал им. Дыни в окрестностях Баяньдая были одними из самых вкусных, какие отец когда-либо ел. Однажды он попробовал дыню хами, похожую на канталупу, и был буквально потрясен ее сладостью.

Кроме этого, отец много читал – книги он покупал в Инине, в основном о коммунизме и революции. Одна из книг была посвящена Северным походам Пэн Дэхуая во время гражданской войны. Пэн был одним из крупнейших военачальников-коммунистов и в 1954 году стал первым министром обороны Китая. Еще у отца была книга о России. Кроме того, он и другие солдаты читали газеты, чтобы быть в курсе последних политических решений Мао. Китайские власти только что завершили кампанию по подавлению контрреволюционеров, начатую в 1950 году. Эта первая крупная акция Мао была направлена на уничтожение врагов партии – солдат-националистов, помещиков, зажиточных крестьян – и не прекращалась до 1953 года. Миллионы людей были арестованы и отправлены в заключение, и, согласно официальной статистике, не менее 712 000 человек казнены.

В книгах, которые читал отец, излагались великие планы и исторические цели. Но на местах, в том числе в Синьцзяне, все было иначе. Время текло незаметно, а дни отмечались посадкой дынь. Однако перемены в бюрократическом аппарате не могли не сказаться на низовом звене. Командование решило расформировать Пятую армию, состоявшую в основном из тюркоязычных солдат, сражавшихся прежде с националистами, и рассредоточить личный состав по другим подразделениям, базирующимся в Синьцзяне. Позже, в письме Сэму, отец описал это так: армия была «усмирена».

В какой-то момент отец обнаружил, что его денежное довольствие – 100 юаней в месяц – более чем в два раза превышает сумму, получаемую офицерами его ранга в других военных округах. Оказалось, что дополнительное жалованье полагалось за тяжелые условия службы в Синьцзяне.

Осенью 1954 года Цзинь отправился в Советский Союз с учебной группой. Группе предстояло изучить методы ведения сельского хозяйства с упором на животноводство. Русские должны были научить китайцев разводить лошадей, овец и крупный рогатый скот и ухаживать за ним: правильно пасти, чтобы животные были здоровы и успешно размножались. Ханьские чиновники жили среди кочевого народа, который веками разводил этих животных и перемещался с ними по степям Центральной Азии, и все же эти чиновники ехали в Советский Союз, чтобы поучиться у так называемых специалистов по животноводству.

Вернувшись, Цзинь рассказал о поездке отцу. Ему хотелось включить свой новый опыт в выступление перед образцовыми солдатами-работниками, которых отец отобрал несколько месяцев назад. Когда Цзинь отправлял отца на поиски этих работников, он намеревался привезти их в Баяньдай осенью. Теперь у него появилась новая идея относительно своего выступления – рассказать о поездке в Советский Союз. Он попросил отца написать речь. Фактически отец был его помощником и секретарем.

В конце концов казахские передовики приехали в Инин, и Цзинь выступил перед ними с речью, подготовленной отцом. Отец считал, что его предыдущая миссия по поиску образцовых работников и помощь в написании речи Цзиня были самой важной работой, которую он проделал с момента прибытия в Синьцзян. Теперь он мог сказать, что это был его вклад в дело революции и распространения идей китайского коммунизма среди жителей приграничья. Насколько он мог судить, местные жители, в основном мусульмане, поддерживали некоторые из планов партии в северо-западном регионе – изменение формы землевладения, чистки среди коррумпированной верхушки, контроль за мечетями и имамами. Все это рекламировалось как главные цели новой власти.

Весной 1955 года, через несколько месяцев после встречи с работниками-передовиками, отец отправился в столицу Синьцзяна Урумчи, чтобы принять участие в собрании военных, работающих в отделах кадров. Там отец увиделся с товарищем Дэном. Тот тоже работал в отделе кадров одной из армейских частей. Они потеряли связь еще в Алтае, когда оба были новичками в приграничье. Отцу было приятно встретить старого друга. В каком-то смысле он равнялся на Дэна и восхищался тем, что тому удалось вступить в партию – ведь отец тоже об этом мечтал.

Вернувшись в Баяньдай, он с удивлением узнал, что его подразделение передислоцируют. Старшие офицеры сообщили ему, что полк, в котором он служил в Баяньдае и который состоял в основном из уйгурских солдат, включили в военную организацию нового типа. Отца направили в деревню Вэньцюань к северу от Инина и долины реки Или. Название Вэньцюань означает «Горячие источники». Деревня стояла на склоне горы, откуда открывался вид на широкую долину у границы с Казахстаном – республикой Советского Союза. Эта местность находилась в сердце Тянь-Шаня, или «Небесных гор», – самого северного из великих горных хребтов Азии, отходящих от Гималаев. Вэньцюань был таким же пограничным поселением, как Алтай, но еще меньшим по размеру и более отдаленным.

Перемены произошли в результате создания в Синьцзяне системы военных сельскохозяйственных поселений, которые на протяжении десятилетий будут играть решающую роль в установлении контроля коммунистов над регионом. Новое место службы отца в Вэньцюане было одним из таких военных поселений. Отец не знал ни об этой новой системе, ни о более широком контексте, лежавшем в основе перемен. Он знал только, что был одним из немногих ханьских военных, которые в течение нескольких лет служили в двух разных полках Пятой армии – крупного подразделения, состоявшего в основном из уйгурских и казахских солдат. Но высшее командование начало расформировывать его. Часть солдат направили в Народно-освободительную армию, а большинство – в военные сельскохозяйственные поселения, или бинтуань. Пятая армия была включена в состав Четвертой дивизии этой новой системы.

Отправка отца в Вэньцюань означала перевод в другую армейскую часть, не подчиняющуюся армейскому командованию в Синьцзяне, которое отвечало за безопасность границ. Новая структура подчинялась Пекину, а не местным властям. Таким образом, она становилась самостоятельным центром власти и могла быстро расти и усиливаться. Ее командующим стал Тао Чжиюэ, бывший гоминьдановский генерал.

Императорские дворы на протяжении веков создавали на северо-западе военные сельскохозяйственные поселения в качестве средства снабжения расквартированных там войск, а императоры последней династии Цин значительно расширили эту практику. Коммунисты также держали армейские подразделения в Синьцзяне и переняли идею военных сельскохозяйственных поселений, чтобы кормить солдат и снабжать нацию продовольствием и животноводческой продукцией. С 1952 года коммунисты начали передавать демобилизованные войска в ведение структуры военных сельскохозяйственных поселений. Два года спустя эта структура официально стала называться Синьцзянским производственно-строительным корпусом (это название она носит до сих пор). В соответствии с приказом Центрального комитета партии от 7 октября 1954 года новый корпус должен был принять большое количество солдат. Комитет объявил, что около 104 000 военнослужащих Народно-освободительной армии в Синьцзяне будут немедленно переведены на службу в корпус.

В начале 1950-х годов власти пополняли военные сельскохозяйственные поселения бывшими солдатами-националистами, в основном ханьцами, и военнослужащими Пятого армейского корпуса, в котором ханьцев было очень мало. Отец стал исключением. Кроме того, в корпус направили около 21 000 заключенных, большинство из которых отбывали срок по политическим статьям. К концу 1955 года, когда отец уже трудился в Вэньцюане, общая численность рабочей силы в системе военных поселений составляла около 112 000 человек, и четыре пятых из них были заняты в сельском хозяйстве.

Армия, которой Ван Чжэнь командовал в регионе во время гражданской войны, по-прежнему занимала главенствующее положение. Но Синьцзянский производственно-строительный корпус стал новой серьезной силой, существующей параллельно. Отец и его товарищи носили ту же коричневую форму, что и в Народно-освободительной армии, а офицеры в военных поселениях имели воинские звания. Но занимались они сельским хозяйством: пахали, сеяли и собирали урожай. На севере в основном разводили овец и коров. Высшие партийные и военные власти хотели, чтобы хозяйства в Синьцзяне выполняли высокие квоты на производство сельскохозяйственной продукции – от кукурузы до молока и шерсти. К середине 1950-х годов в Синьцзяне было десять подразделений производственно-строительного корпуса, девять из которых занимались сельским хозяйством, а одно – промышленным производством.

Штаб Четвертой дивизии бинтуань, в которой теперь служил отец, находился в Инине, а хозяйства, входившие в ее состав, располагались по всему Синьцзяну. Заместитель Цзиня, Лю Чуньсю, получил повышение и стал командиром военного поселения в Вэньцюане. Отец был одним из тех баяньдайских военных, кто получил приказ сопровождать Лю. Приказ этот пришел неожиданно. Пока отец находился на совещании в Урумчи, его сумку и кровать – деревянную, с изголовьем, выкрашенным в сине-зеленый цвет, – уже отправили в Вэньцюань. Вернувшись в Баяньдай и узнав о смене места службы, отец сел в военный грузовик, и водитель, уйгурский солдат, отвез его в Вэньцюань. Вскоре по прибытии отца в военное поселение Лю повысил его в звании до лейтенанта. Для отца это было важно, и теперь ему рисовалось светлое будущее в этом отдаленном горном районе.

В Вэньцюане отец жил в глинобитном доме с двумя соседями. Один из них был его сослуживцем. Второй, Лян Хунжу, ветеринар, недавно окончил университет и был направлен на работу в Вэньцюань. Это была территория, населенная казахами, которые разводили овец и кочевали со стадами между зимними и летними пастбищами. Соседи отца мало рассказывали о своей жизни до приезда в Синьцзян, и он не знал, откуда они родом.

Отец служил в одном из по меньшей мере трех хозяйств Четвертой дивизии. Они разводили домашний скот, в основном овец. В Вэньцюане штаб хозяйства стоял в южной части деревни на холме. Оттуда открывался вид на долину далеко внизу и на стену гор, за которыми находился советский Казахстан. Единственная улица Вэньцюаня спускалась от холма, где был штаб, вниз, в сторону долины.

Работал отец в отделе кадров. И именно благодаря этой работе он наконец понял, как оказался в Синьцзяне и почему его так и не отправили на корейский фронт: такой поворот в его жизни произошел из-за приказа сверху. Однажды в 1956 году, в первый год его службы в этом месте, отец наткнулся среди бумаг в шкафу на большой конверт. Внутри оказалось его личное дело, которое четыре года назад отправили из военно-воздушного училища в Харбине в штаб Синьцзянского военного округа в Урумчи. А оттуда оно вслед за отцом отправилось в Вэньцюань, самое отдаленное место его службы. Это было тайное досье под названием «данъань» которое велось на каждого гражданина и в котором государственные чиновники, следившие за учебой и работой человека на каждом этапе его жизни, делали комментарии, определявшие его судьбу. Личное дело следовало за гражданином на протяжении всей его трудовой жизни, но ознакомиться с ним человек, как правило, не мог. И вот отец открыл конверт со своим именем и медленно достал бумаги. На одном из листков была резолюция представителей ВВС: «Направить на армейскую службу».

Увидев этот приказ, изменивший ход его жизни, отец был потрясен. Эти слова ознаменовали переломный момент в его военной службе и закрыли для него дверь к мечте. Он уже давно смирился с жизнью в Синьцзяне и считал важным то, чем занимался в этом далеком крае. Но в последующие годы он то и дело вспоминал ту строчку в личном деле.

В Вэньцюане было не так уж много реальной работы, помимо животноводства, направленной на производство продуктов для страны. Иногда солдаты стригли овец и грузили шерсть на грузовики. Доили коров. Иногда отец ходил пешком или ездил верхом в отряды, чтобы проверить их. Общался он в основном с казахами. Как обстоят дела с животноводством? Как складываются отношения с местными? Отец докладывал начальству об увиденном и услышанном.

Раз в месяц он ходил в бани, построенные у горячих источников. Пар был бальзамом для кожи, иссушенной горным воздухом и ярким солнцем. Отец глубоко вдыхал его.

Большую часть года бескрайнее здешнее небо оставалось ясным, на пастбищах росла густая трава. Он ездил по степи верхом и чувствовал себя свободным как никогда с тех пор, как приехал в Синьцзян. Его семья в Гонконге, центр страны и столица, где он все еще рассчитывал когда-нибудь окончить университет, были где-то бесконечно далеко…

Служа в Синьцзянском производственно-строительном корпусе, отец все же чувствовал, что вносит свой вклад в обеспечение безопасности границ государства. Именно здесь, в этих горах, на пастбищах и в речных долинах, а также в обширной и бесплодной высокогорной пустыне, лежащей между Синьцзяном и Тибетом, руководители страны хотели обезопасить границы новой социалистической республики. И отец думал о том, на какие жертвы шли его товарищи, служа на самых дальних заставах страны.

Однако посещали его и сомнения в целесообразности их общего дела, и он догадывался, как власти относятся к работникам хозяйства в Вэньцюане. «Раньше мы находились в серой зоне между солдатами и крестьянами; теперь же мы все стали просто крестьянами, – писал он Сэму годы спустя. – Тех из нас, кто старался, повышали в звании, и казалось, мы завоевывали доверие начальства. Но на самом деле это была лишь уловка, чтобы мы оставались преданы власти. Более того, будучи ханьцами в Синьцзяне, мы оказались почти полностью отрезаны от нашей прежней жизни и не имели никакой связи с нею, поэтому никто не опасался, что мы взбунтуемся. Я уже писал, что большинство из нас, отправленных в приграничные районы, фактически были вынуждены поехать туда. Кто действительно хотел здесь оказаться? И тем более работать в хозяйствах в горных районах – заниматься самым примитивным трудом? Если кому-то понадобится неотложная медицинская помощь, где найти врача? <…> Тем не менее я усердно трудился, чтобы заслужить доверие начальства и получить возможность вернуться в центр – в земли, лежащие за заставой Цзяюйгуань».

Комиссар Лю ценил преданность отца делу. Он хотел подготовить преемника, который занял бы высшую политическую должность в хозяйстве после него. И такой преемник должен был стать членом Коммунистической партии.

Через год пребывания в Вэньцюане отец прочитал газетную статью, в которой рассказывалось, что партия ставит новые цели перед молодыми солдатами, в том числе и теми, кто служит на границе. Военнослужащим, обладавшим знаниями или навыками, которые могли бы принести пользу Китаю помимо военной службы, предлагалось поступать в университеты. Отец не забыл об этой своей мечте. Помнил он и о том, как пытался вступить в военно-воздушные силы. Он мог бы стать инженером, конструктором самолетов. Это было вполне достижимо, тем более что Китаю требовались инженеры, чтобы строить новое государство. Хотя революция выросла из восстания крестьян, в планах Мао была индустриализация страны, отход от многовекового аграрного общества и выведение его технологического потенциала на один уровень с Советским Союзом, Соединенными Штатами и Великобританией.

Отец написал своему двоюродному брату Киньманю, преподававшему в геологическом институте в Пекине, и попросил прислать ему учебники, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в университет. Книги пришли в Синьцзян летом 1956 года.

Отец хотел учиться, но ему по-прежнему нужно было выполнять свои обязанности: инспектировать отряды, базирующиеся в горах. Он вспоминал, что как-то раз в жаркий день на одной заставе растянулся возле юрты под ясным голубым небом и заснул на мягкой траве, подложив под голову седло. Так он крепко проспал до утра.

В том же году, отправившись в отпуск в Инин, отец взял с собой книги, чтобы начать заниматься. Прибыв в город, он посетил штаб Четвертой дивизии производственно-строительного корпуса и в итоге поселился напротив дома Цзинь Баоцюаня, своего бывшего командира и наставника в Баяньдае. Теперь Цзинь был заместителем комиссара дивизии. Однажды вечером они проговорили несколько часов, обсуждая дни, проведенные в Баяньдае, текущую работу и будущее. Цзинь спрашивал, как Лю справляется с обязанностями политкомиссара в военном поселении Вэньцюань, и интересовался другими солдатами, переведенными туда из Баяньдая. Он по-прежнему беспокоился о своих бывших подчиненных. Цзинь оставался верен своему делу и продолжал служить еще как минимум пару десятилетий. В 1970-х годах, уже живя в Вашингтоне, отец наткнулся на упоминание о Цзине в статье в китайской газете. Там говорилось, что Цзинь командовал силами безопасности, ловившими преступников в горах Синьцзяна.

В Инине отец пробыл два месяца. В Вэньцюане не было срочных дел, требовавших его возвращения, но, находясь там, в горах, он наслаждался чувством свободы. Эта работа, как никакая другая из тех, что у него были с момента прибытия в Синьцзян, давала ему ощущение того, что он находится в приграничье, не обремененный никакими обязанностями. Однако в нем боролись противоречивые чувства: желание вернуться во внутренний Китай и продолжить учебу, а также надежда получить возможность встретиться с семьей в Гонконге.

Однажды Цзинь пригласил отца на собрание старших офицеров Четвертой дивизии. «Ты можешь прийти и кое-чему поучиться», – сказал Цзинь. Отец вошел в комнату, где сидело около двадцати офицеров. Это были люди, продолжавшие развивать систему военных поселений на пограничных территориях, внедренную еще во времена империи Цин. Армия была хороша лишь настолько, насколько хорошо функционировала ее система снабжения, и на этих людях лежала задача обеспечивать продовольствием солдат, а также мирных жителей, проживающих во внутреннем Китае. Один из офицеров встал и зачитал новую речь Мао. Отец и остальные сидели и слушали.

В Вэньцюань отец вернулся незадолго до Нового года по лунному календарю в начале 1957-го. Ему пришлось добираться туда на грузовике два дня. Сев в грузовик, отец увидел десятилетнюю девочку, одетую в теплое пальто. Температура стояла около нуля, это был один из самых холодных дней в году. Оказалось, что это была дочь комиссара Лю. Она училась в школе в Урумчи, административном центре провинции, и возвращалась домой на каникулы. Спустя десятилетия, вспоминая эту поездку, отец восхищался самостоятельностью девочки, путешествовавшей с солдатами через степи и горы до отцовской заставы.

В мае того же года отец отправился в Урумчи, чтобы сдать вступительные экзамены в университет. Он думал о своих родителях и других членах семьи, живших в Гонконге, и о том, сколько лет прошло с тех пор, как он видел их в последний раз. Правительство разрешило ему подать документы только в одно из учебных заведений северо-западного административного района, простирающегося от Пекина до Синьцзяна. Но это был его шанс хотя бы попытаться вернуться во внутренний Китай, стать ближе к семье, даже если поездка в колонию будет почти невозможна.

Примерно в это же время в военное сельскохозяйственное поселение прибыли еще двое ханьцев из другого подразделения. Оба были бухгалтерами и приехали в Синьцзян с женами. Они планировали вырастить здесь детей, состариться и умереть. Теперь их жизнь была связана с этим далеким краем, но, служа своей стране, они, по крайней мере, сумели обзавестись семьями. Приехали в Вэньцюань и другие ханьские работники: медсестра и новый сотрудник отдела пропаганды.

Отец получил уведомление, что он зачислен на инженерный факультет Северо-Западного политехнического университета в Сиане, бывшей имперской столице, через которую он когда-то проезжал. Это был именно тот факультет, на который стремился отец, да еще в исторической столице недалеко от Пекина. Он понимал, что должен воспользоваться этой возможностью. Отец ценил годы, проведенные в армии и производственно-строительном корпусе в Синьцзяне, но они были наполнены лишениями, и теперь у него появился шанс вернуться во внутренний Китай.

При этом в течение тех многих месяцев, когда отец был сосредоточен на поступлении в университет, события его жизни двигались и в ином направлении: он стремился вступить в Коммунистическую партию. В 1956 году Лю посоветовал отцу подать заявление, пообещав, что поддержит его кандидатуру. Отец был помощником Лю с момента прибытия в Вэньцюань, и теперь он понял, что комиссар собирается сделать его своим преемником. Лю было около тридцати, он поднимался по карьерной лестнице в партии и армии, но ему хотелось, чтобы после его отъезда из Вэньцюаня, когда бы это ни случилось, бразды правления перешли бы к кому-то достойному. У военных зачастую было больше шансов быть принятыми в партию, чем у гражданских, если они демонстрировали приверженность общему делу. Отец полагал, что своей службой в Синьцзяне доказал верность партийным идеалам. Партсекретарь Вэньцюаня и комиссар, служивший под командованием Лю, написали ему рекомендации. В декабре 1956 года, в то самое время, когда отец штудировал учебники, чтобы подготовиться к университетскому экзамену, он узнал, что принят в партию на испытательный срок. Это был важный шаг в продвижении к мечте. Через год он сможет стать полноправным членом КПК.

Таков был еще один подарок, который судьба приготовила отцу. Однако два радостных для него события требовали сделать выбор: поступить в университет в Сиане означало отказаться от места в Вэньцюане и шанса сменить Лю на посту партийного лидера. Но отец не сомневался, какой путь выберет. Когда почти шесть лет назад он приехал в Синьцзян, то думал, что проведет остаток жизни в приграничье и никогда больше не увидит семью. Возможность учиться в университете все изменила. А еще у него появился шанс встретиться с родителями и другими членами семьи, оставшимися в Гонконге. Он думал, что сможет регулярно навещать их во время учебы и работы в Китае. К тому же в Сиане он тоже мог служить народу и демонстрировать свою преданность делу партии: любые инженерные или научные навыки, которые он приобретет, будут применены на благо Китая.

Отец обсудил свой выбор с Лю. Тот поддержал переезд в Сиань, даже если это означало, что он потеряет доверенного лейтенанта в этом отдаленном военном поселении. Кроме того, Лю пообещал отцу, что будет и дальше поддерживать его в стремлении вступить в партию. По мнению Лю, отец демонстрировал решимость пожертвовать собой ради блага Китая. Это помогло бы преодолеть подозрения, возникшие из-за того, что самые близкие члены семьи отца находились в Гонконге и США. Много лет спустя отец описал Сэму этот драматический поворот в своей судьбе: «Итак, я в Сиане, и это довольно хороший результат; закончилась моя шестилетняя полукочевая, трудная жизнь в Синьцзяне».

В Урумчи, в военной части, отец сфотографировался на память. Это поставило точку в армейском периоде его жизни. Он еще пять лет будет носить фотографию с собой в желтой книжечке как символ окончания службы.

В конце августа, когда еще стояли жаркие дни, он отправился на автобусе из столицы Синьцзяна в соседнюю провинцию Ганьсу. Его путь лежал мимо Нефритовых ворот, и, глядя на раскинувшуюся вокруг пустыню, отец вспоминал, как ехал по этим местам много лет назад, и казалось, что это было в другой жизни. Где-то здесь, среди бесплодных земель, высилась разрушающаяся башня, за века отполированная ветрами.

В городе Юймэнь отец переночевал в гостевом доме, а наутро пошел на железнодорожный вокзал. Поездка в Сиань должна была занять несколько дней. Ему предстояло миновать древнюю крепость Цзяюйгуань, самый западный проход в Великой Китайской стене. Многие годы отец думал о том дне, когда снова ступит на земли за стеной, представлял, как будет пробивать себе дорогу назад, в Китай. И вот это свершилось. Его переполняли одновременно восторг и тревога. Ему только что исполнилось 25 лет, и он гадал, сумеет ли он закончить учебу и заложить фундамент новой жизни после того, как семь лет назад бросил университет в Пекине.

В одном отец был уверен: там, на границе, он завоевал доверие партии, и теперь настало время возвращаться.

Пустые глазницы мумии смотрели на меня из стеклянной витрины. Тело женщины было завернуто в шерстяную ткань. Когда-то ее губы рассказывали истории, которые давно унесли прочь пустынные ветра Таримского бассейна. Ее высокие скулы и тонкий нос обращали на себя внимание, волосы имели рыжеватый оттенок. Чилийские археологи обнаружили ее в 1980 году в Лоулане, расположенном у восточного края Таримской котловины и пустыни Такла-Макан. С течением времени специалисты продолжали находить там все новые мумии, всего не менее двухсот, и это стало одним из величайших археологических открытий последних десятилетий в Китае.

Во время своей первой поездки в Синьцзян в 1999 году я разыскал Лоуланьскую красавицу в музее в Урумчи, столице региона, через который отец проезжал несколько раз. Мумии рассказывали историю Синьцзяна, историю людей и культур, сложную и переменчивую. Эта история не укладывалась в рамки, обозначенные на табличках в музее и в партийно-государственной пропаганде: «Синьцзян был и остается неотъемлемой частью территории Китая». У меня было достаточно времени, чтобы посмотреть на мумии, прежде чем сесть на ночной автобус и отправиться на северо-запад, в Инин и долину реки Или, где отец успел послужить во время своего пребывания в Синьцзяне. Это было лето, когда я окончил магистратуру и отправился в путешествие по Китаю, чтобы увидеть своими глазами некоторые из мест на крайнем северо-западе, где служил отец.

Как и многие другие города Синьцзяна, Урумчи был разделен на старую и новую части, уйгурскую и ханьскую. Музей находился в новой части, в здании в русском стиле с сине-зеленым куполом. Я обнаружил мумии в зале, расположенном за экспозицией «Этнические меньшинства», где стояли манекены, одетые в традиционную одежду, которую носили народы, населявшие Синьцзян, – уйгуры, казахи, монголы, сибо, хуэй и так далее.

Возраст мумий составлял 3000–4000 лет, но они хорошо сохранились в песке и сухой почве, что облегчило ученым их изучение. Их кожа теперь была красно-черного цвета. К телам прилипли лоскуты ткани. У одного свернувшегося в комочек младенца в глазницах лежали маленькие камешки. У женщин были темные, слипшиеся волосы. Хоронили их в деревянных гробах в форме лодки, покрытых шкурами крупного рогатого скота, с деревянными шестами или веслами – это был элемент культуры, характерный только для этого общества в Синьцзяне.

Они поселились в южном Синьцзяне задолго до того, как появилось государственное образование под названием Китай, и задолго до того, как полководцы с востока привели сюда свои армии.

В течение многих лет китайские власти запрещали иностранным ученым проводить генетические исследования мумий, возможно, опасаясь того, что результаты могут опровергнуть их притязания на Синьцзян как на историческую родину. В 1993 году китайское правительство пыталось помешать профессору Пенсильванского университета Виктору Мейру покинуть Китай с 52 образцами тканей, после того как он получил разрешение на поездку в Синьцзян для их сбора. Но один китайский исследователь сумел передать ему полдюжины пробирок.

Чем больше я узнавал о мумиях, тем больше понимал всю сложность и многогранность этого региона. Через девять лет после первого посещения музея я встретился с Идрисом Абдурасулом, 58-летним уйгурским археологом, изучающим мумии. Мы сидели в холле отеля в Урумчи, и он рассказывал мне о самом главном, по его мнению, факте в истории Синьцзяна. «Исторически это было место, где культуры смешивались друг с другом», – говорил он. Он только что вернулся из пустыни Такла-Макан, где в могильнике Сяохэ было найдено 350 захоронений. Нижний их слой имеет возраст почти 4000 лет. По словам Абдурасула, в этих захоронениях обнаружились свидетельства существования матриархального скотоводческого общества, поклонявшегося коровам.

Споры о происхождении мумий продолжаются до сих пор. На основании образцов тканей, полученных Мейром, итальянский генетик в 1995 году пришел к выводу, что по крайней мере две мумии имеют европейский генетический маркер, хотя это не означает, что люди происходили из региона, который мы сейчас называем Европой, или региона Черного моря и Кавказских гор. В 2008 году Мейр сказал мне, что самые древние из них, вероятно, были людьми, мигрировавшими на восток через Памир в Таримский бассейн тысячи лет назад, и что более поздний древний народ, живший вдоль северного края бассейна, тохары, говорившие на индоевропейском языке, были их потомками.

В 2021 году международная группа ученых, в которую входил Идрис, опубликовала в журнале «Природа» (Nature) статью, оспаривающую эту теорию. (Идрис был указан в качестве автора с китайской транслитерацией своего имени.) По мнению этих ученых, геномные данные свидетельствуют о том, что люди Сяохэ пребывали в генетической изоляции и вели происхождение от обитателей Северной Евразии, живших в эпоху плейстоцена на территории Сибири. Генетической изоляции способствовали суровые условия Таримского бассейна, но при этом общество Сяохэ было космополитичным и перенимало от других народов различные культурные и экономические веяния и технологии, в том числе погребальные, и занималось сыроварением, выращивало пшеницу, ячмень и просо. Народ, называющий себя уйгурами, – потомки тех самых обитателей Таримского бассейна.

Я думал о том, что пустыня всегда таила в себе бесчисленные чудеса. Где-то в песках археологи обнаружили мумию женщины, столь же поразительной, как Лоуланьская красавица. У нее сохранились даже ресницы. Ее назвали принцессой Сяохэ.

В августе 2008 года, за четыре дня до открытия летних Олимпийских игр в Пекине, из сообщения официального государственного информационного агентства «Синьхуа» мы узнали о нападении на полицейских в Кашгаре. Боевики въехали в группу полицейских на грузовике и бросили две гранаты. В результате 16 человек погибли и еще 16 были ранены. Обоих нападавших арестовали.

Если верить сообщению, это нападение на китайских полицейских оказалось самым кровопролитным, по крайней мере, с 1990-х годов. И оно произошло на фоне нестабильной политической обстановки в Синьцзяне, где власти пытались подавить стремление части уйгуров к большей автономии или независимости. В материале «Синьхуа» нападение было представлено как террористический акт. Начиная с 1990-х годов китайское правительство и государственные СМИ приписывали вспышки насилия в Синьцзяне таинственной группировке под названием «Исламское движение Восточного Туркестана», которую администрация президента Джорджа Буша – младшего в 2002 году по просьбе Китая включила в список террористических организаций. Этот шаг Вашингтона вписывался в рамки того, что американские официальные лица называли «глобальной войной с террором», которую они начали после терактов 11 сентября 2001 года.

Власти Китая восприняли нападение в Кашгаре как еще один драматический эпизод из серии тех, что грозили сорвать Олимпиаду. Первыми были протесты в Тибете. Вторым – Сычуаньское землетрясение, в результате которого погибло более 80 000 человек. И вот третий инцидент, связанный с беспорядками на западе Китая.

На предыдущей неделе полиция объявила, что в первой половине 2008 года в Синьцзяне были арестованы 82 человека по обвинению в заговоре с целью сорвать Олимпийские игры с помощью терроризма. При этом власти не представили никаких доказательств этому обвинению.

За годы работы в Ираке мне доводилось сообщать о множестве случаев, подобных нападению в Кашгаре, но я не ожидал, что мне придется делать это в Китае. На следующее утро я сел в самолет. Странно было осознавать, что всего через несколько часов я приземлюсь в одном из самых отдаленных городов Китая – девять лет назад я потратил почти два месяца на то, чтобы добраться туда по суше из Гонконга. Под нами раскинулись снежные вершины Тянь-Шаня. Красный плакат на перегородке в самолете сообщал: «Сегодня 5 августа. До Олимпийских игр 2008 года в Пекине осталось три дня». Я разговорился с мужчиной в форме стюарда, который сообщил мне, что он и еще один мужчина-стюард на самом деле работают в службе безопасности. Было ясно, что он говорит это мне, ханьцу, чтобы успокоить меня.

Отель «Чайни Баг», где раньше было британское консульство и где я когда-то садился на автобус до Пакистана, был одним из немногих в Кашгаре, где могли остановиться иностранные граждане. Все журналисты, прибывшие из Пекина и Шанхая, чтобы сделать репортажи о нападении, поселились именно там. В вестибюле на стене висело объявление о том, что после обеда нам надо собраться у здания городской администрации, поскольку там пройдет пресс-конференция.

На улицах все выглядело так, будто ничего не произошло. Старики с густыми бородами ехали на арбах, запряженных осликами. На базарах люди покупали ножи, дыни и хлеб. Это был тот самый Кашгар, который я помнил. Я спросил нескольких уйгуров на рынках, знают ли они о случившемся. Они отводили глаза.

В официальных сообщениях говорилось, что грузовик врезался в здание отеля «Ицюань» на улице Сэмань. На месте происшествия вход в отель был закрыт пленкой. Двое полицейских, стоявших на другой стороне улицы, сказали мне, что они ничего не знают. Я зашел в туристическую фирму «Такла-Макан». Там мужчина-ханец сообщил, что я уже десятый репортер, заглянувший к нему сегодня. «Каждый раз я говорю: “Я ничего не знаю”».

На пресс-конференции секретарь местной партийной организации Ши Даган заявил, что двое мужчин протаранили на грузовике 70 сотрудников полиции, которые только что вышли из казармы на утреннюю пробежку. Затем нападавшие забросали жертв гранатами и нанесли им ножевые ранения. По официальным данным, один из нападавших оставил записку, в которой объявил, что собирается вести джихад.

В ожидании приговора по делу Ильхама Тохти я отправился из Урумчи в северный Синьцзян, чтобы отыскать места, где отец провел свои армейские годы. До этого я побывал в тех краях всего один раз, 15 лет назад, когда останавливался на озере Сайрам и в Инине. Но сейчас я хотел отправиться дальше, в Алтай и на северо-западную окраину Китая. Именно там отец работал с казахскими солдатами Илийской национальной армии в те годы, когда Коммунистическая партия пыталась насадить свою идеологию во всех уголках страны. Возможно, мне удастся узнать больше о его службе и жизни в военной части в Алтае. А потом отец служил в небольшом военном поселении в Вэньцюане, расположенном далеко на северо-западе, за озером Сайрам, на границе с Казахстаном, который в то время входил в состав Советского Союза.

Для начала я отправился из Урумчи в город Шихэцзы, самое известное из военных сельскохозяйственных поселений, которые армия начала создавать в годы пребывания отца в Синьцзяне. Система бинтуань, как ее обычно называют, теперь хорошо известна по всему Китаю. На въезде в Шихэцзы красовался большой цветник, оформленный в честь основания первых военных поселений в 1954 году. Желтые цветы были высажены цифрой 60 – в этом году отмечалось 60-летие военно-производственного корпуса.

Я ехал по широким пустым улицам Шихэцзы, по сторонам тянулись ухоженные цветники и кустарники. Это был город, где жили 650 000 человек, но выглядел он малонаселенным. Командование Синьцзянского производственно-строительного корпуса рекламировало Шихэцзы как флагман, краеугольный камень системы военных поселений, преобразовавшей Синьцзян. Первыми его жителями в начале и середине 1950-х годов стали 200 000 отставных военнослужащих. Других заманивали сюда из внутренних провинций обещаниями работы на заводах и домов с горячей водой и телефонами. Вместо этого некоторым приходилось спать в землянках и работать ночами.

Генерал Ван Чжэнь, приветствуя группу женщин, направленных в этот регион, сказал им: «Товарищи, вы должны быть готовы к тому, что ваши кости будут лежать в Синьцзяне»; об этом рассказал в одном интервью писатель Лу Ипин. К тому времени, когда я приехал в город, следов былой нужды не осталось. Шихэцзы процветал благодаря фермам и фабрикам, производящим товары для продажи по всему Китаю. Улицы были застроены домами, выглядящими так же, как в любом другом китайском городе. По всему Синьцзяну в военных поселениях проживало более 2,6 миллиона человек, более 95% из них – ханьцы.

В Шихэцзы, конечно же, был музей производственно-строительного корпуса. У входа в него стояли два старых военных самолета и конная статуя генерала Ван Чжэня, держащего в руках бинокль. Фотоэкспозиции и диорамы демонстрировали развитие производственно-строительного корпуса на протяжении многих лет, от глинобитных домов до современных городов. Я ходил от одной экспозиции к другой, и, кроме меня, в музее никого не было. На втором этаже я прослушал запись, в которой объяснялась стратегия, лежащая в основе системы: «Мао сказал, что нам нужна граница и нужно ее охранять, а единственный способ обеспечить ее безопасность – это чтобы на ней жили люди. Но они не должны отнимать пропитание у местных жителей, поэтому нужно все выращивать самим».

В парке напротив музея я заметил металлический обелиск. Он был установлен в память о поселенцах. В дальней части парка раздавался бой барабанов, я пошел туда и возле плаката в честь 60-летия города увидел группу людей, одетых в костюмы персонажей саги о Царе обезьян и китайских сказок северо-востока. Они репетировали предстоящее выступление в День образования КНР, 1 октября. Во время перерыва в репетиции я разговорился с Чжан Гуйпин, 72-летней женщиной в зеленых одеждах, державшей в руках такой же зеленый веер. Она приехала сюда в 1963 году из провинции Аньхой.

«Здесь живут люди со всего Китая, – рассказывала она. – Теперь тут намного лучше. Раньше мы жили в землянках. Они были довольно глубокими, в них можно было стоять, а над головой у нас были деревянные балки. Я выращивала капусту, хлопок и кукурузу и жила на ферме, пока не вышла на пенсию и не переехала в город».

Мой отец не жил в таких суровых условиях, но некоторым из его сослуживцев приходилось – будь то на пограничной заставе или в военном сельскохозяйственном поселении. Однако многих из них это сделало еще более преданными партии: они с гордостью рассказывали своим детям и внукам о том, какие лишения им довелось перенести ради Родины.

В 19.30 я сел на поезд до Карамая, города на севере, центра нефтедобычи Синьцзяна. В золотистом вечернем свете мимо проносились хлопковые поля, плантации с сохнущими красными помидорами и снова хлопковые поля. Выставка продукции производственно-строительного корпуса, появившегося еще при отце. Система достигла глобального охвата: томатная паста, которую делали из этих помидоров, экспортировалась в Италию, а хлопок покупали фабрики по всему миру. Солнце скрылось за горизонтом, и вскоре за окном уже ничего не было видно.

Когда тибетские монахи в малиновых одеждах уселись в два ряда лицом друг к другу в молитвенном зале, над белоснежным монастырем, расположенным на склоне долины, пошел снег. Это возвещало о благоприятном начале Лосара, тибетского Нового года, который в 2009 году пришелся на последнюю неделю февраля. Я стоял позади. Свечи из жира яка мерцали вдоль золотого алтаря в противоположном конце зала. Один монах, сидевший у алтаря, начал размеренно бить в барабан, а остальные тихо читали буддийские сутры, глядя в молитвенники, которые хранились здесь, в монастыре Ронгво, веками.

Молодой монах, наблюдавший за ритуалом, подошел ко мне. «Это не Лосар, – сказал он. – В прошлом году они убили очень много людей».

Он хотел дать понять, что церемония – это бдение, а не празднование Нового года. Десятки тибетцев были убиты и еще тысячи задержаны и приговорены к тюремному заключению в результате репрессий китайских сил безопасности после восстания на Тибетском нагорье, произошедшего годом ранее, за несколько месяцев до летних Олимпийских игр в Пекине. Случившиеся тогда протесты и беспорядки стали крупнейшими волнениями на этнической почве в Китае за последние десятилетия. Сейчас тибетцы уже не выходят на улицы, но они нашли другой способ выразить протест против китайского правления: воздержаться от проведения каких-либо празднеств по случаю Лосара. Этот молчаливый протест также стал способом отметить 50-ю годовщину восстания против военной оккупации, которое произошло в Лхасе в марте 1959 года. Тогда, пока китайские войска стреляли в толпу и обстреливали артиллерийскими снарядами летний дворец далай-ламы, тот бежал из Лхасы под видом простого солдата и верхом на лошади через Гималаи добрался до Индии.

Многие из 6 миллионов тибетцев, живущих на родной земле, на пастбищах и в горных долинах, под властью Коммунистической партии, узнали об этом молчаливом протесте. Торговцы, кочевники и крестьяне по всему Тибету избегали публичных торжеств. Петарды остались незажженными, улицы пустовали, хотя власти даже предлагали деньги тем, кто готов был устроить гулянья. Но протестующие превратили обычно радостный праздник Лосар в траур – чтобы почтить память погибших в прошлогодних протестах и выразить свое желание вернуть далай-ламу, которому на тот момент было 73 года. Церинг Возер, тибетская поэтесса и блогер, живущая в Пекине, сказала мне: «Это сознательное пробуждение целого народа». Когда я встретился с Щацангом, настоятелем Ронгво, он выразился более осторожно: «Правительство считает, что мы должны отмечать этот праздник должным образом. Но, конечно, в этом году люди отмечали его не так, как в прежние годы».

В феврале 2009 года, через пять месяцев после того, как я проехал по уйгурским городам-оазисам южного Синьцзяна, чтобы написать репортаж о подавлении ислама, я отправился в монастырь Ронгво. Мне хотелось получить представление о том, как живут тибетцы, и в частности духовенство, под властью китайского правительства спустя год после восстания на плато. Я провел три дня Лосара, бродя по монастырю среди 700-летних храмов с золочеными свесами крыш. Здесь жили 400 монахов. Некоторые из них предупреждали меня, что нужно вести себя осмотрительно: вокруг комплекса были установлены камеры видеонаблюдения, а по территории ходили сотрудники службы безопасности, переодетые монахами. Впервые я познакомился с миром Тибета, путешествуя по Китаю в 1999 году. Тогда я отправился в конный поход по безлюдным горным пастбищам и посетил монастырь Лабранг, один из почитаемых духовных центров буддизма. Затем, когда мне было чуть за двадцать и я только начинал работать репортером в Нью-Йорке, во время отпусков я каждый год совершал длительные пешие походы в Гималаи и больше узнавал о Тибете. В 2001 году я провел там пять недель, побывал в Лхасе и за четыре дня прошел по паломническому пути между монастырями Ганден и Самье. В других путешествиях я общался с тибетцами, живущими в Непале и в районах Ладакха, Сиккима, Дарджилинга и Химачал-Прадеша в индийских Гималаях.

Эти беседы помогли мне понять, что Тибет и Синьцзян были двумя великими регионами Внутренней Азии, которыми маньчжурские правители династии Цин пытались завладеть, а Коммунистическая партия стремилась подчинить их как часть территории современной империи. Маньчжурские правители использовали разные средства, чтобы установить и закрепить свою власть в этих регионах. Они разместили в Тибете войска, но никогда не объявляли его своей провинцией, как объявили Синьцзян в 1884 году, после волн завоеваний и длительной военной оккупации. К тому же у них были особенные отношения с правителями Тибета: маньчжурские императоры обращались с далай-ламами и другими священнослужителями – представителями доминирующей школы Гелуг как с религиозными советниками, чтобы укрепить свою легитимность среди буддистов всей империи, особенно среди монголов.

Вскоре после переезда в Китай я стал часто бывать в Синьцзяне и Большом Тибете, которые вместе составляют около трети территории Китая. По этим регионам прокатились волны протестов, немыслимые в других частях страны. Я задавался вопросом, насколько это связано с ранней политикой партии и оккупацией 1950-х годов, когда и мой отец служил на западе страны. На протяжении десятилетий Коммунистическая партия, как и маньчжурские и гоминьдановские правители до них, применяла разные подходы к каждому региону. Руководители-коммунисты, в том числе Си Чжунсюнь, отец Си Цзиньпина, обсуждали, насколько решительно следует пытаться ассимилировать местное население. Их выводы менялись с течением лет и в зависимости от места. Но наряду с противоположными стратегиями партии в Тибете и Синьцзяне наблюдалось и явное сходство в формах контроля.

Опасения Коммунистической партии относительно Тибета во многом связаны с харизматичным Далай-ламой XIV, который и сегодня почитаем тибетцами так же, как и его предыдущие воплощения на протяжении веков. Коммунистическая партия годами публично демонизировала его, обвиняя в заговорах против Китая. Во время массовых протестов 2008 года глава парткома Тибетского автономного района Чжан Цинли назвал его «волком в монашеской одежде». В 1996 году китайские власти объявили о запрете на фотографии далай-ламы, что лишь усилило негодование среди тибетцев. В Ронгво я беседовал с 53-летним монахом, который держал в своей комнате стопку из пяти пустых стеклянных рамок для фотографий. Полиция обнаружила их во время рейда в марте прошлого года. «Они ворвались в мою комнату и забрали все фотографии далай-ламы, – рассказывал монах. – А потом они увели монахов, связав им руки проволокой».

Отец отправился в долгий путь через пустыню в Сиань не в одиночку. Его друг, служивший в штабе Четвертой дивизии в Инине, в августе 1957 года тоже демобилизовался, чтобы получать высшее образование, но в другом учебном заведении. Они вместе сошли с поезда в Сиане и поселились в гостинице рядом с вокзалом.

Этот город занимает особое место в истории Китая. Он был столицей одной из самых великих династий – Тан. Кроме того, с VII по X век Сиань процветал как пункт назначения караванов, шедших на Восток по Великому шелковому пути. Благодаря ему Китай торговал с городами и государствами Запада, включая Рим и Константинополь. Торговые связи империи тянулись во все концы Евразийского континента.

Позже, во времена правления императора Хунъу из династии Мин, древний центр Сианя, занимавший площадь 14 квадратных километров, оградили высокой стеной. Эта легендарная стена стоит до сих пор, несмотря на то что многие городские стены эпохи Мин были снесены по всему Китаю. В годы учебы в Сиане отец часто ходил на городскую стену и думал об императорских солдатах, которые когда-то стояли на ней, – о тех, чьим долгом было защищать родину.

В день приезда он и его друг отправились на ночной рынок и купили там жареную курицу. Ее вкус был настолько ярким, что отец помнил его до глубокой старости. Этот совместный ужин теплым вечером, с другом, тоже направлявшимся во внутренний Китай, предвещал новое начало. На следующее утро друг продолжил путь в Шэньсийский педагогический университет, где готовили учителей, а отец взял рикшу и поехал в студенческий городок Северо-Западного политехнического университета, куда, как ему сообщили, он был зачислен.

Университет был связан с Народно-освободительной армией и, в частности, с военно-воздушными силами. Кроме того, он сотрудничал с Сианьской авиационной промышленной корпорацией, которая строила копии советских бомбардировщиков. В последующие десятилетия и в XXI веке университет продолжал оставаться одним из ведущих военно-авиационных научно-исследовательских институтов Китая.

Возможно, читая отцовское личное дело, чиновники от образования заметили, что он какое-то время готовился к службе в ВВС в Чанчуне и Харбине. Вскоре после того, как его зачислили в университет, отец понял, что учеба здесь позволит ему осуществить, хоть и в несколько ином виде, свою давнюю мечту – служить в ВВС. Он выполнил свой воинский долг, и эта часть его жизни осталась позади, а здесь он мог помочь в укреплении военно-воздушных сил и продолжить служить стране.

Отец был одним из 30 студентов на своем отделении, которым предстояло вместе пройти пятилетнюю программу. В свои двадцать пять он был на шесть-семь лет старше остальных, поскольку после окончания школы провел несколько тяжелых лет в приграничных районах Китая, а остальные студенты приехали сюда из родных городов, и для многих это был первый опыт жизни вдали от родителей. Двое ребят были из Гуанчжоу.

Через несколько дней студентов отправили в студенческий городок в городе Сяньян, расположенном выше по течению реки Вэй. Сяньян был столицей империи Цинь, основанной Цинь Шихуанди, который считается первым императором Китая, поскольку с помощью завоеваний и жесткого правления сумел объединить царства. Студенты первого года обучения все свое время проводили в аудиториях, изучая физику, химию, математику и черчение. К настоящим самолетам они и близко не подходили. Преподаватели сказали им, что это будет позже. Кроме того, существовали соображения безопасности. Отец понимал, что нужно проявить терпение.

В ноябре он отправил Сэму через родителей письмо – первое за шесть лет. Его послали в Синьцзян «из-за проблем на работе», писал он, но теперь он учится в университете в Сиане.

В феврале 1957 года Мао Цзэдун выступил на 11-м расширенном заседании Верховного государственного совещания с речью под названием «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа». В коллективном сознании страны запечатлелась одна строка: «Пусть расцветают сто цветов». Это была отсылка к произведению классической китайской литературы, в котором были такие слова: «Пусть соперничают сто школ». В последние месяцы службы в армии в Синьцзяне отец уже слышал о начале кампании «Сто цветов», которая, как казалось, была направлена на стимулирование дискуссий и борьбу с предрассудками, а также на то, чтобы переориентировать партию на более либеральный путь.

К весне 1957 года интеллектуалы по всему Китаю выступили с критикой КПК и руководства, многие написали письма в высшие правительственные учреждения и самому руководителю страны. В кампусе Пекинского университета студенты создали «Демократическую стену» с призывами к радикальным изменениям в системе управления. По всей стране некоторые интеллектуалы призывали к постепенному отказу от однопартийной системы.

Для Мао и его соратников это оказалось слишком. В июне Мао начал кампанию против правых элементов, направленную против членов партии, которых сочли врагами социалистической революции. Она распространилась и на интеллектуалов, которых подозревали в критике партии. Многие были отправлены в лагеря перевоспитания. Некоторые казнены. Кампания шла волнами до 1959 года, и, по оценкам, репрессиям подверглось около 2 миллионов человек, что сопоставимо по масштабам с кампанией против контрреволюционеров 1950–1952 годов.

Репрессии разворачивались стремительно. К концу 1957 года, когда отец успел отучиться в Северо-Западном политехническом университете несколько месяцев, уже около 300 000 граждан подверглись преследованиям. Осенью кампания охватила весь университетский городок, хотя происходившее в отцовском университете не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось в других учебных заведениях. Когда отец и его сокурсники узнали от университетского куратора, что один из учащихся – правый, они начали осуждать его на групповых собраниях. Его заставляли под наблюдением стоять по восемь часов в комнате. Всякий раз, когда ему разрешали выйти на улицу, отец по просьбе других студентов сопровождал его и следил за ним. В этом деле отцу доверяли, поскольку у него был армейский опыт. Через две или три недели студента отчислили, и больше его никто не видел. По прошествии десятилетий отец вспоминал этот эпизод и поражался – как 18-летний паренек мог быть убежденным правым? Что за нелепица? Но кампания шла полным ходом, и университетская администрация и студенты должны были что-то предпринять.

В феврале 1958 года, во время празднования Нового года по лунному календарю, отец отправился поездом в Пекин, чтобы повидаться с двоюродным братом и другом детства Киньманем. Вместе они написали письмо Сэму. Они знали, что Сэм недавно женился на американке китайского происхождения Рут, но в письме говорилось, что вся их большая семья должна объединиться, чтобы помогать строить новый индустриально развитый Китай.

Дорогой старший брат,

сегодня второй день Нового года, и по нашим обычаям год начинается именно сегодня. И хотя прошло уже 10 лет, в моей памяти все свежо; а за эти 10 лет разлуки сколько перемен произошло! В этом году мы встретили Новый год в Пекине. Все было хорошо, мы остались довольны. Мы уже посылали тебе много писем, но они, кажется, бесследно канули на дне океана. Однако нам так не терпится получить от тебя весточку, что наше нетерпение, кажется, сможет проложить к тебе путь сквозь океанские воды. Попробуем еще раз!

Наша родина добивается колоссального и непрерывного прогресса, и мы уверены, что через 15 лет догоним Великобританию. Мы считаем это вполне возможным. За последние годы мы достигли столь многого, что некоторые из этих достижений тебе трудно даже представить! Например, завершено строительство моста через реку Янцзы в Ухане, и он уже эксплуатируется. Теперь можно доехать на поезде напрямую из Гуанчжоу в Маньчжурию – это, должно быть, один из самых впечатляющих мостов в мире. Кроме того, строится железная дорога от Сианя до окраин Синьцзяна. Она пересекает Китай с востока на запад, и в этом году ее должны довести до Хами в Синьцзяне.

Еще в прошлом году стартовали строительные и инженерные проекты по управлению течением реки Хуанхэ. Это грандиозный проект, и после его завершения в 1962 году Северо-Западный регион будет со всех сторон окружен водой, а электростанции обеспечат электроэнергией несколько крупных городов. Во многих других городах появились заводы. Сельскохозяйственное производство до сих пор было разрозненным, а теперь большая его часть коллективизирована, при этом уровень его усложнился и повысился. Налажен массовый выпуск техники, а на смену частной собственности на производство пришло государственно-частное сотрудничество. И все эти успехи были достигнуты благодаря предыдущим восьми годам упорного труда. Наша страна теперь имеет совершенно иной облик, и у нее огромные перспективы.

А что наша жизнь? Если сказать в двух словах, то она наполненная и счастливая. Мы прожили эти годы не праздно и не напрасно. Эти восемь лет научили нас очень многому, и поскольку мы трудились на благо страны, наша жизнь также стала богаче и возвышеннее. В общем, все, что происходило с нами, вызывает чувство глубокого удовлетворения. И я не просто так это говорю, это правда. Повторюсь: то, что я говорю здесь, – абсолютная правда. И есть много других вещей, которые я даже не могу здесь подробно описать.

Старший брат, пожалуйста, серьезно подумай над этим! Как бы ты себя чувствовал, будучи гражданином Китая? Каковы обязанности человека перед своей страной? Стоит ли ждать возвращения в будущем, чтобы насладиться плодами уже достигнутого, или лучше активно вносить свой вклад в развитие родины уже сейчас? Любой, у кого есть совесть, должен выбрать второй путь.

В 1948 году ты уехал за границу. И теперь, когда ты закончил учебу и, несомненно, получил много знаний и навыков, – пора возвращаться! Во-первых, по возвращении у тебя не будет никаких проблем с трудоустройством. Наша страна переживает период становления и остро нуждается в людях, особенно в людях с твоими способностями и опытом. Что касается жизни здесь, мы уверены, проблем не возникнет – ты будешь доволен, и тебе, и твоим близким будет комфортно. Многие ученые и иностранные студенты уже приняли такое решение и вернулись – разве им не все здесь по душе? Хотя всегда найдутся те, кто будет распространять злонамеренную чушь, но реальность доказывает их неправоту. Поэтому не стоит доверять лжи, которую ты можешь услышать. Ты должен верить тому, что тебе говорим мы.

Мы сделали некоторые предварительные расчеты: наша семья, от старших до младших, насчитывает 33 человека. Мы охватили четыре поколения, от нашей бабушки до сына Соуманя. Однако многие из нас теперь разобщены и разлучены, и мы не можем по-настоящему наслаждаться семейными радостями. Почему? Разве у вас нет желания вернуться? Почему бы нам не постараться воссоединить нашу семью? Помнишь старую поговорку: хоть жизнь в саду и хороша, там не стоит задерживаться, потому что он никогда не станет тебе настоящим домом. Возможно, сейчас у тебя все благополучно, но все же это не твоя родина. Что еще важнее, тебе стоит смотреть дальше – думать о будущем, о будущем наших детей. Нам тоже нужно о нем думать!

Я уже так много написал. Одним словом: возвращайтесь! Мы ждем вашего возвращения. Надеемся, вы все вернетесь. Мы гарантируем, что вам здесь будет очень хорошо!

А если ты решишь вернуться, то будь тверд в этом намерении. Не бойся никаких препятствий. Счастье нужно заслужить борьбой. Вы можете обратиться за помощью в посольство Индии, которое поможет решить проблемы, с которыми вы можете столкнуться. В соответствии с Женевскими конвенциями иностранные граждане обеих сторон могут подать заявление на возвращение в свои страны, и посольство Индии может выступить в качестве посредника. В заключение снова призову тебя: возвращайся! Чем скорее, тем лучше. Мы надеемся увидеть тебя на родине уже в этом году, чтобы на следующий Новый год мы могли устроить грандиозный праздник.

Надеюсь, у Рут все хорошо, передавай ей привет, а также привет всем!

Желаю всем здоровья и счастья.

P. S. Киньмань преподает в Пекинском институте геологии.

Юк Кирн учится в Сианьском Северо-Западном политехническом университете на авиационном факультете.

Возможно, мы об этом уже писали.

А откуда Рут, как ее фамилия и не мог бы ты познакомить нас поближе?

Неделю спустя отец отправил Сэму короткое письмо с двумя фотографиями, сделанными в Пекине, на которых были запечатлены он и Киньмань с женой.

Что ты подумаешь, когда получишь эти фотографии? «Уйду я отсюда домой, домой! Мои родители уже стары, я должен вернуться домой!» Надеюсь, ты признаешь, что наши родители уже в годах!

Отец процитировал в письме стихотворение поэта Тао Юаньмина, надеясь, что Сэм вспомнит его, и повторил, что надеется увидеть Сэма уже на следующий Новый год по лунному календарю.

Но по возвращении с каникул у отца состоялся в университете разговор с партийными функционерами, потрясший его. Ему сказали, что его семейная ситуация неясна и они не сумели провести полное расследование. Кроме того, отца обвинили в том, что он придерживается устаревших традиционных семейных ценностей, а его идеологическая позиция, похоже, в лучшем случае колеблется. Прошло уже больше года с тех пор, как у отца начался испытательный срок в партии, и к этому времени он должен был стать полноценным ее членом, но партийцы заявили, что продлевают этот срок еще на год.

Известие стало для отца ударом. В последние месяцы пребывания в Синьцзяне и весь первый семестр учебы в университете он цеплялся за надежду стать членом партии. Это не только искупило бы его исключение почти 10 лет назад из военно-воздушного училища в Харбине, но и дало бы ему новую цель. Ведь отец мечтал отправиться на учебу в Советский Союз и считал, что членство в партии позволит ему осуществить эту мечту. Теперь он начал пересматривать планы и обдумывать свое осложнившееся положение. Над этим он размышлял до конца учебного года.

В начале лета преподаватели сообщили первокурсникам, что им придется остаться в студенческом городке до конца каникул, чтобы помочь в восстановлении глинобитной стены вокруг близлежащей деревни. Это будет одним из способов воплотить в жизнь партийный лозунг «Служить народу». Но когда начались летние дожди, работать стало невозможно. Отец попросил ректора университета разрешить ему поехать в Гуанчжоу повидаться с родителями – он надеялся, что они смогут приехать туда из Гонконга.

«Я не видел родителей семь лет», – объяснил отец ректору и получил ответ: «Можете ехать».

Конечно же, отец ухватился за эту возможность. Был август, когда он собрал чемодан и отправился поездом на юг, в Гуанчжоу. Дорогу он сумел оплатить за счет сбережений от 40 юаней, которые получал каждый месяц от государства, – это была стипендия для военнослужащих, обучающихся в университете, и она равнялась среднемесячной зарплате рабочего. Как и в 1950 году, когда он ехал поездом в Пекин с юга, его путь лежал через Ухань, шумный город на реке Янцзы. Но теперь один из знаковых проектов коммунистического правительства – двухъярусный стальной мост через реку – был завершен. Его открыли в октябре прошлого года, и в двух письмах к Сэму отец писал о нем как о свидетельстве стремительного прогресса Китая. Поезда проходили по нижнему ярусу, под автомобилями. Его поезд мчался на юг, через провинцию Хубэй, а затем через Хунань, где Мао провел детство, и пейзаж становился все более зеленым и пышным. Вскоре за окном отец увидел рисовые поля и банановые деревья провинции Гуандун.

Когда поезд въезжал в Гуанчжоу, он услышал, как по вагонам разносится музыка кантонской оперы. Ее он не слышал восемь лет. И внезапно его с силой тайфуна потрясла мысль: он возвращается в один из краев своего детства! А еще он понял, что больше не может говорить по-тайшаньски, не задумываясь над словами. Слишком долго он здесь не был.

Одну ночь отец провел в гостинице, другую – в доме дяди. А потом из Гонконга приехала его мать с пожилой родственницей, у которой была квартира здесь, в Гуанчжоу. Впервые за восемь лет отец встретился со своей матерью. Оба были вне себя от радости. Оба изменились, отец повзрослел, а его мать постарела, но в целом они остались такими же, какими помнили друг друга. Две с лишним недели они прожили вместе в квартире родственницы в Гуанчжоу. Мать радовалась, что он больше не служит в армии и что он уже не в Синьцзяне. Она часто волновалась о том, что может случиться с ним в этом диком краю, у границ с Советским Союзом и Монголией. Он ведь даже хотел пойти воевать, и с ее точки зрения было большой удачей, что его не отправили на корейский фронт. Когда отец рассказывал мне об этой встрече, я спросил его, плакала ли его мать. «Она не плакала. Она никогда не плакала», – ответил он. Вместо этого его мать выбрала обычный для китайских женщин способ демонстрировать свою любовь к детям: она готовила для него еду, как делала это и прежде в их квартире в Гонконге и в деревенском доме в Хапво. Отец давно не ел кантонской еды. Она была слаще и легче той, что он привык есть на севере, где блюда имели иной вкус – Центральной Азии и мусульманского мира.

Вкусы юга навевали другие воспоминания.

На уличных рынках было много еды. Овощи, фрукты, мясо, морепродукты, рис. Разнообразием и свежестью они превосходили все, что можно было встретить в северном Китае. Прогуливаясь с матерью среди прилавков, отец чувствовал себя в чужой и одновременно знакомой земле. Он вспоминал о том изобилии, которое видел здесь, через пару лет, во время великого голода.

В универмагах было несметное количество одежды и других товаров первой необходимости, и все это по фиксированным государством ценам. Казалось, что экономика Китая идет на подъем, а его жители начинают пожинать плоды новой социалистической политики. Это был лишь вопрос времени.

Кинотеатры были открыты. Во многих шли цветные советские фильмы. Отец с матерью пошли на экранизацию пьесы Антона Чехова «Три сестры». Это история о том, как меняется семья с годами, – о несбывшихся мечтах, о соперничестве, о том, как время берет свое. Многие образованные китайцы были знакомы с русской литературой, но даже не слишком образованные люди имели о ней представление благодаря постоянной пропаганде культуры Советского Союза.

Его мать почти ничего не рассказывала об отце, который по-прежнему занимался лекарственными травами. Но она сказала, что они оба скучают по нему, что его семья и его дом в Гонконге и что он должен вернуться. Они стареют, и теперь у него есть возможность воссоединиться с ними.

Отец чувствовал, что его тянет домой. Он думал о восьми годах разлуки, о том, что изменилось за это время, о том, каково это – снова увидеть свой дом, побыть там. Но отец все еще верил, что сумеет заслужить доверие партийных функционеров в университете и пройти второй год испытательного срока. И он не был готов отказаться от этого.

Отец сказал своей матери, что в Китае с ним все будет в порядке, что страна с каждым днем хорошеет и становится все сильнее, ведь Мао и партия руководят ею почти уже 10 лет.

«Не волнуйтесь обо мне. Будет лучше, если я окончу университет в Китае. Тогда я наконец-то получу диплом, и мне будет легче найти работу, когда страна изменится. Через три-пять лет экономика Китая повернет в нужное русло. Коммунистической партии нужно больше времени».

Отец думал о просьбах матери, когда ездил по городу и навещал одноклассников. Через две с половиной недели он проводил ее и пожилую родственницу на вокзал и посадил их на утренний поезд, отправляющийся в Гонконг. Поезд медленно отъезжал от перрона, а отец махал им вслед рукой. Затем он сел на поезд до Сианя.

Его путь снова пролегал через Янцзы по новому мосту, сверкающему символу индустриальной мощи Китая, достигнутой под руководством «великого рулевого» Мао. Но отец продолжал думать о юге и словах матери. Возможно, нужно планировать возвращение в Гонконг. «Там и тогда проросли первые ростки перемен в моем сердце», – писал он позже Сэму. В то время отец не мог знать, что интриги Мао, плетущиеся в «красном дворе» в Пекине, вскоре ввергнут весь Китай в величайшие и самые смертоносные потрясения со времен гражданской войны.

На втором году обучения студенты-инженеры наконец-то должны были начать изучать конструкцию самолетов. Теперь они переехали в главный студенческий городок в Сиане. Учебная программа включала обучение сборке самолета, начиная с двигателя и заканчивая всеми остальными системами. Для отца это означало, что он еще на шаг приблизится к той работе на благо страны, которую представлял себе, когда восемь лет назад записался в армию. Здесь, в древнем городе к юго-западу от Пекина, недалеко от желтых лёссовых холмов, где Мао и его товарищи ковали победу партии после потерь в гражданской войне, он продвинулся гораздо дальше, чем в военно-воздушном училище в Харбине.

Тридцать с лишним студентов жили вместе в общежитии, по восемь человек в комнате с двухъярусными кроватями. Группу определили в Седьмой отряд, который должен был в течение года обучаться изготовлению составных частей двигателя. Они работали в мастерских. Отец научился сварке и работе на многорезцовом токарном станке. Он знал, что если хорошо проявит себя здесь, то со временем ему разрешат работать на заводе и собирать настоящие самолеты. Все это было прелюдией к чему-то гораздо большему.

Примерно в это время Мао объявил о начале новой кампании по уничтожению «четырех вредителей». Это звучало как очередная политическая чистка, но у Мао были амбиции посерьезней – он хотел взяться за саму природу. Он объявил, что каждый гражданин Китая должен внести свой вклад в уничтожение крыс, мух, комаров и воробьев. Эта кампания разворачивалась одновременно с кампанией против правых элементов. Мао, казалось, видел врагов и угрозы повсюду, и для каждой кампании у него находилось обоснование. Три из четырех вредителей переносили болезни, поэтому их нужно было извести. Что же касалось воробьев, то, по его мнению, они сокращали запасы продовольствия в стране, поскольку поедали зерно и фрукты.

Это оказалось прологом к величайшей кампании Мао – «Большому скачку». После того как в 1957 году завершилась Первая пятилетка Китая, в которую были вложены значительные средства государственных предприятий, Мао хотел продвинуться вперед, разработав новое видение Второй пятилетки. Суть его заключалась в применении индустриализации к сельскохозяйственному производству. Фермы можно было сделать такими же эффективными, как и фабрики, при условии надлежащей дисциплины и организации. Государство установило более амбициозные квоты для крестьян. Граждане по всей стране были объединены в огромные народные коммуны, в которых коллективный образ жизни стал нормой. Индивидуальные земли крестьян перешли в ведение коммун. Большая часть этих земель была передана крестьянам всего несколько лет назад, после того как правительство отобрало их у помещиков. В коммунах люди жили в построенных государством домах и питались вместе в больших столовых. В промышленных планах большое внимание уделялось производству как зерна, так и стали. По словам Мао, Китай еще на один шаг приближался к социалистической утопии, причем он должен был опередить в промышленном развитии не только Советский Союз, но и Соединенные Штаты и Великобританию.

Коммуны стали продолжением идеи коллективизации, воплощенной в жизнь в Советском Союзе. Мао был полон решимости провести ее в более широких масштабах, ведь если бы ему это удалось, Китай создал бы общество, еще более близкое к тому, которое представляли себе коммунистические идеологи. В среднем коммуна насчитывала 5000 домохозяйств. Ни одна кампания со времен победы коммунистов в 1949 году не была столь амбициозной в попытке преобразовать китайское общество таким масштабным образом.

Начало «Большого скачка» мало что изменило в жизни студенческого городка Северо-Западного политехнического университета. Студенты знали о Второй пятилетке из газет и пропагандистских передач и понимали, что Мао и его соратники поставили Китай на путь массовой индустриализации. Но для того чтобы Китай сумел превзойти западные империалистические державы и Советский Союз, необходимо было участие всех граждан.

Весной и летом 1959 года, когда «Большой скачок» вступил в свой второй год, по высшим эшелонам партии прокатились волнения. Отец все еще ждал ответа на свое заявление о приеме в партию. Он и его однокурсники внимательно следили за внутрипартийными событиями по пропагандистским заявлениям и сообщениям государственных СМИ. В апреле 1959 года Мао объявил, что уходит с поста председателя Китайской Народной Республики. Своим преемником он назвал Лю Шаоци, который в течение многих лет был третьим по влиятельности человеком в Китае после Мао и премьера Чжоу Эньлая. Лю принадлежал к когорте первых революционеров. В начале 1920-х годов он учился в Москве в Коммунистическом университете трудящихся Востока. В Коммунистическую партию Китая Лю Шаоци вступил после ее основания в 1921 году. Во время гражданской и Японо-китайской войн он был доверенным соратником Мао, руководил деятельностью коммунистов в северном и центральном Китае, жил в убежище революционеров в Яньане.

Лю Шаоци был одним из немногих политических лидеров, обладавших достаточной легитимностью, чтобы заявлять о намерении воплотить в жизнь идеи Мао. В заявлении говорилось, что Лю будет работать в тесном контакте с Дэн Сяопином, еще одной важной фигурой среди старых революционеров. Отец прочитал сообщение о том, что Мао уходит с поста главы государства, чтобы сосредоточиться на делах партии. Ему показалось странным, что Мао делает такой шаг в этот переломный период в развитии Китая, и казалось, что объяснения в СМИ не полностью раскрывают причины происходящего. Но Лю и Дэн были верными помощниками, находившимися рядом с Мао на протяжении десятилетий, и в предыдущем году на второй сессии Восьмого съезда партии заявили о своей поддержке «Большого скачка».

Это было значительное изменение в рядах руководства, но оно померкло в сравнении с тем, что произошло в августе 1959 года на Лушаньском пленуме Центрального комитета Компартии Китая. Пленум уже подходил к концу, когда последовало неожиданное заявление: министр обороны Пэн Дэхуай снят со всех должностей. Пэн был одним из самых уважаемых руководителей в стране благодаря боевому опыту, полученному во время гражданской войны, и преданности коммунистическому делу и лично Мао. Он командовал китайскими войсками во время корейской войны и сыграл ключевую роль в оттеснении американских войск под командованием генерала Дугласа Макартура от корейско-китайской границы к 38-й параллели, которая разделила две Кореи, когда военный конфликт между ними был заморожен. В этом смысле Пэн, пожалуй, сделал больше, чем любой другой военачальник 1950-х годов, для формирования будущего Восточной Азии. Его солдаты преклонялись перед его доблестью и рассудительностью, а мой отец был одним из легиона его поклонников.

Но Мао, очевидно, не считал, что Пэн проявил должный уровень преданности, по крайней мере по отношению к нему. Пэн начал ставить под сомнение «Большой скачок» и экономический поворот. Он написал Мао письмо, в котором предлагал руководству пересмотреть политику и предупреждал о надвигающемся голоде. В Лушане Мао зачитал письмо Пэна и отдал приказ исключить его из партии. Так закончился Лушаньский пленум. Он стал знаменательным событием, моментом, когда Мао укрепил свою власть и дал понять, что ждет любого непокорного. Если и были какие-то сомнения в том, что Китай – это автократия, то удар Мао по Пэну поставил в этом вопросе точку.

Отец узнал о произошедшем из сообщений государственных СМИ. Осознать и понять это было нелегко. Как и большинство военных, отец всегда считал, что Мао безоговорочно поддерживает Пэна, величайшего военного командира Китая. В октябре 1935 года, после того как в конце Великого похода коммунистическая армия разгромила войска националистов и примкнувшего к ним военачальника в провинции Шэньси, Мао написал Пэну стихотворение, в котором говорил: «Кто храбрее всех, кто верхом на коне разит всех врагов? Не кто иной, как наш великий генерал Пэн!» Теперь же Мао обвинял своего военачальника в предательстве Китая и партии.

Впервые отец начал сомневаться в руководстве партии и в том, куда оно ведет Китай. Конечно, Пэн будет не последним из высокопоставленных деятелей, которых сместит Мао. Создавалось впечатление, что власть Мао ничем не сдерживается, а это противоречило идеалам революции. Отец считал, что Мао не может быть прав во всем, ведь он человек, а не бог.

Но хотя отец не мог подавить в себе сомнения, он не решался ими с кем-либо поделиться. Он был единственным студентом в своей группе, кто служил в армии и имел возможность наблюдать за тем, как функционирует власть.

Он знал, что такое партия. Важнее всего было придерживаться правильного мышления и поведения, и любой, кто отступал от этого, попадал под подозрение. Партия требовала абсолютной преданности. Отец не считал себя наивным в вопросах политики. Он помнил те два случая в Инине, когда его сослуживцев сначала подвергли допросам, а потом они попросту исчезли. Он видел, что произошло с интеллектуалами, выступившими с критикой во время кампании «Ста цветов». В первом семестре он вместе с другими студентами преследовал однокурсника, которого заклеймили как правого. Но то, что его герой Пэн подвергся чистке, представило эти события в новом свете, показав все, что за ними стояло.

Летом 1959 года отцу не разрешили поехать на юг к родителям. В июле он написал им об этом, объяснив, что каникулы слишком короткие. В сентябре написал снова – что очень занят и постарается приехать следующим летом. «Я надеюсь, что старший брат скоро вернется, и мы все сможем порадоваться тому, что семья в сборе». Он также написал, что дядя Джин и его жена тоже должны вернуться из Америки, поскольку их сын, Киньмань, уже женат и сможет позаботиться о них в старости. «За что им там держаться?.. Им не о чем больше беспокоиться, и уж точно они не должны оставаться там, вдали от дома, только ради каких-то бесполезных материальных ценностей!»

В студенческом городке отец меньше сталкивался с последствиями «Большого скачка», чем, например, жители сельской местности. Университеты не организовывали в коммуны, и студентам не надо было беспокоиться о выполнении норм производства, как крестьянам. Но отец стал свидетелем и участником еще одной важной кампании, проводившейся в рамках «Большого скачка», – по поводу этой кампании Пэн писал Мао, что она будет иметь катастрофические последствия. Это была кампания по увеличению производства стали в стране, в частности путем сбора металлолома и доставки его в местные самодельные печи для переплавки. Из металлолома затем должна была получаться сталь. Мао поощрял строительство таких самодельных печей, говоря, что будущее Китая зависит от них.

Студенты строили глинобитные печи по всему кампусу – на спортивных площадках, у общежитий и столовой, – а затем собирали различные металлические предметы и бросали их в огонь. Такие печи они называли модэнлу первые два слога – транслитерация слова «современный», а последний – китайское слово, обозначающее печь, все вместе – «современная печь». Эти самодельные печи должны были помочь Китаю войти в число промышленно развитых стран мира. В пламя отправлялись оконные рамы, дверные ручки, ковши, ножи, инструменты – все предметы домашнего обихода. Подбрасывая в печь эти предметы, отец чувствовал, как жар согревает его кожу. Жар был всепоглощающим. В сельских коммунах по всему Китаю крестьяне поступали так же и оставляли печи гореть всю ночь. По всей стране люди рубили деревья, чтобы поддерживать огонь. Металл, конечно же, не переплавлялся в сталь. Эта общенациональная кампания была совершенно напрасной. В студенческом городке отца через несколько дней не осталось металлических предметов, которые можно было бы бросать в печи, и бурная деятельность прекратилась. Отец работал с металлом на занятиях и понимал, что невозможно получить сталь, просто швыряя в огонь металлические предметы, независимо от степени нагрева.

Позже отец читал о том, насколько массовой была эта кампания. При этом люди умудрялись каким-то образом рационализировать свои действия, даже если их тщетность была очевидна. В 2009 году, когда я вернулся из первой поездки в нашу родовую деревню в Гуандуне и показал отцу фотографии, он указал на наружные металлические оконные ставни семейного дома, в котором они с Сэмом жили во время Японо-китайской войны. Отец даже вскрикнул от удивления. Он был уверен, что во время «Большого скачка» жители деревни сорвали ставни и бросили их в печь. Возможно, их оказалось слишком сложно оторвать, и только поэтому ставни продержались на своем месте почти столетие.

Отец стал замечать, что в кампусе пропали не только металлические предметы. В столовой больше не было мисок с рисом, мясом и овощами. Студенты получали три булочки, приготовленные на пару, и немного капусты или зеленого перца на гарнир. Ни мяса, ни масла, чтобы приправить еду, не осталось. Пройдясь по рынкам Сианя, отец увидел, что дефицит ощущается не только в студенческом городке. На улицах почти не продавали еды. Всего год назад, встречаясь с матерью в Гуанчжоу, он видел уличные рынки, изобилующие едой, а ужинали они в ресторанах. Теперь же ему казалось, что он попал в зазеркалье – в мир без еды.

В городах и деревнях по всему Китаю люди начали умирать от голода. Многие лежали в своих домах непогребенные, и крысы обгладывали им лица. Тела других хоронили в братских могилах. Истощенные люди в поисках пропитания рвали траву и сорняки, обдирали кору с деревьев и собирали птичий помет.

Осенью, когда похолодало, отец стал все больше времени проводить в постели, дрожа под одеялом. Он похудел, под кожей стали видны ребра. С его однокурсниками происходило то же самое. В холодном воздухе была разлита горечь. Однажды вечером в начале 1960 года отец отправился в город на поиски ночного рынка, который, как он слышал, работал. У него имелись при себе наличные, и он был полон решимости купить еды. Но, придя на рынок, обнаружил, что там ничего не продается. Прилавки были пусты. Если он хотел раздобыть еды, то нужно было искать черные рынки, на которых, как говорили, еще что-то оставалось.

Как-то, лежа в постели, он заметил, что у него распухли ноги. От голода он чувствовал себя усталым и вялым, и ему становилось все хуже. Он пережил суровые зимы в Синьцзяне и даже спал под открытым небом, и ему казалось, что его тело способно выдержать самые суровые испытания. Но сейчас оно предавало его, показывая, что он уязвим, как и любой другой человек, – просто мешок с костями. В студенческом городке был врач, и отец пошел на прием. Доктор выслушала его рассказ о семье, учебе и о том, как он оказался в Сиане. Осмотрев распухшие ноги отца, она поставила диагноз «водянка» – результат недостатка витаминов в рационе.

«У вас есть родственники за границей, – сказала она. – Попросите их, чтобы они прислали вам витамин B. Я буду делать вам инъекции».

Но отец не мог связаться ни с кем ни в Гонконге, ни в Соединенных Штатах. Сэм и два дяди отца жили в Вашингтоне, а в Гонконге оставались родители. Он мог писать им письма, но не было никакой уверенности в том, что они их получают. И вряд ли почтовая посылка со сколько-нибудь ценным содержимым могла дойти до него вглубь Китая, особенно в это тяжелое для всей страны время. Однако отец все еще мог ходить, хотя и медленно. В комнате общежития, где жили восемь студентов, на столе стояла бутылка соевого соуса, которую привез с собой однокурсник из Шанхая. Отец думал о ней постоянно, смотрел на нее и жаждал сделать глоток. Хотя бы капельку на язык. Однажды, когда никто не смотрел на него, он схватил стеклянную бутылку, поднес ее к губам и отпил. Затем быстро поставил ее на место, огляделся по сторонам и отступил от стола.

Через несколько месяцев отеки на ногах спали. Но голод и слабость сохранялись, поскольку еды не стало больше. Ее хватало только на то, чтобы поддерживать жизнь. Тем не менее занятия продолжались. Во время голода, который длился четыре года, отец часто вспоминал одно из своих любимых кантонских блюд – жареного гуся, которого он ел в Гуанчжоу, будучи школьником. Хрустящая коричневая корочка и сочное мясо. Еще он вспоминал банки с газировкой из гонконгской сети аптек и магазинов «Уотсонс». Эта газировка продавалась и в Гуанчжоу, и отец с удовольствием вспоминал сладкий вкус крем-соды.

На пропагандистских плакатах, фотографиях и в фильмах той эпохи партия продолжала показывать коммуны, где благоденствующие крестьяне собирали обильные урожаи и вместе поедали большие миски риса в просторных столовых. Все улыбались, и обязательно всюду присутствовали довольные круглощекие дети. На самом деле миллионы людей умирали от голода.

Коллективные хозяйства по всему Китаю столкнулись с неурожаем из-за неэффективного управления экономикой со стороны правительства. И без того бедственное положение усугубилось засухой. Дала о себе знать и кампания по уничтожению воробьев: без них началось нашествие саранчи, пожиравшей урожаи. По всему северному Китаю пшеничные поля стояли невспаханные. На юге повсюду простирались бесплодные рисовые поля. Страна представляла собой огромное лоскутное одеяло бурой земли. До этого отец видел в коммунах плакаты с лозунгом «Ешь сколько хочешь, работай по мере сил». После начала голода этот лозунг исчез.

Позднее историки подсчитают, что в период с 1958 по 1962 год в стране умерло от голода от 30 до 40 миллионов человек. Люди умирали на дорогах и в полях в поисках пищи. Самые отчаявшиеся прибегали к каннибализму. Животных не осталось. Спустя десятилетия отец рассказывал, как его поразили сообщения о том, что люди ели собак, птиц и мышей. В префектуре Или в Синьцзяне, где отец много лет работал с казахскими и уйгурскими солдатами, весной и летом 1962 года более 60 000 жителей приграничных районов бежали в Советский Союз.

Голод стал одной из самых страшных антропогенных катастроф в современной истории. Именно об этом Пэн Дэхуай пытался предупредить Мао и других партийных лидеров, но был за это подвергнут чистке. Как и многие другие представители партийной элиты, которых Мао считал своими врагами, Пэн в конце концов умер в тюрьме. Это произошло во время «культурной революции», начавшейся в 1966 году и продолжавшейся целое десятилетие.

В конце 1959 года, когда осень сменилась суровой зимой, а Китай продолжал страдать от голода, отец получил ужасное известие. Секретарь университетского комитета Коммунистической партии и несколько студентов левых взглядов сообщили ему, что его заявление о вступлении в партию отклонено, а его испытательный срок аннулирован. По их словам, проверяющие не сумели навести справки о членах его семьи, живущих в США, поэтому он не может быть принят в партию. Отец потерял дар речи. Несмотря на то что у него уже начали возникать вопросы к партии и ее руководителям, он продолжал мечтать вступить в нее. Его командир в последней армейской части на северо-западе, Лю Чуньсю, и другие партийцы одобряли его стремление. На первом курсе университета ему сказали, что его испытательный срок продлевается, но он был уверен, что в конце концов партийные чиновники убедятся в его непоколебимой лояльности. После окончания школы он поступил на военную службу и провел шесть лет в трудных условиях в Синьцзяне, в местах, куда большинство китайских граждан боялись соваться. Он нес знание о коммунистической революции в среду казахов и уйгуров, пытаясь достучаться до их сердец. Лучшие годы молодости он отдал своей стране, ни на что не жалуясь.

Но если у отца и оставались какие-то сомнения по поводу того, как к нему относятся власти, то через несколько месяцев они развеялись окончательно. В конце весеннего семестра третьего года обучения, в 1960 году, студенты получили задание работать на сборке самолетов на заводе. Отец ждал этого с первого курса. Теперь он и его однокурсники смогут переплавить свои знания в реальный опыт на благо страны. Возможно, ему даже удастся поработать над двигателем советских бомбардировщиков – тех самых, на которых летчики китайских ВВС совершали дальние полеты во время корейской войны.

В результате великого голода при Мао Цзэдуне погибло от 30 до 40 млн китайских граждан. Отец, в то время студент университета, заболел и был прикован к постели. На снимке он после выздоровления едет на велосипеде, принадлежащем его другу. Снимок сделан в Сиане примерно в 1961 г., еще до окончания голода

Но преподаватель резко сказал отцу, что он не сможет работать со своими однокурсниками на заводе. Чиновники решили, что отцу и еще нескольким студентам доступ туда запрещен. Несмотря на то что центральное правительство объявило университет частью оборонно-промышленного комплекса Китая еще в 1957 году, в год отцовского поступления, никаких намеков на то, что он не сможет продолжать обучение, отец до этого не слышал. Теперь же ему ясно дали понять, что его не допустят ни к чему, связанному с национальной безопасностью. Этот новый запрет только усугубил глубокое разочарование отца от отказа принять его в партию и вызвал болезненные воспоминания об отчислении из военно-воздушного училища в Харбине.

Наконец отец понял, что партия никогда не будет доверять ему, как бы усердно он ни трудился и на какие бы жертвы ни шел. Говоря товарищам и однокурсникам, что он хочет быть полезным в деле строительства нового Китая, отец был искренен, а не повторял пропагандистские лозунги. Он был искренен, когда в 1958 году написал Сэму письмо, в котором призывал старшего брата вернуться из США в Китай и направить свои таланты и знания на укрепление родной страны. Однако партийные чиновники явно сомневались в его преданности. Он завоевал дружбу и поддержку тех, с кем ему довелось работать, но где-то в безликой партийной бюрократии какие-то люди составили о нем собственное мнение на основании нескольких фактов. Отец знал, что дело, должно быть, в его семье: родители в Гонконге, а Сэм и дяди в Соединенных Штатах. Он был уверен, что именно по этой причине его заставили покинуть военно-воздушное училище в Харбине и не допустили к службе в Корее. Теперь же оказалось, что и никакой службы в Синьцзяне не хватит, чтобы стереть клеймо, которое поставила на нем партия.

Он не подвергался преследованиям в ходе кампаний, развязанных Мао. Но в его личном деле, которое он видел в Вэньцюане, говорилось, что уже в начале его службы, в военно-воздушном училище в Харбине, он вызвал подозрение у чиновников. Прямых объяснений в документе не было. Оставалось предположить, что подозрения в его адрес связаны с семьей. Он ведь был свидетелем жестких общенародных кампаний, в ходе которых партийные и правительственные чиновники судили о гражданах по их семейному происхождению.

Мао заявлял, что он и другие коммунистические вожди покончили со старой феодальной системой Китая, разрушили иерархию, существовавшую веками. Идея заключалась в том, что китайское общество и 677-миллионное население страны могут сбросить оковы, которые ограничивали их всю жизнь, от рождения до смерти, и заставляли идти узкими тропами, определяемыми происхождением. Как и в средневековой Европе, семья, в которой вы родились, в этой системе имела большее значение, чем таланты, идеи или трудолюбие. После революции 1911 года Сунь Ятсен и националисты стремились создать современную республику, но вместо этого были вынуждены сопротивляться японскому вторжению и вести гражданскую войну с коммунистами. Кроме того, их ряды разъедала коррупция. Теперь же, говорили коммунисты, они наконец-то принесли равенство и разрушили старые устои, основываясь на принципах и видении Мао Цзэдуна, Маркса и Ленина.

В конце учебного года, когда его сокурсники отправились на практику в заводской цех, отец остался в студенческом городке. Он представлял, как они ползают по кабинам, разбирают двигатели, смотрят на размах крыльев самолета. Практика было недолгой, и вскоре они вернулись в студенческие общежития, прежде чем отправиться домой на летние каникулы. Отец не стал расспрашивать их о том, что они делали на заводе. Когда все разъехались, он сел на поезд, идущий на юг, и отправился в Гуанчжоу, чтобы снова повидаться с матерью.

Прошлым летом, после второго года обучения, администрация университета запретила ему ехать к отцу в Гонконг, и тогда в нем зародились сомнения в правильности того, что делает Коммунистическая партия. Он попросил у администрации разрешения уехать, когда узнал, что его отец попал в больницу с гипертоническим кризом. Ректор был бывшим военным, и отец решил, что это ему поможет.

«Тебе не обязательно ехать домой, – сказали ему. – Если твой отец болен, ты все равно ничего не можешь сделать, находясь там. И если он умрет, ты тоже ничего не сможешь сделать. Тебе нет необходимости ехать в Гонконг».

Отец ушел после этого разговора с мыслью, что этим людям все равно, что случится с ним или его семьей. Они не знают, что такое сочувствие. Откуда бралось такое отношение? Что-то было не так, что-то не так…

Теперь, год спустя, после череды новых болезненных событий, отец осознал, что руководство партии разработало собственную систему отправления правосудия. Это был новый порядок, новая форма социального контроля, новый способ распределения власти. Но в основе ее лежали элементы старой феодальной иерархии. Человек не мог выйти за рамки своего прошлого и своей семейной истории. Отец ничего не мог сделать, чтобы изменить то, кем были его родители и старший брат и какой выбор они сделали. Годами он верил, что сумеет преодолеть это, доказав свою преданность партии и революционным идеалам. Но теперь оказалось, что этого не было и никогда не будет достаточно.

Размышлял он и о кампаниях, которые Мао проводил в течение последнего десятилетия, о массовых преследованиях простых граждан. О жертвах, подобных студенту, которого заклеймили как правого и которого отец и его однокурсники травили в свой первый год в Сиане. О двух солдатах в Синьцзяне, которые попали под следствие, а потом исчезли. О Пэн Дэхуае, командире, ставшем героем для своих солдат во время Японо-китайской и гражданской войн, чтобы спустя годы оказаться осужденным и изгнанным по воле Мао. Конспирологическое мышление, искаженные представления, заставлявшие видеть врагов повсюду, коренились в самой природе партии, в ее кулуарной ленинской структуре, созданной для совершения революции. Но главная проблема заключалась в концентрации власти в руках одного человека. У Мао была неутолимая жажда власти, и он пользовался этой властью максимально жестоко и бессердечно, не обращая ни малейшего внимания на жизни миллионов своих соотечественников. Никогда это не было так очевидно, как во время голода, который все продолжался…

Теперь отец ясно видел, что дальнейший путь будет труден и для него, и для всей страны. Ему нужно было отыскать другой путь.

Тем летом отец вновь приехал в Гуанчжоу. Он уже оправился от водянки и мог ходить без боли и затруднений, но все еще испытывал постоянное чувство голода. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы справляться с этим мучительным чувством. К лету голод достиг пика, и атмосфера в поезде была уже не той, что два года назад, когда он впервые за много лет возвращался в город, где учился. Исчезла обычная болтовня пассажиров. Люди стали тихими и замкнутыми, угрюмыми и раздражительными. То же самое происходило и с самим отцом.

Мать встретила его на вокзале. Они отправились к его двоюродной сестре Ваньхён, той самой, что пела патриотические песни, когда они жили в Гонконге. В двухэтажном доме ее мужа было достаточно места для гостей. Его мать, хрупкая женщина, привезла из Гонконга сколько могла сумок с едой – обычными продуктами, доступными в британской колонии. Отец наконец-то наелся до отвала: печенье, конфеты, банки сгущенного молока. Сахар восстанавливал его силы. Мать также привезла булочку с начинкой из консервированного яйца – такие подают на свадьбах. Ее вкус он помнил до старости.

В Гуанчжоу все изменилось. Рынки, которые отец видел в 1958 году, в первый год своего возвращения из Синьцзяна, закрылись. Рестораны тоже. На улицах было меньше людей, меньше транспорта. Гуанчжоу опустел и уже не выглядел процветающим перекрестком торговых путей, городом, за который соперничали западные державы и маньчжурские правители. Отец надеялся, что более богатые районы юга избежали тяжелых последствий «Большого скачка» и голода, но оказалось, что ни один уголок страны не остался не затронутым.

Отец и его мать подолгу беседовали. Они обсуждали, какие у него могут быть возможности. Он рассказал ей, что весной попросил администрацию университета в Сиане разрешить ему перевестись в Гуанчжоу, но единственный инженерный институт в городе не принял его. Наконец-то стало ясно, какой путь лучше выбрать: он попытается вернуться в британскую колонию Гонконг.

Коммунистическая партия руководила Китаем уже больше 10 лет, и власти успели усложнить поездки в Гонконг. Но отец считал, что у него еще есть шанс получить разрешение, ведь это его родной город. Вернувшись в университет осенью 1960 года на четвертый курс, он подал несколько заявлений на то, чтобы навестить родителей в Гонконге или взять академический отпуск. Но ему всякий раз отказывали. Администрация объясняла ему, что, поскольку Управление общественной безопасности провинции внесло университет в список институтов национальной безопасности, никто из студентов не может поехать в Гонконг.

В Новый год по лунному календарю 1961 года отец начал обсуждать с членами семьи тайный план. Его нужно было осуществлять поэтапно, скрываясь от преподавателей и администрации университета, а также от властей Гуанчжоу и военных. Отец не сомневался, что они попытаются помешать ему бежать из Китая, и, если его попытка не удастся, его ждет наказание. Отправляясь летом того года в Гуанчжоу, он понимал, что делает рискованный шаг. Но после всего, что ему пришлось пережить, он был готов пойти на риск.

В Гуанчжоу они вновь встретились с матерью и ночью обсудили план. Все зависело от двоюродного брата мужа Ваньхён, который служил в полиции. Отец рассчитывал, что двоюродный брат в конце концов сумеет добыть для него документы, необходимые, чтобы уехать из Китая в Гонконг. Однако дело могло затянуться, особенно с учетом ограничений на поездки. А до тех пор отцу придется найти способ оставаться в Гуанчжоу, не вызывая подозрений. Ведь если он вернется в Сиань, ему нужно будет придумывать что-то, чтобы убедить администрацию университета разрешить ему снова поехать на юг.

Бюрократические препоны пугали. Полицейскому нужно было обратиться в полицейское управление, чтобы получить проездные документы, а отцу – получить официальное разрешение властей остаться в Гуанчжоу на то время, пока он будет разрабатывать план отъезда. По всему Китаю власти контролировали место проживания людей с помощью системы регистрации домохозяйств, называемой хукоу Граждане должны были предъявлять соответствующие документы, чтобы получать пайки. Эта система позволяла властям вести учет и ограничивать круг лиц, имеющих право проживать в том или ином месте в определенный момент. Чтобы получить разрешение на проживание в Гуанчжоу, отец в первую очередь должен был добиться официального разрешения от университета на академический отпуск.

У отца был двоюродный брат, которому удалось раздобыть чистый лист бумаги с больничной печатью. Затем двоюродный брат написал поддельное врачебное заключение, в котором говорилось, что отец страдает от неврастении и слабости и поэтому должен сделать перерыв в учебе. Отец написал в университет, что ему необходимо остаться в Гуанчжоу, чтобы восстановиться, и приложил к письму справку с печатью больницы. Чтобы подкрепить свои слова, отец сообщил однокурсникам, что ходит по врачам в Гуанчжоу, и они разнесли это по всему студенческому городку в Сиане. Администрация университета знала, что отец страдает водянкой, и ответила разрешением взять отпуск на год.

Это разрешение отец показал женщине в полицейском участке в районе Дуншань в Гуанчжоу. Двоюродный брат заранее познакомил его с отставным военным, который согласился поручиться за отца в участке, если отец отдаст ему за это консервы, которые его мать привезла из Гонконга. Но их связывало также и то, что оба раньше служили в Народно-освободительной армии. Все усилия окупились. Женщина-полицейский выдала отцу разрешение на проживание в Гуанчжоу, и весь следующий год он провел в доме Ваньхён и ее мужа. Особых дел у него не было, кроме как сажать капусту и ухаживать за огородом.

Летом 1962 года, когда подошел срок окончания разрешения, отец обратился к городскому врачу. Врач написал письмо в университет в Сиане, в котором сообщил, что состояние отца ухудшилось и ему придется остаться в Гуанчжоу на неопределенный срок. К облегчению отца, администрация университета ответила, что все в порядке, поскольку отец уже закончил четыре года обучения и ему осталось проучиться еще только год, чтобы получить диплом инженера.

Теперь отец ждал известий от Ваньхён и ее мужа о том, как продвигаются дела у двоюродного брата-полицейского. Тот был обязан мужу Ваньхён: его семья помогала бедствовавшим родственникам найти работу в городе. Именно так двоюродный брат стал полицейским низшего звена в районе Дуншань на востоке Гуанчжоу.

Отец попросил этого офицера подать заявление в главное управление полиции, чтобы получить разрешение на выезд из Китая. Первой просьбой отца было разрешение на поездку в Гонконг: он родился там и думал, что сможет без проблем въехать туда, если выберется из Китая. При себе у него было гонконгское свидетельство о рождении. Но затем он изменил пункт назначения на Макао, португальскую колонию, поскольку получение разрешения на выезд в Гонконг, вероятно, заняло бы много времени, возможно, несколько месяцев. В ноябре 1962 года офицер пришел с хорошими новостями: сотрудники главного управления полиции дали отцу разрешение на выезд.

Отъезд в Макао был намечен на 15 ноября 1962 года. Согласно выданному ему документу, отец обязан был вернуться в Китай. Китайским гражданам, отправлявшимся в Макао, не разрешалось брать с собой много вещей. Отец избавился от желтой книжечки, которую ему выдали в армии, когда он вышел в отставку. Он возил ее с собой в Сиань и Гуанчжоу, гордясь годами службы и фотографией, сделанной им в Урумчи перед посадкой в автобус, уезжающий из Синьцзяна. Но отец не хотел, чтобы китайские пограничники нашли у него эту книжечку. Он боялся, что у них возникнут вопросы, почему бывший военный пытается покинуть Китай.

Утром отец сел на автобус в Гуанчжоу. Поездка на юг до границы заняла шесть или семь часов. На китайской таможне сотрудник составил список из трех предметов в отцовском разрешении на поездку и сказал, что, поскольку отец намеревается привезти их обратно, таможенную пошлину платить не нужно. Спустя десятилетия отец смеялся, показывая мне это разрешение. В нем значились часы «Омега» и пара ручек, хотя ничего из этого у отца не было. Таможенник, очевидно, хотел, чтобы отец привез их из Макао в качестве подарка или взятки. На самом деле отец вез два гонконгских доллара, сумку с одеждой и несколько пластинок с кантонской оперой.

Когда автобус подъехал к таможенному пункту на границе с Макао, на борт поднялся португальский офицер. Он прошел по проходу и попросил всех предъявить удостоверения личности или разрешения. Увидев, что отец едет из Китая, он сказал на беглом кантонском: «Здесь все не так, как там. Вам нужно быть осторожным». Он имел в виду, что в Макао по сравнению с Китаем был разгул преступности: «триады» и другие преступные группировки чувствовали себя там свободно.

В Макао автобус въехал, когда этот долгий день уже подходил к концу. Перед выездом из Гуанчжоу отец позвонил своему отцу в Гонконг, и тот велел ему сразу по приезде в Макао зайти в лавку его друга. Отец зашел туда, и друг семьи передал ему 100 гонконгских долларов. После этого он сразу же отправился в ресторан, чтобы поесть жареного гуся. Не было другого блюда, о котором отец так сильно мечтал бы во время голода, и теперь он собирался ужинать жареным гусем каждый день. А после еды он отправился к паромному терминалу, чтобы найти там двоюродного брата, о котором также говорил ему отец. Двоюродный брат, Сюй Чжань, работал на пароме, курсирующем между Макао и Гонконгом. Он снял для отца номер в маленькой гостинице.

Документ, выданный отцу в 1962 г. полицией Гуанчжоу и разрешавший ему выехать из Китая в Макао. На границе китайский таможенник написал в разрешении, что отец везет с собой часы «Омега» и пару ручек, что означало, что отцу не придется при возвращении в Китай платить ввозную пошлину. На самом деле у отца этих вещей не было: чиновник хотел, чтобы отец приобрел их в Макао и привез обратно в качестве взятки

В консульстве Гонконга в Макао отец подал заявление на выезд в колонию. Он предъявил сотрудникам консульства свое свидетельство о рождении. Они также попросили его предоставить двух свидетелей в британской колонии, которые могли бы за него поручиться. После того как он назвал имена членов своей семьи, сотрудники посольства велели ему ждать разрешения.

Они добирались до британской колонии через пролив – измученные, отчаявшиеся и голодные. Многие начинали свой опасный путь из соленых болот и лесов Шэкоу, района в уезде Баоань провинции Гуандун. Они переплывали пролив на шинах грузовиков, буях, других пластиковых предметах и даже на надувных шарах, сделанных из презервативов. Чтобы их не заметили китайские солдаты, охранявшие границу, некоторые люди покрывали головы арбузными корками. Те, кто не мог или не хотел плыть сам, платили целое состояние, чтобы нанять лодку. Многие лодки переворачивались в бурном море, и люди тонули. Среди них были женщины, дети и старики. Тем, кто добирался до берегов Гонконга, приходилось прятаться от часовых и сторожевых собак и пробираться через проволочные заграждения. Некоторые мигранты обмазывались тигриным пометом, добытым в зоопарке, чтобы отпугнуть собак.

С 1956 по 1958 год из уезда Баоань в Гонконг бежали более 20 000 человек. Во время последовавшего за этим великого голода число беженцев резко возросло. Люди приезжали к границе со всех концов страны, и в народе ходила фраза «Усердно тренируйтесь, чтобы когда-нибудь попасть в Гонконг». Только за апрель и май 1962 года около 110 000 человек пытались преодолеть границу между Гуандуном и колонией. Из 60 000 человек, которым удалось перебраться на другую сторону, британские власти отправили обратно две трети. Только те, кто добирался до центра Гонконга, могли остаться. Народно-освободительная армия увеличила количество солдат на китайской стороне границы. Иногда пограничники расстреливали беглецов, хотя такие убийства чаще случались в 1950-х годах.

Отцу было легко по сравнению с большинством из тех, кто пытался бежать. Он мог полагаться на свои семейные связи в Гуанчжоу. Чтобы покинуть Китай, ему нужно было оформить документы и сесть с билетом на паром, а не переходить границу и не переплывать бухту у южной оконечности страны. Но он мечтал добраться до колонии не меньше, чем все остальные, пускавшиеся в этот путь. Возможно, он хотел этого даже больше, чем многие другие, ведь там его ждала семья, его корни.

В начале зимы 1962 года, когда отец уже добрался до Макао, Сэм вместе с тремя коллегами вылетел на Окинаву, чтобы помочь армии США устранить технические проблемы в зенитном ракетном комплексе «Хок». В 1954 году Сэм окончил Университет Джорджа Вашингтона[21] по специальности «электротехника», а в 1960 году получил степень магистра в Бруклинском политехническом институте. В 1962 году он поступил на службу в армию США. Это была та самая армия, которую Китай считал врагом и с которой отец готов был сражаться в корейской войне. На американскую военную базу на Окинаве Сэма направило командование Форт-Бельвуара в Вирджинии, где он начал службу полгода назад. Сэму доверяли настолько, что назначили его ведущим инженером проекта «Хок»: ему предстояло решить проблему с комплектом дизель-генераторов, питавших ракетную систему.

На новой работе у Сэма накопилось пять дней отпуска, и он попросил разрешения съездить в Гонконг, чтобы повидаться с родителями. С момента переезда в Америку ему удалось побывать там всего один раз. По стечению обстоятельств директору отдела электрооборудования понадобился человек, который организовал бы покупку и отгрузку оборудования в Гонконге. Так Сэм получил разрешение на поездку в Гонконг, тем более что у него там был двоюродный брат, который занимался мебельным бизнесом и мог помочь с закупкой нужного оборудования.

Едва Сэм приехал в Гонконг, за несколько дней до Рождества, как родители сообщили ему, что он должен немедленно отправиться в Макао к брату. Подробностей относительно планов отца Сэм не знал, но родители сказали, что тот пытается покинуть Китай. Он знал, что в то время, в период голода и неограниченной власти Мао, мало кому удавалось уехать из страны. Если бы отца поймали, он мог бы бесследно сгинуть в недрах китайской тюремной системы. Даже в Макао существовала опасность быть пойманным. Хотя Макао был колонией Португалии, китайское правительство имело там, в отличие от Гонконга, большое влияние. Поэтому Сэму нужно было действовать быстро, а встреча должна была быть короткой и проходить совершенно секретно. Они даже не решились рассказать об этом другим членам семьи.

Сюй Чжань, двоюродный брат его отца, работавший на пароме, курсировавшем между Гонконгом и Макао, помог организовать поездку и сопровождал Сэма в путешествии. Сэм и Сюй сошли с парома в 11 утра. В центре Макао были узкие мощеные улочки и площади, напоминающие европейские. Сюй отвел Сэма в гостиницу, где остановился отец. Сэм вошел внутрь и поднялся по лестнице. Когда отец открыл ему дверь, Сэм поразился тому, насколько тот все еще похож на того младшего брата, которого он помнил. Они не виделись 14 лет. Отец выглядел очень худым: он только что пережил голод. Но Сэм как раз лучше всего помнил его в те годы, которые они провели в уезде Тайшань и в Гуанчжоу, – тощим болезненным подростком.

Они уселись в гостиничном номере, чтобы поговорить. Им нужно было многое друг другу сказать, но они обходили стороной политику и другие деликатные темы. Оба знали о бедствиях, постигших Китай в последние годы, но не считали нужным обсуждать это в деталях. Они говорили о ближайших планах отца добраться до Гонконга, но не о том, что он может сделать после этого. Сэм еще не был американским гражданином, поэтому не мог выступить спонсором отца для получения иммиграционной визы в США. Добраться до Гонконга – это уже было бы хорошо, это был бы большой шаг в сторону от мрачного будущего, которое ожидало отца, останься он в коммунистическом Китае.

Сэм не хотел расспрашивать отца и о том, что именно происходило с ним все эти годы на севере Китая и на границе с Центральной Азией. Он догадывался, что жизнь там, должно быть, была тяжелой. Каким-то образом отцу удалось вернуться во внутренний Китай, чтобы продолжить учебу, но только для того, чтобы пережить там голод. Однако отец не знал тогда масштабов голода, и для него физические страдания, которые он перенес за это время, были не так болезненны, как осознание того, что Коммунистическая партия по-прежнему питает к нему глубокое недоверие. Сэм понимал, что осознание этого может быть очень горьким, и видел, что отец готов оставить позади прежнюю жизнь.

В разрешении на выезд, которое отец получил в полицейском управлении Гуанчжоу, говорилось, что он должен вернуться в Китай до февраля 1963 года. Отец не собирался возвращаться и не знал, что предпримут власти, если он пропустит срок. Скоро он будет считаться бывшим военным, находящимся в бегах. Пошлют ли они в Макао сотрудников службы безопасности, чтобы разыскать его? Он знал, что партийные чиновники могут принять изощренные меры. Но он ничего не мог сделать, чтобы ускорить процесс получения разрешения на въезд от правительства Гонконга.

Он покупал романы о боевых искусствах и читал их в своем гостиничном номере. В кинотеатре в центре города показывали в то время пять-шесть фильмов, и он сходил на несколько. Одним из них был «Спартак» с Кирком Дугласом и Джин Симмонс. Фильм настолько поразил отца, что даже спустя десятилетия, в возрасте 89 лет, он отчетливо помнил день, когда смотрел его в Макао, и основные перипетии сюжета. Хотя солдаты Рима в конце концов убили Спартака, они сохранили жизнь жене и сыну воина-раба, отправив их в изгнание. Отец также посмотрел «Нюрнбергский процесс» со Спенсером Трейси. Эти фильмы были запрещены в Китае: после революции в кинотеатрах перестали показывать американские фильмы.

В конце января 1963 года, прямо перед Новым годом по лунному календарю, отец наконец получил извещение о том, что ему разрешено вернуться в Гонконг на постоянное место жительства. Его захлестнуло чувство облегчения. Теперь ему предстояло действовать, воспользоваться шансом на свободу. Уходя из гостиницы в Макао, он взял с собой только сумку с одеждой и пластинки кантонской оперы.

В тот день, когда отец сел на пароход до Гонконга, было холодно. Паром медленно рассекал воду. Отец оглянулся на Китай, скрывающийся вдали. Он оставлял позади 12 лет жизни. Время жертв, на которые готовы идти только молодые.

Паром причалил в Сёнвань, в том самом районе, где его отец держал лавку и торговал лекарственными травами. Родители встречали его в порту. Он быстро подошел к ним. Они широко улыбались, он тоже. Никто не плакал. Почти 13 лет он не видел своего отца. Бывали моменты, когда он думал, что уже никогда больше не увидит родителей. В 1959 году он переживал, когда отец заболел и попал в больницу, а в университете ему не разрешили поехать в Гонконг, чтобы навестить его. Теперь они снова были все вместе. Его родители ходили медленнее, поседели и похудели. Те годы, что он прожил в Китае, в полном отрыве от них, было уже не вернуть. Но теперь у них появился шанс начать все заново.

Они прошли несколько кварталов по шумным улицам до лавки. Она все еще находилась на том же месте, после всех неудач, которые постигли его отца во время японского вторжения и коммунистической революции. Теперь его родители жили здесь. Он поднялся на второй этаж и огляделся. Именно здесь он спал в свою последнюю ночь в Гонконге летом 1950 года, когда в последний раз навестил родителей, прежде чем ехать в Пекин. Они пытались отговорить его от той поездки. Но когда поняли, что его решение твердо, его отец сказал ему, чтобы он был осторожен, усердно учился и хорошо подготовился к будущему.

8 мая, через несколько месяцев после возвращения отца в Гонконг, умер его дед по материнской линии. Его мать провела два дня и две ночи без сна в траурном зале. Собралось свыше 100 человек – «большое событие», как написал отец Сэму четыре дня спустя. «Достигнув определенного возраста, человек умирает, и мать не терзалась страданиями, а скорее отнеслась к этому философски».

Это письмо было одним из многих, написанных отцом Сэму той весной. В этих письмах он рассказывал о своем почти 13-летнем путешествии по Китаю после окончания средней школы в 1950 году. В Макао они мало говорили о том, что произошло с отцом. Теперь он изливал все это на бумагу. Свои последние размышления отец изложил в письме от 12 июня. Он думал, что его жизнь пойдет по выбранному им пути, но решения людей, которых он никогда не видел и не знал, пустили ее по совсем другой дороге. И так случилось при Мао с сотнями миллионов людей. Все они вынуждены были шагать по трудному пути, которым шла страна. Но отцу удалось спастись и снова взять свою жизнь в свои руки.

Когда я вспоминаю последние 12 лет, мне кажется, что я ничего не приобрел, и от этой мысли мне становится грустно.

Обычно, рассказывая о своей жизни в эти годы, я скрываю, что служил в армии и пытался вступить в партию. Я говорю только, что после окончания школы в Гуанчжоу государство отправило меня работать в Синьцзян, и я провел там пять лет, и что в 1957 году я поступил в университет в Сиане. В какой-то степени это правда: ведь в 1951 году было много старшеклассников и даже учеников средней школы, которых наполовину заставляли, наполовину уговаривали отправиться в Синьцзян.

В первый год после возвращения в колонию отцу было трудно найти опору. В июле ему исполнился 31 год, а он все еще не имел высшего образования и не знал, как и кем ему работать. Он и родители переехали в новую квартиру в Хэппи-Вэлли, и по вечерам он брал уроки английского языка. Еще он гулял по улицам города, привыкая к тому, как тот изменился и разросся за эти годы, посещал места, знакомые ему с детства. Рынки под открытым небом, набережная, горная гряда, пересекающая остров. Той осенью семья переехала на западную сторону острова, между Сёнванем и Сайванем.

В январе 1964 года, через год после его возвращения, его отец скоропостижно скончался от рака легких. Ему было 63 года, и болезнь до последнего протекала незаметно. Его похоронили среди холмов с видом на Южно-Китайское море, в могиле, к которой я приду 33 года спустя. Они, отец и его младший сын, провели этот последний год вместе, деля друг с другом каждый день.

Осенью отец поступил в вечерний колледж, открытый правительством Тайваня[22]. Он изучал гражданское строительство и экономику, а днем работал на швейной фабрике, принадлежавшей другу Сэма, обслуживая парогенератор для глажки свитеров, производимых на фабрике.

Обучение в университете в Сиане позволило ему окончить колледж досрочно. Уже через два года он получил диплом инженера-строителя.

Отец все-таки завершил то, что было начато в Сиане. Теперь он надеялся, что сможет работать по специальности. Этого он хотел с 1957 года, когда вернулся во внутренний Китай с северо-западной границы. Тогда он еще не знал, что для того, чтобы завершить образование, ему придется оставить в прошлом революционное строительство и вернуться домой.

В декабре 1966 года его мать улетела в Вашингтон, получив иммиграционную визу. Сэм, который в предыдущем году стал американским гражданином, выступил ее спонсором. Закон об иммиграции и гражданстве 1965 года изменил всё для китайских жителей Америки, многие из которых были родом из деревень округа Тайшань. Поменял он и демографическую ситуацию в стране: до этого правительство США ограничивало численность иммигрантов из большинства стран мира, не относящихся к Западной и Северной Европе, в том числе из Гонконга. Закон отменил эти квоты и разрешил воссоединение семей, что значительно облегчило многим иммигрантам в США получение виз через родственников.

В марте 1967 года отец также получил благодаря Сэму иммиграционную визу. В начале мая, когда он уже считал дни до отлета в США, в Гонконге начались беспорядки и протесты против британского правления. Протестующие выступили против условий труда на фабриках, и их сразу поддержали промаоистские активисты. Некоторые демонстранты размахивали на улицах книгой цитат Мао Цзэдуна. Они вдохновлялись хунвейбинами времен «культурной революции» в Китае, которые в 1966 году по указанию Мао начали нападать на представителей власти, включая высших партийных функционеров и их семьи. «Огонь по штабам!» – приказал тогда Мао.

«Культурная революция» стала последней кампанией Мао и его последней попыткой удержать власть. После десятилетних потрясений Китай лежал в руинах, каждая семья так или иначе пострадала, и отец считал себя одним из немногих счастливчиков, успевших покинуть страну до начала этой кампании. Если бы он остался в Китае, то из-за семейных связей в США и Гонконге наверняка подвергся бы преследованиям и, возможно, погиб.

Много позже отец узнал о судьбе своего двоюродного брата, который стал ученым и жил в Шанхае. Отец помнил его с детства. Чанью по прозвищу Коротышка жил со своей старшей сестрой Ваньхён и старшим братом Чаньво в Гонконге. До японского вторжения мальчики вместе ходили в школу. Приехав в Шанхай в 1980 году, Сэм узнал от жены Чанью, что хунвейбины обвинили того в работе на ЦРУ. Ему велели перевезти родителей из Гонконга в Шанхай, чтобы доказать свою преданность родной стране. Чанью покончил с собой в 1969 году в возрасте 39 лет.

Двое его сыновей переехали на Лонг-Айленд, чтобы получить высшее образование. Отец иногда задумывался, постигла бы его во время «культурной революции» та же участь, что и двоюродного брата, если бы он остался в Китае, и был очень благодарен Ваньхён и ее мужу за помощь в получении разрешения на выезд, которое позволило ему бежать.

Отец прилетел из Гонконга в середине мая рейсом «Японских авиалиний», а в это время британские полицейские пускали слезоточивый газ в сторонников Мао, бунтовавших на улицах колонии. Вместе с ним прилетела его 90-летняя бабушка. Они вместе прибыли в Америку навсегда. В аэропорту Гавайев на стойке таможенного и иммиграционного контроля американский офицер вручил им грин-карты. Оттуда они вылетели в Лос-Анджелес, а затем в Вашингтон.

В международном аэропорту Даллеса отец и его бабушка приземлились в День матери. Его мать, Сэм и другие члены семьи ждали их аэропорту, а вечером они устроили праздничный ужин в кафе «Восточная звезда» на Джорджия-авеню в северо-западной части Вашингтона. Совладельцами кафе были дядя Джон и дядя Джин. Его бабушка переехала к дяде Джону. Отец и его мать два месяца жили у Сэма, а потом уехали в Китайский квартал в Нью-Йорке, где у них тоже были родственники и где проще было найти работу. Он работал официантом и мыл посуду в ресторанах, а его мать устроилась на швейную фабрику. В декабре 1968 года они вернулись в Вашингтон и поселились там – тоже в Китайском квартале. Отец стал официантом в ресторане «Нефритовый дворец».

Бабушка отца и Сэма отмечает 90-летний юбилей с семьей Вонг в ресторане «Нефритовый дворец» в Вашингтоне в 1968 г. Отец в галстуке-бабочке; его мать стоит перед ним. Сэм в очках и галстуке стоит посередине слева, позади трех женщин

Приехав в Гонконг из Америки в 1970 г., отец встретился с Дейзи – девушкой, с которой познакомился много лет назад, играя в маджонг дома у одноклассника. Родители поженились в августе 1971 г.

В 1970 году он вернулся в Гонконг, чтобы найти жену. Года за четыре до этого он познакомился с симпатичной молодой девушкой, когда вечерами по выходным играл в маджонг в гостях у своего одноклассника Уильяма. Эта девушка, Дейзи Ло, или Ло Ланьфон приходилась Уильяму младшей сестрой. Работала она в юридической конторе – проверяла контракты на недвижимость. Ее семья бежала от преследований коммунистов из провинции Гуандун в 1954 году, и выросла Дейзи уже в британской колонии. Теперь друг пригласил отца приехать в Гонконг и возобновить знакомство с ней.

Мои отец и мать заключили брак 5 августа 1971 года, а через 10 дней отпраздновали свадьбу с двумя сотнями гостей в ресторане «Новая столица» в Норт-Пойнте. В сентябре отец вернулся в Вашингтон, а вскоре за ним последовала и мать. Они начали совместную жизнь в Китайском квартале. Одиннадцать месяцев спустя, в год Водяной Крысы, родился я.

Уехать из Китая оказалось на удивление легко. Летом 2016 года, едва мы с Тини определились с отъездом, туристическое агентство прислало мне по электронной почте три билета на прямой рейс до Вашингтона. Мы выбрали 16 июля как самую удачную дату: шесть – лю – это омофон слова «благополучный».

Принять решение об отъезде было непросто. Пекин стал моим домом больше чем на восемь лет – я прожил там в два раза дольше, чем где-либо еще с тех пор, как стал взрослым. Здесь я женился, здесь родилась наша дочь. Ария навсегда останется бэйцзинжэнь уроженкой столицы. Наши хорошие друзья уезжали, но мы завязывали новые отношения с родителями детей, с которыми дружила Ария. Они носились по аллеям, паркам и торговым центрам. Арии было уже почти четыре года, и она свободно говорила на путунхуа, потому что большую часть недели проводила с энергичной Чжан Аи, своей няней с рождения, и любила поболтать с веселым шеф-поваром Мэном, который иногда готовил для нас.

И все же мы с Тини чувствовали, что пришло время что-то менять. Загрязнение воздуха на севере Китая, одно из самых сильных в мире, заставляло нас, как и многих других родителей, беспокоиться о здоровье нашего ребенка. Мы установили полдюжины воздушных фильтров по всему дому. Если приложение в телефоне сообщало, что сегодня уровень загрязнения воздуха особенно высок, мы оставляли Арию дома или надевали на нее маску перед выходом на улицу. В течение многих лет загрязнение от многочисленных фабрик северного Китая, работающих на угле, копится в слабо продуваемой ветрами котловине, в которой находится Пекин, что приводит к многодневным смогам – мы называли их воздушным апокалипсисом. В декабре прошлого года правительство Пекина объявило первый красный уровень опасности по качеству воздуха, и власти на два дня закрыли школы, ограничили движение транспорта и запретили готовить на улице на открытом огне.

Растя дочь в Китае, я стал обращать больше внимания на экологические проблемы в стране. Мне довелось сделать немало репортажей на эту тему, и все, что я узнавал, не вселяло в меня оптимизма. Китай больше, чем любая другая страна в мире, инвестирует в экологически чистые энергетические технологии, но при этом остается крупнейшим потребителем угля, сжигание которого загрязняет воздух больше, чем что-либо еще. Для меня очевидно было, что в ближайшие годы состояние воздуха, воды и почвы в Китае будет только ухудшаться. Кроме того, страна останется крупнейшим в мире источником выбросов парниковых газов. В этом смысле Китай следует американской модели развития, и эти две страны вносят наибольший вклад в усиление глобального климатического кризиса.

Во время своих поездок за последние полгода я получил представление о надвигающихся бедствиях. Наиболее ярко кризисы проявились в приграничных районах Китая, на краю империи. Монголы, живущие среди дюн расширяющейся пустыни Тэнгэр у Гоби во Внутренней Монголии, рассказывали мне об усиливающейся засухе. Мусульмане-хуэй в Нинся-Хуэйском автономном районе жаловались на то, что местное правительство заставило их покинуть родные деревни, где вырубили все леса, и переехать в новые поселения, состоящие из мрачных бетонных домов. Жители деревень в обширной долине реки Ну в провинции Юньнань протестовали против планов правительства по строительству там плотины, предупреждая, что она нарушит экологический баланс.

Отправившись в поход вдоль ледника Мэнкэ в горах Цилянь, китайский ученый Цинь Сян обратил внимание на то, что ледник, один из крупнейших в Китае, отступает с пугающей скоростью – 16,5 метра в год.

После того как моя статья о леднике вышла в свет, Цинь Сян позвонил мне и сказал, что с ним связалась полиция, и его спрашивали, зачем он дал мне интервью. Это был признак еще одной тенденции, наметившейся в Китае, которая подтолкнула меня к отъезду. Журналистская работа становилась все сложнее, а источники и коллеги подвергались большему риску. Несколько лет назад репортаж о леднике не привлек бы внимания властей. Теперь же круг тем, на которые нельзя говорить открыто, заметно расширился: экономика, окружающая среда, индустрия развлечений и так далее. Партия стремилась усилить контроль над тем, какая информация будет транслироваться вовне. В ближайшие годы Си Цзиньпин призовет «хорошо рассказывать историю» Китая внешнему миру.

Все меньше моих источников хотели со мной встречаться – даже те университетские профессора и исследователи аналитических центров, которые обычно охотно беседовали за чашкой кофе о сложностях политики и истории. Стало трудно связаться с определенными людьми, не подвергая их риску. Все мы знали, что полиция может отслеживать сообщения в приложении «Вэйсинь», с помощью которого все общались в Китае. Кроме того, полиция стала более пристально следить за молодыми китайскими репортерами нашего бюро, чаще приглашать их «попить чаю», чтобы расспросить о нашей работе, или даже выносить предупреждения их родителям, что приводило всех нас в ярость.

Люди, окружавшие нас в Пекине, были вынуждены делать трудный выбор. Некоторые китайские друзья из-за загрязнения воздуха уехали и жили теперь среди гор, озер и лесов далеко на юго-западе, в провинции Юньнань. Знакомые мне рабочие-мигранты, которые продавали паровые булочки и лапшу в переулках у нашего дома, возвращались домой из-за высокой стоимости жизни в городе. Наша уборщица Чэн Аи была вынуждена переехать, потому что городские власти снесли поселение мигрантов рядом с аэропортом, где она жила.

Дуань Мэн и Дженни, пара, которую мы знали с первых дней пребывания в Пекине, закрывали свое заведение у Барабанной и Колокольной башен, потому что не получили разрешения на регистрацию домовладения, необходимую для того, чтобы их дочь могла ходить в школу в Пекине. Они переезжали в родную провинцию Дуань Мэна – Шаньдун, и их «Эксьюз кафе», наше давнее пристанище, становилось еще одним призраком имперской столицы. На прощание они подарили нам картину с изображением входа в кафе, чтобы мы еще долго вспоминали их после того, как наши пути разойдутся.

Теплым ноябрьским днем 2019 года молодая женщина, одетая в черное, стояла на дне пустого открытого бассейна университетского городка и бросала в стену бутылки. Они разбивались вдребезги, и осколки стекла разлетались по полу. С каждым разом она бросала все точнее. На других стенах виднелись черные следы: до этого ее товарищи тоже тренировались в бросках по мишеням. Свои бутылки они наполняли бензином и поджигали. Обугленные пятна на стене обозначали места, куда попадали самодельные гранаты. Они тренировались, чтобы потом точнее попадать по настоящим целям – гонконгским полицейским.

На краю бассейна, на уровне земли, двое студентов стреляли по мишеням из лука. Как и женщина, они были в масках и одеты в черное. Запах, который я почувствовал еще в начале прогулки по территории Гонконгского политехнического университета, присутствовал и здесь. Запах бензина. В нескольких местах на территории университета студенты складировали бутылки, наполненные бензином и заткнутые тряпками или газетами. Я видел множество картонных коробок, набитых тысячами бутылок с зажигательной смесью, ожидающих, когда их подожгут и пустят в ход.

Для студентов заклятым врагом стала городская полиция, которой когда-то так восхищались жители Гонконга. Протестующие заявили, что полиция теперь действует от имени Коммунистической партии Китая и ее руководителей, которые с 1997 года ужесточали контроль над Гонконгом, сначала постепенно, а затем, в последние годы, все активнее. Жители Гонконга со страхом и яростью наблюдали, например, за тем, как в 2015 году китайские спецслужбы похитили пятерых книгоиздателей. Теперь казалось, что принцип «одна страна, две системы», обещанный Китаем Великобритании и жителям Гонконга, перестанет существовать задолго до 2047 года, когда пройдут 50 лет с даты передачи колонии китайскому руководству.

Я увидел на земле лозунг Fuck the Popo, написанный по-английски. Popo – это полиция, объяснил мне один из студентов, Овань Ли.

«Протестующим приходится иметь дело с полицейской жестокостью, – рассказывал он. – Китайская коммунистическая партия – это диктатура. Их менталитет заключается в сохранении полного суверенитета и единства. Они говорят, что только правительство, единство и суверенитет имеют первостепенное значение. Когда речь заходит о правах человека, правах народа или жизни людей, они не считают все это ценным. Единственный способ сохранить свой суверенитет – это диктатура».

В другом месте кампуса я наблюдал, как двое молодых людей приваривают к листу черного металла ручку. Они делали щит. На одной из стен кто-то нарисовал аэрозольной краской символ V из антифашистского графического романа и фильма «V – значит вендетта». На другой стене студенты написали: «Если сгорим мы, то… вместе с вами!» Это слова Китнисс Эвердин, лучницы из «Голодных игр», романа о восстании против авторитарного государства. Я прошелся по кампусу и увидел и других студентов, упражняющихся в стрельбе из лука.

За последнюю неделю студенты и другие протестующие выступали в разных районах Гонконга. Они стремились нарушить работу транспорта, выкрикивали антиполицейские и антикоммунистические лозунги в надежде на то, что официальные лица здесь, в Гонконге, или в Пекине пойдут на уступки. Но полиция набрасывалась на протестующих с дубинками и слезоточивым газом. К концу недели студенты забаррикадировались в пяти университетских кампусах по всему городу, а самые решительные собрались в Гонконгском политехническом университете. Они готовились к последнему противостоянию. Месяцы протестов, лозунгов и уличных столкновений пришли к кульминации.

В 2023 году, в День отца, я впервые за четыре года прилетел в Пекин. «Боинг–757» ВВС США пронесся над холмами, вдоль Великой Китайской стены, над рядами многоквартирных домов, тянущимися по бурым равнинам, над зданиями у взлетно-посадочной полосы, украшенными развевающимися красными флагами с пятью желтыми звездами на каждом. Я уже прилетал в Китай десятки раз, но сейчас все было иначе: я оказался одним из десятка журналистов, сопровождавших Энтони Блинкена в первой за пять лет поездке госсекретаря США в Китай. После начала пандемии в марте 2020 года страна перешла в режим изоляции. Но этой зимой, после того как не удалось сдержать распространение омикрон-варианта вируса COVID–19, а экономика захромала, Си Цзиньпин и его соратники заявили, что Китай вновь открывается внешнему миру, и иностранные государственные чиновники и бизнесмены начали совершать осторожные вылазки в КНР, чтобы прощупать почву.

Перед тем как подняться на борт самолета на авиабазе Эндрюс в Мэриленде, я пообщался с отцом. Он попросил прислать ему фотографии из столицы империи, в которой он не бывал 11 лет, с момента рождения Арии. «Есть такая китайская пословица: Старая лошадь знает дорогу”, – написал он мне в электронном письме. – В Пекине ты – старая лошадь». В другом сообщении он писал: «Вы будете отмечать в самолете День отца. Надеюсь, шеф-повар приготовит для вас что-нибудь вкусное». Я пропускал ежегодную семейную встречу Вонгов и празднование Дня отца в парке в Мэриленде, где десятки моих родственников, от бабушек и дедушек до младенцев, собирались на пикник. Самыми старшими были мой отец и Сэм – им уже исполнилось 90 и 94 года, – а также их двоюродный брат Соумань.

Блинкен отменил поездку, которая была первоначально запланирована на февраль, после того как Пентагон обнаружил китайский разведывательный аэростат, летевший над территорией США, и сбил его. Несколько недель спустя Блинкен заявил, что Китай подумывает о поставках оружия в Россию. Эти эпизоды были частью гораздо более серьезной тенденции, имевшей глобальные последствия: спад в американо-китайских отношениях, начавшийся при первом президентском сроке Трампа и продолжившийся в период президентства Байдена. Официальные лица в США назвали это новой эрой соперничества великих держав, а некоторые историки признали, что отношения между двумя странами оказались на самой низкой точке с момента их нормализации в 1979 году. Все стало настолько плохо, что Блинкен и его помощники возлагали на поездку самые скромные надежды: они заявили журналистам, что их главная цель – восстановить каналы связи на высоком уровне, которые можно было бы использовать для разрядки напряженности в случае возникновения кризиса.

Это означало, что президент Байден и его помощники хотели убедиться в том, что они смогут позвонить китайскому лидеру в случае чрезвычайного происшествия или столкновения между военными кораблями либо военными самолетами в Тайваньском проливе или в Южно-Китайском и Восточно-Китайском морях. Военные двух стран все чаще вступали в контакт друг с другом, и в последнее время возникали опасные ситуации. Военные амбиции Китая в этом регионе были несовместимы со стремлением американцев сохранить военное превосходство. Каждая из сторон пыталась выяснить, как далеко готова зайти другая, чтобы обеспечить себе желаемое положение. Помощники Байдена хотели иметь возможность сообщить китайским властям о своих намерениях и прояснить намерения Китая. При этом они понимали, что неверное толкование может привести к войне.

Когда в Вашингтоне или Пекине обсуждали двусторонние отношения, вполне обыденными стали разговоры о возможной войне. Вероятнее всего, она могла вспыхнуть из-за Тайваня, несмотря на то что у обеих стран имелись ядерные боеголовки, традиционно считавшиеся сдерживающим фактором, и, кроме того, торговля между Китаем и США достигла невиданных прежде объемов. Все это совершенно не походило на ситуацию холодной войны: две сверхдержавы были связаны друг с другом сильнее, чем когда-либо были связаны Соединенные Штаты и Советский Союз. И все же в Вашингтоне продолжали задаваться вопросом, начнется ли в скором будущем война с Китаем. Такие разговоры звучали в обеих столицах, и это настораживало. Мой друг Алекс, американский профессор права китайского происхождения, посетивший Пекин в ту же неделю в июне, рассказал мне, что китайские юристы и ученые-экологи, которых он знал уже много лет, говорили ему, что готовы воевать с Америкой за Тайвань. Я подумал, что подобные разговоры могут напоминать отцу слышанное им во времена корейской войны.

Блинкен встречался с высокопоставленными китайскими дипломатами на виллах, расположенных на зеленой территории государственной резиденции Дяоюйтай. Цинь Ган, министр иностранных дел, устроил для него банкет в том же зале, где обедал Генри Киссинджер во время своей тайной дипломатической миссии в 1971 году. В меню были такие блюда, как «Взаимное уважение», «Урегулирование разногласий» и «Предотвращение конфликтов»; последним были жареные креветки, которые подавали и господину Киссинджеру. На завершающем двухдневный визит мероприятии Блинкен встретился в Большом зале народных собраний с Си Цзиньпином. Китайский лидер заявил, что ему не терпится поскорее увидеться с президентом Байденом, но оспорил предположение г-на Блинкена о том, что две страны должны договориться о правилах честной игры в соперничестве. Си Цзиньпин уже имел представление о том, чего хотят Соединенные Штаты: не конкуренции, а «полного захвата, окружения и подавления Китая», как он выразился в своей речи в марте.

Блинкен добился того, что переговоры на высоком уровне возобновились, как он и хотел. Но в то время он еще не знал, что в политической системе Китая вот-вот начнутся потрясения. Си Цзиньпин приказал провести расследование случаев коррупции среди высших военных чинов. Кроме того, уже в следующем месяце без каких-либо публичных объяснений был смещен со своего поста министр иностранных дел Цинь Ган. Китайские должностные лица намекнули на причины, связанные со здоровьем, но никто в это не поверил, и многие стали задаваться вопросом, не арестован ли он. Официальные лица и журналисты в Вашингтоне хорошо знали Цинь Гана, поскольку до назначения на пост министра иностранных дел он был послом в США. Ходили слухи о его внебрачной связи с китайской тележурналисткой в Вашингтоне во время его пребывания там в качестве посла. Говорили, что у них есть сын, который родился в США и который, следовательно, является американским гражданином. Американские официальные лица сообщили мне, что считают эти слухи заслуживающими доверия. То, что один из высокопоставленных китайских госслужащих в одночасье исчез из общественной жизни, ошеломляло и в то же время, учитывая стиль правления Си Цзиньпина, не воспринималось как нечто совсем уж неожиданное. Все это вызывало в памяти чистки эпохи Мао.

В Пекине и Вашингтоне полнился список того, с чем из-за напряженности в отношениях двух стран возникли проблемы: торговля, студенческие обмены, сотрудничество в области науки. А еще наши любимцы – гигантские панды, жившие в Национальном зоопарке Вашингтона, всего в нескольких кварталах от нашего дома. Две пожилые взрослые особи, Мэйсян и Тяньтянь, и их трехлетний детеныш, Сяо Цицзи, или Маленькое чудо, должны были осенью вернуться в Китай, поскольку истекал срок предоставления их в аренду. Но соглашение об отправке из Китая в Вашингтон новых панд до сих пор достигнуто не было. За исключением короткого периода, зоопарк содержал панд с момента знаменательного визита в Пекин в 1972 году президента Ричарда Никсона, когда за ужином его жена Патриция рассказала премьеру Госсовета КНР Чжоу Эньлаю, как сильно она любит панд. В апреле того же года пара панд, Линлин и Синсин, прибыла в Вашингтон в качестве подарка. Пока я рос, местные телевизионные новостные программы постоянно показывали сюжеты об их выходках. Они были прирожденными дипломатическими представителями Китая. Моих родителей радовало их присутствие в Вашингтоне – для них оно означало связь с родиной.

Мои родители в нашем доме в Пекине после рождения нашей дочери Арии в 2012 г. Ее китайское имя – и она принадлежит к 31-му поколению семьи Вонг

Любовь Арии к пандам не угасла и после нашего отъезда из Китая, возможно, благодаря тому последнему семейному отпуску, проведенному в этой стране, когда мы посетили центр разведения больших панд в Чэнду. В Вашингтоне я часто ходил с Арией в зоопарк. В ноябре, через пять месяцев после моего возвращения из поездки в Пекин с Блинкеном, теплым воскресным утром мы с Тини взяли дочь и пошли в зоопарк, чтобы попрощаться с пандами. Мы смотрели, как они обгладывают бамбук и кувыркаются с пластиковыми мячами. Ария бесконечно рассказывала мне о пандах: «А ты знаешь, что они едят четырнадцать часов в день?» Людей вокруг становилось все больше, и я разговорился с теми, кто проехал сотни километров, только чтобы посмотреть на панд перед их отправкой на родину. Через три дня я снова был в зоопарке и наблюдал, как погрузчики перевозили их в отдельных металлических клетках к грузовикам «Федэкс». Затем, подобно президентскому кортежу, проносящемуся по Вашингтону, колонна с полицейским эскортом выехала в международный аэропорт Даллеса, и семейство панд в сопровождении ветеринара, двух смотрителей зоопарка и 100 килограммов бамбука погрузилось в «Боинг–777» под названием «Панда экспресс» и отправилось в 19-часовой полет к своему новому дому в туманных горах на юго-западе Китая.

Я думал, не заканчивается ли эра дипломатии панд. Но на следующей неделе Си Цзиньпин посетил Сан-Франциско для участия в саммите с Байденом, который был организован благодаря поездке г-на Блинкена, и заявил на ужине с представителями деловых кругов, что Китай будет продолжать сотрудничать с США в области сохранения панд. Он сказал, что эти животные являются «посланниками дружбы между китайским и американским народами».

Тогда, в июне, я остался в Пекине еще на четыре дня после того, как Блинкен улетел. Как-то вечером я прогуливался вдоль канала рядом с отелем. Набережная освещалась неоновыми огнями – с тех пор как я в последний раз был в Пекине, это место благоустроили, – в ресторанах и барах царило оживление. Экономика Китая постепенно восстанавливалась, но темпы роста явно снизились по сравнению с годами, предшествовавшими пандемии. За ужином я общался с друзьями. Они рассказали мне, что сначала пандемия в Китае протекала, что называется, нормально: после того как удалось подавить первую смертоносную вспышку, начавшуюся в городе Ухане в конце 2019 года, вирус удерживали за пределами границ страны. Но затем в 2022 году начал распространяться штамм омикрон, и город за городом начали принимать меры по изоляции. Эти меры не остановили вирус. Вместо этого они изменили жизнь людей.

Города с миллионами или десятками миллионов жителей оставались отрезанными от внешнего мира неделями и даже месяцами. Если власти считали, что в городе началась эпидемия, ни один поезд, самолет или автомобиль не мог покинуть его. Люди, уехавшие из дома утром, не имели возможности вернуться туда вечером, если за это время было принято решение о начале карантина. Порой родители и дети, отправленные в карантинные центры, оказывались разлучены. Я слышал, что в 2022 году некоторые китайские граждане со средствами бежали из страны, решив, что будут путешествовать, пока не снимут ограничения. Приехать в Китай, и особенно в Пекин, стало испытанием. Моя подруга Тан Ди рассказала мне, через что пришлось пройти ее бывшему мужу, чтобы вернуться к семье в Пекин в октябре того года. Ему пришлось лететь из Италии в Хух-Хото (город во Внутренней Монголии), там провести три недели на карантине, потом самолетом добраться до провинции Хэбэй. Оттуда он с пересадкой, на двух поездах, вернулся в столицу. Выйдя из здания вокзала, он заплакал.

Все это привело к массовым протестам в ноябре, когда люди поднимали белые листы бумаги, чтобы выразить свое недовольство «политикой нулевой терпимости к COVID–19», которая считалась личной инициативой Си Цзиньпина. Китайское правительство не справлялось ни с защитой от вируса, ни с обеспечением чувства стабильности для многих граждан. Экономический рост замедлился. Всего за месяц до этого Си Цзиньпин добился того, что партия продлила его руководство на третий срок, по крайней мере еще на пять лет, чего не случалось ни с одним лидером со времен Мао. Этот шаг заставил многих моих либеральных китайских друзей занервничать. Они знали об ужасах, которые творил в стране стареющий Мао, и опасались чего-то подобного, хотя Си было на тот момент только 69 лет. Их опасения подтвердились осенью из-за ошибочной политики Си Цзиньпина в области карантина и вакцинации, а также из-за неспособности сдержать COVID–19 – неудачи, ставшей отголоском ошибок, допущенных местными властями в Ухане в конце 2019 – начале 2020 года. Из-за этих ошибок вирус распространился по Китаю и всему миру.

Протесты, начавшиеся в конце 2022 года, ошеломили меня. Я не ожидал, что недовольство в Китае может достичь таких масштабов. Первые демонстрации прошли в Урумчи в конце ноября, после того как несколько семей уйгуров погибли во время пожара в жилом доме из-за того, что люди, ответственные за соблюдение карантинных ограничений, оставили двери запертыми снаружи. Узнав об этом, горожане вышли на улицы: их недовольство изоляцией и слежкой достигло критической точки. Когда об этом стало известно, демонстрации начались по всему Китаю.

В декабре Си Цзиньпин отменил политику «нулевой терпимости к COVID–19», и эпидемия поразила население, поскольку мало кто успел выработать иммунитет или сделать эффективные прививки. Мой друг-фотожурналист, посещавший больницы, похоронные бюро и крематории в те недели, рассказал мне за ужином в Пекине, что видел больничные вестибюли, забитые десятками пациентов на каталках. В середине января он побывал в похоронном бюро в Шанхае, где ритуалы над телами совершались с десятиминутными интервалами в каждом из десятка залов с раннего утра и до вечера. Морг в задней части здания был забит телами – их регулярно загружали в грузовики и отправляли в крематорий. Китайские власти перестали публиковать статистику по кремациям. К этому времени США уже пережили ковидную катастрофу, приведшую к более чем миллиону смертей, а теперь подобная катастрофа разразилась в Китае. Эпидемиологи за пределами страны, проанализировав данные, подсчитали для «Нью-Йорк таймс», что во время всплеска COVID–19, пик которого пришелся на январь 2023 года, в Китае умерло от 1 до 1,5 миллиона человек. Эта оценка подтверждается статистикой кремаций в восточной провинции Чжэцзян, которую кто-то ненадолго опубликовал в интернете, несмотря на общенациональный запрет на обнародование таких данных.

От друзей я слышал ужасные рассказы о пережитом, но ничего этого не было заметно на улицах Пекина, по-прежнему такого же шумного и энергичного, каким я его помнил. Однако когда я захотел пойти на площадь Тяньаньмэнь, чтобы посмотреть на нее и на Запретный город, друзья сказали мне, что во время пандемии полиция установила контрольно-пропускные пункты, и всем, у кого в паспорте стоит журналистская виза, вход туда запрещен. Я больше не мог пойти туда, где отец шагал в колонне мимо Мао и где я сидел на рассвете со школьными друзьями в мое первое лето в Пекине, чтобы посмотреть, как солдаты исполняют ежедневный ритуал поднятия флага Китайской Народной Республики.

Однако это было не так уж важно. Я нашел сердце города там же, где и всегда, – в старых кварталах. Постоял у дверей двух наших домов, где мы с Тини провели первые совместные годы и начали растить нашу дочь. В этом городе я прожил дольше, чем в любом другом, будучи взрослым. Ритм жизни здесь, казалось, не сильно изменился по сравнению с тем временем, когда я приезжал в последний раз. Переулки по-прежнему были заполнены стариками и женщинами, болтающими с соседями, разносчиками на электровелосипедах, школьниками, гоняющимися друг за другом. В глазах «старой лошади» пандемия изменила все и не изменила ничего.

Неподалеку от нашего второго дома я прошел мимо храма Юнхэгун, величественного тибетского буддийского комплекса, куда люди приходили возжигать благовония и молиться. Именно здесь в 2015 году друг познакомил меня с Таши Ванчуком. В январе 2021 года, после пяти лет заключения, Таши вышел из тюрьмы. Вскоре я узнал, что тюрьма не сломила его дух. Он начал ездить по Тибету и вновь публично выступать за образование на тибетском языке. Местные власти стали угрожать ему, а в августе 2023 года группа людей в масках ворвалась в его гостиничный номер и избила его.

Некоторые люди, которых я знал в Пекине, исчезли. Я хотел встретиться с Дун Юйюем, журналистом, с которым познакомился 16 лет назад, когда они с Тини вместе проходили стажировку в Гарварде. Мы поддерживали связь на протяжении всего моего пребывания в Китае, ужинали семьями. Юйюй писал о том, что Китаю необходимо оставаться на пути либерализации, продолжать принимать идеи извне. В феврале 2022 года его задержали сотрудники государственной безопасности, когда он обедал в ресторане с японским дипломатом. Ему предъявили обвинение в шпионаже, и это стало потрясением для его жены и сына, а также многочисленных друзей.

Возможно, это была прелюдия к антишпионской кампании в стиле Мао, которую китайское правительство развернуло в 2023 году. А может, это стало следствием ревностного исполнения чиновниками наставления Си Цзиньпина: партийные и государственные СМИ Китая должны демонстрировать полную лояльность Коммунистической партии.

Мало кто из китайских журналистов, бывших моими коллегами в «Таймс», все еще оставался в стране. Многие уехали учиться или работать за границу. Одной из тех, кто остался, была Ванесса. В один из вечеров мы встретились с ней за ужином во вьетнамском ресторане «Сусу», расположенном в узком переулке близ моего первого дома. Она вернулась в Китай в 2019 году, получив степень магистра в Гарвардской школе Кеннеди, с мыслью, что скоро снова уедет в Америку, но застряла здесь из-за пандемии. Помолвку с американским бизнесменом пришлось разорвать. Некоторое время она продавала через интернет люксовые сумки. А несколько месяцев назад ее бывший руководитель рассказал ей о вакансии на должность преподавателя журналистики в университете в Чжухае, в провинции Гуандун. Она получила работу и теперь готовилась к переезду на юг, в родную провинцию моей семьи. Китайская экономика восстанавливалась с большим трудом, и найти хорошую работу было большой удачей: по официальным оценкам, в месяц моего визита в Пекин уровень безработицы среди молодежи составлял 21%. Ванесса, казалось, была счастлива, оттого что ей выпала редкая возможность, и уже одно это было неплохо.

Мой последний полный день в Пекине оказался самым жарким за весь июнь в столице – больше 41 градуса по Цельсию. Я медленно шел по улицам. Уровень загрязнения воздуха снизился, но глобальное потепление продолжало сказываться на Китае. Несколько лет назад я видел, как отступают ледники в Гималаях и других горных массивах страны, а теперь в города пришла небывалая жара. Китай и Америка остаются двумя крупнейшими производителями парниковых газов в мире.

Какие бы решения ни принимали эти две державы, эти империи, они влияют на весь мир. И их лидерам предстоит найти некую форму непростого сосуществования, которая позволит избежать войны. Они должны попытаться. У них нет выбора.

Тем утром, еще до наступления жары, я прогуливался по парку Житань, где находится Храм Солнца, и увидел группу женщин, занимающихся тайцзицюанем, и еще одну, исполняющую медленный танец с веерами. Я прошел мимо детской площадки, где Ария резвилась с друзьями, когда была малышкой. Я задержался там и вспомнил те дни. Прогулялся в тени ив по берегу озера. Здесь друг фотографировал нас с Тини после нашей помолвки.

Я кружил по парку, а теперь вышел в центр и подошел к невысокой красной стене, окружающей алтарь. Пройдя через западные ворота, оказался в простом дворе с круглым каменным помостом в центре. Это и был Храм Солнца. С каждой из четырех сторон света на помост вели ступени. Император приходил сюда раз в год, чтобы совершить ритуальное жертвоприношение солнцу. Он был центром мироздания и этим деянием стремился принести порядок и гармонию во вселенную. По крайней мере, так рассказывали люди.