Kay SinniХирург Мицуда

Глава 1

Холод был первым, что вернулось. Не тот привычный холод операционной, где кондиционеры гоняют стерильный воздух, чтобы хирурги не потели под лампами. Этот холод пах сырой землей, тухлым жиром и застарелой мочой. Он въедался под ногти и заставлял зубы стучать с сухим, костяным звуком.

Я попробовал открыть глаза. Веки словно склеили дешевым суперклеем. Левое плечо горело так, будто в него вкручивали ржавый шуруп.

— Живой, гляди-ка. А ты говорил — хана парню.

Голос был скрипучим, как несмазанная тележная ось. Я приоткрыл правый глаз. Картинка двоилась, плыла, но постепенно сфокусировалась на грязном потолке из закопченных бревен. Прямо надо мной висела связка сушеной рыбы. От нее несло так, что к горлу сразу подкатила тошнота.

— Эй, лекарь. Слышишь меня? Сдохнешь или еще подергаешься?

Я повернул голову. Шею прострелило острой болью. Рядом на перевернутом бочонке сидел человек. Назвать его мужчиной было сложно — бесформенная груда тряпья, обвязанная грязной веревкой. Лицо заросло серой щетиной, сквозь которую желтели гнилые зубы. Он ножом ковырял под ногтями. Настоящим железным ножом, широким и тупым.

— Где я? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Горло пересохло, губы треснули, и я почувствовал солоноватый вкус крови.

— В канаве ты был, где ж еще, — старик сплюнул на земляной пол. — Тебя Кул подвез на телеге. Сказал, из графских конюхов ты. Или из недобитков. Одежка-то на тебе тонкая, да только вся в дырах.

Я попытался поднять руку, чтобы потереть виски. Рука была чужой. Слишком длинные пальцы, узкая ладонь, кожа без единого шрама от скальпеля, к которым я привык за годы интернатуры и практики. На левом предплечье темнела грубая татуировка — три перекрещенные линии.

«Я спал», — подумал я. Помню асфальт. Помню, как фары встречной фуры резанули по глазам после тридцати шести часов на ногах. Помню тихий щелчок в шее, когда машина ушла в кювет. Это кома. Или галлюцинация перед остановкой сердца. Мозг доедает остатки глюкозы и крутит мне кино про средневековый клоповник.

— Воды… — выдавил я.

Старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. Подошел к углу, зачерпнул деревянным ковшом из бадьи. Вода была мутной, на поверхности плавала какая-то шелуха. Он протянул ковш мне.

Я попытался сесть. Боль в плече превратилась в раскаленный штырь. Кое-как опершись на правую руку, я привалился спиной к бревенчатой стене. Сделал глоток. Вода отзывалась вкусом речного ила, но тушила пожар в глотке.

— Как меня зовут? — спросил я, глядя на свои новые, слишком бледные пальцы.

Старик остановился и посмотрел на меня как на умалишенного.

— Ну ты даешь, парень. Совсем мозги отшибло? Тебя Кул звал Корном. Хотя мне плевать. Будешь Корном, пока не сдохнешь. Или пока за тобой не придут.

— Кто должен прийти?

— Да кто угодно. Сборщики податей, волки, парни барона. Тут у нас выбор небогатый.

Я опустил взгляд на свое плечо. Рукав грязной холщовой рубахи был разорван и пропитан бурой, уже подсохшей кровью. Я аккуратно, стараясь не дышать через нос, потянул ткань в сторону. Засохшая корка оторвалась от кожи с противным влажным звуком.

Рваная рана. Похоже на удар чем-то тупым и тяжелым — может, обломком доски или копытом. Края неровные, посиневшие, из глубины сочился сероватый гной. Запахло мясным отделом, в котором сломался холодильник.

«Начался некроз», — механически отметил мой внутренний хирург. Тот самый, который три года подряд зашивал пьяных бомжей в приемном покое по пятницам. Настоящий Евгений Мицуда сейчас лежал бы в реанимации под ИВЛ, а не разглядывал гнилое мясо на собственном теле.

— У тебя есть чистая ткань? — спросил я старика. — И нож. Твой нож подойдет, если его прокалить.

Старик хмыкнул, снова усаживаясь на бочонок.

— Ткань? На портянки поищи в углу. Нож я тебе не дам. Еще зарежешься, а мне потом труп вытаскивать. Земля мерзлая, копать неохота.

— Если я не уберу это мясо, через два дня ты все равно будешь копать, — сказал я тихо. Без пафоса, просто как факт. Как говорил пациентам с гангреной перед ампутацией. — У меня заражение. Кровь отравится, и я умру в судорогах. Тебе оно надо — слушать, как я тут ору под ухом?

Старик замер. Нож в его руке перестал ковырять ноготь. Он посмотрел на меня своими водянистыми, желтоватыми глазами.

— Лекарь, значит? — протянул он. — Из этих, которые травками балуются?

— Из тех, которые режут, чтобы жило, — ответил я. — Дай нож. И спирт. Ну, или что вы тут пьете, чтобы забыться.

Он принес местный самогон — сивуху, от которой разило кислым зерном и сивушными маслами. Из «чистой ткани» нашлась только старая холщовая юбка, судя по всему, принадлежавшая кому-то, кто давно покинул этот гостеприимный дом. Я разорвал ее зубами на узкие полосы.

Жаровни в доме не было, только открытый очаг посреди комнаты, дым от которого уходил в дыру в крыше. Я подержал лезвие ножа над углями, пока оно не потемнело от копоти. Стерилизация по-средневековому. Луи Пастер перевернулся бы в гробу, но выбирать не приходилось.

— На, глотни, — старик протянул мне глиняную кружку с мутной жижей. — Поможет. Наверное.

Я взял кружку правой рукой. Пальцы дрожали. Это было непривычно — мои руки на Земле были твердыми, как скальпель. Я выпил. Жидкость обожгла пищевод, упала в пустой желудок тяжелым кирпичом. Глаза заслезились.

— Как тебя зовут? — спросил я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Бран, — буркнул он. — Сиди тихо, не дергайся.

Я уперся спиной в стену. Левое плечо онемело от холода и самогона, но это была иллюзия. Я знал, что будет, как только металл коснется живого мяса.

«Внутренний слой кожи, подкожно-жировая клетчатка, фасция», — повторил я про себя мантру, которую зазубривал на первом курсе. — «Главное не задеть подмышечную артерию. Если рвану нож слишком глубоко вправо — истеку кровью за три минуты».

Я прижал лезвие к верхнему краю раны. Кожа Корна — или как там звали этого парня — оказалась на удивление жесткой. Нож был тупым. Пришлось надавить.

Боль пришла не сразу. Сначала был хруст разрезаемой плоти, а потом в голову ударила белая вспышка. Я прикусил губу так, что во рту снова стал горячо.

— Сука… — прохрипел я на родном языке.

Бран сидел напротив, подавшись вперед. На его лице не было жалости — только тупое, животное любопытство. Так дети смотрят на раздавленную гусеницу.

Я вел нож вниз, срезая серые, омертвевшие лоскуты. Черная, густая кровь лениво потекла по предплечью, капая на земляной пол. Каждый сантиметр давался с трудом. Мое новое тело протестовало, оно хотело сжаться в комок и скулить, но я держал его железной хваткой профессионального цинизма.

Год назад в приемный покой привезли девочку. Семь лет. Попала под газонокосилку. Отец пьяный был, не заметил. Я тогда тоже шел после суточной смены. Руки дрожали. Я не смог правильно сопоставить края сосудов. Она умерла на столе от кровопотери. Заведующий тогда сказал: «Бывает, Мицуда. Ты не бог». Но ночью, когда я закрывал глаза, я видел ее бледные пальцы.

Сейчас эти пальцы были моими. И я не собирался подыхать от банального сепсиса в этой дыре.

Я выковырял ножом последний кусок воспаленной ткани. Из раны пошла чистая, алая кровь. Это хорошо. Значит, сосуды живы.

— Лей, — выдохнул я Брану, указывая на кружку с остатками самогона.

— Чего? — не понял он.

— Лей на рану, старый ты хрен! Быстро!

Бран плеснул жидкость прямо в открытый разрез.

Если до этого была боль, то теперь начался ад. Я выгнулся дугой, затылком ударившись о бревна стены. Из горла вырвался нечеловеческий хрип. В глазах потемнело, и на мгновение мне показалось, что я снова лечу в кювет, а фары фуры горят прямо передо мной.

Когда туман рассеялся, я лежал на боку, тяжело дыша. Лицо было мокрым от пота и слез. Плечо дергало крупной, ритмичной дрожью.

— Ну ты и животное, — с каким-то подобием уважения произнес Бран. — Сам себя порезал и не сдох. Корн так не умел. Тот чуть что — сразу к мамочке бежал.

Я не ответил. Кое-как, помогая себе зубами, я обмотал плечо полосами старой юбки. Повязка тут же пропиталась красным, но поток уже уменьшался. Давление упало, организм включил защитные механизмы.

— У тебя есть поесть? — спросил я, уткнувшись лбом в холодное бревно.

— Сухарь есть. Овсяный. Если размочишь в кипятке — разжуешь.

— Давай.

К вечеру лихорадка все-таки догнала меня. Это было ожидаемо. Земляная пыль, грязный нож, общая истощенность тела — идеальные условия для пиршества бактерий.

Я лежал на нарах, покрытых колючей соломой, и смотрел, как тени от очага пляшут на потолке. Они были похожи на силуэты врачей в зеленых халатах. Они ходили вокруг меня, перешептывались, шуршали картами назначений.

— Пульс девяносто, — сказал кто-то голосом моей бывшей девушки, Ани. Она ушла от меня за месяц до аварии. Сказала, что нельзя жить с человеком, который дома только спит и пахнет формалином. — Давление падает. Мы его теряем, Женя.

— Я сам себя теряю, — прошептал я в темноту.

— Ты Корн, — ответил голос Брана откуда-то со стороны. Старик сидел у огня и что-то жевал, мерно чавкая. — Ты конюх. Тебя господин выпорол за то, что кобылу упустил. Ты сбежал. Тебя три дня в лесу ловили.

— Я хирург, — упрямо повторил я. — Я закончил Пироговку. У меня диплом.

— Диплом твой подтирочный лист, — философски заметил старик. — Тут у нас коров лечат заговором, а людей — молитвой. А если не помогает — закапывают. Ты лучше спи. Завтра Кул приедет. Он хотел тебя старосте сдать за три медные монеты.

Я хотел возмутиться, сказать, что я человек, что у меня есть права, но вместо этого просто провалился в тяжелый, липкий сон.

Мне снилась операционная. Все было залито ярким, белым светом. На столе лежало тело. Я подошел, взял скальпель, но когда откинул простыню, увидел собственное лицо. Лицо тридцатилетнего Евгения Мицуды, с темными кругами под глазами и залегшей морщиной между бровей.

А рядом стоял Корн — молодой парень с испуганными глазами и редкой бородкой. Он смотрел на меня и говорил:

— Зачем ты забрал мое тело? Мне оно самому нужно было. Меня дома девка ждет. Марта.

— Извини, друг, — сказал я ему во сне, вонзая скальпель в собственную грудину. — Мое сломалось. Пришлось взять твое.

Утро началось со стука в дверь. Точнее, дверь просто пнули ногой, и она с грохотом распахнулась, впустив в избу клубы морозного пара и огромного мужика в бараньем тулупе.

Это был Кул. От него пахло навозом и дешевым табаком. В руке он держал толстую дубовую палку.

— Жив еще, падаль? — басом спросил он, проходя к очагу и протягивая огромные, красные от холода ладони к углям. — Бран, ты его не закопал?

— Сам видишь, дышит, — Бран даже не поднялся со своего угла. — Только умом тронулся. Сам себя ножом кромсал вчера. Мясо гнилое отрезал.

Кул повернулся ко мне. Его маленькие, заплывшие жиром глазки сузились. Он подошел к нарам и ткнул меня палкой в здоровое плечо.

— Слышь, Корн. Вставай. Староста в деревне ждет. За тебя три медяка дают. Мне как раз на новые вожжи не хватает.

Я сел. Голова кружилась, но лихорадка, кажется, отступила. Организм Корна оказался на редкость живучим — земной хирург после такого перформанса уже лежал бы с отеком мозга. Плечо дергало, но боль была тупой, терпимой.

— Я никуда не пойду, — сказал я, глядя Кулу прямо в глаза. Это был взгляд, который я выработал для общения с неадекватными родственниками пациентов. Спокойный, холодный, немного пренебрежительный.

Кул опешил. Он привык, что Корн, судя по всему, забивался под лавку при его появлении.

— Чего ты сказал? — палка в его руке приподнялась.

— Я сказал, что останусь здесь. Если ты сдашь меня старосте, тебя повесят.

Бран в углу тихонько прыснул. Кул насупился, его лицо налилось дурной, багровой кровью.

— Это еще с какого хера меня повесят? Ты беглый холоп! За укрывательство, конечно, могут всыпать, но если я тебя сам привел…

— У тебя на правой руке, между большим и указательным пальцем, язва, — перебил я его, указывая подбородком на его ладонь. — Черная такая. Края приподняты, в центре корочка. Давно появилась?

Кул невольно взглянул на свою руку. Спрятал ее за спину.

— Ну… три дня назад. Прыщ выскочил. И чего?

— Это не прыщ, — я встал с нар. Ноги держали плохо, пришлось опереться о стену. — Это сибирская язва. Ну, или как у вас это называется — углевик. Ты корову дохлую свежевал на прошлой неделе? Было такое?

Кул побледнел. Розовый цвет с его щек сошел моментально, оставив серую, землистую кожу.

— Откуда… откуда знаешь? — пробормотал он. — У Михея корова пала. Он мне дал три куска сала, чтоб я ее в овраг оттащил.

— Сало ты, конечно, сожрал, — я сделал шаг вперед. — А теперь слушай меня внимательно, Кул. Через два дня эта язва начнет чернеть. Потом у тебя опухнет вся рука. Потом ты начнешь задыхаться. Твои легкие заполнятся кровью, и ты сдохнешь, захлебываясь собственной пеной. Староста тебе не поможет. Молитвы не помогут.

Избушка погрузилась в тишину. Было слышно только, как трещит полено в очаге. Бран перестал жевать. Кул смотрел на меня так, будто у меня на голове выросли рога.

— Ты… ты ведь ведьмак? — прошептал он, отступая к двери. — Корн не был ведьмаком.

— Я не ведьмак. Я лекарь. И я могу выжечь эту дрянь, пока она не пошла по крови. Но для этого мне нужны три вещи. Первая — ты забываешь про три медяка и старосту. Вторая — ты приносишь мне чистой ткани, нормальной еды и мыла. У вас есть мыло?

— Щелок есть… — тихо сказал Кул.

— Подойдет. И третье — ты будешь делать все, что я скажу. Иначе через неделю Бран будет копать две могилы вместо одной. Земля, сам слышал, мерзлая. Ему тяжело.

Кул перевел взгляд с меня на Брана. Старик угрюмо кивнул, подтверждая тезис про мерзлую землю.

— Ладно, — Кул сглотнул. — Ладно, Корн. Или как тебя там. Если обманешь — я тебе этой палкой башку проломлю, понял?

— Понял, — ответил я, снова опускаясь на нары. Силы стремительно заканчивались. — Оставь палку и иди за щелоком. И сала больше не ешь. Оно, скорее всего, тоже заражено.

Когда за Кулом закрылась дверь, я закрыл глаза и прислонился затылком к стене.

«Ну вот и все, Евгений Михайлович», — подумал я. — «Первая клиническая практика в новом мире открыта. Ни инструментов, ни антибиотиков, ни операционной. Только тупой нож, грязный старик и сибирская язва на пороге».

Из угла донеслось шуршание. Бран поднялся, подошел к бадье и снова налил мне воды. На этот раз он не бросил ковш мне, а протянул его в руки, придерживая за край.

— Слышь, лекарь, — тихо сказал он. — А у меня вот тут, в боку, колет уже третий год. Посмотришь?

Я посмотрел на его грязное, сморщенное лицо, на серую щетину, на мутные глаза. На Земле я бы отправил его на УЗИ, КТ и полный анализ крови. Здесь у меня были только мои пальцы и чужое, пока еще плохо слушающееся тело конюха.

— Посмотрю, — сказал я, принимая ковш. — Только сначала умойся. Терпеть не могу грязных пациентов.

Глава 2

Щелок оказался склизкой серой массой, которая пахла костром и прогорклым салом. Он нещадно разъедал кожу, но я заставил себя оттереть руки до локтей. Бран смотрел на меня как на умалишенного, пока я сдирал ногтями грязь с чужих пальцев Корна. Каждое движение отзывалось в зашитом плече тупой, пульсирующей болью. По крайней мере, повязка сухая. Температуры нет. Организм этого парня обладал упрямым крестьянским иммунитетом.

— Вожжи принес, — Кул ввалился в избу без стука, бросив на земляной пол холщовый мешок. Из него вывалился кусок серого заветренного хлеба и глиняный горшок с чем-то кислым. — И щелок твой. Зачем тебе столько? Мыться перед смертью — примета дурная.

— Чтобы ты не сдох, Кул, нужна чистота, — я указал на колченогий табурет. — Садись. Руку на стол.

Столом служила широкая дубовая плаха, вкопанная в землю. Кул нехотя опустился на табурет. Его огромная туша заняла половину пространства у очага. Он медленно вытащил правую руку из рукава тулупа и положил ее на дерево.

Я наклонился ниже. Пустула в межпальцевом промежутке за сутки изменилась. Центр просел, потемнел, превращаясь в характерный угольно-черный струп. Вокруг него поднялся плотный валик отека — багровый, лоснящийся, похожий на перезрелую сливу.

— Болит? — я аккуратно надавил пальцем на край отека.

— Не-а, — мотнул головой Кул, но в глазах его мелькнул страх. — Онемело всё. Словно отлежал. Это плохо, да?

— Это значит, что токсин убивает нервные окончания, — я выпрямился. — Классический карбункул. Сибирка. Кожаная форма. Если повезет — локализуется. Если нет — пойдет в кровь, и через трое суток твоя жена станет вдовой. Она у тебя есть?

— Девка из соседней деревни… собирались по осени, — пробормотал он, глядя на свой палец так, словно тот уже принадлежал мертвецу. — Корн, ты не шутишь? Батюшка Михей говорил, это просто прыщ от сырости.

— Батюшка Михей пусть лучше за упокой твой молится, у него это точнее выйдет, — отрезал я. — Бран, тащи угли. И нож. Тот, которым я вчера себя резал.

— Опять резать? — Бран оживился, зашарил по углам. — Я сейчас. Я быстро.

— Резать нельзя, — осадил я его. Мой внутренний голос четко выдал параграф из учебника по инфекционным болезням: «Хирургическое вмешательство при кожной форме сибирской язвы категорически противопоказано из-за риска генерализации процесса». — Если я вскрою этот мешок, бациллы хлынут в кровеносное русло. Нам нужно ее прижечь. Локализовать очаг. Разрушить белок токсина высокой температурой.

Кул сглотнул. Его кадык дернулся под слоем многолетней грязи.

— Выжечь? Прямо на живую?

— На живую, — я взял у Брана нож, проверил острие. — Самогона больше нет, так что держись за лавку. Если дернешься — сожгу сухожилие, останешься с плетью вместо руки.

Я положил лезвие широкого кухонного ножа прямо в раскаленные угли очага. Металл начал менять цвет — сначала стал темно-серым, затем по краям побежали сизые разводы, и наконец он заставил воздух вокруг себя дрожать от жара.

Аня часто говорила, что у меня каменное сердце. Когда в приемный покой привозили кричащих от боли людей, я не сочувствовал. Я считал. Измерял давление, прикидывал объем кровопотери, мысленно раскладывал инструменты на лотке. Сочувствие мешает точности. Если ты плачешь вместе с пациентом, у тебя начинают дрожать пальцы. А дрожащие пальцы — это пущенная мимо вены игла.

— Бран, держи его за плечи, — скомандовал я. — Сзади навались.

— Да я его не удержу, он же как бык, — прохрипел старик, но все же встал за спиной Кула, упершись костлявыми пальцами в его широкие плечи.

— Держись сам, Кул, — я взял нож за деревянную рукоять через мокрую тряпку. — Смотри на стену. Не на руку.

Я поднес раскаленное докрасна острие к багровому валику. Кул зажмурился, его челюсти сжались с такой силой, что на щеках перекатились желваки.

Я прижал металл к черной корке.

Раздалось сухое шипение. По избе поплыл тяжелый, сладковатый запах паленого мяса и горелых волос. Кул не закричал — из его груди вырвался утробный, глухой рев, похожий на мычание забиваемого скота. Его тело напряглось, табурет под ним жалобно скрипнул, а пальцы левой руки впились в дубовую плаху так, что из-под ногтей брызнула сукровица.

Я вел кончиком ножа четко по границе отека, выжигая валик по кругу. Дым застилал глаза, едкий запах заставлял кашлять, но я не останавливался. Нужно было уничтожить периферическую зону, перекрыть пути для распространения бактерий. Секунда. Еще одна. Еще.

— Всё, — я отнял нож и бросил его на пол. Металл звякнул, оставив на земле черную отметину.

Кул рухнул лбом на стол. Его тяжело трясло. На месте аккуратного багрового прыща теперь красовалась глубокая, дымящаяся черная воронка с ровными обугленными краями. Экссудат выгорел, сосуды запеклись.

— Живой? — я плеснул на тряпку остатки щелочного раствора и аккуратно, стараясь не содрать нагар, прижал к краям ожога.

— Тварь ты, Корн… — просипел Кул, не поднимая головы. — Чистая тварь.

— Зато живая тварь, — я отошел к бадье, чтобы смыть с рук копоть. — Бран, дай ему хлеба. Пусть жует. Шок надо заедать.

Старик с опаской посмотрел на меня, затем протянул Кулу кусок сухаря. Тот взял его дрожащими, обожженными пальцами и механически засунул в рот, давясь и не жуя.

К полудню Кул ушел, унося на руке грязную повязку и бледное, осунувшееся лицо. Он пообещал принести еще овса и не говорить старосте ничего, кроме того, что «Корн сдох в лесу, волки погрызли». Я ему не верил. В таких мирах верность держится только на страхе перед могилой, и как только страх утихнет, Кул начнет считать медяки.

Я сидел на нарах, пытаясь разобраться в ощущениях нового тела. Память Корна приходила кусками, неохотно, словно старая заезженная кассета.

Графские конюшни. Запах дегтя, навоза и дорогой кожи. Огромный серый жеребец, который не любил, когда ему чистили копыта. Удар. Боль. Крик конюшего: «Упустил, ублюдок! На конюшню его, всыпать тридцать горячих!». Потом бегство. Лес. Холод. И пустота.

А потом пришел я. Евгений Михайлович Мицуда, тридцать один год, неженатый, бездетный, с долгом по ипотеке за однушку в Бирюлево и сомнительным будущим.

— Слышь, Корн… то есть, лекарь, — Бран подсел ближе к очагу, поджав худые ноги. — Ты говорил, бок мой посмотришь.

Я вздохнул. Профессиональная деформация — худшая из болезней. Тебе плохо, ты в чужом мире, у тебя нет одежды и документов, но если рядом сидит человек и жалуется на боль, ты начинаешь пальпировать.

— Ложись, — сказал я. — На спину. Живот расслабь.

Старик улегся на солому. Его рубаха, затвердевшая от грязи и пота, поднялась с трудом. Живот был впалым, ребра выпирали, как обручи на бочке.

Я положил правую ладонь на его правое подреберье. Пальцы Корна были холодными, но чувствительными. Я начал мягко нажимать, продвигаясь вглубь.

— Тут? — спросил я.

— Не, повыше… Ох! Вот тут колет. Будто спицей тычут, когда поем сытной каши. Или когда пива попью.

Печень не увеличена. Край ровный, острый. Но чуть правее, в проекции желчного пузыря, пальцы наткнулись на плотное, болезненное образование. Бран охнул и попытался повернуться на бок.

— Лежи тихо. Вдохни глубоко. Задержи дыхание.

Я надавил сильнее. Симптом Мерфи положительный. Калькулезный холецистит. Проще говоря — камни в желчном пузыре. В моем родном отделении такого пациента оформили бы на плановую лапароскопию за двадцать минут. Три прокола, сорок минут работы, на третий день домой.

Здесь у меня не было эндоскопа. Не было троакаров. Не было зажимов. Если у него начнется флегмона или перфорация — он умрет от разлитого перитонита за двое суток. И я буду смотреть, как он гниет заживо, точно так же, как смотрел на ту девочку в операционной.

— Камни у тебя там, Бран, — я убрал руку и вытер ее о штаны. — Мелкие, острые камушки. Желчь не проходит, пузырь воспаляется.

— Камни? — старик сел, испуганно глядя на свой живот. — Откуда им там взяться? Я ж землю не ел.

— От жизни твоей собачьей они взялись. От жирной пищи натощак, от грязной воды. Сделать я ничего не могу. Резать тебя здесь — это сразу в могилу.

— Так и буду с ними жить? — приуныл он.

— Будешь. Если пить бросишь свой самогон. И если будешь пить горячую воду с травами. Ромашка есть? Календула?

— Почем я знаю, — буркнул Бран. — Бабы в деревне собирают какую-то дрянь. Травница у нас за ручьем живет. Виска. Только она с чужаками не говорит. Староста сказал, она с бесами знается.

«Травница», — мысленно отметил я. — «Значит, есть хоть какой-то источник растительных антисептиков и спазмолитиков. Надо будет наведаться».

К вечеру пошел снег. Крупные, тяжелые хлопья падали сквозь дыру в крыше, шипя на затухающих углях очага. Избушка выстужалась стремительно. Я завернулся в какое-то вонючее одеяло, которое Бран вытащил из сундука, и пытался согреться.

Мысли текли вяло. Какова вероятность того, что Кул промолчит? Примерно ноль. Он труслив, а трусливые люди всегда ищут, кому бы перепоручить свой страх. Скоро здесь будет староста. Или люди графа. Беглый конюх — это имущество. А порча имущества карается по местным законам жестко.

Дверь скрипнула. Не так, как от ноги Кула — тихо, осторожно, словно кто-то пробовал петли на прочность.

Бран мгновенно подобрался, схватив кочергу у очага. Я приподнялся на локте, придерживая раненое плечо.

В щель просунулась тонкая женская рука, а затем в избу скользнула фигура, закутанная в серый шерстяной плащ. Капюшон был сдвинут низко, но когда гостья подняла голову, я увидел бледное лицо с заострившимися скулами и огромными, испуганными глазами. Ей было от силы года двадцать два. Волосы, выбившиеся из-под плаща, были светлыми, почти белыми, но грязными, собранными в тугую косу.

— Корн… — прошептала она, переводя взгляд с Брана на меня. — Ты живой. Кул сказал, тебе руку отрубили и ты в бреду лежишь.

Это была Марта. Та самая девка из воспоминаний Корна, которая ждала его дома.

Она сделала шаг ко мне, но остановилась, заметив мой взгляд. В нем не было того, что она, видимо, привыкла видеть. Не было собачьей преданности или глупой радости. Я смотрел на нее как на нового свидетеля моей кражи. Я украл тело ее парня. Его голос, его лицо, его шрамы теперь принадлежали тридцатилетнему цинику из Москвы.

— Живой, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рука на месте. Почти.

Она сделала еще шаг, протянула руку, чтобы коснуться моего лица, но я инстинктивно отстранился, вжавшись спиной в стену.

Марта замерла. Ее пальцы повисли в воздухе, а в глазах отразилось такое непонимание и боль, что мне на секунду стало не по себе. Она смотрела на меня так, будто я ударил ее без причины.

— Ты… ты не так смотришь, Корн, — тихо сказала она. — Словно не узнаешь. Это я. Марта.

— Голова болит, — соврал я, отводя глаза к очагу. — Помню плохо. Кул меня палкой приложил, когда ловил.

— Кул врет, — она опустилась на колени прямо перед нарами, ее плащ распластался по грязной соломе. — Староста собирает людей. Завтра утром они придут сюда. Графский управитель приехал в деревню. Ищут тебя. Говорят, ты не просто кобылу упустил. Говорят, ты украл серебряную пряжку с седла господина. А за это — петля.

Я медленно перевел взгляд на свои новые длинные пальцы. На предплечье с тремя перекрещенными линиями.

«Ну вот», — подумал я. — «Анамнез пополняется. Теперь я не просто беглый конюх с сепсисом. Я вор, приговоренный к смертной казни через повешение».

— Я не брал пряжку, — сказал я, хотя понятия не имел, брал ее Корн или нет. Но защитная реакция сработала автоматически.

— Я знаю, что не брал, — Марта схватила меня за здоровую руку. Ее ладонь была теплой, мокрой от растаявшего снега и шершавой, со следами тяжелой работы. — Это конюший, Ларс. Он сам ее пропил, а на тебя свалил. Корн, надо уходить. Прямо сейчас. В дальний лес, к старым каменоломням. Там они тебя не найдут.

Я посмотрел на нее. Потом на Брана, который тихонько пятился к углу, стараясь стать незаметным. Потом на дыру в крыше, сквозь которую падал снег.

Уходить в зимний лес с незажившей раной на плече, без оружия, без еды, с девкой, которая принимает меня за другого — это был идеальный план самоубийства. Но оставаться здесь и ждать, пока местный управитель примерит на мою новую шею пеньковый галстук — план ничуть не лучше.

— Бран, — позвал я старика. — У тебя есть лыжи? Или хотя бы снегоступы?

— Откуда? — проскрипел тот. — Я зимой из избы не выхожу. Сижу, камни свои грею.

— Значит, пойдем пешком, — я откинул одеяло и встал. Голова снова качнулась, но я удержал равновесие. — Марта, у тебя еда есть?

— Хлеба немного. И запеченная репа, — она поднялась, поправляя плащ. — Корн, ты какой-то… другой. Говоришь странно. Будто барин.

— Я просто очень хочу жить, Марта, — сказал я, завязывая тесемки на грязной рубахе. — Это сильно меняет выговор. Пошли. Пока Кул не привел сюда твоего старосту.

Мы вышли в ночь. Метель разыгралась не на шутку, ветер швырял в лицо пригоршни острого, колючего снега. Деревня осталась позади — цепочка тусклых огоньков в низине. Мы шли вверх по склону, в сторону темной стены леса.

Я шел вторым, стараясь попадать в следы Марты. Левое плечо дергало при каждом шаге, повязка намокла от пота и холодной сырости. В голове крутилась одна и та же мысль: «Где я накосячил? На какой смене я так устал, что мой мозг выкинул меня в этот кошмар?».

Вдруг Марта впереди остановилась. Она резко присела в сугроб и потянула меня за рукав вниз.

— Тихо… — прошептала она.

Сквозь завывание ветра донесся отчетливый, сухой лай. Не волчий — собаки. Крупные, охотничьи псы графа. Они шли по нашему следу. И судя по звуку, до них было не больше полукилометра.

Глава 3

Собаки выли ровно. Этот звук не имел ничего общего с деревенским лаем на проходящую телегу. Это был рабочий, монотонный гон борзых, которые почуяли свежую кровь на текстиле. Моя повязка, пропитанная сукровицей и гноем, работала для них как маяк на ночном шоссе.

— Они у ручья, — Марта тяжело дышала мне в ухо. От нее пахло сырой шерстью и паническим, сладковатым потом. — Если пройдут мосток, через десять минут будут здесь. Корн, бежим.

— Не ори, — я осадил ее, перехватив за предплечье. Пальцы наткнулись на тонкую кость под слоем ткани. — Бежать по сугробам от лаек — это швырнуть им мясо прямо в пасть. У тебя есть нож?

— Нет… только иголка в подоле.

— Потрясающая комплектация для побега, — пробормотал я.

Я залез рукой в карман штанов Корна. Пусто. Только крошки овсяного сухаря и какая-то липкая нитка. Зато за поясом у меня до сих пор торчал тот самый кухонный тесак Брана. Широкий, тупой, со следами нагара от углей. Им хорошо колоть дрова, но для ближнего боя с тремя сворами он подходил слабо.

Ветер крутил снег, швыряя его в глаза. Мы стояли на опушке. До первых сосен оставалось метров двадцать. Настоящий лес, не кустарник. Извилистые корни, бурелом, глубокие ямы, присыпанные свежим настом. Если сунуться туда без фонаря, можно гарантированно оформить себе закрытый перелом шейки бедра. А травматологов здесь, как я успел заметить, дефицит.

— Марта, мешок с едой давай сюда.

Она без лишних слов скинула с плеча холщовую лямку. Я развязал узел зубами — левая рука по-прежнему висела плетью, реагируя на каждое резкое движение вспышкой боли в области дельтовидной мышцы. Внутри лежала запеченная репа. Холодная, твердая как булыжник. И кусок ржаного хлеба, завернутый в грязную тряпицу.

Я достал хлеб. Разломил его пополам. Сердцевина была серой, с вкраплениями неочищенного овса.

— Кул дал мне банку со щелоком, — сказал я, поворачиваясь к ней спиной, чтобы защитить мешок от ветра. — Где она?

— В твоем мешке… на нарах осталась, — пролепетала она, стуча зубами. — Ты ее не взял.

Я мысленно выругался. Клинический идиот. Забыть единственное химическое оружие в избушке у безумного старика. На Земле за такую халатность меня бы лишили премии и заставили писать три объяснительные на имя главного врача.

Собачий лай стал ближе. Псы перешли ручей. Теперь звук шел снизу, от оврага. Я отчетливо услышал тяжелый хруст наста под чьими-то копытами. Значит, управитель едет верхом. Минимум двое. Один ведет собак на поводке, второй держит факел или фонарь.

— Корн…

— Молчи, Марта. Я думаю.

В голове лихорадочно перелистывались страницы. Не учебников по тактике лесного боя — их я никогда не читал. Я вспоминал токсикологию. Раздел «Бытовые отравления и едкие вещества». Что может сбить нюх хищнику? Спирт? Нет, быстро выветривается на морозе. Табак? У меня его нет.

Я посмотрел на хлеб в своей руке. Затем на раненое плечо. Повязка из старой юбки Брана уже затвердела от холода, но если нажать…

Я засунул пальцы правой руки под холстину, прямо в разрез. Боль была острой, как удар током. Я заскрипел зубами, нащупывая края раны. Пальцы стали мокрыми и теплыми. Я вытащил их наружу — они были густо измазаны сукровицей и остатками того самого гноя, который я не успел вымыть. Это был концентрат бактериального распада. Некротическое мясо.

Я начал методично, с силой втирать эту жижу в корку ржаного хлеба. Хлеб впитывал влагу, темнел, превращаясь в липкую, отвратительно пахнущую массу.

— Что ты делаешь? — Марта отшатнулась, прижав ладони к рту. Ее глаза в полумраке казались огромными черными провалами. — Зачем ты… это?

— Это называется ложный след, — выдохнул я, вытирая пальцы о снег. Кожа горела от холода. — Собаки идут на запах моей крови. Они найдут этот кусок быстрее, чем нас. Бросим его в сторону оврага, пусть крутятся.

Я размахнулся здоровой рукой и швырнул пропитанный гноем хлеб далеко вправо, в густые заросли малинника. На белом снегу серый ком пропал моментально.

— А теперь — в лес, — я схватил Марту за ворот плаща. — И не смей падать. Если упадешь — я тебя не подниму. У меня плечо разваливается.

Мы углубились в чащу на пару сотен метров, когда сзади раздался визг.

Один из псов наткнулся на приманку. Борзые — животные азартные, но глупые. Запах свежего воспаления, шедший от куска хлеба, сбил их с толку. Они начали кружить на одном месте, рычать и драться за добычу.

— Стоять, твари! Назад! — сквозь завывание ветра донесся далекий мужской голос. Хриплый, злой. Мужчина ругался длинно, витиевато, используя такие обороты, от которых даже у меня, привыкшего к лексикону строительных бригад из приемного покоя, зашевелились волосы на затылке.

Мы притаились за широким стволом старой ели. Ее нижние ветви, покрытые тяжелыми шапками снега, свисали до самой земли, образуя подобие естественной палатки.

Я осторожно выглянул наружу.

Внизу, метрах в ста от нас, между редкими березами двигались два силуэта. Один — высокий, на коренастой лохматой лошади. В руке он держал роговой фонарь, внутри которого тускло мерцала сальная свеча. Желтый круг света прыгал по сугробам. Второй шел пешком, удерживая на коротких сворках двух крупных псов с поджарыми боками и длинными мордами. Собаки рыли носами снег в малиннике, путаясь в поводках.

— Куда они прут, Ларс? — крикнул тот, что сидел в седле. На нем была кожаная куртка с железными бляхами на плечах — управитель. Лицо скрывал капюшон, но голос был сухим и барским. — Ты сказал, он едва ползет.

— Так конюх же, господин управитель, — отозвался пеший. Тот самый Ларс, который, по словам Марты, украл пряжку. Голос у него был заискивающий, с противной хрипотцой. — Корн — он как крыса лесная. Каждую нору знает. Но кровь-то свежая была на переправе. Сами видели.

— Твои собаки жрут дерьмо какое-то, а не след держат, — управитель дернул поводья, лошадь переступила копытами, глухо захрапев. — Если мы не найдем этого ублюдка до рассвета, граф с меня шкуру спустит. Пряжка ладно, но инвентарная книга конюшни… Если он ее утащил, нам обоим не сдобровать.

Я замер. Инвентарная книга?

Я медленно повернул голову к Марте. Она сидела, сжавшись в комок, уткнувшись носом в колени.

«Она знала», — понял я. — «Девка пришла не просто спасать своего суженого. Конюх Корн ушел не с пустыми руками. Он прихватил что-то, что местное начальство очень не хочет показывать графу».

Я наклонился к ней. Мое дыхание коснулось ее холодного уха.

— Какая книга, Марта? — тихо, одними губами спросил я.

Она вздрогнула. Подняла на меня глаза, в которых теперь читался не просто страх перед собаками, а настоящий, шкурный ужас.

— Я не знаю… — пискнула она.

— Не ври мне. Нам сейчас выпустят кишки прямо на этом снегу. Ты сказала про пряжку. Они говорят про книгу. Где она?

Марта сглотнула. Ее рука медленно поползла под плащ, к поясу. На мгновение я испугался, что у нее все-таки есть нож, и она решит избавиться от свидетеля, но вместо оружия она вытащила плоский, обернутый в промасленную тряпку предмет.

Маленькая тетрадь в кожаном переплете. Углы потерты, латунная застежка сломана. От нее пахло конским потом и старыми чернилами.

— Он мне ее отдал, — прошептала она, и слеза наконец покатилась по ее щеке, оставляя чистую дорожку на грязной коже. — Перед тем, как в лес бежать. Сказал — спрячь, Марта. Если со мной что случится, отнесешь старосте соседней волости. Там написано, сколько Ларс овса налево продал и сколько кобыл уморил. Это его жизнь, Корн. Наша жизнь. Мы хотели выкупиться…

Я взял тетрадь правой рукой. Она была тяжелой для своих размеров.

«Выкупиться», — подумал я с горькой усмешкой. — «Крестьянский синдикат против коррупции в графских конюшнях. План, надежный как швейцарские часы».

Внизу Ларс наконец справился с собаками. Он оттащил их от малинника, отвесив одной из них тяжелый пинок сапогом под дых. Пес взвизгнул и присел на задние лапы.

— След потерян, господин, — крикнул Ларс, осматриваясь. — Метель все забила. Надо к каменоломням ехать, больше ему деться некуда. Там тепло, в старых штольнях. Он туда пойдет.

— Двигай, — управитель развернул лошадь. — Но если его там не окажется, Ларс, ты сам встанешь на конюшню вместо кобылы. И пороть тебя будут не лозами, а железным прутом.

Они двинулись вдоль опушки, забирая левее, в обход крутого склона. Желтый круг света от фонаря медленно поплыл между деревьями, пока окончательно не растворился в белой круговерти.

Я выждал еще минуты три. Снег продолжал падать, засыпая наши собственные следы за секунды. Это был наш единственный плюс.

— В каменоломни нам нельзя, — сказал я, пряча тетрадь во внутренний карман холщовой куртки. — Они едут туда.

— Но куда тогда? — Марта поднялась, отряхивая колени. — В лесу замерзнем. До утра не доживем. Тут мороз лютый начинается.

Я прислушался к своему телу. Плечо ныло, но лихорадки не было. Легкие работали чисто. Корн был сильным малым, жаль только, что глупым.

— Пойдем назад, — сказал я.

— Куда — назад? — она вытаращила глаза. — В деревню?

— Нет. К Брану. Старик сказал, что травница Виска живет за ручьем. Управитель и Ларс уверены, что я побежал к каменоломням. Им и в голову не придет, что вор вернется к месту преступления. Это называется «протокол исключения». Ищем помощь там, где нас меньше всего ждут.

Марта посмотрела на меня так, словно я только что предложил ей съесть ту дохлую корову Михея.

— Виска… она же сумасшедшая, Корн. Она людей не любит. К ней если прийти без спроса, она может порчу напустить. У Михея от ее заговоров корова-то и пала.

— Корова пала от сибирской язвы, Марта, — я потянул ее за собой, выходя из-под ели. — А Виска просто умеет изолировать больных. Пошли. У меня к этой коллеге есть пара вопросов.

Глава 4

Снег под ногами сменился хрупким камышом. Мы вышли к болоту, которое местные называли Гнилым Углом. Летом сюда не совался никто, кроме паршивых овец и беглых каторжников, у которых не оставалось выбора — трясина затягивала за три секунды, не оставляя даже пузырей. Сейчас, в декабре, наст казался прочным, но под тонким слоем льда все еще дышала черная, незамерзающая жижа, подогреваемая гниющими водорослями.

— Наступай только на кочки, — шептала Марта, хватая меня за здоровую руку. Ее пальцы окоченели и напоминали сухие ветки. — Если лед затрещит, падай на живот. Так дед учил.

— Твой дед был неплохим реаниматологом, — пробормотал я, осторожно перенося вес тела на поросший бурым мхом бугор.

Левая рука дергалась в такт шагам. Повязка замерзла, превратившись в жесткий ледяной панцирь, который резал кожу при каждом движении. Внутренний терапевт монотонно зачитывал список осложнений: «Местное обморожение краев раны, ишемия тканей, вторичная инфекция клостридиями». Если я не согрею это плечо в ближайший час, мне придется ампутировать его кухонным ножом Брана без какого-либо наркоза.

Мы прошли половину болота, когда тишину нарушил странный звук. Не лай собак, не хруст наста. Это был глухой, утробный хрип, шедший со стороны одинокой ивы, застрявшей посреди трясины.

Я остановился. Марта ткнулась мне в спину.

— Что там? — пропищала она.

Я раздвинул сухой камыш правой рукой. В паре метров от нас, провалившись по грудь в черную кашу из торфа и колотого льда, сидел человек. Точнее, это была женщина. На ней был огромный, явно с чужого плеча мужской кафтан, подбитый облезлым заячьим мехом. Волосы — седые, спутанные, забитые болотной тиной — прилипли к лицу. Она судорожно цеплялась за обледенелый корень ивы, но пальцы соскальзывали. Каждый ее вздох отзывался бульканьем в горле.

— Виска… — ахнула Марта, оседая на колени. — Это она. Порча ее взяла. Болото забирает ведьму.

— Какая к черту порча, у нее гипотермия третьей степени, — я сделал шаг вперед, но лед под сапогом Корна зловеще звякнул, пропуская струю темной воды. — Стой где стоишь, Марта. Не дергайся.

Женщина подняла голову. Ее глаза были мутными, зрачки расширены настолько, что почти не было видно серой радужки. Она посмотрела на меня, но явно не видела. На губах запеклась белая пена.

— Уходи, Корн… — прохрипела она. Голос был на удивление глубоким, не старушечьим. — Кул… Кул и управитель… они уже у избы. Они знают про книгу. Оставь меня. Земля всё примет.

«Значит, Кул сдал нас сразу же», — механически зафиксировал мой мозг. — «Продал травницу ради алиби. Протокол исключения дал сбой. Мы зажаты между замерзающим болотом и конным патрулем».

— Марта, хватай вон ту сухую ветку, — скомандовал я, указывая на обломок ольхи, торчащий из сугроба. — Быстро. Будем вытягивать.

— Нельзя ее трогать! — Марта затряслась, пятясь назад. — Она проклята! Тот, кто вытащит ведьму из Гнилого Угла, сам в нем сгниет! Так батюшка Михей говорил!

— Твой батюшка Михей — клинический идиот с дефицитом серого вещества, — рявкнул я, теряя остатки врачебного терпения. — Если мы ее не вытащим, мы не узнаем, где тепло и как обойти деревню. Ложись на живот, дура! Держи ветку за толстый край!

Мой тон, видимо, напомнил ей окрик старшего конюха. Марта всхлипнула, но повалилась в снег, протягивая мне обрубок дерева.

Я перехватил ветку правой рукой, уперся сапогами в основание относительно прочной кочки и протянул противоположный конец тонущей травнице.

— Хватайся, старая. Если жить хочешь — хватайся зубами, мне плевать.

Виска посмотрела на ветку. В ее затухающем сознании еще оставался инстинкт самосохранения. Она оторвала одну руку от корня и намертво, мертвой хваткой утопленника, вцепилась в ольху.

— Тяни, Марта! — крикнул я, наваливаясь всем весом назад.

Левое плечо отозвалось такой болью, что у меня перед глазами поплыли зеленые круги. Швы, которые я сделал вчера без иголки, просто завязав узлы на лоскутах, с треском лопнули. Я почувствовал, как по ребрам снова потекло что-то горячее. Но я держал. Мы тянули вдвоем против законов физики и болотной жижи.

С утробным, чавкающим звуком болото отпустило свою добычу. Виска вывалилась на наст, тяжело дыша и кашляя черной водой. От нее пахло сероводородом и застарелым спиртом.

Я рухнул рядом, прижимая правую руку к разваливающемуся плечу.

— Ну что, коллега… — выдохнул я, глядя на то, как старуха судорожно пытается поймать ртом воздух. — Считай, что первый этап эвакуации прошел успешно. Теперь рассказывай, куда нам идти, пока нас всех троих не превратили в анатомические пособия.

Виска пришла в себя на удивление быстро. У этих местных жителей была какая-то аномальная способность к регенерации — земной человек после получаса в ледяной болотной жиже уже выдал бы фибрилляцию желудочков, а эта только материлась сквозь зубы, растирая синие щеки сухим снегом.

— Кул — сучий хвост, — плевалась она, когда мы укрылись в небольшой расселине под обрывом на другом конце болота. — Прибежал в полдень. Орал, что Корн стал ведьмаком, что руку себе отрезал и снова пришил. Требовал заговор от черного прыща. А за ним управитель с Ларсом ехали. Они мою избу перевернули, все горшки побили. Искали книгу конюшни.

— Книга у меня, — я похлопал по карману, где под холстиной лежала промасленная тетрадь. — И судя по всему, за нее дают хорошую цену на местном рынке труда.

Виска посмотрела на меня своими прояснившимися серыми глазами. В них больше не было безумия — только жесткий, расчетливый ум старой бабы, которая слишком долго жила одна в лесу.

— Ты не Корн, — тихо сказала она. — Корн был трусом. Он когда кобылу упустил, ко мне прибежал, сопли на кулак наматывал. Просил траву, чтоб умереть без боли. А у тебя глаза как у палача княжеского. Холодные.

— Я врач, — ответил я, устраиваясь поудобнее на камне. — Это почти то же самое, только платят меньше. Давай ближе к делу, Виска. Моя повязка сорвана. Нам нужно укрытие, огонь и антисептики. У тебя есть запасы в лесу?

Старуха хмыкнула, потирая обмороженные пальцы.

— Есть землянка за Змеиным ручьем. Туда управитель не сунется, там места глухие, волки лютуют. Но идти надо через овраг. А в овраге сейчас Ларс сидит, след караулит.

— Сколько их всего? — спросил я.

— Управитель, Ларс и двое парней из деревенских, с вилами. Собак они у каменоломен оставили, там след потерялся. Сейчас пешими ходят, прочесывают.

Я посмотрел на Марту. Девка сидела бледная, привалившись к ледяной стене расселины. Она была балластом. Полезным балластом, который знал местность, но в случае столкновения она просто заблокирует наши действия своим криком.

— Марта, — позвал я. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты пойдешь в деревню.

— Зачем?

— Ты пойдешь к деревне. Но не через болото, а по старой дороге. Если тебя поймают. Скажешь, что Корн бросил книгу в лесу, а сам побежал к реке. Они переключатся на переправу. Это даст нам с Виской время дойти до землянки.

— Нет! — Марта вскочила, ее лицо перекосило от ужаса. — Я не оставлю тебя, Корн! Они же тебя убьют! Ларс сказал, он тебе лично жилы вытянет за то, что ты на него наговорил!

— Ларс — мелкий воришка с сибирской язвой на пороге анамнеза, — отрезал я, поднимаясь на ноги. Боль в плече была уже привычным фоном, как шум метро в час пик. — Если ты останешься с нами, мы все ляжем в этом овраге. — уходи прошу и останешься жива. Иди.

Она смотрела на меня несколько секунд, глотая слезы. В ее глазах рушился мир — ее привычный, глупый, понятный Корн исчез, а вместо него стоял этот жесткий субъект, который распоряжался ее жизнью как амбулаторной картой.

— Ты… ты вернешься? — тихо спросила она, забирая книгу дрожащими пальцами.

— Постараюсь, — соврал я. Врачебная этика предписывает давать пациенту надежду, даже если у него четвертая стадия с метастазами в легкие. — Иди, Марта. Не оборачивайся.

Когда ее серый плащ скрылся в метели, Виска одобрительно сплюнула на снег.

— Жестко ты с ней. А ведь девка тебя любила. Настоящего Корна.

— Настоящий Корн мертв, — сказал я, поворачиваясь к старухе. — Его мозг отключился от гипоксии еще в той канаве. Теперь здесь я. Показывай дорогу к землянке, ведьма. И молись, чтобы твои запасы трав не замерзли.

Мы пробирались по дну оврага. Ветер здесь утих, но снег лежал глубокий, выше колена. Каждый шаг давался с трудом. Мое левое плечо горело, по рубахе ползли новые темные пятна.

Вдруг Виска, шедшая впереди, резко остановилась и присела, потянув меня за куртку вниз.

Впереди, метрах в тридцати, у поваленного ствола старой сосны горел небольшой костер. Дым уходил вверх, прижимаясь к обрыву. У огня, грея руки, стоял человек в меховой шапке и с длинной рогатиной в руке.

Ларс.

Он был один. Управитель, судя по всему, уехал дальше по склону. Ларс постоянно оглядывался, прислушиваясь к шорохам леса. Его лицо в свете костра казалось серым и больным — я заметил, что его правая рука была замотана грязным тряпьем до самого локтя. Сибирка начала развиваться. Токсин Кула сработал, и теперь Ларс шел по тому же клиническому маршруту.

— Не пройти, — прошептала Виска. — Овраг узкий. Если двинемся — он услышит. У него рогатина, Корн. Он меня на нее насадит как свинью.

Я посмотрел на Ларса. Потом на кухонный нож Брана у себя за поясом.

«Анатомия человека везде одинакова», — подумал я. — «Даже в этом Богом забытом мире. Сонная артерия проходит на два пальца ниже угла нижней челюсти. Межреберный промежуток — идеальное окно для проникновения в плевральную полость. Главное — подойти на расстояние удара».

— Сиди здесь, — тихо сказал я Виске. — И не дыши.

Я опустился на четвереньки и пополз по глубокому снегу, скрываясь за выступами обрыва. Боль в плече ушла на второй план, уступив место чистому, дистиллированному адреналину. Тот самый адреналин, который спасал меня, когда нужно было зажать бьющую фонтаном артерию в темном переулке у больницы.

Ларс повернулся спиной к костру, пытаясь разглядеть что-то в темноте леса. Он кашлял — сухо, надсадно. Лёгочная форма сибирской язвы? Возможно. Если он сожрал то же сало, что и Кул, процесс пошел по худшему сценарию.

До него оставалось пять метров. Четыре.

Под моим сапогом хрустнула сухая ветка. Звук в тишине оврага прозвучал как выстрел.

Ларс резко обернулся, вскидывая рогатину. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел меня — грязного, в окровавленной рубахе, с тупым кухонным ножом в правой руке.

— Корн! — закричал он, но голос сорвался на хрип. — Тварь… ты…

Он сделал выпад вперед, целясь мне прямо в грудь. Рогатина была длинной, и у меня не было шансов уклониться.

Но в этот момент его организм выдал то, что в медицине называется «синкопальным состоянием на фоне острой интоксикации». От резкого движения воспаленные легкие Ларса не получили достаточно кислорода. Голова у него крутанулась, ноги подкосились, и острие рогатины прошло в нескольких сантиметрах от моего уха, вонзившись в снежную стену обрыва.

Ларс рухнул на колени, тяжело ловя рот воздухом. Из его носа потекла тонкая струйка темной, почти черной крови.

Я не стал думать. Врачебный цинизм и инстинкт выживания слились в одно движение. Я шагнул вперед, перехватил нож Брана обратным хватом и всадил лезвие ему под левую ключицу, направляя удар сверху вниз, прямо в верхний полюс сердца.

Металл вошел тяжело, пробивая плотное сукно кафтана. Ларс замер. Его глаза уставились на меня с немым вопросом. На его губах выступила розовая, пенистая кровь.

— Экссудативный плеврит, — тихо сказал я ему, глядя, как гаснет свет в его зрачках. — Смерть наступила от острой сердечной недостаточности на фоне тампонады. Извини, Ларс. У меня не было времени на консилиум.

Я выдернул нож. Тело Ларса медленно завалилось на бок, погружаясь в пушистый декабрьский снег. Костер у его ног продолжал трещать, выбрасывая в темное небо снопы золотых искр.

Из темноты оврага вынырнула Виска. Она посмотрела на труп, затем на меня, вытирающего нож о кафтан мертвеца.

— Ну ты и мясник, парень, — покачала она головой. — Пошли быстрее. Парни из деревни скоро придут на его крик. Землянка близко.

Глава 5

— Обыщи его, — Виска дернула меня за здоровый рукав, кивая на оседающее в сугроб тело. — Кафтан сними. У него сукно доброе, графское. И сапоги. Твои-то совсем худые, пальцы отвалятся к рассвету.

Я посмотрел на Ларса. Глаза покойника затягивались мутной пленкой, отражая искры затухающего костра. Из раны под ключицей уже не текло — кровь запекалась на морозе густым бурым студнем.

— Нельзя, — я отступил на шаг, вытирая лезвие ножа о чистый снег. — Биологическая опасность. У него легочная форма сибирской язвы. Эта кровь, эта пена на губах — концентрат спор. Если я натяну его шкуру на себя, я вдохну эту дрянь через пять минут. Мой иммунитет и так держится на честном слове и адреналине.

Виска нахмурилась, не понимая терминов, но тон уловила.

— Зараза в нем?

— Смертельная, — я перехватил кухонный нож поудобнее. — Огниво у него в кармане? Или на поясе?

Старуха указала костлявым пальцем на кожаный мешочек, висевший на ремне Ларса. Я аккуратно, кончиком ножа, подцепил шнурок, перерезал его и подхватил мешочек на лету. Внутри звякнуло кресало и кусок кремня. Это нам нужно. Без огня в землянке мы просто превратимся в криогенные экспонаты.

— Уходим. Быстро.

Мы двинулись вверх по дну оврага, оставляя костер и труп Ларса позади. Метель работала на нас — свежие следы засыпало за считанные минуты. Левое плечо после рывка и удара онемело, но я чувствовал, как под рубахой ползет тяжелая липкая сырость. Рана открылась полностью. Вторичное натяжение, черт бы его драл. Без нормальных швов и антисептиков края начнут расходиться дальше, обнажая головку плечевой кости.

Землянка Виски оказалась замаскирована под поваленной столетней елью. Обычный холм, поросший мхом и присыпанный настом, если бы не тонкая струйка серого дыма, пробивающаяся сквозь корни.

Я буквально ввалился внутрь, задев головой низкую притолоку. В нос ударил плотный, удушливый концентрат запахов: сушеная полынь, деготь, чеснок и какой-то кислый настой. Но здесь было тепло. Посреди крошечного помещения стоял очаг, сложенный из дикого камня.

Я рухнул на низкую скамью, покрытую овечьими шкурами. Силы кончились разом, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Экстренный выброс кортизола прекратился, оставив только сухую, звенящую пустоту в голове и дикую боль в левой половине тела.

— Снимай порты и рубаху, — Виска уже суетилась у очага, раздувая угли. — Вижу, что течет из тебя. Корн бы уже выл, а ты молчишь. Странный ты.

— Я просто знаю, что крик не снижает интенсивность болевого синдрома, — выдохнул я, зубами помогая себе стянуть куртку Ларса, которую я так удачно прихватил ранее у Брана.

Когда холщовая рубаха была снята, Виска ахнула.

В полумраке землянки моя рана выглядела паршиво. Края разреза, который я так грубо сделал кухонным ножом, вывернулись наружу. Ткани были бледными, с сероватым оттенком — ишемия из-за холода и потери крови. Но, по крайней мере, гноя больше не было. Я успел вырезать основной очаг некроза до того, как инфекция ушла в подмышечные лимфоузлы.

— У тебя есть игла? — спросил я, тяжело дыша. — Обычная швейная игла. И нитки. Желательно шелковые. Если нет — подойдут льняные, но их надо проварить в кипятке минимум полчаса.

Старуха посмотрела на меня как на безумного.

— Шить? Живое мясо шить, как старый сапог?

— Да, Виска. Шить. Это называется «вторичная хирургическая обработка и наложение первичных отсроченных швов». Если я не сопоставлю края раны, она будет зарастать полгода. И я не смогу двигать рукой. Давай иглу. И спирт. У тебя есть крепкий настой?

— Есть первач на змеином корне, — она полезла под нары, вытаскивая пузатую глиняную бутыль. — Мужики из деревни за него три шкуры отдают. На, пей.

— Пить я это не буду, — я забрал бутыль правой рукой. — Алкоголь расширяет периферические сосуды, увеличит кровотечение. Это для дезинфекции.

Я щедро плеснул мутную жидкость на рану.

В глазах вспыхнуло полярное сияние. Я вцепился зубами в край овечьей шкуры, чтобы не закричать. Стены землянки качнулись, поплыли вправо, но я удержал сознание. Контроль. Главное — контроль. Если я отключусь, эта старая карга засыплет мне в рану сушеную полынь с пометом летучих мышей, и тогда ампутация станет неизбежной.

— Теперь игла, — прохрипел я, выплевывая изо рта шерсть. — И нитка. Быстро.

Шить самого себя — это отдельный вид мазохизма, которому не учат в медицинских вузах. На Земле у меня всегда был ассистент, операционная сестра, качественный шовный материал с атравматическими иглами и местная анестезия лидокаином.

Здесь у меня была толстая костяная игла для шитья шкур, суровая льняная нить, проваренная в чугунке, и пальцы, которые сводило судорогой от холода и усталости.

Я уперся спиной в бревенчатую стену землянки. Виска держала масляный светильник, приблизив его к моему плечу. Ее рука дрожала, и тени прыгали по разорванной плоти, усложняя задачу.

— Держи ровно, — выдохнул я.

Я взял иглу в правую руку. Проколоть кожу Корна оказалось трудно — эпидермис у крестьян плотный, как подошва. Я надавил. Игла с сухим хрустом прошла сквозь дерму. Боль была тупой, глубокой, уходящей куда-то под лопатку. Я протянул нить, оставив небольшой кончик.

«Один узел. Второй. Перекинуть петлю», — пальцы выполняли работу на автопилоте. Мышечная память хирурга, отработавшего сотни ночных дежурств, оказалась сильнее чужой анатомии.

— Ты… ты точно не человек, — прошептала Виска, глядя, как я завязываю первый узел прямо на окровавленной коже. — Люди так не могут. Ты бес. Из тех, что в каменоломнях жили, пока их святой отец не выгнал.

— Я не бес, Виска, — я начал делать второй стежок, отступив на сантиметр книзу. — Я просто продукт цивилизации, где человеческая жизнь стоит чуть дороже трех медных монет. Хотя на Земле, в пятницу вечером в приемном покое, я в этом тоже сомневался.

Всего пришлось положить четыре шва. Неидеально. Края сошлись с натяжением, но кровотечение остановилось. Я завязал последний узел и перекусил нитку зубами. Все лицо было мокрым от пота, рубаха прилипла к спине.

— Теперь мазь, — сказал я, откидывая голову назад. — Что у тебя есть из противовоспалительного? Нужен сок подорожника, кора ивы, ромашка. Никакого навоза, никаких заговоров. Только чистые травы.

— Есть масло зверобойное, — Виска протянула мне маленький деревянный стаканчик. — Сама варила. Оно раны затягивает, чирей выводит.

Я понюхал. Пахло правильно — терпким растительным жиром.

— Подойдет. Мажь. И забинтуй чистой холстиной.

Когда все было кончено, я завернулся в сухую шкуру и закрыл глаза. В голове наступила блаженная тишина. Метель снаружи выла, но здесь, под землей, этот звук казался далеким и нереальным.

Перед тем как провалиться в сон, я подумал о Марте. Дошла ли она до деревни? Отдала ли книгу управителю? Если управитель умен, он поймет, что Ларс мертв не от руки конюха, а от чего-то другого. Мой удар ножом под ключицу был слишком профессиональным для простого парня с конюшни. Такой след оставляет либо наемный убийца, либо… врач.

Я проснулся от того, что Виска трясла меня за здоровое плечо.

Утро уже наступило — сквозь дымоход пробивался узкий луч бледного зимнего солнца.

— Вставай, лекарь, — в голосе старухи был неподдельный страх. — Пришли.

Я мгновенно сел, поджав ноги. Рука отозвалась резкой, но уже контролируемой болью. Швы держали.

— Кто пришел? Управитель?

— Хуже, — Виска прижалась к двери землянки, прислушиваясь. — Староста Михей. И с ним десяток мужиков с топорами. Они не след искали, Корн. Они по наводке шли. Кул… Кул им все рассказал перед тем, как кони двинул.

Я встал, натягивая куртку.

«Значит, Кул умер», — зафиксировал я. — «Сибирка сожрала его за сутки. Быстро. И теперь деревня уверена, что это моя порча».

Снаружи, прямо над нашей крышей, раздался тяжелый, уверенный голос:

— Выходи, ведьмак Корн! Выходи, или мы спалим эту нору вместе с твоей старой ведьмой! У нас есть святая вода и железо! Тебе не укрыться!

Я посмотрел на Виску. Она держала в руках старый костяной нож, которым только что чистила репу. Ее зубы стучали.

— Что делать будем, лекарь? — прошептала она. — Нас же на вилы поднимут. Они Михея слушают, а он орет, что из-за тебя вся скотина в деревне падет.

Я залез в карман куртки. Кремень, кресало. Нож Брана. И никакого антибиотика против человеческой глупости.

— Открывай дверь, Виска, — сказал я, поправляя повязку на плече. — Пойдем общаться с электоратом. Раз уж я здесь главный инфекционист, придется провести производственное совещание.

Глава 6

Я пригнулся, выходя наружу. Морозный воздух после удушливой землянки ударил по легким, как чистый нашатырь. Снег слепил. Швы на плече натянулись, но выдержали.

На поляне перед земляничной полукругом стояли мужики. Человек двенадцать. Лица серые от недосыпа, угрюмые, злые. В руках — вилы, топоры, у двоих тяжелые дубовые цепы для обмолота зерна. Чуть впереди на коренастой пегой лошади сидел староста Михей. Мужик лет пятидесяти, с окладистой седой бородой и мясистым, сизым от постоянного пьянства носом. На нем был тяжелый волчий тулуп, а в правой руке он держал массивное железное распятие, больше похожее на кастет.

— Вот он, конокрад! — крикнул Михей, завидев меня. Лошадь под ним нервно переступила копытами. — Бесовский выпестыш! Кул перед смертью покаялся. Сказал, ты ему руку огнем жег, слова черные шептал, а к ночи изошел черной кровью и задохнулся! И Ларса ты в овраге зарезал! На его теле знамения бесовские — язвы черные по всей груди пошли!

Толпа глухо зарычала. Один из мужиков, молодой парень с дикими глазами, перехватил топор поудобнее.

— На костер суку! — выкрикнул он. — И старую суку рядом положить! Из-за них корова Михея пала, теперь Кул с Ларсом! Завтра наши бабы рожать мертвяков начнут!

Я сделал два шага вперед, увязая в сугробе по колено. Правая рука лежала на поясе, прямо над рукоятью ножа Брана, но вытаскивать его я не собирался. Против двенадцати топоров этот тесак — просто гарантия быстрой смерти.

— Заткнулись все, — сказал я. Негромко. Спокойно. Тем самым тоном, которым реаниматолог обрывает истерику родственников в коридоре.

Мужики неожиданно притихли. Мой внешний вид слабо вязался с образом могущественного чернокнижника: рваная холщовая куртка, бледное лицо, левое плечо перевязано грязной тряпкой, сквозь которую проступила свежая кровь. Но взгляд Корна — точнее, мой взгляд — заставил передние ряды замяться.

— Кул умер не от заговоров, — я посмотрел прямо на старосту. — И Ларс тоже. Они сожрали мясо палой коровы Михея. У коровы была сибирская язва. Это болезнь такая. Она живет в земле, в траве, в гнилой воде. Тот, кто трогает дохлую скотину или ест ее, покрывается черными нарывами, плюет кровью и дохнет за трое суток.

— Врет! — Михей потряс железным крестом. — Корову сглазили! Батюшка Симеон из волости сказал — порча это!

— Твой батюшка Симеон сейчас сидит в теплой сухой избе и пьет мед, пока вы тут по сугробам чужие сопли собираете, — отрезал я. — Хотите меня убить? Давайте. Подходите по одному. Только учтите: я вчера резал Кула. Я вчера зарезал Ларса. Мои руки в их крови. Эта зараза — на мне. На моих штанах, на моем ноже. Тот, кто первый до меня дотронется, через три дня будет харкать собственными легкими в таз. Как Кул. Хочешь проверить, парень?

Я перевел взгляд на молодого с топором. Тот невольно сделал шаг назад, опустив оружие. В толпе пошел шепоток. Страх перед неведомой «порчей», которую можно подцепить от простого прикосновения, оказался сильнее крестьянской ярости.

— Вы все обречены, — добавил я, забивая последний гвоздь в гроб их уверенности. — Вы пришли сюда одной толпой. Вы дышите одним воздухом. Кул подыхал в деревне? Подыхал. Кто его обмывал? Кто к нему подходил?

Мужики начали переглядываться. Лицо одного из них — плотного, бородатого крестьянина в рваной шапке — вдруг дернулось. Он судорожно почесал шею под воротником.

— Тит… — тихо сказал сосед, косясь на него. — Ты чего?

Я мгновенно зафиксировал это движение. Мой внутренний диагност сработал быстрее, чем я успел подумать.

— Тит, ну-ка шаг вперед, — скомандовал я. — Руки покажи. И шею открой.

— Зачем это? — пробормотал бородач, пятясь в толпу. — Ничего у меня нет… Чистый я.

— Шаг вперед, говорю, если к воскресенью не хочешь на погост лечь, — я повысил голос. — Староста, твой человек сейчас сдохнет у тебя на глазах, а ты крестом машешь. Посмотри на него!

Михей повернул голову к Титу. Толпа вокруг бородача образовала пустое пространство метра в два. Крестьяне брезгливо и испуганно отстранялись.

Тит, тяжело дыша, вышел вперед. Его руки дрожали. Я подошел к нему почти вплотную. Опасная дистанция, но для клинического осмотра мне нужна была точность.

— Расстегни ворот, — приказал я.

Он послушался. Под грязным воротом рубахи, на правой стороне шеи, прямо над ключицей, темнел небольшой, величиной с крупную горошину, синевато-красный узелок. Центр его уже начинал темнеть, а вокруг формировался характерный плотный отек. Первичный аффект. Кожная форма, начальная стадия. Очевидно, Тит помогал Кулу тащить ту самую тушу или заходил к нему в избу перед смертью.

— Видите? — я повернулся к толпе, указывая пальцем на шею Тита. — Это первый знак. Через сутки этот прыщ станет черным, как уголь. Шею раздует так, что он не сможет сглотнуть слюну. А потом — финал.

Тит рухнул на колени прямо в снег. Его топор вывалился из рук.

— Лекарь… Корн… миленький… — запричитал он, пытаясь схватить меня за подол куртки. — Спаси! Я ж не знал! Кул просил помочь шкуру снять с Михеевой скотины, обещал долю от сала… Я только подержал за ногу! Спаси, Корн! У меня семеро по лавкам!

— Не трогай меня, — я отступил. — Я могу выжечь эту дрянь, как выжег Кулу. Кул умер, потому что поздно обратился — зараза ушла внутрь. У тебя еще есть шанс. Но для этого вы все должны сложить оружие и делать то, что я скажу.

Староста Михей смотрел на коленопреклоненного Тита, затем на меня. Его сызый нос побледнел. Лошадь под ним фыркнула, выдав облако пара.

— И что ты хочешь, конокрад? — глухо спросил староста.

— Первое — Тит остается здесь, у землянки. Я буду его лечить. Второе — вся деревня садится на карантин. Никаких сборов, никаких пьянок. Того, кто начнет кашлять кровью — сжигать в отдельном сарае вместе со всеми пожитками. Третье — управитель. Где он?

— В деревне сидит, — ответил один из мужиков. — Ждет, пока мы тебя приведем. Марту твою он в амбар запер. Сказал, если тетрадь не отдашь — девку засекут до смерти на площади.

Внутри меня что-то коротко и злобно звякнуло. Марта. Дура, которая пыталась спасти чужую жизнь, а в итоге подставила свою собственную под графский кнут.

— Значит, так, — я повернулся к Виске, которая все это время стояла на пороге землянки с ножом для репы. — Готовь угли, Виска. Будем делать Титу операцию. А вы… — я обернулся к толпе. — Идите назад. Передайте управителю, что книга у меня. И если он тронет девку хоть пальцем, я приду в деревню и заражу каждого колодца этой хворью. Вы поняли меня?

Мужики не ответили. Они просто начали медленно, пятясь, расходиться, оставляя Тита выть на снегу.

Глава 7

Я прижал раскаленный обух ножа к шее Тита. Парнишка взвыл так, что с ближайших сосен посыпался иней, а Виска изо всех сил навалилась ему на ноги, чтобы тот не перевернул котел с кипятком. По землянике снова поплыл этот тошнотворный, приторный дух паленой человеческой кожи. На Земле за операцию в области каротидного синуса без анестезии меня бы сослали в колонию-поселение. Здесь это называлось неотложной помощью.

Когда черная точка выгорела, превратившись в сухую воронку, Тит обмяк. Его голова упала на солому. Он мелко, часто дышал, покрывшись крупными каплями холодного пота.

— Жить будет? — спросила Виска, вытирая грязным рукавом лоб.

— Будет, если отек не пережмет трахею, — я швырнул нож в угли. — Положи ему под голову мешок со снегом. Холод снизит приток лимфы. И следи за дыханием. Если начнет сипеть — зови. Придется резать горло и вставлять камыш, чтобы не задохнулся.

Старуха испуганно перекрестилась — неистово, тремя пальцами, будто отгоняла самого сатану.

Я вышел на улицу. Метель утихла, оставив после себя мертвую, звенящую тишину. Градусов пятнадцать ниже нуля. Луна висела над лесом чистая и холодная, как операционная лампа. Мысли в голове прояснились, выстроившись в четкую схему.

Марта в амбаре. Управитель ждет книгу. Крестьяне напуганы до усрачки, но страх — субстанция нестабильная. К утру, когда Тит не умрет, они могут решить, что опасность миновала, и тогда управитель снова погонит их на каменоломни. Времени у меня оставалось ровно до рассвета.

— Тит, — я вернулся в землянку и пнул сапогом валяющегося крестьянина по лодыжке. — Слышишь меня?

Тит застонал, приоткрыв один глаз. На его шее уже надувался багровый, обожженный валик.

— Слышу, хозяин…

— Твой староста Михей — трус?

— Трус, — прохрипел бородач. — Он за свои три десятины земли управителю сапоги лижет. Но заразы боится пуще плахи. Век воли не видать, Корн, он как твой прыщ у Кула увидел, так всю дорогу до избы крестился.

— Отлично. Вставай.

— Куда? — ахнула Виска. — Он же едва дышит!

— Пойдешь в деревню, Тит. Прямо сейчас. Придешь к Михею и скажешь: лекарь выжег черную хворь, но чтобы она не вернулась, ему нужен управитель. Один. На перекрестке у старой мельницы. Скажешь, что я готов отдать тетрадь в обмен на девку. Но если управитель приведет с собой хоть одного человека — я разобью склянку с черной кровью Ларса прямо в деревенский колодец. Ты понял?

Тит с трудом поднялся, держась рукой за шею. Его шатало, как пьяного после литра сивухи.

— Понял… Скажу. Они управителя сами свяжут, если надо будет, Корн. Им подыхать неохота.

— Вот и иди. И не вздумай ложиться в сугроб — замерзнешь за полчаса.

Когда Тит скрылся за деревьями, Виска повернулась ко мне. Ее серые глаза сузились.

— Ты ведь не отдашь ему книгу, лекарь. Я вижу по твоей морде. Ты его убьешь.

— Убивать — это не моя специализация, Виска, — я застегнул куртку. Левое плечо тупо ныло, швы стянули кожу так, что руку невозможно было поднять выше груди. — Но управитель — это очаг инфекции. Пока он здесь, он будет давить на деревню. Мне нужно санировать этот участок. Отрезать гнилое мясо.

Я залез за пазуху и достал книгу конюшни. Кожа переплета была жесткой, промасленной. Внутри — ровные строчки цифр, имена, даты. Настоящий Корн погиб за эти страницы. А я собирался использовать их как скальпель.

Старая мельница стояла на отшибе, у полузамерзшего ручья. Огромное сломанное колесо обросло толстыми ледяными сосульками, похожими на зубы какого-то ископаемого чудовища. Ветер свистел сквозь дырявую крышу, шурша остатками гнилой соломы.

Я пришел первым. Спрятался за массивным жерновом внутри помещения, оставив дверь приоткрытой. В правой руке я держал кухонный нож Брана, в левой — ту самую промасленную тетрадь.

Ждать пришлось недолго. Скрип полозьев по насту раздался минут через двадцать.

Я выглянул в щель. К мельнице подъехали легкие сани, запряженные одной лошадью. На козлах сидел управитель. Он был один. Капюшон подбит дорогим куньим мехом, на поясе — длинный кинжал в ножнах из вороненой стали. Сзади, в кузове саней, связанная по рукам и ногам, лежала Марта. Ее голова была замотана грязным платком, сквозь который проступали темные пятна. Живая. Дышит — я видел, как над ее лицом поднимается редкое облачко пара.

Управитель натянул поводья. Лошадь остановилась, шумно выдыхая воздух через ноздри.

— Выходи, Корн! — крикнул он. Голос у него был чистый, барский, без крестьянской хрипоты. — Деревенские дураки сказали, ты грозился отравить воду. Смело для конюха. Выходи, забирай девку и отдавай тетрадь. Мне некогда здесь мерзнуть.

Я медленно вышел из темноты мельницы. Шагал осторожно, пряча правую руку с ножом за спину.

— Книга здесь, — я приподнял левую руку с тетрадью. — Марту скидывай на снег.

Управитель хмыкнул. Он не стал спускаться с саней. Откинул полу шубы, и я увидел, что в его правой руке зажат короткий, массивный самострел — арбалет. Болт с широким стальным наконечником смотрел мне прямо в грудину.

— Ты правда думал, что я приеду меняться с беглым холопом? — тихо сказал он. — Ты умрешь здесь, Корн. А девку я заберу обратно. Выпорю до костей, и она сама расскажет, где ты спрятал остальное серебро. Книгу я заберу с твоего трупа. Мужики в деревне уверены, что ты ведьмак, так что твоя смерть спишет все грехи. Потери овса, кобыл, деньги за сено — все уйдет вместе с тобой в могилу. Граф будет доволен.

Он начал плавно нажимать на спусковой крючок. Дистанция — метров семь. С моим поврежденным плечом увернуться от болта было физически невозможно. Скорость полета снаряда — около пятидесяти метров в секунду. Время дозвукового контакта — ноль целых, одна десятая. Клиническая смерть через разрушение правого желудочка сердца.

— Управитель, — сказал я, не двигаясь с места. — Твой Ларс умер недавно.

Он замер. Палец на спуске остановился.

— Мне плевать на Ларса. Он был вором.

— Он умер от сибирской язвы. И перед смертью он кашлял. Прямо тебе в лицо, когда вы караулили меня у ручья. Вспоминай. Он ведь кашлял?

Лицо управителя под куньим капюшоном на мгновение изменилось. Глаза сузились. В памяти этого холеного господина явно всплыл вчерашний вечер в заснеженном лесу.

— И что? — процедил он.

— Инкубационный период легочной формы — от двенадцати часов до трех суток, — я сделал полшага вперед. — Ты уже вдохнул споры. Прямо сейчас они размножаются в твоих медиастинальных лимфоузлах. Выделяют летальный токсин. Скоро у тебя начнется сухой кашель. Потом поднимется температура под сорок. Твоя грудная клетка нальется кровью, и ты сдохнешь в этих санях, не доехав до графского замка.

— Врешь… — его голос едва заметно дрогнул. Арбалет в руке качнулся. — Это ведьмачьи штучки. Заговоры.

— Это биология, сука! — рявкнул я, включая командный голос заведующего отделением. — Книга в моих руках — единственное, что тебя волнует? А меня волнует то, что у меня в землянке есть настой зверобоя и вытяжка из змеиного корня. Единственное средство, которое может связать токсин в крови на ранней стадии. Если ты выстрелишь — ты труп через сорок восемь часов. Без вариантов. Ни один лекарь в городе не знает, что с тобой. Они будут ставить тебе пиявки и пускать кровь, чем только ускорят твой отек легких.

Управитель смотрел на меня. На его лбу, несмотря на мороз, выступила крупная капля пота. Он был грамотным человеком — умел читать и считать деньги, а грамотные люди боятся неизвестных болезней гораздо сильнее, чем темные крестьяне. Они понимают, что смерть не разбирает чинов.

— Ты… ты можешь меня вылечить? — прошептал он, опустив арбалет на несколько градусов.

— Могу, — соврал я, крепче сжимая рукоять ножа за спиной. — Если ты сейчас бросишь арбалет, развяжешь девку и отдашь мне свои сани. Книгу забирай, мне она без надобности. Мне нужна моя жизнь. А тебе — твоя. Выбирай, господин управитель. Время пошло. Каждая минута приближает некроз легких.

Он сглотнул. Медленно, очень медленно перевел взгляд с тетради на Марту, затем на меня. В его глазах боролись жадность, гордыня и чистый, животный страх перед черной смертью, которая, как он теперь верил, уже сидела внутри него.

Глава 8

Управитель медленно опустил арбалет на колени. Пальцы в дорогих кожаных перчатках заметно дрожали. Его холеное, породистое лицо, привыкшее выражать лишь презрение к холопам, сейчас напоминало серую гипсовую маску.

— Забирай девку, — хрипло выдохнул он, косясь на промасленную тетрадь в моей руке. — Забирай свои сани. Но если ты меня обманул, Корн… Если я начну кашлять, графские рейтары перевернут эту волость вверх дном. Вас с ведьмой живьем закопают.

— Книга на снегу, — я швырнул тетрадь Ларса вперед.

Кожаный переплет глухо шлепнулся в сугроб между нами. Управитель тут же потянулся к ней, забыв про арбалет. Для него эти цифры были пропуском в жизнь без плахи, а для меня — просто бумагой, из-за которой умер человек.

Я сделал три быстрых шага к саням, увязая в насте. Левое плечо прострелило сухой, злой болью. Швы натянулись до предела, но мне было плевать. Я ухватился правой рукой за борт, перевалился внутрь и рванул на себя грязный платок, закрывавший лицо Марты.

Девка была без сознания. На правом виске темнела огромная гематома с рваными краями — управитель или Ларс приложили ее прикладом арбалета. Зрачки на свет луны реагировали, но вяло. Дыхание поверхностное, частое. Анизокории нет — значит, внутричерепного кровотечения, скорее всего, удалось избежать, но тяжелое сотрясение мозга было налицо.

— Нож, — скомандовал я сам себе, вытаскивая тесак Брана.

Одним движением я перерезал пеньковые веревки на ее запястьях. Кожа под ними посинела, пальцы были холодными как лед. Стадия реактивной ишемии. Если не растереть их прямо сейчас, начнется сухая гангрена концевых фаланг.

Управитель тем временем подобрал книгу, торопливо засунул ее за пазуху и слез с козел. Он пятился к лесу, не сводя с меня диких, испуганных глаз. В одной руке он по-прежнему сжимал самострел, но ствол смотрел в землю.

— Где зелье? — крикнул он, отступая к темной стене ельника. — Ты обещал настой! Где он?

— У землянки Виски, — бросил я, перебираясь на козла и хватая поводья правой рукой. Левая беспомощно лежала на колене. — Найдешь Тита, у него такая же воронка на шее. Зелье в горшке под нарами. Пей по три глотка каждые два часа. Если вырвет — пей снова. И молись, господин управитель. Молитва при легочной форме — это пятьдесят процентов успеха.

Я резко дернул поводья.

— Но-о, пошла, милая!

Лохматая пегая кобыла, застоявшаяся на морозе, радостно фыркнула и рванула с места. Сани заносит на повороте у сломанного мельничного колеса, полозья яростно заскрипели по обледенелому насту. Я обернулся лишь раз. Управитель бежал по нашим следам в сторону оврага, увязая в сугробах по пояс. Его дорогой куний капюшон слетел, и лысая голова тускло блестела в свете луны.

Он бежал навстречу своей мнимой болезни. Классический случай ятрогенного психоза на фоне дефицита информации. На Земле такие пациенты штурмуют кабинеты терапевтов после прочтения статьи в интернете. Здесь этот страх подарил нам несколько часов форы.

Мы летели по заснеженному тракту прочь от деревни. Ветер свистел в ушах, выбивая слезы. Я правил одной рукой, намотав вожжи на кулак Корна. Каждое подпрыгивание саней на ухабах отзывалось в моем зашитом плече глухими ударами, словно там, под кожей, кто-то методично орудовал молотком.

Марта сзади зашевелилась. Она тихо застонала, пытаясь поднять связанную руку, но вспомнила, что веревок больше нет.

— Корн… — прошептала она, приоткрывая глаза. Из-под набрякшего века выкатилась чистая слеза. — Мы где? Управитель… он хотел меня убить…

— Управитель сейчас занят самовнушением, — ответил я, не оборачиваясь. — Лежи тихо. У тебя травма черепа. Закрой глаза и не шевелись, иначе вырвет.

— Ты… ты отдал ему тетрадь? — она попыталась сесть, но тут же со стона у пала обратно на солому.

— Отдал. Бумага — возобновляемый ресурс, в отличие от твоей сонной артерии.

— Но как же… как же наши деньги? Наша свобода? Мы ведь хотели уйти на юг… В город. Купить домик у реки. Ты обещал, Корн…

Я промолчал. Лошадь мерно выкидывала вперед копыта, поднимая белые фонтанчики снега.

Внутренний циник внутри меня молчал. Евгений Михайлович Мицуда никогда никому ничего не обещал, кроме своевременного введения антибиотиков и правильного ухода за швами. Настоящий Корн, который давал эти обещания, сейчас гнил в сырой земле под бревнами избушки Брана. А я вез чужую девку в чужих санях в неизвестность, руководствуясь только одним правилом, которое вбили в меня в Пироговке: «Если начал реанимацию — качай до конца».

— Мы едем в город, Марта, — сказал я через плечо. — Но не покупать домик. Нам нужен госпиталь. Или то, что здесь им называется. Мне нужны инструменты. Настоящие инструменты, а не этот сапожный инвентарь Брана. У меня распадаются швы.

Она не ответила. Снова провалилась в это липкое, полусознательное состояние, вызванное отеком мозга после удара. Это было даже к лучшему. Меньше вопросов — выше скорость транспортировки.

К рассвету метель окончательно улеглась. Небо на востоке окрасилось в грязно-розовый цвет, похожий на смыв крови после мастэктомии. Тракт пошел под уклон, и впереди, за пеленой морозного тумана, показались серые каменные стены.

Это был не замок. Крупный торговый посад, окруженный высоким частоколом и рвом, из которого торчали обледенелые надолбы. Над воротами лениво курился дымок от караульного костра.

Я придержал лошадь, переводя ее на шаг. Наша карета скорой помощи выглядела колоритно: грязные крестьянские сани, внутри лежит полумертвая девка в окровавленном платке, а на козлах сидит субъект со вторым днем некроза на плече и взглядом серийного убийцы.

У ворот стояли двое караульных в железных полусферических шлемах и грязно-серых стеганых куртках. В руках они держали короткие копья. Они лениво посмотрели на приближающиеся сани.

— Стой! — крикнул один, усатый, с лицом, похожим на сушеную воблу. — Кто такие? Откуда? В посад по утренней поре только по купеческим ярлыкам пускаем. Или плати мыто — два медяка с колеса. То есть, с полоза.

Я остановил кобылу прямо перед ними. Медленно перевел взгляд с усатого на его напарника — молодого прыщавого парня, который с любопытством заглядывал в кузов саней, где лежала Марта.

— Я лекарь, — сказал я. Мой голос от долгого молчания и холода стал совсем глухим, сиплым. — Везу больную из волости Михея. В вашей деревне — моровая язва. Черный углевик. Кул умер вчера. Ларс умер ночью. Староста Михей сейчас заколачивает избы. Если вы не пропустите меня к городскому физику, через три дня этот частокол станет оградой для вашего общего кладбища.

Караульные переглянулись. Усатый невольно отступил на полшага назад, прижав копьё к груди. Название «моровая язва» в этих краях действовало безотказно, как сирена воздушной тревоги.

— Ты… ты чего мелешь, парень? — пробормотал он. — Какая язва? Баронов управитель вчера только уехал туда…

— Баронов управитель сейчас выжигает себе легкие за Змеиным ручьем, — отрезал я. — Пропускай, служивый. Или я сейчас разверну сани и оставлю вас разбираться с этой эпидемией самостоятельно. Только учти: споры сибирки живут в земле сто лет. Твои дети будут жрать эту пыль с хлебом.

Прыщавый напарник побледнел настолько, что его угри стали казаться фиолетовыми. Он судорожно дернул усатого за рукав стеганки.

— Пропусти его, Фома… Пропусти от греха. Помнишь, как в позапрошлом году в Выселках все вымерли? Батюшка тогда говорил, тоже с коров началось…

Усатый Фома сглотнул. Его копьё заметно задрожало.

— Ладно… Проезжай. Только это… К городскому смотрителю сразу дуй. На площадь. Там у них лекарь сидит, магистр из самой столицы. Пусть он с тобой разбирается.

Ворота со скрипом приоткрылись, пропуская нас внутрь.

Я ударил лошадь концами вожжей. Сани въехали на узкую, забитую замерзшим навозом и грязным снегом улицу посада. В нос ударил густой, концентрированный запах печного дыма, дубленой кожи и гнилой капусты. Средневековый мегаполис встретил нас своей привычной микрофлорой.

Первый этап клинического протокола был завершен. Мы вырвались из изоляции. Но впереди был главный консилиум — с местной дипломированной медициной, которая, судя по всему, лечила переломы прикладыванием святых мощей, а аппендицит — чтением псалмов на латыни.

Я поправил левой рукой сползающую повязку. Швы горели.

«Ну что же, магистр из столицы», — подумал я, глядя на шпили деревянных церквей, поднимающиеся над крышами. — «Давай посмотрим, чему тебя учили в твоем университете. Евгений Михайлович Мицуда заступает на утренний прием».

Глава 9

Городской лекарь, которого караульные уважительно назвали «магистром из самой столицы», принимал пациентов в деревянном пристрое у ратуши. Над дверью висела облезлая вывеска с изображением медной ступки и латинского креста.

Я затащил Марту внутрь на руках. Правое плечо Корна выло, а из-под швов снова лениво поползла горячая струйка, но адреналиновый барьер держал тело в вертикальном положении. Девка была в глубоком сопоре — дышала через раз, губы посинели, зрачки оставались разными. Время шло на минуты. Если не снизить внутричерепное давление, наступит вклинение ствола головного мозга в затылочно-большое отверстие.

В приемной пахло сушеной лавандой, уксусом и пригорелым сахаром. За длинным дубовым столом сидел плотный мужчина в темно-бордовой бархатной мантии с грязными обшлагами. Его пальцы, унизанные серебряными перстнями, были испачканы желтизной — следами йода или какой-то местной дубильной кислоты. Это и был магистр Юлиус.

— Куда прешь, грязь деревенская? — не поднимая головы, процедил он, скрипя гусиным пером по пергаменту. — На сегодня прием окончен. Приводи свою девку завтра, если доживет. И не забудь принести три серебряных гроша за осмотр.

— У нее закрытая черепно-мозговая травма, — сказал я, опуская Марту на колченогую скамью у стены. — Нарастающий отек мозга. Гематома правого виска с компрессией средней мозговой артерии. Мне нужны инструменты для трепанации. Живо.

Юлиус замер. Перо застыло над пергаментом, оставив жирную чернильную кляксу. Он медленно поднял голову, уставившись на меня маленькими, заплывшими жиром глазками. Очевидно, латынь или профессиональный медицинский сленг в устах оборванного крестьянина в окровавленном кафтане произвели на него впечатление разорвавшейся бомбы.

— Что ты сказал, холоп? — Юлиус поднялся, его мантия зашуршала. — Какая трепанация? Какие артерии? Ты из каких безумцев будешь?

— Я из тех, кто понимает разницу между эпидуральным кровотечением и порчей, — я шагнул к его столу, опираясь на него здоровой рукой. — Моё имя Евгений. И если мы не вскроем ей черепную коробку в ближайшие пятнадцать минут, чтобы эвакуировать кровь, она умрет прямо на этой скамье. А ты будешь писать объяснительную городскому смотрителю, почему в твоем приемном покое дохнут люди.

— Щенок! — лицо магистра налилось багровым цветом, под стать его мантии. — Да как ты смеешь! Я заканчивал медицинский факультет в Оксенфурте! Я учился по книгам великого Авиценны и трактатам магистра Галена! У девки избыток черной желчи в голове от удара, её нужно пустить кровь из левой пятки, чтобы уравновесить гуморы!

— Если ты пустишь ей кровь из пятки, ты просто ускоришь гиповолемический шок, Гален недоделанный, — отрезал я, обходя стол. — Показывай инструменты. Где ланцеты? Где трепан? Ну же!

Юлиус потянулся было к тяжелому медному подсвечнику, чтобы проломить мне голову, но в этот момент дверь приемной распахнулась.

В комнату вошел городской смотритель — высокий сухой старик в богатом суконном кафтане с собольей опушкой и с золотой цепью на шее. За его спиной маячили двое стражников с протазанами.

— Что за шум, Юлиус? — сухо спросил смотритель, брезгливо осматривая мою окровавленную фигуру. — Караульные у ворот доложили, что в посад въехал безумец, кричащий о моровой язве в графской волости. Это он?

— Он, ваша милость! — взвизгнул магистр, указывая на меня пальцем. — Беглый холоп, чернокнижник! Несет какую-то ересь про вскрытие черепов и оскорбляет науку! Прикажите вздернуть его на площади!

Я повернулся к смотрителю. У меня не было времени на политесы и поклоны. На Земле я разговаривал с главврачами и прокурорами, когда дело пахло керосином, так что страха перед местным чиновником я не испытывал.

— Ваша милость, — сказал я, выпрямляясь насколько позволяло раненое плечо. — В волости Михея действительно сибирская язва. Кул и Ларс мертвы. Управитель графа сейчас либо бежит сюда, либо уже подыхает в лесу. Я изолировал очаг, выжег карбункулы тем, кто успел заразиться, и установил карантин. Если не верите — пошлите всадника к землянке ведьмы Виски. Там сидит крестьянин Тит с выжженной шеей. Он подтвердит каждое мое слово.

Смотритель нахмурился. Он был старым администратором и понимал, что эпидемия в торговом посаде — это крах для всей городской казны. Купцы просто развернут караваны.

— Ты лекарь? — спросил он, изучая мой взгляд.

— Хирург, — ответил я. — Моя специальность — резать и зашивать. Прямо сейчас этой девке нужна операция. Если я ее спасу, вы получите доказательство моего мастерства. Если нет — можете вешать меня прямо рядом с ратушей, мне плевать. Но если вы упустите время и язва придет в город из-за вашей бюрократии, вешать будут уже вас. Граф не простит потерю доходов.

Наступила тишина. Было слышно, как Марта на скамье хрипло, прерывисто вздохнула. Юлиус тяжело сопел, переводя взгляд со смотрителя на меня.

— Юлиус, — медленно произнес смотритель, не сводя с меня глаз. — Дай ему то, что он просит.

— Но, ваша милость!..

— Молчать, — оборвал его старик. — Если девка умрет — мы отдадим этого сумасшедшего палачу. Если выживет… мы поговорим о карантине. Действуй, хирург.

Операционная магистра Юлиуса напоминала пыточную палату раннего средневековья. Из полезного здесь нашлись только острые бритвы, пара ампутационных ножей и тяжелый стальной коловорот с набором круглых зубчатых фрез — местный аналог трепана. Никаких перчаток. Никакой стерильности. Из антисептиков — только кувшин со старым кислым вином.

— Держи ей голову, — скомандовал я притихшему Юлиусу.

Тот, бледный как полотно, послушно прижал ладони к вискам Марты. Стражники смотрителя встали у дверей, брезгливо отворачиваясь.

Я обмыл правую руку вином. Левое плечо дергало крупной дрожью, швы кровоточили, но пальцы Корна сжали рукоять бритвы намертво.

«Разрез по линии роста волос. Длина — пять сантиметров. Обнажение чешуи височной кости», — мантры земной хирургии вытеснили из головы весь этот чужой, страшный мир.

Я сделал надрез. Марта даже не вздрогнула — глубокая кома работала вместо анестезии. Кровь брызнула на грязный деревянный стол, но я тут же прижал рану холщовой салфеткой, которую Юлиус неохотно выделил из своих запасов.

— Коловорот, — протянул я руку назад.

Магистр дрожащими пальцами вложил в мою ладонь тяжелый холодный инструмент.

Я приставил фрезу к обнаженной кости черепа, чуть выше скуловой дуги. Кость у Марты оказалась тонкой, девичьей. Пришлось давить аккуратно, чтобы не провалиться инструментом в твердую мозговую оболочку. Сухой, костяной хруст заполнил комнату. Юлиус тихо икнул и отвернулся.

Сверло прошло кость. Из отверстия под давлением тут же брызнула темная, застоявшаяся кровь — та самая эпидуральная гематома, которая давила на мозг, убивая девку. Напряжение внутри черепа упало. В ту же секунду дыхание Марты изменилось — стало более глубоким, ровным, пропал этот страшный, предсмертный хрип.

— Живая… — прошептал Юлиус, глядя на то, как пульсирует мозг в проделанном отверстии. — По всем канонам Галена она должна была испустить дух еще при первом надрезе…

— Твой Гален никогда не видел гематому в динамике, — я аккуратно промыл рану вином и начал накладывать швы на апоневроз, используя остатки льняной нити. — Операция завершена. Декомпрессия прошла успешно. Теперь ей нужен покой, тепло и чистая вода. Если не присоединится менингит — через неделю встанет на ноги.

Я отложил инструменты и буквально рухнул на табурет. Мое собственное левое плечо развалилось окончательно — повязка была полностью бурой, перед глазами плыли серые круги, а сердце колотилось в ритме тахикардии под сто сорок ударов.

Городской смотритель подошел ближе, рассматривая спящую Марту, на голове которой красовалась аккуратная, профессионально завязанная повязка.

— Ты удивительный человек, Евгений, — тихо сказал он. — Или ты действительно величайший лекарь, которого я видел, или самый опасный чернокнижник. Но город ты спас. Нам только что доложили: управитель графа умер два часа назад в лесу у старой мельницы. Его нашли крестьяне. Он задохнулся собственной кровью, а перед смертью орал, что его проклял конюх Корн.

Я горько усмехнулся, закрывая глаза.

Значит, управитель все-таки добежал до финала своего анамнеза. Легочная форма сибирки не прощает ошибок и не ждет консилиумов. Мой ложный след сработал на все сто процентов, убрав с доски главную фигуру этого локального заговора вокруг инвентарной книги.

— Мне нужно зашить плечо, смотритель, — прошептал я, чувствуя, как сознание начинает медленно покидать чужое тело Корна. — И дайте мне нормального мыла. Терпеть не могу работать в нестерильных условиях.

Глава 10

Зима в посаде Святого Олафа пахла кислым тестом, сыромятной кожей и овечьим жиром. Запах въедался в каменные стены ратушного пристроя, пропитывал сукно и оставался на пальцах даже после тройного мытья с печной золой. Земляной пол в моей новой операционной — Юлиус называл её «комнатой усечения», но я быстро отучил его от этой терминологии — за три недели промерз настолько, что вода в бадье под утро покрывалась коркой льда толщиной в палец.

Я сидел на деревянном ящике из-под аптекарских склянок, удерживая правую руку над жаровней. Левое плечо больше не текло. Швы, которые я переложил уже здесь, нормальными шелковыми нитями из личных запасов Юлиуса, стянули края раны плотным, сухим, синюшным рубцом. Подвижность сустава восстановилась процентов на шестьдесят. При попытке поднять руку выше уровня ключицы большая грудная мышца отзывалась тянущей, тупой болью, но это была контролируемая патология. Фиброз. Нормальная реакция соединительной ткани.

Марта спала на узких нарах в углу. Прошло двадцать два дня с момента трепанации. Костное окно над правым виском постепенно зарастало соединительнотканной мембраной, пульсация мозга под кожей почти прекратилась. Неврологический статус стабилизировался: анизокория ушла, координация движений восстановилась, осталась лишь легкая моторная афазия — иногда она по нескольку секунд искала нужное слово, смешно шевеля губами, или путала названия бытовых предметов. Вместо «ложка» говорила «черпалка», вместо «дверь» — «выходная доска».

Для средневекового посада, где после удара копытом в висок обычно сразу заказывали заупокойную мессу, Марта была ходячим чудом. Для меня — удовлетворительным клиническим результатом.

— Магистр Евгений… — Юлиус просунул голову в дверную щель. Его бордовая мантия теперь была прикрыта большим холщовым фартуком, который я заставил его вываривать в котле раз в три дня. Выглядел бывший столичный медик несчастным и осунувшимся. — Там… смотритель прислал человека. Опять этот, из цеха мясников. У него палец.

— Что с пальцем? — я не повернул головы. Медленно растирал правое запястье Корна. Мышечная масса этого тела постепенно возвращалась, но крестьянская жесткость сухожилий мешала тонкой моторике. Приходилось каждый день перебирать мелкую речную гальку, чтобы вернуть пальцам чувствительность земного хирурга.

— Сгнил, — лаконично пояснил Юлиус. — Он его неделю назад костью свиной уколол. Теперь рука как подушка. Синий весь. Кричит на всю площадь, стражников пугает.

— Панариций, — механически зафиксировал я. — Ладонная флегмона под вопросом. Веди. И приготовь нож. Тот, узкий, с односторонней заточкой. Прокали на углях. И вино.

— Вино кончается, магистр, — вздохнул Юлиус, проходя внутрь и шаркая подшитыми войлоком туфлями. — Смотритель выделил три бочонка кисляка из подвалов, но мы уже два извели на обмывание стола и ваших… этих… как вы их зовете?

— Простыней, Юлиус. Чистых кусков холста. Запомни: если стол сухой и серый от грязи, пациент после разреза отправляется к твоему Авиценне в течение недели. Мы это уже проходили на примере Кула.

— Кул умер от воли Божьей, — упрямо буркнул магистр, раздувая угли в жаровне с помощью кожаных мехов.

— Кул умер от острой интоксикации бациллами антракса, которые он сожрал вместе с салом, — я поднялся с ящика. — Воля Божья тут ни при чем. Если бы он вымыл руки со щелоком и не жрал падаль, сидел бы сейчас в своей избе и пил сивуху. Веди мясника.

Мясника звали Годфрид. Это был огромный, квадратный мужик с лицом цвета сырой говядины и масляными, вечно подозрительными глазами. Он ввалился в комнату, прижимая правую руку к груди. Кисть действительно напоминала сизую, налитую жидкостью подушку. Кожа на ладони лоснилась, межфаланговые складки сгладились, от руки шёл характерный, сладковатый запах гнилостного распада тканей. Подмышечные лимфоузлы, судя по тому, как он держал плечо, уже размером с грецкий орех.

— Лекарь, — пробасил Годфрид, опускаясь на табурет и тяжело отдуваясь. От него пахло несвежим нутряным салом. — Смотритель сказал, ты Корн, который управителя сглазил. Мне плевать на сглаз. Ты мне палец верни. Я без правой руки колоду бить не могу. Мальчишка-подмастерье вчера тушу испортил, хребет не так перерубил… Убытку на пол-золотого.

Я подошел ближе. Взял его кисть за лучезапястный сустав. Кожа была горячей, сухой. Пульс на лучевой артерии — около ста десяти, частый, малого наполнения. Септическое состояние на пороге.

— Палец я тебе не верну, Годфрид, — сказал я, аккуратно надавливая пальцем на основание ладони.

Мясник взвизгнул, попытался выдернуть руку, но я держал крепко. Сухожильное влагалище третьего пальца было полностью забито гноем. Процесс уже перешел на комиссуральные пространства ладони. Классический V-образный флегмонозный затек.

— Как — не вернешь? — Годфрид вытаращил глаза. — Ты чего, парень? Смотритель говорил, ты девке башку расколол, и она ходит! А тут прыщ обычный!

— Прыщ обычный у тебя был неделю назад, когда ты костью укололся, — я взял со стола узкий нож, который Юлиус только что достал из углей. Металл еще сохранял синеватый налет. — Сейчас у тебя там мертвая ткань. Сухожилие сгнило. Если я не вскрою ладонь прямо сейчас и не выпущу гной, к вечеру у тебя начнет чернеть предплечье. А к субботе твоя жена будет выбирать тебе место на погосте у Святого Олафа. Юлиус, держи руку. Жестко. За запястье и пальцы.

Магистр Оксенфуртского факультета сглотнул, подошел сбоку и мертвой хваткой вцепился в предплечье мясника. Его перстни больно вдавились в кожу Годфрида.

— Э, погоди… — занервничал мясник, видя, как я приближаю лезвие к его ладони. — А заговор? А мазь из волчьего корня? Юлиус, ты же магистр! Чего он с ножом лезет?

— Сиди тихо, Годфрид, — прошептал Юлиус, и на его лбу выступили крупные капли пота. — Он… он знает, что делает. Я видел, как мозг дышит. Это страшнее. Сиди.

Я прижал кончик ножа к проекции проксимальной складки ладони. Кожа у мясника была как подошва старого сапога — натоптыши от постоянной работы с топором. Пришлось надавить с силой, всем весом Корнова плеча.

Металл с сухим хрустом пробил эпидермис. Годфрид завуалированно, утробно взревел, его свободная левая рука метнулась к моему горлу, но я инстинктивно уклонился, пропуская его кулак мимо уха.

— Держи его, Юлиус! — рявкнул я.

Из разреза под давлением ударил густой, зеленовато-желтый гной с примесью ихорозной крови. Запахло так, что Юлиус зажмурился и отвернулся, шумно ловя рот воздух. Я вел нож вниз, по межплюсневому промежутку, раскрывая карманы флегмоны. Один разрез. Второй — параллельный, у основания большого пальца, чтобы вскрыть пространство тенара.

Сухожилие сгибателя третьего пальца вывалилось в рану — серое, волокнистое, похожее на мокрую мочалку. Некроз полный.

— Ножницы, — протянул я руку назад.

Юлиус, не открывая глаз, зашарил по столу и сунул мне в ладонь тяжелые, тупые портняжные ножницы — других в этом благословенном городе не нашлось. Я аккуратно подцепил серое волокно сухожилия и перерезал его у самого основания. Мертвую ткань — в отход. Если оставить хоть миллиметр этого гнилья, процесс пойдет по предплечью через пространство Пирогова-Пароны.

Годфрид уже не ревел. Он обмяк, уткнувшись лбом в край дубового стола. Его крупное тело крупно дрожало, изо рта вытекала густая слюна. Шок. Обычный болевой шок средней степени. На Земле этот этап прошел бы под проводниковой анестезией новокаином, пациент бы даже не поморщился, рассматривая плакаты на стене. Здесь мы работали на грани фола.

— Всё, — я отложил ножницы. — Юлиус, промывай вином. Щедро. Лей прямо внутрь, в карманы. И приготовь дренаж.

— Что приготовить? — магистр открыл один глаз.

— Полоски холста. Вывари их в кипятке еще раз. Засунем их в разрезы, чтобы края не слиплись и гной выходил наружу. Если рана закроется раньше времени, мы получим повторный абсцесс через двое суток.

Я отошел к бадье, смывая с рук кровь и гной мясника. Вода окрасилась в грязно-розовый цвет. Мыла не было. Щелок кончился вчера, а новый смотритель обещал прислать только к концу недели. Приходилось тереть кожу речным песком, который Бран заготовил для чистки котлов. Кожа на пальцах Корна от этого стала шершавой, потрескавшейся, но это было лучше, чем носить под ногтями чужую гнилостную флору.

К полудню Годфрида утащили двое его подмастерьев. Мясник был бледным, рука его была замотана толстым слоем холстины, сквозь которую проступало желтоватое вино с сукровицей. Он уходил, тихо матерясь и обещая принести мне «лучший кусок свиной вырезки», если рука не отвалится до воскресенья.

Я сидел на нарах рядом с Мартой. Она проснулась, смотрела на меня своими большими, слегка затуманенными глазами. На ее лбу, прямо под краем чистой повязки, темнел ровный аккуратный рубец от моего первого разреза.

— Женя… — тихо сказала она.

Я вздрогнул. Она назвала меня моим настоящим именем. Не Корном.

В первую неделю после операции, когда лихорадка еще жгла ее мозг, я сидел рядом и бредил сам. Рассказывал ей про Москву, про Пироговку, про белую операционную, про кондиционеры и про то, как устал за тридцать шесть часов смены перед тем, как уйти в кювет. Мой мозг тогда просто не справлялся с объемом травмы — чужое тело, чужая жизнь, убийство Ларса, сибирская язва. Мне нужно было выговориться хотя бы полусознательной девке, которая все равно ничего не понимала.

Но она запомнила. Ее поврежденная память зафиксировала это странное, чужое слово — «Женя» — и теперь она использовала его, когда мы оставались одни.

— Я Корн, Марта, — тихо сказал я, поправляя ей одеяло из овечьей шкуры. — Запомни. Для всех вокруг я Корн. Конюх, который стал лекарем. Если ты скажешь это имя на улице, нас обоих сожгут на костре как одержимых бесами. Ты понимаешь?

Она медленно кивнула. Её губы шевельнулись, подыскивая слова.

— Понимаю. Но ты… не Корн. Корн пах… лошадью. И дегтем. И он… кричал, когда барин его ругал. А ты не кричишь. Ты как… стена каменная. Холодный.

— Холодный хирург — это хороший хирург, Марта, — я поднялся, чувствуя, как левое плечо снова начинает ныть на погоду. На улице опять начинался снегопад, крупные хлопья стучали по слюдяному окошку пристроя. — Иди спать. Тебе нужно копить белок. Юлиус принесет вечером куриный бульон. Настоящий, без жира. Будешь пить.

Ближе к вечеру в операционную пришел сам городской смотритель. Старик выглядел озабоченным. Его золотая цепь на шее тускло поблескивала в полумраке, а суконный кафтан был мокрым от растаявшего снега. За ним следовал секретарь — худой юноша с чернильницей на поясе и рулоном пергамента под мышкой.

— Садись, хирург, — смотритель указал мне на ящик, а сам занял единственный приличный табурет. Юлиус тут же испарился, сославшись на необходимость перебрать сушеную ромашку в кладовой. Магистр панически боялся начальства.

— Какие новости из волости, ваша милость? — спросил я, устраиваясь напротив.

— Волость Михея чиста, — старик вытащил из-за пояса костяную табакерку, покрутил ее в пальцах, но открывать не стал. — Твой Тит выжил. Мужики говорят, шея у него заживает, хоть и остался черный шрам. Карантин они держат. Ни одна скотина из деревни не вышла. Это хорошо. Торговые ряды на площади сегодня открылись, купцы из Вышгорода привезли соль и сукно. Город жив.

— Рад слышать, — сухо ответил я. — Значит, моя работа оплачена? Смотритель, мне нужны инструменты. То, что есть у Юлиуса — это металлолом. Мне нужен кузнец. Хороший кузнец, который может отковать сталь по моим рисункам. И мне нужно серебро. Тонкая серебряная проволока для сшивания нервов и сосудов. Льняная нить слишком грубая, она вызывает нагноение.

Смотритель поднял руку, останавливая мой монолог.

— Погоди, Евгений. Или как там тебя зовут по бумагам графской конюшни… Книга, которую ты отдал управителю, нашлась.

Я замер. Внутренний колокольчик опасности выдал короткую, неприятную трель.

— И что в ней?

— Управитель перед смертью успел спрятать ее в седельный мешок, — старик посмотрел на меня своими умными, холодными глазами. — Графские люди забрали коня. Книгу прочитали. Ларс действительно крал овес, это ладно. Но там есть и другие записи. Оказывается, наш покойный управитель поставлял коней не только графу, но и парням из Свободных Земель. Тем самым, которые три года назад сожгли южную заставу. Это измена, Евгений. Чистая измена короне.

Я промолчал. Политическая карта этого мира меня интересовала меньше всего, но я понимал, что оказался втянут в процесс, где человеческая жизнь стоит еще меньше, чем три медяка за беглого конюха.

— Граф в ярости, — продолжал смотритель, барабаня пальцами по колену. — Он потерял управителя, потерял деньги, а главное — его имя теперь под подозрением у королевских досмотрщиков. Ему нужен виновный. И этот виновный — ты, Корн. Официально ты числишься вором, который украл пряжку и уморил господских кобылят. Граф прислал бумагу. Требует выдать тебя для суда в замок. На следующей неделе за тобой приедет конвой. Пять рейтар под командой шерифа Левенштайна.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы были спокойными. Ни единого тремора. Годы работы в экстренной хирургии приучили меня к тому, что паника — это пустая трата глюкозы. Если ситуация критическая, нужно собирать анамнез и искать варианты лечения, а не орать.

— И что вы решите, ваша милость? — спросил я, глядя смотрителю прямо в глаза. — Выдадите меня? После того, как я спас ваш посад от сибирской язвы и сохранил вам торговые пошлины?

Старик усмехнулся. Это была сухая, волчья усмешка старого политика, который пережил трех баронов и двух епископов.

— Если бы ты был просто конюхом, Корн, я бы выпорёл тебя на площади и отдал конвою в ту же минуту, — тихо сказал он. — Но ты лекарь. Ты за три недели сделал то, чего Юлиус не мог сделать пять лет — ты остановил мор и поднял девку с пробитой головой. Мне нужны такие люди. Городу нужны такие люди. В весеннюю распутицу у нас всегда начинается гнилая горячка, люди дохнут сотнями. Кто их будет лечить? Юлиус со своими пиявками и Авиценной?

Смотритель поднялся с табурета. Поправил соболью опушку кафтана.

— Я написал графу ответ. Указал, что конюх Корн скончался в городской тюрьме от той самой моровой язвы, которую принес из леса. Тело, мол, сожжено из опасения заразы, остались только кости. Для графа ты мертв, парень.

— А для вас? — спросил я.

— А для меня ты теперь — магистр Евгений, помощник городского физика Юлиуса, — старик подошел к двери. — Из пристроя тебе выходить нельзя. Сиди здесь. Лечи тех, кого я пришлю. Кузнеца я тебе дам. Серебро тоже дам — сниму три звена с цепи ратушных весов, все равно они лишние. Но учти: если графские рейтары увидят тебя на площади и узнают — я умываю руки. Понял?

— Понял, — ответил я. — Спасибо, ваша милость.

— Не за что, — буркнул смотритель, выходя в метель. — Чистоту свою держи, хирург. Мясник Годфрид сказал, от твоих разрезов гниль уходит быстрее, чем от святой воды. Посмотрим, как ты справишься, когда начнется весенняя лихорадка.

Когда дверь закрылась, в комнату проскользнул Юлиус. Он выглядел так, будто только что избежал виселицы.

— Магистр Евгений… — прошептал он, прижимая руки к груди. — Это же… это же чудо! Сам смотритель вас прикрыл! Вы теперь… вы теперь наш, городской!

Я посмотрел на него. Потом на Марту, которая тихо спала в углу, свернувшись калачиком под овечьей шкурой. Затем на раскаленные угли жаровни, где до сих пор лежал узкий хирургический нож кустарного производства.

«Мертв по бумагам», — подумал я. — «Клиническая смерть конюха Корна зафиксирована официально. Начинается амбулаторный прием магистра Евгения. Без лицензии, без диплома, под угрозой костра и графской петли. Идеальные условия для открытия частной практики».

Глава 11

Кузнец пришел на третий день после визита смотрителя. Его звали Вульф, и он пах так, словно всю жизнь спал внутри доменной печи — окалиной, каленым железом, антрацитовым углем и кислым пивным перегаром. Огромный, с асимметричным левым плечом — результат многолетней работы тяжелым ручником — он едва протиснулся сквозь узкую дверь пристроя, невольно заставив Юлиуса вжаться в угол между шкафом с сушеной ромашкой и бадьей для мытья рук.

— Смотритель сказал, тебе железо нужно странное, Корн… то есть, магистр, — Вульф бросил на дубовый стол тяжелый кожаный сверток. Внутри глухо звякнуло. — Серебро от весов я забрал. Тонкое оно, как волос девичий, еле вытянул сквозь волочильную доску. Но ты мне скажи, зачем лекарю такие мелкие ножики? Ими ведь даже барана не зарезать, только шкуру попортить.

Я развернул холстину на столе. Рядом лежали три листа чистой серой бумаги — дефицит, который Юлиус выпросил в ратуше у писцов под залог двух банок мази от геморроя. На листах углем были выведены эскизы. Мой рисунок на Земле всегда был паршивым — в медицинском нас учили заполнять истории болезней, а не рисовать, но базовые контуры инструментов я помнил на уровне рефлексов.

— Это называется скальпель, Вульф, — я указал пальцем на чертеж тонкого лезвия с закругленным брюшком. — Длина режущей кромки — ровно два пальца. Рукоять плотная, граненая, чтобы в мокрой ладони не скользила. Сталь нужна лучшая. Не та, из которой вы куете лемехи для плугов, а кричная, пережженная. Чтобы держала заточку после кипятка.

Кузнец наклонился над бумагой, прищурив левый, заплывший от постоянных искр глаз. Его грязный, покрытый мозолями палец с запекшейся кровью под ногтем двинулся по контуру.

— Это сделать можно, — прогудел он. — У меня есть полоса харалужной стали от старого франкского меча. Батя её берег, говорил — в ней углерода три доли, если правильно закалить в масле — стекло режет. Но вот это… — он указал на второй эскиз. — Это что за клещи для выдирания зубов? Зачем им зазубрины на концах и колечки под пальцы, как у ножниц?

— Это зубчатый зажим Кохера, — я зафиксировал взгляд на его лице. — Слушай меня внимательно, кузнец. Когда я режу человека, из него течет кровь. На Земле… то есть, в больших столичных госпиталях, мы не ждем, пока пациент вытечет в таз. Мы берем этот зажим, захватываем сосуд и защелкиваем замок. Вот эти насечки на браншах не дают артерии выскользнуть. Понял?

Вульф медленно поднял голову. В его глазах отразилось тупое крестьянское недоумение, смешанное с проблеском профессионального уважения. Человек, который всю жизнь сопрягал железные детали, уловил механическую суть инструмента.

— Замок, говоришь… — пробормотал он. — Чтобы само держалось, без руки? Хитрый ты, магистр. Конюх Корн такую штуку бы не придумал, он кобыле подкову ровно прибить не мог, вечно гвоздь в живое мясо вгонял.

— Конюх Корн умер от воли Божьей в городской тюрьме, ты слышал старосту, — сухо напомнил я, убирая эскизы в ящик стола. — Сколько времени тебе нужно на два скальпеля и три зажима?

— Неделя, — кузнец свернул свою холстину. — Сталь надо отпустить, проковать тонкими слоями, потом выточить на точильном круге с маслом. Быстро такое не делается, если хочешь, чтоб металл не крошился в живом мясе. Серебряную проволоку я тебе завтра пришлю с девчонкой-подмастерьем.

Когда Вульф ушел, заставив косяк двери жалобно скрипнуть, Юлиус наконец отлепился от стены. Его бордовая мантия была аккуратно подобрана, лицо выражало крайнюю степень скепсиса, смешанную с затаенной завистью. За три недели моего пребывания здесь он не прочитал ни одной лекции, зато внимательно следил за каждым моим движением, когда я менял повязки Годфриду или осматривал Марту.

— Магистр Евгений… — Юлиус подошел к столу, потирая перстни. — Зажимы… серебряная нить… Всё это чрезвычайно забавно. Но Гален пишет, что удержание крови внутри раны с помощью зажимания жил приводит к застою вредных гуморов и вызывает антонов огонь. Кровь должна выходить, увлекая за собой гниль!

— Твой Гален умер во втором веке нашей эры, Юлиус, — я сел на ящик, чувствуя, как левая лопатка снова начинает ныть. — За полторы тысячи лет до того, как люди изобрели микроскоп и поняли, почему гниют раны. Антонов огонь — это гангрена, вызываемая анаэробной инфекцией или отсутствием кровотока. Если ты оставишь артерию открытой, пациент умрет от геморрагического шока за пять минут до того, как его «гуморы» успеют куда-то прийти. Хочешь лечить по Галену? Пожалуйста. Завтра придет Тит из волости Михея на осмотр, можешь пустить ему кровь из левой ноздри. Посмотрим, сколько он после этого проживет.

Магистр поджал губы и ничего не ответил. Аргумент с Титом, который выжил после сибирской язвы благодаря моему варварскому выжиганию, был для него непреодолимым клиническим фактом. В Оксенфурте учили спорить цитатами, но цитаты плохо останавливали гнойный экссудат.

Марта проснулась ближе к вечеру, когда городские часы на ратуше пробили пять. Зимой в это время в посаде Святого Олафа уже наступала глухая, черная ночь. Единственным источником света в пристрое была наша жаровня и тусклый сальный светильник на столе.

Она села на нарах, держась рукой за правый висок. Повязку я снял два дня назад — рана зажила первичным натяжением, оставив аккуратный, тонкий розовый шрам в форме латинской буквы «Y», уходящий под волосы. Волосы на месте разреза пришлось сбрить полностью, и теперь её голова выглядела странно, асимметрично, придавая ей сходство с тифозной больной из земного инфекционного барака.

— Женя… — тихо позвала она. Её голос звучал ровнее, чем неделю назад, но в нем все еще ощущалась эта странная, рваная медлительность. — Там… на улице… кони. Много коней.

Я прислушался. Сквозь толстые бревенчатые стены пристроя действительно доносился глухой, ритмичный стук копыт по промерзшей грязи площади. Хруст наста. Звяканье железных удил и тяжелый, уверенный гул мужских голосов.

Конвой графа. Пять рейтар под командой шерифа Левенштайна, о которых говорил смотритель. Они приехали за мертвым конюхом Корном.

Я поднялся с ящика, подошел к слюдяному окошку и осторожно протер его от инея тыльной стороной ладони.

На площади Святого Олафа перед ратушей факелы горели ярким, коптящим оранжевым пламенем. Пятеро всадников в темных железных кирасах и глубоких шлемах-саладах сидели на крупных, породистых вороных конях — не чета нашей пегой кобылке. Впереди, на сером в яблоках жеребце, возвышался мужчина в тяжелом шерстяном плаще с нашитым на плече гербом графа — три серебряные куницы на черном поле. Лицо его было сухим, обветренным, с длинными седыми усами, спускавшимися ниже подбородка. Шериф Левенштайн. Настоящий исполнительный орган местной судебной власти.

Смотритель посада уже стоял на крыльце ратуши, окруженный четырьмя стражниками с протазанами. Его соболья опушка кафтана казалась совсем белой в свете факелов.

— Приветствую тебя, шериф, — донесся сквозь щели оконной рамы сухой голос смотрителя. — Не думал, что граф пришлет своих лучших людей ради паршивого конокрада в такую непогоду. Тракт от Вышгорода, говорят, совсем занесло.

Шериф не стал слезать с седла. Он осадил жеребца, заставив того выдать облако густого пара через ноздри.

— Графу нужен вор, смотритель. И книга. Управитель умер, но перед смертью успел написать, что конюх Корн забрал записи конюшни. Где он? Мои люди замерзли, нам недосуг разводить здесь церемонии. Давай его сюда, и мы уйдем до рассвета.

Смотритель медленно вытащил из-за пояса свернутый рулоном пергамент, скрепленный тяжелой сургучной печатью ратуши, и протянул его секретарю, который торопливо спустился по ступеням к шерифу.

— Конюх Корн скончался три дня назад, Левенштайн, — спокойно произнес смотритель. — Моровая язва. Та самая хворь, от которой Кул и Ларс сгнили заживо в лесу. Наш физик Юлиус пытался его спасти, пускал кровь, но бесовская немочь оказалась сильнее. Тело мы сожгли на пустыре за рвом, чтобы зараза не пошла в посад. Вот бумага. Заверено моей рукой и печатью цеха могильщиков. Можете забрать его пепел, если графу угодно положить его в фамильный склеп.

Шериф Левенштайн замер. Его длинные усы дернулись. Он вырвал пергамент из рук секретаря, развернул его одной рукой и принялся читать, шевеля губами в такт строчкам. Его рейтары сзади глухо зашептались, переминаясь в седлах. Страх перед «моровой язвой» среди профессиональных военных был ничуть не меньше, чем у крестьян — латный доспех хорошо защищал от арбалетного болта, но был абсолютно бесполезен против бацилл сибирской язвы.

— Сожгли, говоришь? — шериф поднял взгляд на смотрителя. В его глазах читалось глубокое подозрение, но официальная бумага с ратушной печатью была юридическим фактом, который он не мог игнорировать без прямого приказа барона. — Быстро вы управились. Граф хотел лично снять с него шкуру.

— Если бы мы не управились быстро, Левенштайн, ты бы сейчас разговаривал не со мной, а с пустыми домами, — отрезал смотритель. — Половина волости Михея сидит под страхом смерти. Торговля стоит. Если хочешь проверить — иди в тюремный подвал, там до сих пор пахнет его гнилым кафтаном. Только чур потом не жаловаться, когда шея чернеть начнет.

Шериф Левенштайн выругался — длинно, грязно, помянув всех святых и сучье племя лекарей. Он резко свернул пергамент и засунул его за голенище тяжелого кавалерийского сапога.

— Книга где? — спросил он.

— Книгу управитель забрал, мы её не видели, — соврал смотритель, даже не моргнув глазом. — Скорее всего, Ларс её сжёг до того, как Корн его зарезал. Ищите в овраге за ручьем.

Шериф еще несколько секунд смотрел на старика, словно пытался разглядеть ложь под слоем собольего меха, но затем круто развернул жеребца, едва не сбив с ног ратушного секретаря.

— Назад! — скомандовал он рейтарам. — В Выселки едем. В этом клоповнике дышать опасно.

Конный отряд развернулся и рысью пошел к городским воротам, оставляя после себя копоть факелов и глубокие грязные колеи на снегу площади. Смотритель постоял на крыльце еще минуту, проводив их взглядом, а затем медленно повернул голову в сторону нашего пристроя. Он не подошел. Просто кивнул темноте оконного проема и скрылся внутри ратуши.

Я отошел от окна. Сердце билось ровно, пульс в норме. Экстренная ситуация миновала без оперативного вмешательства. Локальный административный ресурс сработал идеально — смотритель защищал свои пошлины гораздо эффективнее, чем любая стража.

— Уехали… — Юлиус за моей спиной выдал долгий, свистящий выдох и сполз по стене прямо на земляной пол, вытирая лоб рукавом мантии. — Пресвятая дева… Я думал, этот Левенштайн зайдет сюда. Он ведь Корна с детства знал, он бы сразу понял, что вы… что вы это не он.

— Он бы ничего не понял, Юлиус, — я сел рядом с Мартой, беря её за руку, чтобы проверить наполнение пульса. Пальцы были теплыми. Реактивная ишемия от веревок управителя прошла без последствий, трофика тканей восстановилась. — Левенштайн видит то, что хочет видеть: беглого конюха, вора и бумагу с печатью. Люди вообще редко смотрят на лица, они смотрят на статус. Для него Корн — это строчка в инвентарной ведомости графства. Строчку вычеркнули — проблема решена.

Марта прижалась щекой к моему здоровому правому плечу. От неё пахло лавандовым уксусом, которым Юлиус протирал нары.

— Женя… — тихо сказала она, путаясь в словах. — Мы… теперь всегда тут? В этой… каменной коробке?

— Пока — да, Марта, — я посмотрел на жаровню, где угли подернулись серым пеплом. — Пока мы здесь. Будем собирать анамнез этого города. Кузнец принесет инструменты, Тит принесет новости из деревни, а магистр Юлиус наконец выучит, что такое чистые руки. Нам нужно закрепиться на этом участке.

Глава 12

Кузнец Вульф принес инструменты аккурат к пятнице, когда мороз ослаб, и с крыши ратуши поползли тяжелые, серые пласты подтаявшего наста. Сверток из оленьей кожи лег на дубовый стол с сухим, чисто стальным перезвоном.

Я развернул его. Два скальпеля с гранеными рукоятками и три зубчатых зажима Кохера. Замки на зажимах — крестьянская интерпретация кремальеры — щелкали жестко, с металлическим лязгом, но держали намертво. Сталь была серой, тусклой, без земного зеркального хромирования, но кромка лезвия после прикосновения к подушечке большого пальца оставила тонкий, почти безболезненный бескровный след. Хорошая кричная сталь. Достаточно плотная, чтобы выдержать многократное кипячение в щелочном растворе.

— Ну как? — Вульф стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу и заминая в огромных кулаках засаленную меховую шапку. — Пойдет для твоего… усечения? Три дня у точильного круга сидел, масло извёл два горшка.

— Пойдет, Вульф, — я взял один зажим, примерил кольца к пальцам Корна. Рука ложилась правильно. Мышечная память хирурга Мицуды координировала чужие сухожилия без сбоев. — Это хорошая работа. Смотритель выдаст тебе твою долю серебра с ратушных весов.

Кузнец облегченно выдохнул, кивнул и тут же выскользнул за дверь, словно боялся, что я заставлю его мыть руки со щелоком. Эти местные работяги относились ко мне как к опасному, но необходимому инструменту: со страхом, смешанным с практическим расчетом.

— Магистр Евгений… — Юлиус вынырнул из своей кладовой. В руках он держал глиняную чашу с какими-то сушеными жуками. — Эти клещи… они ведь слишком грубые. Если вы сожмете ими жилу, вы повредите дух, который течет от сердца к конечностям! Гален прямо указывает…

— Твой Гален никогда не видел зажима Кохера, Юлиус, — я бросил инструменты в жестяной чугунок с чистой водой и поставил его прямо на раскаленные угли жаровни. Вода зашипела. — Садись за стол. Бери пергамент. Будем писать протокол утреннего обхода. У нас в седьмом секторе… то есть, в нижней слободе, трое суток лежит сын кожевника. Помнишь его?

Юлиус нахмурился, усаживаясь на табурет и макая гусиное перо в чернильницу.

— Хуго-то? Помню. У него сухая горячка. Живот раздуло как барабан. Я ему вчера прописал настойку на толченых мокрицах и припарку из овечьего помета на правый бок, чтобы вытянуть дурную кровь.

— Твоя припарка вытянет из него только остатки сознания, — я подошел к чугунку, проверяя, как закипает вода. Стерилизация — тридцать минут. В земных автоклавах при двух атмосферах хватает двадцати, но здесь мы работали по стандартам девятнадцатого века. — У Хуго классический острый аппендицит. Третьи сутки. Судя по твоему описанию «живота как барабан» — там уже перфорация отростка и разлитой гнойный перитонит. Если мы не вскроем его в ближайшие два часа, к вечеру у парня начнется септический шок и паралитическая непроходимость. Пиши: «Пациент Хуго, семнадцать лет. Диагноз: деструктивный аппендицит, перитонит».

— Пери… что? — Юлиус застыл с поднятым пером. — Магистр, таких слов нет ни в одном трактате Оксенфуртского факультета!

— Теперь будут, — отрезал я. — Пиши, не отвлекайся.

Хуго привезли на телеге ближе к полудню. Отец-кожевник, худой старик с пальцами, навечно въевшимися в коричневую дубильную краску, буквально на руках занес парня в пристрой.

Пациент был плох. Землисто-серое лицо, заострившийся нос — классическая «маска Гиппократа», лицо умирающего от абдоминальной катастрофы. Губы сухие, запекшиеся, глаза полуоткрыты, зрачки вялые. Он не кричал, только тихо, монотонно стонал на каждом выдохе. Ноги были поджаты к животу — подсознательная попытка организма снизить напряжение воспаленной брюшины.

— Положите его на стол, — я указал кожевнику на дубовую плаху. — Юлиус, рубаху вверх. Быстро.

Когда грязная холстина была поднята, даже Юлиус отступил на шаг, прижав руку к воротнику своей мантии.

Живот парня был вздут, кожа натянулась до глянцевого блеска, сквозь неё четко проступала синюшная венозная сеть. В правой подвздошной области темнело неясное пятно — местная гиперемия тканей.

Я аккуратно положил правую ладонь Корна на левую половину его живота. Мягко нажал. Хуго даже не шевельнулся. Перенес руку вправо, в точку Мак-Бурнея. Кожа была горячей, сухой. Я чуть углубил пальцы в брюшную стенку и резко отнял руку.

Парнишка коротко, страшно вскрикнул, его тело выгнулось дугой, а изо рта вырвалась струя зеленоватой, пахнущей желчью рвоты.

— Симптом Щеткина-Блюмберга резко положительный, — зафиксировал я, вытирая руку холщовой салфеткой. — Доскообразный живот. Защитное напряжение мышц передней брюшной стенки. Юлиус, у нас прободение. В брюшной полости уже пол-литра гноя с кишечным содержимым.

Кожевник рухнул на колени прямо на земляной пол, хватая меня за полы куртки.

— Магистр… Корн… Спаси единственного сына! Мать его в прошлом году от кашля померла, один он у меня остался! Всё отдам! Три шкуры телячьи, выделанные под княжеский седло! Только не дай умереть Хуго!

— Выйди вон, отец, — я высвободил куртку из его пальцев. — Юлиус, вытолкай его за дверь и запри засов. Чтобы ни одного звука снаружи. И тащи маковое сусло. То самое, что ты держишь для господ из ратуши, когда у них зубы болят.

— Магистр Евгений… — Юлиус запер дверь и подошел к столу, его зубы стучали. — Это же… это же утроба. Гален писал, что вскрытие живого живота — это святотатство и смерть в ту же минуту. Душа уходит через разрез!

— Душа уходит через дыру в червеобразном отростке, Юлиус, вместе с каловыми камнями, — я достал щипцами из кипящего чугунка зажимы и скальпель, выложив их на чистый, проваренный кусок холста. — Маковое сусло давай сюда. Нам нужна хотя бы базовая седация. Полный наркоз мы не сделаем, но парень должен быть бревном хотя бы тридцать минут. И вино. Залей ему в рот пол-кружки первача Виски, если осталось.

Через пятнадцать минут Хуго обмяк. Маковое сусло в сочетании со змеиным первачом выдало глубокое оглушение — зрачки сузились, дыхание стало редким, храпящим. Полного обезболивания не было, но болевые рефлексы притупились.

— Юлиус, встань справа, — скомандовал я, беря в руку новый скальпель Вульфа. — Твоя задача — держать холстину и вытирать кровь по моему сигналу. Если упадешь в обморок — я тебе этим же ножом уши отрежу. Понял?

Магистр молча кивнул, его лицо по цвету сравнялось с серой бумагой на столе.

Я наметил линию разреза. Косой разрез в правой подвздошной области. Доступ по Волковичу-Дьяконову. Семь сантиметров.

Скальпель вошел в кожу мягко, как в масло. Сталь Вульфа оказалась идеальной — кромка не рвала, а именно резала. Подкожно-жировая клетчатка у семнадцатилетнего крестьянского парня была тонкой, желтоватой. Кровь хлынула из мелких сосудов, заливая рану.

— Юлиус, зажим! — крикнул я.

Я перехватил первый инструмент Кохера, нащупал бьющий фонтанчик подкожной артерии и защелкнул замок. Металлический клик. Кровотечение прекратилось. Второй зажим — на противоположный край раны. Юлиус судорожно промакивал холстиной края, его пальцы в серебряных перстнях были по локоть в крови.

— Теперь апоневроз, — я рассек плотную белую фасцию наружной косой мышцы живота. Мышцы раздвинул тупым способом, пальцами, по ходу волокон, чтобы меньше повреждать ткани.

И вот она — брюшина. Тонкая, полупрозрачная мембрана, которая в норме должна быть блестящей и розовой. Сейчас она была серо-багровой, матовой и натянутой, как барабан.

— Отойди, Юлиус, — предупредил я.

Я аккуратно подцепил брюшину пинцетом и сделал крошечный надрез кончиком скальпеля.

Из разреза под давлением, со свистом и характерным гнилостным запахом, ударил фонтан мутного, зеленовато-серого гноя с хлопьями фибрина. Юлиус отшатнулся, его стошнило прямо в угол у бадьи, но пост свой он не покинул — продолжал удерживать крючки, которые я соорудил из старых вилок.

Я расширил разрез брюшины ножницами. В рану вывалилась петля слепой кишки — багровая, отечная, покрытая серым налетом. А у её основания темнел сам виновник катастрофы — чернокнижный, некротизированный червеобразный отросток. Он был похож на гнилую пиявку. В центре отростка зияла рваная дыра размером с горошину, из которой лениво сочилось содержимое кишечника.

«Классический гангренозно-перфоративный аппендицит», — мысленно отметил мой внутренний хирург. — «Время пошло. Если не отмыть брюшную полость, парень выдаст тотальный перитонит и умрет от полиорганной недостаточности через сутки».

— Юлиус, вино! — скомандовал я, удерживая слепую кишку зажимом. — Лей вино прямо в рану. Медленно. Нам нужно дезинфицировать малый таз.

— Вино… внутрь человека?! — прохрипел магистр, вытирая рот рукавом. — Евгений, это же смерть!

— Смерть — это то, что у него сейчас в животе плавает, — рявкнул я. — Лей, кому говорю!

Мутная жидкость полилась из кувшина прямо в брюшную полость Хуго. Парень на столе судорожно дернулся, его зубы заскрипели, но глубокое маковое оглушение удержало его от пробуждения. Я пальцами Корна, по локоть в гное и теплом вине, выгребал из подвздошной ямки хлопья фибрина и каловые камни, промывая каждый сантиметр кишечных петель.

Затем я наложил шелковый кисетный шов на стенку слепой кишки вокруг основания отростка. Перевязал основание аппендикса нитью, отсек гнилое мясо скальпелем и аккуратно погрузил культю внутрь кишки, затянув кисет. Шов лег идеально. Тонкая серебряная проволока Вульфа пошла на ушивание сосудов брыжейки — она держала узлы плотнее, чем скользкий шелк.

— Теперь дренаж, — я вставил в нижний угол раны трубку, вырезанную из чистого, проваренного камыша, чтобы остатки экссудата выходили наружу. — Брюшину зашиваем наглухо. Мышцы сводим. Кожу — редкими швами.

Когда последний узел на коже Хуго был завязан, на ратушных часах пробило два. Операция заняла сорок пять минут. Для земных условий — вечность. Для средневекового пристроя без света и ассистентов — рекорд выживаемости.

Я отошел к бадье. Руки Корна дрожали мелкой, изнурительной дрожью. Левое плечо горело так, словно в него залили свинец — нагрузка на мышцы при удержании брюшной стенки была колоссальной. Швы на моем собственном рубце выдержали, но кожа вокруг них покраснела.

Юлиус сидел на полу у стола, уставившись на окровавленные зажимы Вульфа. В его глазах больше не было скепсиса. Там был дикий, первобытный ужас человека, который только что видел, как смертный залез руками в святая святых человеческого тела, перекроил там кишки, вымыл гниль кислым вином и зашил все это серебряной проволокой.

— Магистр Евгений… — тихо, заикаясь, произнес он. — Вы… вы не лекарь. И не чернокнижник. Вы… палач, который умеет договариваться со смертью. Я… я никогда не видел, чтобы человек после такого дышал. По всем законам Оксенфурта он должен был остыть еще на тридцатой минуте.

— Ваши законы Оксенфурта написаны людьми, которые боялись вида живой крови, Юлиус, — я вытер руки холстиной и подошел к Марте.

Девка сидела на нарах, внимательно наблюдая за мной. Её взгляд был чистым, осознанным. Моторная афазия постепенно отступала — мозг адаптировался к новым условиям циркуляции ликвора после декомпрессии.

— Женя… — тихо сказала она, указывая пальцем на спящего Хуго. — Он… будет ходить?

— Будет, Марта, — я устало улыбнулся, опускаясь рядом с ней на солому. — Если камыш не забьется гноем и сердце выдержит интоксикацию. Через три дня заставим его встать. Движение — это профилактика спаечной болезни. По крайней мере, так нас учили на кафедре общей хирургии.

Глава 13

К утру третьего дня Хуго выдал ожидаемую температурную свечу. Его лихорадило так, что дубовая плаха стола, на которую мы перетащили тюфяк, мелко дрожала под его лопатками. Кожа парня стала сухой, как старый пергамент, а на щеках горел нездоровый, токсический румянец — то точечное проявление сепсиса, которое в земных картах мы скупо описывали как «интоксикационный синдром».

Я сидел рядом, удерживая пальцы на его лучевой артерии. Пульс — сто двадцать пять, нитевидный. Дыхание поверхностное, с вовлечением межреберных мышц.

— Магистр Евгений… — Юлиус робко заглянул через мое плечо. За эти дни он растерял половину своей спеси и теперь передвигался по операционной исключительно на цыпочках, шурша подолом мантии, словно старая больничная нянечка. — Тит пришел из нижней слободы. Принес козьего молока и две головки чеснока от отца Хуго. Старик-кожевник у ворот ратуши со вчерашнего вечера на коленях сидит. Молится. Городские стражники его гонят, а он ни в какую. Говорит, пока сын не встанет, с места не сойдет.

— Пусть молится, это улучшает вентиляцию легких, — отрезал я, не отпуская запястья парня. — Юлиус, покажи камыш.

Магистр аккуратно, стараясь не дышать мне в затылок, приподнял край холщовой повязки на животе Хуго. Камышовая трубка, которую я вывел из нижнего угла разреза, работала исправно. На кусок чистой ткани лениво капал серозно-гнойный экссудат — мутный, с розоватыми прожилками. Запаха калового затека не было. Значит, мой шелковый кисет на слепой кишке выдержал внутреннее давление газа. Культя не состоятельна. Это уже пятьдесят процентов успеха.

— Живот пощупай, — скомандовал я Юлиусу. — Мягко. Ладонь положи плашмя.

Магистр сглотнул, вытянул свои холеные пальцы с серебряными перстнями и аккуратно прижал их к левой стороне живота Хуго. Парень даже не поморщился, только глубже задышал.

— Мягко… — удивленно прошептал Юлиус. — Магистр, живот у него мягкий, как овечье брюхо после стрижки. А ведь третьего дня был как щит железный!

— Локализация процесса, — объяснил я, вставая с ящика. Левая лопатка отозвалась привычным тянущим спазмом. — Мы убрали основной источник инфекции и вымыли брюшину вином. Кислота и спирт сработали как бактериостатики. Сейчас его лихорадит от резорбции — организм доедает остатки токсинов, которые уже успели всосаться в лимфу. Ему нужно пить. Много пить. Юлиус, тащи отвар ивовой коры. Там много салицилатов — местный аналог аспирина. Будем сбивать температуру физическими методами и регидратацией.

Ближе к вечеру, когда ратушные часы отбили четыре, в пристрой без стука вошел секретарь смотрителя — тот самый худой юноша с вечной чернильной кляксой на указательном пальце. Он выглядел бледнее обычного, а его шерстяной плащ был наспех застегнут на одну пуговицу.

— Магистр Евгений, — быстро заговорил он, косясь на лежащего Хуго и на окровавленные зажимы Вульфа, которые Юлиус как раз вываривал в чугунке. — Смотритель просит вас немедленно прибыть в малый зал ратуши. Тайно. Через кухонный ход.

Я вытер руки холстиной.

— Что случилось? У нас опять моровая язва?

— Хуже, — секретарь сглотнул, прижимая к груди рулон пергамента. — В посад приехал уполномоченный досмотрщик от епископа Вышгородского. Магистр теологии, отец Бенедикт. Он привез три жалобы от цеха городских аптекарей. Юлиус-то их доходы не трогал, прописывал только лаванду да святую воду, а вы… Вы мяснику руку спасли без их мазей. Кожевнику сына перекроили. Аптекари не досчитались пяти золотых гульденов за неделю. Они заявили, что в ратушном пристрое завелся беглый чернокнижник, который извлекает души через разрезы. Отец Бенедикт уже потребовал ключи от тюремного подвала.

Юлиус в углу охнул и выронил щипцы. Железный зажим Кохера со звенящим стуком упал на угли жаровни.

— Чернокнижник, значит… — я спокойно завязал тесемки на куртке Корна. — Анатомический атлас им в дышло. Юлиус, остаешься за старшего. Хуго поить каждые полчаса. Если начнет сипеть или рвать — лед на живот. Марта, сиди тихо, от нар не отходи.

Марта, сидевшая в углу под овечьей шкурой, посмотрела на меня своими большими, теперь уже полностью осознанными глазами. Её губы шевельнулись, выстраивая фразу без дефектов афазии:

— Женя… Ты вернешься? Они злые. Я знаю Бенедикта. Он в нашей деревне три года назад девку сумасшедшую в колодце утопил, сказал — в ней бес сидел.

— Бесы в колодцах не сидят, Марта, там сидит кишечная палочка, — я похлопал её по здоровому плечу. — Вернусь. У меня еще амбулаторный прием на завтра назначен. Пошли, писарь. Показывай свой кухонный ход.

Малый зал ратуши был залит густым, душным теплом от массивного камина, в котором трещали березовые поленья. На длинном столе среди серебряных кубков и остатков запеченной дичи лежали три раскрытых свитка с тяжелыми восковыми печатями гильдии аптекарей.

Городской смотритель сидел в своем глубоком кресле, подперев кулаком седую голову. Его соболья опушка кафтана была расстегнута, лицо казалось усталым и старым. Напротив него, у самого огня, выпрямившись как шомпол, стоял человек в строгой черной рясе ордена доминиканцев. Сухое, выбритое до синевы лицо, тонкие губы, сжатые в нитку, и глаза — глубокие, серые, абсолютно лишенные человеческого тепла. Взгляд практикующего патологоанатома или следователя по особо важным делам. Отец Бенедикт.

— А, вот и наш… городской физик, — медленно произнес смотритель, когда я вошел через узкую боковую дверь, предназначенную для слуг. Старик не назвал меня по имени, оставив поле для маневра.

Отец Бенедикт повернулся всем телом. Его ряса сухо зашуршала по каменным плитам пола. Он окинул меня взглядом с головы до ног — остановился на моих грязных сапогах, на левом плече, где под курткой угадывался контур повязки, и наконец зафиксировал свои серые зрачки на моих пальцах. Пальцах конюха Корна, которые сейчас были чистыми, без единого следа крестьянской грязи.

— Вы — магистр Евгений? — голос доминиканца был тихим, но в нем чувствовалась стальная, привыкшая к повиновению сила. — В списках выпускников Оксенфурта, Болоньи или Парижа человека с таким именем нет. Я проверял дорожные регистры за последние три года. Откуда вы явились в посад Святого Олафа?

— Из Вышгорода, отец мой, — спокойно соврал я, останавливаясь в трех шагах от него. Дистанция безопасности. Если он потянется за крестом или прикажет страже схватить меня, я успею достать нож Брана, который до сих пор грел мне правый бок под курткой. — Я учился у мастера Михаэля, личного хирурга покойного герцога. Моё обучение было приватным, без университетских хартий. В хирургической практике важен навык удержания инструмента и знание топографической анатомии, а не пергамент с латинскими каракулями.

Бенедикт хмыкнул, его тонкие губы слегка приподнялись, образуя подобие змеиной улыбки.

— Топографическая анатомия… Смелые слова для человека, который вскрывает животы живым христианам. Аптекари посада утверждают, что вы нарушаете законы Святой Церкви и устав гильдии. Вы извлекаете гниль без использования освященных масел, режете плоть железными клещами и заставляете людей выживать там, где Господь уже определил им срок. Это гордыня, магистр. Или ересь. А за ересь у нас в епархии казнят через очищение огнем.

Я посмотрел на смотрителя. Старик молчал, внимательно наблюдая за словесным поединком. Он защищал свои пошлины, но лезть на рожон против инквизиции епископа не собирался — шкура дороже любого хирурга. Помощи ждать было не от кого. Приходилось разыгрывать клиническую карту самостоятельно.

— Отец Бенедикт, — я сделал шаг вперед. — Вы ведь грамотный человек. Вы читали труды Святого Фомы Аквинского?

Доминиканец слегка нахмурился, не ожидая от «чернокнижника» цитат из теологии.

— Разумеется. Он столп нашей веры.

— Тогда вы должны помнить его тезис о том, что Господь действует через вторичные причины, — я заговорил твердо, используя интонации, которыми на Земле защищают докторские диссертации перед строгой комиссией. — Медицина — это не ересь. Это использование природных свойств вещей, созданных Творцом, для исправления поврежденной человеческой природы. Когда я вырезаю гнилой отросток из живота Хуго, я не краду его душу. Я убираю мертвую ткань, которая мешает душе оставаться в теле. Если бы Господь хотел, чтобы Хуго умер прямо сейчас, он бы не привел его ко мне. Мои руки, мои зажимы — это лишь вторичный инструмент Его воли. Или вы считаете, что Творец не может использовать кузнеца Вульфа и его сталь для спасения жизни верного христианина?

Отец Бенедикт замер. Его серые глаза сузились, в них мелькнуло замешательство. Теологический капкан захлопнулся. Оспорить тезис о вторичных причинах Аквинского для доминиканца означало встать на путь прямой ереси против собственного ордена.

Смотритель в своем кресле тихонько крякнул, и на его старых губах на мгновение появилась довольная, хищная усмешка.

— Ловко, — тихо произнес Бенедикт, перебирая пальцами тяжелые деревянные четки на поясе. — Очень ловко, магистр Евгений. Вы говорите как искушенный софист из Парижской коллегии, а не как лекарь из Вышгорода. Но слова — это лишь воздух. Завтра утром я сам приду в ваш пристрой. Я хочу видеть этого парня, Хуго. И девку с расколотой головой. Если они одержимы бесами или если на них есть следы колдовства — никакие цитаты из Аквинского вас не спасут. Доброй ночи, магистр. Молитесь, чтобы ваш «вторичный инструмент» не дал сбой до рассвета.

Он круто повернулся и вышел из зала, оставив после себя запах сухого ладана и холодного сизого страха.

Я повернулся к смотрителю. Старик поднялся с кресла, потирая затекшую поясницу.

— Ну что, хирург… — тихо сказал он, подходя к камину. — Завтра у тебя главный экзамен. Если этот доминиканец найдет хоть малейший повод — я тебя не удержу. Хуго должен дышать. Марта должна говорить внятно. И спрячь свои железные клещи кузнеца Вульфа подальше. Отец Бенедикт очень не любит, когда железо заменяет молитву.

— Хуго будет дышать, ваша милость, — сказал я, поворачиваясь к кухонному ходу. — У него нет другого выхода по клиническим показаниям. Аптекарям привет передайте. Скажите, что если они еще раз напишут жалобу, я пропишу им всем очистительную клизму из первача Виски объемом в два литра. Это очень проясняет дурную голову.

Глава 14

Всю ночь мы с Юлиусом не ложились. Пристрой Святого Олафа напоминал прифронтовой перевязочный пункт перед генеральным наступлением. Кости сводило от сырого холода, но я заставил магистра Оксенфуртского факультета вымыть щелоком каждый брус, каждую щель в дубовом столе и спрятать новые зажимы Кохера на самое дно ящика с сушеной ромашкой. Инструменты Вульфа были слишком «земными», слишком функциональными. Глаз инквизитора, привыкший к орудиям пыток, мгновенно уловил бы в этих стальных замках нечто чуждое местной культуре.

Марта сидела на нарах, послушно подставив голову под мои пальцы. Я аккуратно расчесывал её отросшие светлые волосы, зачесывая их на правую сторону, чтобы полностью скрыть багровый Y-образный шрам над виском.

— Марта, — я заглянул ей в глаза, удерживая её за подбородок. Зрачки были симметричными, фотореакция живая. — Когда войдет человек в черном, ты молчишь. На вопросы отвечаешь только «да, отче» или «нет, отче». Говори медленно. Если забудешь слово — просто кланяйся. Не пытайся умничать. Для него ты — глупая крестьянская девка, которую кобыла ударила в лесу, а Господь помиловал. Поняла?

— Поняла, Женя… то есть, Корн, — она слабо улыбнулась, её пальцы перебирали край овечьей шкуры. — Я не дура. Я помню, как Бенедикт девку топил. У него руки сухие, желтые, и ногти длинные. Как у крысы лесной. Я его боюсь.

— Страх — это нормальная реакция вегетативной нервной системы, — я похлопал её по щеке. — Главное, чтобы этот страх не вызвал у тебя тремор и заикание. Сиди смирно.

Хуго в углу дышал ровнее. Температурная свеча к рассвету спала до тридцати семи с половиной — салицилаты из ивовой коры и обильное питье сделали свое дело. Живот оставался мягким, камышовая трубка дренажа продолжала лениво отдавать прозрачный серозный экссудат. Парень был бледен, истощен, но взгляд его уже обрел фиксацию. Он понимал, где находится и кто перед ним.

— Магистр Евгений… — Юлиус, бледный, с синяками под глазами величиной с купеческий грош, застыл у окна. — Идут. По площади идут. Снег скрипит.

Я выпрямился, поправил воротник куртки Корна и встал посреди комнаты, заложив правую руку за спину. Левое плечо привычно заныло, напоминая о порванных мышцах.

Отец Бенедикт вошел ровно в восемь, когда ратушные часы отбивали утреннюю стражу. За ним следовал сам городской смотритель и двое стражников, которые остались караулить у входа. Доминиканец не стал снимать капюшон, лишь сдвинул его назад, обнажая синеватый, выбритый череп. Его серая ряса была сухой — он шел аккуратно, обходя грязные сугробы на площади.

Он не стал здороваться. Сразу прошел к столу, провел сухим длинным пальцем по дубовой плахе, проверил ноготь на наличие грязи и удовлетворенно хмыкнул. Чистота, которую я навел, его удивила.

— Ну, показывайте ваши… клинические чудеса, магистр Евгений, — тихо произнес Бенедикт, поворачиваясь к нарам Хуго.

Я сделал шаг назад, уступая ему место.

— Пациент Хуго, семнадцать лет. Четвертые сутки после эвакуации гнойного очага из брюшной полости. Температура стабилизировалась. Перитонеальные симптомы купированы.

Доминиканец наклонился над парнем. Его желтые пальцы с длинными ногтями, о которых говорила Марта, аккуратно приподняли холстину на животе Хуго. Бенедикт уставился на торчащий из раны обрубок камыша, из которого на чистую ветошь капала лимфа.

— Что это? — спросил он, и в его голосе прорезались опасные, ледяные нотки. — Зачем ты вставил траву в утробу христианского юноши? Это языческий знак? Заговор на гниль?

— Это дренаж, отче, — спокойно ответил я, делая шаг вперед. — Обычный камыш, проваренный в кипящей воде. В трактатах великого Салернского консилиума указано, что если рана глубока и полна дурных соков, её нельзя зашивать наглухо. Нужно оставить свищ, дабы гниль выходила наружу, не отравляя сердце. Камыш пуст внутри, он служит естественным руслом для очищения плоти. Никакой магии. Простая физика жидкостей.

Юлиус за моей спиной тихо и часто задышал, соглашаясь. Бенедикт постоял так еще минуту, всматриваясь в лицо Хуго. Парень, помня мои инструкции, слабо приоткрыл глаза, перекрестился левой рукой и прошептал:

— Слава Господу… и отцу нашему…

Доминиканец отстранился. Ловко разыгранная благочестивая карта парня сработала — придраться к поведению умирающего, который благодарит Бога, инквизитор не мог.

— Теперь девка, — Бенедикт повернулся к Марте.

Марта сидела неподвижно, опустив взгляд в земляной пол. Её светлая коса лежала на груди, полностью закрывая правую сторону головы.

Бенедикт подошел к ней вплотную. От него пахло застарелым ладаном и мышами — специфический аромат монастырских библиотек. Он протянул руку, намереваясь приподнять её волосы, чтобы осмотреть место удара. Мое сердце коротко пропустило удар. Если он увидит ровный, аккуратный Y-образный хирургический шов, выполненный шелковой нитью, у него возникнут вопросы, на которые у меня не было теологических ответов. Ни один местный коновал не умел шить кожу так, чтобы края сходились миллиметр в миллиметр.

— Отче, — мягко перебил я его, делая полшага вперед и заслоняя Марту плечом. — Не стоит тревожить её дух. У девки сильное потрясение черного гумора. Если вы коснетесь её головы, у неё может начаться падучая. Она до сих пор путает слова и видит ангелов в углах комнаты.

Бенедикт замер. Его рука повисла в воздухе в паре сантиметров от волос Марты. Он медленно перевел свои серые зрачки на мое лицо. Взгляд был долгим, пронизывающим, словно он пытался нащупать скальпель у меня за пазухой.

— Видит ангелов? — тихо переспросил он.

— Да, отче, — Марта неожиданно подняла голову, глядя прямо в его синее лицо. Её голос был тихим, монотонным, без единой интонации — идеальная имитация легкого слабоумия. — Они… белые. С крыльями. Сидят на крыше ратуши и поют. Один вчера прилетал, дал мне сухарь. Я его съела.

Смотритель у дверей шумно прочистил горло, пряча улыбку в собольи усы. Стражники переглянулись. Образ девки, повредившейся умом после удара копытом, был для них абсолютно понятен и легитимен. На таких «блаженных» в посадах смотрели с жалостью, но в колдовстве не обвиняли.

Бенедикт медленно опустил руку. Спрятал пальцы в широкие рукава своей черной рясы.

— Удивительно, — произнес он, отступая к выходу. — Магистр Евгений, вы действительно обладаете странным… дерзким навыком. Вы режете плоть, как мясник, но плоть за вами не гниет. Аптекари посада были неправы. Здесь нет чернокнижия. Здесь есть лишь… странная, упорная гордыня ума, которая пытается лечить людей методами, граничащими с безумием.

Он остановился у самой двери, коснувшись пальцами тяжелого засова.

— Но помните, хирург: Господь дает жизнь, и Господь её забирает. Если этот парень, Хуго, или девка умрут в ближайший месяц — я вернусь. И тогда мы проверим вашу «физику жидкостей» на костре перед ратушей. Торговые пошлины смотрителя не защитят еретика, если его пациенты начнут заполнять погост. Доброго дня.

Он вышел. За ним торопливо выскользнули стражники. Смотритель заставил себя задержаться на секунду, бросил на меня короткий, одобрительный взгляд и тихо хлопнул дверью.

Юлиус рухнул на табурет, его перстни со звенящим стуком ударились о край стола.

— Пронесло… Пресвятая Дева, пронесло! Евгений, вы… вы безумец! Заявить инквизитору про Фому Аквинского и вторичные причины! Да в Оксенфурте за такие споры на диспутах канцлер факультета лично бил студентов палкой по затылку!

— Палкой по затылку — это не метод научной дискуссии, Юлиус, — я подошел к бадье и плеснул себе в лицо ледяной воды. Руки Корна наконец перестали дрожать. — Экзамен сдан. Объективный статус пациентов признан удовлетворительным. Но расслабляться нельзя. Бенедикт прав в одном: если Хуго выдаст рецидив перитонита или абсцесс Дугласова пространства, нам конец.

Я повернулся к Марте. Девка сидела, тяжело дыша, её бледные щеки наконец начали розоветь.

— Ты молодец, Марта, — сказал я, подходя к ней. — Про ангелов на крыше — это была отличная импровизация. Где ты это взяла?

— У нас в деревне… — тихо ответила она, поправляя косу. — Брат мой, маленький, когда от горячки помирал, тоже всё ангелов видел. Говорил, они на заборе сидят, семечки лузгают. Я запомнила. Женя… этот человек в черном… он ведь вернется?

— Пусть возвращается, — я залез в ящик стола и достал один из скальпелей Вульфа. Сталь тускло блеснула в утреннем луче, пробившемся сквозь слюдяное окно. — К его следующему визиту кузнец откует мне ампутационную пилу и набор ретракторов. Нам нужно расширять ассортимент, коллеги. Слобода большая, аптекари злые, а весенняя распутица уже не за горами. Готовьте ветошь, Юлиус. Нам предстоит много работы по дезинфекции.

Глава 15

Зима сдавала позиции грязно и шумно. Тракт, ведущий из Вышгорода к посаду Святого Олафа, превратился в месиво из колотого льда, конского навоза и серой глины. Торговля замерла — купцы предпочитали пересиживать распутицу на постоялых дворах, подсчитывая убытки. Вместе с оттепелью в нижнюю слободу пришла сырость, а с ней — обострения хронических патологий. Наш стационар в ратушном пристрое пустовал недолго: Хуго, уже уверенно передвигавшийся на своих двоих и даже помогавший Юлиусу мыть котлы, уступил дубовый стол новому клиническому случаю.

Его привезли на тачке двое грузчиков из речного порта. Пациенту было под пятьдесят, звали его купец баронских статей Олаф Тёмный — прозвище он получил за торговлю невыделанным мехом куницы и тяжелый, неуживчивый нрав. Сейчас от его баронских статей не осталось и следа. Огромный, с брюхом, похожим на пивную бочку, купец лежал на боку, подтянув колени к подбородку, и орал так, что слюда в окнах мелко вибрировала.

— Одержим! — Юлиус мгновенно забился в угол, едва грузчики свалили тело на плаху. — Евгений Михайлович, это бес! Глядите, как его крутит! В прошлый четверг аптекарь Клаус говорил, что на Тёмного навели порчу через тухлую селедку!

— Заткнись, Юлиус, и готовь щелок, — я сорвал с купца грязный шерстяной плащ. — Хуго, тащи таз для рвоты. Быстро.

Анамнез был коротким и ясным, как выстрел. Олаф Тёмный страдал паховой грыжей больше десяти лет. Местные коновалы прописывали ему ношение кожаного бандажа с медной пластиной и мазь из толченых дождевых червей. Час назад, пытаясь лично поднять бочонок со свиным салом на телегу, купец почувствовал резкую боль внизу живота. Затем началась рвота — сначала пищей, теперь уже чистой желчью со специфическим каловым запахом.

Я опустил ладони Корна на его паховую область. Справа, чуть выше лонного сочленения, четко контурировалось плотное, багрово-синюшное выпячивание размером с крупное гусиное яйцо. Кожа над ним натянулась, блестела. На ощупь образование было резко болезненным, напряженным и, что самое паршивое, абсолютно неподвижным.

Симптом кашлевого толчка отрицательный. Передача давления на брюшную полость отсутствовала.

— Ущемленная косая пахово-мошоночная грыжа, — зафиксировал я, вытирая пальцы о холстину. — С момента ущемления прошло около двух часов. Юлиус, у нас острая странгуляционная кишечная непроходимость. Петля подвздошной кишки попала в грыжевые ворота, сосуды пережаты. Ишемия тканей нарастает. Скорочнекроз.

— Что делать, магистр? — Юлиус уже послушно подкатил бочку со щелочным раствором. Его Оксенфуртский диплом окончательно капитулировал перед моей земной номенклатурой.

— Попробуем ручное вправление, — я набрал в пригоршню холодного масла из кувшина и обильно смазал пах купца. — Олаф, дыши ртом. Часто-часто, как собака в жару. Расслабь живот, иначе я тебе ничем не помогу.

Я положил пальцы обеих рук на основание грыжевого мешка. Мягко, но настойчиво надавил снизу вверх, пытаясь протолкнуть ущемленную петлю обратно через паховое кольцо. Купец взвыл, его таз дернулся, а изо рта снова вырвалась струя темной жидкости.

Мягкое выпячивание не поддалось ни на миллиметр. Наоборот, кожа вокруг него словно потемнела еще сильнее.

— Бесполезно, — я отнял руки. — Грыжевые ворота узкие, фиброзные. Ручное вправление противопоказано из-за риска разрыва стенки кишки. Только герниотомия. Экстренное оперативное вмешательство. Юлиус, маковое сусло сюда. И нож Вульфа, тот, с широким брюшком. Прокали на углях.

Операция началась через двадцать минут. Маковое сусло придушило сознание купца, но его огромная мышечная масса все еще реагировала на внешние раздражители. Хуго и двое портовых грузчиков держали его за плечи и ноги, навалившись всем весом.

— Марта, светильник ближе, — скомандовал я.

Девка подошла, удерживая масляную плошку прямо над пахом Олафа. Её рука была твердой, взгляд — спокойным. За последний месяц она настолько привыкла к виду крови, что даже не морщилась при запахе гнойного экссудата. Её моторная афазия почти прошла, осталась лишь легкая, едва заметная медлительность в начале фраз.

Я сделал послойный разрез кожи и подкожной клетчатки параллельно паховой складке. Длина — около десяти сантиметров. Клетчатки у купца было много — плотный, желтый пласт жира, из которого тут же хлынула темная венозная кровь.

— Юлиус, зажимы!

Магистр ловко подал мне два инструмента Кохера. Металлический клик, еще один. Кровотечение остановлено. Я рассек апоневроз наружной косой мышцы живота, обнажая грыжевой мешок. Он был серо-розовым, матовым, туго натянутым.

— Вскрываю грыжевой мешок, — я аккуратно подцепил пинцетом стенку и сделал крошечный разрез скальпелем.

Из отверстия тут же брызнула прозрачная, но уже начавшая темнеть грыжевая вода. Запахло застойным серозным экссудатом. Я расширил разрез ножницами и замер.

В рану вывалилась петля тонкой кишки длиной сантиметров пятнадцать. Она была багрово-черной, лоснящейся, без малейших признаков перистальтики. Артерии брыжейки не пульсировали.

— Паршиво, — пробормотал я. — Некроз под вопросом. Если кишка мертва, придется делать резекцию — вырезать этот кусок и сшивать концы. На Земле это сорок минут работы под эндотрахеальным наркозом. Здесь, с шелковыми нитками Юлиуса и без антибиотиков, анастомоз развалится на третьи сутки от несостоятельности швов. Пациент умрет от разлитого перитонита.

— Она… она черная, Евгений Михайлович… — прошептал Юлиус, округлив глаза. — Это антонов огонь! Всё, хана купцу. Надо зашивать обратно, пока дух не вышел.

— Зашивать обратно нельзя, Юлиус, — я взял зажим и аккуратно подвел его под ущемляющее кольцо пахового канала. Сталь Вульфа мягко вошла в фиброзные ткани. — Нам нужно рассечь ущемляющее кольцо. Освободить сосуды. И проверить, жива ли кишка. Если после притока крови она порозовеет — мы победили. Если останется черной — кожевник Хуго начнет стругать новый гроб.

Я повернул скальпель лезвием вверх и осторожно, под контролем пальца, рассек паховое кольцо в передне-наружном направлении. Раздался сухой, хрустящий звук надрезаемой плотной фасции. Грыжевые ворота расширились.

Ущемленная петля кишки мягко просела глубже в рану. Напряжение спало.

— Теперь ждем, — я положил на багровую кишку салфетку, обильно смоченную горячим отваром ромашки. — Юлиус, лей теплую воду на салфетку. Нам нужно согреть ткани. Нам нужна гиперемия.

Прошло пять минут. В пристрое стояла тишина, нарушаемая только тяжелым, храпящим дыханием купца и треском углей в жаровне. Марта держала светильник, не шевелясь. Хуго прижимал ноги Олафа к столу.

— Глядите! — вдруг пискнул Юлиус, указывая пальцем на край салфетки. — Цвет… цвет меняется!

Я аккуратно приподнял холстину. Багрово-черная, мертвая на вид кишка на глазах начала светлеть. Сначала по краям побежали грязновато-розовые разводы, затем по брыжейке пошла отчетливая, ритмичная пульсация мелких артерий. Кишка зашевелилась — первая, слабая волна перистальтики прошла по мышечной стенке от верхнего края к нижнему. Ткани заблестели, возвращая свой нормальный, здоровый анатомический вид.

Организм Олафа Тёмного обладал колоссальным запасом прочности. Ишемия не успела перейти в необратимую стадию гангрены. Своевременное рассечение кольца спасло его от резекции.

— Живой, — выдохнул я, чувствуя, как пот заливает глаза под повязкой Корна. — Кишка жизнеспособна. Погружаем её обратно в брюшную полость.

Я аккуратно, пальцами, заправил порозовевшую петлю через расширенный канал назад, в анатомическое ложе. Теперь оставался самый важный этап местной пластики — закрыть грыжевые ворота, чтобы исключить рецидив. На Земле мы использовали полипропиленовые сетки. Здесь у меня была только серебряная проволока кузнеца Вульфа.

Я взял иглу и начал накладывать глубокие, прочные швы на паховую связку и край влагалища прямой мышцы живота, формируя новый, укрепленный заслон по методу Бассини. Серебряная нить ложилась плотно, не резала ткани, фиксируя узлы с надежностью хорошего крепежного болта.

Когда последний кожный шов был завязан, ратушные часы пробили шесть вечера.

Олаф Тёмный пришел в себя ближе к полуночи. Маковое оглушение отпустило его мозг, оставив лишь дикую жажду и тупую, но вполне терпимую боль в паху. Он попытался сесть, но я жестко прижал его здоровую руку к столу.

— Лежи, купец. Если дернешься — серебряные нити внутри твоего живота лопнут, и кишки снова вывалятся в порты. Будешь лежать три дня без движений. Пить только воду. Есть нельзя ничего. Понял?

Купец облизал пересохшие, потрескавшиеся губы. Его масляные глаза сфокусировались на моем лице.

— Корн… — прохрипел он. — Ты… ты правда брюхо мне вскрывал? Мужики говорили — врешь ты всё, фокусы это.

— Спроси у своих грузчиков, они твои ноги держали, когда из тебя грыжевая вода фонтаном била, — я подошел к бадье, смывая песком копоть с пальцев. — Рука твоя как? Не занемела?

— Живой я… — Олаф закрыл глаза, и по его толстой, заросшей черной щетиной щеке покатилась крупная слеза. — У меня ведь… у меня ведь в Вышгороде товар стоит. На триста золотых. Если б сдох — всё б племяннику пошло, а он пропойца, каких свет не видывал… Спасибо тебе, магистр. Смотритель прав был — ты дело делаешь, а не латынью сыплешь.

Вдруг дверь пристроя тихонько скрипнула. В комнату скользнул Юлиус. На его лице не было привычной радости — только бледность и затаенный, шкурный страх.

— Евгений Михайлович… — прошептал он, оглядываясь на спящую Марту. — Там… у городских ворот. Человек приехал. Из замка графа. Но не рейтар Левенштайна.

Я замер, вытирая руки холстиной.

— Кто?

— Личный аптекарь графа, магистр Клаус, — Юлиус сглотнул. — Он привез секретный приказ. Граф занемог. Сухая горячка, боли в правом боку, рвота желчью. Всё как у Хуго. И управитель перед смертью говорил, что конюх Корн знает секрет «черного прыща». Клаус приехал за вами, магистр. Он требует, чтобы «помощник физика» немедленно явился в замок с инструментами.

Я посмотрел на зажимы Вульфа, лежащие на столе, на серебряную проволоку, на спящего купца Олафа.

Клинический круг замкнулся. Моя кустарная хирургия вышла за пределы нижней слободы и постучалась в двери графского замка. И этот вызов был гораздо опаснее, чем визит отца Бенедикта. Граф — это не теолог, цитатами из Аквинского его не вылечишь. Если у него аппендицит и он лопнет на моем операционном столе — конвой Левенштайна не посмотрит на бумаги смотрителя.

— Готовь инструменты, Юлиус, — спокойно сказал я, натягивая куртку Корна. — Похоже, у нас намечается выездная консультация высшего уровня. Хуго, остаешься за старшего. Следи за купцом. Если попытается встать — бей по голове поленьями. Нам нужен хороший послеоперационный анамнез.

Глава 16

Дорога к замку графа заняла четыре часа по раскисшему мартовскому тракту. Колёса тяжелой аптекарской повозки магистра Клауса то и дело проваливались в глубокие глиняные колеи, забитые обломками ледяного наста. Лошади тяжело хрипели, выбрасывая из ноздрей густые клубы пара.

Я сидел на узкой скамье внутри крытого фургона, прижимая правую руку к тяжелому деревянному ящику, который отковал Вульф. Внутри, переложенные сухой чистой ветошью, лежали два скальпеля, три зажима Кохера и камышовые трубки для дренирования. Швы на моем левом плече от постоянной тряски неприятно тянуло, но рубец держался.

Напротив меня, завернувшись в тяжелый суконный плащ с меховой опушкой, сидел сам магистр Клаус. Это был сухой, желчный старик с острым носом и тонкими, вечно поджатыми губами. От него пахло камфорой, уксусом и дорогим вышгородским табаком. За всю дорогу он не произнес ни слова, лишь изредка бросал на меня из-под нависших бровей холодные, полные профессиональной ненависти взгляды. Для него я был бродячим коновалом, ворвавшимся в его личную феодальную монополию.

— Приехали, магистр… Евгений, — Клаус выплюнул мое новое имя с явным отвращением, когда повозка со скрипом остановилась.

Я выбрался наружу. Замок графа Левенштайна — суровая гранитная махина с тремя круглыми башнями — возвышался на скалистом утесе над рекой. Серые стены были покрыты потеками растаявшего снега, на зубцах лениво полоскались на ветру черные флаги с серебряными куницами. Тот самый герб, который я видел на плечах шерифа.

Нас встретили двое слуг в грязных ливреях. Без лишних слов они повели нас через сырой внутренний двор, где пахло навозом и мокрой соломой, по узкой винтовой лестнице глубоко в недра главной башни.

В спальне графа стояла удушливая, концентрированная жара. Огромный камин был растоплен докрасна, все окна плотно заколочены обрезками кож, чтобы «не впустить ночную гниль». В воздухе висел тяжелый чад от сальных свечей, смешанный со сладковатым запахом застарелого пота, мочи и рвоты.

На огромной кровати под балдахином из побитого молью бархата лежал граф. Ему было около сорока пяти. Сильный когда-то мужчина сейчас казался обмякшей, полусдувшейся подушкой. Лицо его было багрово-серым, губы потрескались до крови, зрачки расширены от лихорадки. Он шумно, прерывисто дышал, и при каждом выдохе его правая рука судорожно сжимала край простыни.

Рядом, на колченогом стуле, сидел бледный Юлиус. Оказывается, графские люди привезли его сюда еще ночью, до того, как Клаус явился в посад. Бывший столичный медик выглядел так, словно его самого собирались трепанировать. Его бордовая мантия была помята, перстни тускло поблескивали в полумраке.

— Он… он плох, Евгений Михайлович… — прошептал Юлиус, заметив меня, и судорожно сглотнул. — С утра рвёт черной желчью. Живот как камень. Магистр Клаус прописал ему клизму из уксуса и толченого нефрита, но графу только хуже стало.

— Твоя клизма из уксуса, Клаус, ускорила перфорацию, — сухо сказал я, подходя к кровати и сбрасывая куртку Корна.

Я положил правую ладонь на живот графа. Тот был вздут. Кожа натянулась. В правой подвздошной области ткани казались горячими, как угли в жаровне. Я мягко надавил пальцами в точке Мак-Бурнея и резко отпустил.

Граф выгнулся дугой. Из его груди вырвался хриплый, нечеловеческий рев, а изо рта брызнула струя зеленоватого экссудата. Одеяло моментально пропиталось этой гнилостной массой.

— Симптом Блюмберга резко положительный, — зафиксировал я, вытирая пальцы о простыню. — Деструктивный аппендицит. Судя по нарастающей картине — там уже перитонит, возможно, формируется аппендикулярный инфильтрат с абсцедированием. Если не вскрыть в ближайший час, начнется паралич кишечника и тотальный сепсис.

— Ересь! — Клаус шагнул вперед, его сухой кулак ударил по спинке кровати. — Какое вскрытие? Граф — помазанник Божий, его плоть священна! Гален пишет, что внутренний жар лечится охлаждением крови! Я требую открыть вену на шее и выпустить три миски дурного гумора!

— Если ты откроешь ему вену при таком давлении и частоте пульса под сто тридцать, он выдаст остановку сердца прямо на твоих мисках, Гален хренов, — я повернулся к Юлиусу. — Готовь стол. Какой здесь самый прочный?

— В трапезной… дубовый, на двенадцать персон… — пролепетал Юлиус.

— Тащите его сюда. Или тащите графа туда, мне плевать. Нам нужен свет. Марта… — я осекся, вспомнив, что Марта осталась в пристрое. На её месте у дверей стояли двое суровых графских гвардейцев с тяжелыми мечами. — Вы. Оба. Хватайте вашего господина за руки и за ноги. Несите в залу, где окна побольше. И разбейте ко всем чертям эти кожаные заглушки на рамах. Мне нужен чистый воздух и дневной свет.

Гвардейцы переглянулись, не зная, кого слушать — придворного аптекаря Клауса, который лечил графа десять лет, или оборванного помощника физика с холодным взглядом палача.

— Делайте, что он говорит! — вдруг раздался глухой, злой голос от дверей.

В спальню вошел шериф Левенштайн. На нем был тот самый тяжелый шерстяной плащ с серебряными куницами. Его длинные седые усы были забиты инеем. Он посмотрел на меня — долго, пристально, прищурив один глаз. В его взгляде мелькнуло странное узнавание, но он промолчал. Политический приказ смотрителя посада «Корн мертв» действовал и здесь. Шерифу нужен был живой граф, а не мертвый конюх.

— Несите графа в трапезную, — повторил Левенштайн гвардейцам. — Если этот… магистр Евгений его не спасет, мы всегда успеем пустить ему кровь по рецепту Клауса. Вместе с его собственной головой. Действуйте.

Трапезная зала замка была огромной и холодной. Мы разбили три слюдяных окна, впустив внутрь потоки резкого, сырого мартовского воздуха. Свет упал на массивный дубовый стол, где на чистых простынях, принесенных Юлиусом, лежал граф.

Маковое сусло Клауса, которое я заставил его вылить в глотку хозяина замка, сработало наполовину — граф был в глубоком сопоре, но его тело все еще вздрагивало от боли.

— Юлиус, зажимы на лоток, — скомандовал я, обмывая руки кислым вином. — Клаус, встань у ног. Будешь держать бедра. Если дернется — упустим слепую кишку, и граф сдохнет от внутреннего кровотечения.

Придворный аптекарь сглотнул, его холеные пальцы нехотя вцепились в тяжелые сапоги графа. Юлиус держал масляный светильник, его руки ходили ходуном, заставляя тени на каменных стенах трапезной плясать безумный танец.

Я взял скальпель Вульфа. Металл был холодным. Кожа графа оказалась на удивление мягкой, ухоженной — не то что у мясника или кожевника Хуго.

Косой разрез в правой подвздошной области. Восемь сантиметров.

Скальпель рассек кожу и плотный слой белого подкожного жира. Кровь хлынула обильно, заливая операционное поле.

— Зажим! — протянул я руку назад.

Юлиус ловко вложил в мои пальцы инструмент Кохера. Металлический клик — первая артерия зажата. Второй клик — кровотечение уменьшилось. Я рассек апоневроз, раздвинул волокна мышц пальцами Корна, проникая вглубь брюшной полости.

Когда я вскрыл брюшину, фонтана гноя, как у Хуго, не было. Вместо этого в рану вывалился плотный, воспаленный конгломерат тканей — петли тонкой кишки и сальник намертво спаялись вокруг слепой кишки, пытаясь отграничить очаг инфекции от остальной брюшной полости. Аппендикулярный инфильтрат.

— Дело дрянь, — тихо сказал я. — Процесс застарелый. Ткани хрупкие, как мокрая бумага. Если я начну разделять эти спайки вслепую, я порву стенку кишки.

— Что там, магистр? — прошептал Юлиус, приближая светильник так близко, что пламя чуть не опалило мне брови.

— Инфильтрат. Организм пытался спастись сам, но внутри этой опухоли зреет абсцесс. Мне нужно найти полость гнойника.

Я аккуратно, шаг за шагом, тупым путем — с помощью марлевого тупфера, сооруженного из вываренной ветоши — начал разделять спаянные петли кишок. Ткани кровоточили, расползались под пальцами. Клаус у ног графа тяжело дышал, его глаза были полны дикого, торжествующего ожидания моей ошибки.

Вдруг из глубины конгломерата вырвалась струя густого, зловонного гноя. Запахло так, что гвардейцы у дверей дружно сплюнули на каменный пол.

— Есть, — зафиксировал я. — Полость вскрыта. Юлиус, отсоса у нас нет, так что вымакивай холстиной. Быстро! Каждую каплю!

Магистр Оксенфуртского факультета работал как заведенный. Он совал чистые куски ткани в глубину раны, вытаскивал их, уже зеленые и липкие от гноя, и бросал в медный таз.

Я нащупал основание червеобразного отростка. Он был полностью разрушен, превратился в серую, гнилую полоску плоти. Отрезать его обычным способом было нельзя — ткани слепой кишки вокруг него были слишком отечными, шелковая нить просто прорезала бы их, создав свищ.

— Серебряную проволоку, — приказал я.

Юлиус подал мне тонкий моток серебряного волокна, который Вульф вытянул из ратушных весов.

Я аккуратно наложил серебряный кисетный шов на здоровый участок слепой кишки, отступив на два сантиметра от гнилого основания. Серебро легло плотно, металл мягко сдавил отечные ткани, не прорезая их. Я отсек остатки аппендикса скальпелем, погрузил культю внутрь и затянул узел.

— Теперь камыш, — я вставил толстую трубку дренажа в полость бывшего абсцесса. — Клаус, лей вино. Чистое, вышгородское. Промываем малый таз.

Аптекарь послушно опрокинул кувшин. Жидкость хлынула в рану графа, вымывая остатки гнойных хлопьев через дренажное отверстие.

Ушивание раны заняло еще двадцать минут. Я сводил мышцы серебряными нитями, кожу закрыл редкими шелковыми швами. Когда последний узел был завязан, мои пальцы свело сильной судорогой. Я выронил иглу — она со звенящим стуком упала на каменные плиты трапезной.

Рассвет застал нас в той же зале. Граф лежал на столе, укрытый тяжелой медвежьей шкурой. Его дыхание стало ровным, глубоким. Багровый цвет со щек сошел, уступив место нормальной, здоровой бледности человека, перенесшего тяжелую операцию. Из камышовой трубки на чистую ветошь лениво капала прозрачная лимфа.

Шериф Левенштайн подошел к столу. Он потрогал лоб графа своей тяжелой, покрытой шрамами ладонью.

— Холодный, — тихо сказал он. — Хворь ушла?

— Основной очаг убран, шериф, — я устало опустился на скамью у камина, чувствуя, как левое плечо Корна превращается в один сплошной очаг боли. — Теперь все зависит от его сердца и чистоты повязок. Клаус, — я повернулся к застывшему у стены аптекарю. — К графу не подходить ближе чем на три шага. Твои клизмы с уксусом отменяются. Пить давать только отвар ивовой коры. Кормить нельзя пять дней. Если увижу у него в тарелке хоть кусок мяса — сам тебе брюхо вскрою, проверим твою теорию гуморов на практике.

Клаус промолчал. Он лишь ниже опустил голову, но в его поджатых губах затаилась такая глубокая, змеиная обида, что я понял — этот раунд выигран, но медицинская война в графстве только начинается.

Шериф Левенштайн повернулся ко мне всем телом. Его длинные седые усы шевельнулись.

— Магистр Евгений… Смотритель посада написал мне, что конюх Корн умер в тюрьме. Я верю бумагам с печатью ратуши. Но граф… граф умеет быть благодарным. Когда он встанет, тебе понадобятся новые инструменты. Настоящие. Из королевской стали. Замок оплатит твои услуги.

— Мне нужны не только инструменты, шериф, — я посмотрел на утреннее солнце, пробивающееся сквозь разбитые окна трапезной. — Мне нужна безопасность для моих пациентов. Для Марты. Для Хуго. Для Виски. Если инквизиция или аптекари снова сунутся в мой пристрой — граф должен сказать свое слово.

— Граф скажет, — Левенштайн кивнул. — Иди спать, хирург. Твоя смена в замке окончена.

Я закрыл глаза, подставив лицо слабому теплу камина.

Первый выездной протокол был завершен с удовлетворительным результатом. Но внутри меня росло четкое понимание: чужое тело Корна постепенно становилось моим собственным, а земной цинизм Евгения Мицуды превращался в единственное оружие выживания в этом мире серой морали, грязных швов и феодального страха.

Глава 17

Обратный путь в посад Святого Олафа я проделал уже не в тесном фургоне Клауса, а в легких графских санях. Шериф Левенштайн выделил мне пару крепких вороных лошадей и теплое одеяло из волчьих шкур. Морозец к полудню снова окреп, затянув грязные мартовские лужи тонкой, хрустящей корочкой льда. Тракт был пустынен. Я сидел на облучке, лениво придерживая поводья правой рукой. Левая окончательно задеревенела после сорока минут удержания грыжевых крючков в трапезной замка. Под курткой Корна, в области рубца, разливалось тупое, изнуряющее жжение. Организм этого парня требовал углеводов и минимум двенадцати часов непрерывного сна, но внутренний журнал назначений Евгения Мицуды отдыха не предусматривал.

В посад мы въехали через южные ворота. Караульный Фома, завидев графские сани и мою грязную, испачканную запекшейся кровью куртку, даже не стал просить мыто. Он просто молча отступил в сторону, торопливо перекрестившись своим коротким копьем. Новости из замка в этих краях летели быстрее, чем мартовский ветер.

В пристрое у ратуши было непривычно тихо.

Я толкнул дверь здоровым плечом. В нос ударил знакомый, стабилизировавшийся запах сушеной ромашки, щелока и вареного куриного бульона. На дубовом столе, где вчера я перекраивал пах купцу Олафу, теперь было чисто. Сама плаха была тщательно отмыта песком и отливала серой, влажной древесиной.

Марта сидела у жаровни, подкладывая угли деревянными щипцами. Услышав скрип двери, она резко обернулась. Её светлая коса была уложена безупречно, полностью закрывая правый висок. Зрачки — я автоматически зафиксировал взгляд на её лице — были абсолютно симметричными, чистыми. Моторная афазия, судя по всему, отступила окончательно.

— Женя… — тихо сказала она, поднимаясь на ноги. Она сделала шаг ко мне, но вовремя осеклась, покосившись на полуоткрытую дверь кладовой. — Корн. Ты… ты живой. Юлиус говорил, что если граф остынет на столе, Левенштайн нас всех в овраге прикопает.

— Граф не остынет, Марта, у него хорошие антропометрические данные и крепкое сердце, — я сбросил грязную куртку на пол и подошел к нарам, где лежал купец Олаф Тёмный.

Купец спал. Его огромное брюхо, теперь уже не похожее на натянутый барабан, мерно поднималось и опускалось под шерстяным одеялом. На паховой повязке темнело небольшое серозное пятно, но свежей крови не было. Значит, серебряные швы Бассини выдержали ночное внутреннее давление, когда купец, скорее всего, кашлял во сне.

Из кладовой на цыпочках вынырнул Юлиус. Он выглядел так, словно сам только что перенес резекцию желудка — осунувшийся, с серым лицом и дрожащими пальцами, на которых не хватало двух серебряных перстней. Очевидно, магистру пришлось расплатиться с кем-то из ратушных писцов за ночную тишину.

— Магистр Евгений… — прошептал он, хватая меня за правый рукав. — Слава Всевышнему! Клаус… Клаус не прислал за нами рейтар? Граф действительно дышит?

— Дышит, Юлиус. И даже обещал оплатить наши кустарные инструменты из королевской стали, — я сел на ящик у стола, чувствуя, как голова начинает кружиться от голода. — Как наш Хуго? Где он?

— Дома он, в нижней слободе, — Юлиус вытер лоб холстиной. — Отец его, кожевник, пришел на рассвете, принес три медяка и кусок соленого сала. Сказал, парень уже сам на горшок ходит, только бок тянет, когда шагает. Я ему разрешил уйти. Мышцы-то у него целы.

— Тянет — это нормально, там формируется спаечный процесс, — механически отметил я. — Сало спрячь. И вообще, забудь про свинину в этой комнате. У нас дефицит чистой ветоши. Что с аптекарями? Были движения на площади?

Юлиус побледнел еще сильнее, его поджатые губы затряслись.

— Были, магистр. Аптекарь Клаус… то есть, не Клаус, а Клаус-то в замке, а здесь его племянник, Ганс. Он утром собирал цеховых мастеров у ратушных весов. Они кричали, что вы… что вы отнимаете у них хлеб. Ганс говорил, что если смотритель не закроет наш пристрой, они откажутся поставлять мазь от чесотки для городского гарнизона. А у стражников в казармах как раз зуд начался после зимней сырости. Смотритель сейчас у себя сидит, злой как собака. Пошлины-то идут, но если гарнизон начнет чесаться, комендант посада ему всю кровь портит.

Я закрыл глаза. Типичный пример межведомственного конфликта на почве распределения материальных благ. На Земле фармацевтические компании точно так же штурмовали кабинеты главных врачей, если хирурги переходили на более дешевые отечественные аналоги антибиотиков. Механика человеческой жадности не меняется в зависимости от века.

— Пусть чешутся, — тихо сказал я. — Чесотка — это паразитарное заболевание, вызываемое клещом Sarcoptes scabiei. Она лечится не их дорогими мазями из толченого жемчуга и медвежьего жира, а обычной серой. У нас есть сера, Юлиус?

— В кладовой есть… пол-мешка, — удивился магистр. — Мы её для окуривания от моли держим.

— Отлично. Смешаешь её со свиным жиром в пропорции один к пяти. Получится классическая серная мазь. Стоимость производства — половина медяка за ведро. Завтра утром отнесешь коменданту гарнизона две банки. Скажешь, что это дар от вышгородского магистра Евгения для спасения королевской стражи. Пусть аптекари свои мази сами жрут.

Юлиус вытаращил глаза, его перстни снова звякнули о край стола.

— Сера с жиром? И всё? Магистр, но ведь в трактатах написано, что чесотка — это избыток соленой флегмы! Её нужно лечить сиропом из еловых шишек и молитвой Святому Лазарю!

— Твой сироп из шишек только подкормит клеща глюкозой, Юлиус, — я поднялся, чувствуя, как левое плечо Корна отзывается острой, дергающей болью. Швы не разошлись, но инфильтрация вокруг рубца нарастала. Нужен был покой. Чистый, дистиллированный покой. — Марта, дай мне воды. И хлеба. Того, сухого, кожевникова. Надо поесть.

Ночью метель вернулась. Ветер яростно швырял пригоршни колючего снега в слюдяное окошко пристроя, заставляя сальный светильник на столе мигать и выбрасывать тонкие струйки черной копоти.

Я лежал на нарах, укрывшись волчьей шкурой графа. Сон не шел. Мысли крутились вокруг Клауса и его аптекарского цеха. Старик в замке не простит мне этой герниотомии и аппендэктомии. Для него я — смертный приговор его авторитету. Как только граф сможет самостоятельно сидеть в кресле и пить бульон без рвоты, Клаус начнет действовать. И действовать он будет не через теологические диспуты отца Бенедикта. Он найдет способ убрать меня физически. Например, через тех же городских аптекарей.

Вдруг в темноте комнаты раздался странный звук. Не шорох ветра, не тяжелое дыхание спящего купца Олафа.

Это был тихий, металлический скребок со стороны окна. Кто-то осторожно, кончиком ножа, пытался поддеть кожаную заглушку, закрывавшую щель между слюдой и бревенчатым косяком рамы.

Я мгновенно подобрался, поджав ноги под шкуру. Правая рука Корна сама собой опустилась к поясу, нащупывая холодную деревянную рукоять ножа Брана. Пульс подскочил до ста, адреналин привычно смыл остатки усталости.

Скребок повторился. Кожаная полоса с тихим шорохом вывалилась внутрь комнаты. В образовавшуюся щель просунулся тонкий, длинный металлический предмет — не нож, а скорее полая медная трубка, какие аптекари использовали для введения жидких лекарств в глубокие раны.

Из трубки с легким шипением вырвалось облако густого, сероватого пара. Он пах сладко, приторно — тяжелым концентратом сушеного аконита и горького миндаля.

«Цианиды», — мгновенно выдал мой внутренний токсиколог. — «Или концентрат синильной кислоты растительного происхождения. Ингаляционное отравление. Смерть от паралича дыхательного центра в течение трех минут».

— Ложись! — рявкнул я в темноту, скатываясь с нар прямо на земляной пол. — Марта, Юлиус, лицом в землю! Тряпки мокрые к носу! Быстро!

Я перехватил нож Брана обратным хватом, в один прыжок оказался у окна и со всей силы вонзил лезвие сквозь слюдяную пластину прямо в темноту за рамой.

Сталь встретила препятствие — что-то мягкое, плотное. Снаружи раздался короткий, приглушенный мужской крик, медная трубка со звенящим стуком упала на пол внутри пристроя, а за окном послышался тяжелый хруст наста под бегущими ногами. Покушение по рецепту цеха аптекарей было официально зафиксировано.

Глава 18

Сладковатый запах миндаля оседал на холодные бревна стен, смешиваясь с едким дымом жаровни. Я лежал на земляном полу, прижав к лицу мокрый обрывок холстины, пропитанный холодной водой из бадьи. Легкие горели, но дыхание оставалось ровным. Синильная кислота кустарного производства на мартовском морозе быстро теряла летучесть.

— Магистр… — из темноты кладовой донесся судорожный хрип Юлиуса. — Я… я задыхаюсь. Это дыхание сатаны! Аптекари прокляли нас!

— Дыши через мокрую тряпку, Юлиус, и не ори, — я поднялся на ноги. — Сатана тут ни при чем. Обычный дистиллят косточек горького миндаля или лавровишни. Примитивный летучий токсин. Марта, ты как?

— Я… нормально, Женя, — Марта сидела под нарами, плотно прижав подол юбки к носу. Её глаза блестели в полумраке. — В окно… ты попал в него?

— Попал, — я поднял с пола медную трубку. Кончик её был деформирован, а на латунном кольце запеклась капля темной, густой крови. — Нож вошел глубоко. Похоже, я вскрыл ему мышцы предплечья или ладонную дугу. Далеко он не уйдет. С таким кровотечением через полчаса наступит геморрагический шок.

На нарах зашевелился купец Олаф Тёмный. Он тяжело повернулся на бок, придерживая рукой зашитый пах, и грязно выругался. Маковое оглушение окончательно сошло с его лица, уступив место привычной купеческой злости.

— Что за вонь, лекарь? — пробасил он. — Кто-то сдох у тебя под полом? И что за крики были на площади?

— Тебя только что пытались отравить вместе со мной, Олаф, — я подошел к столу и вытер лезвие ножа Брана о чистую ветошь. Сталь оставила бурый, влажный след. — Аптекари посада Святого Олафа очень не хотят, чтобы ты выжил после своей грыжи. Живой купец баронских статей, который платит лекарям напрямую, ломает им всю цеховую монополию.

Олаф замер. Его толстые, обросшие черной щетиной щеки налились дурной, багровой кровью. Он медленно сел на нарах, несмотря на мой запрет. Швы Бассини натянулись, но серебряная проволока Вульфа держала ткани намертво.

— Ганс… — прорычал купец, сжимая огромные кулаки. — Племянник Клауса. Это его почерк. Он прошлым летом подсунул моему приказчику сушеную цикуту вместо болотной мяты, когда у того почки прихватило. Приказчик остыл за день, а Ганс сказал — воля Божья. Лекарь, если ты найдешь, кто ткнул трубку в твое окно, я тебе три бочки лучшего вышгородского воска отдам. И двух парней из своей охраны поставлю у твоих дверей. Пусть попробуют еще раз сунуться со своим миндалем.

— Парни мне понадобятся утром, Олаф, — сказал я, пряча нож за пояс. — А сейчас — спать. Юлиус, открывай дверь. Надо проветрить это анатомическое отделение, иначе к рассвету мы все выдадим картину хронического отравления цианидами.

Утро началось с визита к коменданту городского гарнизона.

Казармы стражи располагались в сырой каменной пристройке у северных ворот посада. Там пахло мокрыми портянками, дешевым пивом и кислыми щами. Двое стражников у входа судорожно чесали бока сквозь прорехи в серых стеганых куртках — зимняя чесотка выкашивала гарнизон эффективнее, чем луки Свободных Земель.

Комендант, плотный швед по имени Торстен, сидел за столом, мрачно разглядывая карту окрестностей. На его шее темнели характерные следы расчесов — мелкие, покрытые кровянистыми корочками папулы. Внутренний дерматолог во мне удовлетворенно кивнул: типичный скабиозный дерматит.

— Что надо, магистр? — буркнул Торстен, не поднимая головы. — Юлиус опять прислал лавандовую воду? Скажи ему, что от его лаванды мои парни чешутся еще злее. Кони в конюшнях дохнут, стража воет. Аптекарь Ганс требует три золотых за ведро мази из медвежьего жира, а у меня в казне только дыра от пуговицы.

— Юлиус прислал это, комендант, — я поставил на стол тяжелый глиняный горшок, наполненный серой, склизкой массой.

Торстен прищурился, ткнул пальцем в мазь и понюхал. На его лице отразилось крайнее отвращение.

— Сера? Жир свиной? Ты с ума сошел, лекарь? Этой дрянью только сапоги мазать, чтоб не мокли!

— Это серная мазь, Торстен, — спокойно ответил я, садясь на лавку напротив него. — На Земле… то есть, в Вышгороде, ею лечат чесотку за три дня. Твой зуд вызывают не дурные гуморы и не соленая флегма. В твоей коже живут микроскопические клещи. Они грызут ходы и откладывают яйца. Медвежий жир Ганса для них — просто питательная среда. А сера убивает паразита разом. Мажь этим шею и бока два раза в день после бани. Через три дня твои парни смогут держать копья без дрожи. Стоимость этого горшка — три медных гроша. Не золотых, Торстен. Медных.

Комендант замер. Его палец, испачканный серой, остановился у самого носа. Он посмотрел на меня — долго, подозрительно, оценивая разницу между тремя золотыми гульденами аптекарей и моими тремя медяками.

— Три медяка? — переспросил он.

— Три медяка, — подтвердил я. — Но у меня есть условие, Торстен. Прямо сейчас мне нужны три твоих стражника. Нам нужно провести первичную хирургическую проверку в нижней слободе. В цехе аптекарских подмастерьев. Ночью кто-то пытался пустить мне в окно ядовитый дым, и я ответил ему ударом ножа. У нападавшего ранена рука. Серьезно ранена. Если мы не найдем его в течение часа, он либо сдохнет от потери крови, либо успеет спрятаться в Выселках.

Торстен медленно поднялся со стула. Его чесавшийся бок, кажется, на секунду перестал его беспокоить. Взгляд старого солдата стал жестким, рабочим.

— Ганс совсем берега попутал… — процедил комендант, натягивая тяжелый кожаный пояс с мечом. — Торговать мазью по цене золота — это ладно, цеховое право. Но травить лекаря, которого смотритель прикрыл — это бунт против ратуши. Эй, Фома! Бьерн! Живо сюда! Берите протазаны. Пойдете с магистром Евгением. Если кто начнет дергаться — бейте древком по зубам.

Цех аптекарских подмастерьев располагался на окраине нижней слободы, в двухэтажном деревянном доме с высокой кирпичной трубой, из которой валил густой, белый дым. Там пахло вареной хвоей, дегтем и какими-то кислыми солями.

Когда мы вошли — я впереди, за мной двое стражников Торстена с тяжелыми копьями наперевес — в главной мастерской наступила мертвая тишина. Пятеро молодых парней в грязных кожаных фартуках застыли у длинных столов, заставленных стеклянными ретортами и медными ступками.

За главным прилавком сидел сам Ганс — племянник Клауса. Это был молодой, прыщавый мужчина с тонкими усиками и бегающими, масляными глазами. На нем был чистый бархатный кафтан зеленого цвета — явная претензия на купеческий статус.

— Что это значит, магистр Евгений? — высокомерно спросил Ганс, поднимаясь с места и закладывая руки за спину. — По какому праву стража врывается в честную мастерскую? У нас есть хартия епископа! Мы платим пошлины!

— Хартия епископа не дает права на убийство, Ганс, — я медленно пошел вдоль столов, внимательно вглядываясь в лица подмастерьев.

Все парни держали руки на виду — кто-то мыл ступку, кто-то перебирал сушеную чернику. Но у одного, самого молодого, лет девятнадцати, левая рука была неестественно прижата к животу, а из-под длинного рукава холщовой рубахи проступал край чистой, но уже начавшей темнеть тряпки. Лицо парня было землисто-бледным, на лбу выступил крупный, токсический пот.

— Ты, — я остановился прямо перед ним. — Руку на стол. Быстро.

Парень испуганно посмотрел на Ганса. Тот сделал шаг вперед, его лицо перекосилось от злости.

— Не смей, Томас! Магистр Евгений, убирайтесь вон! Этот парень вчера поранился, когда колол дрова для печи! Это не ваше дело!

— Дрова, говоришь? — я перехватил Томаса за здоровое правое плечо и с силой дернул его левую руку вперед, укладывая её на деревянную плаху стола.

Парень вскрикнул от боли. Я рванул рукав его рубахи вверх, с треском разрывая грязную ткань.

Никакого пореза от топора там не было. На предплечье, ближе к локтевому сгибу, зияла глубокая, рваная колотая рана. Края её были вывернуты, ткани отекли, приобретя характерный синюшный оттенок. Из глубины лениво сочилась темная, почти черная венозная кровь. Типичный след от широкого и тупого кухонного ножа Брана, которым я ударил сквозь слюду окна.

— Классическое проникающее ранение лучевой артерии и срединного нерва, — зафиксировал я, поворачиваясь к стражникам. — Юридический факт налицо. Этот парень стоял у моего окна шесть часов назад. Фома, бери его. Ганса тоже запереть в ратушный подвал. Смотритель разберется, кто платил за миндальный яд.

— Назад! — Ганс вдруг выхватил из-под прилавка короткий кинжал, но Бьерн, стражник Торстена, сработал на опережение.

Тяжелое дубовое древко протазана с сухим хрустом врезалось аптекарю прямо в челюсть. Ганс перелетел через прилавок, увлекая за собой каскад стеклянных реторт, и рухнул на пол, заливая свой зеленый бархат кровью из разбитых губ.

— Чистая работа, — отметил я, вытирая пальцы холстиной. — Томаса тащите в мой пристрой. Рана грязная, нужно делать ревизию и шить сосуд серебряной проволокой. Если оставим так — к вечеру у него начнется гангрена кисти, и мне придется отпилить ему руку по локоть. А мне нужны его показания для смотрителя в живом и внятном виде.

Глава 19

Томаса притащили в пристрой на исходе первого часа после налета на мастерскую. Парень был в сопоре: сказывались кровопотеря, холод и травматический шок. Его левая кисть висела безжизненной бледной плетью, пальцы застыли в характерной полусогнутой позиции, напоминающей птичью лапу.

— Евгений Михайлович… — Юлиус, бледный до синевы, уже расставлял на столе чистые чаши. — Смотритель прислал трех писарей. Они сидят в ратушной зале, ждут, пока парень заговорит. Ганс в подвале орет, что епископ за него всю стражу в порошок сотрёт.

— Ганс может орать сколько угодно, его юридический статус сейчас равен нулю, — я сбросил куртку. — Марта, светильник на правый край стола. Юлиус, коловорот не нужен, но тащи маковое сусло и серебряный волос Вульфа. У парня поврежден срединный нерв. Если я не сопоставлю пучки волокон прямо сейчас, он останется калекой. Его рука никогда ничего не сожмет.

Рану на предплечье Томаса я залил остатками первача Виски. Тот даже не вскрикнул — только судорожно дернулся и шумно, прерывисто задышал. Маковое оглушение, смешанное с потерей крови, работало как глубокий центральный блок.

Я взял скальпель Вульфа. Кожа поддалась легко. Я расширил раневой канал вверх и вниз по ходу локтевой мышцы, обнажая глубокое мышечное ложе предплечья. Кровь лениво заполняла разрез.

— Зажим! — скомандовал я.

Юлиус подал мне инструмент кузнеца. Клик. Кровотечение из поврежденной ветви лучевой артерии остановилось. Я осторожно, с помощью тупого марлевого тупфера, раздвинул волокна глубокого сгибателя пальцев.

Срединный нерв в этой зоне выглядит как плотный, серовато‑белый шнур толщиной с гусиное перо. Нож Брана прошел сквозь него наискось, оставив разрыв на три четверти диаметра. Концы шнура уже успели разойтись на полсантиметра из‑за естественного натяжения тканей. Внутренний невролог во мне зафиксировал: «Травматический дефект ствола срединного нерва. Показано наложение первичного эпиневрального шва».

— Юлиус, держи бранши зажима, — выдохнул я, беря тонкую костяную иглу. — Не шевелись. Если рука качнется — я проткну фасцию.

Серебряная нить Вульфа, вытянутая из ратушных весов, была тонкой, как человеческий волос, но жесткой. Обычный шелк прорезал бы нежную оболочку нерва — эпиневрий — при малейшем натяжении. Серебро ложилось иначе: металл мягко фиксировал края, создавая прочный каркас.

Я наложил первый шов на заднюю полуокружность ствола. Концы нерва сошлись без избыточного натяжения. Второй стежок. Третий. Мои пальцы, координируемые опытом сотен ночных дежурств в Пироговке, работали на чистом автопилоте. Чужое тело конюха Корна подчинялось этой железной моторике, хотя сухожилия правой кисти ныли от напряжения.

Когда я завязал последний, четвертый узел на эпиневрии, Томас на столе вдруг глубоко вздохнул, и его указательный палец едва заметно дернулся вперед.

Электрофизиологический контакт восстановлен. Проводимость по волокнам пойдет, как только спадет травматический отек.

— Чудо… — прошептал Юлиус, вытирая пот со своего серого лба. — Евгений Михайлович, вы связали жилу, которая отвечает за движение пальцев… В Оксенфурте говорили, что если эта жила порвана — рука усыхает и чернеет.

— Рука усыхает от ишемии и отсутствия трофики, Юлиус, — я отложил иглу. — А от отсутствия ума усыхают целые медицинские факультеты. Зашивай кожу. Редкими швами. Дренаж камышовый не нужен, рана чистая, без гноя.

Я поднялся со скамьи и повернулся к Марте. Девка стояла у жаровни, бледная, но спокойная. В руках она держала холщовый мешок Ганса, который стражники Торстена притащили вместе с подмастерьем.

— Женя… — тихо сказала она, когда Юлиус отвернулся к ране Томаса. — Гляди, что у Ганса за пазухой было. Это не трава. Это… книга. Но не как у управителя. Тут буквы другие. И картинки.

Я подошел и вытащил из мешка плоскую тетрадь в переплете из свиной кожи. Латунная застежка была покрыта зеленой патиной. Я открыл первую страницу.

Чернила потемнели от времени, но почерк был ровным, латинским, с характерными медицинскими аббревиатурами средневековой Европы. Это был личный дневник магистра Клауса, придворного аптекаря графа. И первая же запись, датированная прошлым летом, заставила меня перечитать её дважды.

«…Сушеная цикута, добавленная в настойку болотной мяты в пропорции одного лота к трем, дает картину острой рези в почках. Признаки неотличимы от каменной немочи. Приказчик Олафа Тёмного остыл к третьей страже. Купец выплатил цеху аптекарей сорок серебряных монет за погребальные мази. Доход разделен между мной и Гансом…»

Я медленно закрыл книгу. Внутренний следователь во мне удовлетворенно зафиксировал: стопроцентный состав преступления, задокументированный самим исполнителем. Клаус и его племянник не просто держали монополию — они вели планомерный криминальный бизнес, убирая неугодных купцов и зарабатывая на ритуальных услугах. И моя герниотомия купцу Олафу разрушила эту схему.

Утро встретило нас тяжелым, уверенным гулом со стороны городских ворот.

Я вышел на крыльцо пристроя. Морозец спал, свинцовое мартовское небо висело низко над крышами посада Святого Олафа. По площади перед ратушей, поднимая фонтаны грязного жидкого снега, шел конный отряд. Пятеро рейтар в темных железных кирасах под командой шерифа Левенштайна. Те самые, что три недели назад искали пепел конюха Корна.

Шериф Левенштайн осадил своего серого жеребца прямо перед крыльцом. Его длинные седые усы были забиты мокрой хворью распутицы. Он посмотрел на меня своим тяжелым, прищуренным взглядом старого солдата.

— Магистр Евгений, — громко произнес он, так, чтобы слышали писари в окнах ратуши. — Граф Левенштайн поднялся на ноги вчера в полдень. Он сам съел миску куриного бульона и приказал мне передать тебе это.

Шериф обернулся и кивнул одному из рейтар. Тот перебросил через седло длинный, тяжелый кожаный чехол и бережно положил его на деревянные ступени пристроя. Внутри чехла глухо и весомо звякнула настоящая, плотная сталь.

— Это инструменты из Вышгорода, — продолжал Левенштайн. — Личный набор хирурга покойного герцога, который граф выкупил у его вдовы за десять золотых гульденов. Пилы, ланцеты, серебряные иглы и крючки. Граф считает, что твои руки заслуживают лучшего железа, чем то, что кует местный кузнец.

Я подошел и расстегнул кожаные ремни. Внутри, на бархатной темно‑красной подкладке, ровными рядами лежали настоящие, профессиональные хирургические инструменты европейского образца шестнадцатого века. Тонкие ампутационные ножи, прочные ретракторы, костные щипцы и — главное — набор идеальных, гладких серебряных игл. Это был колоссальный шаг вперед для моей клинической практики.

— Спасибо графу, шериф, — я поднял взгляд на Левенштайна. — Но у нас здесь новые обстоятельства. Вчера ночью племянник аптекаря Клауса пытался отравить меня и купца Олафа Тёмного цианидом. Исполнитель сейчас лежит у меня на столе с зашитым срединным нервом. А в его мешке нашлась вот эта книга.

Я протянул шерифу дневник из свиной кожи.

Левенштайн перехватил тетрадь, развернул её одной рукой и принялся читать, его седые усы зловеще зашевелились. С каждой строчкой лицо старого солдата становилось все более мрачным, а рейтары сзади него невольно потянулись к рукоятям своих тяжелых мечей.

— Измена и убийство… — тихо, но отчетливо произнес шериф, закрывая книгу. — Клаус в замке уже взят под стражу. Он пытался тайно подсыпать графу сушеную полынь в отвар ивовой коры, но Юлиус вовремя предупредил стражу… Смотритель! — Левенштайн повернулся к ратуше, где на крыльце уже появился старый старик в собольем кафтане. — Ганса из подвала — на площадь. Досмотрщик епископа, отец Бенедикт, уже выехал из Выселок. Сегодня на лобном месте у нас будет большой консилиум. И судить мы будем не беглого конюха, а цех городских убийц.

Глава 20

Площадь Святого Олафа к полудню напоминала перегретый котёл. Распутица превратила грязный снег перед ратушей в серое жидкое месиво, которое сотни сапог крестьян, ремесленных подмастерьев и портовых грузчиков перетирали с конским навозом. В воздухе висел тяжёлый гул человеческих голосов, пахло сыростью, перегаром и дешёвым табаком.

Ганса вывели на лобное место двое стражников Торстена. Зелёный бархатный кафтан аптекаря был разорван на плече, разбитая челюсть опухла, превратив его лицо в сизо‑багровую маску. Он не кричал, только испуганно озирался вокруг, шлёпая босыми ногами по ледяной каше.

На деревянном помосте, наскоро сколоченном у ратушных весов, сидел городской смотритель. Его соболья опушка кафтана была плотно застёгнута. Рядом с ним, выпрямившись как шомпол, застыл отец Бенедикт в своей чёрной доминиканской рясе.

— Слушайте все! — ратушный секретарь развернул длинный пергаментный свиток, его голос сорвался на хриплый писк. — По приказу графа Левенштайна и воле городского смотрителя! Аптекарь Ганс и его дядя Клаус обвиняются в умышленном отравлении честных христиан, подлоге и порче лекарственных припасов ради корысти и наживы! Доказательства их вины записаны собственной рукой магистра Клауса в регистре, коий был изъят у заговорщиков!

Толпа на площади глухо, яростно взревела. Мясник Годфрид, чья правая рука теперь была аккуратно подвешена на холщовом ремне, протиснулся к самому помосту, потрясая огромным левым кулаком.

— Собак на куски порвать! — орал он, брызгая слюной. — Они моего приказчика извели! Мази свои золотые продавали, от которых мясо на костях гнило! Евгений Михайлович мне ладонь ножом вскрыл, всю гниль выгреб за три медяка, а эти твари… На виселицу их!

Отец Бенедикт медленно поднялся со своего места. Его серые зрачки зафиксировались на мне. Я стоял чуть в стороне, у крыльца пристроя, придерживая левой рукой тяжёлый кожаный чехол с новыми инструментами покойного вышгородского хирурга. Швы под курткой Корна приятно стягивали кожу — рубец окончательно стабилизировался.

— Магистр Евгений, — тихий голос доминиканца сквозь ратушные рупоры разнёсся над притихшей площадью с удивительной чёткостью. — Книга, о которой говорит писарь, содержит не только рецепты ядов. Там есть записи, касающиеся таинств плоти и природы болезней. Святая Церковь обязана изучить эти листы. Отдайте регистр Клауса в руки ордена. Мы сохраним его в архивах епископа Вышгородского, дабы уберечь неискушённые умы от соблазна ереси.

Я сделал два шага вперёд, увязая в грязи по лодыжку. «Юридический прецедент, — зафиксировал мой мозг. — Инквизиция пытается изъять основное вещественное доказательство, чтобы скрыть участие церковных аптек в распределении доходов. Типичный административный перехват контроля».

— Отец Бенедикт, — сказал я, не наклоняя головы. — При всём моём уважении к вашему ордену, эта книга — не предмет теологического диспута. Это судебно‑медицинский протокол. В ней записаны имена двадцати жителей нашего посада, которые умерли после приёма «освящённых масел» Клауса за последние два года. Граф Левенштайн уже ознакомился с записями. И если эта книга пропадёт в подвалах Вышгородской епархии, купцы посада решат, что ратуша покрывает убийц. А торговые пошлины, как вам известно, идут в том числе и на содержание монастырских больниц.

Смотритель на помосте быстро, согласно кивнул, его старые пальцы крепче сжали серебряный набалдашник трости. Экономический аргумент попал точно в цель.

— Кроме того, — продолжал я, открывая кожаный чехол и демонстрируя толпе тусклый блеск ампутационной пилы и серебряных игл. — Из этой книги я уже извлёк один полезный рецепт. Магистр Клаус подробно описал свойства вытяжки из корня болотного аконита и синего мака. При правильном разведении этот состав не убивает человека, а полностью лишает плоть чувствительности к боли на несколько часов. На Земле… то есть в Вышгородском округе, это называют местной анестезией. С сегодняшнего дня я буду использовать этот состав при каждом усечении и вскрытии ран в моём пристрое. Любой христианин сможет получить помощь без нечеловеческих мук.

На площади на секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Идея о том, что можно резать гнилое мясо или зашивать жилы без того, чтобы пациент орал от боли и выгибался дугой под присмотром трёх грузчиков, показалась местным жителям чем‑то запредельным. Это было лучше, чем любое чудо со святой водой.

— Лекарь дело говорит! — выкрикнул кожевник Хуго, стоявший рядом со своим отцом. Парнишка уже уверенно держался на ногах, его бок больше не тянуло при ходьбе. — Он мне живот резал, я чуть душу не отдал от боли! Если б у него был этот мак раньше… Оставляй книгу Евгению, смотритель! Она ему для дела нужна!

Бенедикт медленно опустил руки в широкие рукава рясы. Его тонкие губы сжались в едва заметную нитку. Он понял, что проиграл этот раунд публичного консилиума. Настроение толпы и купеческой верхушки было полностью на моей стороне, а поддержка графа делала меня неприкосновенным для прямых обвинений в ереси.

— Да будет так, — тихо произнёс доминиканец, усаживаясь обратно. — Но помни, хирург. Твой мак — опасное лекарство. Граница между избавлением от боли и вечным сном слишком тонка. Мы будем следить за твоей практикой.

Суд над Гансом завершился быстро. По местным законам, задокументированное отравление приказчика Олафа Тёмного каралось не виселицей, а «усечением правой кисти и вечным изгнанием из пределов волости с конфискацией имущества в пользу пострадавших».

Приговор привели в исполнение прямо у ратушных весов. Палач гарнизона, плотный мужик в кожаном переднике, сработал топорно — ударил широким косарем наискось, раздробив лучезапястный сустав Ганса и оставив рваные края кожи. Аптекарь рухнул в грязь, фонтан алой артериальной крови брызнул на деревянный помост.

— Евгений Михайлович… — Юлиус, стоявший рядом со мной, зажмурился и отвернулся, его зубы мелко застучали. — Он… он же сейчас вытечет весь. Перевяжи его, Христа ради. Он хоть и гад, но всё ж таки цеховой мастер был…

— Его суккубический Гален пусть перевязывает, — сухо ответил я, не двигаясь с места. — Кровотечение из лучевой артерии при таком размозжении тканей остановится само в течение трёх минут за счёт рефлекторного спазма сосудов и формирования первичного тромба. Если, конечно, у него нет гемофилии. А судя по анамнезу, свёртываемость у Ганса в норме. Пусть ползёт.

Я повернулся и пошёл обратно в пристрой. Первая публичная демонстрация судебно‑медицинской экспертизы в посаде Святого Олафа прошла успешно. Мой статус «городского физика» был закреплён не латинской хартией, а чистым страхом аптекарей и лояльностью пациентов.

В операционной пристроя было тепло. Марта уже развесила на верёвках новые холщовые простыни, которые прислал купец Олаф вместе с бочонком вышгородского воска. Девка сидела у стола, бережно раскладывая на красном бархате чехла мои новые серебряные иглы.

— Женя… — тихо сказала она, не поднимая головы, когда за мной закрылась дверь. — Ты… ты правда нашёл там лекарство от боли? В книге Клауса?

— Нашёл, Марта, — я сел на ящик, аккуратно доставая из кармана куртки Корна вырванную страницу из дневника аптекаря. На ней были указаны точные весовые доли синего мака и вытяжки из корня белены. — Клаус использовал этот состав, чтобы усыплять своих жертв перед тем, как подсыпать им цикуту. Но если снизить дозировку в десять раз и добавить каплю чистого винного спирта, мы получим идеальный местный анестетик. Завтра начнём варить первую партию. Нам нужно готовиться к весеннему приёму. Распутица кончается, скоро тракт откроют, и в город потянутся раненые с южной заставы.

Марта подняла на меня свои большие, полностью прояснившиеся глаза. В них больше не было страха перед Бенедиктом или управителем. Там было спокойное, глубокое доверие пациента, который знает, что его лечащий врач контролирует ситуацию.

— Я помогу тебе, Женя, — тихо произнесла она, её пальцы коснулись гладкого лезвия нового ампутационного ножа. — Я умею тереть мак. Бабка учила, когда мы пироги на праздники пекли. Я… я хочу учиться у тебя. Чтобы тоже понимать эти… артерии. И гуморы.

Я посмотрел на её тонкие, шершавые от крестьянской работы пальцы. Мышечная память Корна внутри меня отозвалась странным, тёплым импульсом, но я подавил его привычным усилием воли. Хирург Мицуда не должен отвлекаться на личные эмоции во время дежурства.

— Хорошо, Марта, — сказал я, доставая из стола чистый лист серой бумаги. — Завтра запишем тебя в госпитальный регистр как операционную сестру. Твоя первая задача — выучить названия инструментов. Вот это — ретрактор Фарабефа. Повтори.

— Рет… рак… тор Фа‑ра‑бе‑фа, — медленно, стараясь не заикаться, повторила она.

— Отлично, — я улыбнулся, и левое плечо Корна впервые за эти недели перестало ныть. — Первая лекция по топографической анатомии открыта, коллега. Садись ближе к жаровне, у нас впереди длинная ночь.

Глава 21

Первая телега с южной заставы вкатилась на площадь Святого Олафа на исходе марта. Грязная глина тракта уже подсохла, встав на дыбы глубокими каменными трещинами. Худая, истощенная кобыла со сбитой до крови холкой едва тащила деревянный настил. На нем, наваленные друг на друга как скотские туши в мясной лавке Годфрида, лежали четверо солдат графского гарнизона.

От телеги несло застарелым потом, мокрой ржавой сталью и тем самым приторно-сладким, гнилостным духом, который въедается в кожу намертво. Антонов огонь. Раны загноились, плоть пожирала сама себя.

— Принимай гонцов, магистр! — комендант Торстен пинком вышиб дверь моего пристроя.

Сам швед больше не чесался — моя серная мазь выжгла заразу с его шеи за четыре дня, и теперь он выполнял мои приказы с тупой солдатской исполнительностью.

— Парни со Свободных Земель опять засыпали заставу из тяжелых арбалетов, — прохрипел Торстен. — Стрелы у них паршивые, грязные, наконечники в ржавчине и навозе. Комендант заставы велел везти раненых к тебе. Говорит, раз ты графу брюхо зашил, то и этим жилы свяжешь.

Я выскочил на крыльцо, на ходу затягивая тесемки холщового фартука. Марта шла следом, сгибаясь под тяжестью медного таза со щелоком. В пальцах она сжимала новые серебряные иглы вышгородской работы. Взгляд — цепкий, собранный. За две недели адской зубрежки она выучила названия всех костей и крупных жил не хуже опытного палача.

— На стол первого! — рявкнул я стражникам, указывая на парня с краю.

Молодой гвардеец, пацан лет двадцати. Лицо — белее холста, губы посинели, глаза стеклянные, смотрят в никуда. Парень уже угасал от потери крови и боли. Его левое бедро раздулось под грязным сукном, сквозь ткань сочилась густая бурая жижа, пузырясь ядовитым газом.

Одним движением ножа Вульфа я вспорол повязку.

В ране торчал обломок толстого деревянного древка арбалетной стрелы длиной в ладонь. Вокруг него плоть уже превратилась в серо-зеленое гнилое месиво. Я надавил на кожу возле краев — под пальцами отчетливо хрустнуло, будто лопались сухие пузыри. Худший из кошмаров. Трупный газ. Зараза уже сожрала мышцы и пошла вглубь.

— Время упущено, — отрезал я, вытирая пальцы о фартук. — Жила под коленом мертва, пульса нет. Гниль поднялась выше сустава. Кровь разносит этот яд по всему телу, органы парня уже отказывают. Если не оттяпать ногу за полчаса — черная кровь зальет сердце, и он сдохнет прямо здесь. Юлиус, маковое зелье Клауса готово?

— Готов, магистр Евгений… — Юлиус вынес из кладовой пузатую склянку с темной, маслянистой жижей. Руки парня больше не тряслись, он двигался четко и быстро, как заправский костоправ. — Настойка на крепком винном спирте, все по вашему велению. Один к десяти.

— Марта, бери холстину. Пропитывай насквозь и жми к паху. Прямо туда, где проходит главная жила. Будем отключать ногу по рецепту покойного Клауса.

Девка ловко прижала мокрую ткань к горячей коже гвардейца. Парнишка судорожно дернулся, попытался закричать, выгибаясь дугой, но через три минуты маковый концентрат вперемешку с беленой взял свое. Нога ниже паха онемела и превратилась в чужой кусок мяса. Парень лежал с открытыми глазами, тупо глядя в закопченный потолок. Когда я глубоко вогнал ланцет в его кожу чуть выше колена, он даже не вздрогнул. Его зрачки оставались неподвижными.

— Работает… — прошептал Юлиус, благоговейно крестясь. — Пресвятая Дева, он не чувствует железа! Евгений Михайлович, это же… это же истинное чудо! Спасение от адских мук!

— Это наука, Юлиус, — я перехватил тяжелую ампутационную пилу с полукруглым лезвием. Вышгородская сталь тускло блеснула в луче света, пробивающемся сквозь мутное окно. — Марта, хватай бедро выше разреза и держи намертво. Юлиус, зубастые щипцы наготове. Будем вязать главную жилу серебряной нитью.

Одним мощным круговым движением я полоснул ланцетом по бедру. Кожа раздалась, мясо лопнуло. Наружу с шипением ударил тугой, алый фонтан — артерия била в потолок.

— Щипцы! — рявкнул я.

Юлиус мгновенно вогнал стальные челюсти инструмента в самую глубь сочащегося мяса, нащупал пульсирующий обрубок и сжал рукояти до упора. Лязг металла. Кровавый фонтан иссяк. Вторую крупную жилу он перехватил вторым зажимом. Чистая, сухая работа. Парень не успел потерять и лишней кружки крови.

— Теперь кость, — я приставил зубчатое лезвие пилы к обнаженному белому столбу бедренной кости.

Раздался сухой, визгливый скрежет. Опилки полетели в стороны, смешиваясь с кровью. Марта держала ногу парня мертвой хваткой. Лицо девки побледнело, но зубы были сжаты так, что на щеках ходили желваки. Она не зажмурилась ни разу. Настоящая помощница, вытравившая из себя крестьянский страх перед чертовщиной и инквизицией.

Еще пара яростных движений — и мертвая, сгнившая конечность с глухим, тяжелым стуком упала в медный таз со щелоком. По пристрою поплыл запах свежераспиленной кости.

Я быстро загладил острые края костного обрубка рашпилем, чтобы они не порвали мышцы изнутри. На главную жилу пошла толстая серебряная нить Вульфа — узлы ложились туго, благородный металл намертво перетянул сосуд, отсекая любой шанс на то, что рана откроется ночью. Я стянул мышцы над костью редкими шелковыми стежками, формируя плотную, аккуратную культю. А чтобы изнутри выходил весь оставшийся яд, вставил в нижний угол разреза полый стебель камыша. Зараза должна вытекать наружу.

— Всё, — я бросил окровавленную пилу в таз. Металл звякнул о медь. — Юлиус, мотай холст. Туго, но не пережми. Перекладывайте парня на солому в угол. Напой его горячей водой с солью — парню нужно вернуть те соки, что вытекли с кровью.

Гвардеец на столе часто заморгал. Туман в его глазах рассеялся, взгляд стал осмысленным. Он медленно повернул голову, посмотрел на пустое место, где еще пять минут назад была его нога, а потом перевел дикие глаза на меня.

— Лекарь… — едва слышно прошелестел он. — А где… где нога-то? Неужто оттяпали? А отчего же… отчего не больно было?

— Оттого, что ты в мастерской магистра Евгения, парень, — я принялся остервенело тереть руки чистой холстиной, смывая бурую, липкую кровь со своих пальцев. — Спи давай, отсыпайся. Через месяц уже будешь ковылять на деревяшке. Кожевник Хуго смастерит тебе отличную подпорку, он у нас в слободе по деревянным ногам теперь главный мастер.

К вечеру мы разделать успели еще троих. Одному выковыряли осколок наконечника из-под лопатки, стянув края раны серебряной проволокой. Второму вскрыли гнилой нарыв на всю руку — вылили из предплечья пол-литра вонючей жижи. Третий — пожилой десятник с пробитым брюхом — испустил дух прямо на столе на десятой минуте. Из разорванной жилы внутри все залило кровью. Спасти его без колдовских приборов моего прежнего мира было невозможно. Первая смерть в моей новой мертвецкой, но таков уж честный счет на войне.

Я сидел на крыльце, глядя, как тьма заливает площадь. Мои руки гудели от усталости, плечо горело, но это была правильная, рабочая злость костоправа после хорошей бойни.

Вдруг из тени переулка вынырнул Тит — бородач с черным шрамом на шее, которого я вытащил с того света, когда его жрала сибирская язва. Он затравленно огляделся, метнулся к крыльцу и сунул мне в ладонь скомканный грязный клочок бумаги.

— Магистр Евгений… — выдохнул он, косясь на стражников у ворот. — От девки Марты… то есть, не от Марты, а от человека из Выселок. Ганс-то… аптекарь однорукий, которого выгнали… он ведь не уехал. В Выселках засел, на монастырском подворье. Отец Бенедикт дал ему золота и двух монахов в придачу. Они теперь собирают лесных разбойников со Свободных Земель, Корн. Ганс им наплел, что в посаде Святого Олафа стража еле дышит, кони дохнут, а смотритель в ратуше сундуки серебром забивает. Хотят ударить по нам в пасхальную ночь. Через южные ворота, где Фома на часах стоит.

Я медленно развернул бумагу. Углем на ней был набросан примитивный план южной заставы с отметками высот и числом стражников в карауле. Настоящая карта для штурма.

«Враг не дремлет», — зло подумал я. — «Изгнанный аптекарь снюхался с инквизитором и местной швалью, чтобы вернуть власть над городом и вздернуть меня на виселице. Пасха через три дня. Нарыв созрел, пора его вскрывать».

Я сжал бумагу в кулаке так, что хрустнули пальцы, и поднялся на ноги.

— Спасибо, Тит. Дуй в нижнюю слободу к мяснику Годфриду. Скажи, завтра утром мне в пристрое нужны все его подмастерья. Но не мясо рубить. Мы будем готовить инструменты для большой… чистки у южных ворот. Пора выжечь это гнездо измены до самого основания.

Глава 22

пасхальную ночь туман выполз из реки так быстро, что ратушный пристрой утонул в серой вате за считанные минуты. Слюдяное окошко мгновенно запотело, покрывшись крупными слезами. В воздухе несло сырой хвоей и талым снегом — самое паскудное время на излете марта.

Я сидел у жаровни, медленно протирая ветошью длинное, изогнутое лезвие ампутационного ножа. Вышгородская сталь была чистой, без единой зазубрины, и хищно ловила отсветы пламени. Рядом на столе ровными рядами лежали зубастые щипцы, серебряные иглы и три тяжелых глиняных горшка, которые кузнец Вульф притащил из кузни час назад.

Внутри горшков тускло поблескивала густая черная жижа, от которой разило дегтем, серой и топленым салом.

— Магистр Евгений… — Юлиус заглянул через мое плечо, нервно теребя подол холщового фартука. — Комендант Торстен увел шестерых стражников к южной башне. На площади остался только мясник Годфрид со своими парнями. У них из оружия — лишь тяжелые колуны для разделки туш. Если лесные разбойники прорвут ворота… они ведь нас первыми пустят на ремни. Ганс прямо на подворье кричал, что твою голову на шпиль ратуши насадит.

— Ганс слишком много думает о своей голове для покойника, который не умеет даже жилу перевязать, — я отложил нож и поднялся. — Торстен знает, что делать. Мы заманим гадину в ловушку. Не станем встречать их на стенах. Пустим внутрь — на узкий мосток у самого рва. Там мы их и прижмем.

Марта подошла ко мне, молча протягивая мою куртку. Её взгляд был абсолютно спокоен — та самая ледяная, злая решимость помощницы, которая видела, как пилят кости заживо, и умеет держать щипцы без дрожи в пальцах.

— Я пойду с тобой, Женя, — тихо сказала она. Голос девки, которая раньше от страха и слова вымолвить не могла, теперь звучал чисто и ровно. — У ворот Фома на часах стоит. Он трус. Если Ганс подкатит ему бочку монастырского пива с маковым зельем Клауса, Фома скинет засов раньше, чем Торстен успеет крикнуть.

— Фома уже лакает это пиво, Марта, — я затянул ремни куртки. — Только внутри бочки не мак. Там лютая адская смесь из серы и селитры, которую кузнец Вульф три дня вываривал в чанах. Стоит им выбить дно, чтобы налить кружки, как эта дрянь брызнет наружу и заживо сожрет их рожи. Пошли, Юлиус. Твоя учеба закончилась, пришла пора настоящей бойни.

Южные ворота посада Святого Олафа встретили нас звенящей, мертвой тишиной. Туман здесь стоял такой, что факел на надвратной башне казался тусклым, размытым гнойным пятном.

Караульный Фома и впрямь валялся у основания частокола, уткнувшись носом в грязный мартовский сугроб. Рядом покачивалась пустая глиняная кружка. Живой, но пьяный в стельку — вырубился от монастырского первача, который Ганс тайно переправил через стену полчаса назад.

— Сюда их ставь, — тихо скомандовал Торстен, выныривая из липкой темноты. Его тяжелый меч был обнажен, сталь тускло поблескивала в тумане. — Слышу их, магистр. Наст хрустит за рвом. Человек двадцать, не меньше. Пешие, в кожаных куртках. Впереди Ганс прется, у него пустой левый рукав к поясу привязан, а в правой руке — факел.

Я взгромоздил один из горшков Вульфа прямо на верхнюю перекладину засова.

«Выжжем заразу», — зло подумал я. — «Если эта адская смесь загорится в узком проходе ворот, прорваться они не смогут. А сквозняк изо рва погонит весь едкий, ядовитый дым прямо им в рожи. Сдохнут от удушья, не успев сделать и десяти шагов».

С той стороны дубовых створов раздался сухой металлический скрежет. Кто-то осторожно, кончиком длинного ножа, шарил в щели, пытаясь поддеть железную задвижку.

— Корн! — донесся из тумана змеиный, хриплый шепот Ганса. — Слышишь меня, конокрад? Открывай! Епископ обещал тебе жизнь, если отдашь свои железки и тетрадь Клауса! Смотрителя мы повесим, а ты останешься главным лекарем в городе! Открывай, сука!

Я не удостоил его ответом. Перехватил из рук Марты масляный светильник, наклонился и ткнул открытым пламенем в фитиль, торчащий из горшка.

Шнур бешено зашипел, выбросив сноп золотых искр, и черная жижа внутри глиняного брюха мгновенно вспыхнула ярким, коптящим оранжевым огнем. Завоняло тухлыми яйцами и паленой шерстью — раскаленная сера начала плавиться, выпуская удушливый смрад.

В ту же секунду ворота снаружи содрогнулись от страшного удара. Разбойники со Свободных Земель пошли на штурм, врубившись в дубовые доски тяжелым бревном. Засов с треском разлетелся в щепки, горшок Вульфа перевернулся, и кипящая, горящая смола лавиной хлынула сквозь щель прямо на головы нападавших.

Ночная темнота за воротами взорвалась дикими, нечеловеческими криками.

Горящая смесь дегтя и серы намертво липла к кожаным курткам, въедалась в плоть, заживо выжигая глаза. Разбойники бросали оружие, с воплями катались по грязному мартовскому льду, пытаясь сбить пламя, но жидкий огонь только сильнее растекался по одежде. Едкий, удушливый белый дым в секунду заполнил проход. Нападавшие судорожно кашляли, хрипели, хватали ртом воздух и падали на колени, задыхаясь от ядовитого смрада.

— Вперед! — взревел Торстен, вскидывая тяжелый меч. — Руби их, парни! Не выпускай ни одну тварь обратно в Выселки!

Стражники и мясники с тяжелыми колунами хлынули прямо в дымную завесу. Началась беспощадная бойня.

Я стоял у стены, намертво сжав в руке ампутационный нож. Мое раненое плечо работало чисто, боль отступила — ярость полностью заглушила все старые болячки.

Из белого дыма, спотыкаясь и харкая кровью, вывалился человек. Его зеленый бархатный кафтан был обуглен, лицо покрывали черные потеки копоти, а уцелевшая правая рука судорожно сжимала короткий кинжал.

Ганс.

Он увидел меня. Его единственный глаз расширился от дикой, предсмертной ярости. Он сделал шаг вперед, занося клинок для удара, но его дыхание сорвалось на свистящий хрип — сожженные серным дымом легкие отказали. Ноги предательски подкосились, и аптекарь рухнул на колени прямо к моим сапогам, выронив оружие в грязное кровавое месиво.

Я наклонился над ним. Перехватил ампутационный нож обратным хватом и прижал холодное вышгородское лезвие к его шее, прямо над пульсирующей жилой.

Евгений Михайлович… — прохрипел Ганс, выплевывая розовую кровавую пену. — Спаси… Ты ведь… ты ведь лекарь… Ты должен…

— Мой утренний прием окончен, Ганс, — тихо сказал я ему на родном языке. — А для таких, как ты, в моей книге осталась всего одна запись. Покойник.

Я не стал марать об него нож. Просто убрал лезвие и отступил на шаг.

Ганс ткнулся лицом в серую кашу грязного, подтаявшего снега. Его тело крупно содрогнулось раз, другой, а затем замерло навсесь. Ядовитый дым выжег его нутро изнутри, завершив земной путь аптекаря за пару минут.

Из тумана выехал шериф Левенштайн на своем сером жеребце. Его рейтары высоко держали факелы, заливая светом заваленный трупами проход южных ворот. Все было кончено. Нападение разбойников со Свободных Земель захлебнулось в собственной крови и моих кустарных снадобьях. Отец Бенедикт, как доложили позже стражники, сбежал в Вышгород еще при первых звуках взрывов, бросив своих верных псов на произвол судьбы.

Шериф остановил коня прямо передо мной. Посмотрел на труп Ганса, затем на горшки Вульфа, от которых все еще поднимался тонкий сизый дымок. На его обветренном лице с седыми усами впервые за эти месяцы появилась довольная, хищная улыбка старого рубаки.

— Отличная… чистка, магистр Евгений, — громко произнес он, салютуя мне рукоятью тяжелого меча. — Город отмыт от грязи. Граф будет доволен. С сегодняшнего дня твой пристрой получает звание официальной королевской лечебницы всей волости. Ни один инквизитор больше не посмеет переступить твой порог без личного дозволения из графского замка.

Я повернулся и посмотрел на Марту. Девка стояла рядом, бережно укладывая мои новые вышгородские инструменты назад в кожаный чехол. На её бледной щеке темнел мазок сажи, но её глаза — большие, светлые — смотрели на меня с абсолютным, осознанным покоем.

Глава 23

Весна в Вышгородском округе не наступила — она хлынула. Буквально за три апрельских дня столетние дубы на склонах замкового холма покрылись клейкой зеленой дымкой, а река Олаф взломала лед с таким грохотом, будто под водой взрывали пороховые погреба. Тракт, который зимой казался терпимым, превратился в сплошной венозный застой: жидкая рыжая глина, обломки купеческих телег и трупы павших лошадей, которые никто не успевал убирать. Вместе с паводком в мою королевскую лечебницу хлынул такой поток первичной амбулаторной патологии, что дубовый стол, отмытый Мартой со щелоком, не высыхал сутками.

Я стоял у открытого окна пристроя, удерживая в правой руке Корна длинный хирургический пинцет из вышгородского набора. Сталь была теплой.

Левое плечо после зимней бойни у ворот больше не текло. Рубец стянул кожу жестким белым жгутом. Рука двигалась неохотно, если приходилось замахиваться, но держать инструмент это тело уже научилось. Крестьянские жилы Корна окончательно привыкли к весу вышгородской стали.

Мои пальцы обрели ту самую дистиллированную, холодную точность, которой я гордился в Пироговке.

— Магистр Евгений… — Юлиус торопливо зашуршал холщовым фартуком, выныривая из парового облака нашей новой госпитальной стерилизационной.

За последний месяц мы с кузнецом Вульфом перестроили дальнюю кладовую: теперь там стоял массивный медный котел с герметичной крышкой на винтовых зажимах — моя кустарная интерпретация автоклава девятнадцатого века.

Юлиус больше не нес бред про дурные гуморы и Авиценну. Насмотревшись, как люди гниют заживо, бывший столичный медик теперь драл свои ладони песком до крови, боясь подцепить заразу. Он караулил наш медный котел с паром как святыню. И правильно делал. Весна размыла окрестные скотомогильники, и со дня на день из колодцев в город должна была полезть настоящая холерная дрянь.

— Что там, Юлиус? — я не повернул головы. На площади перед ратушей как раз разгружали три телеги с солью из южной волости. Жители посада Святого Олафа радовались окончанию блокады, но мой внутренний эпидемиолог знал, что весенний паводок всегда поднимает из скотомогильников споры брюшного тифа и холеры. Время относительного покоя стремительно истекало.

— Там… у ворот. Всадник из Вышгорода, — Юлиус сглотнул, его кадык судорожно дернулся под воротником грязной рубахи. — Но не от епископа. И не от отца Бенедикта. На нем ливрея королевских вестовых. Пурпур с золотым лилейным чеканом. Он загнал коня прямо у рва, кобыла пала на месте. Требует магистра Евгения. Говорит, приказ самого регента королевства.

Я медленно положил пинцет на чистый кусок вываренной холстины.

«Королевский регент», — мысленно зафиксировал я. — «Герцог Валуа. Фактический правитель государства, пока малолетний король страдает от хронической золотухи в столичном замке. Клинический масштаб растет по экспоненте. Мы вышли из рамок локального конфликта с цехом аптекарей и инквизицией. Начинается большая полостная политика».

— Веди, — сказал я, натягивая чистый кожаный фартук поверх куртки Корна. — Марта где?

— В нижней слободе, — отозвался Юлиус, торопливо запирая засов стерилизационной. — Пошла проведать Хуго. Парнишка вчера пытался таскать дубильные чаны, у него в нижнем углу рубца серозная жидкость скопилась. Она пошла делать ревизию раны и менять камышовый дренаж. Умная девка стала, Евгений Михайлович. Настоящий ассистент. Стражники её уже боятся больше, чем коменданта.

Я коротко улыбнулся. Марта действительно развивалась с аномальной скоростью. Её поврежденная височная доля после трепанации перестроила нейронные связи так, что латынь и основы топографической анатомии легли на её память как чистые чернила на сухой пергамент. Она больше не путала слова. Её речь стала жесткой, лаконичной, полностью лишенной крестьянских уменьшительно-ласкательных суффиксов. Она перестала быть Мартой из конюшни. Она стала моей операционной сестрой.

Королевский вестовой сидел на табурете у жаровни, не снимая тяжелого железного шлема-салады. Его пурпурная ливрея была до ушей заляпана рыжей вышгородской глиной, из-под кожаных набедренников сочилась грязная сукровица — результат многочасовой скачки по разбитому тракту. Лицо парня было серым от истощения, губы потрескались до крови.

За его спиной стоял сам городской смотритель. Старик прижимал к груди серебряный набалдашник трости, и его соболья опушка кафтана мелко дрожала в такт его прерывистому дыханию.

— Магистр Евгений… — вестовой попытался подняться, но его ноги подкосились от усталости, и он рухнул обратно на табурет, тяжело ловя рот воздух. Из его кармана вывалился плотный свиток пергамента, скрепленный массивной печатью из чистого золота — личный знак регента. — Граф Левенштайн написал Его Высочеству, что ты… что ты умеешь чинить людей, когда утроба порвана или кость раздроблена. Регент… Регент занемог. Пять дней назад в Вышгороде, во время королевского совета.

Я поднял свиток. Золотая печать была тяжелой, холодной. Я сорвал её ногтем Корна, развернул пергамент и принялся читать. Почерк королевского писца был ровным, латинским, но клиническое описание патологии, составленное личным физиком регента, магистром Ансельмом, заставило меня нахмуриться.

Из письма следовало, что у правителя королевства лопнуло пупочное кольцо, и наружу вывалился кусок кишки. Местные коновалы трое суток обкладывали его багровый живот сушеными жабами, пока регента не начало рвать собственным дерьмом. Настоящий приговор. Ткани внутри него уже три дня как гнили без доступа крови. Если мы не вскроем его пуп к рассвету, регент сдохнет от отравления, а королевство утонет в гражданской войне.

— Ущемленная пупочная грыжа, — вслух перевел я для Юлиуса, который застыл у стола с открытым от ужаса ртом. — Третьи сутки ущемления. Некроз петли тонкого кишечника стопроцентный. Нарастающая странгуляционная непроходимость, каловая рвота, тотальный перитонит и тяжелый эндотоксический шок. Твой Ансельм со своими ослицами и изумрудами просто маринует труп регента в собственном соку. Если мы не выедем в Вышгород прямо сейчас, к субботе в королевстве начнется гражданская война из-за отсутствия легитимной исполнительной власти.

— Евгений Михайлович… — смотритель сделал шаг ко мне, его старый голос сорвался на шепот. — Это Вышгород. Главный замок епархии. Там сидит сам епископ. Там отец Бенедикт уже строчит жалобы в трибунал. Если регент умрет под твоим ножом… они ведь не просто нас повесят. Они весь наш посад сровняют с землей. Скажут, что мы прикрывали ведьмака, который извел правителя. Не езди, Евгений. Напиши, что ты сам занемог моровой язвой. Граф Левенштайн подтвердит!

Я посмотрел на свои ладони. Пальцы были спокойными, холодными. Внутренний хирург Евгений Мицуда за годы работы в экстренной медицине видел сотни таких «высоких» пациентов, которых ведомственные ветеринары доводили до состояния терминального перитонита из-за страха перед ответственностью. Принцип один: если патология операбельна — надо резать, независимо от того, какой герб нашит на его ливрее. А пупочная грыжа с некрозом кишки — это мой профиль. Тот самый, за который я получил высшую категорию в Москве.

Чехол со сталью на телегу! — рявкнул я Юлиусу. — Зажимы, пилы, серебряный волос — всё, что отковал Вульф, бросай в холстину. Марта! Хватай маковое сусло. Регента прижали к стене, и вытаскивать его придется со дна могилы.

Смотритель ратуши выделил нам четырех коней. К рассвету мы должны быть в Вышгороде, или наши головы украсят ворота замка раньше, чем у регента откажут почки».

Мы ворвались в Вышгород на рассвете четвертого дня апреля. Город встретил нас колокольным звоном — но не праздничным, а тяжелым, монотонным набатом собора Святого Стефана. На улицах, несмотря на ранний час, было полно народа: горожане, мелкие ремесленники и монахи в серых рясах сгрудились у каменных стен замка, шепотом передавая новости. Все ждали кончины регента.

Замковая стража у ворот — крупные парни в полных латных доспехах с тяжелыми алебардами — попыталась остановить наши сани, но вестовой регента просто швырнул им под копыта коней пергамент с золотой печатью. Ворота со скрипом распахнулись, и мы въехали во внутренний двор, залитый жидкой рыжей грязью и заваленный мокрой соломой.

Нас встретил шериф Левенштайн. Его тяжелая кираса была покрыта пятнами ржавчины от постоянной весенней сырости, седые усы зловеще топорщились. Он не стал тратить время на приветствия. Схватил меня за здоровое правое плечо и потащил по темным, сырым коридорам замка вверх, к королевским покоям.

— Плотный он, Корн… то есть, Евгений, — хрипло сипел шериф на ходу. — Дышит через раз. Ансельм уже созвал соборных каноников, хотят соборовать Его Высочество. Отец Бенедикт сидит в приемной зале, держит в руках приказ о твоем аресте, ждет, пока регент испустит дух. Если ты его не поднимешь — нам обоим хана. Мои рейтары заперли двери спальни изнутри, никого не пускают, но долго мы против епископской стражи не продержимся.

В приемной зале перед королевской спальней действительно было не протолкнуться. Человек тридцать придворных в шелковых кафтанах, доминиканские монахи и сам магистр Ансельм — толстый старик в пышной мантии из зеленого бархата с огромным золотым крестом на шее — сгрудились у дубовых дверей. При нашем появлении Ансельм брезгливо сморщил свой мясистый нос и перегородил дорогу.

— Назад, коновал деревенский! — взвизгнул он, потрясая кувшином, в котором плавали какие-то серые корни. — Его Высочество находится под покровительством истинной университетской науки! Я запрещаю тебе приближаться к телу правителя со своими железными клещами! Твой смотритель посада ответит перед судом за то, что прислал сюда беглого чернокнижника!

Я остановился прямо перед ним. Мой взгляд, выработанный годами общения с неадекватным медицинским начальством на Земле, заставил толстого магистра подавиться собственными словами.

— Магистр Ансельм, — сказал я спокойно, но так, чтобы слышали все присутствующие каноники. — Твой регент сейчас подыхает от тотального перитонита, вызванного некрозом ущемленной петли кишки. Твоя ванна из молока ослиц и тертые изумруды привели к тому, что у него в брюшной полости уже литр калового экссудата. Если ты сейчас же не уберешься с дороги, через десять минут я вскрою этот живот прямо здесь, на твоих глазах, и заставлю тебя сожрать всё, что оттуда выльется. Шериф, убрать эту зеленую подушку от дверей.

Левенштайн коротко ухмыльнулся и просто толкнул Ансельма тяжелым железным наплечником в грудь. Толстый физик с писком отлетел к стене, выронив свой кувшин с корнями. Глиняные осколки со звенящим стуком разлетелись по каменным плитам пола. Гвардейцы шерифа рванули на себя тяжелые дубовые двери, и мы с Юлиусом и Мартой скользнули внутрь королевской спальни. Засов за нашей спиной захлопнулся с глухим, окончательным стуком.

Спальня регента была огромной, но удушливо жаркой. Окна были занавешены тяжелыми гобеленами, в углах курились кадильницы с ладаном, пытаясь перебить тот самый, страшный запах каловой рвоты терминального больного.

На роскошной кровати под балдахином лежал герцог Валуа. Это был крупный мужчина лет сорока, с породистым, но сейчас совершенно серым лицом. Его глаза были запавшими, вокруг губ темнела засохшая корка бурого экссудата. Он дышал часто, поверхностно, с характерным стоном на каждом выдохе — признак крайнего раздражения брюшины.

Я сорвал с него шелковое одеяло.

Прямо из пупка правителя торчал огромный багрово-черный нарыв размером с кулак. Кожа натянулась до глянцевого блеска, и сквозь нее отчетливо синели мертвые, завернувшиеся узлом кишки. От тела уже шел отчетливый, сладковатый запах могилы — гниль пробивалась наружу.

— Стол сюда! — гаркнул я Юлиусу. — Живо сбрасывай эти вазы на пол! Марта, заливай ему в глотку маковое сусло, нам нужно вырубить его до того, как сталь коснется мяса.

— Паршиво, — зафиксировал я, вытирая пальцы Корна холстиной. — Время упущено полностью. Перитонит разлитой. Юлиус, стол сюда, тот, длинный, из-под гобеленов. Сбрасывай все вазы на пол. Марта, готовь маковый анестетик. Нам нужна глубокая внутривенная… то есть, глубокая седация через слизистую. Заливай ему в рот двойную дозу концентрата. Хуго… черт, Хуго остался в посаде. Юлиус, будешь держать крючки сам. Если упадешь — отрежу уши, ты помнишь.

Магистр Оксенфуртского факультета молча, с суровым лицом ветерана военно-полевой хирургии, кивнул и принялся тащить тяжелый дубовый стол к окну. Марта уже ловко раздвигала тяжелые гобелены правой рукой, впуская в душную спальню резкий, холодный утренний свет Вышгорода. Её лицо было спокойным, пальцы быстро и уверенно открывали латунные застежки нашего хирургического чехла.

— Инструменты готовы, магистр Евгений, — тихо произнесла она, выкладывая на чистый кусок холста длинный ампутационный нож, зажимы Кохера и тонкие серебряные иглы Вульфа. — Серебряный волос перебран. Нити выварены. Начинаем?

— Начинаем, Марта, — я взял в руку новый вышгородский скальпель. Сталь была идеальной, сбалансированной. — Юлиус, перекладываем Его Высочество на стол. И молись, чтобы его сердце выдержало первые минуты разреза. Шок будет колоссальным.

Мы подхватили тяжелое тело регента под мышки и перетащили на дубовую плаху стола. Герцог Валуа даже не проснулся — маковый концентрат Клауса в сочетании с терминальной комой полностью отключил его корковые центры. Пульс на сонной артерии был нитевидным, частым — под сто сорок ударов в минуту. Клиническая картина скорой остановки сердца на фоне тотальной интоксикации.

Я наметил линию разреза. Вертикальный разрез, обходящий пупочное кольцо слева. Длина — пятнадцать сантиметров. Широкий доступ для полной ревизии брюшной полости.

Скальпель вошел в кожу мягко. Плотный, желтый слой подкожного жира регента был буквально пропитан серозной жидкостью — отек передней брюшной стенки. Кровь хлынула обильно, заливая операционное поле бурой, темной венозной массой.

— Зажимы! — протянул я руку назад.

Марта мгновенно вложила в мои пальцы первый инструмент Кохера. Клик. Кровотечение из поверхностной надчревной артерии остановлено. Второй клик — правый край раны зафиксирован. Юлиус ловко промакивал холстиной края, его пальцы работали чисто, без единого лишнего движения. Опыт, полученный при операции Хуго и купца Олафа, превратил этого средневекового теоретика в надежного ассистента.

Нож с хрустом пробил плотную белую фасцию. Под ней натянулась тонкая, черная от запекшейся крови пленка. Живот регента раздуло изнутри газами так, что она едва не лопалась.

— Отойди, Юлиус! — предупредил я.

Кончик скальпеля едва проколол оболочку, и наружу со свистом и утробным бульканьем рванул фонтан зеленой, зловонной жижи. Нас обдало брызгами. Юлиуса мгновенно вывернуло прямо у стола, но я уже расширял рану ножницами, выпуская гниль наружу.

Юлиус даже не поморщился — только глубже задышал через свою мокрую маску из холстины. Марта продолжала удерживать светильник левой рукой, а правой уже подавала мне длинные хирургические ножницы.

Я расширил разрез брюшины вверх до мечевидного отростка и вниз до лона.

Из разреза на простыни вывалился кусок кишки. Черный, скользкий, похожий на дохлую змею. Ткани расползались под пальцами, как мокрая бумага — кровь туда не поступала трое суток.

— Всё, отвоевался регент, — прохрипел Юлиус через мокрую маску. — Антонов огонь. Надо зашивать.

— Молчать! — оборвал я его. — Марта, зажимы!

Я перехватил артерии серебряной проволокой, взял длинный ампутационный нож и одним движением полоснул по живому мясу, отсекая гнилье. Черный кусок с глухим шлепком упал в медный таз.

В ране остались два розовых, сочащихся кровью обрубка. Самый паршивый момент — если нити лопнут, правитель захлебнется собственными соками

Магистр опрокинул тяжелый кувшин. Кислый вышгородский первач хлынул в брюшную полость правителя королевства, вымывая хлопья фибрина и каловые массы через края разреза прямо в медный таз под столом.

Я взял два длинных кишечных зажима из вышгородского набора и наложил их на здоровые участки кишки, отступив по пять сантиметров от границ некроза в обе стороны. Брыжейку перевязал серебряными нитями Вульфа, послойно захватывая бьющие сосуды. Клик. Клик. Клик. Серебро ложилось плотно, затягивая узлы с механической надежностью.

— Отрезаю, — я взял ампутационный нож и одним движением отсек черный, гнилой кусок кишечника регента, сбросив его в таз к гною.

В ране остались два розовых, чистых конца тонкой кишки, зажатых стальными браншами инструментов. Теперь предстоял самый сложный этап, который на Земле выполнялся атравматическими иглами и рассасывающимся материалом — наложение анастомоза «конец в конец». Двухрядный шов Альберта. Сложнейшая техническая задача в условиях полного отсутствия стерильности и нормального освещения.

— Серебряную проволоку, Марта, самую тонкую, — выдохнул я.

Девка подала мне иглу, в ушко которой был продет тончайший серебряный волос, вытянутый кузнецом из ратушных весов.

Я наклонился над раной. Мои пальцы Корна работали на пределе возможностей мышечной координации. Первый ряд швов — через все слои стенки кишки, сопоставляя слизистую к слизистой. Серебро проходило сквозь ткани с тихим, сухим шорохом. Узел. Еще один. Нить ложилась ровно, не прорезая нежную серозную оболочку. Второй ряд — узловые швы Серро, погружающие первый ряд внутрь и обеспечивающие идеальную герметичность анастомоза.

Прошло двадцать минут. В спальне стояла тишина, нарушаемая только свистящим дыханием регента и глухими ударами набата собора Святого Стефана за стенами замка.

Я завязал последний, тридцатый узел на стенке кишки. Снял кишечные зажимы.

Анастомоз расправился. Розовая петля кишки регента лениво зашевелилась — первая, слабая волна перистальтики прошла через линию серебряных швов, не пропустив ни единой капли внутреннего содержимого наружу. Полная герметичность. Сосуды брыжейки пульсировали ровно, обеспечивая идеальную трофику зоны сопряжения.

— Живой… — прошептал Юлиус, и его глаза за стеклами старых очков округлились от дикого, первобытного восторга. — Евгений Михайлович, вы… вы перешили кишки правителя! Соединили разорванное русло плоти! Это же… это же новая медицина!

— Это обычная резекция кишечника с наложением анастомоза, Юлиус, — я отложил иглу, чувствуя, как правая ладонь Корна немеет от перенапряжения мышц-сгибателей. — Теперь дренаж. Вставляй две камышовые трубки в малый таз и в левый боковой канал. Брюшину ушиваем серебром наглухо. Мышцы сводим. Кожу — редкими шелковыми швами.

Когда последний узел на передней брюшной стенке герцога Валуа был завязан, утреннее солнце Вышгорода полностью залило спальню ярким, холодным светом. Операция заняла пятьдесят пять минут. Мой личный рекорд в этом мире серой морали и кустарных швов.

Я отошел к бадье, смывая песком кровь и гной регента с пальцев. Левое плечо тупо ныло, но это была контролируемая патология. Главный этап экстренной реанимации короны был завершен с удовлетворительным клиническим результатом.

Вдруг в дубовые двери спальни застучали — тяжело, яростно, рукоятями алебард. Из-за дверей донесся злой, уверенный голос отца Бенедикта:

— Открывайте именем Святого Трибунала! Шериф Левенштайн, ваш заговор раскрыт! Регент мертв, и мы изымаем его тело для погребения, а вашего деревенского чернокнижника ждет костер на соборной площади! Открывайте!

Я повернулся к дверям, вытирая руки чистой холстиной. Марта уже стояла рядом со мной, её пальцы крепко сжимали рукоять ампутационного ножа из вышгородского набора. В её глазах отразилась холодная, расчетливая злость операционной сестры, готовой защищать своего главного хирурга до последнего шва.

— Юлиус, открывай засов, — спокойно сказал я, поправляя воротник куртки. — Пора показать нашему доминиканскому консилиуму объективный статус пациента. Регент дышит ровно, пульс стабилизировался. Посмотрим, какие теологические аргументы отец Бенедикт найдет против успешно проведенной резекции кишечника.

Глава 24

Дубовый засов со скрежетом ушел в пазы. Двери распахнулись так резко, что тяжелые гобелены на стенах колыхнулись, подняв облако ладанной пыли. В спальню первыми ворвались четверо гвардейцев епископа в кирасах, вороненых до угольного блеска, с тяжелыми протазанами наперевес. За ними, шурша черным сукном рясы, шел отец Бенедикт. Его лицо, обычно выбритое до синевы, сейчас казалось желтым, как монастырский воск. В правой руке он держал пергамент с тяжелой фиолетовой печатью трибунала.

— Именем Церкви и закона! — выкрикнул Бенедикт, останавливаясь в трех шагах от операционного стола. — Шериф Левенштайн, вы обвиняетесь в укрывательстве еретика и осквернении тела Его Высочества! Магистр Ансельм подтвердил: этот конюх вскрыл утробу правителя бесовским железом! Взять его!

Стражники сделали шаг вперед, выставляя наконечники копий.

Я не двинулся с места. Спокойно бросил окровавленную ветошь в медный таз и повернулся к доминиканцу. Мои пальцы Корна, испачканные бурой венозной кровью герцога, были абсолютно неподвижны. Тот самый холодный, пренебрежительный взгляд, который я берег на Земле для комиссий Минздрава, приехавших искать нарушения в моем отделении после удачной, но рискованной операции.

— Отец Бенедикт, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно ровно в звенящей тишине залы. — Твой трибунал опоздал на сорок минут. Оперативное вмешательство завершено. Анатомическая целостность брюшной полости регента восстановлена. Пациент находится в состоянии искусственного медикаментозного сна.

— Святотатство! — взвизгнул из-за спин стражников толстый магистр Ансельм, у которого на зеленом бархате мантии до сих пор темнело мокрое пятно от разлитого уксуса. — Он зашил утробу правителя серебряной проволокой! Это металл луны, бесовское плетение! Его Высочество мертв! Он не дышит!

— Ансельм, закрой свой рот и включи остатки своего университетского образования, если оно у тебя вообще было, — я указал пальцем на грудную клетку герцога Валуа.

Под тяжелой медвежьей шкурой широкая грудь регента поднималась и опускалась — медленно, ритмично, с частотой шестнадцать дыхательных движений в минуту. Хриплый, предсмертный свист, который доносился из его легких последние трое суток, исчез. Губы правителя из синюшных стали грязно-розовыми. Пульс на сонной артерии, хотя и оставался частым, обрел плотность и наполнение. Организм герцога, избавленный от тридцати сантиметров гниющего мяса, включил компенсаторные механизмы.

Бенедикт замер. Его серые зрачки сузились, фиксируясь на мерном движении медвежьей шкуры. Печать трибунала в его руке едва заметно дрогнула.

— Жив… — прошептал один из епископских гвардейцев, невольно опустив наконечник протазана.

— Всё, отвоевался регент, — прохрипел Юлиус через мокрую маску. — Антонов огонь. Надо зашивать.

— Молчать! — оборвал я его. — Марта, зажимы!

Я перетянул артерии серебряной проволокой, взял длинный нож и одним махом отсек гнилое мясо. Черный кусок с глухим шлепком рухнул в медный таз. В ране остались два розовых, кровоточащих обрубка. Самое паршивое — если нити сейчас лопнут, правитель просто истечет кровью изнутри.

Ансельм побледнел так, что слился цветом с чистыми простынями, которые Марта уже убирала в чехол.

— Ты… ты отрезал часть внутренностей? — Бенедикт отшатнулся, инстинктивно перебирая тяжелые деревянные четки на поясе.

Священника можно было понять: местная наука считала органы неделимым целым, вместилищем духа. А я обошелся с животом правителя как с прохудившимся шлангом.

— Но как человек выживет с урезанным нутром? Это же против природы! Нарушение Божественного замысла!

— Божественный замысел в том, отец Бенедикт, чтобы люди думали головой и спасали угасающую плоть, — отрезал я, бросая гнилой кусок обратно в таз. Металл звякнул. — Человеческое тело живучее, чем кажется. Длина кишок — метров шесть. Без тридцати сантиметров регент прекрасно переварит свой обед, зато не умрет от заражения крови. Шериф Левенштайн! — я повернулся к старому солдату, державшему руку на эфесе меча у камина. — Выставляйте караул. К Его Высочеству никого не пускать. Магистра Ансельма — под замок в его аптеку. Если найду здесь хоть одну его настойку — обвиню в покушении на корону.

— Будет сделано, лекарь, — Левенштайн шагнул вперед, зловеще гремя железными наплечниками, и зыркнул на гвардейцев епископа. — Парни, на выход. Передайте его преосвященству, что регент идет на поправку под присмотром магистра Евгения. И если кто-то сунется мешать лечению… я лично сочту это за измену. У меня в городе тридцать сабель личных рейтар, нам хватит сил вышвырнуть из замка всех лишних ртов.

— Чисто сработано, Женя, — тихо сказала Марта. Она подошла и протянула мне чистую ткань, чтобы вытереть пот со лба. Светлая коса уложена волосок к волоску, взгляд — абсолютно спокойный. — Бенедикт струсил. Я видела, как у него затряслись руки на четках, когда ты вытащил кишку. Они привыкли убивать словом, а перед твоим ножом пасуют.

— Нож — это просто железка, Марта, — я устало рухнул на скамью у камина. Тело Корна буквально трясло от дикого голода. Трое суток бешеной скачки по грязи и час сложнейшей операции на пределе сил — я сжёг все внутренние резервы. — Главное сейчас — выходить его. Юлиус, садись к столу. Будем писать правила ухода.

Магистр Оксенфуртского факультета послушно прыгнул на табурет и макнул гусиное перо в чернила. Он всё ещё был бледен, но в глазах загорелся тот самый фанатичный блеск исследователя, который на Земле заставляет студентов торчать в анатомичке до рассвета.

— Пиши, Юлиус: «Первые сутки после отсечения. Пять дней полного голода. Пить давать только чистую воду — по три глотка каждые полчаса, если не начнет рвать. Если поднимется жар — класть холод на живот справа и вливать отвар ивовой коры через трубку».

— Трубку? — Юлиус замер с поднятым пером. — Магистр Евгений, это как?

— Из тонкой гусиной кожи или камыша, — объяснил я, прикрыв глаза. Перед мысленным взором плыли строчки из больничных карт моей прошлой жизни. — Будем заливать воду прямо в желудок, если он сам не сможет глотать. Кишки не должны встать, а швы — разойтись. Марта, проверь кувшины, которые этот знахарь Ансельм оставил на столе. Старик слишком уверенно орал, что правитель умрет. Надо убедиться, что он его не подтравил.

Марта подошла к столу и взяла небольшой флакон из темного стекла с красивой латунной чеканкой. Вытащила пробку, понюхала и тут же нахмурилась, глядя на меня.

— Женя… — тихо позвала она. — Иди сюда. Из флакона пахнет не уксусом и не травами. Сладким миндалем. Точно так же, как в ту ночь у нашего окна, когда Ганс лез в дом.

Усталость тут же смыло новой волной адреналина. Я вскочил со скамьи, забрал у неё флакон и капнул маслянистую жидкость на пергамент. Запах горького миндаля — чистая синильная кислота из растений — ударил в нос. Настоящее химическое оружие для этого века, и приготовил его личный лекарь правителя.

«Всё сходится», — злость закипела внутри. — «Ансельм не просто бездарь с дорогими бляхами. Он убийца. Грыжа у регента вылезла сама, но этот умник в бархатной мантии решил ускорить финал. Хотел тихонько подтравить его, чтобы свалить смерть на волю Божью».

— Шериф! — крикнул я Левенштайну, который как раз проверял дверной засов. — Твой Ансельм сейчас в кладовой?

— Сидит под замком, мои парни стерегут, — обернулся шериф. — А что?

— Бери людей, — я протянул ему флакон. — Это стояло у кровати регента. Внутри — миндальный яд. Тот самый, которым меня пытались прикончить в посаде. Ансельм — предатель. Он травил правителя под видом лекарства. Тащи его на допрос. Если не расколется, кто ему платил — епископ или парни из Свободных Земель, — пусти ему кровь. Всю, до последней капли. У нас тут, похоже, не просто лечение, а заговор против короны.

Лицо старого солдата налилось багровой кровью. Усы зловеще дернулись, он буквально вырвал у меня флакон.

— Сучий хвост… — процедил Левенштайн, сжимая рукоять меча. — Ну держись, магистр хренов. Сейчас проверим, спасет ли твоя зеленая мантия от железного прута. Марта, запри за мной дверь. Евгений, следи за герцогом. Если он сдохнет — мне не с кем будет удерживать это королевство.

Он пулей вылетел из спальни. Тяжелая дверь захлопнулась. Мы остались в холодном утреннем свете замка, а наше расследование только началось.

Глава 25

Шериф Левенштайн вернулся ближе к полудню. Из-под его куньей шапки тонкими прядями свисали мокрые седые волосы, а на железном наплечнике кирасы темнели свежие, брызнувшие наискось капли бурой крови. Он швырнул на дубовый стол кожаный кошель — внутри глухо и весомо звякнуло тяжелое золото.

— Заговорил твой зеленый бархат, хирург, — шериф тяжело опустился на скамью у камина, протягивая к огню огромные, покрытые шрамами ладони. — Ансельм раскололся еще до того, как парни успели накалить железные щипцы. Кошель этот ему выдал личный каноник епископа. План был простой: регент загинается от «черного узла» в кишках, Ансельм списывает всё на волю Божью, а епископ Вышгородский объявляет себя единственным опекуном малолетнего короля. Чистая измена! Королевская стража сейчас блокирует собор Святого Стефана, но отец Бенедикт успел уйти через подземный ход под алтарем. Сбежал в Выселки, к своим головорезам из Свободных Земель.

— Обычная гниль, только с привкусом заговора, — бросил я, рывком меняя пропитавшуюся гноем холщовую салфетку на распоротом животе регента. — Ансельм где?

— В подвале сидит, сопли на кулак наматывает, — Левенштайн сплюнул в огонь. — Я велел страже поить его исключительно его собственной миндальной травой, если начнет врать. Что с правителем?

Я наклонился над герцогом Валуа. Прошло двенадцать часов с тех пор, как я сшил его кишки серебряной проволокой. На ощупь герцог был горячим, но не горел — тело наконец-то начало бороться с заразой. Камышовые трубки, торчащие прямо из раны, работали исправно: в жестяной таз лениво капала мутная сукровица. Слава богу, ни свежей крови, ни кала. Живот регента стал мягче, каменное напряжение спало, но радоваться было рано — внутри всё еще шла война за его жизнь.

Вдруг регент глубоко, судорожно вздохнул. Его веки, покрытые сеткой мертвенно-синих вен, дрогнули. Он медленно открыл глаза.

Взгляд у него был мутный, пьяный от макового сока, зрачки — с маковое зернышко. Он попытался дернуть головой, но я навалился всей массой, намертво прижав его плечо к дубовым доскам.

— Не рыпайся, Валуа! — оборвал я его. Голос звучал тихо, но тяжело, как удар обуха. — Лежи прямо. Руки по швам. У тебя в пузе тридцать серебряных стежков. Крутанешься — брюхо лопнет, и я просто не успею заштопать тебя во второй раз. Понял?

Герцог замер. Его мутные серые глаза с трудом поймали мое лицо. Он облизал сухие, потрескавшиеся губы, перепачканные запекшейся сукровицей.

— Кто… кто ты? — его голос едва шелестел, будто сухая трава под сапогом. — Где Ансельм? Почему так холодно?.. А в боку… словно раскаленный штырь провернули.

— Ансельм сейчас обживает тюремный подвал, — отрезал я, перехватывая у Марты глиняную чашу с теплой водой. — А в боку у тебя торчит камышовая трубка, чтобы наружу выходила всякая дрянь. Меня зовут Евгений. И теперь я твой хозяин, пока рана не затянется. Я вырезал из тебя пол-аршина сгнивших потрохов, которые твой придворный дурак три дня пичкал толчеными изумрудами. Ты жив, герцог. Но если хочешь дожить до субботы, будешь дышать по моей команде.

Регент попробовал приподнять руку, но Левенштайн шагнул из тени. Железная кираса зловеще лязгнула в утреннем свете.

— Лекарь дело говорит, Ваше Высочество, — угрюмо буркнул шериф. — Ансельм травил тебя миндальной дурью по приказу епископа. Если бы не этот парень из посада Святого Олафа, твои кости уже обмывали бы пономари в соборе. Лежи смирно. Замок в моих руках.

Герцог Валуа зажмурился, желваки так и заходили на бледных щеках. До него туго доходило то, во что его королевская гордость отказывалась верить: его, правителя королевства, едва не сожрала собственная гниль, а вытащил с того света хмурый костоправ, который разговаривает с ним как начальник пыточного застенка.

— Воды… — выдавил он через силу.

— Марта, катетер, — скомандовал я.

Девка ловко подала мне тонкую, вываренную в кипятке трубку из гусиной кожи, присоединенную к маленькому глиняному кувшину. Я аккуратно пропихнул кончик трубки в угол рта регента.

— Три глотка, Валуа. Не больше. Если тебя вывернет наружу — швы в брюхе лопнут от натуги. Пей медленно, цеди сквозь зубы.

Герцог жадно глотнул несколько раз. Вода подействовала на его иссушенное ядом тело как живительный эликсир: взгляд чуть прояснился, на серых щеках проступил едва заметный румянец. Он открыл глаза и уставился на Марту, которая как раз меняла окровавленную тряпку у него в паху. Его взгляд приковало к её лицу, к тонкому белому шраму, уходящему под светлые волосы над правым виском.

— Ты… — прошептал регент, и в его сузившихся зрачках мелькнуло жуткое, узнавание. — Я знаю этот шрам. И эту рожу… Ты ведь Марта, девка из графской конюшни? Дочь старого конюха Яна, который сгноил моего лучшего серого жеребца три года назад?

Марта замерла. Её пальцы, державшие камышовую трубку, сжались с такой силой, что сухой стебель жалобно хрустнул. Она медленно подняла голову, глядя прямо в глаза правителя королевства. В её взгляде не осталось и капли прежнего крестьянского страха — только ледяная, глухая ярость сиделки, чьё прошлое расковыряли без её спроса.

— Мой отец не губил жеребца, Ваше Высочество, — тихо, но отчетливо отчеканила она, и её голос даже не дрогнул. — Лошадь издохла от легочных червей, которых ваш недоумок Ансельм лечил прикладыванием горячего навоза к копытам. Моего отца забили насмерть плетьми прямо в навозе по вашему приказу. А меня ваш управитель запер в амбаре, чтобы я не донесла счетные книги Ларса до королевского смотрителя.

В спальне воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Было слышно только, как трещит березовое полено в камине и как монотонно бьет набат собора Святого Стефана за окнами замка. Клинический круг замкнулся с аномальной точностью. Оказывается, драма Корна и Марты тянулась напрямую из Вышгородского замка, и человек, которого я только что спас от перфоративного перитонита, был прямым виновником смерти её семьи.

В спальне воцарилась глухая, гробовая тишина. Было слышно только, как трещит березовое полено в камине и как монотонно бьет набат собора Святого Стефана за окнами замка. Петля затянулась с жуткой точностью. Оказывается, старые счеты Корна и Марты вели прямиком сюда, в Вышгородский замок. И человек, которого я только что вытащил с того света, вспоров ему брюхо, лично пустил под откос жизнь этой девки и ее семьи.

Я посмотрел на Марту. Затем на регента. Тот лежал на столе — бледный, беспомощный, полностью зависимый от крепости моих серебряных стежков. В его серых глазах впервые отразился не просто страх перед заговорщиками, а шкурный, животный ужас. До правителя дошло: его жизнь сейчас висит на ниточке, которую держат те, кого он годами считал бессловесной скотиной.

— Евгений… — тихо, умоляюще прошептал герцог Валуа, косясь на длинный ампутационный нож, тускло поблескивавший на красном бархате. — Защити… Я… я выдам ей вольную. Дам золота. Пятьдесят золотых гульденов! Я поставлю твоего человека бургомистром Вышгорода! Только не дай ей… не дай ей выдернуть эти трубки из бока!

Я медленно подошел к столу, забрал из рук Марты чистую холстину и аккуратно укрыл распоротый живот регента тяжелой медвежьей шкурой.

— Марта, иди к печам, проверь котел с кипятком, — спокойно сказал я, не оборачиваясь. — Надо выварить новую партию шелковых нитей для вечерней перевязки. Живо.

Девка посмотрела на меня — долго, пристально, словно пыталась разглядеть прежнего Корна под ледяной маской хладнокровного лекаря. Но привычка подчиняться и железная дисциплина хирурга сработали как один слаженный механизм. Она молча кивнула, подхватила тяжелый таз со зловонной сукровицей и вышла из спальни, заставив дубовую дверь тихонько скрипнуть.

Я повернулся к регенту.

— Слушай меня внимательно, Валуа. Мне плевать на твоё золото и на твои вольные ярлыки. Я врач. Моя задача — сделать так, чтобы твой анастомоз зажил первичным натяжением к следующему понедельнику. Но Марта — мой первый ассистент. Если с её головы упадет хоть один волос, или если твои рейтары попытаются вспомнить про инвентарные книги графских конюшен… я просто забуду промыть твой дренаж во время утреннего обхода. И тогда твой перитонит вернется. Быстро. И больно. Ты понял меня, правитель?

Герцог Валуа судорожно сглотнул, его кадык дернулся. Он медленно кивнул, закрывая глаза.

— Понял… — прошептал он. — Всё сделаю, хирург. Всё, что скажешь.

Шериф Левенштайн у камина тихонько крякнул и разлил по кубкам остатки вышгородского вина.

— Чистая работа, Евгений Михайлович, — тихо произнес он. — Похоже, наша госпитальная реформа в королевстве началась с правильной хирургической фиксации высших должностных лиц. Что дальше делать будем? Отец Бенедикт в Выселках собирает парней, они могут пойти на штурм замка до того, как регент сможет самостоятельно сидеть в кресле.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы были спокойными. Без единого тремора.

Начинались вторые сутки послеоперационного периода.

— Дальше мы будем готовить заставу к обороне, шериф, — сказал я, завязывая тесемки на фартуке. — Но не мечами. У нас в замке есть аптекарская кладовая Ансельма. Там должно быть много селитры, серы и древесного угля. Пора развернуть химическую лабораторию на полную мощность. Санация Вышгородского округа должна быть тотальной.

Глава 26

Аптекарская кладовая магистра Ансельма располагалась в цокольном этаже замка, прямо под королевской трапезной. Здесь не было окон — только узкие отдушины под самым потолком, сквозь которые пробивался сырой мартовский воздух, смешанный с вонью конского навоза из внутреннего двора. Толстые гранитные стены поросли сизым мхом, но внутри было сухо. На бесконечных дубовых стеллажах выстроились сотни глиняных горшков, стеклянных колб и деревянных ящиков, подписанных аккуратными латинскими каракулями.

Я стоял у длинного рабочего стола, заваленного медными ступками и весами, удерживая в руке кусок чистой серой бумаги. Юлиус — бледный, с засученными до локтей рукавами рубахи — судорожно тер в массивной каменной ступке серые кристаллы. По подвалу раздавался сухой, ритмичный хруст.

— Магистр Евгений… — прохрипел он, вытирая лоб грязным предплечьем. — Это селитра. Настоящая, вышгородская, из старых крепостных погребов. Тут её целых три бочонка. Ансельм её держал для приготовления «летучего серебра», которым господа из ратуши выводили бородавки. Зачем нам столько? Мы ведь не бородавки епископу выжигать собираемся?

— Мы собираемся выжечь под корень всю шваль на вышгородском тракте, Юлиус, — я взял щепотку черного порошка из соседнего ящика, растер его между своими пальцами и понюхал.

Древесный уголь. Качественный, ольховый, мелкого помола.

— Настоящий черный порох состоит из семидесяти пяти долей селитры, пятнадцати долей угля и десяти долей серы, — продолжил я. — В моем прежнем мире этот состав изобрели китайцы еще в девятом веке для разгона злых духов. А в четырнадцатом веке в Европе им начали эффективно разгонять тяжелую рыцарскую конницу. У нас мало людей, Юлиус. Стражников Левенштайна — всего тридцать сабель. Если отец Бенедикт приведет из Выселок сотню парней со Свободных Земель, наши копейщики не удержат ворота. Нам нужно оружие помощнее мечей. Гром-порох, который мы соберем прямо здесь, в этой мертвецкой

Из темноты коридора бесшумно вынырнула Марта. Она несла в руках охапку пустых камышовых трубок, которые мы обычно оставляли для раневых сливов, и моток суровой льняной нити, вываренной в кипятке. Её лицо в тусклом свете сального светильника казалось каменным, взгляд — полностью сосредоточенным. Она больше не вспоминала о пережитых ужасах и отце. Её разум, спасенный моим скальпелем, теперь работал четко и холодно, как у бывалого солдата.

— Замковые ворота заперты, магистр, — тихо сказала она, выкладывая камыш на стол. — Шериф выставил на стенах двойные дозоры. Из города пришел кузнец Вульф. Притащил три железные трубы, которые они использовали для отвода дыма из кузнечных горнов. Толщина стенок — в палец. Он говорит, если забить задний конец дубовой пробкой и стянуть железными обручами, получится то, что вы просили.

— Пушки, — одобрительно кивнул я, беря в руку одну из камышовых трубок. — Маленькие кустарные мортиры. Нам не нужно разносить чужие замки. Нам нужно устроить кромешный ад и огненный шквал на мосту перед рвом. Марта, бери порох, который натер Юлиус. Засыпай в камышовые трубки, плотно утрамбовывай деревянной палочкой. Это будут наши фитили. Конец обмотай льняной нитью, пропитанной маслом.

Девка послушно села на деревянный ящик и принялась за работу. Её шершавые от крестьянского труда пальцы двигались с удивительной скоростью — ловкость вернулась к ней полностью.

Вдруг наверху, в коридоре трапезной, раздался тяжелый, уверенный гул мужских голосов, звяканье железных шпор и сухой, резкий стук древков алебард о каменные плиты пола.

Я мгновенно подобрался, опустив ладонь к поясу, где под фартуком прятался широкий и тяжелый нож Брана. Сердце бешено заколотило в груди, разгоняя кровь — обычное дело перед хорошей дракой.

— Евгений! — из темноты лестницы вывалился шериф Левенштайн. Его железный нагрудник был расстегнут на одну пряжку, седые усы зловеще топорщились, а в левой руке он сжимал скомканный кусок пергамента с массивной зеленой печатью Вышгородской епархии. — Прибыл гонец от епископа. Личный каноник, отец Патрик. Привез ультиматум.

Я вытер руки холстиной от угольной пыли.

— Что пишут?

— Требуют выдать Ансельма, — Левенштайн швырнул пергамент на стол прямо в кучу селитры. — Пишут, что лекарь находится под церковным судом, и светская стража не имеет права держать его в подвале. Епископ грозится предать анафеме весь наш гарнизон, а замок объявить проклятым местом, если до заката мы не откроем ворота. Отец Бенедикт уже вывел из Выселком своих недобитков. Сто misspelled пятьдесят человек, Евгений! С ними монахи с крестами и тяжелые штурмовые лестницы, которые они утащили с монастырской верфи. Они стоят на том конце моста, ждут знака от каноника.

Я развернул пергамент. Латынь епископа была пышной, тяжелой от угроз и церковного крючкотворства. Старый грязный шантаж. В моем прежнем мире кабинетные крысы из медицинских ведомств точно так же грозили хирургам судом и волчьим билетом, если те отказывались покрывать смертельные ошибки влиятельных выскочек.

— Ансельма не отдавать, — спокойно сказал я, швыряя ультиматум обратно в медный таз к гнилой ветоши. — Он основной свидетель и исполнитель покушения на регента. Если мы отдадим его святошам, завтра он «внезапно скончается от раскаяния» в монастырской келье, и мы никогда не докажем измену. Каноник епископа где сейчас?

— В малой приемной зале сидит, — шериф зло сплюнул на земляной пол. — Пьет наше пиво и молится по часослову. С ним двое послушников, но под рясами у этих святош явно кольчуги звенят.

— Пошли, пообщаемся со святошей, — я скинул холщовый фартук, под которым обнаружилась моя грязная, испачканная бурой кровью регента куртка. — Юлиус, Марта, остаетесь здесь. Заканчивайте фитили. Вульфу передайте, пусть тащит свои трубы к южной надвратной башне. Нам понадобится хорошая огневая позиция до того, как солнце сядет за реку.

Малая приемная зала замка встретила нас сырым холодом. Окна здесь были узкими, похожими на бойницы, сквозь них пробивался серый мартовский туман, поднимавшийся от реки.

За длинным столом, на котором стоял серебряный кубок с недопитым пивом, сидел человек в строгом черном одеянии. Тонкое, бледное лицо, высокий лоб без единой морщины и глаза — прозрачные, водянистые, абсолютно лишенные человеческих чувств. Отец Патрик. Личный посланник епископа Вышгородского. Двое его послушников — крепкие парни с широкими плечами и суровыми лицами — стояли у него за спиной, заложив руки за широкие кожаные пояса. Покойники, под рясами которых звенела броня.

— Приветствую тебя, шериф Левенштайн, — тихо, но весомо произнес чернец, не поднимая глаз от своего часослова. Его голос был чистым, барским, с легким столичным выговором. — Время идет к закату. Епископ ждет моего возвращения вместе с магистром Ансельмом. Надеюсь, вы приняли благоразумное решение? Святая Церковь не хочет крови, но измена против веры карается жестко.

— Измена против веры — это когда личный лекарь регента подсыпает ему в кувшин лютый яд, настой кукольника, отец Патрик, — я сделал три шага вперед, останавливаясь прямо напротив него.

Чернец медленно поднял голову. Его водянистые зрачки зафиксировались на моем лице — скользнули по рваному воротнику куртки, по моим иссеченным шрамам пальцам и наконец остановились на моем взгляде. В его глазах не было удивления — очевидно, Бенедикт уже успел подробно описать ему «вышгородского магистра», который умеет перекраивать кишки и шить плоть серебром.

— А, это вы… — тихо произнес Патрик, закрывая часослов с сухим стуком латунных застежек. — Тот самый Евгений, который возомнил себя хозяином человеческой плоти. Магистр Ансельм — доктор теологии и медицины Вышгородской академии. Его методы лечения освящены веками. Если Его Высочество регент занемог — на то воля Божья. А то, что сделали вы — вспороли утробу правителя железными ножами — это прямое богопротивное колдовство. Живой регент под вашим началом — это угроза для всего королевства. Епископ не признает его власть, пока плоть его осквернена бесовским шитьем.

Я коротко усмехнулся. Старая песня кабинетных крыс. Если спасенная жизнь не укладывается в их дурацкие правила — они объявляют саму жизнь незаконной, а выжившего покойника — нечистью.

— Отец Патрик, — я оперся ладонью о дубовый стол, наклоняясь к нему ближе. От чернеца пахло дорогим миндальным мылом — тем самым, которое Ганс варил в своей аптеке. — Регент Валуа сейчас спит в своей постели. Сердце его бьется ровно. Дыхание чистое. Из его живота вырезано пол-аршина гнилой кишки, которая из-за вашего Ансельма лопнула бы к полудню. Завтра утром он сможет сам сидеть в кресле и пить бульон. И первое, что он сделает после того, как подпишет вольную грамоту для Марты — это пустит под нож все монастырские земли Вышгородской епархии. Отберет их в пользу казны. Чтобы покрыть все убытки, которые принесла ваша измена.

Чернец замер. Его бледные пальцы судорожно сжали кожаный переплет часослова. Этот удар пришелся точно в цель — потеря золота и богатых земель для Вышгородской кафедры была страшнее любого божьего суда.

— Ты смел, коновал… — процедил Патрик сквозь зубы, и в его водянистых глазах впервые прорезались опасные, ледяные нотки. — Но твои серебряные швы не спасут замок, когда парни со Свободных Земель пойдут на штурм. У нас сто пятьдесят мечей под стенами. А у вас — тридцать калек шерифа. Мы сожжем эту башню вместе с твоим регентом до рассвета.

— Не сожжете, отче, — я выпрямился, затягивая ремни на куртке. — Прямо сейчас на южной надвратной башне кузнец Вульф ставит три железные трубы. Они забиты адской смесью из селитры, угля и серы по рецепту мастеров Поднебесной. Когда ваши парни со Свободных Земель ступят на мост, они получат такой огненный шквал и удар, от которого их не отмолит ни одна академия в мире. Иди к своему епископу, Патрик. Передай ему, что разговор окончен. А Ансельма мы вздернем на площади перед собором Святого Стефана в пятницу утром. Сразу после того, как я осмотрю раненых.

Шериф Левенштайн сделал шаг вперед, его тяжелый меч с сухим хрустом покинул ножны.

— Свободны, святой отец, — глухо произнес старый солдат, указывая острием на дверь. — Проводите их до рва, парни. И если хоть один из них обернется… стреляйте из арбалетов прямо в спину. Нам недосуг разводить здесь церемонии.

Чернец медленно поднялся со своего места. Он не стал больше спорить — завернулся в свое темное одеяние, бросил на меня долгий взгляд, полный дикой, затаенной ненависти, и быстро пошел к выходу, увлекая за собой послушников.

К пяти часам вечера туман над рекой Олаф стал совсем багровым от заходящего солнца.

Я стоял на верхней площадке южной надвратной башни, прижимая ладонь к холодному гранитному зубцу стены. Левое плечо после дневной работы в кладовой неприятно горело, но рубец держался крепко. Рядом со мной у бойниц стояли три тяжелые железные трубы кузнеца Вульфа, намертво прикрученные кожаными ремнями и железными обручами к дубовым станинам. Из задних концов труб, забитых деревянными пробками, торчали тонкие камышовые фитили, которые Марта аккуратно подрезала длинными ножницами.

Внутри труб, помимо порохового заряда, лежал «госпитальный наполнитель» — обрезки старых подков, колотые гвозди и мелкая речная галька, которую я собирал на площади посада. Идеальный осколочный шрапнельный элемент для поражения живой силы противника на близкой дистанции.

— Идут! — выдохнул Юлиус, указывая дрожащим пальцем на опушку вышгородского леса.

Из багрового тумана, хрустя мартовским настом, густой серой тучей вывалилась пехота отца Бенедикта. Настоящая банда фанатиков и наемников. Впереди, высоко задрав головы, шагали монахи в серых рясах. Они тащили тяжелые дубовые кресты и монастырские лестницы. За ними, выставив вперед длинные рогатины и ржавые мечи, лавиной катилась шваль со Свободных Земель. Кожаные куртки, железные шапки, дикие, голодные рожи.

Сто пятьдесят человек шли плотной, тяжелой стеной, сужая фронт перед самым мостом через ров.

— Магистр Евгений… — шепот Юлиуса сорвался на писк. — Они ведь… они ведь кресты несут! Как можно… по слугам божьим…

— Святоши прикрываются крестами, чтобы чужие мечи не дотянулись до их толстых кишок, Юлиус, — отрезал я, перехватывая масляный светильник. — Но для пороха и раскаленного железа нет никакой разницы между сутаной и разбойничьим тряпьем. Свинец всех лечит одинаково. Марта, зажигай трут!

Девка мгновенно дунула на уголь, выбивая яркую искру. Её лицо оставалось каменным.

Враг почуял близкую добычу. Поняв, что стены замка молчат, а арбалетчики шерифа не выпускают стрел, разбойники с диким улюлюканьем рванули вперед. Первая шеренга с разгону влетела на мост. Тяжелые дубовые доски жалобно заскрипели под сотней кованых сапог. Впереди всех, потрясая факелом, бежал монах-расстрига с перекошенной от ярости мордой.

Они были всего в тридцати шагах. Идеальная дистанция для первого удара

— Жги, Женя! — рявкнул Торстен, вскидывая руку.

Я опустил горящий фитиль к камышовой трубке первой мортиры.

Камыш бешено зашипел, втягивая огонь внутрь железного чрева. Доля секунды звенящей тишины — а затем южная башня содрогнулась от такого страшного, оглушительного грохота, будто само небо раскололось над рекой Стефан.

Глава 27

Облако порохового дыма — плотное, вонючее, сбивающее с ног — на секунду полностью ослепило. Горячая серная взвесь тут же обожгла горло, заставив закашляться. Там, за грязной белой пеленой на мосту, раздался не крик — коллективный, утробный хрип, который в то же мгновение перерос в дикий, визгливый вой раненых.

Мартовский ветер рванул дым в сторону, и мне открылась картина нашего первого залпа.

Первые два ряда штурмового клина Свободных Земель буквально сдуло с настила. Тяжелые деревянные щиты разлетелись в щепки. Обрезки подков и колотые гвозди, которыми Вульф набил пушки, на тридцати метрах сработали идеально: плотную кожаную броню нападавших разорвало в клочья, а на белом дереве моста стремительно растекались густые, дымящиеся бурые лужи. Человек двенадцать застыли навсегда, застряв между сосновыми бревнами перил. Остальные, бросив лестницы, судорожно ползли назад, размазывая по мокрой древесине грязную кровь.

— Вторую давай, Вульф! — гаркнул шериф Левенштайн, высовываясь из-за зубца стены. Его седые усы почернели от пороховой копоти. — Они замешкались! Жги их, коновал!

Кузнец уже подносил раскаленный прут к фитилю второй трубы, но Ганс на том конце моста сообразил быстрее, чем я ожидал. Изгнанный аптекарь, даже без левой кисти, соображал в бою отлично. Он швырнул свой факел прямо в кучу сухой соломы, которую его головорезы притащили, чтобы выжечь ворота.

— Назад, твари! — орал Ганс, перекрывая вой раненых. Из его разбитого рта вместе с криком летела розовая пена. — У них всего три трубы! Стрелки, упор на надвратную башню! Не давайте им подпалить фитили!

Пятеро арбалетчиков Свободных Земель, укрывшись за выступами берегового обрыва, разом вскинули тяжелое оружие. Сухой, хлесткий треск спущенных тетив прорезал грохот боя.

Два коротких стальных болта с визгом врезались в гранитный зубец прямо над моей головой, выбив сноп искр и осыпав меня каменным крошевом. Третий прошел ниже. С противным, чавкающим звуком он вонзился в правое бедро Вульфа, как раз когда великан наклонился над фитилем.

Кузнец глухо взвыл. Его огромная туша покачнулась, раскаленный железный прут вывалился из пальцев и со звоном покатился по каменным плитам. Труба так и не выстрелила. Фитиль зашипел и погас, упав в грязную лужу.

— Юлиус, тащи Вульфа вниз! — крикнул я, падая на колени рядом с кузнецом и наваливаясь всем весом на его пах. — Пережимай бьющий фонтан! Марта, сумку мне! Быстро!

Я слишком хорошо помнил парня-гвардейца, который заживо сгнил на этой заставе из-за потерянного времени. С Вульфом этот номер не пройдет. Болт пробил бедро насквозь и разорвал крупный сосуд. Яркая, алая кровь толчками хлестала из раны, заливая грязные кожаные штаны и мгновенно пропитывая настил под ногами. С такой дырой в ноге он истечет кровью досуха минуты за три. Мужик уже бледнел на глазах.

Я выхватил из рук Марты длинные стальные щипцы с зубцами. Металл хирургического набора был холодным, послушным. В моем родном мире в таких случаях наложили бы резиновый жгут, но здесь у меня не было времени на сантименты. Только мои собственные пальцы, по локоть ушедшие в чужую кровь, и холодная сталь инструмента.

Я вслепую вогнал стальные щипцы прямо в рваную рану, ориентируясь только на толчки бьющего фонтана. Пальцы скользили в горячей, склизкой крови кузнеца, но мышечная память хирурга сработала сама. Щелчок! Зубцы инструмента намертво пережали сосуд. Фонтан иссяк. Хлеставшая кровь остановилась.

— Живой, Вульф? — я заглянул ему в лицо. Глаза кузнеца безумно расширились от боли, но он соображал.

— Тянет, магистр… — прохрипел он, цепляясь огромными мозолистыми пальцами за воротник моей куртки. — Болт… болт в самую кость уперся. Вытащи его, Христа ради.

— Вытащу, когда закроем этот пиздец на мосту, — я поднялся на ноги, на ходу вытирая окровавленные руки о фартук. — Марта, фитиль третьей трубы поджигай сама. Прямо светильником! Бери выше моста, целься прямо в рясу Бенедикта на склоне!

Девка подскочила к последней железной трубе, нацеленной чуть выше настила — туда, где у обрыва толпились монахи и арбалетчики. Её бледное лицо было каменным, рука с масляным светильником не дрогнула ни на миллиметр. Она прижала открытое пламя к камышовому шнуру.

Шипение. Яркая вспышка. И второй, еще более мощный грохот артиллерии расколол мартовские сумерки Вышгорода.

Этот залп пошел верхом. Мелкая речная галька и колотые гвозди Вульфа веером накрыли береговой склон, где отец Бенедикт как раз пытался погнать в атаку вторую волну штурмовиков.

Результат превзошел все мои ожидания. Тяжелое железное распятие, перебитое шрапнелью пополам, вылетело из рук доминиканца. Сам Бенедикт, увлекая за собой двоих послушников, покатился вниз по глиняному откосу прямо в бурлящую ледяную воду реки Стефан. Его черная ряса мгновенно намокла, превратившись в тяжелый якорь, который мертвой хваткой потянул инквизитора на дно.

Арбалетчики Свободных Земель, ошарашенные гибелью своего святоши и вторым взрывом, окончательно сломались. Они бросились бежать вдоль тракта в сторону Выселков, путаясь в полах грязных кафтанов и бросая раненых прямо на мосту.

— Победа! — взревел Левенштайн, потрясая мечом над головой. — Рейтары, на коней! Добить сук на тракте! Замок наш!

Дубовые ворота со скрипом приоткрылись. Пятеро конных гвардейцев в железных кирасах лавиной хлынули через мост, сминая и втаптывая в грязь остатки штурмового отряда. Конный патруль шерифа уходил в ночь, зачищая Вышгородский округ.

Я даже не взглянул на погоню. Быстро повернулся к Вульфу — тот лежал на плитах башни, тяжело и часто дыша.

— Юлиус, Марта, подхватывайте его под мышки! — скомандовал я. — Несем в аптекарскую кладовую Ансельма. Там тепло, есть свет и чистая вода. Нужно вытащить этот чертов болт и зашить артерию до того, как пережатый сосуд окончательно отомрет и нога сгниет. Время пошло. У нас есть ровно тридцать минут.

Кладовая Ансельма превратилась в операционную за пять минут. Марта уже развесила на латунных крючках стеллажей чистые простыни, отделяя операционную зону, а Юлиус яростно раздувал угли в маленькой жаровне, чтобы раскалить инструменты.

Вульф лежал на длинном рабочем столе аптекаря среди осколков разбитых колб и рассыпанной селитры. Его огромную волосатую ногу оголили. Арбалетный болт — толстый стальной штырь с трехгранным наконечником — ушел в мышцы бедра почти целиком, наружу торчал лишь обрубок оперения.

— Сонное зелье, Марта! — я протянул руку, не отводя взгляда от раны.

Девка сунула мне флакон с вытяжкой синего мака и белены. Я щедро залил им тряпку, прижал её к носу кузнеца, а свободными пальцами с силой вдавил в пах великана, намертво зажимая главный нервный узел. Спустя пару минут дурман сработал: лицо Вульфа обмякло, его тяжелое дыхание стало редким и храпящим. Нога полностью онемела.

— Вскрываем, — я перехватил скальпель. — Юлиус, держи расширители. Тяни края в стороны, мне нужно видеть, куда вогнало этот наконечник.

Я полоснул лезвием по бедру вдоль древка болта, распарывая плоть сантиметров на десять. Мышцы под кожей превратились в кровавое месиво, внутри скопился плотный сгусток черной крови. Аккуратно, стальными костными щипцами я намертво ухватил выступающий хвост стрелы и потянул на себя.

Металл шел со скрипом и скрежетом — трехгранное острие намертво засело прямо в прочной бедренной кости. Болт сидел как влитой. Пришлось навалиться всем телом, упереться левой ладонью в колено кузнеца и рвать сталь изо всех сил.

С сухим, жутким хрустом болт наконец выскочил наружу. Из глубины раны тут же ударил фонтан чистой, алой крови — щипцы, которые я наложил еще на башне, сорвались, когда задвигались мышцы.

— Юлиус, держи края раны! — рявкнул я, нажимая пальцами на рваный сосуд. — Марта, серебряную иглу и нить! Быстро!

Девка в секунду вдела нить в ушко и вложила инструмент мне в ладонь. Мои пальцы, натренированные сотнями безумных ночных дежурств, работали с невероятной точностью. Я начал накладывать шов прямо на разорванную артерию, намертво стягивая края сосуда. Один узел. Второй. Перекинуть петлю. Серебряная нить ложилась плотно, намертво запечатывая дыру.

Я убрал пальцы. Кровотечение отрезало. Я прижал ладонь к лодыжке Вульфа — под кожей тут же отозвался отчетливый, ритмичный стук живого пульса. Кровь снова пошла в ногу.

— Живой, кузнец, — выдохнул я, стирая пот со лба грязным рукавом. — Ногу мы тебе спасли. Кость цела, стрела только щепку от нее отбила. Зашивай кожу, Юлиус. Накладывай редкие стежки. И не забудь вставить в угол раны камышовую трубку, чтобы всякая дрянь выходила наружу еще пару дней.

Вдруг тяжелая дубовая дверь кладовой тихонько приоткрылась. В комнату скользнул ратушный секретарь — тот самый тощий парень с вечной чернильной кляксой на пальце. Лицо его было белым как пергамент, а в руках он дрожащими пальцами сжимал раскрытый свиток с тяжелой королевской печатью.

— Магистр Евгений… — прошептал он, испуганно косясь на окровавленные инструменты. — Регент Валуа… Он проснулся от грохота пушек. Приказал тащить его в кресле прямо сюда, в подвал. Он хочет лично видеть человека, который выжег Свободные Земли серным огнем. Он уже на лестнице, магистр. Гвардейцы несут его на руках.

Я медленно опустил скальпель в таз с мыльной водой. Расклад сил в Вышгороде изменился окончательно. Правитель королевства шел ко мне сам — и не как больной, которого волокут резать на стол, а как политик к равной силе. Он наконец понял, что моя полевая хирургия способна не только зашивать кишки простолюдинам, но и удерживать корону на его собственной голове.

Глава 28

Герцога Валуа внесли в кладовую на массивном кресле из черного дуба, обитом потертым пурпурным бархатом. Гвардейцы Левенштайна шагали осторожно, стараясь не качать сиденье, но при каждом шаге правитель королевства морщился и судорожно хватался за подлокотник. Его кафтан был расстегнут. Из-под наспех наложенной повязки на животе торчали две камышовые трубки — из них в подвешенный у пояса медный флакон медленно сочилась мутная розовая сукровица.

Лицо регента оставалось бледным, как у покойника, но взгляд серых глаз снова стал холодным и жестким. Так смотрит человек, привыкший распоряжаться чужими жизнями, как старыми тряпками.

— Опустите, — выдохнул он.

Рейтары бережно поставили кресло прямо напротив рабочего стола. На окровавленной ткани все еще лежали щипцы, серебряные иглы и трехгранный арбалетный болт, который я только что выдрал из бедра Вульфа. Сам кузнец спал на соседних нарах под медвежьей шкурой, его тяжелое дыхание было ровным.

— Ну здравствуй, магистр Евгений, — регент медленно перевел взгляд с окровавленных инструментов на мое лицо. — Грохот на башне стоял такой, что у меня в спальне штукатурка с потолка посыпалась. Левенштайн доложил, что ты выжег половину штурмового клина Свободных Земель какой-то адской смесью из аптекарских запасов. Бенедикт на дне реки кормит раков. Ганс остыл у ворот. Чистая работа, нечего сказать.

— Обычная зачистка территории, Валуа, — я спокойно вытер руки чистой ветошью. — Избавился от заразы. Если бы они прорвали ворота и устpоили здесь резню, твои швы разошлись бы первыми. Так что я просто спасал жизнь своему главному пациенту. То есть тебе.

Герцог коротко, сухо усмехнулся, но тут же со стоном перехватил дыхание, прижав ладонь к правому боку. Напряжение живота при смехе отозвалось острой болью там, где я сшивал его разорванные кишки.

— Не дергайся, — осадил я его, подходя ближе и проверяя, плотно ли сидят камышовые трубки. — Твое брюхо заштопано проволокой из ратушных весов. Если узлы лопнут, никакой порох тебя уже не спасет.

Регент откинул голову на бархатную спинку кресла. Он посмотрел на Марту, которая стояла чуть позади меня, удерживая в руках вываренные шелковые нити. Девка смотрела на правителя в упор, даже не думая кланяться. Шрам над её правым виском тускло белел в полумраке кладовой.

— Я помню твое условие, лекарь, — тихо произнес Валуа, переводя взгляд на Марту. — Шериф Левенштайн уже пишет вольную для тебя и всех выживших родственников твоего отца. С сегодняшнего дня ты не вещь из графской конюшни. Ты — свободная подданная короны. И… я приношу извинения за управителя Ларса. Он был вором и мразью.

— Извинения не вернут моего отца, Валуа, — отрезала Марта. Её голос был жестким, без капли крестьянского страха. — Но ваша вольная позволит мне официально работать с Евгением и лечить людей. Этого мне достаточно.

Герцог удивленно приподнял бровь, но спорить не стал. Он снова повернулся ко мне, и его лицо мгновенно стало суровым, как у правителя перед лицом новой угрозы.

— Теперь о деле, Евгений. Вышгородская церковь осталась без зубов. Епископ заперся в соборе, но без Бенедикта и его монахов он — просто напуганный старик в золотой шапке. Но есть проблема хуже. Из столицы прибыл тайный вестовой. Малолетний король… мой племянник. Он при смерти.

Я мгновенно подобрался.

— Что конкретно с пацаном? В бумагах изменника Ансельма было написано про обычную золотуху.

— Золотуха — это сказка для черни, — регент подался вперед, глухо рыча от боли в заштопанном животе. — У мальчишки с зимы растет опухоль на шее. Справа, прямо под челюстью. Сперва была с орех, теперь — с крупное гусиное яйцо. Твердая, синюшная, мешает ему дышать и глотать. Придворные коновалы твердят, что это «королевская немочь», которую можно исцелить только прикосновением руки законного государя. Но государь — сам этот ребенок, так что магия не работает. Ансельм собирался в столицу, чтобы вырезать эту дрянь, но теперь он гниет в подвале за измену. Королевство трещит по швам, Евгений. Если мальчишка умрет, южные бароны поднимут бунт, и Свободные Земли сожгут столицу за неделю.

Я нахмурился, мысленно перебирая все случаи из своей прошлой практики.

Каменистая опухоль на шее у десятилетнего ребенка — это чертовски паршиво. Либо там запущенный туберкулезный гнойник, либо киста, либо, что хуже всего — рак лимфоузлов. Нужно вскрывать шею, проверять, куда пошли корни, и полностью вырезать эту заразу. Работа адская, ювелирная. Чуть промахнешься скальпелем — перережешь сонную артерию или блуждающий нерв, и пацан захлебнется кровью прямо на столе.

— Нам нужно срочно ехать в столицу, — отрезал я, пряча инструменты в кожаный чехол. — Юлиус, Марта, собирайте большой хирургический набор. Тащите все серебряные иглы и весь запас макового дурмана. Если эта хрень сдавит дыхательное горло, малый задохнется еще до того, как мы доберемся до дворца.

— Ты поедешь со мной, лекарь, — регент протянул мне правую руку. Его ладонь была сухой и горячей от недобитого жара. — Я сделаю тебя главным врачом королевства и дам власть над всеми коновалами короны. Твои правила чистоты, твой щелок и твоя серебряная проволока станут законом. Но сперва ты должен вытащить мальчишку с того света. Выживет — проси все, что хочешь: золото, камни, любые инструменты из лучшей заморской стали. Умрет… нас всех разорвут на куски прямо у ворот столичного дворца.

Я жестко пожал его руку. Моя ладонь ответила крепким, рабочим хватом.

— Мне не нужно твое золото, Валуа. Мне нужно просторное и чистое здание под госпиталь, нормальные палаты для больных и кузнец Вульф со своей мастерской в столице. Бунт епископа мы раздавили, но настоящая битва за жизнь мальчишки только начинается.

Глава 29

Дорога до столицы превратилась в четверо суток непрерывного, изнуряющего ада. Начало апреля окончательно размыло вышгородский тракт, превратив его в глубокую траншею с жидким колыхающимся дерьмом. Королевская карета регента, где мы везли Валуа на мягких пуховых матрасах, то и дело намертво садилась на оси. Наемникам Левенштайна приходилось по пояс в грязи вручную выталкивать тяжелые колеса, костеря на чем свет стоит всех святых и сучье племя дорожных смотрителей.

Я ехал верхом на вороном жеребце управителя Ларса. Тело Корна окончательно привыкло к седлу, а левое плечо больше не ныло при каждом толчке. Рядом на пегой кобылке уверенно держалась Марта, намертво прижимая к груди завернутый в оленью кожу хирургический набор. Её лицо, обветренное лютым весенним ветром, было сосредоточенным и каменным. Вольная, подписанная регентом, лежала у неё за пазухой, но девка, кажется, даже не думала о свободе — её мозг, натасканный мной на полевую хирургию, работал в одном режиме: она ждала, кого мы будем резать следующим.

Столичный замок Валь-де-Руа встретил нас багровым, как свежая кровь, закатом и гробовой тишиной. Никаких фанфар и парадных гвардейцев на стенах — ворота стерегли хмурые латники в ржавых кирасах, а на внутреннем дворе воняло гнилой капустой, дегтем и застарелым навозом. В воздухе висел удушливый, липкий страх перед скорой смертью малолетнего короля.

Нас повели напрямую в королевские покои. Юлиус шёл следом, судорожно прижимая к животу банку с остатками макового зелья. Его хваленый университетский диплом лекаря теперь казался ему самому бесполезной бумажкой по сравнению с серебряными иглами Вульфа, которые мы везли с собой.

В спальне малолетнего короля Людовика сидели семеро мужчин в пышных мантиях из черного и пурпурного бархата с тяжелыми золотыми цепями на жирных шеях. Столичная медицинская коллегия — местная элита, доктора заграничных университетов. Они сгрудились у длинного стола, заставленного серебряными кубками, склянками с сушеной кровью и астрологическими картами. В углу комнаты двое монахов загробными голосами монотонно бубнили псалмы.

На огромной кровати под балдахином, заваленный шелковыми подушками, лежал король. Мальчишке было от силы лет десять. Лицо белое, как мел, истощенное, губы посинели. Он дышал редко, со свистом, а его грудная клетка на каждом вдохе судорожно вваливалась внутрь.

Но самое страшное было справа на его шее.

Прямо под челюстью раздулась огромная, синюшно-багровая шишка размером с крупное гусиное яйцо. Кожа над этой гадостью натянулась и блестела, сквозь неё отчетливо проступала сетка раздутых вен. Опухоль намертво сдавила дыхательное горло, сдвинув его влево, и пережала крупную шейную вену — из-за этого вся правая половина лица пацана заплыла, а веки набрякли.

— Назад, коновалы! — навстречу нам выскочил самый старый лекарь с пышной седой бородой и золотым стеклышком на шнурке, магистр Антуан. — Регент Валуа совсем выжил из ума! Притащить сюда деревенских мясников из Вышгорода! Мальчик страдает от избытка дурной слизи из-за несчастливого противостояния Марса и Сатурна! Мы только что прописали обложить ему шею сушеными жабами и пустить кровь из правой подмышки, чтобы выровнять соки тела!

— Твои жабы, Антуан, его просто придушат, — я на ходу сбросил плащ и шагнул к кровати, забив на крики придворной банды.

Я положил ладонь на шею короля. Опухоль оказалась твердой, как камень, и намертво сросшейся с мясом и лимфоузлами. Никакого гноя внутри не прощупывалось — мягких мест не было. И кожа над ней оставалась холодной.

Все сомнения отпали. Это не обычный гнойник и не киста. Это самый настоящий запущенный рак. Опухоль проросла вглубь, намертво обвила главный сосудистый узел, сдавила блуждающий нерв и трахею. Пацан задохнется насмерть в ближайшие двенадцать часов. Единственный шанс — немедленно резать шею, отделять эту дрянь от сонной артерии и выдирать её с корнем. Безумная операция на живую, без нормального наркоза. Шанс, что он умрет прямо под моим ножом — восемь из десяти.

— Юлиус, готовь стол! — скомандовал я, оборачиваясь к хирургическому набору. — Вон тот, большой, из-под астрологических карт. Сбрасывай все их склянки и бумажки прямо на пол. Марта, маковый дурман сюда! Будем отключать нервы на шее. Жаль, Вульфа с нами нет… Юлиус, расширители будешь держать сам. Твоя единственная задача — намертво оттянуть в сторону сонную артерию и не дать моему ножу её задеть. Ошибешься хоть на волосок — кровь фонтаном ударит в потолок, и пацан остынет за полминуты.

— Ересь! Колдовство! — взвыли столичные доктора, хватаясь за золотые цепи и пытаясь загородить кровать. — Шериф, остановите этого безумца! Он хочет перерезать горло государю! Это измена!

Левенштайн шагнул вперед, его тяжелая броня зловеще громыхнула в полумраке. Он медленно вытащил из ножен широкий меч и с сухим хрустом вогнал острие прямо в дубовую плаху стола, разрубив астрологическую карту Антуана пополам.

— Уважаемые лекари, — глухо произнес старый солдат, зловеще шевеля седыми усами. — Слушайте меня внимательно. Регент Валуа сейчас сидит внизу. Его распоротое брюхо зашито серебряной проволокой этого парня, и регент дышит ровно. Если хоть одна тварь сделает еще шаг к кровати со своими жабами… я лично выпущу из вас всю вашу дурную кровь прямо на эти ковры. Магистр Евгений теперь главный лекарь королевства. Его слово здесь — закон. Вон отсюда, доктора. Идите в сад, подышите воздухом, пока мы тут делом заняты.

Столичные светила науки мгновенно побледнели. Шурша дорогими бархатными мантиями, они толпой выскочили из спальни, увлекая за собой завывающих монахов. Тяжелый дверной засов захлопнулся за ними с глухим, окончательным стуком.

Операция началась с первыми лучами утреннего солнца. Свет упал на дубовый стол, где на чистых простынях лежал малолетний король Людовик.

Маковый дурман полностью отключил шею пацана. Мальчик лежал с открытыми, мутными глазами, его дыхание оставалось редким и свистящим, но он больше не дергался.

— Марта, светильник левее, — скомандовал я, принимая из её рук тонкий скальпель. Сталь была серой, холодной, идеально сбалансированной. — Юлиус, расширители наготове. Вскрываем.

Я сделал продольный разрез кожи и подкожных мышц вдоль шеи. Длина — около десяти сантиметров. Крови почти не было: опухоль так сильно пережала сосуды, что жизнь в этой зоне едва теплилась. Ткани вокруг были синюшными и отекшими.

Я рассек верхнюю оболочку, и из раны тут же вывалился кусок опухоли — грязно-розовая, твердая, бугристая масса, похожая на уродливую цветную капусту. Она намертво вросла в живое мясо и опутала все крупные сосуды.

— Паршиво, — пробормотал я, чувствуя, как пот начинает заливать глаза. — Эта тварь полностью окружила главную шейную вену и вплотную прижалась к сонной артерии. А жизненно важный нерв буквально вдавлен в её заднюю стенку. Одно неверное движение ножницами — и у пацана мгновенно откажут легкие или кровь хлынет фонтаном.

— Евгений Михайлович… — прошептал Юлиус. Его пальцы в грязных тряпичных рукавах ходили ходуном, едва удерживая стальные расширители плоти. — Она… она пульсирует. Жила прямо под этой дрянью бьется как безумная!

— Это сонная артерия, Юлиус, — я перехватил острые изогнутые ножницы. — Твоя задача — держать мышцу и не дышать. Марта, вытирай тряпками каждую каплю. Мне нужно видеть стенку сосуда.

Я начал методично, шаг за шагом, вслепую, одними кончиками пальцев и лезвиями ножниц отделять плотную ткань рака от стенки сонной артерии. Работа была самоубийственной. В моем родном мире такую операцию делали под мощным микроскопом и выжигали сосуды током. Здесь у меня были только чуткие пальцы конюха Корна и тусклый свет утреннего солнца.

Прошло двадцать минут. В спальне стояла гробовая тишина, которую нарушал только свистящий хрип короля и тяжелое, паническое дыхание Юлиуса. Марта работала как автомат: совала чистые тряпки в рану, вымакивала розовую сукровицу и тут же подавала новые серебряные иглы.

Вдруг кончик моих ножниц наткнулся на пустоту. Опухоль полностью прогрызла стенку огромной шейной вены. Из разорванного сосуда под давлением хлынула темная, почти черная кровь, мгновенно залив все мясо и скрыв обзор.

— Зажим! — рявкнул я.

Марта в ту же секунду с размаху вогнала стальные щипцы в глубину раны, прямо под мои пальцы. Громкий металлический щелчок! Крови стало меньше, но она продолжала хлестать из нижнего конца жилы. Второй зажим намертво защелкнулся у самого основания ключицы. Полная блокада. Вена перекрыта с двух сторон.

— Придется перевязывать вену наглухо, — отрезал я, вытирая пот и кровь с лица рукавом. — Отток крови пойдет по левой стороне, мозг выдержит. Главное — спасти сонную артерию. Марта, серебряную проволоку Вульфа! Живо!

Я быстро наложил две прочные серебряные петли на верхний и нижний концы разорванной жилы, затянув узлы намертво. Тонкая серебряная проволока намертво сдавила синюшные стенки сосуда, полностью заперев кровь внутри. Рана наконец стала сухой.

Я снова взялся за опухоль. Последний кусок раковой ткани, намертво сросшийся с жизненно важным нервом, поддался с сухим хрустом. Я аккуратно подсек последние мясные волокна скальпелем и выдрал огромное, бугристое серое яйцо из шеи короля, с грохотом швырнув его в медный таз.

В ту же секунду дыхательное горло Людовика, избавленное от жуткой удавки, с хлопком расправилось. Мальчик на столе сделал первый, глубокий, чистый вдох — без малейшего свиста или хрипа. Его синие губы прямо на глазах начали розоветь, а отек с правой половины лица стал стремительно спадать.

— Дышит… — прошептал Юлиус, и его пальцы судорожно вцепились в край стола. — Евгений Михайлович, он дышит чисто! Как ангел! Без единого хрипа!

— Всё, закончили, — я отложил инструменты в таз с мыльной водой. — Тварь вырезана полностью. Главные сосуды и нервы целы. Зашивай кожу, Юлиус. Накладывай редкие стежки. В нижний угол раны вставь камышовую трубку, из раны еще будет сочиться сукровица.

Я отошел к бадье с водой, смывая королевскую кровь с рук. Пальцы Корна колотило мелкой, изнурительной дрожью, раненое плечо горело синим пламенем, но внутри меня росла дикая, чистая гордость. То самое чувство победы, которое испытывает хирург, вытащив пациента с того света. Королевство спасено от удушья. Вторая корона за эту неделю была успешно заштопана моими руками.

Глава 30

В коридоре за закрытыми дверями спальни стояла такая тишина, словно замок Валь-де-Руа сдох прямо здесь и сейчас. Столичные светила, каноники и бароны караулили у порога, затаив дыхание. Они ждали выноса трупа. Ждали минуты, когда можно будет рвать на куски регентские земли и строчить доносы в инквизицию.

Я толкнул дубовую створку здоровым плечом. Фартук Корна промок от темной королевской крови, на моих пальцах уже подсыхала бурая корка.

Магистр Антуан мгновенно выскочил из толпы, нервно поправляя золотое пенсне. Седая борода тряслась от едва скрываемого торжества.

— Ну что, мясник вышгородский? — взвизгнул он, тыча в меня пальцем. — Остыл государь? Выпустил из него дух своими клещами? Шериф Левенштайн, взять его! Палач на площади уже греет щипцы!

— Ансельм в Вышгороде тоже много орал про щипцы, Антуан, — спокойно сказал я, вытирая ладони чистой холстиной. — Король Людовик жив. Опухоль я вырезал дочиста. Горло пересобрал, хрипы ушли, дышит сам — ровно и глубоко. Сердце стучит как надо. Зайди и проверь, если твой хваленый диплом позволяет отличить живого человека от покойника.

Толпа баронов слаженно ахнула. Антуан замер с открытым ртом, его пенсне сорвалось с носа и уныло повисло на шнурке где-то на уровне пуза.

Из глубины залы, опираясь на шерифа, медленно вышел регент Валуа. Кафтан расстегнут, из-под сукна все еще торчат камышовые трубки для отвода гноя, но шаг правителя стал тверже. Он заглянул в спальню через мое плечо. На столе, укрытый чистой простыней, спал его малолетний племянник. Грудь мальчика мерно поднималась. На шее белела тугая, безупречная повязка — Марта знала свое дело.

— Вырезал под корень, — тихо произнес регент, и на его бледном лице впервые выползла жесткая, хищная улыбка. — Бароны королевства! Людовик жив. И дышит он только благодаря Верховному лекарю Евгению. Левенштайн! — он резко развернулся к шерифу. — Сорвать золотые цепи с этой академической швали. Магистра Антуана и его докторишек — пинком под зад из замка. С сегодняшнего дня их университеты не получат ни гроша из казны. Все золото пойдет на новый военный госпиталь в столице.

— Будет сделано, Ваша Светлость, — Левенштайн ухмыльнулся, махнув своим рейтарам.

Гвардейцы набросились на столичных светил науки, с треском срывая бархатные мантии и золотые бляхи. Антуан что-то визжал про права Болонского факультета, но приклад алебарды, прилетевший ему под лопатку, быстро оборвал этот крик глухим стоном. Профессуру швыряли по лестнице, как грязные тряпки после кровавой бойни.

К вечеру замок затрясло. Но лихорадка началась не у короля, а у Марты.

Я нашел её в замковой библиотеке — огромном гранитном склепе, забитом стеллажами с древним хламом. Она сидела прямо на полу у окна, судорожно вцепившись в тяжелую кожаную папку с гербом гарнизона. Светлая коса растрепалась, шрам на виске багровел от напряжения, а пальцы бешено перебирали пожелтевшие листы.

— Женя… — тихо позвала она, услышав мои шаги. Голос казался ровным, но я кожей учуял тот самый шкурный, животный страх, который она испытывала зимой в Гнилом Углу. — Посмотри сюда. Это не латынь. Это… чертежи. Схемы тайных лазов под замком.

Я опустился рядом, впиваясь глазами в пергамент. Мозг Корна сработал как капкан, выдав четкую картинку: план подземных галерей Валь-де-Руа. И одна из линий — жирный, свежий красный контур — вела из монастыря Вышгородской епархии прямиком в королевские винные погреба. Прямо под спальню Людовика. На полях стояла свежая подпись: «Антуан».

«Картина заговора меняется», — мгновенно сообразил я. — «Эта ученая банда была просто ширмой. Они мариновали короля жабами и тянули время, чтобы отец Бенедикт успел завести наемников Свободных Земель через подземную кишку. Антуан знал, что я спасу мальчишку. Его изгнание — часть их плана. Стража празднует победу, рейтары Левенштайна надираются в хлам в караулке, а зараза уже лезет в самое брюхо замка».

— Марта, хватай вышгородский чехол, — я поднялся, перехватывая нож Брана поудобнее. — Зови Юлиуса. Надо спускаться в подвалы, пока они не перекрыли лестницы. До Левенштайна не добежим — его караулка на другом конце двора. Будем резать по живому.

— Я готова, Женя, — девка вскочила, пальцы привычно сжали рукоять длинного ампутационного ножа. В глазах горела ледяная ярость операционной сестры перед тяжелой резней. — Пошли. Пока они не перерезали серебряные швы нашему королю.

Винные погреба замка встретили нас сырой, удушливой темнотой. Пахло кислым суслом, дегтем и гнилью. Огромные дубовые бочки выстроились вдоль гранитных стен, как гробы на старом погосте. Единственный свет — огарок в руке Юлиуса. Бывший столичный лекарь шел последним, зубы мелко стучали, но зажимы в его фартуке звякали грозно и весомо.

Мы прошли половину галереи. Впереди, у массивной железной двери старого коллектора, раздался шорох. Сухой хруст. Тихое звяканье кольчуги.

Туман выползал из проема плотными серыми полосами. Сквозь него проступила фигура в грязной сутане с капюшоном. В правой руке — узкий кинжал-мизерикордия. Левый рукав кафтана пусто завязан у пояса.

Ганс. Изгнанный аптекарь выжил после серного пожара у южных ворот и теперь стоял здесь, в недрах замка. За его спиной из темноты подземного хода выныривали один за другим головорезы из Свободных Земель — человек петнадцать, с топорами и короткими штурмовыми арбалетами.

— А, вот и наш… Верховный лекарь, — Ганс оскалил зубы, разбитая челюсть уродливо перекосилась. — Клаус сдох в тюрьме, Евгений. Епископ сбежал. Но отец Бенедикт прислал нас закончить совет. Думал, твоя серебряная проволока спасет мальчишку? Антуан уже открыл нам нижние ворота. Умрите здесь, коновалы!

— Стреляй! — рявкнул он арбалетчикам.

До них — шагов пятнадцать. Времени — доля секунды. Пороховые трубки достать не успею. Работать надо на чистых рефлексах, как при внезапной остановке сердца.

— Юлиус, маковую дурь в жаровню! Быстро! — рявкнул я, сбивая Марту с ног прямо на сырые камни пола.

Лекарь не сплоховал. Он сорвал с пояса пузатую склянку с концентрированной настойкой синего мака и белены — то самое снотворное варево, которое мы берегли для короля. Юлиус со всей силы швырнул бутыль прямо в медный таз с горящими углями, что мы притащили для окуривания подвала.

Стекло брызнуло осколками. Тяжелое масло плеснуло на раскаленный уголь, и погреб в ту же секунду затопило густым, приторно-сладким белым дымом. Убийственная концентрация яда. Наркоз мгновенного действия.

Арбалетчики успели спустить тетивы. Два коротких стальных болта со свистом пронеслись над нашими головами и с сухим треском вонзились в дубовую бочку позади. Из дыр тонкой струйкой побежало кислое вино.

Но сделать второй шаг нападавшие уже не смогли.

Белое облако накрыло их за три секунды. Стоило вдохнуть эту дрянь, как мозг сразу отключался. Арбалеты со стуком повалились из слабеющих пальцев. Наемники терли глаза, качались, как пьяные после литра сивухи, и один за другим рушились на каменные плиты, засыпая на ходу.

Ганс устоял на ногах только на дикой ярости. Он прижал к носу грязную тряпку, хрипло дыша через сукно, и бросился на меня, выставив вперед узкий клинок.

— Тварь! — прохрипел он, его левый глаз налился кровью. — Я сам вскрою тебе сердце!

Его удар был быстрым, метил точно между ребер. Но маковая дурь уже связала Гансу ноги. Движения стали вязкими, тягучими.

Я легко уклонился влево. Мощное тело Корна сработало синхронно с моим земным опытом. Правой рукой я перехватил его запястье, выкручивая кость до сухого хруста сухожилий, а левой — длинным ампутационным ножом из вышгородского набора — всадил один точный удар снизу вверх, прямо под подбородок.

Сталь вошла как по маслу, пробила челюсть и ушла глубоко в основание черепа. Ганс замер. Его единственный глаз уставился на меня с немым, затухающим вопросом. Кинжал со звоном выпал из пальцев на гранит.

— Удар в мозг, мгновенная остановка дыхания, — тихо сказал я ему в лицо, глядя, как тускнеет зрачок. — Откачивать тебя никто не будет, травма несовместима с жизнью. Консилиум закрыт окончательно, Ганс.

Я выдернул нож. Тело аптекаря тяжело рухнуло в грязную жижу из винной гнили, прямо на спящих головорезов из Свободных Земель.

Из темноты коллектора выскочили шериф Левенштайн и комендант Торстен с десятком рейтар. Они бежали на запах мака, высоко задрав факелы. Увидев гору спящих наемников и труп Ганса, шериф остановился, тяжело отдуваясь и опуская широкий меч.

— Ну ты и мясник, Евгений… — прошептал старый солдат, вытирая пот со лба. — Без единого выстрела уложил целый штурмовой отряд. Торстен, вязать этих сонь! Всех в подвал, пусть составят компанию Ансельму. А Антуана с его докторишками перехватить у городских ворот и вздернуть на шпилях ратуши за измену!

Я повернулся к Марте. Девка стояла рядом, аккуратно вытирая лезвие моего ножа чистой холстиной. Светлая коса уложена безупречно, взгляд — спокойный, глубокий и полностью осознанный. Мы отстояли это королевство. Гниль измены была вырезана под корень, на всех уровнях власти.

Глава 31

Подвалы замка зачистили от спящих наемников к утру пятницы. Сладкую маковую дурь в погребах сменил резкий, едкий запах хлорки и речного песка. Я лично заставил могильщиков засыпать известью каждый угол под ратушей. Любой нормальный врач знает: в сырости и темноте трупная гниль размножается со скоростью курьерского поезда, если вовремя не выжечь её химией.

В понедельник Людовик впервые сел в постели сам. Трубки из его шеи я выдернул еще накануне. Края раны сошлись плотно и чисто, никакого гноя или воспаления. Все заживало как на собаке. В моей прошлой жизни за такой результат пациента уже на следующий день выпинывали бы домой на амбулаторное долечивание.

— Магистр Евгений… — регент Валуа вошел в покои без стражи. Кафтан застегнут на все пуговицы, но шел он тяжело, слегка заваливаясь набок. Мои швы в его пузе держались крепко, хотя рубцу еще требовался тугой бандаж. — Из Вышгорода пришли три купеческих каравана. Привезли свинец, медь и две бочки китового жира для твоих… как ты их там назвал?

— Стерилизаторов, Валуа, — я отложил серебряный пинцет на чистую ткань. — Жир пойдет на винты для кузнечных автоклавов. Мы открываем Госпитальный приказ. Первую сотню коек развернем в бывшем монастыре. Юлиус уже отбирает парней среди кожевников. Мне нужны мясники с крепкими руками, которые не упадут в обморок от фонтана крови и смогут часами держать хирургические крюки.

Регент сел в кресло, осторожно придерживая бок.

— Ты заменяешь латынь и молитвы ножами, хирург. Столичные бароны в ярости. Вчера каноник собора Святого Стефана орал, что твои коновалы оскверняют покойников, когда режут их в подвалах ради изучения каких-то «сосудов». Он грозит проклясть весь город.

— Пусть грозит, — сухо ответил я, поправляя повязку на шее малолетнего короля. Мальчик послушно сидел под моими пальцами, дышал глубоко и чисто. — Если этот святоша хочет вправлять кости молитвами, пусть идет в нижнюю слободу и покажет класс на портовых грузчиках. Когда у него пара-тройка работяг сгниет от гангрены, бароны быстро поймут разницу между его кадилом и моей серебряной проволокой. Нам нужна чистка, Валуа. Без нее в весеннюю распутицу королевство вымрет от тифа быстрее, чем от стрел наемников.

Из кладовой вышла Марта. В руках она держала стеклянную банку с желтоватой мазью. Изнутри несло дегтем, серой и топленым воском. Светлая коса уложена волосок к волоску, шрам на виске побелел и почти слился с кожей. Говорила она коротко и четко, деревенский говор из нее давно выветрился.

— В нижней слободе, в седьмом секторе, вспышка, Женя, — тихо сказала она, ставя банку на стол. — Трое слегли. Из одной семьи кожевников. Симптомы: жар под сорок, сухой кашель, грудь и живот обсыпало мелкими розовыми пятнами. Живот раздуло, внутри все бурлит, селезенка огромная и болит при каждом касании.

Я мгновенно выпрямился. Сердце в груди Корна заколотилось как бешеное. Внутренний голос врача выдал четкий приговор: «Брюшной тиф. Самый пик. Токсическая форма».

— Вода, — отрезал я, вытирая пальцы холстиной. — Весенний паводок размыл выгребные ямы у речных доков. Вся дрянь потекла в питьевые колодцы. Юлиус! — рявкнул я в сторону двери.

Бывший магистр выскочил из коридора, на ходу завязывая холщовый фартук. Руки чистые, отмытые речным песком до красноты.

— Я здесь, магистр Евгений!

— Бери десяток стражников Торстена, — скомандовал я. — Оцепить седьмой сектор. Объявить жесткий карантин. Ни одна живая душа не должна выйти из переулков. Все колодцы в слободе засыпать известью и заколотить досками. Питьевую воду возить в бочках из замка, и только после того, как она полчаса прокипит в котлах. Кто откажется пить вареную воду — бить древками по зубам. Марта, готовь деготь и серу для пропарки шмоток. Объявляем осадное положение.

Нижняя слобода встретила нас удушливым туманом, который поднимался от подсыхающих глиняных луж. Воняло тухлой рыбой, мокрой кожей и гнилой капустой. Стражники Торстена в железных шапках уже перекрыли узкие переулки дубовыми рогатками, сдерживая толпу злых ремесленников.

— Лекари-убийцы! — орал из толпы худой старик в рваном фартуке. — Колодцы нам потравили! Взаперти держат, с голоду уморить хотят! Михей вчера хлебнул водицы из ручья, к ночи кровью изошел и сдох! Пустите к собору! Каноник сказал — это кара Божья за то, что Корн королю горло перерезал!

Я вышел вперед из-за спин стражников, перехватив тяжелую камышовую трость, которую мне отковал Вульф.

— Пасти закрыли, — сказал я негромко, но мой командный голос заведующего отделением заставил передние ряды заткнуться. Мясник Годфрид, шедший рядом со мной с топором на плече, зловеще ухмыльнулся, добавив веса моим словам.

— Михей подох не от кары Божьей, — я ткнул тростью в толпу. — Он сдох потому, что пил сырую воду из ручья, куда стекает дерьмо из ваших конюшен. В этой жиже живет невидимая зараза — брюшная горячка. Она прогрызает дыры в кишках, травит кровь и выжигает мозг. Любой, кто сунется за рогатки, получит арбалетный болт в грудь от стражи. Кто продолжит пить сырую воду — сгниет изнутри за неделю. Мы привезли вам чистую воду. Бочки у ратуши. Брать только оттуда. У кого начнется жар — пулей бегом в монастырь к Юлиусу. Мы выжжем ваши избы серой и дегтем.

Толпа глухо зарычала, но страх перед невидимой заразой, которая косила людей почище любого меча, оказался сильнее ремесленной ярости. Мужики начали медленно расходиться по своим серым лачугам, брезгливо косясь на окна соседей.

Мы с Мартой шагнули в избу первого заболевшего кожевника.

Внутри было темно и сыро. На соломенном матрасе лежал мужик лет тридцати — бледный, иссохший, губы покрылись сухими черными корками. Верный признак, что тиф сжигает его изнутри. На животе отчетливо проступала розовая сыпь. Сердце стучало на удивление редко для такого дикого жара — классическая тифозная петля.

— Юлиус, — я повернулся к магистру, который осторожно заносил в избу банку с дегтярной мазью. — Нужен лед. Много льда из замковых ледников. Будем обкладывать ему голову и бока, чтобы сбить жар и спасти мозги от отека. И поить. Каждые пятнадцать минут — по два глотка кипяченой воды с солью и медом. Надо удержать воду в его теле. Антибиотиков у нас нет, нужное лекарство изобретут только через четыреста лет, так что вытаскивать бедолаг будем на чистом выпаивании и жестком уходе.

— Женя… — Марта наклонилась над больным, пальцами приподняла его веко. Зрачки сужены, на свет почти не реагируют. — Гляди сюда. У него под челюстью… шрам. Свежий. Ровный, как от твоего ножа.

Я присмотрелся к шее кожевника. Точно. Прямо под челюстью темнел тонкий аккуратный рубец длиной в два пальца. Такой след мог оставить только хирург. Но в этой глуши никто, кроме меня и Юлиуса, не умел резать так, чтобы края кожи сходились миллиметр в миллиметр.

«Картина проясняется», — понял я, и внутри снова злобно звякнуло. — «Этот кожевник — не случайная жертва. Его ранили. И ранили во время ночной драки в винных погребах замка. Он из тех наемников Свободных Земель, что успели удрать через подземную кишку, пока Левенштайн не запер двери. И теперь этот ублюдок притащил заразу из монастыря Выселков прямо в трущобы».

Я медленно поднялся, вытирая руки холстиной.

— Юлиус, этого парня — в отдельную палату монастырского госпиталя. Под замок. Выставить двух стражников Торстена. Когда жар отпустит его мозги, он выложит нам всё. Расскажет, где отец Бенедикт прячет остатки своего ядовитого варева.

Глава 32

Допрос штурмовика отложился по чисто медицинским причинам: на четвертые сутки тифа он забрядил. Кожевник швырял костлявое тело по соломе, хрипел про черных ангелов епископа и пытался грызть камышовую трубку. Юлиус силой удерживал его за челюсть, вливая в глотку отвар ивовой коры. Допрашивать парня, когда у него мозги плавятся от жара — пустая трата времени. Его голова была забита тифозным ядом, как пол после кровавой операции.

А вот на площади перед собором Святого Стефана нарыв прорвался раньше времени.

В среду утром, когда речной туман лег на камни серым саваном, колокола собора заговорили тяжелым, праздничным перезвоном. Дубовые ворота распахнулись. На крыльцо в золотой парче и тяжелой митре вышел сам каноник — отец Игнатий, высоко задрав серебряный ларец с мощами. За его спиной три десятка монахов затянули латынь, а из трущоб на площадь уже валила толпа. Человек триста: кожевники, бабы с грудными детьми, портовые калеки и подмастерья. Все они перли плотной, потной массой.

Идеальный рассадник для тифозной гнили. Один больной в этой давке через пот, слюни и общие чаши с «святой» водой за полчаса заразит полсотни человек. К субботе мы бы задолбались копать могилы.

— Стой! — гаркнул комендант Торстен, выставляя перед толпой цепь из двенадцати стражников с копьями. Железная шапка сдвинута на затылок, лицо багровое от злости. — Назад, дурачье! Магистр Евгений объявил карантин! Никаких сборищ! По домам пошли, пока я не приказал арбалетчикам стрелять на поражение!

— Не слушайте псов регента! — голос каноника Игнатия, усиленный каменными сводами храма, громом разнесся над площадью. — Эта горячка — кара за осквернение тела нашего короля! Вышгородский чернокнижник зашил кишки правителя бесовским серебром, и Господь проклял город! Очиститесь молитвой и прикосновением к святым костям! Пейте из одной чаши, и хворь уйдет!

Толпа глухо, яростно зарычала, наваливаясь грудью на железные латы стражников.

Я вышагнул из-за рогаток, на ходу затягивая кожаные ремни хирургического чехла на поясе. Марта шла справа, неся глиняный горшок с дегтярным варевом. Её ледяной, расчетливый взгляд намертво прилип к золотой митре каноника.

— Отец Игнатий, — сказал я, и мой голос, выработанный годами окриков в приемном покое, мгновенно перерезал завывание монахов. — Твой крестный ход — это прямая дорога на кладбище для всей слободы. Из-за твоей общей чаши у каждого третьего, кто из нее отхлебнет, кишки лопнут изнутри. Брюшной тиф плевать хотел на твои серебряные побрякушки. Зараза лечится жестким замком и чисткой, а не молитвами.

Каноник медленно опустил ларец, его заросшие седой шерстью брови сошлись у переносицы.

— Ты… беглый конюх, укравший имя магистра! Как ты смеешь судить о воле Всевышнего? Епископ Вышгородский предает тебя и твою живодерню анафеме! Город проклят Церковью! Любой, кто послушает этого коновала, не получит отпущения грехов и будет зарыт за оградой кладбища как бешеная собака!

Толпа невольно качнулась назад. Передние ряды начали испуганно озираться на меня. В этой глуши церковное проклятие пугало людей сильнее, чем гнилая горячка. Для них это означало вечный ад прямо при жизни. Моя власть над ними едва не рухнула под весом крестьянской глупости.

— Про анафемы ты будешь рассказывать отцу Бенедикту, Игнатий, когда Левенштайн достанет его со дна реки, — я подошел вплотную к первому ряду, остановившись прямо перед плотным бородатым мясником. Тот судорожно сжимал в руке тяжелый тесак для туш. Это был Тит, брат Годфрида. — Тит, шаг вперед. Пасть открой.

— Зачем это, магистр? — пробормотал мясник, пятясь, но Годфрид сзади намертво прижал его к рогаткам своей здоровой рукой.

— Открывай, говорю, пока я тебе челюсть коловоротом не вывернул.

Тит послушно разинул рот. Я запустил пальцы внутрь, прижал его язык черенком ложки, которую Марта торопливо вытащила из кармана, и развернулся к толпе.

— Смотрите все! Видите этот серый налет? Видите, как края покраснели и на них отпечатались его собственные зубы? Это первый знак тифозной гнили. Тит вчера пил из колодца у доков, который я велел заколотить. У него внутри уже зреют язвы. Если он сейчас пойдет целовать твои железки, Игнатий, он оставит на серебре свою отраву. И через три дня вся твоя монашеская банда начнет харкать кровью прямо во время молитвы!

В толпе пошел панический шепот. Мясники и кожевники, которые еще секунду назад готовы были порвать стражу ради благословения, брезгливо и стремительно отшатнулись от Тита. Вокруг мужика образовалась пустая зона метра в три. Страх перед реальной, видимой гнилью на языке соседа мгновенно перевесил все заклинания каноника. Наглядный пример сработал как удар обухом.

— Тит, шагом марш в госпиталь. Марта, запри его в третьем боксе, — скомандовал я. — Влей в него двойную дозу отвара дубовой коры и серебряной соли.

— Серебряной соли? — Юлиус, вынырнувший из тумана с ведром извести, удивленно приподнял брови. — Магистр Евгений, это зачем?

— Наше кустарное лекарство против заразы, Юлиус. Мы с кузнецом вчера растворили три серебряных звена от ратушных весов в кислых винных дрожжах. Этот раствор выжигает заразу в кишках и тормозит болезнь, не давая внутренностям лопнуть. В моей прошлой жизни в девятнадцатом веке это спасло половину госпиталей Парижа от гнилой смерти. Мажьте этим языки всем, у кого начнется жар.

Я повернулся к канонику Игнатию. Старик стоял на крыльце собора бледный как смерть, серебряный ларец мелко дрожал в его пальцах. Монахи за его спиной притихли, испуганно разглядывая Тита, которого стражники Торстена уже вели под руки в сторону госпиталя.

— Карантин продолжается, отец Игнатий, — сказал я, поднимая камышовую трость. — Ворота собора запереть. Монахам из келий не высовываться. Если увижу хоть одного твоего послушника на площади без марлевой повязки и банки со щелоком — Торстен привяжет его к позорному столбу на трое суток для острастки. Отныне правила здесь устанавливаю я. И законность моих приказов подкреплена серебряными швами на пузе твоего регента.

Каноник ничего не ответил. Он молча развернулся и скрылся в темноте храма. Тяжелые дубовые створки захлопнулись со звенящим, окончательным стуком, отрезав собор от зараженного города.

К вечеру в лечебницу прибежал Хуго. Мальчишка тяжело дышал, его кожаный фартук промок от сырости, а в руках он сжимал обломок камышовой трубки, которую я вытащил из его бока три недели назад.

— Магистр Евгений! — крикнул он с порога. — Тот… наемник в подвале. Жар у него спал. Он пришел в себя! Просит пить и зовет тебя. Сказал, что выложит, где Ганс и Бенедикт прятали горшки с миндальным ядом. Это в старых пороховых погребах за монастырской верфью, в Выселках. Там целая бочка этой дряни стоит, они хотели травить замковый колодец к воскресенью!

Я медленно отложил ампутационную пилу в таз со щелоком. Всё сошлось. Очаг измены был зажат в тиски, и теперь нам предстояла финальная, хирургическая операция по ликвидации ядовитого гнезда Свободных Земель.

— Марта, хватай вышгородский чехол, — я поправил ремень на куртке. — Юлиус, остаешься на карантине. Тит и кожевник на твоей совести. Следи за трубками и мажь языки серебряной солью. Шериф Левенштайн! — рявкнул я в сторону ратушной залы. — Поднимай своих рейтар. Нам пора выезжать в Выселки.

Глава 33

Дорога на Выселки походила на разрытую могилу. Рыжая глина намертво липла к копытам, колеса повозки проваливались по самые ступицы. Над рекой Олаф стоял густой туман — разило илом, прелой соломой и застарелым конским потом. Мы шли рысью. Шериф Левенштайн, нахлобучив глубокую саладу до самых бровей, молча правил шестеркой коней. На его усах повисли серые капли влаги.

Я ехал впереди. Правая рука привычно лежала на кожаном чехле. Там, на поясе, глухо звякали серебряные иглы Вульфа и ампутационные ножи. Марта держалась слева. В сизых сумерках её бледное лицо казалось высеченным из камня. Хватит бумажной волокиты и протоколов. Время Вышгорода на исходе. Осталось сделать один точный, чистый надрез — и вырезать эту заразу под корень.

Монастырская верфь вынырнула из тумана внезапно. Огромный деревянный эллинг с полусгнившей крышей высился у самой воды. Вокруг — частокол из почерневших сосновых бревен. Ворота сорваны с петель. Внутри — звенящая, мертвая тишина.

— Тит не соврал, — шериф поднял руку, осаживая жеребца.

Рейтары послушно замерли. Послышался сухой скрежет — парни вытаскивали из ножен тяжелые широкие мечи.

— Пороховые погреба епархии прямо под эллингом, в старом кирпичном подвале, — глухо бросил Левенштайн. — Евгений, бери Марту и троих моих бойцов. Идите вниз. Я держу вход. Прикрою тыл, если недобитки из Свободных Земель решат вернуться.

Я соскочил с седла. Сапоги тут же увязли в липкой прибрежной грязи.

— Марта, светильник, — скомандовал я.

Марта мгновенно щелкнула кресалом. Тонкий фитиль зашипел, выбросив бледное желтое пламя. Свет едва пробивал плотную, сырую темень. Мы спустились по склизким каменным ступеням глубоко под землю.

В подвале пахло сыростью, селитрой и сладковато-приторным горьким миндалем. Самопальный цианид. Воздух был таким густым, что горло тут же перехватило спазмом. Сердце бешено заколотило в ребра, в кровь ударил адреналин.

— Тряпки к носу! — рявкнул я стражникам, прижимая к лицу мокрый холст, пропитанный защитным составом. — Траванетесь в секунду. Дышать только через ткань!

В центре гранитной залы, на тяжелых дубовых козлах, чернела огромная бочка с массивными медными обручами. Из латунного крана на землю лениво капала прозрачная, маслянистая жижа. Тот самый миндальный яд Клауса. Двести литров чистой смерти. Успей Ганс вылить это в замковый колодец или городской водопровод — и Вышгород через три часа превратился бы в братскую могилу.

У бочки, привалившись спиной к опоре, сидел человек.

Его черная ряса доминиканца была разорвана на груди, в речной тине и засохшей глине. Лицо посинело от холода, кожа обтянула скулы — живой мертвец. Но когда свет фитиля упал на его голову, мутные серые глаза медленно сфокусировались на мне.

Отец Бенедикт. Инквизитор выжил после шрапнели на мосту. Выбрался из ледяной реки, дополз до своего арсенала, но эта вылазка стала для него последней.

Я подошел ближе и прижал пальцы к его запястью. Пульс бешеный, нитевидный, едва уловимый. Из горла Бенедикта вырывался частый, клокочущий хрип, на губах пузырилась розовая пена. Парень намертво застудил легкие в ледяной воде. Не жилец. Считанные минуты.

— Ты… ты все-таки пришел, коновал… — прохрипел Бенедикт. Его сухие губы перекосились в подобии змеиной улыбки, в груди при каждом слове булькала кровь. — Евгений… Чернокнижник… Ты опоздал. Кран открыт. Яд уже сочится в землю. Скоро… скоро земля всё примет. Епархия… Епархия вернет этот город.

— Твой кран капает на глину, Бенедикт. До водоносной жилы отсюда три метра плотного известняка, — сухо ответил я, отбрасывая его холодную руку. — Яд будет просачиваться три недели. К тому времени Юлиус засыплет этот подвал тонной извести. Твой план — пустышка. Твой заговор сдох еще в понедельник, когда я зашил кишки регенту.

Бенедикт судорожно дернулся. Его голова упала на грудь, изо рта вырвался долгий, свистящий выдох. Серые глаза остекленели, тупо отражая пламя фитиля. Все. Конец. Последний лидер епархиальных крыс сдох сам, даже марать нож не пришлось.

— Туда ему и дорога, — Марта брезгливо отступила, пряча ампутационный нож. — Что с бочкой делать будем, Женя? Из неё несет так, что голова кружится.

— Выжжем эту дрянь, — я повернулся к стражникам. — В повозке бочонок негашеной извести, тащите сюда. Засыплем бочку доверху. Щелочь сожрет цианид, превратит в безопасную соль. Живее!

Рейтары быстро зашуршали тяжелыми мешками. Перевернули бочку, густо засыпая маслянистую жидкость белым едким порошком. Из подвала с шипением повалил густой белый пар, пахнущий мелом.

С отравой было покончено.

Обратный путь в замок мы проделывали уже под первыми лучами чистого весеннего солнца. Туман над рекой Олаф стремительно таял, обнажая зеленые склоны холмов и ровные крыши нижней слободы. Карантин работал как надо. У заграждений больше не толпились люди, стражники лениво грелись у костров, а над госпиталем поднимался ровный белый дым — Юлиус продолжал варить бинты и холстину в чанах.

Регент Валуа встретил нас в малой трапезной. Правитель сидел в глубоком кресле и сам, без чужой помощи, держал серебряный кубок с водой. Лицо порозовело, дыхание стало глубоким и легким. Трубки из раны уже вытащили, на животе темнел аккуратный сухой рубец, стянутый серебряными нитями. Все зажило как на собаке.

— С заразой покончено, Ваше Высочество, — сказал я, снимая с пояса чехол с инструментами и выкладывая его на дубовый стол. — Бочка в Выселках нейтрализована известью. Отец Бенедикт мертв. Округ полностью чист. Брюшной тиф в слободе зажали в тиски, благодаря лекарству Юлиуса новых смертей за сутки нет.

Регент медленно поднялся с кресла. Шаг твердый, уверенный. Он подошел вплотную, седые породистые усы одобрительно дернулись. Тяжелая ладонь Валуа легла на мое плечо.

— Ты совершил невозможное, Евгений, — тихо, но весомо произнес правитель. — Спас моего племянника-короля, вытащил меня с того света и выжгал епархиальную гниль лучше любого карательного отряда. С сегодняшнего дня Медицинский приказ получает безлимитное золото из казны. В четверг в столице заложат первый камень центрального госпиталя. Вульф возглавит королевские мастерские — будет ковать хирургическую сталь. А твои правила чистоты станут законом для каждого лекаря в королевстве.

Он повернулся к Марте. Она стояла чуть позади, спокойно протирая лезвие ампутационного ножа чистым сукном.

— Марта, дочь Яна. Твой вольный ярлык скреплен королевской печатью. Отныне ты — Первая операционная сестра Приказа. Твое имя внесено в свитки короны.

Девушка молча, с гордостью наклонила голову. В её глазах отразился чистый весенний свет, пробивавшийся сквозь высокие окна. Прошлое немой крестьянки из Гнилого Угла осталось позади. Теперь передо мной стоял хладнокровный, собранный и точный профессионал.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы были спокойны и тверды. Хирург Евгений Мицуда заступил на свое главное, бессрочное дежурство в этом мире серой морали, феодального страха и серебряных швов. Мы вырвались из грязи, взяли под контроль высшую власть и создали первый на этом континенте оплот настоящей медицины. Наша первая битва выиграна полностью.

Глава 34

Строительство Первой Королевской Академии хирургии в столице началось в середине апреля, когда тракт окончательно высох, а река Олаф вернулась в русло. Регент Валуа сдержал слово. Медицинскому приказу отдали массивное каменное подворье Святого Лазаря на высоком скалистом утесе. Место идеальное: толстые гранитные стены, огромные окна, дающие максимум света, и глубокие подвалы, где Вульф уже монтировал батарею медных стерилизаторов с винтовыми зажимами.

Я стоял на каменном крыльце, сжимая в руке свиток пергамента. Первый в истории этого мира госпитальный устав, написанный земным хирургом Мицудой.

— Читай, Юлиус, — скомандовал я, не оборачиваясь. — Громко. Чтобы эти… студиозусы вбивали каждое слово себе в череп.

Магистр, облаченный в чистый белый фартук, шагнул вперед и поправил очки. Его пальцы, добела отмытые речным песком, больше не дрожали. На мощеном дворе ровным строем стояли тридцать человек. Наш первый призыв: двенадцать мясников, восемь кожевников, шестеро замковых писарей и четверо раненых гвардейцев шерифа. Сброд для обычного университета, но для полевой хирургии — идеальное мясо. Мясники не боятся крови и умеют держать нож, кожевники шьют намертво, а писари заполнят свитки без ошибок в латыни.

— Устав Медицинского приказа! — зычно, на весь двор затянул Юлиус. — Параграф первый! Хирург короны приступает к работе только после тройного омовения рук горячей водой со щелоком и песком до самого локтя! Тот, у кого под ногтями найдут грязь или деготь, отстраняется от практики на две недели и отправляется драить котлы в подвал!

Мясники в строю переглянулись. Тит, здоровяк, которого я лично вытащил с того света во время тифа, тихонько хмыкнул.

— Чего ржешь, Тит? — я впился в него взглядом. — Выйти из строя. Руки вперед.

Мясник сделал два шага вперед, вытянув огромные квадратные ладони. Кожа чистая, но на правом указательном пальце темнел застарелый след от свиного жира.

— Ножницы, Марта, — я протянул руку назад.

Девушка мгновенно вложила в мою ладонь тяжелые щипцы для костей. Светлая коса уложена безупречно, шрам на виске побелел, взгляд холодный, собранный. За три недели она превратилась в старшую сестру академии, её авторитет среди этого сброда был непререкаем.

Я перехватил запястье Тита и одним жестким движением срезал край ногтя вместе с грязью. Мясник даже не пикнул.

— С сегодняшнего дня, коллеги, ваши ногти должны быть короче ланцета, — я вернул инструмент Марте. — Вы больше не колете свиней. Вы сшиваете жилы, перетягиваете артерии и вырезаете гниль из утробы рыцарей. Любая зараза, которую вы притащите в рану на своих пальцах, — это смертный приговор через трое суток. Антонов огонь. А за смерть по халатности в нашей академии предусмотрена личная встреча с палачом Торстена на площади. Юлиус, параграф второй.

— Параграф второй! — Юлиус потряс пергаментом. — Весь текстиль, простыни и нити для зашивания плоти варить в подвальных котлах под паром ровно полчаса! Использование сухих тряпок из домашних сундуков запрещено под страхом изгнания!

Первый урок в амфитеатре академии — бывшей монастырской столовой, где мы соорудили ступенчатые лавки вокруг дубового стола — начался ближе к полудню.

Пациента доставили на королевской карете прямо с южной заставы. Старый наемник по имени Бьерн. Двое товарищей занесли его на руках и уложили на стол, отмытый Мартой до серого блеска.

Случай был классический для здешних мест: застарелый вывих плеча. Рубцы намертво зажали сустав и пережали нерв. Наемник покалечился еще в феврале — слетел с коня в стычке со Свободными Землями. Местные коновалы пытались вправить руку «по старинке»: привязали бедолагу к хвосту кобылы и стегнули её хлыстом. Результат этой дикости оказался паршивым: кость ушла глубоко под мышку, суставная впадина заросла мясом, а вся правая кисть полностью отнялась. Рука висела холодной, синюшной плетью. Наемник не мог шевельнуть и пальцем, а при любой попытке сдвинуть плечо орал так, что со сводов сыпалась штукатурка.

— Слушайте внимательно, студиозусы, — я встал у стола, засучив рукава.

Тридцать парней на лавках подались вперед, зашуршали кожаные фартуки. Юлиус приготовил маковую склянку, Марта держала наготове длинные серебряные иглы.

— Кость заклинило намертво, нерв пережат, рука дохнет от недостатка крови. Знахари Парижа и Болоньи в таких случаях просто отпиливают руку по самое плечо, потому что руками эту кость обратно уже не вбить — мешают внутренние рубцы. Мы резать руку не будем. Мы вскроем сустав скальпелем, срежем мешающие рубцы, освободим нерв и вернем кость на место под сильным снотворным.

— Магистр Евгений… — Антуан, бывший глава столичных лекарей, которого разжаловали до простого смотрителя подвала, робко поднял руку с задней лавки. — Но ведь Гален писал, что если сустав мертв больше месяца, дух жизни навсегда покидает кость! Стоит вскрыть суставную сумку, как вытечет вся живительная влага, и рука сгниет за два дня!

— Твой Гален никогда не видел нормальных инструментов, Антуан, — отрезал я. — Марта, маковый настой Бьерну. Вливай полкружки прямо в глотку. Нам нужно, чтобы он обмяк. Мышцы у этого вояки как железные обручи. Их надо расслабить до состояния мокрой тряпки, иначе при вправлении мы просто раздробим ему кость.

Рейтар судорожно сглотнул темную маслянистую жижу. Через десять минут зелье из опия и белены полностью вырубило его сознание. Глаза Бьерна остекленели, дыхание стало редким и глубоким, а каменные мышцы плеча наконец обмякли, потеряв силу.

— Тит, встань справа, — скомандовал я мяснику. — Твоя задача — ухватить Бьерна за предплечье и по моему сигналу плавно, всем весом тянуть руку вдоль тела. Не рвать, Тит! Рванешь — порвешь подмышечную артерию, и мы зальем кровью первый ряд лавок. Тяни медленно, как шкуру с быка дерешь на бойне. Понял?

Мясник сглотнул. Его квадратные пальцы мертвой хваткой вцепились в обмякшее запястье наемника.

— Понял, магистр Евгений. Сделаю как надо.

Я взял скальпель. Сталь тускло блеснула в луче апрельского солнца.

— Смотрите на линию разреза, студиозусы. Ведем нож по передней стороне сустава. Четыре пальца в длину. Рассекаем кожу, жир и верхнюю пленку.

Нож вошел в плотные ткани наемника. Кровь хлынула густо, но Марта сработала как автомат — в ту же секунду в рану легли два зажима, перекрыв бьющие сосуды. Клик. Клик. Крови больше нет, всё чисто. Я расширил разрез ножницами, пробиваясь к головке кости.

Она действительно была намертво замурована в пласт серой, хрящеватой ткани — результат старого воспаления. Нервный жгут был буквально вдавлен в это месиво, истончился и побледнел без нормального притока крови.

— Вот оно, место зажима, — я указал кончиком пинцета на сдавленный нерв.

На лавках тридцать парней синхронно вытянули шеи, кто-то даже встал, чтобы лучше разглядеть сплетение жил.

— Берем узкий нож Вульфа. Аккуратно, слой за слоем срезаем рубцы вокруг суставной сумки и освобождаем нервный жгут. Называется — освобождение нерва.

Два точных микродвижения лезвием. Плотный хрящ с сухим хрустом лопнул, и освобожденный серовато-белый жгут нерва на глазах расправился, возвращаясь к жизни.

— Теперь вправление, — я отложил скальпель. — Тит, тяни! Плавно! Всем весом назад!

Мясник уперся сапогами в гранитные плиты и начал мощно, медленно отклоняться, вытягивая руку Бьерна вдоль стола. Мышцы наемника натянулись как струны. Я вогнал пальцы глубоко в подмышку вояки, нащупал смещенную головку кости и с силой надавил на неё снизу вверх, толкая к суставной впадине.

Ткани сопротивлялись. Старые рубцы жалобно трещали под моим натиском. Правое плечо отозвалось резким жжением, но я прижал кость всей массой своего тела. Секунда. Еще одна.

В тишине амфитеатра раздался сочный, глухой щелчок. Кость Бьерна с идеальной точностью влетела в свое гнездо. Плечо мгновенно выровнялось, обретя нормальные, ровные очертания.

На лавках тридцать подмастерьев синхронно выдохнули. Юлиус в восторге грохнул кулаком по столу, забыв про университетскую спесь.

— Вошла! — пискнул Антуан с задней лавки, его седая борода тряслась от шока. — По всем канонам Болоньи это невозможно без разрыва жил… Магистр Евгений, вы вернули кость на место ножом и силой рук!

— Я вернул кость на место с помощью знания механики и законов рычага, Антуан, — я взял серебряную иглу, которую Марта уже заправила тонкой нитью. — Накладываем три шва на разорванные края суставной сумки. Серебряная проволока Вульфа удержит кость от повторного вывиха, пока все не затянется. Кожу зашиваем наглухо шелком. Марта, вставляй камыш в нижний угол раны, сукровица еще будет сочиться пару дней.

Операция завершилась через сорок минут. Бьерна перенесли на солому в госпитальную палату. Когда маковый дурман начал отпускать, наемник открыл глаза, судорожно пошевелил пальцами правой руки и уставился на них с диким, неверящим восторгом. Чувствительность вернулась. Зажатая жила снова ожила.

Я сидел на крыльце академии, глядя на темнеющие шпили столичного собора. Весенний вечер был теплым, пахло молодой травой и хлоркой. Первый урок прошел с полным успехом. Выбивание крестьянской глупости и цеховых бредней шло строго по графику.

Вдруг из ворот замкового двора вынырнул шериф Левенштайн. Его тяжелая кираса была начищена до зеркального блеска, седые усы зловеще топорщились, а в руке он держал плоский кожаный пакет с золотым гербом регента.

— Евгений Михайлович… — тихо произнес старый солдат, останавливаясь у ступеней. На его лице не было улыбки — только жесткая, рабочая тревога. — Из Вышгорода пришел вестовой. Но дело не в Епархии. В южный порт зашла каравелла под заморским флагом. Привезли посланника от самого Императора. У них там, на юге, беда, Евгений. Единственный сын императора, наследный принц, слег с черной немочью. Рука гниет после укуса кабана на охоте. Тамошние лекари требуют отпилить её по плечо, а император грозится вырезать всю их палату, если парень останется калекой. Они прослышали о «серебряном лекаре» из посада Святого Олафа и везут принца сюда, в нашу академию. Корабль уже в устье реки. Через два часа они будут у причала.

Я медленно поднялся с крыльца, поправляя ремень хирургического чехла на поясе. Сюжет закручивался все круче. Международный масштаб постучался в наши гранитные двери.

— Юлиус! Марта! — крикнул я в темноту амфитеатра. — Котлы в подвале раздуть на полную мощность! Вульфа — к операционному столу с набором расширителей. У нас гости высшей знатности. Готовьте серебро, коллеги. Наша смена продолжается.

Глава 35

Каравелла Священной Империи ударилась о причал на исходе третьей стражи. В тумане ее мачты торчали как ребра доисторической твари, сдохшей в устье Олафа. От палубы несло солью, тухлой трюмной водой и дорогой корицей, но весь этот коктейль намертво глушил другой запах — тяжелый, удушливый дух гниющего заживо мяса. Гангрена. Газовая или влажная, я пойму через минуту.

Я ждал на каменной плите, заложив руку за пояс. Марта сжимала масляный фонарь, швыряя желтые блики на грязные доски. За спиной застыли двенадцать моих интернов из бывших мясников — идеальные санитары для такой грязи. Плечи в косую сажень, нервы из стали. Они видали дерьмо и похуже, так что заморская свита своей паникой их не удивит.

Принца вынесли на черных лакированных носилках под парчовым балдахином. Филиппу, наследнику престола, стукнуло девятнадцать, но выглядел он как труп: лицо цвета мела, заострившийся нос, синие губы. Парень балансировал на грани гроба от дикого отравления кровью. Его правая рука до самого плеча превратилась в огромный кокон из шелковых бинтов. Бурая жижа пропитала ткань, бинты вздувались от выходящих газов. Вонь ударила такая, что двое моих амбалов-кожевников сплюнули в воду.

Следом семенил личный лекарь императора, доктор Ксавьер — холеный, надменный старик в парче и с массивной золотой цепью Саламанки на шее. Он брезгливо косился на наши гранитные стены и холщовые фартуки, вжимая в нос платок с лавандовым маслом.

— Куда вы тащите Его Высочество?! — взвизгнул он на латыни с мерзким южным акцентом, когда мои парни перехватили носилки. — Где архиепископ? Где соборные медики? Нам обещали вышгородского магистра, а нас встречают оборванцы с кузнечными клещами!

— Свои сказки из Саламанки расскажешь в трюме, Ксавьер. Заодно лавандового масла попьешь, — отрезал я на чистой латыни, перехватив край носилок здоровой рукой. — Твоему принцу осталось от силы три часа. Дальше — почки откажут, а плечо сгниет до костей. Марта, парня в первый сектор амфитеатра! Юлиус, раздувай автоклавы! Готовь большую пилу и все серебряные зажимы. Работаем по высшему разряду, за руку повоюем, но ничего не обещаю.

Доктор Ксавьер аж споткнулся, смешно разинув рот. Безупречная латынь от грязного хирурга с повадками палача сбила с академика всю спесь. Он лишь испуганно засеменил следом, шурша парчой по ступеням винтовой лестницы.

Главный амфитеатр академии тонул в резком свете факелов и масляных ламп. Тридцать интернов уже замерли на деревянных ярусах, навострив гусиные перья над тетрадями. Для них этот кошмар был лучшим наглядным уроком в жизни.

Принца швырнули на стол. Марта в секунду искромсала ножницами шелковые заморские бинты.

Когда ткань сползла, Юлиус у стола глухо матюкнулся, а Ксавьер снова уткнулся в свой платок.

Правая рука принца от локтя до кисти превратилась в багрово-синее склизкое месиво. В самом центре — рваный след от клыков кабана, где плоть уже сгнила до состояния серого желе. Я надавил на кожу — под пальцами сухо затрещали пузыри трупного газа. Чистая анаэробная зараза, влажная гангрена. Но, к моему удивлению, гниль забуксовала у плеча. Там, где мышцу туго зажимала естественная оболочка, тело принца выставило последний рубеж — четкий воспаленный валик, который пока еще сдерживал яд.

— Смотрите в оба, парни! — я шагнул к лавкам, чеканя слова. — Перед вами влажная гангрена, гниль сожрала мышцы, яд уже в крови. Мудрецы из Саламанки хотели оттяпать руку под корень. По их методе — рубануть топором и прижечь раскаленным железом — принц сдохнет от потери крови через две минуты. Но зараза забуксовала. Мы отрежем руку наполовину, спасем сустав. Парень хотя бы сможет держать поводья деревянным протезом. Марта, глуши его маковым соком по нервам! Живо!

— Безумие! — Ксавьер рванулся к столу, громыхая золотой цепью. — Нельзя резать по живому мясу! Великий Гален завещал выжигать Антонов огонь у самой груди! Ты убьешь наследника! Стойте!

У дверей амфитеатра шериф Левенштайн медленно перекинул тяжелый меч с плеча в руку. Его седые усы зловеще дернулись.

— Слышь, лекарь, — глухо бросил старый вояка. — Твой принц приплыл к нам, потому что в вашей Саламанке умеют только заколачивать гробы. Свали на заднюю лавку и не отсвечивай. Сделаешь еще шаг… я лично вырежу тебе язык под самый корень. Без всякого мака.

Императорский доктор побледнел, сглотнул слюну и трусливо попятился к гвардейцам на верхний ярус.

Через пять минут маковый концентрат намертво вырубил правую сторону тела принца. Зрачки Филиппа сузились в точки, взгляд остекленел, а хриплое, бешеное дыхание выровнялось. Боль ушла.

— Юлиус, зажми плечо чуть выше линии гниения, — скомандовал я, перехватывая у Марты тяжелую ампутационную пилу с полукруглым лезвием. Свежевываренная сталь блеснула ледяным синим глянцем. — Тит, хватай предплечье. Держи намертво. Дернется кость — искромсаем лоскуты кожи.

Швы держали намертво, линия разреза осталась абсолютно сухой. Ни единой капли крови не просочилось сквозь серебряные нити. Мясо на срезе за секунды налилось здоровой розовой кровью.

— Теперь нервы, — я подцепил ножницами толстые нервные стволы, потянул на себя и обрубил на пару сантиметров выше мышц. Это верный способ спасти парня от будущих диких болей и фантомных судорог. — Мышцы стягиваем над костью редкими шелковыми стежками. Делаем плотную подушку. Кожу зашиваем наглухо, но в самый угол втыкаем камышовую трубку, чтобы раненая жижа свободно выходила наружу.

Когда я затянул последний узел на коже принца, ратушные часы на площади глухо отбили пять утра. Мы уложились в тридцать пять минут. Идеальное время для сложнейшей полевой разделки. Парень будет жить.

Я отошел к бадье и принялся смывать речным песком кровь наследника. Пальцы были теплыми, спокойными, ни единого намека на дрожь. Внутренний хирург Евгений Мицуда довольно оскалился: сложнейший случай закрыт с полным успехом. Заморская зараза зачищена по высшему разряду земных стандартов.

Доктор Ксавьер сполз с верхней лавки амфитеатра. Пропитанный лавандой платок выпал из его пальцев прямо в грязь. Холеный академик Саламанки подошел к столу и уставился на чистую повязку на плече принца Филиппа, а затем — на его ровное, глубокое дыхание под шерстяным одеялом. Парня больше не трясло от яда.

— Серебряный волос… — просипел старик, и его голос сорвался на хрип. — Никакого каленого железа… Никакого выжигания плоти… И он… он дышит, магистр Евгений. По всем трактатам Саламанки он должен был сдохнуть еще на распиле кости. Вы… вы не просто лекарь. Вы переписали саму суть хирургии.

— Твои трактаты написаны трусами, которые боялись заглянуть внутрь раны, Ксавьер, — я уложил инструменты в кожаный чехол и затянул ремни. — Забирай своего принца. Тащите его в первый бокс госпиталя. Марта покажет, как менять тряпки вокруг дренажной трубки. Пять дней полного покоя. Пить давать только кипяченую воду с солью. Если найду в палате твои сушеные жабы — лично заставлю тебя сожрать весь таз с его отпиленной рукой.

Императорский лекарь согнулся в глубоком поклоне, звеня золотой цепью Саламанки о гранитные плиты. Академическая медицина юга капитулировала перед моей кустарной анатомичкой без единого писка.

Глава 36

К полудню третьих суток принц Филипп уже сам держал левой рукой чашу с овсяным отваром. Камышовый дренаж Марта выдернула еще вчера. Края раны на плече сомкнулись плотно и сухо, никакого намека на гниль или заразу. Лихорадка отступила, жар спал, а бледные щеки наследника наконец налились здоровым румянцем. Парень выкарабкался.

Доктор Ксавьер торчал у его кровати, послушно вбивая в пергамент каждую мою команду. Гордый академик больше не вспоминал Галена. Он до красноты мыл руки щелоком и сам драл дубовые полы в палате уксусом, лишь бы я не выставил его вон.

— Евгений Михайлович! — в палату влетел Юлиус, шурша фартуком. Лицо магистра Оксенфурта было серым от ужаса, очки съехали на кончик носа. — Там… на причале. На каравелле императора…

Я отложил пинцет. Внутри противно звякнул колокольчик тревоги.

— Что там, Юлиус? Матросы подхватили тиф?

— Хуже, магистр… — Юлиус судорожно сглотнул. — Боцман и двое матросов из трюма начали кашлять. Навзрыд, до хрипа. А сейчас у них изо рта повалила розовая кровавая пена. И на шее у боцмана… Я сам видел сквозь щель люка… огромные, сизые нарывы со сливу величиной. Бубоны, Евгений Михайлович! Это Черный Мор! Легочная чума! Та самая, что сорок лет назад скосила половину Вышгорода!

Мозг мгновенно выкинул жесткую сводку из медицинской практики: чума, легочно-бубонная форма. Заражаемость — сто процентов. Передается по воздуху и через блох. Убивает за трое суток. Без жесткого карантина и убойной химии сдыхают абсолютно все.

«Антибиотиков нет», — щелкнула в голове хладнокровная мысль. — «До изобретения лекарств еще четыреста лет. Мы на краю бездны. Если эта дрянь вырвется с корабля на рыночную площадь, через две недели весь город превратится в один гигантский чумной склеп. Нужна жесткая, тотальная зачистка и блокировка порта».

— Запереть ворота причала! — рявкнул я, срывая холщовый фартук и перехватывая тяжелую трость. — Юлиус, хватай коменданта Торстена и всех стражников. Оцепить каравеллу тройным кольцом. Ни одна живая душа, ни одна крыса не должна сойти на берег. Кто дернется прыгнуть в воду — валить из арбалетов без предупреждения. Марта, сколько у нас серы и дегтя?

Девка уже шуршала у стеллажей кладовой, хватая тяжелые глиняные горшки. Бледная как смерть, но взгляд — лед. Шрам на виске разгорелся от бешеного прилива адреналина.

— Три горшка серного концентрата, Женя, — быстро отчеканила она. — И две бочки извести в подвале. Фитили готовы. Что делаем?

— Будем выжигать заразу под корень, Марта. Эта дрянь разлетается с каждым плевком и кашлем. Но бактерии дохнут от высокой температуры и серного дыма за пару минут. Нам нужно спуститься в самый трюм и устроить там газовую атаку до того, как чумное облако накроет город. Юлиус, тащи маски!

Противочумная маска в моем исполнении выглядела жутко: плотный холщовый мешок, пропитанный дегтем и серебряной солью, с двумя кусками слюды вместо глаз. Дышать сквозь этот бутерброд — сущий ад, воздух шел горячим, горьким и вонял паленой шерстью. Но это был единственный шанс не вдохнуть смерть.

Мы вышли на причал. Апрельское солнце пекло вовсю, берега Олафа дышали гнилой сыростью. Каравелла лениво качалась на воде. На палубе — ни души. Команда, усевшись от страха, заперлась в кубриках. Стражники Торстена, замотанные марлей до самых глаз, выстроились вдоль стены, намертво наставив взведенные арбалеты на борта корабля.

— Евгений Михайлович… — глухо выдавил Торстен из-под холщовой маски. — Они там… кашляют. Слышно сквозь дубовые борта. Словно псы лают в запертом сундуке. Валить их, если полезут наружу?

— Валить без предупреждения, Торстен, — отрезал я и шагнул по узким сходням на борт корабля. — Марта, держи свет. Юлиус, горшки с серой неси как хрусталь. Уронишь — спалим к чертям корыто вместе с принцем в госпитале.

Мы рванули вниз по крутому деревянному трапу, в самое брюхо каравеллы. Вокруг сомкнулся удушливый, звенящий полумрак. Несло тухлой водой, соленой треской и приторным, кошмарным духом гниющего изнутри человеческого мяса. Из глубины кубрика долетал сухой, надсадный кашель, переходящий в хриплое бульканье.

Я с ноги вышиб дверь кубрика.

В желтом круге фонаря Марты показались трое матросов. Они валялись на грязных матрасах, скрючившись от боли. Боцман — здоровенный мавр — судорожно хватал ртом воздух, из его губ толчками шла розовая кровавая пена. На шее под челюстью раздулся багрово-черный, лоснящийся бубон размером с кулак. Кожа на нем натянулась до предела, внутри просвечивала сизая жижа. Парень уже догорал, его мозг выключался от яда.

— Накрыло всех, — отчеканил я из-под маски. — Чистая чума, легкие в труху. Им уже не помочь. Юлиус, горшки в центр кубрика! Сыпь известь в поддоны! Марта, поджигай фитили!

Девка в секунду ткнула открытым огнем фонаря прямо в камышовые шнуры.

Фитили зашипели, брызнув зелеными искрами. Черная жижа в горшках рванула яростным оранжевым пламенем. Трюм затянуло едким серным дымом. Запах тухлых яиц ударил с такой силой, что слюда на моих очках вмиг запотела. Газ пошел выдавливать кислород, выжигая заразу в воздухе секунда за секундой.

Боцман на матрасе судорожно выгнулся. Мутные, залитые кровью глаза открылись, уставившись на наши жуткие маски. В его гаснущем мозгу мы наверняка казались чертями, явившимися из преисподней. Мавр сделал последний свистящий вдох, выплюнул струю черной крови и затих. Конец. Легкие парня просто превратились в кашу.

— Валим! — рявкнул я, пятясь к трапу. — Задраить люки! Наглухо! Пусть сера коптит это гнездо три часа!

Мы вылетели на палубу, сорвали раскаленные вонючие маски и взахлеб задышали речным воздухом. Сердце в груди колотилось как бешеное, пульс зашкаливал под сто двадцать. Но внутри звенела холодная уверенность: мы успели. Первую вспышку удушили в зародыше, зараза не прорвалась в город.

К вечеру в академию приехал сам регент Валуа в сопровождении шерифа Левенштайна. Правитель был бледен, но держался твердо. Он замер у крыльца, разглядывая цепь стражников, окруживших чумной корабль.

— Мне доложили про Черный Мор, Евгений, — тихо сказал регент, опираясь на трость. — Святоши уже собирают толпу у собора. Орут, что принц привез проклятие. Если чума вырвется в жилые кварталы… бароны сбегут из столицы до рассвета.

— Чума не прорвется, Валуа, — я швырнул в сторону грязную холстину, смыв серную копоть с пальцев. — Очаг в трюме выжжен газом дотла. Трупы засыпаны известью и заперты в свинцовые ящики — кузнец Вульф как раз запаивает швы. Блокада полная. Но у нас другая беда. Доктор Ксавьер.

Я кивнул на императорского лекаря. Старик скрючился на ступенях госпиталя, обхватив голову руками. Его колотила мелкая дрожь, а золотая цепь уныло болталась у самых колен.

— Что с ним? — шериф Левенштайн зловеще шевельнул седыми усами. — Тоже зачесался?

— Зараза уже внутри, — я шагнул к старику и вздернул его подбородок вверх. — Гляньте на глаза. Белки налились кровью, сосуды лопаются — чистый «кроличий взгляд», первый признак чумного яда. Пульс шпарит под сто пятнадцать, сердце сбоит. А на шее уже раздувается бубон. Ксавьер возился с принцем на корабле и наглотался чумной пыли до того, как мы выставили посты.

Императорский медик уставился на меня безумными от шкурного ужаса глазами. Он понимал свой приговор. Холеный академик, привыкший лечить лордов лавандовой водичкой, сообразил: Черный Мор пришел лично за ним.

— Магистр Евгений… — заскулил он на латыни, брызгая слюной. — Спаси! Ты же перешил кишки регенту! Вырезал гниль у короля! Вытащи меня! Я отдам все книги! Все секреты Саламанки! Стану твоим псом у операционного стола, буду мыть за вашими мясниками лотки! Только не дай мне сгнить!

Я покосился на Марту. Девка сжимала банку с новой серебряной солью Юлиуса. Лицо — лед, в глазах — расчетливый азарт операционной сестры, готовой к дикому, смертельно опасному эксперименту. Никакой жалости, только чистый научный интерес.

— Проверим на тебе новый метод, Ксавьер, — я рывком поднял его на ноги. — Живо в четвертый бокс, в полную изоляцию. Будем выжигать твой нарыв серебряной солью и глушить заразу тройными дозами спирта с отваром ивовой коры, чтобы сердце не встало. Готовых лекарств у меня нет, так что твое тело будет рубиться со смертью один на один. Выживешь — Саламанка утрется, а ты станешь первым, кто победил Черный Мор. Сдохнешь… кузнец Вульф уже греет паяльник для твоего личного свинцового макинтоша. Время пошло, академик. Твой главный консилиум начался.

Глава 37

Стены четвертого бокса госпиталя до самого потолка побелили свежей, едкой известью — она выедала глаза даже сквозь слюду противочумных масок.

В углу бокса бешено трещала жаровня. На углях плавилась сера, выплевывая горький, сизый дым. Тяжелая газовая туча висела над головами, заставляя Юлиуса надсадно кашлять сквозь марлевый намордник.

На узкой койке, намертво прикрученный к углам кожаными ремнями, метался доктор Ксавьер.

Шли вторые сутки изоляции. Императорский лекарь окончательно слетел с катушек от дикого яда в крови.

Холеное лицо академика Саламанки усохло и почернело, превратившись в землистую маску мертвеца. Губы покрылись черной запекшейся коркой, из угла рта лениво текла темная кровь. Но самый ад творился на его шее, прямо под челюстью.

Чумной бубон раздулся с добрый кулак. Кожа натянулась до глянцевого блеска и отливала грязно-синим, почти угольным цветом.

Внутри нарыва все клокотало — лимфоузел сгнил, превратившись в месиво из гноя и распадающихся тканей. Кровавая жижа внутри опухоли намертво пережала сонную артерию. Сердце старика молотило в бешеном, предсмертном ритме — под сто пятьдесят ударов в минуту.

— Пульс — нитка, — отчеканил я, зажав пальцами лучевую артерию. — Парень на грани. Токсический шок, третья стадия.

Иммунитет старика рубился двое суток, серебро Юлиуса сдержало заразу, но теперь этот нарыв на шее работал как ядерная бомба. Если я не вскрою мешок в ближайшие десять минут, капсула лопнет внутрь. Гной зальет грудину, и сердце Ксавьера встанет намертво.

— Марта, зажимы! Юлиус, лоток под гниль! Вскрываем бубон, живо!

Девка мгновенно вложила в мою ладонь узкий скальпель. Ее жуткая холщовая маска со слюдяными глазами не шелохнулась, пальцы — кремень. Она замерла у изголовья, наставив свет лампы прямо на шею академика.

Я наметил линию. Шесть сантиметров вдоль мышцы, прямо через багровый эпицентр.

Сталь вошла мягко. Раздутые ткани просели, рыхлые и хрупкие, как мокрый картон. Кровь из сосудов не шла — она буквально вываливалась кусками черного желеобразного студня. Чистый чумной паралич сосудов.

Я вогнал лезвие глубже, пробивая капсулу лимфоузла.

Из разреза под диким давлением, со свистом и приторной гнилостной вонью, ударил фонтан черно-кровавой жижи. Чистый, стопроцентный концентрат чумной смерти.

Юлиус вовремя подставил таз с известью. Смертоносная жижа с глухим чавканьем рухнула на дно, известь мгновенно закипела и зашипела, сжигая бактерии заживо высокой температурой.

— Вымакивай, Марта! — выдохнул я сквозь маску. — Досуха. Мне нужно видеть дно.

Девка ловко орудовала марлевыми тампонами, зачищая рану. Я перехватил длинную острую ложку из набора и начал методично, кусок за куском, выскребать сгнившее мясо наружу.

превратившиеся в серое месиво остатки лимфоузла прямо со стенок сонной артерии. Работа шла на грани фола. Оболочка сосуда истончилась от воспаления до предела. Один неверный шаг — и артерия лопнет под моей ложкой, залив все вокруг фонтаном крови.

Когда я полностью выгреб гнилое мясо из полости бубона, я перехватил флакон с новой серебряной солью Юлиуса.

— Лей внутрь, Марта! Прямо на голую артерию. Нужен тотальный химический блок для бактерий в ложе сосуда.

Девка щедро плеснула прозрачный раствор в глубокую рану на шее Ксавьера.

Ткани мигом побелели — серебро въелось в белок клеточных стенок чумной палочки, создавая стерильную защитную корку. Академик на койке судорожно выгнулся дугой. Привязанные конечности затряслись, из груди вырвался глухой, звериный хрип, но ремни удержали тело. Дикая боль на пару секунд выдернула его сознание из бреда.

Мутные «кроличьи глаза» открылись и уставились в упор на мою маску.

— Серебро… — прошептал он сухими губами, выплевывая розовую пену. — Выжигает… Живой…

— Теперь — живой, Ксавьер, — я скинул ложку в таз со щелочью. — Гнойник зачищен. Очаг гниения ликвидирован.

Зашивать такую рану — самоубийство, оставим ее открытой под серебряными повязками. Марта, втыкай две камышовые трубки, пускай сукровица стекает. Юлиус, заливай ему в глотку двойную дозу спирта с отваром ивовой коры. Надо удержать давление, чтобы сердце не встало.

Через четыре часа, когда весеннее солнце полностью залило госпитальный двор, Ксавьер наконец отрубился и уснул ровным, глубоким сном.

Лихорадочный румянец спал, уступив место нормальной послеоперационной бледности. Пульс на запястье выровнялся и замер на девяноста пяти ударах. Легкие чистые — жесткая терапия и вовремя пущенный скальпель спасли органы от смертельного удара ядом.

Я вышел на крыльцо, сорвал раскаленную вонючую маску и жадно глотнул весеннего воздуха.

Руки гудели от дикого напряжения, плечо привычно поднывало, но внутри горел чистый триумф земного хирурга. Первая в истории этого мира успешная зачистка чумного бубона официально занесена в мой госпитальный журнал.

Во дворе нас уже ждал принц Филипп. Наследник империи стоял у крыльца, твердо опираясь левой рукой на плечо шерифа Левенштайна. Правый рукав его кафтана был аккуратно подвернут и подвязан к поясу серебряным шнуром. Лицо чистое, взгляд — жесткий и полностью осознанный.

— Магистр Евгений! — громко, чтобы слышали все тридцать интернов, прильнувших к окнам амфитеатра, бросил Филипп. — Доктор Ксавьер жив?

— Жив, Ваше Высочество, — ответил я, досуха вытирая руки чистой холстиной. — Нарыв вскрыт, гниль выгребли, серебряная соль выжгла остатки чумы на шее.

— Через неделю ваш академик уже сам будет драть руки щелоком и таскать за мной лотки на обходах. Карантин с корабля снимем через трое суток, если у матросов больше не вылезет сыпь.

Принц Филипп медленно шагнул вперед, вытащил левой рукой плоский пергаментный свиток с тяжелой золотой печатью южного имперского дома и бережно опустил его на деревянные ступени прямо к моим сапогам.

— Это международный медицинский пакт, магистр Евгений, — тихо, но весомо отчеканил наследник. — Мой отец уже в курсе, какой «серебряный лекарь» орудует в посаде Святого Олафа.

— С этой секунды Священная Империя признает твой Медицинский приказ высшим научным ведомством на континенте. Мы за свой счет открываем три филиала твоей Хирургической академии в южных портах.

Кузнец Вульф получает монополию на поставку хирургической стали из харалужной руды во все госпиталя юга. Твоя серебряная проволока и правила чистоты теперь станут законом для всей Европы.

Я поднял пергамент. Золотая бляха печати приятно холодила ладонь, но для меня эти листы были кое-чем поважнее простого признания.

Это был официальный, железобетонный пропуск для земной медицины в этот мир средневекового страха, суеверий и гнилых ниток.

Мы вышли на планетарный уровень клинического контроля.

Вдруг из ворот замкового двора вылетел комендант Торстен. Его железная каска съехала на самый затылок, а рожу перекосило от дикой, злой солдатской радости. За его спиной двое стражников волокли по грязи человека, скрученного по рукам и ногам толстыми пеньковыми канатами.

Это был каноник собора Игнатий. Его золотая митра была сорвана, белая сутана перемазана дегтем и сажей, а из кармана вывалилось огниво и склянка с маслом.

— Взяли у ворот госпиталя, магистр Евгений! — гаркнул Торстен, швыряя святошу на плиты прямо к сапогам шерифа Левенштайна. — Эта тварь пыталась поджечь наши склады с известью и маковым суслом! Хотел спалить академию вместе с чумными матросами, чтобы объявить твою лечебницу бесовским гнездом! Что с ним делать? Курнуть на шпиле собора прямо сейчас или подождем до субботы?

Я медленно спустился по ступеням, встав в упор перед распластанным каноником. От моего взгляда старый инквизитор сжался в комок и трусливо вжал голову в плечи.

— Повесить — это слишком легко, Торстен, — тихо обронил я, и мой голос прозвучал как удар топора в звенящей тишине двора. — Каноник Игнатий очень пекся о «воле Всевышнего» и греховных болезнях. У нас в пятом боксе как раз лежит мясник Тит с лютым тифом. Ему нужно таскать судна и драть полы щелоком трижды в день. Впишите каноника в журнал как санитара низшего ранга без права выхода из карантина. Пусть покажет веру на деле, выгребая дерьмо за кожевниками. А если начнет харкать кровью… Юлиус лично намажет ему язык серебряной солью. Поглядим, как его молитвы справятся с тифозной палочкой.

Шериф Левенштайн у крыльца академии хохотнул — громко, сочно, его седые усы зловеще задергались от кайфа.

— Чистая работа, Верховный физик! — крикнул старый вояка, вскинув рукоять меча к груди. — Зачистка церковной мрази прошла по всем правилам! Ведите Игнатия к Титу, пускай заступает на смену!

Я обернулся к Марте. Девка стояла на крыльце, бережно убирая новые серебряные иглы в кожаный чехол. Светлая коса уложена волосок к волоску, в глазах — слепящее весеннее солнце. Мы взяли верх на всех фронтах — и в анатомии власти, и в рукопашной с гнилой плотью.

Глава 38

Апрель следующего года влетел в столицу не потопом, а сухим, ровным теплом. Глина на тракте схватилась мертвой коркой, а Олаф катил свои воды лениво, безмятежно облизывая гранитные быки причалов. Над шпилями собора больше не коптили чумные костры. В воздухе пахло травой, цветущей ольхой и новым, уже привычным для города ароматом — чистой известью, дегтем и вареным мылом. Запах победы над гнилью.

Я стоял на смотровой площадке верхней башни Главной Королевской Академии хирургии, заложив руку за спину. Левое плечо больше не ныло — рубец побелел, затянулся и полностью прирос к суставу под постоянной нагрузкой. Мои пальцы — пальцы земного хирурга Евгения Мицуды в теле конюха — вернули себе ту самую дистиллированную точность, с которой на Земле я мог шить сосуды вслепую, на чистых рефлексах.

— Евгений Михайлович… — из люка лестницы, шурша белоснежной холщовой мантией, вынырнул Юлиус.

Бывший столичный лекарь, а теперь декан факультета Академии, выглядел солидно. С его пальцев исчезли дурацкие перстни Саламанки, уступив место мозолям от постоянного мытья рук щелоком и песком. В руках он сжимал массивный, обтянутый свиной кожей фолиант — Новый Госпитальный Регистр Короны.

— Международный консилиум прибыл к ратуше, магистр, — тихо, с уважением доложил Юлиус. — С имперского корабля сошли двенадцать докторов из Саламанки и Болоньи. Наш магистр Антуан встретил их прямо у ворот. Знаете, он ведь теперь у нас в подвале читает лекции по топографии шеи, так он заморским светилам первым делом приказал ногти обрубить кусачками Вульфа прямо на причале. Те начали было орать про свои университетские права, но шериф Левенштайн просто кивнул на шпиль ратуши, где до сих пор сушатся кости Ганса… Южане вмиг заткнулись и достали ланцеты. Мы готовы открывать первый семестр.

— Пациенты в амфитеатре готовы? — я не оборачивался, глядя вниз, на внутренний двор госпиталя.

Там ровными шеренгами выстроились наши новые интерны. Сто двадцать человек. Бывшие мясники из цеха Годфрида, кожевники Хуго, молодые гвардейцы и даже парочка бывших монахов, променявших латинские молитвенники на анатомический атлас. Все как один в чистых холщовых фартуках. У каждого на поясе в кожаных чехлах тускло поблескивала хирургическая сталь из мастерских Вульфа.

— Готовы, магистр Евгений, — отозвался Юлиус, с сухим стуком захлопнув латунные застежки книги. — В первом боксе заморский капитан с ущемленной паховой грыжей. Третьи сутки, кишки вот-вот сгниют. Профессора из Саламанки пытались приложить к его паху сушеную печень ящерицы, но Марта… Марта отобрала кувшин со снадобьем и швырнула в сточную канаву. Пригрозила, что если они еще раз притащат грязь в операционную, она лично вырубит им нервы и отрежет языки. Заморские светила боятся её сильнее, чем инквизиции.

Я коротко оскалился. Марта стала железным хребтом Медицинского приказа. Ее мозг, перекроенный моим скальпелем во время зимней трепанации, полностью восстановился. Речь стала лаконичной, жесткой, без крестьянской шелухи, а моторика при подаче инструментов превосходила стандарты операционных сестер Пироговки.

— Иди вниз, Юлиус, — скомандовал я, затягивая тесемки куртки. — Готовь маковый раствор. Начнем ровно в полдень. Пусть южане посмотрят, как накладывают двухрядный серебряный шов на кишку так, чтобы пациент не орал от боли и его не держали трое грузчиков. Пора закрыть их средневековую Саламанку раз и навсегда.

Магистр поклонился и скрылся в люке, заставив ступени жалобно скрипнуть.

Я остался на башне один. Ветер с Олафа трепал полы куртки, неся запах травы и талой воды.

Сзади тихо, почти бесшумным шорохом шелкнула холстина. Я не обернулся — знал этот шаг. За год я научился ловить её дыхание среди любого шума в госпитале.

Марта подошла к гранитному зубцу стены и встала справа. Светлая коса была уложена идеально — плотный венец полностью прятал тонкий розовый шрам над виском. В руках она сжимала тот самый, первый кожаный чехол Вышгородского набора: серебряные иглы, зажимы и длинный ампутационный нож. Все разложено строго по местам.

— Красиво тут, Женя… — тихо обронила она. Ее большие светлые глаза отражали чистое апрельское небо. — Город как на ладони. На слободе чисто, воду из колодцев пьют только вареную. Годфрид вчера поставил новую колоду на бойне и всю засыпал известью, как ты велел. Тит хвастался, что мясо теперь неделю лежит и не синеет.

— Это называется асептика, Марта, — я посмотрел на её руки.

Пальцы бывшей девки из графской конюшни были чистыми, ногти коротко обрублены, ни следа грязи. Но на правом запястье темнел старый глубокий рубец от веревок управителя Ларса — метка из тех времен, когда её жизнь стоила дешевле трех медных монет.

— Ты помнишь, Женя… — Марта повернулась ко мне, поймав мой взгляд с той самой дистиллированной, мертвой точностью, которую она выработала за сотни часов в операционной. — Помнишь ту зиму? Избушку Брана. Дыру в крыше, сквозь которую снег сыпал прямо на твое разорванное плечо. Кул тогда приперся с дубиной, хотел сдать тебя старосте за три медяка. И Ларс в овраге с рогатиной… Я ведь тогда прибежала к тебе не просто из-за книги. Я прибежала, потому что настоящий Корн… он перед тем, как ломануться в лес, обещал мне, что мы сбежим на юг. Купим домик у реки. Заведем коней.

Я промолчал. Мышечная память Корна отозвалась глухим, щемящим импульсом под лопаткой, но я подавил его привычным врачебным усилием. Хирург Мицуда не имел права отвлекаться на чужие фантомные боли во время обхода.

— Настоящий Корн сдох в той канаве от удушья мозга, Марта, ты сама это знаешь, — тихо бросил я, глядя на шпили. — Его мозг выключился от холода и потери крови за пять минут до того, как я открыл глаза. Я украл его тело. Занял место у твоего костра. И я никогда не куплю тебе домик у реки. Моя жизнь — этот амфитеатр, серебряные иглы и камышовые трубки. Я не умею растить овес и чистить копыта коням. Я умею только резать, чтобы жило.

Марта слабо, очень мягко улыбнулась. Ее пальцы скользнули по латунной застежке хирургического чехла, открывая его. Внутри на красном бархате ровными рядами блестели инструменты.

— Я знаю, Женя, — тихо произнесла она, и в ее голосе не осталось крестьянской обиды. Это был голос первого ассистента Верховного физика. — Я поняла все еще на старой мельнице, когда ты втирал управителю про сибирскую язву. Настоящий Корн от страха забился бы под сани и выл как пес. А ты стоял прямо, и глаза у тебя были как лед на реке. Холодные. Точные. Ты не украл его жизнь, Женя. Ты ее спас. Спас его мясо от гниения в мерзлой земле, а мою голову — от амбара Ларса. Без твоего ножа я бы сейчас гнила на погосте вместе со всей своей семьей.

Она шагнула ближе, прижавшись плечом к моей куртке.

— Мне не нужен домик у реки, Евгений Михайлович. Мне нужна наша операционная. Мне нужно видеть, как дышит король после твоего надреза и как принц Филипп держит чашу левой рукой. Твой Медицинский приказ — это и моя жизнь. Мы перешили это королевство заново, Женя. Связали разорванное русло этого мира твоей серебряной проволокой. И этот шов уже никогда не расползется.

Я посмотрел на неё — долго, пристально, оценивая состояние. Зрачки в норме, реакция на свет живая, дыхание ровное и чистое. Никаких следов повреждений после вскрытия черепа. Полное восстановление тканей и разума.

— Накладываем финальный шов, коллега, — сказал я, забирая из её рук кожаный чехол. Тяжелый сверток привычно лег на бок. — Время к полудню. Юлиус уже загнал докторов Саламанки в амфитеатр. Пора на обход. Заморский капитан со своей грыжей сам себя не разрежет. Первая лекция по экстренному удалению грыж для европейских интернов объявляется открытой.

— Начинаем, магистр Евгений, — Марта улыбнулась, быстро и уверенно поправив воротник моей куртки. — Маски выварены, автоклавы в подвале раскочегарены на полную. Серебряные нити перебраны. Наша смена продолжается.

Мы развернулись и шаг в шаг пошли к люку башни. Каменные ступени вели нас глубоко в недра новой, стерильной медицинской империи, выкованной из кустарной стали и земного цинизма. Туман над Олафом полностью растаял. Весеннее солнце заливало гранитные плиты двора ослепительным, чистым белым светом. Протокол выживания в этом мире был официально закрыт с абсолютным успехом.