mL5Живой счёт. Некоторые люди полезны

Глава 2. Маленький мир

Мир начинался в трёх шагах над головой и там же заканчивался.

Потолок был собран из широких досок, и между досками кто-то плотно забил светлые полосы. В двух местах полоса выкрошилась, и оттуда тянуло холодным.

Похоже, от этого их и забивают.

Я нашёл эти два места на четвёртый или пятый день и потом каждое утро проверял, не появилось ли третье.

Больше проверять было нечего.

Стены оказались такими же — доски и полосы, только доски более узкие. Пахло в доме всегда одинаково: деревом, дымом и тем, что готовила женщина. Запахи менялись по времени суток, и по ним можно было понять, ближе к утру или к вечеру, даже не поворачивая головы к окну.

Голову я к тому времени уже поворачивал.

Здесь меня звали здесь Алекс.

Я вычислил это не сразу: короткое слово, которое женщина говорила чаще других, всегда при этом глядя на меня, — значит, моё. Потом заметил, что мужчина обращается к ней одним и тем же сочетанием. Женщину звали Нири.

Ещё через несколько дней она назвала его Артуром.

Алекс. Нири. Артур.

Три слова, на которые ушло что-то около месяца.

Я подумал, что в той жизни за месяц выучивал по сорок иностранных слов в день, если было нужно, и что здесь у меня нет ни словаря, ни переводов, ни даже возможности спросить.

Только повторения.

Придётся считать их.

Привычки Артура я разобрал раньше, чем язык.

Он вставал раньше всех. Собирался тихо, дверь открывал придерживая, чтобы петли не пошли в полный голос, — и всё равно они каждый раз скрипели на одной и той же ноте.

Возвращался по-разному. Иногда до заката. Иногда сильно позже.

Нири встречала его у двери всегда. Не «почти всегда» — я следил.

Дальше они разговаривали, и разговоры делились на два вида. В первом было много смеха, во втором смеха не было совсем, зато были паузы. Второй вид случался реже и почти всегда после того, как Артур возвращался поздно.

Я запоминал, какие звуки идут в каком из двух.

Это оказалось полезнее, чем запоминать слова.

Тело догоняло медленно и в понятном порядке.

Сначала научился сидеть. Потом ползать — быстро, потому что ползать оказалось почти тем же самым, что и лежать, только с пользой.

Вставать было хуже.

Я держался за край лавки, поднимался, стоял пять или шесть вдохов и садился обратно. На следующий день — семь. Ещё через день — снова пять, и это раздражало сильнее всего: тело не складывалось в ровный ряд, оно шло вверх зигзагом.

Первые шаги я пересчитывать перестал, потому что падал слишком часто.

Нири каждый раз подбегала.

Я довольно быстро понял, что если сесть и не издавать звуков, она останавливается на полдороге и просто смотрит. Так было удобнее: я успевал сообразить, куда именно поставил ногу неправильно.

Через несколько недель падений стало заметно меньше.

Ещё через какое-то время я ходил по дому свободно, и мир перестал быть комнатой.

Теперь можно было выбирать, куда идти.

Двор оказался небольшим.

Дом, сарай в двадцати шагах, большое дерево ближе к забору. Забор высокий и глухой, и от калитки до крыльца — примерно двадцать пять моих детских шагов, о чём я узнал, потому что считать шаги было первым занятием, которое я себе нашёл.

За забором начинался лес.

Днём оттуда шло птичье, вечером — совсем другое: то протяжное, то короткое и резкое. Пару раз над деревьями пролетели птицы такого размера, что я сначала принял их за что-то другое.

Я показал пальцем.

Нири назвала слово.

Я показал ещё раз, через несколько дней, когда пролетели следующий раз.

Слово было то же самое.

В доме всё лежало на своих местах, и мест было немного.

Деревянная посуда. Глиняные кувшины. Полки. Верёвки. Инструменты, назначения которых я не понимал, — таких было больше половины.

Ни одна вещь в доме не выглядела одинаковой с другой такой же. Две миски отличались формой края, у трёх ложек ручки были разной длины.

Всё сделано руками. Каждая вещь по отдельности.

Я разглядывал их подолгу, пока родители были заняты. Артур несколько раз это замечал и только улыбался.

Ребёнок, который таращится на ложку, — вещь понятная. За неё не спрашивают.

Меч висел у выхода.

Первое, что я про него отметил: Артур брал его всегда. Не «обычно» — я проверял полгода, и он не вышел за дверь без меча ни разу, даже когда уходил к соседям на четверть часа.

Второе: он с ним возился.

Каждый раз, вернувшись, осматривал клинок — медленно, поворачивая к свету. Точил через вечер. Кожаную обмотку рукояти сменил на моей памяти дважды, ножны — тоже дважды.

Третье я заметил позже и не сразу поверил.

Изменился сам меч.

Гарда стала другой формы, клинок — длиннее. Я стоял и сверял с тем, что помнил, а помнил я хорошо.

Похоже, оружие здесь не покупают один раз.

Его расходуют.

Я подержал эту мысль и не стал делать из неё выводов. Пока получалось только одно: то, чем занимается Артур, изнашивает вещи.

Однажды я проснулся до рассвета.

В доме было тихо, и Артура рядом не оказалось. Я подошёл к окну.

Он тренировался во дворе.

Меч ходил ровными дугами, и одно движение переходило в следующее так, что я не мог разобрать, где кончается первое. Иногда всё ускорялось до того, что взмахи переставали различаться. Потом снова замедлялось.

Я смотрел до конца.

Мне показалось, что он не думает о каждом движении отдельно. Не выбирает. Тело идёт само и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.

Проверить это было нечем.

Я запомнил как есть.

На следующий день я вышел во двор, пока родители были заняты.

У сарая лежали сухие ветки. Я перебрал их и выбрал самую прямую — она была тяжелее, чем нужно, но остальные гнулись.

Встал примерно там же, где вчера стоял Артур.

И попробовал повторить.

Палка ушла в сторону на первом же движении.

На втором я развернулся дальше, чем собирался.

На третьем споткнулся и сел в траву.

Я поднялся, отряхнулся и по дороге случайно посмотрел на окно.

Возле него стоял Артур.

По тому, как он стоял, было понятно, что стоит он там не первую минуту.

Он открыл раму.

— Молодец.

И ушёл.

Не остановил. Не поправил. Не засмеялся.

Три вещи, каждая из которых что-то значила, и все три указывали в одну сторону.

Я посмотрел на палку ещё раз.

Артур не выходит из дома без меча. Он его точит, перематывает, меняет и стачивает до того, что меч приходится заменять целиком. Он встаёт до рассвета, чтобы махать им во дворе, когда никто не видит.

Значит, здесь это не увлечение. Однажды он станет учить и меня — иначе зачем было говорить «молодец».

А пока можно не терять время.

С того дня я выходил во двор всякий раз, когда появлялась свободная минута.

Получалось плохо.

Получалось плохо очень долго — настолько, что я перестал ждать, когда станет хорошо, и начал смотреть только на вчера. Вчера палка уходила в сторону на каждом втором взмахе. Сегодня на каждом третьем.

Этого хватало.

Так прошло четыре года.

Артур не раз замечал мои утренние упражнения и ни разу не вмешался. Иногда, проходя мимо, улыбался.

Однажды я всё-таки спросил, когда он начнёт учить меня по-настоящему.

Отец рассмеялся.

— Всему своё время. Вот исполнится тебе семь — тогда и займёмся основательно.

Этот ответ я слышал потом ещё несколько раз, слово в слово, и в конце концов перестал спрашивать.

Оставалось наблюдать, запоминать и каждое утро выходить во двор с деревянной палкой.

Глава 3. Перед праздником

Палка ушла ниже, чем я её вёл.

Не намного. На ладонь.

Но я её туда не направлял.

Я остановился и попробовал ещё раз, медленно. Рука дошла до того же места и там осела — сама, без меня.

Обычно я махал, пока не начинало темнеть, ставил палку к стене сарая и шёл в дом, и рука к этому времени была тяжёлой, но своей.

Сегодня она перестала быть моей раньше, чем я решил закончить.

И что это?

Ответа не было. Я запомнил, как это ощущалось: тяжесть шла не от кисти, а откуда-то из-под лопатки, и она не проходила, если постоять.

На этом всё.

— Всё ещё тренируешься?

Я обернулся.

Оказалось, уже темнело. Над соседними крышами стоял дым, в двух окнах напротив горело, и я не заметил, когда это началось.

Артур стоял у калитки.

Плащ был в земле — не в пыли, а в чёрной земле, полосами, будто он ею полз. На ножнах налипло и засохло. Нагрудник он ещё не снял.

Я посмотрел на нагрудник.

Царапины шли наискось, слева направо, широкой полосой, и в трёх местах металл в них поменял цвет.

Я посчитал полосы. Их было восемь.

— Я, конечно, говорил, что для меча нужны постоянные тренировки. — Артур поставил меч у стены сарая и потёр шею. — Но переусердствовать тоже не стоит.

Я опустил взгляд на палку.

Ответ у меня был. Плохо было то, что мне понадобилось время, чтобы его собрать, и пауза вышла длиннее, чем нужно.

— Хочу стать таким же сильным, как ты.

Артур не ответил.

— И ты обещал взять меня на охоту после семилетия. Осталось два дня.

Тогда он усмехнулся.

— Это я помню.

Он подошёл и положил ладонь мне на голову. Ладонь была холодная.

— Лучше быть готовым заранее. Это хорошая привычка.

Я ждал, что он возьмёт палку. Он держал её взглядом дольше, чем нужно человеку, который просто смотрит на палку.

Потом убрал руку.

— Только сегодня сделай себе поблажку. Завтра начнут приезжать гости. Даже твоя тётя Али выбралась из столицы.

Он кивнул на дом.

— Мне понадобится помощник, а не уставший боец. Пойдём.

* * *

В доме было жарко после двора.

Руки я почувствовал только внутри. Не боль — вес. Они висели, и мне пришлось специально их поднять, чтобы снять с крючка полотенце.

Из кухни тянуло жареным мясом со специями.

— Вернулись, мои воины?

Нири обернулась от стола и улыбнулась, и улыбка держалась ровно до того момента, когда её взгляд опустился на нагрудник.

— Что случилось?

Артур снял доспех и поставил его к стене. Не бросил, не прислонил кое-как — поставил так, чтобы стоял.

— Сегодня было непросто. С нижних этажей поднялись тёмные плетуны. Игни и Ворт ранены.

Название я услышал впервые.

Нири подошла и провела ладонью по металлу. Она вела пальцем по каждой борозде отдельно, сверху вниз, и ни одной не пропустила.

— Ты должен быть осторожнее. В прошлый раз…

— Не сегодня.

Артур сказал это спокойно. Но Нири замолчала.

— Скоро праздник.

Она смотрела на него ещё какое-то время. Потом кивнула.

— Да.

И вернулась к столу так, будто ничего не было.

Я запомнил и это. Есть слова, после которых в этом доме перестают говорить, и «не сегодня» одно из них.

— Сегодня пришло письмо от моего отца.

Артур поднял голову.

— Он приедет?

— Да.

— Один?

— Жанну вызвали в столицу. Дела торговой компании.

Артур хмыкнул.

Он ждал другого ответа. Я не знал, какого, и спрашивать было не у кого.

— Садитесь, — сказала Нири. — А то мясо остынет.

За ужином никто больше не говорил ни про плетунов, ни про письмо. Артур ел молча и первым встал из-за стола. Нири убирала посуду дольше, чем нужно, чтобы её убрать.

Я ушёл к себе и лёг.

Рука ныла от плеча до кисти, и в темноте это ощущалось отчётливее.

Я лежал и перебирал вечер по кускам. Полосы на нагруднике. «Не сегодня». Письмо, от которого Артур ждал не того ответа. Рука, севшая сама.

Ничто из этого ни с чем не складывалось.

Но лежало теперь рядом, и это было лучше, чем ничего.

* * *

Проснулся я от грохота.

На кухне что-то ставили, двигали и снова ставили, и по звукам было понятно, что готовят не завтрак. Я попробовал сесть, и всё, что вчера было тяжёлым, оказалось ещё и болезненным.

Я полежал.

Потом всё-таки встал и вышел во двор, потому что четыре года выходил во двор.

Палка стояла у стены сарая, где я её вчера оставил.

Я взял её.

Поднял до пояса и остановился.

Не потому, что решил остановиться. Плечо поднялось, а дальше не пошло — там, где обычно ничего не было, чувствовалась стенка, и стенка была не в мышце, а где-то под лопаткой.

Я попробовал ещё раз, медленно.

Дошло до груди.

Я поставил палку обратно.

Четыре года я выходил сюда каждое утро и ни одного утра не пропустил. Я считал не результат, а вчера: вчера палка уходила в сторону на каждом втором взмахе, сегодня на каждом третьем, и этого хватало.

Сегодня сравнивать было не с чем.

Выходит, считать взмахи мало. Есть второе число, которого я не считал, и сегодня оно предъявило себя само.

За спиной хлопнула дверь.

Артур был в чистой рубахе и уже нёс что-то от сарая к воротам.

— Долго спал. После твоего праздника займёмся по-настоящему. А пока умойся, поешь и приходи. Сегодня мне нужен помощник.

Он не остановился, пока это говорил.

Я заметил это ещё в прошлом году и с тех пор проверял: он говорит, не бросая того, что делает. Всегда. Останавливался он на одном — если речь заходила про подземелье.

Я умылся и поел стоя, потому что Нири два раза попросила не садиться за стол, который она уже накрыла.

Когда я вышел, Артура во дворе не было.

— Алекс! Иди сюда. Возьми тележку у входа.

Голос шёл из сарая. Внутрь я заходить ещё не пробовал: дверь всегда была прикрыта, а спрашивать, что там, — значило признать, что мне интересно.

Тележка стояла у калитки — железная, почти с меня. Я взялся за ручки и потянул, готовясь, что не сдвину.

Она пошла.

Не легко. Но пошла, и я довёз её до сарая, ни разу не поставив.

Либо тележка легче, чем выглядит.

Либо четыре года всё-таки во что-то сложились.

Проверить это можно было только одним способом, и я решил проверить.

У входа лежала груда лат.

Я стал перекладывать. Нагрудник с пробоиной посередине — металл вокруг дыры был вывернут наружу, значит, било изнутри. Наручи, разорванные вдоль. Наплечник, у которого не хватало половины. Пряжки, ремни, что-то, чему я не знал названия.

Тележка наполнилась быстрее, чем я думал.

Потом она перестала катиться.

Я упёрся, сдвинул, прошёл немного, упёрся снова. Пальцы соскальзывали с холодного железа. Я перехватил ниже, ободрал костяшку о край и перехватил ещё раз.

Толкнуть.

Пройти.

Стоп.

Толкнуть.

К воротам я её довёл. Там пришлось сесть на землю, потому что колени решили это за меня.

Артур посмотрел, но помогать не пошёл.

* * *

Сарай изнутри оказался больше, чем снаружи.

Вдоль стен шли полки, и на полках лежало всё подряд: мечи без ножен, ножны без мечей, топоры, связки ремней, свёрнутая кожа, три шлема разной формы, коробки. Половину я не смог назвать.

Пахло маслом и старым металлом.

Я прошёл вдоль полок и остановился в конце.

У дальней стены, на отдельном деревянном стенде, висел лук.

Он не подходил ко всему остальному.

Белое дерево, отполированное до блеска. Ни зазубрины, ни потёртости на плечах, ни следа на месте, куда ложится ладонь. В рукояти сидели три красных камня.

Здесь всё чинили, перематывали, стачивали и выбрасывали. Меч Артура за мою жизнь здесь сменился целиком.

Этой вещи не касались годами.

И на ней не было пыли.

Получается, кто-то её вытирает.

— Отец. Что это?

Артур перестал перебирать доспехи. Не сразу — сначала доложил в стопку то, что держал.

— Лук твоей матери.

Он смотрел не на лук, а куда-то мимо него.

— Когда-то Нири была отличной лучницей. Ещё до того, как мы переехали сюда.

— А потом?

— А потом мы переехали сюда.

Он взял следующий наруч.

— Если интересно, сам её расспросишь.

Снаружи стукнуло копыто.

Артур посмотрел на выход.

— Уже приехала.

Он сказал это тихо, себе. Я всё равно услышал.

— Любит появляться раньше остальных.

* * *

У ворот стояла лошадь.

Она была выше всех лошадей, которых я видел в прошлой жизни, и я не сразу понял, чем именно она неправильная: она стояла, не переступая. Совсем. Как вещь, которую поставили.

Рядом стояла женщина.

На вид ей было чуть за двадцать. Чёрные волосы того же оттенка, что у Артура. Серая мантия, по краю прошитая золотым и чёрным: издали — узор, вблизи — не узор, потому что элементы повторялись не через равное. На правом запястье чёрный браслет, в браслете серебром выложено животное, которого я не знал.

Оружия при ней не было.

Ни ножа, ни лука на седле, ни чего-нибудь под мантией — я специально посмотрел, как ложится ткань.

В деревне, где мужчина не выходит к соседям без меча, женщина проехала одна и без ничего.

— Давно не виделись, младший брат.

Она улыбалась. Артур — нет.

Я никогда не видел, чтобы он так стоял. Плечи он держал так же, как перед тем, как взять меч.

— Это всё, что ты хочешь сказать спустя восемь лет?

Улыбка стала меньше.

— Ты правда хочешь начать этот разговор при ребёнке?

Стало тихо.

Восемь лет молчали. Из-за чего?

Восемь лет — это на год больше, чем я живу здесь. Что бы там ни было, началось оно до меня.

Если не начать разговор, закончится сейчас, не начавшись, и оба будут молчать до конца праздника.

— Тётя, — сказал я. — А вы маг?

Она повернулась ко мне, и то, что стояло между ними, исчезло, как будто выключили.

— Знакомься, Алекс, — сказал Артур. — Это моя старшая сестра Али.

Она присела на корточки. Оказалось, так мы почти одного роста.

— Алекс. Хорошее имя. — Она посмотрела в сторону дома. — Мама выбирала?

Я пожал плечами.

— Да, я маг. Маг тьмы двух звёзд.

— А что значит — двух звёзд?

Али задумалась. Не над ответом — она выбирала из нескольких.

— Это значит, что однажды я победила капитана демонов.

— Али.

Артур произнёс её имя ровно и не громче обычного.

Этого хватило.

Она рассмеялась.

— Пожалуй, с этим можно подождать ещё несколько лет.

Звёзды. Выходит, у магов есть ряд, и кто-то его ведёт.

А ещё где-то есть демоны, у которых бывают капитаны.

Ни то ни другое я проверить не мог. Я убрал их туда же, куда убирал всё, что нельзя проверить сегодня, — и это место у меня давно было больше, чем всё остальное.

Из дома вышла Нири.

— Али! Рада тебя видеть.

* * *

До вечера мы разбирали сарай.

Я возил тележку к воротам и обратно, подавал, придерживал, оттаскивал в сторону то, что Артур откладывал. Он почти не говорил. Пару раз молча забирал у меня ручки телеги и увозил сам, а потом отдавал обратно.

Обед мы пропустили. Я понял это, когда солнце ушло за забор, и понял по солнцу, а не по себе.

Лошадь Али простояла у столба весь день. Я проходил мимо неё всё утро и ни разу не застал её переступившей. К вечеру у столба появились кормушки с тёмно-фиолетовым кормом — я не видел, кто их принёс.

Артур остановился посреди двора и оглядел его.

Инструменты по местам. Дорожка подметена. У сарая пусто.

— Пойдём.

Дом я не узнал.

Угол у камина, где всегда лежали доспехи, был пустой. Нагрудник висел на стене — вычищенный, с новыми ремнями. Рядом чёрные наручи. Остального не было вообще.

Пахло чем-то, чего у нас никогда не готовили.

На столе стояли миски, накрытые тарелками. Нири и Али резали зелень и о чём-то тихо говорили.

Потом я увидел ложку.

Она мешала в казане.

Сама.

— Закончили? — Нири подняла голову. — Садитесь, вы наверняка голодные.

Артур прошёл к столу молча.

Я сел и продолжил смотреть на ложку. Она шла ровно и одинаково, и по ней нельзя было понять, что её держит.

— Мам. А почему она сама мешает?

Нири открыла рот.

— Это я, — сказала Али. — Смотри.

Она подняла ладонь.

Ложка встала над казаном. Дверцы шкафа открылись, и оттуда одна за другой вышли тарелки. Ни одна не качнулась. Они разошлись по местам, встали, и следом поднялся сам казан, доплыл до стола, разлил по тарелкам и вернулся на плиту.

Всё это заняло примерно столько же времени, сколько заняло бы у человека. Не быстрее.

— Ого. — Я поднял взгляд. — Это правда всё ты?

— Конечно.

— А что ещё ты умеешь? Покажешь?

— Обязательно. — Она подмигнула. — Но завтра.

— Давайте есть, — сказал Артур.

Но стоило Али сесть, как он снова стал таким, каким стоял у ворот.

— Артур, — сказала Нири. — Кто из твоего отряда придёт завтра?

— Глава Хад с сыном. — Он начал загибать пальцы. — Елена. Вик. Ворт хотел, но после последнего рейда не встал. Четверо.

— Пока я ехала, — сказала Али, — деревенские говорили, что магвери с нижних этажей поднялись.

Она смотрела на брата.

— Если так, этот прилив может быть сильнее.

Артур ответил не сразу.

— Возможно. Но это дело будущего.

И повернулся к Нири.

— А с твоей стороны кто?

Улыбка у Нири постепенно погасла.

— Настя обещала. София… — Она запнулась. — И отец.

— Ты так до сих пор не решила всё с родителями? — спросила Али.

Нири покачала головой.

Артур вздохнул.

— Давайте ужинать.

Дальше почти не разговаривали. Один раз Али подняла голову, как будто собралась что-то сказать, и не сказала.

Плетуны. Магвери. Прилив. Маги. Демоны.

Пять слов за два дня, и ни одного из них я не мог посмотреть нигде.

* * *

Перед сном я вышел в гостиную за водой.

Нагрудник висел на стене, отмытый, с новой кожей на ремнях. От двери он выглядел как новый.

Я подошёл и посмотрел вблизи.

Полосы никуда не делись. Их просто стало не видно с трёх шагов.

Глава 4. Семилетие

Уснуть получилось не сразу.

Я лежал и разбирал ложку.

Она делала круг за одинаковое время, и это была единственная проверяемая вещь во всём, что я вчера увидел. Всё остальное — казан, тарелки, дверцы шкафа — я мог только запомнить.

Семь лет я прожил в доме и во дворе. Ложка мешала сама, а я узнал об этом сегодня, потому что до этого в доме не было гостей, которые это умеют.

Похоже, дело не в том, что магии мало.

Дело в том, что я мало где был.

* * *

Проснулся я до рассвета.

Сегодня мне исполнялось семь. По этому поводу в дом должны были прийти люди, которые не хотят разговаривать друг с другом, и я должен был при этом присутствовать.

На кухне уже горело.

Али сидела за столом. Мантия выглядела так же, как вчера, — ни складки, хотя она в ней приехала. Перед ней лежал вытянутый синий камень, и она катала его между пальцами, не глядя на него.

Камень цеплялся за пальцы и каждый раз останавливался в одном и том же положении.

— Доброе утро, Алекс. Как спалось?

Другого случая спросить у неё что-нибудь сегодня могло и не быть.

— Всю ночь думал о магии.

— Вот как. — Она чуть наклонила голову. — И к чему пришёл?

Правильного ответа у меня не было. Был безопасный.

— Что с её помощью очень удобно расставлять посуду.

Али смотрела на меня.

Потом рассмеялась.

— А ты осторожный. Это хорошо.

Она достала из складок мантии деревянный шар размером с кулак. По шару шли тонкие канавки, и канавки складывались в узор, который нигде не замыкался: я вёл по нему взглядом и каждый раз приходил не туда, откуда начал.

— Тогда посмотри ещё кое на что.

Шар лёг ей на ладонь.

Сначала ничего.

Потом одна канавка налилась фиолетовым.

За ней вторая.

Ещё одна.

Через несколько ударов сердца светился весь узор, и внутри дерева было видно, как свет идёт по канавкам дальше, туда, куда снаружи они не шли. Пошёл высокий звук, на пределе слышимого. Шар дрогнул на ладони.

Я сделал шаг вперёд.

Рука потянулась сама.

Когда между ладонью и шаром осталось меньше пальца, свет начал быстро мигать.

Чёрный.

Белый.

Красный.

Дальше я перестал успевать за ним глазами.

И всё погасло.

На ладони лежал деревянный шар с канавками.

Али смотрела на него.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

Шар ушёл в мантию.

Она поднялась со стула так, как встают из-за завтрака.

— Кстати. Твой отец просил зайти к нему, как проснёшься.

— Зачем?

— Не сказал. Но ждать он не любит.

Я кивнул.

Что это сейчас было?

Спрашивать было бессмысленно: она уже дважды ответила не на то, о чём её спрашивали, и оба раза это выглядело как ответ. Я запомнил порядок цветов и то, что рука пошла раньше меня, — и на этом остановился.

* * *

Артур ждал во дворе. Меч на поясе, рубаха чистая.

— Пойдём.

— Куда?

— Познакомлю тебя с людьми, у которых теперь будешь учиться.

Опять учиться. И опять с семи.

Я пошёл следом.

За семь лет дальше своего забора я выходил считаное число раз, и всегда с родителями. От крыльца до калитки было двадцать пять моих шагов, потом двадцать три, потом двадцать один, по мере того как ноги становились длиннее, — и это было всё, что я знал про расстояния.

За калиткой мерить оказалось нечем.

Дорога шла между домами, и дома были разные — не «похожие, но разные», а разные по-настоящему: у одного стены потемнели почти до черноты, у соседнего доски были ещё жёлтыми, дальше стоял забор из тёсаных досок, а через два дома — плетень, который держался на честном слове; в одном дворе сушились шкуры, натянутые на рамы, в другом кто-то колол дрова и попадал не каждый раз, у третьего двое мальчишек моего роста сбивали палками яблоко и уже сбили два соседних; навстречу шли люди с луками за спиной, люди с копьями и люди с пустыми руками, и все они шли не спеша, никто из них не был занят тем же, чем предыдущий.

Запомнить это целиком не получалось. Я попробовал и понял, что теряю первый дом, пока разглядываю четвёртый.

— Доброе утро, дядя Артур!

— Доброе, — сказал отец, не сбавляя шага.

Мальчишка помахал и вернулся к яблоку.

Похоже, отца тут знают все, включая тех, кому семь.

Дальше дома встали плотнее, и впереди показалось каменное здание.

Первое каменное, которое я видел.

Невысокое, с широкими ступенями. Над входом висела деревянная вывеска: меч и перекрещённая с ним ветка. На ступенях сидели трое: один проверял ремни на нагруднике, дёргая каждый по очереди; второй разложил на бочке лист и водил по нему пальцем; двое спорили и через раз показывали в сторону леса.

— Отделение гильдии авантюристов, — сказал Артур.

У крыльца стояла повозка.

Мешки в ней были в чём-то густом, зеленовато-фиолетовом, и это что-то натекло на доски и там засохло. Один мешок был раскрыт.

Из него торчали лапы.

Чёрные, покрытые чем-то вроде панциря — не гладкого, а в мелкую рябь, как кора. Длиной с человеческую руку. Может, длиннее.

Я стоял и смотрел дольше, чем собирался.

И туда он уходит каждое утро.

Вот что привозят снизу.

Вот что позавчера прошло по нагруднику наискось.

— Пойдём, — сказал Артур.

Он не объяснил, что это. Я не спросил.

* * *

Дом, к которому мы свернули, ничем не отличался от соседних.

Только у крыльца стояла длинная скамья, слишком длинная для одного дома, а на стене висела тёмная доска, исписанная белым. Символов я не знал ни одного. Одни повторялись часто, другие я нашёл всего по разу.

Может, это буквы, а не рисунки.

Дверь открыла девушка со светлой косой. Рукава простого голубого платья были закатаны до локтей, на пальцах что-то серое.

Увидев Артура, она улыбнулась.

— Доброе утро.

Потом посмотрела на меня.

— Значит, тебе уже семь?

— Да. Сегодня.

— Время летит.

Она присела на корточки. Так мы оказались почти одного роста — уже второй человек за два дня, который так сделал.

— Меня зовут София. С сегодняшнего дня я буду учить тебя читать, писать и считать.

Она говорила без того особого голоса, которым взрослые разговаривают с детьми.

— Рад познакомиться.

Слова вышли раньше, чем я успел их проверить.

София моргнула.

— Какой вежливый.

Опять.

— Это у него само получается, — сказал Артур.

— Само — это хорошо, — сказала София, и смотрела она при этом не на Артура, а на меня. — Любишь задавать вопросы?

— Да.

— Тогда мы поладим. Отвечать мне нравится гораздо больше, чем заставлять детей переписывать буквы.

Я показал на доску.

— А что здесь написано?

— Список тех, кто мне должен за прошлый месяц. — Она не запнулась. — Двое из них умеют читать, поэтому список висит снаружи.

Она сказала это ровно так же, как всё остальное.

— Занятия через три дня, — добавила София, уже Артуру. — После праздника пусть отдохнёт. Потом свободного времени у него станет меньше.

— Передам, — серьёзно сказал отец.

Хотя я стоял между ними.

София засмеялась.

— Не слушай его. Свободное время тоже останется.

* * *

За домом Софии дома снова начали редеть, и впереди показалось второе каменное здание.

Светлый камень, широкое крыльцо, четыре белые колонны у входа. Ни башен, ни куполов, ни чего-нибудь, что издалека говорило бы: это не жилой дом.

Вокруг росли молодые деревья, под ними стояли скамьи. На одной двое стариков спорили вполголоса. Между деревьями бегали дети и на здание не смотрели вообще.

Не то, чего я ждал.

Я не знал, чего именно ждал, — но чего-то, что видно издалека.

У входа нас ждала Нири.

— Нашли Софию?

— Нашли. Занятия через три дня.

— Тогда всё хорошо. — Она потрепала меня по голове. — Не устал?

— Пока нет.

— Тогда пошли внутрь.

Внутри было ещё проще, чем снаружи. Каменный пол, деревянные скамьи, высокие окна. В дальнем конце стояла статуя: мужчина в длинных одеждах держал раскрытую книгу, одной рукой будто приглашая подойти, другой показывая куда-то мимо.

Я посмотрел, куда он показывает.

Там была стена.

— Это Аарн, — сказала Нири. — Основатель нашей веры.

Из бокового прохода вышел мужчина лет сорока. Тёмная одежда, ничем не отличающаяся от обычной, только на груди небольшой деревянный знак с красным кристаллом. Борода подстрижена. В руках он нёс подставку для свечей, у которой одна ножка сидела криво.

— А это, должно быть, Алекс. Меня зовут Марн. С сегодняшнего дня часть своего времени тебе придётся терпеть и меня.

Он сказал это совершенно серьёзно.

Артур и Нири одновременно наклонили головы. Марн ответил тем же и поставил подставку на скамью, ножкой вверх.

— Раз сегодня начинается твоё второе семилетие, начнём с простого. С вопроса.

Он сел.

Не на корточки, как София и Али, — на скамью, и подставку отодвинул.

— Как ты думаешь, зачем люди приходят в храм?

И что он ждёт услышать от семилетнего?

Ответ, который у меня был, семилетнему не полагался. Молчать тоже не годилось.

— Чтобы встретиться с друзьями?

Марн улыбнулся.

— Хороший ответ. Многие приходят именно поэтому. Не только помолиться или спросить. Иногда человеку просто нужно место, где его выслушают.

Он помолчал.

— А иногда — где он сам кого-нибудь выслушает.

Я посмотрел по сторонам.

Двое разговаривали у окна. Один сидел молча и ни на кого не смотрел. Пожилая женщина читала книгу — первая книга, которую я видел в чьих-то руках.

Никто здесь не выглядел так, будто пришёл по обязанности.

— Когда начнутся занятия, поговорим подробнее.

Марн полез под одежду и достал деревянный амулет — такой же, как у него на груди, только без кристалла.

— Держи. Пусть будет подарком на твой праздник.

Я взял. Дерево было тёплым — он носил его на себе.

— Благодарю.

— Береги.

Он поднялся и взял подставку. Дошёл до прохода. Остановился.

— И ещё.

Он обернулся.

— Не бойся задавать вопросы. Человек перестаёт учиться не тогда, когда становится взрослым. А тогда, когда решает, что уже знает достаточно.

И ушёл вглубь храма, унося кривую подставку.

Я стоял и смотрел ему вслед.

Он единственный за сегодня не присел ко мне. Он сел там, откуда меня было видно целиком.

* * *

До дома мы дошли к полудню.

У наших ворот стояла чёрная повозка. Её тянули две гнедые лошади, а рядом мужчина лет пятидесяти насыпал овёс в кормушки. Высокий, сутулый, седой на висках. Кормушки он вёз с собой — свои, деревянные, с одинаковыми зарубками на боку.

Услышав нас, он выпрямился раньше, чем повернулся.

— Приветствую, леди Уоррен. Господин Бореас уже внутри.

Он поклонился Нири.

— Благодарю, — сказала она.

И всё.

Он знал, кто она. Она знала, кто он. И разговаривали они как незнакомые.

В доме было тихо. Из гостиной шёл незнакомый голос — ровный, не громкий, с паузами в тех местах, где обычно ждут, что перебьют. Его не перебивали.

Когда мы вошли, разговор прервался.

Мужчина поднялся.

— Алекс. С днём рождения.

Он протянул мне деревянную коробочку, перевязанную тонкой зелёной лентой.

— Спасибо.

— Потом откроешь.

Я положил коробочку на полку у двери.

— Всё ещё не жалеешь? — спросил он, глядя на Нири.

Она подумала.

— Нет. Ни разу.

Бореас кивнул. Так кивают, когда услышали то, что собирались услышать.

— Когда ты сказала, что уходишь из дома, я был уверен, что через несколько лет ты передумаешь.

— Я тоже так думала.

Нири посмотрела на Артура.

— Но всё сложилось иначе.

Стало тихо.

— Значит, — Бореас тоже перевёл взгляд на Артура, — не жалеешь, что предпочла семейной торговле лук?

— Нет.

В этот раз она ответила быстрее.

— Если бы всё повторилось, — она сжала ладонь Артура, — я поступила бы так же.

Артур ничего не сказал. Накрыл её руку своей.

Бореас посмотрел на это и усмехнулся — первый раз с тех пор, как мы вошли.

— Похоже, спорить поздно.

— Уже лет семь как поздно, — сказала Али от окна.

Она стояла там всё это время и не сказала ни слова.

— А ты всё такая же.

— Надеюсь. Было бы обидно измениться в худшую сторону.

Кто-то засмеялся. Потом засмеялись ещё двое, и то, что стояло в комнате с самого утра, стало немного слабее.

Через некоторое время Бореас поднялся.

— Мне стоит выйти. Скоро начнут собираться гости.

Он посмотрел на Нири.

— Мы можем поговорить… позже?

Она отвела взгляд.

— Конечно.

* * *

Я вернулся к полке за коробочкой.

Лента была зелёная, узкая, завязана бантом. Бант сидел точно посередине и был затянут так, что петли получились одинаковой длины.

Нири завязывала иначе. У неё узел всегда съезжал к краю, потому что она тянула одной рукой, а второй держала.

Бореас приехал издалека, в повозке, с человеком, который возит с собой свои кормушки.

Значит, ленту завязывал не он. Кому-то за это заплатили.

Я поставил коробочку обратно и не стал её открывать.

Глава 5. Гости

Первой пришла Настя.

Её я видел раньше — невысокая, с короткими каштановыми волосами, примерно ровесница Нири. Она работала в лечебнице, куда носили тех, кого приносили снизу. Разговаривали мы, кажется, дважды, и оба раза она спрашивала, не болит ли у меня горло.

В руках у неё была плетёная корзина.

— Наконец-то! — Нири вышла навстречу.

Они обнялись.

— Я вообще-то пришла вовремя.

— Могла бы и раньше.

— Конечно. Бросить работу и с утра прийти помогать тебе готовить.

— Именно.

Настя посмотрела на неё.

— Хорошо, что я всё-таки не пришла раньше.

Нири засмеялась и повела её в дом.

По дороге Настя забрала у неё из рук блюдо, посмотрела на него, переставила две вещи местами и понесла сама.

* * *

Следующие пришли вчетвером.

Первым в калитку вошёл широкоплечий мужчина лет сорока. Короткий меч на левом боку, поверх рубахи кожаная куртка с металлическими пластинами на плечах. Он вошёл, остановился на два шага внутрь двора и посмотрел по сторонам, прежде чем идти дальше.

Рядом шёл мальчишка примерно моего роста.

За ними ещё двое.

Одного я узнал: высокий, светлые короткие волосы, шрам над правой бровью. Он приходил к нам несколько раз.

Увидев отца, он ухмыльнулся.

— Всё-таки дожил.

— До чего?

— До дня, когда тебе придётся выполнять обещание и учить сына мечу.

— Я от него не отказывался.

— Конечно. Всего семь лет откладывал.

Артур покачал головой, но улыбался.

— Алекс. Иди сюда.

Я подошёл.

— Это Вик. Мы вместе ходим в подземелье.

— Вместе? — переспросил Вик. — Я регулярно спасаю твоего отца.

— Один раз.

— Дважды.

— Второй не считается.

— Конечно. Как удобно.

Женщина рядом с ним засмеялась. Она была моложе остальных, светло-русые волосы собраны сзади, в руках большая сумка, и от сумки шёл запах хлеба.

— Не слушай их, Алекс. Внизу они серьёзнее. — Она протянула мне руку. — Я Елена.

— Алекс.

— Знаю. Сегодня о тебе трудно не знать.

Она отдала сумку Нири.

— Здесь немного еды. Я не знала, что ты готовишь, поэтому взяла всего понемногу.

Нири заглянула внутрь.

— Ты принесла половину лавки?

— Не половину. — Елена подумала. — Может быть, треть.

Последним подошёл широкоплечий.

— Артур. Рад видеть.

Он пожал отцу руку.

— Глава гильдии и моего отряда, Хад, — сказал мне Артур.

Хад посмотрел на меня сверху и кивнул. Ничего не сказал.

Рядом с ним стоял его сын и разглядывал меня.

Я разглядывал его.

Он ничего не сказал.

Я тоже.

* * *

Двор наполнялся постепенно.

Кто-то двигал стулья, кто-то носил из дома миски. Вик поспорил с Еленой, донесёт ли он котёл один, и понёс один, и по дороге дважды остановился, но не поставил.

Посреди двора стоял длинный стол.

Я видел его собранным впервые. Ножки у него были резные — большие птицы с расправленными крыльями, четыре штуки, все одинаковые, и крылья заходили под столешницу так, что держали её.

Стулья вокруг стояли не только с торцов.

Я посчитал.

Двадцать два.

Вчера за ужином Артур перечислил, кто придёт. Стульев стояло вдвое больше.

— Зачем так много? — спросил я.

Артур услышал.

— Вдруг кто-нибудь заглянет без приглашения.

— И это нормально?

— Конечно.

Ответил не он.

— Если у соседа праздник, а ты проходишь мимо, — сказал Хад, — отказаться от приглашения будет невежливо.

— Особенно если хорошо пахнет, — добавил Вик.

— Тогда вообще без шансов.

Около стола засмеялись.

Значит, свободные места оставляют не под тех, кого ждут.

Их оставляют под тех, кого не ждут.

— Алекс. — Артур показал на стул во главе стола. — Сегодня здесь сидишь ты.

Я сел. Справа Артур, слева Нири, дальше Бореас.

Остальные разбирали места. Али остановилась у стула рядом с братом, посмотрела на стул, потом на Артура, потом опять на стул — и села.

Дальше устроились София и Настя. Вик выбрал место рядом с Настей и сделал вид, что выбрал случайно. Елена села напротив, рядом с Хадом и его сыном.

Ещё какое-то время передавали хлеб, просили подвинуть кувшин и подавали друг другу тарелки.

Потом Артур встал.

Он не стучал по столу и никого не звал. Просто встал, и стало тихо.

— Спасибо, что пришли.

Он оглядел стол.

— Сегодня Алексу исполнилось семь. Для него начинается новый этап. Надеюсь, рядом с такими людьми он вырастет достойным человеком.

И сел.

Всё.

— За Алекса! — Вик поднял кружку первым.

— За Алекса!

Я встал, потому что все смотрели.

И что теперь?

От меня чего-то ждали, и я не знал чего.

— Спасибо.

Этого было мало. Я это услышал сам.

— Я постараюсь не подвести.

Стало тихо.

Потом Вик хлопнул ладонью по столу и захохотал:

— Артур! Он говорит прямо как ты!

— Не самое плохое сравнение, — сказал Артур.

— Ещё какое хорошее, — кивнула Елена. — Хотя, надеюсь, разговаривать он всё-таки будет побольше.

Смеялись все.

Я сел и понял, что ответ был правильный, хотя выбирал я его наугад.

* * *

— Хм?

Нири повернула голову к забору.

Она сидела к нему почти спиной. За ней сразу повернулись Артур и Вик.

Ещё через мгновение между досками мелькнуло тёмное.

— Лиза, это ты? Заходи!

Забор стоял шагах в пятидесяти. Между нами был стол, восемь человек и шум.

Я посмотрел на Нири.

Она уже вернулась к разговору.

Во двор вошла девочка лет десяти-двенадцати, чёрные волосы до плеч. Она дошла до середины двора, остановилась и посмотрела не на стол, а на Али.

— Отец сказал, что к дяде Артуру приехала маг и покажет магию на празднике. Это правда?

Всё остальное её не интересовало.

— Правда, — сказала Али.

— Настоящую?

Али приподняла бровь.

— А бывают ненастоящие маги?

— Я не это имела в виду…

— Не мучай ребёнка, — сказала Нири и показала на свободные стулья. — Проходи. Садись.

Лиза не двинулась.

— Но я не на праздник. Я только посмотреть.

— Конечно, — сказал Артур. — Поэтому ты стоишь у ворот и уже сотню вдохов заглядываешь через забор.

Вик засмеялся. Лиза покраснела.

— Я не сотню!

— Тогда садись быстрее, пока Артур не начал считать.

Она помялась и села — подальше от взрослых, рядом с сыном Хада.

— Лиза, — спросил Вик, — как Ворт?

— Уже лучше. Сегодня выходил во двор. Правда, бабушка не разрешает ему брать меч.

— И правильно, — сказала Настя. — Пусть сначала восстановится.

— Передай, что мы его ждём, — сказал Хад. — Но не раньше, чем скажет целитель.

— Передам.

Перед Лизой уже стояла тарелка.

— Я правда не голодна, тётя Нири.

— Конечно.

В тарелке появилось мясо.

— Я недавно ела.

Следом овощи.

— Тогда поужинаешь ещё раз.

Лиза посмотрела на тарелку и взяла ложку.

* * *

Дальше я перестал успевать за столом.

Разговоров было три, потом четыре, потом опять три, и они не шли по очереди, а лежали друг на друге, и я пробовал слушать сразу все, потому что каждый из них был первым разговором взрослых, который я слышал не через стену: Настя говорила с Нири и Софией о ком-то, кого я не знал, и все трое знали его так давно, что имён не называли; Елена доказывала Хаду, что в следующий рейд нужно брать больше припасов, и доказывала уже не первый раз, судя по тому, как быстро он отвечал; Вик вмешивался в оба разговора и в каждом отвечал невпопад к предыдущей реплике, а не к последней; кто-то передавал хлеб через весь стол, кто-то просил подвинуть кувшин, и одна и та же фраза могла относиться сразу к двум разным вещам, и никто, кроме меня, из-за этого не путался.

Я попробовал держать в голове хотя бы кто с кем.

Бросил на второй перемене мест.

Хоть бы кто-нибудь замолчал.

Я поймал себя на этом и остался сидеть.

Все они пришли сюда из-за меня. И каждый из них знал что-нибудь, чего не знал я.

Али почти не говорила и смеялась в тех местах, где смеялись не все.

Бореас молчал.

Он несколько раз собирался что-то сказать Нири и каждый раз находил, чем занять руки.

— Насколько я понимаю, ваша компания занимается торговлей? — спросил Хад.

— Занимается.

— Артур упоминал.

— Надеюсь, только хорошее.

— В основном.

— Хад, — сказал Артур.

— Я же сказал: в основном.

Вик засмеялся. Бореас улыбнулся.

— Тогда мне даже интересно узнать остальное.

— Как-нибудь в другой раз, — сказал Артур.

— А снаряжением вы торгуете?

— Иногда. В основном металл, инструменты, готовые изделия. В особых случаях сырые магорганы. Оружие и доспехи бывают, но мы их продаём в городах.

— Жаль.

— Вам нужно что-то конкретное?

— Нам всегда нужно что-то конкретное.

— Особенно после рейдов, — сказал Вик.

— Особенно после твоих рейдов, — сказала Настя.

— А что не так с моими рейдами?

— После них у нас больше работы.

— Потому что мы возвращаемся живыми.

— Не всегда целыми.

Смеялись почти все. Бореас тоже.

— Сложнее всего с бронёй, — продолжил Хад. — Обычные пластины долго не держат. Особенно внизу. Другие одевать не выгодно.

— Насколько далеко вы спускаетесь?

— Обычно до нижних исследованных этажей. Дальше — при необходимости.

— И часто приходится менять снаряжение?

— Достаточно часто, чтобы Артур вчера выбросил половину сарая, — сказал Вик.

Артур продолжал есть.

— Не половину.

— Хорошо. Треть.

— Меньше.

— Я видел тележку, — сказал я.

Артур посмотрел на меня.

Вик захохотал:

— Вот. Собственный сын тебя выдал.

— Я ничего не скрывал.

— Конечно.

Бореас улыбнулся ещё раз. За столом он держался свободнее, чем в доме.

— Возможно, я найду для вас кое-что подходящее, — сказал он Хаду. — Но сначала нужно понять, что именно вам нужно и с чем вы сталкиваетесь внизу.

— С этим проблем не будет.

— Тогда поговорим позже.

— Обязательно.

Они замолчали.

Потом Бореас спросил сам:

— Артур говорил, что в последнее время с нижних этажей начали подниматься магвери. Насколько всё серьёзно?

Хад не спешил.

— Пока недостаточно, чтобы беспокоиться.

— Но достаточно, чтобы следить?

— Да.

Второй раз за два дня. Вчера — Али. Сегодня — Бореас.

Оба спросили не «что это», а «насколько».

Что это такое, здесь знают все, кроме меня.

— Если уж заговорили о припасах, — сказал Хад, — Елена, я сразу говорю: нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Зато я знаю, что ты собиралась сказать.

— Не знаете.

— Больше припасов на следующий рейд.

Елена помолчала.

— Хорошо. Знаете.

— Нет.

— Вы даже не дослушали.

— Дослушал.

— Я ещё не закончила.

— Но уже понял, к чему ты ведёшь.

— Тогда тем более должны согласиться.

Хад отложил ложку.

— Если мы возьмём больше припасов, кто их понесёт?

Елена показала на Вика.

Вик перестал жевать.

— Почему я?

— Потому что ты только что хвастался, что поднимешь кабана одной рукой.

— Я не хвастался. Я рассказывал.

Настя засмеялась. Вик посмотрел на неё.

Я тоже.

Вот почему он сел именно здесь.

— И вообще, — продолжил Вик, — Артур сильнее меня.

— Не впутывай меня.

— Предатель.

— Ты сам начал.

— Хорошо, — кивнула Елена. — Тогда понесёте вдвоём.

— Нет, — сказал Хад.

Смеялись уже все. Даже Артур.

Я смотрел на отца.

Дома он смеялся не так. Дома он вообще редко смеялся.

Семи лет хватает, чтобы знать человека, и не хватает, чтобы знать о нём всё.

* * *

— А ты правда учишься мечу?

Сын Хада заговорил впервые за вечер.

— Пока только сам.

— Сам?

— Отец обещал начать после семилетия.

Он посмотрел на Артура. Потом опять на меня.

— Мой брат тоже учится.

— Старший?

Он кивнул.

— В городе. Отец говорит, он почти закончил второй круг.

Второй круг?

Значит, есть первый. И, скорее всего, третий.

Я собирался спросить, но Хад услышал:

— До окончания ему далеко.

— Но он сам сказал…

— Поэтому и далеко.

Мальчик нахмурился. Хад продолжил есть.

— А тебя как зовут? — спросил я.

Он замер.

Потом посмотрел на меня так, будто только сейчас понял, что за весь вечер не представился.

— Рен.

— Алекс.

— Я знаю.

Мы помолчали.

Рядом фыркнула Лиза. Я посмотрел — она отвернулась.

— А ты тоже учишься мечу? — спросил я.

— Нет.

Ответ пришёл слишком быстро.

— Я вообще не хочу быть воином.

— А кем хочешь?

Она пожала плечами.

— Не знаю.

И сразу посмотрела на Али.

— Магом?

Лиза покраснела второй раз за вечер.

— Я не говорила такого.

— Но хочешь?

Она помолчала.

— Может быть.

Потом наклонилась ближе.

— Ты уже видел настоящую магию?

— Вчера.

— И?

Я вспомнил казан, который сам доплыл до стола.

— Удобно.

— Удобно?

— Можно посуду расставлять.

Лиза смотрела на меня.

— Ты странный.

Возможно.

Но Али вчера действительно начала с посуды.

— Она ещё что-нибудь показывала?

— Нет.

— Совсем?

— Обещала сегодня.

— И когда?

— Не знаю.

Лиза расстроилась. Я начинал задаваться тем же вопросом.

* * *

Солнце опускалось.

На столе появлялись новые блюда, одни разговоры кончались, другие начинались сами. И кое-что становилось понятнее.

Вик был ближе к Артуру, чем остальные: он всё время втягивал его в разговор и дважды заставил оправдываться за то, о чём отец предпочёл бы промолчать. Елена знала всех хуже других, но через час уже спорила с Софией о том, что случилось в деревне до её приезда. Настя говорила мало — и Вик замечал каждое её слово. Хад почти не вмешивался, но стоило кому-то сказать «внизу», как все начинали смотреть в его сторону.

Бореас всё ещё поглядывал на Нири.

А Али сидела рядом с Артуром, и они несколько раз обменялись короткими фразами. Ничего особенного. Но того, что стояло между ними у ворот, я больше не видел.

Или они убрали это туда, где я не увижу.

— Ну что?

Она смотрела прямо на меня. Я не сразу понял, что обращаются ко мне.

— Что?

— Вчера один мальчик весь вечер просил показать магию. — Она положила локоть на стол. — А сегодня сидит и молчит.

Лиза выпрямилась и забыла про еду.

— Я жду, — сказал я.

— Терпеливый. Это хорошо.

Али поднялась.

Разговоры начали стихать. Лиза не моргала. Рен повернулся. Взрослые замолчали не сразу, но замолчали.

Али отошла от стола на несколько шагов и остановилась посреди двора.

— Хорошо.

Она оглядела собравшихся. Потом посмотрела на меня.

— Раз обещала — пора показать тебе магию.

Огонь в факелах дрогнул.

А потом вспыхнул в несколько раз ярче.

Пламя заметалось из стороны в сторону, будто на двор обрушился ветер.

Воздух не двигался. Я проверил — ни один волос у меня на руке не шевельнулся.

Вместе с огнём пришли в движение тени.

От стола.

От стульев.

От людей.

От дома и забора.

Все они вытянулись, поползли по земле и потянулись к Али.

Она приподняла руку.

Щёлк.

Пламя успокоилось. Тени вернулись на места.

Всё стало таким, каким было.

Али сделала шаг вправо.

Я моргнул.

Она осталась на месте.

И одновременно стояла на шаг правее.

Вторая Али улыбнулась так же, как первая.

Шаг влево.

Теперь их было три.

Я переводил взгляд с одной на другую и искал отличие.

Не нашёл.

Силуэты начали темнеть. Сначала ушли цвета одежды. Потом лица. Ещё через мгновение на их месте стояли три фигуры, целиком состоящие из непроглядного.

Они начали расти.

Руки вытягивались. Тела меняли форму. Тьма внутри силуэтов двигалась не переставая, будто никак не могла решить, чем именно хочет стать.

Человеческие очертания исчезли.

Теперь перед нами стояли три четвероногих зверя.

Ещё мгновение — и тьма отступила.

Посреди двора стояло существо размером с половину дома. Лапы упирались в землю. За спиной были сложены крылья. Передняя часть тела была птичья.

Существо повернуло голову ко мне.

И заговорило голосом Али:

— Знакомься, Алекс. Это кьор — хранитель гор и гербовое животное семьи Уоррен.

Пауза.

— Нашей семьи.

Два других зверя были похожи на огромных крылатых лошадей. Между перьями первого пробивалось тёмно-зелёное свечение, грива второго мерцала жёлтым.

— А это врастлы, хранители дороги, — сказали они голосом Али. — Они на гербе семьи твоей матери. Семьи Ротто.

Один врастл повернул голову к Нири.

Второй — к Бореасу.

Кьор шагнул вперёд.

Земля под лапой дрогнула — я почувствовал это через стул.

Он расправил крылья, и они заслонили половину двора.

Раздался птичий крик.

Тьма изменилась.

Все тени во дворе налились фиолетовым светом.

Тьма не должна светиться.

Но она светилась.

Кьор оттолкнулся от земли. Крылья ударили, и зверь поднялся над двором. Следом взлетели врастлы.

Три существа понеслись над домами, и вместе с ними по крышам, по забору и по земле пошли тени, которые они отбрасывали, — не чёрные, а тёмно-фиолетовые, и они шли не под ними, а с опозданием, будто догоняли; и в соседнем дворе кто-то вышел на крыльцо, а через два двора кто-то закричал, и я услышал этот крик, но не обернулся, потому что оборачиваться было некогда.

Кьор набирал высоту, складывал крылья, падал вниз и в последний момент снова уходил вверх. Врастлы разошлись в стороны — один оставлял тёмно-зелёный след, второй жёлтый. Они двигались независимо друг от друга.

Пересекались.

Расходились.

Снова сходились над двором.

Я уже не пытался понять, как это сделано.

Просто смотрел.

Потом все трое одновременно замерли высоко в воздухе.

И взорвались.

Небо над деревней стало фиолетовым, зелёным и золотым.

Стало светло почти как днём.

А потом всё исчезло.

Я продолжал смотреть вверх.

— Ну как тебе?

Али сидела на своём месте за столом. Там же, где сидела всё время с начала застолья.

Она улыбалась.

Плечи у неё были подняты, а правую руку она убирала под стол — медленно, придерживая её левой.

А отвечать-то что?

Глава 6. Гости разъезжаются

— Огоо!

Лиза закричала на весь двор.

Стеснения в ней не осталось. Она соскочила со стула и добежала до Али раньше, чем я успел придумать, что ответить.

— Это было настоящее? Они правда летали? А ты можешь ещё раз? А ещё что-нибудь покажешь? А их можно потрогать? А они настоящие или только видно?

Али засмеялась.

— По одному.

— Но…

— По одному.

— Хорошо…

Отвечать мне больше не требовалось. Вопрос перешёл к тому, у кого их было больше.

— Их можно было потрогать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что трогать нечего.

Лиза не поняла и не стала это скрывать.

— Свет и тень, — сказала Али. — Больше там ничего не было.

— Но он шагнул. И земля дрогнула.

— Земля не дрогнула.

Лиза посмотрела под ноги.

Я тоже посмотрел.

Двор был утоптанный, ровный, с двумя лунками у ножек стола, которые я видел здесь и вчера. Никакого следа. Ни вмятины, ни трещины, ни выброшенной земли.

А я сидел на этом стуле и почувствовал через него, как оно дрогнуло.

Либо она сказала неправду. Либо мне это показалось.

Получается, себе тоже не верить?

Я посмотрел на землю ещё раз, дошёл до места, где стояла лапа, и потрогал её рукой. Земля была утоптанная и холодная, как везде.

— А я могу так научиться? — спросила Лиза.

Али помолчала.

— Спроси меня об этом лет через пять.

— Почему через пять?

— Потому что через пять ты спросишь по-другому.

Лиза расстроилась и тут же придумала следующий вопрос.

Я остался сидеть и смотреть на двор.

Минуту назад над деревней летали существа, которых в прошлой жизни я встречал только в книжках.

Сейчас Елена собирала со стола пустые тарелки.

Вик носил блюда в дом. Хад негромко говорил о чём-то с Артуром. Настя составила три миски в стопку и понесла, обойдя Вика по дороге.

Никто не попросил повторить.

Я подумал, что они привыкли к магии.

Потом посмотрел ещё раз и понял, что дело не в этом: они убирали со стола, потому что праздник кончался, а посуду всё равно кто-то должен нести. Одно не отменяло другого.

К чему привыкли — я проверить не мог. Проверить я мог только то, что руки у всех были заняты.

Я взял четыре миски и понёс.

До крыльца дошёл нормально. На ступеньке верхняя поехала, и я поймал её подбородком.

Поставил всё на лавку и постоял.

Руки от вчерашнего не отошли. Плечо снова упёрлось в ту же стенку под лопаткой, только теперь на четырёх мисках, и это было хуже, чем на палке: палку я поднимал сам, а миски мне дали.

Дальше я носил по две.

* * *

Бореас отошёл к воротам, и Нири пошла за ним.

Я не собирался слушать. Двор был небольшой.

— Твоего решения я так и не одобрил.

Он замолчал.

— Но вижу, что ты счастлива. Это главное.

Нири опустила взгляд.

Потом шагнула вперёд и обняла его.

Бореас стоял. Долго — дольше, чем стоят, когда просто не успели.

Потом обнял её в ответ.

Больше они ничего не сказали.

* * *

Первым ко мне подошёл Вик. В руках у него был свёрток.

— Держи.

Я развернул ткань.

Внутри лежали кожаные перчатки. Обычные, плотные, без всего. Шов на ладони шёл двойной, а на правой ещё и накладка — узкая полоса, пришитая поперёк.

— Парень, через пару седмиц ты на них молиться будешь.

Я посмотрел на Артура.

Он усмехнулся.

— Скоро поймёшь почему.

Оба знали что-то, чего не знал я, и оба не собирались говорить.

Я померил. Перчатки были велики на два пальца.

— Спасибо.

— Потом спасибо скажешь. Когда руки перестанут кровоточить.

Вик сказал это со смехом.

Никто за столом не поправил его и не сказал, что он преувеличивает.

Следующей подошла София и протянула книгу, перевязанную бечёвкой.

— Твоя первая учебная книга.

Я открыл.

На первых страницах шли крупные знаки по одному. Дальше по два и по три. Ещё дальше страницы становились плотнее, и в конце текст шёл сплошняком.

Я вернулся к началу и посмотрел на первый знак.

Его я уже видел сегодня — на доске у её крыльца, в самом верху.

— Через три дня начнём. Так что советую хотя бы полистать.

— Обязательно.

— Верю.

— Тогда и мой, — сказала Настя.

Она протянула вторую книгу, заметно толще.

Внутри были рисунки растений: лист, корень, цветок, рядом короткие подписи. Некоторые рисунки повторялись дважды — целое растение и отдельно кусок стебля в разрезе.

— Справочник лечебных трав. — Она забрала книгу у меня из рук, открыла на нужном месте и отдала обратно. — Вот эту запомни первой. Она растёт у нас за колодцем, и её путают.

— С чем?

— С той, что на соседней странице.

Я посмотрел на соседнюю страницу.

Рисунки отличались формой края листа. Больше ничем.

— Даже если не станешь целителем, когда-нибудь пригодится.

Хад подошёл последним. У него в руках была тонкая книга.

Я открыл.

Текста почти не было. Только рисунки. Люди с мечами, с копьями, с топорами. Одни стояли прямо, другие пригибались, третьи держали оружие не так, как я видел у отца.

— Твой отец научит тебя обращаться с мечом, — сказал Хад. — Научит охотиться.

Он перевернул несколько страниц.

На одной человек стоял без оружия. Напротив него другой держал короткий нож. На следующей — копьё. Потом сразу двое.

— Но враг не всегда будет зверем. И не всегда придёт с мечом.

Он закрыл книгу.

— Не пытайся запомнить движения. Пытайся понять, почему человек стоит именно так.

— Спасибо.

Хад кивнул.

— Надеюсь, однажды она тебе пригодится.

Он не сказал «когда подрастёшь». И не забрал её обратно, чтобы отдать позже.

* * *

Последним подошёл Бореас.

В руках у него была та самая коробочка с зелёной лентой.

Ленту он развязал сам, одним движением, и она распалась.

Внутри лежал нож. Тонкое узкое лезвие, рукоять из тёмного дерева. На торце рукояти была закреплена круглая металлическая печать.

— Это нож для писем.

Он взял его и повернул печатью ко мне. На металле был выбит герб: крылатая лошадь.

Та же, что стояла во дворе полчаса назад.

— Знак семьи Ротто.

Он помолчал.

— Если однажды захочешь написать мне письмо, достаточно поставить эту печать. Я пойму, от кого оно пришло.

Он положил нож обратно.

— Ты мой внук. И всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

Я держал коробочку и не отвечал.

Нож весил меньше перчаток. Но у остальных подарков было понятно, что с ними делать и когда начинать. Учебная книга — через три дня. Справочник — когда пойду за травами. Перчатки — когда начнутся тренировки. Книга Хада — «однажды».

А этот работал один раз.

Написать деду можно и дважды, и трижды. Но просьба — она одна. Второй раз она уже не будет первой.

— Благодарю.

Бореас улыбнулся.

— Надеюсь, пользоваться им тебе придётся часто.

* * *

Гости начали расходиться.

Хад пожал руку Артуру и что-то сказал ему коротко, у самой калитки. Артур кивнул. Рен прошёл мимо меня и остановился.

— В следующий раз покажешь.

— Что?

— Как ты машешь.

И вышел за отцом.

Елена обняла Нири. Настя ещё раз напомнила Вику зайти в лечебницу, если он снова заработает царапину.

— Это не царапины. Это боевые заслуги.

— Через седмицу придёшь ко мне с «боевыми заслугами».

— Конечно приду. Куда же ещё.

Оба засмеялись.

Лиза уходила последней из детей и всю дорогу до калитки оборачивалась на Али.

Повозка Бореаса ушла за поворот. Следом ушли остальные.

Во дворе стало тихо.

* * *

Я пошёл к столу за подарками и остановился, не дойдя.

У ворот стояли двое.

Артур опирался на створку. Али стояла к нему боком, и мантия в темноте была не серой, а никакой.

Я не собирался слушать во второй раз за вечер. Но идти к столу мимо них было ближе, чем в обход, а в обход выглядело бы так, будто я обхожу.

Я остался, где стоял.

— Ты видел, — сказала Али.

— Видел.

— И ничего не спросишь.

— Нет.

Она помолчала.

— Восемь лет, Артур.

— Восемь.

— Я приехала.

— Я заметил.

Створка скрипнула — он перенёс вес.

— Я не звал тебя не приезжать, — сказал отец. — Я просил другого.

— Я помню, о чём ты просил.

— Тогда ты знаешь, почему я не спрашиваю.

Дальше они не сказали ничего.

Али первой пошла обратно к столу. Артур остался у ворот и закрыл створку — сначала одну, потом вторую, и вторая шла туго, и он подналёг.

За семь лет я ни разу не видел, чтобы наши ворота закрывали на ночь.

* * *

Али села за стол.

Она сидела одна, и правая рука лежала на коленях, повёрнутая ладонью вверх. На столе перед ней стояла кружка, к которой она не притронулась.

Я подошёл.

— Ты не ответил, — сказала она.

— Не успел.

— Отвечай теперь.

Я подумал.

Красиво — это сказала бы Лиза. Она уже сказала, и повторять смысла не было.

— Сколько это стоило?

Али подняла голову.

— Что?

— Ты сидишь. Все убирают, а ты сидишь.

Она посмотрела на меня внимательнее, чем смотрела весь вечер, включая утро с шаром.

Потом взяла кружку левой рукой.

— Меньше, чем кажется, — сказала она. — И больше, чем нужно.

Она отпила.

— Иди спать, Алекс. Тебе семь лет.

Это был не ответ.

Но ответы у неё сегодня выходили именно такие: сказано вслух, а спросить дальше не за что.

* * *

Подарки лежали на краю стола, где я их сложил.

Перчатки.

Три книги.

Нож в коробочке.

На шее висел амулет Марна.

До сегодняшнего дня моим были палка, миска и одеяло.

Я стоял и смотрел на них, и в этом было что-то неправильное, чего я сразу не назвал.

Потом назвал.

Никто не подарил игрушку.

Никто не подарил сладости.

Никто не спросил, чего я хочу сам.

Вещи выбирали разные люди, и ни один не повторился — а годились они все для одного и того же. Для того, что начиналось завтра.

Учиться. Ходить за травами. Махать мечом. Стоять правильно. Написать, если станет совсем плохо.

Занятия через три дня. Тренировки — после праздника, а праздник кончился час назад.

Раньше у меня были все дни, и я тратил их на палку, потому что больше было не на что.

Теперь на них стояла очередь.

Я собрал вещи со стола.

Перчатки велики на два пальца. Книгу Софии я открою завтра. Книгу Хада — тоже завтра, и её лучше открывать так, чтобы не спрашивали, что я в ней разглядываю.

У всех на меня свои планы, и планы у всех разные.

Значит, нужен ещё один.

Свой я составлю позже — сначала надо узнать, из чего его вообще собирают в этом мире. В прошлый раз я не составил никакого и прожил по чужому до самого конца.

В доме кто-то двигал стул.

Я взял всё в охапку и пошёл к двери.

* * *

У себя я разложил их на полу, потому что на лавку они не помещались.

Место у меня было одно — угол между лавкой и стеной, куда влезали миска и свёрнутое одеяло. Раньше этого хватало. Палка стояла во дворе и в комнату не заходила ни разу.

Три книги легли стопкой и заняли половину угла.

Коробочка с ножом встала сверху, потому что на пол её ставить не хотелось. Перчатки я положил рядом и повернул накладкой вверх, чтобы утром сразу увидеть, какая правая.

Амулет я снял и подержал в руке. Дерево остыло, пока я стоял во дворе, и стало обычным.

Получилось две стопки и одна вещь отдельно.

Я посмотрел на это и ещё раз подумал, что за весь день ни одну из них не выбрал.

За стеной Нири что-то сказала, и Артур ответил коротко. Слов я не разобрал — только то, что второй раз она не переспросила.

Я лёг.

Рука ныла с самого низа, от кисти, — за вечер она успела дойти и туда.

Завтра он поведёт меня на охоту. Или не поведёт и скажет, что сначала нужно другое. Я не знал, чего жду; знал только, что впервые за семь лет жду не следующего утра во дворе.

Семь лет назад я решил, что проживу эту жизнь иначе. Что означает «иначе», я тогда не понял и отложил, потому что времени было много.

Времени, оказывается, не так много.

Я закрыл глаза и стал вспоминать по порядку всё, что услышал за два дня.

Начал с плетунов.

Глава 7. Первое утро

Я проснулся ещё до рассвета.

За окном только начинало сереть. В доме стояла особая тишина — такая бывает после большого шума. Ещё вчера здесь смеялись, спорили и двигали стулья, а теперь было слышно, как в камине потрескивают угли.

Со двора доносился знакомый звук.

Короткий свист. Пауза. Снова свист.

Отец уже тренировался.

Я оделся и вышел из комнаты. В гостиной пахло вчерашней едой и погасшими свечами. Вымытая посуда стояла ровными стопками — мать, видимо, закончила уборку далеко за полночь.

Во дворе было прохладно. Трава потемнела от росы.

Артур стоял между крыльцом и деревом. Меч в его руках двигался медленно и спокойно — так он обычно заканчивал тренировку, а не начинал её.

Праздничный стол уже был разобран. Стулья составлены у сарая.

Как будто ничего и не было.

Я посмотрел в сторону ворот.

Пусто.

Ни огромной чёрной лошади. Ни кормушек. Даже примятая трава у столба, где она простояла два дня, успела подняться.

— Тётя Али уехала?

Артур закончил движение и только потом обернулся.

— Ещё вчера.

— Ночью?

— Это её время, — пожал плечами отец.

Я ещё раз посмотрел на пустое место у ворот.

Она не попрощалась. И, если подумать, единственная из всех гостей ничего не подарила.

Зато вчера утром был тот шар.

Который она так и не объяснила.

Артур убрал меч в ножны и оглядел меня с головы до ног.

— Раз уж встал — начнём.

Я не ответил сразу.

Четыре года — это около тысячи четырёхсот утр во дворе с палкой. За тысячу четыреста утр я успел много раз представить, как он это скажет.

Он сказал короче.

— Мне взять палку?

— Она тебе больше не понадобится.

Он кивнул на ворота.

— Видел поваленное дерево у поворота дороги?

— Видел.

— Туда и обратно. Десять раз. Я скажу, когда хватит.

Я посмотрел на него.

Потом на ворота.

Потом снова на него.

— А… меч?

— Меч от тебя никуда не денется, — Артур сел на лавку у стены. — Сначала посмотрим, что у тебя есть, кроме палки.

Первый круг дался легко.

Второй тоже.

На третьем воздух стал густым. Ноги отяжелели, а дорога до поворота будто выросла вдвое. К пятому кругу я уже не бежал — переставлял ноги, стараясь не считать, сколько осталось.

Палкой я мог махать полдня.

А обычный бег закончил меня за несколько минут.

Выходит, это совсем разные вещи.

В прошлой жизни я не бегал вовсе — годы за столом и экраном.

Это тело росло иначе. А махи палкой развивают только то, что машет.

На седьмом круге Артур поднял руку.

— Хватит.

Я остановился, упёршись руками в колени. Двор медленно покачивался.

— Ты сказал… десять.

— Сказал. А ещё сказал, что скажу, когда хватит.

Он протянул мне ковш с водой.

— Запомни оба.

Вода была ледяной и удивительно вкусной.

— Я могу ещё.

— Можешь, — легко согласился отец. — А завтра не сможешь встать. Ты так уже делал. Помнишь, чем закончилось?

Я помнил.

День перед праздником. Руки, отказавшиеся поднять палку ещё до заката.

— Сила приходит не тогда, когда падаешь без ног. А когда назавтра встаёшь и делаешь столько же.

Он забрал пустой ковш и ушёл в сарай.

Вернулся с деревянным мечом.

— Держи.

Меч лёг в руку непривычной тяжестью. Свежевыточенное дерево, гладкая рукоять, простая гарда. Размер — точно под мою ладонь.

Такой не сделаешь за вечер.

«Лучше быть готовым заранее. Это хорошая привычка».

Отец готовился к этому дню давно.

Я встал на привычное место. Взял меч так, как привык брать палку.

— Покажи, что намахал.

Первая связка. Та самая, подсмотренная из окна много лет назад.

Артур смотрел молча. Без одобрения и без насмешки — так смотрят на работу, которую предстоит принимать.

Потом подошёл.

— Замри.

Он присел рядом и начал молча переставлять мои пальцы. Один. Второй. Развернул кисть. Опустил локоть.

— Держишь, как топор. Так дрова рубят.

Хват сразу стал чужим.

Меч, который только что лежал в руке как влитой, вдруг перестал слушаться.

— Так неудобно.

— Правильно, — спокойно сказал отец. — Неудобно. Привыкай заново.

Взмах.

Клинок вильнул в сторону.

Ещё взмах.

Снова.

Как в самый первый день.

Годы утренних тренировок во дворе. И, выходит, всё это время я закреплял ошибку.

Само — не значит правильно.

Неприятная мысль.

В прошлой жизни я всегда учился сам и был уверен, что этого достаточно. «Сам разберусь, когда понадобится». Видимо, у этого способа с самого начала была цена.

Просто раньше никто не переставлял мне пальцы.

Артур ещё какое-то время молча наблюдал за моими взмахами.

— Кисть уже не гуляет, — вдруг сказал он. — Быстро привыкаешь.

Он подошёл и положил ладонь мне на голову.

— Хорошее начало.

Всего два слова.

Но махать почему-то стало легче.

К концу тренировки правая ладонь горела. Новый хват тёр совсем в других местах: у основания пальцев кожа покраснела и вздулась.

Артур глянул на мои руки.

— Перчатки Вика где?

— В комнате.

— Завтра надень.

Он поднялся с лавки.

— Вик в таких вещах не ошибается.

«Через пару седмиц ты на них молиться будешь».

Похоже, Вик с самого начала знал, что именно мне предстоит.

За завтраком мать поставила передо мной кашу, посмотрела на мои ладони и перевела взгляд на отца.

— В первый же день?

— Он сам встал до рассвета, — невозмутимо ответил Артур.

Нири покачала головой. Потом молча поставила рядом с моей миской маленькую глиняную баночку.

— Мазь. На ночь вотри.

Пахла она горько и незнакомо.

Из лечебницы? Или Нири сама делает… Ещё один вопрос.

— Скупщик опять поднял цену на магорганы с нижних этажей, — сказал Артур, отодвигая пустую миску. — Второй раз с прошлой недели.

— Насколько?

— На треть.

Нири на мгновение перестала разливать отвар.

— Из-за прилива?

— Из-за него всё, — отец пожал плечами. — Пока снизу поднимаются, вниз никто не ходит. Товара нет — цена растёт.

— А Хад что говорит?

— Что торопиться некуда. Прилив сам покажет, когда его ждать.

Дальше они заговорили о починке забора, и я перестал вслушиваться.

Магорганы.

Это слово я слышал на празднике — от деда. Тогда оно прозвучало между делом, как что-то очевидное для всех. Теперь чуть яснее: их добывают внизу, ими торгуют, и цена растёт, потому что вниз никто не ходит.

Что это такое — по-прежнему неизвестно.

Я мысленно добавил слово в список.

Список рос быстро. Магия. Звёзды. Круги. Демоны. Подземелье. Прилив. Теперь ещё магорганы.

Дом дал мне всё, что мог.

Дальше нужны другие источники.

Послезавтра — занятия у Софии. Посмотрим, на сколько вопросов она готова отвечать.

* * *

Дом Софии встретил меня запахом сушёных трав и чем-то кисловатым — наверное, чернилами.

В комнате для занятий стояли три низкие скамьи. Всю дальнюю стену занимала тёмная доска, исписанная рядами белых знаков.

Кроме нас, никого не было.

— Остальные приходят после обеда, — сказала София, заметив мой взгляд. — Сначала я хочу понять, с чего начинать с тобой.

Она положила передо мной деревянную дощечку, залитую воском, и тонкую палочку.

— Помнишь книгу, которую я подарила?

— Листал.

— И как?

— Буквы запомнил. Не все звуки понял.

София моргнула.

— Запомнил… сколько?

— Все. Их же тридцать две. Это немного.

Несколько мгновений она смотрела на меня.

Потом рассмеялась — легко, как тогда, у крыльца.

— Что ж. Азбуку мы прошли быстрее, чем я рассчитывала.

Скрывать память смысла нет.

Быстро учащийся ребёнок — повод для родительской гордости, не для подозрений.

Прятать стоит не способности. Прятать стоит то, что нельзя объяснить из-за возраста.

Дальше пошли звуки и слоги.

Читать оказалось проще, чем писать. Пальцы, сбитые утренним мечом, слушались плохо, и знаки выходили кривыми, словно их выцарапывала курица.

К концу занятия я всё-таки вывел на воске своё имя.

Криво.

Но читаемо.

— Для первого раза очень хорошо, — София посмотрела на дощечку. — Обычно на буквы уходит месяц.

— А что после букв?

— Слова. Потом простые тексты.

— А после текстов?

Она чуть наклонила голову.

— А чего ты хочешь после текстов?

— Всего.

Я подумал и уточнил:

— Всего, что записано.

София рассмеялась.

— Тогда учись быстрее. Само себя оно не прочтёт.

— А много в деревне записанного?

Вопрос, кажется, застал её врасплох.

Она задумалась. По-настоящему, не для вида.

— У меня — полка. У Марна в храме — ещё одна. У целителя свои записи, но это по ремеслу…

Она развела руками.

— Пожалуй, всё.

Две полки.

На всю деревню.

Теперь понятно, почему здесь учат разговорами.

Я посмотрел на доску, исписанную рядами знаков.

Сначала — научиться читать.

А где брать то, что читать, — вопрос следующий.

Список пополнился ещё одним пунктом.

Ещё через два дня пришла очередь храма.

Внутри было прохладно и пусто. Утренний свет лежал на каменном полу широкими полосами. У дальнего окна пожилая женщина перебирала сушёные травы — кажется, та самая, что в день моего семилетия читала здесь книгу.

Марн вышел из бокового прохода. Выглядел он так, будто его в очередной раз оторвали от работы.

И будто он этому рад.

— А, Алекс. Пойдём. Разговаривать удобнее сидя.

Мы сели на скамью у окна.

И чему учит священник? Молитвам? Правилам?

Если правилам — несложно. Выучить правила и соответствовать им я умел всегда.

— Ну, как тебе первые дни второго семилетия? — спросил Марн.

— Устаю.

— Честно, — одобрительно кивнул он. — Кстати, ты ведь уже слышал это. Второе семилетие. Знаешь, что оно значит?

— Что мне исполнилось семь?

— И это тоже.

Марн откинулся на спинку скамьи.

— Первые семь лет человек живёт беззаботно. Играет, растёт и ни за что не отвечает. Вторые семь — учится. Чтению, счёту, ремеслу, оружию — каждый по своей дороге. А третьи семь — становится на ноги. Своё дело, свой дом, своя семья.

— А потом?

— А потом человек считается состоявшимся и живёт, как сам решит. — Марн развёл руками. — Так заведено у людей с давних времён.

Я мысленно отметил это «у людей».

Похоже, где-то заведено иначе.

Пока — в список.

— То есть у меня начались учебные семь лет, — сказал я. — Поэтому учителей сразу трое?

— Поэтому, — согласился Марн. — София научит тебя тому, что люди знают. Отец — тому, что люди умеют. А я…

Он на мгновение задумался. Было похоже, что этот вопрос он каждый раз решает заново.

— Скажем так. Я буду задавать вопросы.

— Какие?

— Например, такие. Чем взрослый отличается от ребёнка?

Если бы он знал, кому задаёт этот вопрос.

Правильный детский ответ лежал где-то между «ростом» и «взрослым можно всё». Я выбрал средний путь.

— Взрослый сам отвечает за свои дела?

— Хм.

Марн посмотрел на меня чуть внимательнее, чем мне хотелось бы.

— Многие взрослые ответили бы хуже.

С ответами при нём стоит быть осторожнее.

— И ещё один, потруднее. На него не отвечай — просто подумай до следующего раза.

Он поднялся со скамьи.

— Учиться человек может всю жизнь. А жить беззаботно — только первые семь лет. Почему же тогда почти никто не жалеет, что детство заканчивается?

Вопрос показался простым.

Потом я попробовал ответить.

И понял, что все ответы, которые приходят в голову, отвечают на какой-то другой вопрос.

Уже на выходе я обернулся.

Аарн смотрел со своего места спокойно, одной рукой приглашая подойти, другой указывая куда-то вперёд.

В руках у него была раскрытая книга.

Не меч. Книга.

Для веры, которая велит учить детей, — очень последовательный выбор.

Чему именно учит Марн, я так и не понял.

Но вопросы у него оказались интереснее, чем я ожидал.

К концу недели дни выстроились в распорядок.

Подъём до рассвета. Бег до поваленного дерева, пока отец не скажет «хватит» — с каждым днём он говорил это чуть позже. Потом деревянный меч. Новый хват, медленные взмахи, один за другим, будто я снова учился с нуля.

Потом отец уходил — с отрядом, к подземелью. А я шёл к Софии, царапал воск, читал по слогам. Раз в несколько дней — храм и вопросы Марна, на которые не находилось быстрых ответов. Вечером — мазь на ладони и книга при свече, пока мать не прогоняла спать.

Перчатки Вика я больше не снимал. На третий день стало ясно: без них я не продержался бы и половины тренировки.

Молиться на них я пока не молился.

Но было близко.

Тело болело всё время. Не резко — ровно, фоном. К этой боли оказалось неожиданно легко привыкнуть.

Её можно было считать.

Вчера — семь кругов. Сегодня — восемь. Вчера клинок вильнул на каждом третьем взмахе. Сегодня — на каждом пятом.

В прошлой жизни всё важное происходило у меня в голове. Запомнить, сопоставить, найти шаблон — этого хватало почти всегда.

Здесь так не работало.

Нельзя запомнить восьмой круг.

Его можно только пробежать.

Это раздражало.

И почему-то успокаивало.

Всё, что в той жизни доставалось без усилий, в итоге ничего не стоило.

Посмотрим, чего будет стоить то, что без усилий не даётся вообще.

Перед сном я добавил в список ещё два пункта.

Узнать, что такое магорганы.

И напомнить Артуру про охоту.

Он обещал.

Глава 8. Охота

Про охоту я напомнил на девятый день.

Не прямо. За ужином спросил, в какое время года зверь ближе к деревне.

Артур поднял взгляд от миски и подержал его на мне чуть дольше, чем требовалось.

— Через три дня, — сказал он. — Если встанешь.

— Встану.

— Посмотрим.

Нири поставила кувшин на стол и ничего не сказала.

Но утром следующего дня рядом с моей постелью появились сапоги.

Не мои. Меньше сапог Артура, больше моих старых — кожа мягкая, разношенная, с новыми шнурами. Чьи-то, перешитые под меня.

Заранее.

В этом доме всё делалось заранее и никогда об этом не говорилось.

* * *

Выходили затемно.

Артур собирался во дворе, разложив вещи на лавке, и я стоял рядом и смотрел, как он их убирает.

Нож на пояс. Моток тонкой верёвки. Плоская фляга. Кусок вощёной ткани. Плоский серый камень, обмотанный тряпицей, — точило.

Меч он снял со стены последним.

Тот самый, с которым выходит во двор каждое утро. Не другой, не запасной.

— А лук?

Артур поправил перевязь.

— Не моё.

— Совсем?

— Совсем.

Он сказал это ровно, как говорят про погоду, и больше ничего не добавил.

В сарае, шагах в двадцати отсюда, на отдельном стенде стоит белый лук с тремя красными камнями.

Он там стоит всю мою жизнь. Ни царапины, ни пылинки.

— Держи.

Он протянул мне холщовый мешок. Внутри оказалась лепёшка, завёрнутая в тряпицу, и моток той же верёвки.

— Это всё?

— Это твоё. Остальное на мне.

Из дома вышла мать. В одной руке — второй свёрток, в другой — моя старая куртка, зачем-то с новой заплатой на локте.

Она присела и сама застегнула мне ворот. Так, как не делала уже года два.

— Не отставай, — сказала она.

— Не буду.

Нири помолчала.

Потом добавила — ровно, буднично, будто напоминала про вымытые руки:

— И не смотри туда, куда ставишь ногу. Смотри дальше, чем идёшь.

Я поднял на неё глаза.

Она уже выпрямлялась и поправляла рукав.

За спиной у меня звякнула фляга — отец закрепил её на поясе и на мгновение остановился. Совсем ненадолго. Потом пошёл к воротам.

Откуда Нири знает, как ходят по лесу?

Я посмотрел в сторону сарая.

Потом добавил это к списку и пошёл за отцом.

* * *

Поля закончились быстро.

Дальше начиналась полоса кустарника, потом редкие берёзы, потом — лес.

Он оказался совсем не таким, каким выглядел от деревни. Издалека это была ровная тёмная стена. Внутри стены никакой не было: деревья стояли просторно, между ними лежали пятна света, и идти можно было почти куда угодно.

Это и оказалось первой проблемой.

Отец остановился шагах в двадцати от опушки.

— Правило первое. Идёшь за мной. Ставишь ногу туда, куда поставил я.

— Почему?

— Потому что я вижу, куда ставлю.

Он двинулся дальше, и я пристроился следом, стараясь попадать в его след. Получалось плохо: шаг у него был длиннее, и приходилось то тянуться, то семенить.

К третьей сотне шагов я перестал думать о ногах. Они сами нашли, как.

— Правило второе. Ветер.

Артур поднял руку и подержал ладонь раскрытой.

— Всегда знай, откуда он. Зверь тебя не увидит и не услышит. Учует.

Я тоже поднял ладонь.

Ничего не почувствовал.

Отец сорвал сухой лист, растёр между пальцами и выпустил труху. Она ушла влево и вниз.

— Понял?

— Понял.

Это было просто. Даже приятно просто — как задача, у которой один ответ.

— Правило третье. Лес шумит.

Я прислушался.

Он и правда шумел. Не ветром — птицами, шорохом, чем-то мелким в подлеске, скрипом наверху. Постоянный ровный звук, который я до этого принимал за тишину.

— Когда он замолкает — стой. Не беги, не оборачивайся. Стой и слушай.

— А если не замолкает?

— Тогда, значит, самое опасное здесь — ты.

Он сказал это без улыбки.

Я обдумывал это шагов сто.

Лес слушает сам себя и сообщает о каждом, кто в нём есть. Птицы замолкают не потому, что боятся, а потому что кто-то вошёл в их круг. Тишина — не отсутствие звука, а сообщение.

Система. Довольно изящная.

— Правило четвёртое.

Артур остановился и обернулся.

— Говори всё, что видишь.

— Всё?

— Всё. Сломанную ветку. След. Помёт. Птицу, которая села не туда. Не разбирайся — говори.

Я кивнул.

Пошли дальше.

Странное правило.

Первые три были про мир. Это — про меня, и логика в нём хромала.

Я не отличаю след косули от следа собаки. Если я начну называть вслух каждую примятую траву, отец получит не сведения, а шум, и в этом шуме утонет то немногое, что действительно важно. Полезнее посмотреть, запомнить, сверить с тем, что он покажет сам, и заговорить, когда я буду понимать, о чём говорю.

Правило для тех, кто просто идёт рядом. Меня оно тормозит.

Я решил, что буду говорить, когда буду уверен.

Мысль показалась мне разумной.

* * *

Первые два часа отец показывал.

Сначала — обглоданную кору на молодом стволе, снятую полосами снизу вверх.

— Кто?

— Не знаю.

— Косуля. Зимой ест кору, летом — нет. Значит, кора старая, а дерево запомнило.

Потом — вытоптанную площадку под елью, где земля была голой и в углублении лежала шерсть.

— Лёжка. Здесь спали. Три дня назад, может, четыре.

— Как ты понял, что не вчера?

Он поднял с земли сухую хвоинку. Их насыпало в углубление ровным слоем.

— Вчера этого бы не было.

Я присел и посмотрел на хвою.

Простая арифметика. Иглы сыплются с известной скоростью — считай слой, получи время. Метод, который работает, только если ты каждый день в лесу и знаешь эту скорость телом.

Такое не читается с полки. Такое можно только выходить ногами.

Мысль была неприятной и знакомой. Ровно та же, что с бегом.

Ещё через полчаса я узнал широкий тёмно-зелёный лист с тремя жилками — точно такой, как на рисунке в справочнике Насти, на седьмой странице. Название я забыл. Рисунок помнил.

Он рос пятном, у самого корня старой берёзы.

Я запомнил берёзу и место.

Потом.

* * *

Ручей мы перешли ближе к полудню.

Берега там были низкие и мягкие, и вся глина у воды была истоптана.

Артур присел на корточки и подозвал меня движением пальцев.

— Смотри. Свежие. Ночью или под утро.

Два раздвоенных отпечатка, аккуратных, как две капли. Один поверх другого.

— Косуля?

— Она.

Он повёл рукой вдоль берега, показывая направление.

— Пошла вверх, к малиннику. Тогда обходим сверху и заходим по ветру.

Я кивнул и, пока он смотрел на воду, посмотрел под ноги.

В шаге от аккуратных капель земля была разворочена.

Не отпечаток — вспаханная полоса длиной в мою руку, с выдранным дёрном и глубокими бороздами. Рядом — ещё один след, тоже раздвоенный, но короче, шире и вдавленный так глубоко, что в нём стояла вода.

Я посмотрел на него подольше.

Вода в следе была мутной.

Мутная — значит, недавняя. Ил не успел осесть.

Гипотеза. Возможно, неверная: воду могло взбаламутить что угодно.

И я не знал, чей это след. Крупнее косули — это единственное, что я мог сказать с уверенностью, а «крупнее косули» это не сведения. Это догадка семилетнего, который второй раз в жизни видит лес.

Скажу — окажется, что так выглядит обычный отпечаток той же косули, наступившей неудачно. Артур кивнёт и пойдёт дальше. И к вечеру перестанет отделять то, что я говорю, от шума.

Я поднялся и запомнил форму следа.

Проверю сам. Спрошу вечером, дома, когда можно будет спросить спокойно и подробно, и никто не потеряет зверя из-за моего любопытства.

— Идём.

Мы пошли вверх по склону.

* * *

Малинник начинался за поваленной сосной.

Артур сбавил шаг задолго до него. Меч он вынул из ножен ещё на склоне и нёс опущенным, чуть в стороне от тела, и переставлял ноги так, что я не слышал ни одного его шага при том, что видел каждый.

Я старался повторять. Получалось шумно.

Мы обошли заросли по дуге, забирая туда, откуда тянуло в лицо холодным и сырым.

Ветер в нас. Правильно.

Артур остановился и поднял два пальца.

Мы стояли.

Я слушал.

Лес шумел.

Потом лес перестал шуметь.

Это произошло не разом. Сначала оборвалась одна птица где-то справа, потом вторая, ближе, потом смолк мелкий шорох в подлеске, и последним ушёл скрип наверху.

Тишина легла так плотно, что я услышал свою флягу.

Правило третье.

Я стоял. Я всё делал правильно. Я стоял и слушал и думал только о том, что вот, значит, как это звучит — то, о чём он говорил утром, и что надо запомнить, как именно оно начинается, чтобы узнать в другой раз.

Малинник треснул.

Дальше случилось быстро.

Что-то серо-бурое и низкое вышло из зарослей в трёх шагах справа — не выбежало, именно вышло, тяжело и без спешки, и остановилось, повернув голову боком.

Я успел увидеть щетину на загривке. Маленький глаз. Жёлтый изогнутый выступ у нижней челюсти. Две тёмно-фиолетовые полосы на брюхе.

Потом меня ударило в плечо, и земля оказалась сбоку.

Артур отбросил меня за сосну одной рукой.

Я поднялся на локте.

Он стоял вполоборота, широко расставив ноги, и меч был опущен остриём вниз и вперёд. Он не нападал. Он не отступал. Он стоял и что-то делал голосом — ровный низкий звук, почти без слов.

Зверь мотнул головой.

Ударил передней ногой в землю. Раз. Другой.

Постоял.

И ушёл — вбок, в кусты, ломая их с треском, который было слышно ещё долго после того, как он пропал.

Стало тихо.

Потом лес начал шуметь снова. Сначала скрип наверху, потом шорох, потом птицы.

В обратном порядке.

Артур опустил меч и повернулся ко мне.

— Цел?

— Да.

Я сел. Плечо, которым меня приложило о землю, отзывалось тупо и далеко, как боль после тренировки. Руки почему-то не слушались. Я посмотрел на них, подождал, и они перестали.

Тело среагировало раньше меня. И громче.

Интересно.

Артур подошёл, поднял меня за подмышку и поставил на ноги. Оглядел, отряхнул, проверил ворот.

Сел на поваленную сосну.

Молча.

Я стоял рядом.

Я ждал.

Молчание длилось долго. Настолько долго, что я начал перебирать, что именно должен сейчас сказать нормальный семилетний ребёнок, и не нашёл ни одного варианта, который не звучал бы фальшиво.

— Ты видел следы у ручья, — сказал отец.

Не вопрос.

— Видел.

— Какие?

— Разрытая земля. И отпечаток. Глубокий, с водой.

— Вода мутная?

— Мутная.

Артур кивнул. Так, будто ему подтвердили что-то, что он и без того знал.

— Почему не сказал?

Я ответил честно. Врать здесь было бесполезно, а главное — глупо: он всё равно уже знал ответ, ему нужна была только формулировка.

— Я не был уверен, что это важно. Я не отличаю следы. Если я буду говорить обо всём подряд, ты перестанешь меня слушать.

Он выслушал до конца.

Я думал, он будет кричать.

Он не стал.

— Секач лежал в малиннике, — сказал Артур. — Косуля ушла оттуда ночью, потому что он пришёл. Мы шли за зверем, которого там уже не было, туда, где лежал зверь, за которым мы не ходим.

Он говорил спокойно и медленно, как объясняют устройство инструмента.

От этого было хуже, чем от крика.

— Ты видел это у воды. Ты. Не я.

Отец наклонился вперёд, поставив локти на колени, и посмотрел мне в лицо.

— В лесу говори всё, что видишь. Хоть камень, хоть птицу, хоть свою выдумку. Разберусь я. Это моя работа.

— Я хотел проверить сам.

— Знаю.

Он помолчал.

— Проверять сам будешь, когда за твоей спиной никого нет. Тогда это твоё дело.

Артур поднялся.

— А пока рядом кто-то есть — решаешь не ты один. Решишь сам — умрёшь сам.

Меч он в ножны так и не убрал. Просто пошёл вниз по склону.

Я пошёл следом.

Он ни разу не сказал, что я виноват.

Он вообще не говорил обо мне. Он говорил о том, как устроен лес, и в этом устройстве мой способ действовать просто не работал. Не «плохой». Не работал.

Всю жизнь — обе жизни — я держал сведения при себе, пока не был уверен. Это экономило время и берегло от глупого вида. Это было хорошо и правильно и ни разу не стоило мне ничего.

Здесь это стоило нам зверя.

И, если бы отец шёл первым чуть иначе или ветер повернул, стоило бы дороже.

Проверять потом — роскошь. Роскошь для того, у кого есть потом.

Мысль была неприятная и очень чистая.

Я нёс её, наверное, шагов пятьсот.

* * *

Дальше я говорил.

Всё подряд.

— Ветка сломана. Низко.

— Косуля. Или я вчера прошёл.

— Птица не улетела, а перескочила.

— Гнездо рядом. Обходи.

— Тут вода стояла, а сейчас нет.

— Это не след. Это дождь подмыл.

Я останавливался.

— Всё равно правильно, что сказал, — говорил отец и шёл дальше.

Ни разу не усмехнулся.

К четвёртому часу я перестал считать, сколько раз ошибся. Их было много. Считать было незачем — счёт ничего не менял, а вот форма следа, который отец назвал заячьим, оставалась в голове сама, без всяких усилий.

Мы взяли зайца в петлю на обратном пути, у самой границы кустарника. Не потому, что охотились, — отец поставил её ещё утром, на ходу, и я даже не заметил когда.

— Немного, — сказал я.

— Немного, — согласился он и убрал зайца в мешок. — Зато сам дошёл.

По дороге я приметил берёзу с широкими трёхжильными листьями у корня.

Ту самую. Она стояла шагах в тридцати от тропы, и я запомнил, что от неё до развилки — примерно двести шагов вниз.

Спрашивать про неё у отца я не стал.

Потом сообразил, что снова решил это сам, и на всякий случай перепроверил себя.

Нет. Это не лес и не опасность. Это просто трава.

Получается, правило про «говори всё» действует не везде.

Понять бы ещё, где проходит граница.

В список.

* * *

Деревня показалась ближе к вечеру.

У околицы, там, где тропа выходит к первым огородам, стояли дети.

Их было пятеро. Две корзины, у одного за спиной короб. Лиза стояла ко мне спиной и что-то втолковывала мальчишке помладше, показывая рукой в сторону холма — не туда, откуда шли мы, а левее, где начинался редкий подлесок.

Рен сидел на корточках и перекладывал в корзине что-то зелёное.

Они собирались в лес.

Вечером. Впятером. С корзинами.

Лиза обернулась, увидела меня, посмотрела на отца, на мешок и на меч — и кивнула. Один раз, как кивают знакомым взрослым.

Рен поднял голову и тоже кивнул.

Потом они пошли.

Меня никто не позвал.

Я шёл дальше и думал об этом.

Не обиделся. Обижаться было не на что: мы виделись один раз, я не давал повода звать меня и сам бы отказался — идти в лес вечером с пятью детьми и без взрослого выглядело не лучшим планом.

Но что-то в этом всё равно требовало внимания.

Они шли не туда, куда ходил отец. Выходит, у них своя тропа. Они шли за травой, а трава здесь чего-то стоит — иначе никто не таскал бы короб на спине ради удовольствия. И тропу эту знает девочка, которая живёт в этой деревне десять лет.

Я хожу в лес с отцом. Они ходят в лес без взрослых.

Это разные леса.

И к их лесу у меня нет ни одного ключа.

* * *

К гильдии мы завернули по пути.

Каменное здание с вывеской — меч, перечёркнутый веткой — было единственным на улице, где ещё горел свет. Внутри пахло железом и мокрой кожей. У дальней стены стояла бочка, за ней трое разбирали какой-то ящик и негромко спорили, чей вес считать.

Артур бросил зайца на лавку у входа и подошёл к стойке.

Хад стоял там же, где и всегда, — так, будто и не двигался с моего семилетия. Перед ним лежала доска с прижатыми камнем листами.

— Северный склон, за ручьём, — сказал отец. — Секач. Крупный, лежал в малиннике у поваленной сосны.

Хад взял уголь.

— Ушёл?

— Ушёл. Не преследовал.

— Зверь беспокойный.

— Зверь беспокойный, — согласился Артур.

Хад дописал строку, отложил уголь и посмотрел на меня. Долго.

— Первый раз?

— Первый.

— Ну.

Он не стал спрашивать, как прошло, и мне это неожиданно понравилось.

Отец наклонился к доске.

— Что снизу?

Хад развернул к нему второй лист.

— Вчера с четвёртого поднялись двое, взяли немного. Магвери уже на втором этаже.

Артур молчал.

— Быстро, — сказал он наконец.

— Быстро, — сказал Хад.

И всё.

Никто ничего не объяснил. Никто не удивился. Отец забрал зайца с лавки, и мы вышли.

Я шёл рядом и катал слово в голове.

Магвери.

Не «пришли». Не «появились». Поднялись — снизу вверх, с этажа на этаж, как поднимаются по лестнице.

Пять дней до моего семилетия что-то случилось, и с тех пор все в деревне говорят короткими фразами, из которых убраны все объяснения, потому что объяснять некому: тут все знают.

Кроме меня.

Знать, что чего-то не знаешь, — это уже немного.

Но очень немного.

* * *

Дома мать сняла с меня куртку, посмотрела на заплату, которая продержалась ровно один день, и ничего не сказала.

Заяц отправился в котёл.

Ел я больше, чем когда-либо в этой жизни, и чуть заснул прямо за столом.

Перед сном, при свече, я вывел на воске три слова. Криво, но читаемо.

Магвери.

Секач.

Трава у берёзы.

Потом подумал и добавил четвёртое, которое ни с чем не связывалось и всё равно не давало покоя.

Смотри дальше, чем идёшь.

Ноги гудели.

Плечо, которым меня приложило о землю, наливалось к ночи и обещало быть завтра фиолетовым.

Я лежал в темноте и заново прокручивал минуту у ручья.

Я всё сделал по своему правилу. Оно было хорошим правилом. Оно двадцать с лишним лет ни разу меня не подвело — в той жизни ошибка стоила неловкости, самое большее — испорченной оценки, и молчать всегда было выгоднее, чем ошибиться вслух.

Здесь у ошибки другая цена. И у молчания — тоже.

Осторожность — это когда ты дороже платишь за риск.

Если за молчание платят больше, чем за глупость, то моя осторожность — не осторожность.

Как это называется правильно, я пока не придумал.

Но что-то в голове встало на другое место и обратно вставать не собиралось.

Глава 9. Цена знаний

К концу второго месяца я читал.

Не бегло. Слова длиннее пяти знаков всё ещё приходилось разбирать по частям, и я шевелил губами, чего терпеть не мог. Но книга Софии — та, с буквами в начале и короткими рассказами в конце — закончилась за девятнадцать дней.

Я принёс её обратно и положил на стол.

— Уже? — София взяла книгу и пролистала, будто искала следы. — Всю?

— Там про мальчика, который потерял козу, и про то, откуда берётся дождь.

— И откуда же?

— Из моря. Только там не написано, как он туда возвращается.

София посмотрела на меня. Потом отложила книгу и сняла с полки другую, потоньше.

— Держи. Здесь труднее.

Я взял.

Полка была у неё за спиной, и я, пока она искала, успел её сосчитать.

Двадцать три корешка.

Из них шесть — одинаковые, детские, такие же, как та, что я вернул: она даёт их всем и забирает обратно. Ещё четыре — тонкие, с записями по хозяйству, я видел, как она в них смотрит цены на воск.

Остаётся тринадцать.

Тринадцать. Если по девятнадцать дней — это меньше года.

И потом полка кончится.

— О чём думаешь? — спросила София.

— О том, что будет, когда я дочитаю всё.

Она рассмеялась. Она вообще смеялась легко, и я так и не понял, что именно её смешит.

— Сначала дочитай.

* * *

Через три дня они пришли к нашему забору.

Я услышал их раньше, чем увидел, — во дворе стало на несколько голосов больше. Я как раз домахивал вторую сотню и остановился, не доведя движение до конца.

Плохо. Нельзя останавливаться на середине — потом рука запомнит половину.

У калитки стояли четверо. Лиза, Рен и двое мальчишек помладше, одного из которых я видел на празднике, а второго — нет.

— Ты Алекс, — сказала Лиза.

Это не было вопросом, поэтому я не стал отвечать.

— Мы завтра идём за травой. С утра, на весь день. Пойдёшь?

Я поставил деревянный меч к стене.

Вопрос был простой, и я разложил его прежде, чем открыл рот.

Куда — неизвестно. Сколько идти — неизвестно. Кто из взрослых с ними — судя по составу, никто. Что мне с этого — тоже неизвестно.

Зато известно, что бывает в лесу.

Я всё ещё помнил, как выглядит вспаханная полоса земли длиной в мою руку.

— Нет.

Лиза моргнула.

— Почему?

Тут стоило бы придумать причину, которую говорят дети. Что-то про отца, про уроки, про «мне не разрешают».

Я не придумал и сказал как есть.

— Вы идёте на весь день без взрослых. Я был в лесу седмицу назад. Там ходит секач.

— Секач ходит у ручья, — сказала Лиза. — Мы туда не ходим.

— Откуда ты знаешь, где он ходит?

Она открыла рот. Закрыла.

— Просто знаю.

— Это не ответ.

Получилось резче, чем я собирался. Я услышал это уже на выдохе — и не по её лицу, а по тому, как замолчали мальчишки за её спиной.

Лиза постояла ещё немного.

— Ясно, — сказала она наконец. — Ну и не ходи.

Она развернулась и пошла к дороге, и двое мелких потянулись за ней.

Рен задержался у калитки.

Он смотрел на меня без всякого выражения, и я в очередной раз отметил, что не понимаю, о чём думает человек, который молчит столько же, сколько я.

— Отец говорит, вместе безопаснее, — сказал Рен.

И ушёл.

Я вернулся к мечу.

Вместе безопаснее — это верно только если вместе идут те, кто умеет.

Пятеро детей в лесу — это не пятеро. Это один ребёнок, повторённый пять раз. Опасность от этого не делится.

Логика была чистой, и я проверил её с двух сторон и не нашёл дыры.

Дальше я домахал третью сотню и перестал об этом думать.

* * *

Вечером я их увидел снова.

Возвращался от Софии, а они шли навстречу от околицы, растянувшись по дороге. Корзины были полные — сверху лежала трава, накрытая мокрой тряпицей.

Один из мальчишек прихрамывал.

Лиза меня заметила и не поздоровалась.

Рен поздоровался.

Они прошли мимо, к лечебнице, и я услышал, как за ними стукнула дверь.

Я постоял на дороге.

Потом пошёл домой.

Полный день. Пятеро. Одному досталось.

Я подождал вывода.

Вывода не было — данных не хватало ни на один. Я не знал, зачем им столько травы, сколько её надо и что бывает дальше.

Поэтому я просто запомнил: полные корзины, лечебница, вечер.

И положил это к остальному, что пока некуда положить.

* * *

Торговец приехал через шесть дней.

Про него говорили с утра — я услышал это ещё до завтрака, через окно, от двух женщин у соседского забора. К полудню у ратуши стояли две повозки, а вокруг них — половина деревни.

Я пришёл посмотреть.

Не потому, что собирался что-то покупать. Просто это было новое, а нового в деревне не случалось с моего семилетия.

Повозки были большие, крытые, и от них пахло дорогой — пылью, лошадьми и чем-то сладковатым. У задней стоял человек с очень прямой спиной и коротким мечом на поясе, и он не торговал, а смотрел по сторонам. На него никто не обращал внимания, и я решил, что так и должно быть.

Товар лежал на откинутых бортах.

Соль. Иглы. Нитки. Ткань в рулонах, три цвета. Наконечники для стрел, связками по десять. Точила. Маленькие зеркала в деревянных оправах — возле них стояли женщины, и там было теснее всего. Пуговицы. Гребни.

Я обошёл повозку кругом.

С другой стороны товара было меньше и людей не было вовсе.

Там лежали книги.

Четыре.

Три тонкие — я разобрал на корешках что-то про травы и что-то про счёт.

Четвёртая была толщиной с два моих кулака.

Тёмная кожа. Углы обиты чем-то тусклым. На корешке — крупные знаки, вытисненные и когда-то, наверное, золотые, а теперь просто светлее остального.

Я читал их долго.

Все… знание? Всезнание.

«Всезнание о Нергале».

Я стоял и смотрел на эту надпись, и в голове стало необычно пусто.

Не от восторга. От узнавания.

Так называются книги, которые ничего подобного не содержат. Всякий, кто пишет на обложке «всё», уже сообщил тебе кое-что о содержании. Я знал это по прошлой жизни, где такие названия стояли на каждом втором корешке.

И всё же.

Я оглянулся на деревню за спиной.

Полторы полки. Тринадцать корешков у Софии, из которых я половину уже могу пересказать.

Даже если внутри треть правды — это в тридцать раз больше, чем у меня есть.

— Читать умеешь?

Торговец подошёл сбоку. Немолодой, широкий, в хорошей куртке, и лицо у него было такое, будто он всё утро был чем-то умеренно недоволен.

— Умею.

— Второй месяц, что ли?

— Третий.

Он хмыкнул и ничего не сказал.

— Что здесь? — спросил я.

— Земли. Королевство, соседи, дороги, города. Кто чем торгует, где что растёт, у кого какой герб. — Он постучал костяшкой по крышке. — Карты есть. Четыре штуки.

Карты.

Я не знал, что здесь бывают карты.

— Можно?..

— Нельзя.

Он сказал это без раздражения, как отвечают на вопрос, который слышат каждый раз.

— Открывать будешь, когда купишь.

— Сколько?

— Пятнадцать серебряных.

Я не понял.

То есть я услышал слова и даже знал каждое, но они не складывались ни во что, с чем можно было работать.

— Это сколько?

Торговец посмотрел на меня уже внимательнее.

Потом достал из кошеля три монеты и выложил их на борт повозки в ряд.

— Медный. Серебряный. Золотой.

Медный был маленький и тёмный. Серебряный — вдвое шире. Золотой он положил и сразу накрыл ладонью, но я успел увидеть, что он тяжёлый.

— В серебряном — сто медных. В золотом — сто серебряных. Понял?

— Понял.

Пятнадцать серебряных. Тысяча пятьсот медных.

Число легло в голову ровно и стало там лежать.

— Дорого, — сказал я. Просто чтобы услышать, что он ответит.

— Дорого, — согласился он.

И убрал монеты обратно.

— Она у меня третий год ездит. Взял в счёт долга, шла в город, до города так и не доехала.

— Почему?

— Потому что в городе таких десять, и там за неё дадут двенадцать. А я за двенадцать не отдам.

Он поправил ткань на борту.

— А здесь она никому не нужна. Здесь охотники. Им нужны наконечники и соль, а какие в Ролане дороги — им без разницы.

Я слушал очень внимательно.

Мысль пришла сама, из той жизни, готовая: товар, который не продаётся три года, — это не товар. Это груз. Он его возит, кормит лошадей, платит охране и ничего с этого не имеет. Значит, он заинтересован сбыть.

Значит, можно торговаться.

— Если она три года не продаётся, — сказал я, — зачем вы её возите?

Торговец засмеялся.

Громко, коротко, один раз.

— Смотри-ка.

Он наклонился, упершись руками в колени, и оказался вровень со мной.

— Затем, что она мне ничего не стоит. Место в повозке всё равно едет. А цену я не уроню, потому что уроню один раз — и дальше ронять придётся всегда.

Он выпрямился.

— И потому что у тебя всё равно нет пятнадцати серебряных. Ни одного.

Возразить было нечем.

Я стоял перед человеком с товаром и не имел ничего, что можно было бы положить на другую чашу. Ни денег, ни другого товара, ни времени, которое ему было бы нужно.

Торговаться можно, когда есть чем.

Простая вещь. В прошлой жизни я об этом не думал ни разу — там торг был кнопкой «купить», и вопрос стоял только в том, есть у тебя на счету или нет.

— Вы ещё приедете?

Торговец посмотрел на небо, будто там был написан ответ.

— По весне, может, снова заеду. Как дороги встанут.

— А книга?

— А книга поедет со мной.

Он отвернулся к покупателям, и разговор кончился.

Я ушёл от повозок и до самого дома не заметил дороги.

Тысяча пятьсот.

* * *

Тем же вечером я попробовал понять, сколько это.

Артур про деньги говорил неохотно, но на прямой вопрос отвечал.

— Сколько платят за день работы?

Он поднял бровь.

— Кому?

— Взрослому. Который просто носит и копает.

— У Гарта на дворе — десять-двенадцать медных. За полный день.

— А ты?

— А я хожу вниз, — сказал Артур. — Там считают не днями.

Нири поставила на стол хлеб и посмотрела на нас обоих.

— Зачем тебе?

— Считаю.

Это её, кажется, устроило.

Я поднялся к себе и посчитал.

Сто пятьдесят дней взрослой работы. Полгода, если без выходных и не есть.

Это была первая по-настоящему большая цифра в этой жизни, и она мне не понравилась.

Но она была конечной.

С конечными числами можно работать.

* * *

Следующие девять дней я зарабатывал.

Это оказалось труднее, чем считать.

Ребёнку в деревне не платят за работу — ребёнка просят помочь, и он помогает, потому что так заведено. Я потратил два дня, прежде чем понял, где проходит граница: платят не за помощь, а за то, что человеку самому идти лень или некогда.

Дальше пошло легче.

Отнести письмо в дальний конец деревни, к пасечнику, — два медных. Женщина у колодца сказала, что своих ног не жалко, но идти в ту сторону она не собирается.

Держать конец доски, пока сосед пилит, — один медный и половина лепёшки. Лепёшку я съел.

Разгрузить у лавочника пять мешков — три медных. На четвёртом мешке я понял, почему три: он рассчитывал, что я брошу на третьем.

Я не бросил.

Сходить на ферму за молоком вместо мальчишки, которому надоело, — два медных, но эти два медных он платил из своих, и я взял только один. Не из благородства. Просто такая сделка не повторится, если сделать её невыгодной для второй стороны, а мне нужны были повторяющиеся.

За девять дней — одиннадцать медных.

Я разложил их на подоконнике вечером, в ряд, и посмотрел.

Одиннадцать.

Из тысячи пятисот.

Такими темпами — тридцать четыре года.

Я сидел и смотрел на монеты, и это было почти смешно. В прошлой жизни у меня были годы, которые я потратил на ничего, и я никогда не считал их в единицах чего бы то ни было. А тут одиннадцать медяков честно сказали мне, сколько стоит мой способ.

Способ плохой.

Не «мало работал». Работал я как раз много.

Плохой способ.

* * *

Про берёзу я вспомнил на десятый день.

Ту, с широкими трёхжильными листьями у корня, в тридцати шагах от тропы и в двухстах от развилки. Я запомнил её ещё на охоте и с тех пор ни разу не проверил, зачем.

Справочник Насти лежал у меня под кроватью с самого семилетия.

Я вытащил его и нашёл седьмую страницу.

Рисунок совпадал. Три жилки, зубчатый край, стебель в крапинку. Под рисунком стояло название, которое я теперь мог прочитать — «горлянка», — и три строчки текста, из которых я понял две.

Идти близко. Знаю где. Знаю, что это.

Я взял мешок и сходил утром, пока Артур был у гильдии, дошёл до развилки, отсчитал двести шагов и нашёл берёзу с первого раза.

Травы там было много.

Я набрал полный мешок и вернулся до обеда, и всю дорогу пересчитывал: если за мешок дадут хотя бы двадцать, то это уже другой разговор.

Лечебница пахла кипячёным полотном.

Настя вытерла руки, развязала мешок и запустила туда ладонь.

Потом посмотрела на меня. Потом снова в мешок.

— Горлянка.

— Горлянка, — подтвердил я. — По книге. Седьмая страница.

— Вижу, что по книге.

Она вытащила пучок, встряхнула и положила на стол.

— Два медных.

Я не сразу нашёлся.

— За мешок?

— За мешок.

Настя села на табурет, и мне пришлось задрать голову, чтобы её видеть.

— Хочешь знать почему?

— Хочу.

— Хорошо, что спросил, а не надулся.

Она загнула палец.

— Первое. Ты нарвал с корнем и свалил в кучу. Она уже греется. К вечеру половина почернеет.

Второй палец.

— Второе. Нужен лист, а ты набрал стеблей вдвое больше, чем листьев. Стебель я выкину, а нести его пришлось тебе.

Третий палец.

— И третье. Горлянка растёт у меня за домом. И у Софии за домом. И вдоль всей канавы к ферме.

Она развела руками.

— Мне за ней ходить не надо. Мне и просить никого не надо. Я выйду и нарву, сколько нужно, за половину утра.

Я стоял и обрабатывал это.

Выходит, я весь день считал деньги за товар, которого у неё и так в избытке.

— А за что вы платите много? — спросил я.

Настя посмотрела на меня внимательно, как смотрят, решая, отвечать всерьёз или нет.

Ответила всерьёз.

— За то, за чем надо идти.

Она встала и сняла с полки плоскую корзину, накрытую тканью. Под тканью лежала трава — узкая, серо-зелёная, разложенная ровным слоем, не смятая, стеблями в одну сторону.

— Это принесли восемь дней назад. Пятеро детей, полный день. Растёт в двух местах за старой вырубкой, и оба места надо знать. Я за такую корзину плачу двадцать пять медных. И плачу с удовольствием, потому что сама туда не пойду — у меня тут люди.

Двадцать пять.

За корзину.

Я посчитал прежде, чем успел решить, хочу ли считать.

Пятеро. Один день. Двадцать пять.

Мои девять дней — одиннадцать.

Их один день — вдвое больше.

— Ты, кстати, зря не пошёл, — сказала Настя, накрывая корзину обратно. — Лиза спрашивала, брать ли на тебя долю.

Я поднял голову.

— Она спрашивала?

— Спрашивала. Я сказала, что доля от количества рук.

Настя отсчитала два медяка и положила на стол.

— Мешок можешь забрать. Или оставить, я его на подстилку пущу.

Я взял монеты и не взял мешок.

* * *

Домой я шёл медленно.

Считал я всю дорогу, и с каждой сотней шагов получалось одно и то же.

У меня есть книга с рисунками. Есть память — я запоминаю страницу с одного раза. Есть ноги, которые теперь бегают до поваленного дерева двенадцать раз. Есть время, которого у детей больше, чем у кого угодно в деревне.

И всё это стоит два медных, потому что я знаю только то место, которое видно с тропы.

У Лизы нет ни справочника, ни памяти на страницы.

У неё есть два места за старой вырубкой.

Знание, за которое платят, — не то, которое записано.

Записанное я могу взять сам. Оно лежит в книге, книга лежит на полке, полка не спорит и ничего не хочет взамен.

А то, которое стоит двадцать пять, лежит в голове у девочки, которой я позавчера сказал «это не ответ».

И его нельзя ни прочитать, ни купить.

Ни у кого нет прилавка, на котором лежат тропы.

Я дошёл до калитки и остановился.

Мысль была неприятная и очень чистая, как та, в лесу. Похоже, все по-настоящему полезные мысли у меня в последнее время такие.

Я не собирался ни с кем дружить.

Но я, кажется, начинал понимать, что люди здесь — это не только шум и не только помеха.

Это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках.

Тогда с ними надо как-то… иначе.

Как именно — я не знал.

Пока запишем так: способ есть, я его не нашёл.

* * *

Вечером за столом Артур говорил о заборе, Нири — о ценах на соль, которая после торговца подешевела на медяк.

Я ел и слушал вполуха.

И где-то между солью и забором понял, чего в разговоре нет.

Ещё месяц назад считали вслух.

Хад у гильдии: «к концу второго месяца». Вик во дворе: «седмицы три ещё». Женщины у колодца: «до конца лета точно». Я слышал эти числа так часто, что перестал их замечать, — а они были фоном всего, что говорилось в деревне.

Второй месяц кончился одиннадцать дней назад.

Я попробовал вспомнить, когда в последний раз слышал срок.

Не вспомнил.

Никто ничего не отменял и не объявлял. Просто в какой-то день числа ушли из разговоров, и никто, кроме меня, этого, кажется, не заметил — потому что заметить отсутствие можно только если ты специально считал.

— Пап.

— М.

— А прилив — он когда?

Артур дожевал.

— Когда придёт.

Он сказал это спокойно, тем же голосом, что и про забор.

Нири не подняла глаз от миски.

Но ложку на мгновение положила.

Я не стал спрашивать дальше.

* * *

Перед сном я разложил на подоконнике тринадцать медяков.

Одиннадцать своих и два за мешок травы, который пошёл на подстилку.

Тринадцать из тысячи пятисот.

Смешно.

Я всё равно сдвинул их в кучку и убрал в тряпицу, а тряпицу — под доску у стены, которую заметил ещё зимой и так и не понял зачем.

Теперь знал.

По весне, может, снова заеду.

Значит, у меня есть зима.

Мало.

Способ придётся менять быстрее, чем я собирался.

Глава 10. Тропы

Артур начал возвращаться раньше.

Не намного — на час, иногда на полтора. Достаточно, чтобы это сбило распорядок: раньше он приходил, когда Нири уже накрывала, а теперь садился на лавку у сарая и какое-то время сидел, прежде чем зайти в дом.

Сидел и чистил меч.

Меч в этом не нуждался. Я знал, как выглядит меч, который надо чистить, — я видел его в тот вечер, когда принесли Ворта.

— Рано сегодня, — сказала Нири в первый раз.

— Укоротили.

— Совсем?

— До третьего этажа и обратно.

Она не спросила почему.

Меня это заинтересовало больше, чем сам ответ. Она не спросила, потому что знала, — значит, это обсуждалось где-то, где меня не было, и обсуждалось не один раз.

Ещё через неделю у входа в подземелье встал постоянный пост.

Про это я узнал случайно: Вик зашёл за отцом на рассвете, и во дворе прозвучало «моя ночь».

— Опять?

— Через одну теперь, — сказал Вик. — Народу мало, а сидеть надо всё время.

Он посмотрел на меня и подмигнул.

— Как перчатки?

— Не снимаю.

— А я говорил.

Он был как обычно. Голос, шутка, подмигивание — всё на месте.

Только пришёл он на рассвете, а не к обеду, и ушли они с отцом быстрее, чем обычно уходят люди, которым некуда спешить.

Я отметил это и вернулся к мечу.

Что-то стало занимать больше времени, чем раньше.

Не «что-то происходит». Просто у взрослых стало меньше свободных часов, а разговоров про подземелье — больше.

Это ещё ничего не значило.

Но считать я не перестал.

* * *

К концу третьего месяца у меня было девятнадцать медяков и очень ясная задача.

Задача была не в деньгах.

Деньги лежали в лесу, у старой вырубки, в двух местах, которые надо знать. Знали их пятеро детей. Тогда вопрос сводился к тому, как получить доступ к сведениям, которые находятся в чужой голове.

В прошлой жизни у меня было ровно два способа что-то получить: сделать самому или купить.

Сделать самому — значит обшарить лес. Я прикинул: район за вырубкой — это несколько дней ходьбы по кругу, в одиночку, без взрослых, туда, где ходит секач. Я даже не стал доводить расчёт до конца.

Оставалось купить.

К этому я подошёл всерьёз.

Сначала выяснил цену. Настя, когда я в третий раз зашёл к ней с вопросом, посмотрела на меня и сказала: «Ты как торговец солью, честное слово», — но ответила. «Хорошая корзина — двадцать пять. Бывает больше, если попадётся кровяник, — до сорока.»

Потом посчитал долю. Пятеро, доля от количества рук — пять-восемь медяков на человека за день.

Потом накинул сверху.

Восемь я знал точно. Я предложил бы двенадцать: за одну прогулку, из которой она вернётся с полной корзиной и сверх того получит от меня половину дневного заработка взрослого мужчины. Отказаться от этого может только человек, который не умеет считать.

Лизу я нашёл у колодца.

Она набирала воду — не в ведро, а в два маленьких кувшина, и я успел подумать, что для больного нужна тёплая, а тёплая быстрее греется в малом.

— Лиза.

Она обернулась.

Увидела меня и вернулась к кувшинам.

— Мне нужны места за вырубкой, — сказал я. — Где растёт то, что берёт Настя.

Она не подняла головы.

— Зачем тебе?

— Нужны деньги.

— Всем нужны деньги.

— Я заплачу.

Вот тут она подняла голову.

— Двенадцать медных, — сказал я. — Один раз проводишь и покажешь. Дальше я хожу сам. Двенадцать — это больше, чем ты получаешь за полный день, и тебе не надо ничего нести обратно.

Я приготовил ещё три довода на случай, если она начнёт торговаться.

Ни один не понадобился.

Лиза очень аккуратно поставила кувшин на край сруба.

Выпрямилась.

— Я тебе что, торговка?

Голос у неё был не громкий. Скорее наоборот.

— Нет, — сказал я. — При чём тут это?

— При том.

Она взяла оба кувшина и пошла мимо меня.

Я не сообразил, что сказать, и сказал то, что было в голове:

— Двенадцать — это честно. Я специально считал.

Лиза остановилась.

Постояла ко мне спиной.

Потом ушла, ничего больше не сказав, и я остался у колодца с двенадцатью медяками, которых у меня даже не было при себе.

* * *

Рена я встретил вечером у гильдии.

Он сидел на ступенях и ждал отца, и я сел рядом, потому что мне надо было проверить одну вещь.

— Лиза злится.

— Ага, — сказал Рен.

— На что?

Он подумал.

— Не знаю.

— Ты был там?

— Она рассказала.

Мы посидели.

— Двенадцать медных — это много, — сказал я.

— Много, — согласился Рен.

— Тогда что не так?

Рен пожал плечами. У него это выходило основательно — он поднимал плечи и опускал, как будто действительно перебрал все ответы и ни одного не нашёл.

— Мы просто ходим, — сказал он. — Отец говорит, вместе безопаснее.

— Это я понимаю. Я и предлагаю: она идёт, я плачу.

— Не.

Рен посмотрел на меня. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и я опять не смог прочитать ничего.

— Ты не понял.

Он встал, потому что из дверей вышел Хад.

— А как надо было?

— Не знаю, — сказал Рен. — Просто не так.

* * *

Я разбирал это три дня.

Не постоянно — фоном, между кругами и взмахами, как разбирают задачу, к которой возвращаешься, потому что она не решается.

Условия задачи были простые.

Ей нужны деньги — это факт, они с Реном и мелкими ходят за травой не ради воздуха. Двенадцать больше восьми — это факт. Работы меньше — тоже факт.

Все три составляющие выгодны для неё. Сделка отвергнута.

Значит, у неё в расчёте есть переменная, которой нет в моём.

Я перебрал варианты.

Может быть, тропы — общие, и она не имеет права ими распоряжаться. Тогда она сказала бы «это не только моё». Не сказала.

Может быть, боится потерять заработок, если я начну ходить сам. Разумно — но тогда она назвала бы цену выше, а не отказалась вовсе. Люди, которые боятся за доход, торгуются, а не уходят с кувшинами.

Может быть, дело в самом слове.

«Я тебе что, торговка?»

Я прокрутил это ещё раз.

Она не сказала «мало». Она не сказала «не продаётся». Она сказала — кто она такая.

Я предложил ей деньги, и она услышала в этом не цену тропы, а цену себя.

Выходит, важно не только что предлагаешь. Важно, чем это выглядит.

Гипотеза. Проверить не на чем — второго раза у меня не будет, к колодцу с той же монетой я уже не подойду.

Я отложил её и стал думать не о том, почему не сработало, а о том, что вообще у меня есть.

Список получился короткий.

Деньги — девятнадцать медяков, они же и не сработали.

Сила — никакой.

Знания — справочник трав и полполки Софии.

Сведения.

Я остановился на этом слове.

У меня есть то, что я замечаю. Это единственное, чего у меня много.

Вопрос: замечал ли я про неё что-нибудь такое, чего она сама о себе вслух не говорит.

Ответ нашёлся сразу.

Праздник. Стол, тарелка, которую ей навалили сверх всякой меры. «А ты тоже учишься мечу?» — «Нет». Слишком быстро. «А кем хочешь?» — «Не знаю». И взгляд на Али.

Может быть.

Она тогда покраснела и сказала «я не говорила такого».

Я это запомнил — потому что запоминаю всё, — и с тех пор ни разу об этом не подумал.

* * *

К Софии я пришёл на следующий день с обычным вопросом.

Это было нечестно, и я это понимал. Но спрашивать в лоб — значит объяснять зачем, а объяснять зачем я не собирался.

— Что нужно, чтобы стать магом?

София как раз стирала тряпицей доску и не обернулась.

— А тебе зачем?

— В списке.

— В каком списке?

— В моём.

Она обернулась и посмотрела на меня.

Я давно заметил: София отвечает не на вопрос, а на человека, который спрашивает. Если бы это спросил кто-то другой, она сказала бы «ну, магом рождаются» и продолжила бы вытирать доску.

Мне она отложила тряпицу.

— Честно? Толком не знаю. Здесь магов нет.

— Совсем ничего?

— Ну почему. — Она села на скамью. — Учат в академии. В столице. Берут не всех, и берут уже не детей — лет с пятнадцати, кажется, до двадцати. Есть какая-то проверка, но какая — не спрашивай.

— А если проверку не пройти?

— Значит, не пройти.

Она пожала плечами.

— Всё, что я знаю, — из бумаг, и бумагам этим лет двадцать.

Я не изменил ни голоса, ни позы.

— Каких бумаг?

София усмехнулась.

— У меня брат хотел. Двоюродный. Собрал всё, что смог: как ехать, что нужно, сроки, во сколько обходится. Полгода собирал.

— И?

— И не поехал. Женился.

Она поднялась и стала расставлять скамьи, которые никто не двигал.

— Бумаги остались. Лежат в сундуке, я их не выбрасываю — жалко, там почерк хороший.

Я досчитал до трёх, прежде чем спросить. Не потому, что волновался. Потому что если спросить сразу, будет видно, что я ждал.

— Их можно посмотреть?

— Тебе рано, — сказала София. — Тебе семь.

— Не мне.

Она остановилась со скамьёй в руках.

— А кому?

Вот здесь надо было решить, что именно говорить.

Правду говорить было нельзя — это была не моя правда, а чужая, и Лиза от неё краснела при мне одном.

Врать Софии не хотелось. Не из совести. Врать учителю, к которому ходишь через день, — плохое вложение.

— Тут есть человек, которому это нужнее, чем мне, — сказал я. — Но он про это не рассказывает. Я не буду называть.

София очень долго на меня смотрела.

Дольше, чем на любой мой ответ до этого.

— Хорошо, — сказала она наконец и поставила скамью. — Из дома не отдам. Пусть приходит и читает здесь, сколько надо. И бумаги не мять.

— Понял.

— И вот ещё что.

Она вернулась к доске и взяла тряпицу.

— Ты ведь мог просто сказать «мне интересно». Я бы дала.

— Мог, — согласился я.

— Но не стал.

— Не стал.

София вытерла угол доски.

— Ладно, — сказала она. — Иди уже.

* * *

Лизу я перехватил через два дня, у лечебницы.

Она вышла с пустой корзиной и, увидев меня, сразу пошла быстрее.

— У Софии есть бумаги про академию магов, — сказал я в спину. — Как поступать, что нужно, сколько стоит дорога. Она разрешила приходить и читать. Сколько хочешь.

Лиза остановилась.

Не обернулась. Просто остановилась.

Дальше я собирался сказать вторую фразу.

Она была готова заранее и звучала так: «Тропы за это». Ровный обмен, всё названо своими словами, никто никому не должен и никто ни о чём не догадывается.

Я открыл рот и не сказал её.

Если назвать условие — станет платой. Плата не сработала в прошлый раз.

Мысль пришла холодная и совершенно ясная, как все полезные мысли последнего времени.

Названное условие — это цена. Неназванное — это… что-то другое. Я не знал, как это называется, но точно знал, что от него она не покраснеет и не скажет «я тебе что».

А получить своё я смогу и потом. Просто позже и не словами.

— Всё, — сказал я. — Я к отцу.

И пошёл мимо.

Она обернулась, когда я был уже шагах в пяти.

— Эй.

Я остановился.

— Ты ей сказал? Про меня?

— Нет.

— А она не спросит?

— Спросила. Я не назвал.

Лиза стояла и держала корзину двумя руками перед собой.

Уши у неё были красные.

— Почему?

Правильного ответа я не знал, поэтому сказал настоящий.

— Потому что это не моё, чтобы рассказывать.

Она молчала.

Я подождал ещё немного и пошёл дальше, и на этот раз она меня не окликнула.

* * *

На четвёртый день Лиза пришла к нашему забору.

Я как раз домахивал, и на этот раз довёл движение до конца, прежде чем обернуться.

Она стояла у калитки — одна, без мелких, без корзины.

— Завтра, — сказала она. — С утра. Возьми мешок побольше и что-нибудь на ноги, там мокро.

— Хорошо.

— И не отставай.

— Не буду.

Она уже развернулась, но остановилась.

— Двенадцать свои себе оставь.

— Ладно.

Лиза постояла ещё чуть-чуть, будто хотела добавить что-то ещё.

Не добавила и ушла.

Я вернулся во двор и поднял меч.

Сработало.

Я честно попробовал понять, что именно сработало, — и не смог разложить это до конца.

Содержание было то же самое: я даю ей то, что ей нужно, она даёт мне то, что нужно мне. Ни одна из величин не изменилась.

Изменилось только то, что во втором случае я не назвал вторую половину вслух.

Форма.

Странная переменная. Она ничего не весит, ничего не стоит и при этом переворачивает весь расчёт.

В прошлой жизни я бы сказал, что это иррационально, и на этом успокоился.

Здесь мне это стоило трёх дней и одного разговора у колодца, и слово «иррационально» ничего не объясняло.

Значит, это не иррационально. Я просто не вижу, из чего оно складывается.

Я записал это себе как есть, без вывода: форма важна не меньше содержания.

Почему — потом.

* * *

За вырубкой было мокро.

Мы вышли вшестером до рассвета, и первые полтора часа я вообще не понимал, куда мы идём: тропа то шла, то не шла, то раздваивалась в кустах, и Лиза сворачивала там, где никакого поворота не было.

Один раз она остановилась и обернулась.

— Запоминай не тропу, — сказала она. — Тропу дождём смоет.

— А что?

— Вон камень видишь? От него к сухой сосне. От сосны вниз до воды. Потом по воде до брода.

Я посмотрел на камень.

Потом на сосну.

Не путь. Точки.

Ровно то же самое Артур делал в лесу с ветром и следами — только у него это были правила, а у неё оказалось направление.

Я запомнил камень и сосну и всё, что было дальше, — а дальше было ещё девять таких точек, и к концу дня я мог назвать их в обратном порядке.

Кровяник рос на склоне за бродом, узкими полосами, и его надо было срезать, а не рвать.

Это я тоже узнал не сразу.

— Ты чего делаешь? — Лиза выхватила у меня из рук пучок. — Ты его вырвал.

— Он не рвался, я потянул сильнее.

— Он на будущий год не вырастет.

Она достала из-за пояса маленький нож и протянула мне.

— Под третьим листом. Косо.

Я срезал под третьим листом.

Косо.

К полудню я приноровился, а после полудня со мной случилось то, чего я не планировал.

Я узнал лист.

Он рос отдельно, у самой воды, широкий и жёсткий, с белёсой изнанкой, — и я знал его, потому что он был на двадцать первой странице справочника, и под ним стояло: «редко, сырые низины, ценится».

— Стой, — сказал я.

Все встали.

— Что?

— Вот это. Как называется?

Лиза посмотрела.

— Не знаю. Мы его не берём.

— Настя за него платит.

— Ты откуда знаешь?

— Из книги.

Лиза посмотрела на меня.

Потом на лист.

Потом на воду вокруг него.

— Он в воде.

— Я разуюсь.

Я разулся.

Вода была ледяная, дно — вязкое, и я вымазался до колен, а потом ещё раз, когда полез обратно.

Набрали немного — его там действительно было мало.

Настя вечером развернула тряпицу, увидела белёсую изнанку и подняла брови так, как не поднимала ни разу за всё время нашего знакомства.

— Где взяли?

— За бродом, — сказала Лиза.

— Вы туда не ходите.

— Теперь ходим.

Настя пересчитала листья по одному.

Мне досталось девять медных.

Лизе — тоже девять, хотя корзину она набрала больше моей: доля от количества рук, как и было сказано.

Я держал в кулаке девять монет и думал совсем не о них.

Пятеро детей ходят за вырубку два года и не берут то, что растёт у брода, потому что не знают, что за это платят.

У меня есть книга, в которой это написано, и я не мог до неё дойти, потому что не знал, где брод.

По отдельности — два медяка и пустой день.

Вместе — девять на каждого.

Это не сложение.

Я шёл домой мокрый до пояса, и цифра девять никак не хотела укладываться рядом с цифрами, которые я считал последние два месяца.

Не потому, что она была большая.

Потому что она получилась из двух половин, ни одна из которых не была моей целиком.

* * *

Артур пришёл затемно.

Он посмотрел на мои штаны, потом на монеты, которые я выкладывал на стол, потом на Нири.

— Много?

— Девять.

— За что?

— За траву. У брода за старой вырубкой.

Артур сел и стянул сапоги.

— С кем ходил?

— С Лизой. И с Реном. И ещё трое.

Он что-то хмыкнул — коротко, себе.

— Далеко туда?

— Полдня.

— В следующий раз скажешь мне, куда идёте. До того, как пойдёте.

— Скажу.

Нири поставила перед ним миску, и он какое-то время ел молча.

— Пост теперь и днём, — сказал он потом, не мне. — С сегодняшнего.

Она перестала резать хлеб.

— И днём тоже?

— И днём.

— Значит, вас на рейд…

— Значит, меньше, — сказал Артур.

И на этом разговор кончился, потому что я сидел за столом и они оба это помнили.

Я собрал свои девять медяков и поднялся к себе.

Двадцать восемь.

Из тысячи пятисот.

Всё ещё смешно — но теперь я хотя бы знал, что цифра растёт не от того, сколько я бегаю, а от того, сколько точек я знаю и с кем хожу.

Я убрал монеты под доску.

Потом достал воск и записал, пока помнил, все одиннадцать точек от деревни до брода — камень, сухая сосна, вода, брод, склон.

И в самом низу, отдельно, то, что записывать было не нужно, потому что я и так это помнил:

Не называть вторую половину вслух. Работает.

Почему — по-прежнему непонятно.

Глава 11. Вопрос без ответа

Трава начала кончаться на пятой неделе.

Не вся сразу. Сначала пропал кровяник — на склоне за бродом остались одни стебли, жёсткие и пустые, и Лиза сказала, что теперь до весны.

— А что вместо?

— Ничего вместо.

Она сказала это спокойно, как говорят про дождь.

— Осенью корни берут. Но корни Настя принимает не всякие, и копать долго.

Мы всё равно сходили за корнями. Дважды.

Первый раз — шесть медных на человека за полный день. Второй — четыре, потому что зарядило и половина ушла на то, чтобы просто дойти.

Я сложил всё, что у меня было, вечером после второго раза.

Шестьдесят три.

За два с лишним месяца.

Я разложил их по десяткам на подоконнике, посмотрел на шесть кучек и одну неполную и попробовал честно посчитать, что будет к весне.

Получалось, что к весне будет примерно сто.

Из тысячи пятисот.

Я собрал монеты обратно в тряпицу.

Значит, не так.

Не «мало собрал». Не «надо стараться». Я старался — я ходил за вырубку каждый раз, когда звали, и один раз пошёл в дождь, когда не звали, и промок насквозь ради четырёх медяков.

Способ упирался в потолок, и потолок был низкий: столько, сколько может унести ребёнок, помноженное на столько раз, сколько трава успевает вырасти.

Ни то ни другое от моих усилий не зависело.

Я подумал об этом ещё немного и убрал тряпицу под доску.

Нужен другой источник.

Куда именно смотреть, я пока не знал.

* * *

Про дыхание я услышал во дворе.

Вик пришёл с ночного поста — прямо оттуда, не заходя домой, с серым лицом и в мокрой от росы куртке, — и сел на лавку возле входа.

— Слышал сегодня, — сказал он.

Артур как раз убирал меч.

— Что?

— То самое. Про которое Игни трепала.

Артур остановился.

— И?

— И ничего. Стоишь, всё тихо. Потом оттуда — фух. Тёплым. В лицо.

Вик показал рукой, как будто отодвигал занавеску.

— Постоял. Ещё раз. Не ветер, Артур. Ветра там нет вообще, там камень со всех сторон.

— Часто?

— Три раза за ночь. Через равное. Я считал.

— Ровно через равное?

— Не совсем, — Вик поморщился. — Но близко.

Он потёр лицо ладонями.

— Как дышит кто-то.

Артур поставил меч в угол.

Потом посмотрел на меня — я стоял у поленницы, где стоял всё это время, — и ничего не сказал.

Просто посмотрел.

Вик тоже обернулся.

— О. Здорово, боец.

— Здравствуйте.

— Перчатки-то как?

— Протёрлись на левой.

— Значит, правильно машешь, — сказал Вик и засмеялся, и смех у него вышел совсем как обычно.

Мужчины ушли в дом.

Я остался во дворе и повторил про себя всё, что услышал, слово в слово, пока оно не улеглось.

Тёплое. Три раза. Через примерно равное.

* * *

К вечеру следующего дня об этом говорила половина деревни.

Я специально послушал в трёх местах, потому что мне стало интересно не что говорят, а как.

У колодца женщина рассказывала, что из подземелья идёт горячий воздух и стоять там уже нельзя.

У лавки — что дозорные слышали снизу шум, «будто там кто-то большой».

У гильдии двое спорили о том, сколько раз за ночь: один говорил «раз пять», второй — «да всю ночь напролёт».

Я стоял и слушал, и меня разбирало странное чувство.

Я знаю точнее, чем они все.

Не потому, что умнее. Потому что стоял в трёх шагах от человека, который там был, и слышал, как он сам это описал, ещё до того, как это кому-то пересказали.

Три раза. Тёплым. Не горячим — тёплым. Через примерно равное, но не ровно.

К вечеру от этого осталось «всю ночь» и «стоять нельзя».

Одна передача — и цифра сломалась. Две — и появилось «кто-то большой», которого Вик не говорил вообще.

Я шёл домой и перебирал это.

Сведения в деревне не хранятся. Они ходят по рукам и портятся при каждой передаче, как трава, которую свалили в мешок кучей.

Значит, есть разница между тем, чтобы знать, и тем, чтобы услышать.

Бери у того, кто был. Или у того, кто записал.

Записанного здесь полторы полки.

Я снова уперся в ту же стену, что и с деньгами, и это начинало меня раздражать.

Артура я всё-таки спросил. Прямо, за ужином.

— Пап, а что там дышит?

Он ел.

— Ничего.

— Вик сказал — тёплым.

— Вик много говорит.

Он положил ложку.

— Внизу камень тёплый. Всегда был. Иногда тянет, иногда нет.

— А почему через равное?

— Не через равное.

— Он считал.

Он посмотрел на меня.

Долго.

Потом взял ложку обратно.

— Ешь.

Я поел.

Ответ был плохой, и я это понимал, и он, кажется, тоже понимал, что я это понимаю.

Но настаивать смысла не было: человек, который не хочет отвечать, от третьего вопроса не начинает.

* * *

Счёт София начала на неделе после.

— С буквами ты меня обогнал, — сказала она и высыпала на скамью горсть бобов. — Посмотрим на цифрах.

Она разложила бобы на две кучки.

— Здесь три. Здесь четыре. Сколько вместе?

— Семь.

— А если отсюда забрать два?

— Пять.

София отсчитала ещё горсть.

Я сидел и смотрел, как её пальцы двигают бобы, и постепенно понимал, что со мной происходит что-то, чего в этой жизни ещё не было.

Мне было скучно.

Не тяжело, не неприятно — именно скучно. Ощущение оказалось настолько давно забытым, что я не сразу его узнал: тело сидит, лицо работает, а внутри пусто и медленно, и хочется, чтобы это кончилось.

За полгода тут не было ни одной скучной минуты. Всё было или новым, или больным.

Дошёл до первого места, где мне нечего брать.

Я досидел до конца занятия и ничего не сказал.

Поправлять человека, который тебя учит, — плохая сделка: выигрываешь минуту, теряешь учителя.

Полезное началось на третий день, и я чуть не пропустил его, потому что уже привык не слушать.

София вывела на доске знак.

— Это пять, — сказала она. — А это пятьдесят. Видишь разницу?

Я посмотрел.

Разница была: тот же знак, но с чёрточкой сбоку, и рядом стоял ещё один знак, которого я не знал вовсе.

Вот это было новым.

Считать я умел. Записывать здешними знаками — нет.

Я выпрямился, и София это заметила, потому что тут же перешла к следующему.

Дальше мы просидели два занятия подряд, и они мне не были скучны ни минуты.

Знаки от одного до девяти. Как складывают из них десятки, сотни, тысячи. Как пишут ноль — он тут не круглый, а вроде запятой набок, и я дважды спутал его с чем-то другим.

— Ну вот, — сказала София, — теперь можешь записать что угодно до тысячи.

— А больше тысячи?

— Десять тысяч. Сто тысяч.

Она подумала.

— Дальше не помню. Дальше здесь не считают.

— А где считают?

— В столице, наверное. В казне.

Она сказала это между делом и стала стирать доску.

Я записал и это тоже — не на воске.

Числа тут кончаются раньше, чем у меня.

Ещё в тот день я спросил, сколько в году седмиц.

— Пятьдесят две, — сказала София. — А что?

— Ничего. Не знал.

Она не переспросила.

* * *

Посчитал я через два дня, по дороге от гильдии.

Не за столом и не на воске. Просто шёл и складывал, потому что после разговоров у колодца мне надоело, что все вокруг говорят «много» и «всю ночь», а числа при этом ни у кого нет.

Числа у меня были. Все — чужие, услышанные, но свои же я собирал полгода.

Отрядов из деревни ходит пять. Я видел четыре и слышал про шесть; взял пять.

Раньше выходили чаще, теперь укоротили. Взял два раза в седмицу.

Сколько тварей за выход — тут разброс был самый широкий: у Вика «десяток набрали», у Елены «пусто сходили». Взял пять.

Одна тварь — один магорган. Это я выяснил у Артура ещё летом, за два вопроса.

Пятьдесят в седмицу. Две тысячи шестьсот в год. Деревне пятьдесят лет.

Сто тридцать тысяч.

Я дошёл до угла ратуши и остановился.

Не из-за числа. Числа как числа — я нарочно брал самое малое из всего, что слышал, и настоящее было бы втрое больше.

Остановился я из-за другого.

Это заняло у меня две строки.

Даже не две. Одну и половину, и обе — на ходу, без воска, между гильдией и ратушей.

Деревне пятьдесят лет. В ней гильдия, в гильдии доска с записями, в ратуше ещё какие-то. Здесь живут люди, которые ходят вниз через день и продают то, что оттуда приносят.

И никто из них не потратил на это полторы строки.

Иначе кто-нибудь давно ходил бы по деревне с готовым вопросом.

Я пошёл дальше и всю дорогу проверял, не ошибся ли, — и не находил, где.

* * *

Вопрос я держал при себе два дня.

Не из осторожности. Мне надо было сначала попробовать самому.

Я перебрал всё, что мог перебрать один: что я знаю, что видел, что слышал от Артура про низ. Каждый ответ, который у меня получался, разваливался о какой-нибудь факт, который я и так знал, — и это было хуже всего.

Мне не хватало не соображения.

Мне не хватало сведений.

Своих у меня больше не было. Всё, что можно было выжать из семи лет наблюдения за одним двором, я выжал.

Надо идти.

Я взял дощечку и вечером выписал расчёт целиком — новыми знаками, в столбик, аккуратно.

Считать мне это было не нужно.

Нужно было, чтобы это можно было положить перед человеком.

Число, которое лежит у меня в голове, ничего не весит. Ровно так же весит «много» у женщин от колодца.

* * *

София взяла дощечку и села с ней к окну.

Я видел, как она беззвучно шевелит губами на разрядах.

— Откуда ты взял, что по пять?

— Ниоткуда. Взял меньше, чем говорят. Если брать, как говорят, будет втрое больше.

— А отрядов пять?

— Видел четыре. Слышал про шесть.

Она провела пальцем ниже.

— Сто тридцать тысяч.

— Да.

София подняла голову.

— Ты это заранее написал.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы вы не тратили время на проверку. И чтобы не спорить про то, посчитал я или придумал.

Она смотрела на меня, держа дощечку на весу.

— Так вот зачем ты спрашивал про седмицы.

— Да.

— Три дня назад.

— Четыре.

София поставила дощечку на колени.

— Ладно, — сказала она. — Спрашивай уже.

Я спросил.

— Их убивают каждый день. Пятьдесят лет. Больше ста тысяч.

Я поднял на неё глаза.

— Откуда они берутся?

София открыла рот.

И не сказала ничего.

* * *

Тишина была недолгой — она справилась быстро.

— Плодятся, наверное, — сказала София. — Как звери.

— Тогда должны быть детёныши.

— Ну… наверное, есть.

— Отец за семь лет ни одного не видел. Я спрашивал про других тварей, он рассказывал подробно — какая с чем, где стоять, куда бить. Про маленьких не было ни разу.

Я подумал и добавил:

— И их бы приносили. За детёныша магорган меньше, но это всё равно магорган.

София отошла к доске.

— Они приходят снизу.

— Снизу — это с нижних этажей?

— Да.

— А на нижних они откуда?

— С ещё более нижних.

— А сколько всего этажей?

София остановилась.

— Не знаю.

— Кто-нибудь знает?

— Не знаю, — повторила она. — Хад, может.

Она обернулась.

— Слушай. Их же не бесконечно. Просто внизу их много, и они лезут наверх, потому что мы верхних выбиваем и там становится… свободно.

Это был хороший ответ.

Я даже сначала принял его.

— Тогда за пятьдесят лет должно стать меньше, — сказал я. — Если их не бесконечно, а мы берём по сто тридцать тысяч, то с каждым годом внизу их остаётся меньше. И прилив был бы каждый раз слабее предыдущего.

— И?

— А в деревне говорят наоборот. Чем дольше не идёт, тем сильнее будет.

София открыла рот.

Закрыла.

Она стояла у доски, держа тряпицу, и я видел, как она перебирает — то же самое, что перебирал я, только быстрее, потому что знала больше.

— Магорганы, — сказала она вдруг. — Их же добывают. Значит, кто-то считал, сколько добыли за год. У Хада в гильдии есть записи.

— Есть, — согласился я. — Я видел доску.

— Значит, можно посмотреть, стало меньше или больше.

— Можно.

Она села на скамью напротив меня.

Не сбоку и не на своё место у доски. Напротив.

Я это отметил.

— Пятьдесят лет, — сказала София. — Тут живут люди, которые ходят вниз через день. Гильдия. Скупщики. Ратуша.

Она смотрела мимо меня, куда-то в стену.

— И никто ни разу…

Она не договорила.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Правда не знаю. И, кажется, никто не спрашивал.

* * *

Дальше был перерыв, которого в занятиях не бывает.

София ушла в другую комнату и вернулась с водой в двух кружках, одну поставила передо мной, и это было странно — она никогда не поила меня водой.

— Спрашивай, — сказала она.

— Что?

— Что хочешь. Ты всё равно спросишь, а я всё равно отвечу.

Я спросил.

Про этажи — не знает. Про то, есть ли другие подземелья, — есть, много, по всему королевству и не только. Про то, кто их изучает — «наверное, в академии». Про то, почему деревню построили именно здесь — потому что подземелье, а не наоборот.

Про то, что было на этом месте до подземелья, — не знает.

Про то, было ли подземелье всегда, — не знает.

Про то, кто их вообще сделал.

— Сделал? — переспросила София.

— Ну. Этажи. Лестницы вниз.

Она подняла брови.

— С чего ты взял, что там лестницы?

— Отец говорит «спустились на третий». Не «прошли», не «пролезли». Спустились.

София медленно поставила кружку.

— Знаешь, — сказала она, — я третий год учу детей и до сегодняшнего дня не думала, что подземелье кто-то мог сделать.

Она сказала это без обиды.

Скорее с удивлением на саму себя.

— А почему? — спросил я.

— Потому что оно всегда там было.

Она усмехнулась.

— Для меня — всегда. Я тут родилась.

Я обдумывал это долго — дольше, чем следовало бы за столом у учителя.

Она не глупая.

Она умнее почти всех, кого я тут видел, и у неё двадцать три книги, и она умеет считать столбиком.

И она не задавала этого вопроса, потому что для неё подземелье — это как для меня было электричество. Оно есть. Оно всегда было. Оно включается, и ты не думаешь, откуда оно берётся, пока не отключат.

Я всю прошлую жизнь прожил рядом с вещами, устройства которых не понимал, и это не мешало мне считать себя человеком, который во всём разбирается.

Мысль была неприятная.

Я всё равно её записал.

* * *

— Алекс.

София собрала кружки, но не встала.

— Я скажу тебе честно, хотя, наверное, учителю так говорить не полагается.

Она подбирала слова, и это тоже было ново — обычно она говорила сразу.

— Я могу научить тебя читать. Писать. Считать — уже, считай, научила, ты меня к весне обгонишь. Я знаю, какие в королевстве города, кто у нас король и почему у Ротто на печати кони с крыльями.

Она развела руками.

— А то, что ты сейчас спросил, я не знаю. И в деревне никто не знает. И не потому, что все дураки, а потому что тут это никому не нужно: люди спускаются, бьют тварей, продают магорганы и кормят семьи. Пятьдесят лет работает — значит, работает.

— А где знают?

— В городе, — сказала София. — В академии. В книгах, которых здесь нет.

Она посмотрела на меня.

— Вот это — весь мой ответ. Больше у меня ничего нет.

Я сидел и держал в голове три слова.

Город. Академия. Книги, которых здесь нет.

— Спасибо, — сказал я.

София моргнула.

— За что?

— За то, что не придумали ответ.

Она отвернулась к доске и какое-то время протирала уже чистое.

— Иди, — сказала она. — И приходи послезавтра, я посмотрю в бумагах, что там про подземелья. Вдруг что-то есть.

Послезавтра в бумагах ничего не нашлось.

Но она посмотрела.

* * *

Хада я поймал у гильдии через два дня.

Он разбирал ящики у стены и на меня не обернулся.

— Дядя Хад.

— М.

— Магорганов за год стало больше или меньше? Чем раньше.

Он поставил ящик.

Обернулся.

— Кто спрашивает?

— Я.

— Зачем?

Я подумал и сказал правду. С Хадом другое, кажется, не работало.

— Я посчитал, сколько тварей убили за пятьдесят лет. Вышло очень много. Если их не бесконечно, то должно становиться меньше.

Хад смотрел на меня сверху вниз.

Он умеет молчать так, что становится тихо вокруг, — я это заметил ещё на празднике.

— В книгах записано с тридцать восьмого года, — сказал он наконец. — Раньше не вели.

— И?

— Ровно.

— Совсем ровно?

— По-разному от года к году. Но ровно.

Он поднял ящик.

— Двенадцать лет назад брали столько же, сколько прошлой весной.

— Получается, их не становится меньше.

— Не становится.

— А как так?

Хад поставил ящик на другой.

— Не знаю, — сказал он. — И знаешь что? Мне не надо.

Он повернулся ко мне.

— Пока они лезут — у деревни есть работа и есть хлеб. Кончатся — деревни не будет. Считай, что я в этом смысле надеюсь, что они не кончатся.

Я стоял и укладывал это.

Это был первый ответ, который меня не разочаровал.

Он не отмахнулся и не сочинил. Он честно сказал, что вопрос ему невыгоден.

Люди не задают вопросов, ответы на которые им не нужны.

Или — хуже — ответы на которые им не нужны, потому что уже устроились.

Я поблагодарил и ушёл, а Хад сказал мне в спину:

— Отцу скажи, пусть зайдёт.

* * *

К Марну я пришёл сам, чего раньше не делал ни разу.

Он сидел на скамье во дворе храма и что-то чинил — деревянный держатель для свечей, который развалился надвое.

— О, — сказал он. — Садись.

Я сел и молчал, пока он не закончил примерять половинки друг к другу.

— Ну?

— Я задал Софии вопрос, на который она не смогла ответить.

— Бывает.

— Она сказала, что его никто никогда не задавал.

Марн отложил держатель.

— Какой вопрос?

Я рассказал. Про сто тридцать тысяч, про детёнышей, про то, что меньше не становится.

Марн выслушал до конца, ни разу не перебив.

Потом сказал:

— Хороший вопрос.

— Вы знаете ответ?

— Нет.

Он сказал это без всякого смущения, и я в очередной раз отметил, как легко тут взрослые говорят «не знаю». В прошлой жизни это давалось людям куда тяжелее.

— Но мне интереснее другое, — сказал Марн.

Он взял две половинки держателя и сложил их.

— Пятьдесят лет. Тысячи людей. И ты говоришь, что никто не спрашивал.

— София так сказала.

— Тогда вопрос не в том, откуда берутся твари.

Он посмотрел на меня.

— Вопрос в том, почему за пятьдесят лет никому не понадобилось это знать.

Я открыл рот и обнаружил, что мне нечего сказать.

— Подумай до следующего раза, — сказал Марн и вернулся к держателю. — Только не отвечай сразу. Ты быстро отвечаешь. Это не всегда хорошо.

* * *

Дома я достал тряпицу и пересчитал.

Шестьдесят три.

Ничего не изменилось за седмицу, потому что трава кончилась и ходить было некуда.

Я разложил монеты и долго на них смотрел.

Что-то в них поменялось, хотя число было то же.

Ещё месяц назад книга была вещью, которую хочется. Толстая, с картами, с золотыми буквами на корешке. Я хотел её примерно так же, как в той жизни хотел новую игру: потому что интересно, потому что скучно, потому что можно.

Теперь я знал, что стоит за той стеной.

Не «интересное». Там лежат ответы на вопросы, которых здесь никто не задаёт, — и не потому, что люди глупые, а потому что им не надо, а мне надо.

И у меня нет ни одного другого способа их достать.

Ни спросить, ни выменять, ни доработаться.

Только купить. И только у человека, который приедет по весне и увезёт книгу обратно, если у меня не будет пятнадцати серебряных.

Выходит, это не покупка.

Это единственная дверь, до которой я могу дотянуться отсюда.

Я собрал монеты в тряпицу, завязал узел и убрал под доску.

Потом взял воск и записал сверху, над всеми одиннадцатью точками до брода:

Город. Академия. Книги, которых здесь нет.

И ниже, отдельной строкой:

Шестьдесят три. Нужно тысяча пятьсот. Осталось полгода.

За окном было темно.

Я лёг и какое-то время думал про тёплое, которое идёт снизу три раза за ночь.

Через примерно равное.

Но не ровно.

Глава 12. Не моя сила

Артур перестал стоять на месте в начале холодов.

Четыре месяца всё было устроено просто. Я бил — он подставлял. Иногда переставлял мне локоть, иногда говорил «медленнее», один раз за утро — «ещё, и не смотри на меч».

В то утро он отбил мой удар и шагнул вперёд.

Я отступил.

— Вот, — сказал Артур и опустил меч. — С этого и начнём.

— Ты пошёл на меня.

— Я всегда буду идти на тебя. И всё, что ты встретишь, будет идти на тебя.

Он подошёл и встал в двух шагах.

— Меч у тебя один. У него один. Пока вы меняетесь ударами, выигрывает не тот, кто бьёт красивее. Тот, кто выдержит на один размен дольше.

Я обдумал это.

Мысль была понятная и даже приятная. Она превращала бой в счёт, а со счётом я умею.

— Готов?

— Готов.

Он ударил.

Я подставил меч так, как он показывал две седмицы назад, — не поперёк, а под углом, чтобы удар ушёл в сторону.

Удар ушёл в сторону.

Руку выбило до плеча.

Второй раз он ударил раньше, чем я вернул клинок, и на третьем я уже отходил — не потому, что решил отойти, а потому что ноги вынесли меня назад сами, как выносили из-под чужого локтя в толпе.

— Три, — сказал Артур.

— Что три?

— Три размена. Считай их.

Он поднял меч.

— Завтра четыре.

* * *

Считать я начал в тот же день и до вечера думал только об этом.

Всё сходилось.

С бегом было так же. Семь кругов, восемь, потом девять, и на каждом Артур говорил «хватит» чуть позже, чем накануне. Я не стал ни выносливее, ни умнее — я просто бегал каждое утро, и число росло само, без единой хитрости с моей стороны.

Двадцать один круг я делал теперь.

Двадцать один — из семи.

Значит, работает.

Тело — медленный механизм, который отвечает на повторение. Ты кладёшь в него одинаковые дни, а он через месяц выдаёт другое число. Никакого секрета. Никакого понимания. Просто время и повторение.

Три размена — это ровно то же самое, что семь кругов в первый день.

Я записал на воске под точками до брода:

Три.

И спать лёг в хорошем настроении, потому что впервые за долгое время задача была не про людей и не про деньги, а такая, какие я умею решать.

* * *

Через двенадцать дней у меня всё ещё было три.

Иногда четыре. Один раз — пять, и в тот день я домахивал вечернюю сотню с ощущением, которого стеснялся бы, если бы кто-нибудь мог его увидеть.

На следующее утро снова три.

Я не стал делать вывод. Разброс есть у всего, и двенадцать дней — это не срок; бег тоже поднимался не каждый день, а рывками, и после восьми кругов я седмицу топтался и злился.

Просто отметил себе: числа больше не растут.

Впервые с моего семилетия.

* * *

Соль подорожала на два медяка в конце месяца.

Об этом я узнал не от матери, а от женщины у колодца, которая объясняла другой женщине, что теперь берёт полмеры, потому что «в прошлый раз брала меру и переплатила».

Дома я послушал за ужином.

— Крупа тоже, — сказала Нири. — И воск.

— Скупщик стоит, — сказал Артур. — Вниз ходим через раз. Товара нет — цены вверх.

— Он-то не голодает.

— Он покупает у нас и продаёт в город. Мы возим меньше — он поднимает своё.

Артур сказал это спокойно и без обиды, как объясняют устройство инструмента.

Я доел и поднялся к себе и там достал тряпицу.

Шестьдесят три.

Я разложил их по десяткам, посмотрел на шесть кучек и одну неполную и обнаружил вещь, которая мне до этого в голову не приходила.

Число не изменилось.

А стоило оно меньше, чем месяц назад.

Монеты — это не то, что я думал.

Я считал их как расстояние: столько-то пройдено, столько-то осталось. Расстояние не сокращается само, но и не удлиняется, пока ты стоишь.

А это удлинялось.

Я сидел с тряпицей на коленях и злился — не на цены, а на то, что полгода складывал числа, не зная о них главного.

Потом убрал монеты под доску и записал на воске отдельной строкой:

Сколько стоит серебряный в медных — узнать, меняется ли.

* * *

Хад зашёл за Артуром на четвёртое утро холодов и остался стоять у калитки дольше, чем нужно человеку, который зашёл за другим человеком.

Мы как раз тренировались.

Я держался четыре размена, отлетел на пятом и сел в мокрую траву, потому что нога поехала.

— Долго так будешь? — спросил Хад.

Артур обернулся.

— Как есть.

— Он тебя выучил уже.

— Не выучил.

— Выучил, — сказал Хад. — Он знает, куда ты ударишь. Не головой. Плечом.

Он вошёл во двор, взял у меня меч, посмотрел на него зачем-то с торца и вернул.

— Пусть с моим потолкается. Одному против взрослого — только портиться.

Артур подумал.

— Пусть.

Меня никто не спросил.

Я стоял и укладывал разговор в голове, и больше всего мне в нём не понравилось слово «выучил». Я честно попробовал вспомнить, знаю ли я, куда бьёт Артур, и не смог ответить.

Что я знаю, я знаю. Что знает моё плечо — до этого утра меня не касалось.

* * *

Рен пришёл на следующий день, сам, с деревянным мечом и без отца.

Он был выше меня на полголовы. Я знал это и раньше — видел на празднике и на дороге, — но на дороге это не значило ничего, а во дворе, в трёх шагах, значило.

Плечи у него были другие. Кисть другая. Он держал меч свободно, и было видно, что тот ему не тяжёл.

— Отец сказал, до десяти, — сказал Рен.

— Чего до десяти?

— Ну. Кто первый десять раз попадёт.

Артур сидел на лавке и не вмешивался.

Первый раз я попал третьим ударом, потому что Рен шагнул вперёд, а я как раз опускал клинок сверху, и опускать оказалось некуда, кроме как ему в плечо.

Он остановился, потёр плечо и кивнул.

Дальше он попал восемь раз подряд.

Он не был быстрее меня. Я успевал видеть его удар. Дважды я успел даже подставиться — правильно, под углом, — и оба раза меч вышел из руки в сторону, и рука ушла за мечом, а он бил в открытое, потому что открытое было прямо перед ним.

Десять — три.

Мы сели на бревно у сарая. Нири вынесла воду в двух кружках, посмотрела на нас и ушла.

— Ты сильный, — сказал я.

Это была не любезность. Мне нужно было услышать, что он ответит.

Рен подумал.

— Я старше на четыре месяца.

— Это ничего не значит.

— Не знаю.

Он допил и поставил кружку на бревно.

— Отец говорит, я в него.

Я это отметил.

Получается, дело не в умении.

Он не умеет больше моего. Он не знает ни одного движения, которого не показывал мне Артур, — я смотрел, я бы увидел. У него просто больше веса, и вес приходит с той стороны, на которую я повлиять не могу.

Вывод из этого следовал ровно один, и он мне понравился, потому что был рабочим.

Если разница — в теле, а тело отвечает на повторение, значит, надо повторять больше.

Я отнёс кружки в дом и стал думать, откуда взять время.

* * *

Времени было три куска.

Вечер после Софии — час, иногда полтора, пока не темнело совсем. Я забрал его весь.

Дорога — я стал носить воду в дом сам, оба ведра, и не потому, что Нири просила; она не просила, и в первый раз посмотрела на меня так, что я решил больше не объяснять.

И ночь.

Ночью я домахивал во дворе, тихо, без свиста, потому что свист слышно через стену. Медленно — от медленных, я где-то читал, толку больше, а читал я это в прошлой жизни и проверить сейчас не мог.

К концу второй седмицы я делал в день вдвое больше, чем в начале месяца.

Размены не выросли.

К концу третьей у меня начало болеть в правом плече не так, как обычно. Обычная боль ровная и лежит по всей мышце; эта была точечная, в одном месте, и включалась не от нагрузки, а от определённого угла.

Я стал избегать угла.

Ещё через несколько дней я поймал себя на том, что второй раз перечитываю одну и ту же строчку у Софии и не понимаю в ней ничего.

— Ты спишь? — спросила София.

— Сплю.

— Я не про сейчас.

Я поднял голову.

Она смотрела на меня, отложив тряпицу, тем самым взглядом, которым отвечает не на вопрос, а на человека.

— Сплю, — повторил я.

— Ладно.

Она вернулась к доске.

— У тебя левый глаз дёргается, — сказала она, не оборачиваясь. — Третье занятие подряд.

* * *

В гильдии я оказался в тот же вечер, потому что Артур забыл отдать дощечку с отчётом и послал меня.

Дощечку у меня взяли сразу, а выйти я не успел.

У дальней стены спорили.

— Двенадцать на четверых на три дня, — говорила Елена. — Я считаю по-человечески. Ты считаешь, будто мы вниз идём помирать.

— Я считаю на пять дней, — сказал Хад.

— Мы ходим на три!

— Мы ходим на три, пока нам дают выйти на третий.

Стало тихо, и в этой тишине я понял, что вижу спор, который слышал уже раз пять — про припасы, про мешки, про то, кто сколько несёт, — и который до этого дня всегда кончался смехом.

Сегодня он не кончился ничем. Елена собрала свои листы и вышла, и Хад не пошёл за ней.

Ворт стоял у бочки и наматывал ремень на локоть.

Он вернулся вниз в конце прошлого месяца — я узнал об этом на дороге, случайно, и потом ещё раз посмотрел на него специально: он ходил как раньше, только правую руку в холод держал чуть согнутой.

— Слушай, — сказал он в спину Хаду. — А если сходить и посмотреть?

— Куда.

— На пятый. Не биться. Дошли, посмотрели, вернулись.

— Кто.

— Да хоть я. Игни пойдёт. Ещё пару найдём.

Хад положил уголь.

— Нет.

— Мы полгода сидим и гадаем.

— Гадаем, — согласился Хад. — И будем гадать дальше.

Он повернулся, и его стало слышно на всё помещение, хотя он не поднял голоса.

— Кто пойдёт вниз без меня — назад в отряд не вернётся. Это не наказание. Это чтоб вы понимали, чем платите.

Ворт больше ничего не сказал.

Я вышел и всю дорогу до дома катал это в голове.

Никто не сказал вслух ни одного числа. Хад запретил, Ворт замолчал, Елена ушла со своими листами.

Все считают. Никто не называет.

Разница между сроком, который прошёл, и сроком, который никто не произносит, была теперь примерно четыре месяца.

* * *

С Реном мы стали тренироваться через день.

Это оказалось удобно и мне, и, кажется, ему: во дворе у гильдии его ставили со взрослыми, которые его жалели, и он говорил про это единственным доступным ему способом — не говорил ничего, но приходил.

Разговаривали мы мало.

Он вообще не разговаривал, если у него не спрашивали, а я спрашивал только то, что мне было нужно, и постепенно из этого сложилось что-то вроде порядка. Пять раз до десяти. Потом бревно, вода, и на бревне я задавал один-два вопроса.

Я специально не задавал больше двух.

— От брата письма приходят?

— Ага.

— Часто?

— Не.

Он подумал.

— Осенью было. Он на третий перешёл.

— Третий круг?

— Ага.

Я держал кружку и считал.

На празднике Хад сказал «почти закончил второй». Праздник был пять месяцев назад. Получается, за пять месяцев человек проходит границу между кругами, и это событие, о котором пишут письмо домой.

— А что такое круг?

Рен посмотрел на меня.

— Ну, круг.

— Я не знаю.

Он не удивился — он вообще не удивлялся, — но подумал дольше, чем обычно.

— Тебя проверяют, — сказал он. — Если прошёл — учат дальше. Не прошёл — ещё год то же самое.

— Кто проверяет?

— Учителя. Там школа.

— А сколько всего кругов?

— Не знаю. Много.

Он поднял свой меч, потому что перерыв кончился, а перерыв у него кончался по каким-то своим часам.

— Брат говорит, до шестого доходят немногие.

Я запомнил слово «немногие».

Выходит, там есть отсев. Значит, где-то ведут счёт, кто прошёл, а кто нет. Тогда, у школы есть места, и мест меньше, чем желающих, иначе не было бы смысла проверять.

Город, академия, книги, которых здесь нет.

К этим трём словам теперь добавлялось четвёртое, и оно было не про знания, а про меч, и это меня почему-то задело сильнее.

— Эй, — сказал Рен.

Я поднял голову.

— Ты бьёшь как отец.

— И что?

Рен пожал плечами. Основательно, как он умеет.

— Ты не он.

Я не нашёл, что ответить, поэтому встал и взял меч.

Довод был плохой. Из того, что я — не Артур, ничего не следует: бить можно и не будучи тем, кто показал. Он учит меня своему, потому что своё он знает, а другого не знает никто в этой деревне.

Я отложил это.

Не выбросил.

Просто отложил, как откладывают камешек, который не подходит ни к одной куче.

* * *

Сорвался я на девятый день холодов.

Утро было обычное. Я не спал толком третью седмицу, и рука с точечной болью в плече отзывалась уже не только на угол, но в остальном ничего не изменилось, и я вышел во двор в обычное время.

Рен пришёл раньше меня.

Первый раз — ноль.

Второй — ноль.

Я видел его удар. Я видел его целиком, от начала до конца, и понимал, куда он придёт, и всё равно не успевал сделать с этим ничего — рука начинала движение и опаздывала на четверть, и с каждым разом эта четверть становилась заметнее.

К пятому я перестал понимать, почему у меня не получается то, что получалось три дня назад.

Мало. Значит, вкладывай больше.

Другого хода в этой системе не было. Система была простая, я построил её сам, и в ней имелось только одно колесо, за которое можно тянуть.

Я стал вкладывать больше.

Восьмой раз я начал первым, вошёл вперёд и продавил — на два удара это даже работало, он отступил, и я увидел то самое, о чём говорил Артур: человек, который отступает, теряет.

На третьем ударе я перехватил его клинок не под углом, а поперёк, потому что под углом уже не выходило.

Дерево ударило в дерево.

Кисть ушла.

Не рука — именно кисть, она вывернулась в ту сторону, в которую не выворачивается, и я успел удивиться тому, как медленно это происходит и как ясно я это вижу.

Меч упал первым.

Я сел.

— Ты чего? — сказал Рен.

Я смотрел на свою правую руку, которая лежала на колене, и не мог понять, почему пальцы не двигаются, хотя команду я им отправил уже дважды.

Потом пришла боль, и стало понятно.

* * *

В лечебнице пахло кипячёным полотном.

Настя взяла мою кисть двумя пальцами и повела в сторону, и я сказал что-то короткое, чего дома бы не сказал.

— Живой, — заключила она. — Не порвал. Растянул.

Она положила руку на стол ладонью вниз и стала разматывать полосу ткани.

— Сколько ты сегодня махнул?

— Не считал.

— А вчера?

Я подумал, стоит ли отвечать.

Врать здесь было бессмысленно — она держала мою кисть и видела то, чего я не видел.

— Восемьсот. Утром и вечером.

Настя перестала разматывать.

— В семь лет.

— Мне нужно было больше.

— Кому нужно?

Я не ответил.

Она затянула первый оборот и стала укладывать ткань крест-накрест, аккуратно, будто у неё в руках было что-то, что можно испортить неровной складкой.

— Слушай сюда, — сказала она. — У тебя всё ещё растёт. Кость идёт первой, за ней мышца, а связка приходит последней и всегда с опозданием. Ты можешь заставить себя работать вдвое. Связку заставить нельзя, у неё свой срок.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что ты у меня четвёртый в этом году, — сказала Настя. — И трое остальных были на голову выше и на четыре года старше.

Она завязала узел.

— Три дня руку не поднимаешь. Совсем. Потом придёшь, посмотрю.

Я сидел и смотрел на повязку.

— А трава зимой?

Настя подняла бровь.

— Что трава?

— Что вы берёте зимой.

— Ничего я зимой не беру. Зимой я покупаю у торговца и переплачиваю втрое. — Она убрала остаток ткани в короб. — Зимой руки нужны не в лесу. В гильдии привоз разбирают, там всегда некому. Спроси у Хада, если тебе так неймётся.

Я поблагодарил и запомнил.

Одной левой рукой это было даже проще: правая рука ничего не делала и ничему не мешала думать.

* * *

Дома мать размотала повязку, посмотрела и намотала обратно — по-другому, туже у основания и слабее у пальцев.

Я не спросил, зачем так.

Она села напротив, положила мою руку себе на колено и повела моими пальцами в сторону, до того места, где начинало тянуть, и остановилась ровно там.

— Ты его перехватываешь, — сказала Нири.

— Кого?

— Меч. Когда встречаешь чужой, у тебя кисть идёт вперёд ладони.

Она отпустила.

— Не надо перехватывать. Кисть держат не силой.

Я поднял на неё глаза.

Она не охотится. Она варит отвары, чинит забор, спорит с торговцем рыбой и ни разу за всю мою жизнь не выходила за околицу дальше поля.

— А чем? — спросил я.

— Местом.

Нири встала и понесла таз к двери.

— Спи давай.

Я лежал в темноте и в третий раз за полгода добавлял в список одно и то же.

* * *

Артур пришёл затемно и сначала ничего не сказал.

Он поел, вымыл руки, поставил меч в угол.

Потом сел напротив меня.

— Показывай.

Я показал.

Артур подержал мою кисть, как держала Настя, и отпустил.

— Три дня?

— Она сказала три.

— Значит, семь.

Я открыл рот.

— Семь, — повторил он. — Три — это чтоб не болело. Семь — чтоб не повторилось.

Я не стал спорить. Спорить в этом доме о таких вещах бесполезно, и я это уже проверял.

— Отец.

— М.

— Почему у меня не растёт?

Он посмотрел на меня.

— Что не растёт?

— Размены. Я делаю вдвое больше, чем месяц назад. Круги росли. Это не растёт.

Артур ответил не сразу.

Он взял со стола ковш, налил себе воды, выпил половину и поставил обратно, и я всё это время сидел и ждал, потому что он думал.

— Сила придёт с возрастом, — сказал он наконец. — Ты растёшь. В десять будешь другой, в четырнадцать — совсем другой. Тогда и пойдёт.

— А до тех пор?

— А до тех пор набивай. Чтоб, когда придёт сила, было куда её класть.

Он поднялся и потрепал меня по голове тем же движением, что и в первое утро.

— Ты хорошо работаешь. Слишком хорошо. Это тоже надо уметь останавливать.

И ушёл спать.

Я остался сидеть за столом с перевязанной рукой.

Ответ был честный. Я это видел — он не отмахнулся и не сочинил, он сказал ровно то, что знал, и, скорее всего, это была правда: в четырнадцать я буду другой.

Я взял левой рукой уголёк, которым мать метит мешки, и посчитал прямо на доске стола, потому что воск был наверху, а вставать не хотелось.

Артур весит примерно как четыре меня. Я мерил не весами — я мерил дверным проёмом, лавкой и тем, как проседает крыльцо.

Рен весит примерно как я плюс ещё немного, и этого «немного» хватает, чтобы счёт был десять — ноль.

До отцовского веса мне лет восемь. До половины — года четыре.

Четыре года — это когда мне одиннадцать.

Я стёр цифры ладонью.

Он ответил правду.

Он ответил правду на вопрос «когда я стану сильным».

Я спрашивал не это.

Я спрашивал, что мне делать сейчас, — и в его ответе для «сейчас» было отведено одно слово: набивай. Жди. Четыре года из семи прожитых, чтобы догнать соседского мальчишку до половины.

Мысль пришла холодная и очень чистая, как все полезные мысли последнего времени, и мне она не понравилась совсем.

Он не врёт. Он отвечает за себя.

Артур всю жизнь с мечом. Он знает про меч всё, что можно узнать телом. И всё, что он знает, он узнал телом, которое проходит в дверь, задев косяк плечом.

Я такого тела не видел ни разу в зеркале — ни в этой жизни, ни в прошлой.

Я не стал додумывать до конца.

Слишком мало данных, слишком поздний час и слишком удобный вывод: «отец ошибается» — это ровно то, что хочется услышать человеку, которого сегодня уложили десять — ноль.

Я лёг спать с этим и утром обнаружил, что оно никуда не делось.

* * *

Семь дней без меча оказались длиннее, чем я думал.

Бегать Артур не запретил, и я бегал. Читать я мог. Всё остальное упиралось в правую руку, которая висела в повязке и раздражала меня сильнее, чем боль.

На третий день я пошёл смотреть.

Во дворе у гильдии по утрам тренируются те, кто не ушёл вниз. Я садился на брёвна у стены, где сидят все, и меня никто не гонял — семилетний с перевязанной рукой на брёвнах никому не мешает.

Смотрел я четыре утра подряд.

Вик высокий. Руки у него длиннее, чем у отца, и он этим пользуется: держит противника на расстоянии клинка и не входит вплотную. Когда его прижимают, он не меняется ударами. Он делает полшага назад и снова достаёт первым.

Хад работает коротким мечом. Он делает наоборот — входит вплотную, туда, где длинный клинок уже не работает, и там короткий у него оказывается быстрее.

Ворт после ранения бережёт правую и всё чаще ставит левую ногу вперёд. Ему это не нравится, я видел по лицу. Но он так делает.

Игни ниже всех и бьёт снизу вверх чаще, чем сверху.

Я сидел на бревне и складывал это, и в какой-то момент поймал себя на том, что уже минут десять не смотрю, а проверяю.

У каждого — своё.

Никто из них не дерётся так, как Артур. И он не дерётся так, как Хад, хотя они ходят вниз в одном отряде десять лет.

Я честно поискал, где здесь дыра.

И нашёл сразу, что меня почти обрадовало.

У всех у них есть сила. Вик высокий и сильный, Хад широкий и сильный, Ворт с одной здоровой рукой поднимает бочку, которую я не сдвину и двумя. Может быть, «своё» — это то, что человек может себе позволить, когда база уже есть. Сначала набиваешь, потом выбираешь.

Тогда Артур прав, а я просто хочу перепрыгнуть очередь.

Данных было поровну на обе стороны, и я оставил обе.

* * *

Книгу Хада я достал на пятый день, потому что делать было решительно нечего.

Она лежала у меня с семилетия и с семилетия же была отложена: тонкая, почти без текста, одни рисунки — человек против ножа, человек против копья, человек против двоих.

«Не запоминай движения, — сказал тогда Хад. — Пойми, почему человек стоит именно так».

Я тогда решил, что это красивая фраза, которую говорят, когда дарят.

Теперь я сидел с ней на кровати, листал левой рукой и не понимал.

На первом рисунке человек стоял против ножа. Боком. Вес назад, передняя нога почти не нагружена, руки не подняты, а разведены низко.

Я смотрел на него долго.

Стоять так неудобно. Из этой стойки нельзя ударить сильно — я попробовал встать так у стены, левой рукой, и понял, что вложиться в удар отсюда не выйдет, тело просто не собирается.

Получается, человек на рисунке не собирается бить сильно.

Значит, он собирается делать что-то другое, и рисунок нарисован ради этого другого.

Я перевернул страницу, и там был тот же человек против копья, и стоял он иначе, и вес у него был иначе, и я снова не понял, зачем.

Ближе к концу нашлись два рисунка, которые не подходили ни к чему.

На первом человек держал два клинка. Короткие, одинаковые, по одному в каждой руке.

На втором — короткий меч в правой и нож в левой, и нож он держал неправильно: лезвием назад, вдоль предплечья, будто собирался не бить, а прикрываться.

Я посмотрел на них и перевернул дальше.

Потом вернулся.

Это было единственное место в книге, к которому я вернулся, и я честно попробовал понять, зачем оно там.

Не понял.

Меч у тебя один, у него один — так сказал Артур, и в этом была вся арифметика: чем длиннее клинок, тем раньше ты достаёшь; чем тяжелее, тем меньше шансов, что тебя продавят в размене. Два коротких — это вдвое меньше веса в каждом ударе и вдвое больше того, за чем надо следить.

Такой не выдержит и одного размена против отца.

И против Рена не выдержит.

Я ещё раз посмотрел на брёвна в памяти. Вик, Хад, Ворт, Игни. Четверо взрослых, четыре разные манеры — и ни у одного из них не было в руках двух клинков.

Возможно, так не дерутся. Или дерутся не здесь.

Мысль была пустая, проверить её было нечем, и я перевернул страницу.

Ни на одном рисунке не было подписи, что происходит дальше.

Я просидел с книгой до темноты и не понял ни одного рисунка до конца.

Но одну вещь я всё-таки достал.

Человек на рисунках стоял не так, как удобно бить. Он стоял так, чтобы противнику было неудобно попасть.

Это были две разные задачи.

Мне их никто ни разу не разделял.

* * *

Меч мне вернули на восьмой день.

Артур посмотрел на кисть, повертел её и кивнул.

— Половину.

— Что половину?

— Всего половину. Сегодня, завтра и послезавтра.

Он встал напротив.

— Готов?

— Готов.

Мы работали медленно, вполсилы, и на четвёртом размене он остановился и сказал:

— Кисть.

— Что кисть?

— Идёт вперёд ладони. Всегда шла.

Я опустил меч.

— Это мама сказала.

Артур посмотрел на меня.

Молчание вышло длиннее обычного.

— Ну да, — сказал он наконец. — Она такое видит.

И поднял меч, и на этом разговор кончился.

Я домахал своё, отнёс меч в сарай и на секунду остановился у стенда с белым луком.

Три красных камня. Ни царапины, ни пылинки.

Она такое видит.

Не «она угадала». Не «мать беспокоится». Видит.

Я вышел из сарая и в список ничего не добавлял, потому что эта строчка там уже была и лежала с самого лета.

* * *

Вечером я достал воск.

Записывать было, в общем, нечего. Месяц ушёл в ноль: размены не выросли, кисть перевязана, шестьдесят три медяка стоят меньше, чем стоили, и способ, который работал с бегом, на мече не работает и, кажется, работать не собирается.

Я перечитал строчки сверху.

Город. Академия. Книги, которых здесь нет.

Шестьдесят три. Нужно тысяча пятьсот.

Не называть вторую половину вслух.

Ниже я приписал, левой рукой и криво:

Гильдия. Привоз. Спросить у Хада.

Потом подумал ещё и написал последнюю строчку.

Она получилась короткой, и я долго смотрел на неё, потому что писать такое было рано.

А если дело не в силе?

Проверить это было нечем.

Все данные, которые у меня есть, объясняются проще: я мал, слаб, тороплюсь и сорвал руку из-за спешки. Артур говорит, что сила придёт, — и он прав, потому что она действительно придёт. Настя говорит, что связка приходит последней, — и она права. Рен весит больше меня, и это тоже правда, и никуда она не денется до весны.

Всё сходится.

И всё равно на брёвнах у гильдии четыре утра подряд четверо взрослых делали четыре разные вещи, и ни один из них не делал того, чему меня учат во дворе.

Я не стал стирать строчку.

Пусть лежит. Гипотеза.

Проверю, когда будет чем.

За окном впервые за осень было по-настоящему холодно, и по стеклу к утру должно было встать.

Я лёг и какое-то время слушал двор.

Двор молчал.

Шесть месяцев с того дня, как магвери поднялись на вторые этажи, и четыре месяца сверх срока, о котором в деревне больше не говорят вслух.

Совсем ничего не происходило.

Уже очень долго.

Глава 13. Игра под взглядом

К Хаду я подошёл на второй день после того, как Артур вернул мне меч.

Подошёл не сразу. Сначала я три вечера смотрел, как разбирают привоз, — с улицы, через открытую дверь, пока не начинал мёрзнуть.

Работа выглядела так. Отряд возвращается затемно, мешки сваливают у стены. Двое взрослых сортируют, третий пишет. Потом мешки развязывают, и начинается то, ради чего всё это стоит денег: из добычи достают то, что покупает скупщик, и это надо очистить.

Чистили плохо.

Я смотрел три вечера и видел одно и то же: люди, которые весь день ходили вниз, вечером сидят на ящиках и делают руками мелкую работу, и делают её как люди, которые хотят спать.

— Дядя Хад.

— М.

— Возьмите меня на привоз.

Хад отложил уголь.

— Тебе семь.

— Восемь через четыре месяца.

— И что ты умеешь?

Я подумал, что тут можно ответить, и решил, что говорить лучше не словами.

— Дайте что-нибудь. Я почищу.

Хад посмотрел на меня сверху вниз — так, как смотрел у ящиков осенью, — и ушёл за стойку. Вернулся он с ножом, у которого рукоять была обмотана мокрой от чего-то тряпицей, и с плоским камнем.

— Держи. Пока не допишу.

Я взял.

Это было не сложно. Артур чистит меч каждый вечер и первые полгода моей жизни во дворе не делал ничего другого, а я сидел рядом и смотрел, потому что смотреть было больше не на что. Потом он начал давать мне точило. Потом — свои ножи.

Я снял тряпицу, отмыл рукоять, прошёл камнем вдоль лезвия, а не поперёк, вытер насухо и в конце подумал и протёр ещё раз тканью изнутри рукава, потому что снаружи рукав был грязный.

Хад взял нож.

Посмотрел на кромку под свет.

— Кто учил?

— Отец не учил. Я смотрел.

— Сколько лет смотрел?

— Все.

Он положил нож на стойку.

— Шесть медных за вечер. Приходишь, когда отряд вернулся, уходишь, когда я скажу. Заснёшь на ящиках — не приходишь больше.

— Хорошо.

— И вот ещё.

Хад посмотрел на меня.

— Отцу скажешь сам. Сегодня.

* * *

Артур выслушал и не сказал ничего, кроме одного:

— Тренировку не пропускать.

— Не буду.

— Пропустишь — я тебя оттуда заберу.

Нири поставила миску и спросила другое:

— Ты спать когда будешь?

Я посчитал вслух. Получалось, что сплю я на час меньше, чем сейчас, и это укладывалось.

— Посмотрим, — сказала Нири тем голосом, которым не соглашаются.

* * *

Магорганы я увидел на второй вечер.

В первый мне дали мешки, и я весь вечер выбирал из них хитин — куски панциря, за которые тоже что-то платят, только совсем немного.

К хитину липли серые жгуты, похожие на бечеву, только суше и крепче. Они снимались вместе с куском и не рвались.

— Это что?

— Плетёнка, — сказал тот, кто писал, не поднимая головы. — Плетун ходы выстилает. Что в неё вошло, то его.

Во второй Хад поставил меня к столу.

— Смотри.

Он развернул тряпицу.

Внутри лежало семь штук.

Они не были похожи ни на камни, ни на стекло, хотя ближе всего было к стеклу — мутному, толстому, какое бывает у донышка бутылки. Размером от ногтя до половины моего кулака. У четырёх цвет был зеленоватый, у двух — почти белый, у одного — тёмный, ближе к бурому.

Тёмный лежал отдельно.

— Плёнку снять, — сказал Хад. — Не ножом. Ногтем или тряпкой. Царапнешь — цена пополам.

Он взял один и показал, где плёнка держится крепче: у неровного края, там, где орган был чем-то соединён с тварью.

— Потом обмыть. Вода тёплая, не горячая.

— Почему не горячая?

— Трескаются.

— А на морозе?

Хад поднял на меня глаза.

— Тоже трескаются. Потому и разбираем в тепле, а не во дворе.

Я взял первый и стал снимать плёнку.

Она снималась плохо, тянулась и рвалась, и на третьем я приноровился поддевать её ногтем со стороны ровного края, а не неровного, и дальше пошло быстрее.

Орган был тёплым.

Не как рука. Как камень, который весь день пролежал на солнце, — а лежал он в мешке, на морозе, полдня.

Я подержал его дольше, чем нужно.

Тепло не уходило.

Это не остаточное.

Остаточное тепло уходит — я это знаю по каше, по печке, по чему угодно. Мешок с улицы, вечер холодный, лежит в тряпице. Он должен быть ледяным.

Он не ледяной.

Я положил его на стол и взял следующий, потому что двое взрослых сидели в трёх шагах и на меня не смотрели, а мне не хотелось, чтобы посмотрели.

К концу вечера я вычистил девятнадцать штук.

Хад пересчитал, посмотрел два на просвет и выдал мне шесть медных.

— Завтра приходи.

* * *

Что это такое, я спросил на четвёртый вечер. Не у Хада — у человека, который писал.

Его звали Толм, он был из тех, кто уже не ходит вниз, и разговаривал он охотно, потому что писать ему было скучно.

— Магорган? Так орган и есть. У всякой твари внутри есть. У кого один, у кого два.

— У всякой?

— У всякой. Иначе она бы не тварь была, а зверь.

Это было интересно и совершенно непонятно.

— А зачем он им?

— А зачем тебе печень?

Он засмеялся своей шутке и дописал строку.

— Куда их продают?

— В город.

— А в городе?

— А в городе платят.

Я подождал.

Он писал.

Полгода назад я бы на этом месте разозлился. Сейчас я просто отметил: третий человек подряд, и все трое отвечают одинаково, и все трое не врут. Они правда не знают. Знать это им незачем — цепочка кончается там, где начинают платить, и дальше цепочки никто не смотрит, потому что дальше начинается чужая работа.

— А почему тёмные дороже? — спросил я.

Толм поднял голову.

— Кто тебе сказал, что дороже?

— Их кладут отдельно. И скупщик их смотрит дольше.

Он посмотрел на меня, потом на дверь, за которой стоял Хад, и снова на меня.

— Тёмные с нижних этажей, — сказал он тише. — За них дают втрое. А ты помалкивай, тебе-то что.

— Мне ничего.

— Вот и правильно.

* * *

Считать я начал в ту же седмицу.

Не деньги — деньги я считал и так. Я начал считать то, что проходит через мои руки.

Это оказалось просто. Я всё равно держал каждый орган по очереди; добавить к этому счёт ничего не стоило.

Зеленоватых — больше всего, четыре из пяти.

Белых — примерно один из шести.

Тёмных за первые три седмицы прошло девять.

За следующие три — четыре.

Я записывал вечером, на воске, мелко, в углу, и на четвёртый раз обнаружил, что воска мне не хватает, а стирать записанное я не хочу.

Тогда я выпросил у Софии дощечку побольше.

— Зачем тебе вторая?

— На первой кончилось место.

— Что там у тебя?

— Числа.

София посмотрела на меня и дала вторую дощечку, ничего больше не спросив, и это был, кажется, первый раз, когда взрослый в этой деревне дал мне вещь просто так.

Она дала бы и в первый раз.

Я вспомнил, как ходил вокруг неё с бумагами про академию, и подумал, что, возможно, где-то в моих расчётах есть постоянная ошибка.

Записал и это.

К концу второго месяца у меня было двенадцать строк, из которых складывалось одно.

Тёмных стало меньше вдвое.

Я не знал, что это значит.

Никаких выводов из этого не выводилось: вниз стали ходить реже, глубже не заходят, а тёмные — с нижних, и всё сходится без всякой загадки.

Я всё равно оставил строки.

Числа, которые лежат, ничего не стоят. Но когда-нибудь их станет достаточно, чтобы что-то весить, а придумать их задним числом уже не выйдет.

* * *

Марн поймал меня на разговоре про страх.

Мы сидели у окна, где всегда, и он спросил — между делом, как он умеет:

— Чего в деревне сейчас больше? Страха или злости?

Это был хороший вопрос, и я ответил на него честно, потому что мне самому было интересно проверить свой ответ вслух.

— Злости.

— Почему?

— Страха было больше осенью. Теперь все привыкли, что ничего не происходит, и злятся, что оно всё равно висит. У колодца ругаются из-за очереди. Елена с Хадом спорили при всех, а раньше они спорили и смеялись.

Марн слушал.

— Ещё считают дни, — сказал я. — Только вслух не говорят. По тому, как перестали говорить, и видно, что считают.

— Хм.

Он побарабанил пальцами по колену.

— А тебе страшно?

Ответ я собрал за то время, пока он договаривал.

Правильный ответ семилетнего лежал недалеко и был очевиден: сказать «немножко», потом что-нибудь про отца, потому что дети в этом возрасте меряют опасность взрослыми. Я даже добавил паузу перед «немножко» — потому что дети думают медленнее и потому что без паузы получилось бы гладко.

— Немножко, — сказал я. — Но отец же с ними ходит. Он сильный.

Марн ничего не сказал.

Он смотрел на меня, и я досчитал до трёх, а он всё смотрел, и я понял, что пауза, которую я так удачно вставил, теперь висит с другой стороны разговора и делает со мной ровно то же самое.

— Алекс, — сказал Марн.

— Да?

— Ты всегда отвечаешь так, как должен ответить ребёнок.

Он сказал это без нажима. Так же, как говорил всё остальное.

— Мне интереснее, что думаешь ты.

Я сидел на скамье у окна и не находил ни одного слова.

Их не было вообще. У меня всегда есть три-четыре варианта, я выбираю средний, и это занимает столько времени, сколько нужно на вдох, — а тут не оказалось ни одного, и я обнаружил, что молчание длится уже долго и само по себе является ответом.

— Мне пора, — сказал я. — Меня в гильдии ждут.

— Иди, — сказал Марн.

Он не стал меня останавливать.

Это было хуже всего.

* * *

Разбирал я это семь дней.

Не так, как разбирал историю с Лизой, — ту я разложил за три вечера и получил хоть какой-то ответ. Здесь я возвращался к разговору по десять раз в день, без всякого повода, и каждый раз находил в нём новую дыру.

Сначала я искал, где ошибся.

Ответ был правильный. Я проверил его со всех сторон: «немножко» — верно, отец — верно, пауза — верно. Так ответил бы Рен. Так ответил бы любой ребёнок в этой деревне.

Потом до меня дошло, и от этого стало неуютно.

Так ответил бы любой.

Вот в этом и было дело. Мой ответ подходил всем. Он был средний, гладкий, без единого зазубрины — такой, какой получается, когда его не вспоминают, а собирают.

Марн задавал мне вопросы полгода. Он слышал от меня, наверное, сотню ответов, и каждый из них был правильный.

Сотня правильных ответов подряд — это уже не ребёнок. Это работа.

Дальше я стал вспоминать другое, и мне это не понравилось ещё больше.

Хад, осенью, у ящиков: «Кто спрашивает?»

Настя, летом: «Ты как торговец солью, честное слово».

София, в первый день: «Запомнил… сколько?» И потом, зимой: «У тебя левый глаз дёргается. Третье занятие подряд».

Артур, месяц назад: «Ты хорошо работаешь. Слишком хорошо».

Я держал каждую из этих фраз по отдельности. Каждая по отдельности ничего не значила: похвала, шутка, замечание.

Я сложил их в один список впервые за семь лет, и список стал похож на то, что я сам делаю с числами по вечерам.

Люди тоже считают. Они просто не пишут на воске.

* * *

Что мне с этого будет, я так и не понял, и это было главное.

Я перебрал варианты и остановился на том, что не могу оценить ни один.

Если бы это была прошлая жизнь, я бы знал цену: странный ребёнок — это разговоры, врач, бумажки, скука. Неприятно и небольно.

Здесь я не знал ничего.

Здесь есть религия, которая учит детей, и священник, который задаёт вопросы. Есть маги, которых в королевстве опасаются, — это я слышал сам, от Софии, между делом. Есть тётка, которая крутила у моего лица шар с канавками, а потом сказала «хорошо» и уехала ночью, не попрощавшись.

Я не знал, что здесь делают с теми, кто не такой.

И, значит, не мог посчитать риск. А то, что нельзя посчитать, нельзя и решить.

Я походил с этим два дня и сделал единственное, что мог: ничего.

Не перестал ходить к Марну — это было бы ответом. Не стал отвечать иначе — иначе значит хуже.

Стал отвечать медленнее.

Проверить, работает ли это, было не на чем. Марн не сказал больше ни слова.

Он вообще вёл себя так, будто ничего не было, и я не мог понять, означает ли это, что он забыл, или что ему хватило одного раза.

* * *

Рог протрубили в ночь на четырнадцатый день второго зимнего месяца.

Я проснулся не от него.

Я проснулся оттого, что в доме кто-то быстро шёл, и уже потом, сидя, услышал снаружи низкий длинный звук, который шёл откуда-то со стороны ратуши и не был похож ни на что из того, что я слышал в этой деревне.

Дверь открылась.

— Одевайся, — сказала Нири.

Свечу она не зажигала.

Я оделся в темноте и заметил за собой странное: я взял тряпицу с деньгами из-под доски и перчатки Вика. Дощечки с числами не взял. Справочник не взял.

Руки решили сами и решили быстрее, чем я успел спросить их, почему так.

Артура в доме не было. Меч со стены пропал.

— Держись рядом, — сказала Нири и открыла дверь.

На улице было темно и людно.

Люди шли в одну сторону, к ратуше и храму, и шли быстро, но не бежали, и вот это меня удивило больше всего остального: никто не бежал.

Кто-то тащил ребёнка на руках. Кто-то нёс ведро, и я не понял зачем, а потом подумал, что, наверное, тоже не понял бы, что беру, если бы не смотрел на себя со стороны.

Рог протрубил ещё раз.

Я считал шаги до ратуши, потому что надо было чем-то занять голову.

Двести двадцать.

* * *

В ратуше пахло людьми и мокрой шерстью.

Внутри я был второй раз в жизни. Свет был — четыре светильника по углам, и от этого зал казался ниже, чем днём.

Женщин и детей набралось столько, что через полчаса сесть было уже некуда, и садились на пол вдоль стен.

Я нашёл место у дальней стены и стал смотреть.

Двое мужчин у входа — не из отряда, я их знал плохо: один хромой, второй старый. Оба с копьями. Дверь они закрыли, но засов не задвинули, и я долго не мог понять, почему, а потом сообразил: ещё идут.

Женщина у стола считала по головам и что-то записывала.

Получается, у них есть список.

Похоже, это уже случалось, и не один раз, и кто-то однажды сел и продумал, кто где стоит и кто кого считает.

Люди говорили тихо и почти все — об одном и том же. «Что там». «Кто видел». «Мой ушёл».

Никто не знал ничего.

Лиза сидела через три человека от меня, с бабушкой, и держала бабушку за руку. Она посмотрела на меня и кивнула, и я кивнул в ответ.

Мы просидели так примерно два часа.

Я знаю, что примерно два, потому что считал вслух про себя до шестидесяти и загибал пальцы, и досчитал до сотни с чем-то, а потом сбился, потому что заснул сидя.

Проснулся я от того, что стало шумно.

* * *

Отбой пришёл под утро.

Дверь открылась, вошёл человек, которого я не разглядел, и сказал в зал:

— Всё. Расходитесь.

И почти сразу, потому что зал загудел:

— Летучие вышли. Стая. У входа положили.

Кто-то засмеялся.

Смех был неприятный.

Мы вышли на улицу в серое утро, и вся деревня шла обратно, и все говорили разом, и в этих разговорах было уже не то, что ночью.

— Из-за летучих подняли всю деревню.

— А ты хотел, чтоб не подняли?

— Я хотел спать.

— Я двое суток спал шесть часов.

У колодца двое встали друг напротив друга, и я приостановился, потому что мне показалось, что сейчас будет драка.

Драки не было. Один махнул рукой и ушёл.

Артур вернулся к обеду.

Он снял перевязь, сел и минуту просто сидел.

— Много их было? — спросила Нири.

— Штук сорок.

Он потёр лицо ладонями.

— Их и раньше по десятку выходило. Никто не трубил.

— А сейчас?

— А сейчас Торн увидел стаю и протрубил.

Артур сказал это без осуждения.

— Правильно сделал, — добавил он. — Ему теперь три дня будут высказывать.

Высказывать начали в тот же день.

К вечеру, когда я пришёл на привоз, у гильдии стояли человек десять, и говорили громко, и в середине стоял немолодой мужик с копьём — Торн, надо полагать, — и не говорил ничего.

Хад вышел на крыльцо.

Он не стал никого перекрикивать. Он дождался, пока замолчат, — и замолчали через несколько ударов сердца, потому что молчать он умеет так, что вокруг становится тихо.

— Кто увидит и не протрубит, — сказал Хад, — с тем я разговаривать не буду. Просто выгоню.

Он оглядел двор.

— А кто ещё раз откроет рот про Торна, тот пойдёт с ним в ночь. Через одну.

Двор разошёлся.

Я стоял у стены и складывал это.

Он не защищал человека. Он защищал рог.

Если за ложную тревогу наказывают, то в следующий раз дозорный подумает лишнюю секунду, прежде чем трубить. Хад посчитал, во что обойдётся эта секунда, и сделал так, чтобы её не было.

Это была самая понятная вещь из всего, что я видел за сутки.

* * *

В храм я попал через три дня и не смог там сесть.

Народу было столько, сколько я видел только на своём семилетии, и все — взрослые. Скамьи заняты, у стен стоят.

Я нашёл угол за колонной, откуда было видно, и остался.

Марн сидел на своём месте у окна.

К нему подходили по одному.

Женщина, у которой муж ходит вниз, говорила долго и негромко. Он слушал. Иногда что-то спрашивал. Она уходила.

Мужчина, которого я знал в лицо и не знал по имени, сказал три фразы и просидел молча ещё сколько-то.

Пришла Елена. Я удивился и стал смотреть внимательнее. Она села, что-то сказала — коротко, зло, дёрнув рукой, — и Марн засмеялся, и она тоже засмеялась, и на этом всё кончилось.

Я стоял за колонной и пытался понять, что здесь происходит.

Он не давал советов.

Я слушал два часа и не услышал ни одного «сделай так». Он ничего не решал. Он не мог ни отменить прилив, ни вернуть людям сон, ни сбить цену на крупу.

Он ничего им не дал.

И они уходили другими — не все, но большинство, и это было видно по плечам, по тому, как человек встаёт со скамьи.

Это работает, и я не вижу, как.

В прошлой жизни я бы сказал: людям просто нужно выговориться. Слова были знакомые, я слышал их сто раз, и в них всегда была снисходительность — так говорят о том, чего сами не делают.

Я стоял за колонной и думал, что за семь лет здесь и двадцать с лишним там мне ни разу не приходило в голову кому-нибудь что-нибудь рассказать.

Не потому, что не хотел.

Я не понимал, зачем.

* * *

Марн заметил меня, когда народу стало меньше.

Он не позвал. Просто посмотрел в мою сторону и вернулся к человеку, который перед ним сидел, а когда тот ушёл, посмотрел ещё раз.

Я подошёл.

— Сегодня без вопросов, — сказал Марн. — Устал.

— Я не за этим.

— А за чем?

Я стоял и держал в голове полтора десятка формулировок, и все они были правильные, и я знал, что каждую из них он услышит насквозь.

Поэтому я спросил то, что действительно хотел знать.

— Зачем они приходят? Вы же ничего не можете сделать.

Марн посмотрел на меня.

Потом подвинулся, освобождая половину скамьи.

— Не могу, — согласился он. — Совсем ничего.

— Тогда зачем?

— А ты сам как думаешь?

— Я не знаю. Поэтому спрашиваю.

Он кивнул — как кивают, отмечая что-то себе.

— Человеку тяжело нести то, чего никто, кроме него, не знает, — сказал Марн. — Вот и всё. Оно не становится легче. Оно становится не только его.

Я обдумал это.

— Это же ничего не меняет.

— Ничего.

— Тогда это неправда, что легче.

— Это правда, что легче, — сказал Марн. — Просто она не про то, что меняется снаружи.

Я молчал.

Формулу я записал бы себе на воск, если бы понял. Я её не понял и вместо этого поймал себя на другом: я разговаривал уже, наверное, минуту и ни разу не подумал о том, как должен ответить ребёнок.

Марн не смотрел на меня.

Он смотрел в зал, где ещё сидели трое.

— Иди домой, — сказал он. — Поздно.

Я пошёл к двери и на выходе обернулся.

Аарн стоял на своём месте: одной рукой приглашал подойти, другой указывал вперёд, и в руках у него была раскрытая книга.

Он опасен.

Мысль пришла ровная и без всякого чувства, и я её не отменил.

Человек, который видит сквозь, опасен по определению: я не знаю, что он видит и что с этим сделает, а он про меня знает то, чего не знает никто.

Или полезен.

Он единственный за семь лет, кому не понадобилось от меня ни правильного ответа, ни объяснения. Он спросил и стал ждать.

Что из двух — я не знал.

Я не стал выбирать, потому что выбирать было рано, и на этот раз это не было отговоркой.

* * *

Дома я сел с двумя дощечками.

На первой были точки до брода, город с академией, три строчки про деньги и вопрос про силу, который я не стирал уже второй месяц.

На второй — числа.

Зеленоватых столько-то. Белых столько-то. Тёмных девять и четыре. Шесть медных за вечер, восемь после того, как Хад посмотрел на мою работу и переставил меня к тонкому.

Я развязал тряпицу и пересчитал.

Четыреста восемьдесят два.

Я разложил их по сотням — четыре кучки и одна почти полная, — и посмотрел на них, и первый раз за всё время цифра не была смешной.

Из тысячи пятисот.

До весны — три месяца.

Если восемь за вечер и шесть вечеров в седмицу, то это сорок восемь в седмицу, то есть около двухсот в месяц, то есть к весне у меня будет тысяча с небольшим.

Не хватит.

Я посидел с этим и обнаружил, что не расстроен.

Полгода назад я считал тридцать четыре года. Потом — сто медяков к весне. Теперь — тысяча с небольшим, и не хватает не в пятнадцать раз, а немного.

Выходит, способ снова придётся менять.

Только теперь я хотя бы знал, где искать: не в том, чтобы работать больше вечеров, а в том, чтобы за вечер платили не шесть.

Я собрал монеты и убрал под доску.

Потом взял воск и записал на второй дощечке, под числами, отдельной строкой, потому что к числам это не относилось:

Марн видит.

И ниже:

Опасно или полезно — неизвестно.

Стирать я это не собирался.

За окном мело третий день. Двор молчал, деревня спала неровно, и рог с той ночи больше не трубили.

Я задул свечу и лежал и думал о том, что орган твари остаётся тёплым в мешке на морозе полдня и что за два месяца я ни разу никого об этом не спросил.

Сначала — потому что не хотел, чтобы посмотрели.

А потом просто перестал замечать, что держу это в руках каждый вечер.

Глава 14. Другой способ

Торговец не приехал.

Дороги встали в конце первого весеннего месяца — я ходил смотреть, как сходит вода на низине у поля, и знал день, когда телега прошла бы. Потом прошло ещё полмесяца. Потом месяц.

На всякий случай я спросил у Толма в гильдии, приходят ли вести с дороги.

— Ходят, — сказал он. — Соль привозили. Ткань привозили.

— А тот, что осенью был? С крытыми повозками.

Толм подумал.

— Этот не был.

— А будет?

— А кто его знает.

Я подождал ещё две седмицы и перестал ждать.

Не потому, что смирился. Просто наблюдать за дорогой оказалось действием, которое ничего не меняет, а такие действия я умею прекращать.

Вместо этого я сел и посмотрел на свои записи.

Осенью я написал: осталось полгода. Полгода я строил вокруг этой строчки всё: вечера в гильдии, счёт, сон по шесть часов. Строчка была не моя. Её сказал человек с прямой спиной, который поправлял ткань на борту повозки, и сказал он её так: «по весне, может, снова заеду».

Может.

Я весь год считал по чужому сроку и ни разу не заметил, что он чужой.

Я посидел с этим, и мне стало неуютно, потому что рядом лежала вторая такая же вещь, гораздо больше моей.

Деревня полтора года живёт по сроку, который назвал не человек, а привычка. Два месяца от признаков до прилива. Срок вышел прошлым летом. С тех пор все ждут, и злятся, и перестали считать вслух, — и никому не приходит в голову, что ждать по сроку, который тебе не обещали, вообще не имеет смысла.

Вывода я не делал.

Я просто вычеркнул на воске слово «весна» и не написал вместо него ничего.

* * *

Восемьсот двенадцать.

Я пересчитал их в тот же вечер и убрал обратно.

Привоз к весне стал жиже. Вниз ходили через раз, потом через два, и вечера, за которые платили восемь, теперь случались четыре раза в седмицу вместо шести. Хад ничего мне не сказал. Он просто иногда выходил и говорил «сегодня не надо», и я шёл домой.

За зиму я вычистил, наверное, тысячу штук.

Тёмных за всю весну прошло три.

Я записал и это, на второй дощечке, под старыми строчками, и посмотрел на столбик.

Девять. Четыре. Три.

Объяснение лежало сверху и было скучным: вниз ходят реже и не заходят глубоко, значит, и тёмных меньше.

Я всё равно не стал стирать.

* * *

Тренировки за год стали другими.

Не по содержанию — отец не показал мне ни одного нового движения с зимы. По тому, сколько их помещалось в утро.

Кругов я делал тридцать и переставал не потому, что не мог, а потому что Артур говорил «хватит». Меч перестал быть тяжёлым. Хват, который зимой ещё уходил, теперь не уходил вовсе, и кисть я больше не срывал ни разу — не потому, что научился, а потому что перестал перехватывать, и это оказалось единственным, что я взял из всей той истории.

Размены выросли до шести.

Иногда семь.

С Реном счёт был десять — четыре, потом десять — пять, и один раз десять — шесть, и после того раза он молчал дольше обычного, а потом сказал:

— Ты подрос.

— На ладонь.

— Ага.

Он всё равно был выше меня на полголовы. Он рос тоже.

Я посчитал это как-то вечером и получил вещь, которая мне не понравилась: догнать его я не догоняю. Я иду за ним с той же скоростью, с какой он идёт от меня, и через пять лет между нами будет ровно та же разница, только в других числах.

Это было не про Рена.

Это было про всё.

* * *

Книгу Хада я разбирал по вечерам.

Украдкой — не потому, что её нельзя, а потому что объяснять было нечего. Отец учит меня своему. Показать ему, что я сижу над чужими рисунками, — значит сказать вслух, что его мало.

Я не был в этом уверен. А говорить вслух то, в чём не уверен, я в лесу уже пробовал.

Рисунков было двадцать шесть.

К весне я мог назвать их по номерам с закрытыми глазами и по-прежнему не понимал ни одного.

Это меня и держало.

Всё, что я в этой жизни встречал, разбиралось от того, что я на него смотрел: буквы, счёт, тропы, плёнка на магоргане, даже спор Хада с Еленой. Смотришь достаточно долго — и видно, из чего оно собрано.

Здесь я смотрел полгода, и не было видно ничего.

Человек стоял боком. Вес назад. Руки низко.

Я вставал так у стены — сначала левой рукой, пока заживало запястье, потом обеими, — и каждый раз упирался в одно и то же: из этой стойки не выходит удара. Совсем. Тело не собирается, плечо не заходит, вложиться некуда.

Может, человек на рисунке не собирался бить.

Дальше этого я не двинулся ни на шаг.

Одну вещь я всё-таки заметил, и она была не про удар.

На всех двадцати шести рисунках у человека была нарисована земля под ногами. Не тень, не подставка — просто короткая черта, и на каждом рисунке она шла под своим углом.

Двадцать шесть рисунков. Двадцать шесть разных черт.

Зачем художник, который поленился нарисовать лица, каждый раз рисовал землю по-разному, я не знал.

Записал вопросом.

* * *

К посту на дороге я стал ходить с отцом раз в седмицу.

Не на пост — до поворота, откуда его видно. Артур ходил проверять смену, я увязывался и нёс мешок, и это было единственное время, когда мы шли рядом и молчали, и молчание никуда не давило.

За весну там было три ночи.

Первая — в конце первого весеннего месяца. Вышли двое магверей, порезали дозорного, обоих положили. Об этом говорили два дня.

Вторая — через три седмицы, и вышло не двое, а шестеро, и там уже было плохо: одному человеку разбило колено, второго вынесли на плаще, и Настя не спала двое суток.

Третья была в начале лета, и о ней не говорили вообще.

Я понял почему, когда услышал, как двое у гильдии считают. Не тварей — ночи. Между первой и второй три седмицы, между второй и третьей — две.

Промежуток сокращается.

Это было первое число за полтора года, которое я получил не сам, а услышал от взрослых, и услышал я его потому, что взрослые впервые стали считать вслух.

Похоже, стало страшно настолько, что молчать дороже.

* * *

Сход собрали в конце первого летнего месяца, у ратуши, при всех.

Я стоял с краю и слушал.

Говорил староста, которого я до того дня видел раза три, потом Хад, потом человек из скупщиков, потом опять Хад. Речь шла о письме в город.

— Гильдия пришлёт, — сказал Хад. — Если попросим как следует.

— Как следует — это сколько? — спросил кто-то.

Хад назвал цифру.

Я не расслышал первую часть и услышал вторую: «золотых».

Толпа зашумела.

Дальше спорили долго, и в этом споре я впервые за полтора года услышал, как деревня считает свои деньги вслух: сколько уходит на закупку, сколько остаётся у гильдии, что скупщик даст вперёд под будущую добычу, чего не даст.

Я стоял и переводил всё в медные, потому что в медных я думаю.

Получалось, что за одно лето городских деревня отдаст столько, сколько я не заработаю к сорока годам такими темпами.

Мои полторы тысячи — это ничто.

Я это знал и раньше, но знал как знают, что море большое. А тут мне назвали цену вопроса, который на самом деле стоит, и оказалось, что вопрос этот — не мой и решается он на другом этаже.

Я дослушал до конца, ушёл домой и в тот вечер ничего не записал.

* * *

Письмо ушло на следующий день.

Отец сказал за ужином, что теперь ждать месяц, может, два: пока дойдёт, пока соберут, пока доедут.

— Придут-то? — спросила мать.

— Придут. Деньги вперёд.

Он подумал.

— Только они придут на прилив. А прилив у нас неизвестно когда.

— И что тогда?

— Тогда будем платить им за то, что они сидят.

Артур сказал это спокойно, и мать больше не спрашивала.

Я доел и поднялся к себе.

Ждать месяц или два. Опять срок, который назвал не я и который ничего не гарантирует.

Я поймал себя на том, что жду не торговца.

* * *

Утро было обычное.

Мы тренировались уже, наверное, полчаса, и плечи у меня начинали тяжелеть, и счёт шёл ровно так, как шёл всю весну: пять разменов, шесть, потом я отхожу, и отец говорит одно и то же.

Год.

Ровно год — я считал, у меня записано.

За год: тридцать кругов вместо семи, шесть разменов вместо трёх, шестнадцать сантиметров роста, если мерить отметками на косяке, и десять — пять с мальчишкой, который старше меня на четыре месяца.

Всё росло.

И ничего не менялось.

* * *

Удар.

Тук.

Артур отвёл его в сторону, как отводят ветку.

Я отступил.

— Я же показывал.

Дальше я знал наизусть. Не отдавай инициативу. Обменивайся. Заставь ошибиться.

Он не стал договаривать. За год он сказал это столько раз, что теперь произносил только начало, а конец я договаривал сам, и выходило у меня быстрее, чем он поднимал меч.

— Продолжай.

Я пошёл вперёд.

Сверху.

Тук.

Снизу.

Тук.

Выпад.

Тук.

Каждый раз, когда дерево встречалось с деревом, мне отвечала рука. Не голова.

Через него не пройти.

Я отступил снова.

— Пока боишься получать удары, будешь всё время отходить.

Это я тоже знал наизусть.

Плечи налились. Дыхание сбилось на короткое. Я вытер ладонь о штанину, не опуская меча, и перехватил.

Может… просто не моё?

Мысль пришла не отсюда.

Она пришла целиком и готовой, как приходят слова, которые уже говорил.

Один раз. Про другое.

И следом, в голове — не перед глазами, а там, где у меня лежит всё оттуда, — встало лицо.

Я не доставал его ни разу. Ни в первый год, ни потом.

Оно поднялось целиком, вместе с тем, как в тот день падал свет.

Тогда надо было что-то сказать.

Под рёбрами стянуло.

Потом отпустило, и из-под солнечного сплетения тепло пошло вниз и в руки. Медленно. До самых пальцев.

Ноги сделали шаг.

Не вперёд.

В сторону.

Потом ещё один.

Я не отправлял их в сторону.

Артур довернул корпус.

Доворачивает.

Два коротких вправо.

Его меч снова оказался передо мной.

Дальше.

Не останавливаться.

Тук.

Дерево коснулось дерева и разошлось.

Я был сбоку.

Удар.

Кончик моего меча достал до бедра.

Мы стояли.

Артур посмотрел на бедро. Потом на меня.

— Такому я тебя не учил.

Без упрёка.

— Красивым фехтованием это не назовёшь.

Он помолчал.

— Но удар прошёл.

Он убрал меч.

— На сегодня хватит.

Я остался стоять с деревяшкой в руке.

Пальцы были тёплые до самых кончиков, и разжимать их не хотелось.

Артур ушёл в дом.

Я встал так же, как стоял, и попробовал повторить.

Шаг влево. Шаг вправо.

Ноги пошли туда, куда я их отправил, и это было всё, что произошло.

Я попробовал ещё раз, медленнее.

То же самое.

Последние седмицы я по вечерам разбирал рисунки из книги Хада и пытался понять, зачем человек встаёт боком, если из этого не выходит удара. Сейчас я не вспомнил ни одного.

Земля там, где мы работали, была разбита.

Мои следы шли не туда, куда я собирался идти, — короткими чертами, и каждая под своим углом.

Я поднял меч и пошёл к дому.

* * *

Тепло ушло из груди, пока я мыл руки.

Оно уходило медленно, как уходит из ладоней после того, как подержишь кружку, и я стоял над тазом и следил за ним, потому что это было единственное, с чем я мог что-то сделать.

Первое, что я подумал, — что это отсюда.

Мысль была разумная. Я живу в мире, где женщина в серой мантии поднимает в воздух посуду со стола, где из тварей достают органы, которые остаются тёплыми на морозе, и где мне однажды поднесли к лицу деревянный шар с канавками, а потом сказали «хорошо» и уехали ночью.

Я проверил её сразу же.

И отбросил.

Потому что это было со мной раньше.

Там.

В той жизни оно приходило редко и всегда одинаково: сжимало под рёбрами, потом растекалось от солнечного сплетения вниз и в руки, и держалось минуту или две. Я знал, от чего. Оно приходило не от страха, не от боли и не от бега.

Оно приходило от определённого сорта мыслей.

Значит, это тело. Просто тело.

Тело у меня теперь другое, а отвечает оно так же, и, если подумать, ничего странного в этом нет: отвечает-то не тело.

На этом я остановился.

Дальше идти было некуда — дальше начиналось лицо, а лицо я узнал сразу, с первого мгновения, и знал, кто это, и знал, когда было «тогда».

Я не стал называть это даже про себя.

Я вытер руки и пошёл обедать, и весь обед у меня было ровное, спокойное ощущение, что я только что впервые в этой жизни отвернулся от вопроса, на который у меня есть ответ.

Записывать я это не стал.

* * *

Повторить я не смог.

Я понял это в тот же вечер, во дворе, один: встал, поднял меч, попробовал сделать тот же шаг — и сделал шаг. Просто шаг в сторону. Ничего.

На следующее утро отец сказал:

— Ещё раз.

Я не смог и с ним.

Мы отработали полчаса, и всё вернулось на прежнее место: удар, отвод, размен, я отхожу. Тело, которое вчера знало, сегодня не знало ничего.

Артур опустил меч и сел на лавку.

Долго молчал.

— Расскажи, как это было, — сказал он наконец.

— Я не думал.

— Это я видел.

Он смотрел не на меня, а куда-то в утоптанное место у дерева, где мы стоим каждое утро.

— Я тебя год учу тому, что умею сам, — сказал Артур. — Я умею одно: встать, выдержать и продавить. Мне это подходит. Я так стою, потому что меня столько.

Он показал ладонью на себя — коротко, без всякого выражения.

— Тебя столько не будет.

Я поднял голову.

— Ты говорил, сила придёт с возрастом.

— Придёт. — Отец кивнул. — И ты всё равно не будешь мной. Ты в мать пошёл.

Он сказал это ровно, как говорят про погоду.

— Мой стиль тебе не подойдёт, — сказал Артур. — А по-другому я учить не умею. Меня самого учили так.

Я стоял с мечом и держал в голове одну строчку, которую записал зимой на воске и не стирал полгода.

А если дело не в силе?

Я думал, что, когда это подтвердится, я что-нибудь почувствую.

Ничего не почувствовал. Отметил, что гипотеза перешла в другой разряд, и всё.

— И что тогда? — спросил я.

Отец подумал.

— Тогда так, — сказал он. — Я больше не буду на этом заострять внимание. Ушёл в сторону — значит, ушёл. Смотрю, что получилось.

— А если не получится?

— Тогда будешь получать по рёбрам, — сказал Артур. — Как и раньше.

Он встал.

— Только теперь за своё.

* * *

С Реном мы начали через день.

Я не стал ничего объяснять — объяснять было нечего, — просто на второй сшибке ушёл влево вместо того, чтобы подставиться.

Рен попал мне по плечу.

На третьей я ушёл вправо, и он попал по спине, потому что я развернулся спиной, а этого делать нельзя, и я понял это ровно в тот момент, когда получил.

Счёт в тот день был десять — один.

На следующий — десять — два.

Через седмицу — десять — три.

Я вёл записи и по этому тоже, и первые дни числа падали, а не росли, и это было хорошее чувство, хотя я и не сразу разобрался, почему хорошее.

Потому что они падали от того, что я менял способ.

Когда я делал по-отцовски, они не двигались вообще.

Рен на восьмой день сел на бревно и сказал:

— Ты по-другому стал.

— Хуже?

— Не.

Он подумал, как он умеет — основательно и долго.

— Неудобно.

Я записал это слово вечером отдельной строкой, потому что впервые за полтора года мне сказали про мою работу то, чего я не мог сказать себе сам.

Неудобно — это не «сильно» и не «быстро». Это про того, кто напротив.

Я вернулся к книге Хада с этим словом в голове, открыл первый рисунок и просидел над ним половину ночи.

Человек стоял боком. Вес назад. Руки низко. Из этой стойки не выходило удара.

Из неё и не должно было выходить удара.

Ему было нужно, чтобы не вышло у того, кто с ножом.

Двадцать шесть рисунков перевернулись у меня в голове разом, и я не сказал бы, что понял их, — я понял, с какой стороны на них надо смотреть, а это разные вещи.

И черта под ногами.

Она была не земля. Она была про то, куда человек будет двигаться.

Я не спал в ту ночь почти совсем и утром сделал на тренировке всё хуже обычного.

* * *

Про доспех сказал отец.

Я как раз пробовал новое — уходить не назад, а по дуге, — и на третий раз он остановил меня рукой.

— Стой.

Я остановился.

— Ты так в лесу пойдёшь?

— Пойду.

— В куртке?

Я не понял.

— А в чём?

Артур кивнул на сарай.

— Сходи возьми. Слева, у стены, в мешковине. Надень и попробуй ещё раз.

Я сходил.

В мешковине лежали латы — не полные, отдельными частями: нагрудник, наплечники, что-то на бёдра. Металл был старый, тусклый и в двух местах чиненый.

Нагрудник я надел с третьей попытки, и он встал мне почти до подбородка.

— Тяжело?

— Терпимо.

— Иди работай.

Я пошёл работать.

Первый шаг вышел нормальным. На втором я понял, что не разворачиваюсь: корпус шёл вместе с нагрудником, а нагрудник шёл сам по себе и с опозданием. На третьем меня повело.

Отец даже не стал бить всерьёз. Он просто пошёл на меня, и я не смог уйти вбок ни разу — не потому, что не успевал, а потому что тело собиралось не в том порядке.

— Снимай.

Я снял и стоял, отдуваясь.

— Понял?

— Понял.

— Это ещё старьё и не по тебе, — сказал Артур. — Своё будет легче. Но железо всегда так: оно тебя держит и оно же тебя держит.

Он забрал нагрудник.

— Мне подходит. Я в нём стою.

— А мне?

— А тебе, выходит, кожа.

Он унёс мешковину обратно в сарай, и на этом разговор кончился, а у меня в голове осталась вещь, которой ещё утром не было.

У способа, который я нащупал, есть требования.

Не «хорошо бы». Требования: если меня остановят, он не работает вообще. То есть это не приём, который можно достать, когда понадобится. Это то, под что придётся подгонять всё остальное.

* * *

Кожевника зовут Мадис, и живёт он на дальнем краю, у самого выгона.

Я пришёл к нему через два дня, и он выслушал меня, не переставая работать.

— Кожаный, — повторил он. — На тебя.

— Да.

— Нагрудник?

— Нагрудник, наручи. Плечи, если можно.

Мадис отложил шило и посмотрел на меня.

— Восемь лет, — сказал он. — Восемь ведь?

— Восемь.

— Через год ты из него вырастешь. Через два — точно.

— Я знаю.

— Ты знаешь, — согласился он. — А деньги чьи?

— Мои.

Он ничего на это не сказал, встал, обошёл меня кругом и потрогал плечо — не с интересом, а как трогают доску, прикидывая, что из неё выйдет.

— Полный набор — шесть серебряных, — сказал Мадис. — И это я тебе по-соседски, потому что кожа моя, а работа зимняя. Летом дороже.

Шестьсот.

Я стоял и считал, и считалось быстро, потому что все числа были у меня наготове.

— А если не полный?

— Что тебе важнее?

Я подумал.

Мне было важнее всё. Это я понял сразу — и понял, что это не ответ, а способ не выбирать.

— Наручи, — сказал я. — И то, что застёгивается на ремни. Чтобы можно было отпускать, когда вырасту.

Мадис хмыкнул.

— На ремнях дороже. Возни больше.

— Насколько?

— За наручи и плечи — два с половиной. С ремнями — три.

Триста.

— Задаток?

— Половину, — сказал он и подумал. — Полтораста возьму. Кожу мне всё равно резать.

* * *

Дома я развязал тряпицу и высыпал всё на пол.

Тысяча сто два.

Я разложил их по сотням, и сотен стало одиннадцать, и одна была неполная.

Потом я сдвинул от них три кучки в сторону.

Осталось восемь.

Я посидел на полу, посмотрел на две кучки — восемь и три — и попробовал сделать то, что делал всегда: положить обе на весы и посмотреть, какая перевесит.

Не получилось.

Не потому, что они были равные. Потому что они были не про одно и то же, а весы работают только внутри одной величины.

Книга — это то, чего в деревне нет и никогда не будет: этажи, откуда берутся твари, где что лежит, зачем нужен город. Она не сделает меня сильнее ни на день.

Доспех — это то, без чего способ, который у меня, кажется, появился, просто не работает. Он не ответит мне ни на один вопрос.

Я сидел на полу и в первый раз в этой жизни понял, что и то и другое я хочу одинаково сильно, и что от этого нет никакого расчёта.

Расчёт есть, когда одно нужнее. Когда одинаково — расчёта нет, а решение всё равно надо принять.

Я собрал восемь кучек обратно в тряпицу.

Три оставил на полу и на следующее утро отнёс Мадису полтораста и получил в ответ обрезок кожи с меткой углём — вместо расписки, потому что расписки он не пишет.

Оставшиеся я убрал под доску.

Девятьсот пятьдесят два.

Из тысячи пятисот.

* * *

Вечером я взял воск.

Стёр строчку, которую не стирал полгода — А если дело не в силе? — потому что она перестала быть вопросом, а место было нужно.

Написал вместо неё:

Чужой способ — не образец. Материал.

Долго смотрел и приписал ниже, мелко:

У отца — своё, потому что он такой. У Хада — своё. У Вика — своё. Своё — не то, что выбирают. Это то, что остаётся, когда не можешь по-другому.

Потом взял вторую дощечку и записал числа за день: сколько разменов, сколько раз ушёл вбок, сколько из них получил по рёбрам.

Получил я в тот день одиннадцать раз.

Числа мне не понравились, и я оставил их как есть.

За окном стояло начало лета. Год и месяц с моего семилетия. Год с того дня, как магвери поднялись на вторые этажи.

Письмо в город шло уже седмицу.

Я лёг и какое-то время слушал двор.

Двор молчал.

Я лежал в темноте и ловил себя на том, что жду теперь не весны и не торговца, а чужих людей, которых никогда не видел, и жду их не потому, что они привезут книгу.

Просто это было единственное, чего в деревне ещё не случалось.

Глава 15. Чужие

Их увидели с поля раньше, чем они дошли.

К полудню у околицы стояла половина деревни, и я стоял тоже, и первое, что я сделал, — посчитал.

Четыре повозки. Двадцать четыре человека пеших. Восемь верхом.

Второе, что я сделал, — посмотрел, как они идут.

Пешие шли колонной, ровно, шаг в шаг, и когда передние остановились у околицы, задние встали через два удара сердца, и никто не наткнулся на впередиидущего.

Наши так не ходят. Наши ходят как получится: Артур впереди, Вик сбоку, Елена отстаёт и догоняет.

Восемь верховых ехали отдельно.

Не впереди колонны и не позади — сбоку и вразнобой, кто по двое, кто один, и один из них остановился шагов за двести и стоял, глядя на деревню, пока остальные проезжали мимо.

Начальство.

Так я решил в первую минуту, и в первую минуту это было единственное, что укладывалось.

* * *

Первые два дня ушли на постой.

Селить тридцать два человека в деревне негде. Двадцать четыре развели по пустым сараям у выгона и по домам, и за это надо было платить, и вот тут началось.

— По три медных с человека в день, — говорил староста. — Так и в городе.

— В городе за три дают комнату и еду, — сказал один из пеших. — А тут крыша и место на полу.

Спорили долго. Сошлись на двух с половиной.

Восьмерых верховых поселили в гильдии, и о них не спорили вообще.

Я специально послушал у ратуши, кто и сколько платит, и понял только к концу второго дня.

За двадцать четыре платила деревня.

За восьмерых не платил никто.

* * *

Через седмицу цены в лавках поднялись ещё раз, потому что тридцать два взрослых человека едят.

Через две у колодца впервые сказали при мне: «Понаехали».

Через три я услышал у гильдии другое.

— Они не за нас пришли, — говорил мужик, которого я знал плохо. — Они за себя пришли.

— Как это?

— А так. Прорвётся к фермам — с кого спросят? С города. А город кто держит?

Я стоял с ящиками и слушал.

— Ну и что, — сказал второй. — Пришли же.

— Пришли, — согласился первый. — Только сначала за именем, а потом уже за нами.

Я записал это вечером как есть, без вывода, потому что вывода не было: оба довода были верными и не мешали друг другу.

* * *

Старшего у них зовут Веск.

Ему лет тридцать пять, он невысокий, разговаривает мало и всегда стоит так, чтобы видеть выход.

Хад с ним сошёлся сразу — не подружился, а сошёлся, как сходятся два человека, которым надо делать одно дело.

Я слышал их у гильдии на третий день, потому что стоял с ящиками и меня не замечали.

Хад разложил на стойке лист и говорил долго: где встают дозоры, где узко, где овраг, откуда за пятьдесят лет выходили дважды.

Веск слушал.

— Хорошо, — сказал он, когда Хад закончил. — Так и сделаем.

И всё.

Я стоял с ящиками и никак не мог понять, что мне здесь не нравится.

Он не спорил. Он не поправлял. Он согласился со всем сразу и не задал ни одного вопроса.

Я гонял это два дня и на третий сообразил.

Он ни о чём не спросил.

Хад говорил про место, где живёт пятьдесят лет. Про овраг, который знает он и не знает никто в этой деревне, кроме тех, кто там ходил. Человек, которому это правда нужно, переспросил бы. Хотя бы раз. Хотя бы про овраг.

Веск выслушал.

Так слушают не собеседника, а человека, которого нужно дать выговориться, чтобы он не мешал дальше.

Это была гипотеза, и проверить её было нечем, и я оставил её лежать.

Хад, кажется, ничего не заметил.

Это меня беспокоило больше самой гипотезы.

* * *

Ещё я слышал, как Веск говорил со своими. Один раз, коротко, во дворе.

— Через месяц они начнут пить, — сказал он. — Через два — задирать местных. Найди им работу. Лучше тяжёлую.

— Какую?

— Любую. Дорогу к посту размыло.

Он говорил про двадцать четыре, а не про восьмерых.

Он назвал срок, за который скучающий человек портится, как называют известную величину — вроде того, за сколько сохнет кожа.

Он это не придумал. Это где-то посчитано.

* * *

Тренировались они на выгоне, по утрам, и на это ходили смотреть все дети деревни.

Первые дни — все. Потом стало скучно, и осталось пятеро.

Через две седмицы нас было двое.

Рен приходил раньше меня и садился на изгородь всегда в одном месте, с той стороны, откуда видно ноги.

Двадцать четыре занимались муштрой.

Одно и то же движение, вшестером, по счёту, и человек сбоку считал вслух, и на третьем счёте кто-то сбивался, и всё начинали заново. Потом строились и шли: трое вперёд, трое смыкались за ними. Потом наоборот.

Потом снова с самого начала.

— Скучно, — сказал Рен на четвёртый день.

— Ага.

Мы просидели ещё два часа.

Восьмерых на выгоне не было.

Они выходили не каждое утро, и не в общее время, и не туда — на дальний конец, за изгородью, где земля похуже.

Я стал ходить туда.

* * *

Первое, что я понял: они не занимаются.

То, что делали двадцать четыре, было понятно с первого взгляда, потому что было похоже на то, что делаю я. Повторяешь, пока не станет само.

Восемь не повторяли ничего.

Они расставлялись.

Кто-то говорил слово, они расходились по местам, стояли, потом сходились обратно и начинали снова с другого слова. Иногда это занимало пять ударов сердца. Иногда они просто стояли и смотрели на пустое поле, и один показывал рукой, а другие кивали.

Я смотрел на это шесть дней и не понимал ни одного движения.

На седьмой я перестал смотреть на всех и стал смотреть на одного.

* * *

Я пронумеровал их, потому что имён не знал.

Первый — самый крупный, в тяжёлом. Всегда впереди всех. Когда сходятся, он идёт первым и встаёт, и дальше почти не двигается.

Я три дня ждал, когда он ударит.

Он не ударил ни разу.

Он выставлял щит, поворачивался, делал полшага вбок — и всё. Один раз, когда двое пошли на него с двух сторон, он развернулся так, чтобы оба оказались с одной, и на этом всё кончилось, потому что они остановились и стали что-то обсуждать.

Он не для того, чтобы бить.

Он для того, чтобы били в него. И чтобы били туда, куда он захочет.

Это заняло у меня три дня.

Второй и третий — те, кто бьёт. Они всегда за Первым и всегда с разных сторон от него, и когда Первый разворачивается, они переходят вместе с ним, будто привязанные.

Четвёртый ходит.

Вот с ним я мучился дольше всего. Он не стоял впереди и не стоял сзади. Он оказывался то у Первого сбоку, то далеко позади, у тех двоих, кто не дерётся, и я две седмицы не мог понять, чем он вообще занят.

Понял на пятнадцатый день.

Он оказывался там, где становилось пусто.

Не по своему месту — по чужому. Когда Первый уходил вбок, дыру между ним и задними закрывал Четвёртый. Когда сзади оставались одни, туда шёл он же.

У него был короткий меч.

Я посмотрел на этот короткий меч и почему-то первым делом подумал не про него.

Пятый — с луком. На сходках он всегда позади всех и первым делом отходит ещё дальше. Он же чаще всех уходит из деревни — я видел его на дороге и у поста больше, чем на выгоне.

Шестая — женщина, которая не дерётся вообще.

Она стоит сзади и смотрит. У неё нет ни щита, ни лука, и один раз я видел, как после занятий она взяла за руку одного из бьющих, подержала и что-то сказала, и он покрутил кистью и кивнул.

Целительница.

Седьмой почти не появлялся на поле — он был при повозках, при мешках, и с ним ругался наш лавочник.

Восьмой — Веск.

Он стоял впереди слева от Первого, в таком же тяжёлом, и делал то же, что Первый, только меньше двигался и больше говорил.

Я долго считал, что он просто начальство и потому впереди.

Потом понял, что он не «потому». Он такой же, как Первый, — их двое, и они стоят по краям, и линия начинается там, где встанут они.

Он не при отряде. Он его часть.

Это было первое, что перевернуло мне всю картинку.

Начальство у нас стоит сбоку и смотрит. Здесь начальство стоит впереди, и именно поэтому оно решает, где встанет линия: оно этой линией и является.

* * *

Слова я купил у костра, и вышли они мне дёшево.

С двадцатью четырьмя было просто. Они скучали, а я подкладывал ветки и не задавал вопросов; вопрос я задавал один за вечер, и то когда разговор сам подходил близко.

— А почему тот, большой, никогда не бьёт?

Тот, что с шилом, посмотрел на меня как на дурачка.

— Так он защитник.

— Кто?

— За-щит-ник, — сказал он и засмеялся. — Он держит. Бьют другие.

Так я узнал слова, и оказалось, что их немного и что они у всех одни и те же.

Защитник — держит. Нападающие — бьют, обычно двое или трое. Задняя линия — те, кто не в свалке: лекарь, снабжение, стрелок. Между ними — полузащитник, который «затыкает».

— Затыкает что?

— Дырки. Он ходит.

Я сидел и складывал это со своими номерами, и всё совпало, кроме одного.

— А третий нападающий у вас есть?

— Есть. Который с кинжалом ходит.

— Он на выгоне не бывает.

— Он на дороге. Он у них ещё и глаза.

Я запомнил, что человек может занимать два места сразу, и что это, судя по всему, нормально.

* * *

Восьмерых зовут паком.

Это слово я услышал в тот же вечер и переспросил, и мне объяснили охотно и с обидой, из которой я узнал больше, чем из объяснения.

— Пак — это пак. Восемь человек, и каждый на своём месте. Их набирают знаешь как?

— Как?

— Долго.

Он поворошил угли.

— Мы вот — не пак. Мы приданные. Нас к ним цепляют, чтоб мы стояли, где скажут, и не мешались.

— А вы кто тогда?

— А мы, малый, те, у кого не получилось.

Он сказал это без всякой драмы, как говорят про погоду, и вот от этого мне стало неуютно сильнее, чем от всего остального.

— У знамени пять паков, — сказал он. — Прислали один. Ну и нас до кучи.

— Знамя?

— Знамя. Которое город держит.

Дальше я не понял почти ничего.

Он говорил про то, что знамёна между собой в союзах, и что их знамя с каким-то ещё, а с третьим — нет, и что в столице своё знамя, королевское, и потому она столица.

Я не стал переспрашивать.

Я просто запомнил слово в слово и записал дома, как записывал полтора года назад про магвери, — не понимая ни одного слова, но зная, что понадобится.

Город держит знамя. У знамени пять паков. Прислали один.

Полтора года я думал, что город — это место, где больше книг.

Оказалось, город — это место, которое кто-то держит.

* * *

Маг у них был.

Точнее, не был.

Я услышал это у ратуши: наша женщина спросила у одного из приданных, есть ли с ними маг, и спросила так, как спрашивают, когда очень хотят «да».

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. У нас на весь город два, и оба при знамени сидят.

Он пожал плечами.

— Мы люди умений. Все.

Женщина отошла разочарованная, а я стоял и заново пересчитывал то, что знал.

За полтора года в деревне не появилось ни одного мага. Я решил, что это потому, что деревня маленькая.

Оказалось, их и в городе два.

Значит, женщина в серой мантии, которая на моём семилетии подняла над столом посуду и сделала из тьмы двух коней, — это не «редкость».

Это что-то другое, и слова для этого у меня пока нет.

Я добавил в список и не стал думать дальше.

* * *

Домой я принёс слова и в первый же вечер приложил их к тому, что было под рукой.

Получилось быстро, и мне это не понравилось.

Ворт всегда идёт первым. Он самый широкий из наших и единственный, кто носит щит, и полтора года назад его принесли из подземелья с распоротым боком, а Настя сказала, что плетуны берут спереди.

Защитник.

Артур и Вик бьют. Артур продавливает, Вик достаёт первым с длинной руки. Их двое.

Нападающие.

У Хада короткий меч, и он входит вплотную туда, где длинный уже не работает, и в отряде он старший, и при этом никогда не идёт первым.

Полузащитник. Тот, кто ходит.

Елена считает припасы и второй год спорит об этом со всеми.

Снабжение.

Игни ниже всех, уходит вперёд одна и возвращается рассказывать. Полтора года назад её ранили в том же рейде, что и Ворта, — и я тогда не понял, почему двоих, если тварей было мало.

Теперь понял.

Разведчик встречает опасность до того, как отряд успевает встать. Защитник встречает её первым, когда отряд уже встал.

Из шести человек тогда ранили ровно тех двоих, чьи места стоят первыми в очереди.

Я сидел за столом и держал это в голове, и это было неприятно совсем не так, как бывает неприятно от чисел.

У них та же схема. Просто никто не произносит слов.

Артур полтора года объясняет мне, как бить. Он ни разу не сказал, где я буду стоять.

Может, потому что рано.

А может, потому что у нас это и не называют — просто каждый годами занимает своё место, и однажды становится тем, кто идёт первым.

* * *

Одна вещь не сошлась.

У наших нет задней линии.

Нет стрелка. Нет никого, кто стоял бы позади и доставал бы то, до чего не дотянуться мечом.

Я пересчитал весь отряд дважды и все другие отряды, какие знал, и вспомнил, кто и с чем уходит к подземелью, и не вспомнил ни одного лука.

В деревне охотников, где половина мужчин били зверя, никто не ходит вниз с луком.

Я сидел с этим довольно долго.

Потом встал, вышел во двор и остановился у сарая.

Внутри, слева от двери, на отдельном стенде стоит белый лук с тремя красными камнями. Ни царапины, ни пылинки. Он стоит там всю мою жизнь.

Я постоял, посмотрел на дверь сарая и не стал заходить.

Не сейчас.

Я не знал, почему не сейчас. Обычно я знаю.

* * *

Вик подошёл ко мне сам, у сарая, и это было странно, потому что Вик обычно не подходит, а окликает с двадцати шагов.

— Слушай, боец. Дело есть.

— Какое?

— Мелкое.

Он потоптался.

— Узнай, когда отец Насти в город собирается.

Я подождал продолжения.

Продолжения не было.

— И всё?

— И всё. Только у неё не спрашивай.

Он вытащил два медяка и протянул мне.

— И это, — он показал пальцем куда-то в сторону, — не надо никому.

Я взял и сделал.

Это заняло полтора дня и три вопроса, ни один из которых не был про город: сначала я спросил у Толма, кто идёт с обозом обратно, потом посмотрел у гильдии, кому выписывают дорожное, а потом просто постоял у их забора и услышал, как старик говорит соседу, что «в конце седмицы, если не развезёт».

— В конце седмицы, — сказал я Вику. — Если дорогу не развезёт.

Вик просиял.

Он ничего не объяснил и ушёл, а я стоял с двумя медяками и разбирал, что сейчас произошло.

Он мог узнать сам. Вопрос пустой: любой в гильдии знает, кто идёт с обозом.

Значит, дело не в том, что он не мог узнать. Дело в том, что он не мог спросить — потому что тогда стало бы видно, что ему это зачем-то нужно.

Я вспомнил, как он сел рядом с Настей на моём семилетии и как реагировал на её слова.

Всё сошлось.

И, сойдясь, дало вещь, которую я записал в тот же вечер и потом долго на неё смотрел.

Вик заплатил не за сведения.

Он заплатил за то, что спрошу я. Ребёнка, который ходит везде, никто ни в чём не подозревает, и мой вопрос ничего не значит, а его вопрос значил бы.

Меня не замечают.

Полтора года я считал это условием — чем-то, что просто есть, как погода.

Оказалось, за это платят.

* * *

Обоз пришёл на исходе второго месяца, и торговец был в нём.

Я узнал повозки со ста шагов.

Он стоял у ратуши и препирался с человеком из охраны, и он был тот же самый: широкий, в хорошей куртке и с лицом человека, который всё утро чем-то умеренно недоволен.

Я подошёл и встал так, чтобы он меня увидел.

Он увидел и не узнал.

— Здравствуйте, — сказал я. — Вы осенью были. С книгами.

Торговец посмотрел на меня внимательнее.

— Читать умеешь, — вспомнил он.

— Умею. «Всезнание о Нергале». Пятнадцать серебряных. Она с вами?

Он помолчал.

— С нами.

— Я хочу её купить.

Торговец засмеялся — коротко, один раз, как тогда.

— И сколько у тебя?

— Двенадцать серебряных и четыре медных.

Он перестал смеяться.

Я видел, как он это пересчитывает: не деньги — время. Сколько ребёнок в деревне должен собирать двенадцать серебряных.

— Не хватает трёх, — сказал он.

— Не хватает.

— Цену я не роняю. Я тебе объяснял.

— Я помню, — сказал я. — Уроните один раз — дальше придётся всегда.

Он поднял брови.

— Поэтому я не прошу ронять цену. Цена пятнадцать. Я заплачу пятнадцать.

— А три откуда?

— Вы мне их заплатите.

Вот здесь он посмотрел на меня по-настоящему.

— За что?

Я говорил это ровно и по порядку, потому что готовил три дня, с того утра, как узнал, что обоз вышел.

— Вы стоите два дня, а раньше стояли пять. Сейчас тревожно, вы хотите продать и уйти. Половина деревни возьмёт у вас одно и то же — соль, нитки, наконечники. Но у вас в повозке есть вещи, которые тут возьмут по хорошей цене, а вы про них не знаете, потому что не знаете, кто здесь чего ждёт.

— А ты знаешь.

— Знаю. Насте нужны травы, которые здесь не растут, — она берёт всю зиму и переплачивает. Мадису нужны шило и толстая нить, он ждёт их с весны. В деревне тридцать два чужих, у них рвётся снаряжение, и ремней им негде взять. Тагда греет воду на всю деревню и жжёт дрова, потому что у неё треснул котёл.

Я перевёл дыхание.

— Я год работаю в гильдии по вечерам и знаю, у кого что кончилось. Я обойду с вами дворы и скажу, куда идти. Вы продадите за день то, на что уходит три, и уйдёте с обозом.

Торговец молчал.

Потом достал из кошеля медный и стал вертеть его в пальцах.

— Кто тебя научил?

— Вы.

— Я?

— Вы сказали: торговаться можно, когда есть чем.

Он перестал вертеть монету.

— Я это сказал?

— Осенью. У повозки. Вы сказали, что у меня всё равно нет пятнадцати серебряных, ни одного.

Торговец постоял.

Потом сел на борт повозки, чтобы оказаться со мной вровень, и посмотрел на меня уже без всякого веселья, и от этого мне впервые за разговор стало не по себе.

— Два серебряных, — сказал он. — Не три.

— Три.

— Три. И ты грузишь с моими до темноты оба дня.

Я посчитал.

— Хорошо.

Он протянул руку, и я подал свою, и рука у него была как доска.

— Гесс, — сказал он.

— Что?

— Зовут меня Гесс. Раз уж торгуемся — знай, с кем.

* * *

Работали мы два дня.

В первый я обошёл с ним одиннадцать дворов и гильдию, и он продал больше, чем рассчитывал, потому что я знал не только кому что нужно, но и в каком порядке заходить: сначала к тем, кто платит сразу, чтобы у остальных было видно, что берут.

Этому меня не учил никто. Это просто было очевидно.

Во второй я таскал.

К вечеру второго дня я перестал чувствовать спину, и Гесс отсчитал мне триста медных, и я тут же вернул ему полторы тысячи, потому что у меня было ровно тысяча пятьсот четыре.

Он развернул тряпицу и стал считать.

Считал долго — там были в основном медяки.

— Ты понимаешь, что она столько не стоит? — спросил он, не поднимая головы.

— Понимаю.

— Ей красная цена — восемь. В городе.

— Мы не в городе.

Гесс хмыкнул и досчитал.

Потом залез в повозку и вынес книгу, обёрнутую в мешковину, и держал он её двумя руками, хотя мог бы одной.

— На.

Она была тяжелее, чем я думал.

Я стоял посреди улицы, держал её обеими руками и не знал, что положено делать дальше.

— Открывай уже, — сказал Гесс. — Теперь можно.

* * *

Открыл я её дома, ночью, при свече.

Первое, что я сделал, — нашёл карты.

Их было четыре. Первая — королевство целиком, вторая — восток, третья — запад с полуостровом Федерации, четвёртая — столица и вокруг.

Я взял вторую, потому что мы на востоке.

Тарн там был.

Он стоял на пересечении двух линий и был обозначен кружком с точкой внутри, и таких кружков на карте было восемь, а городов поменьше, без точки, — штук тридцать.

Я стал искать нас.

Искал, наверное, полчаса. Сначала вокруг Тарна, потом дальше, потом по всей карте подряд, квадрат за квадратом, потому что не мог поверить.

Крагмора на карте не было.

Не было и подземелья, хотя оно есть в пяти километрах отсюда и кормит сто пятьдесят человек уже пятьдесят лет.

Я сидел с картой и свечой, и мне понадобилось время, чтобы понять, что я чувствую, потому что чувствовал я это первый раз.

Не обиду.

Мы слишком маленькие, чтобы нас рисовать.

Год назад я стоял у повозки и думал, что за этой обложкой лежат ответы, которых нет в деревне.

Ответы там были. Первый я получил, не прочитав ни строчки.

* * *

Читать я начал с начала и к рассвету был на семнадцатой странице.

Королевство Ролан. Столица. Восемь больших городов. Федерация на полуострове, с которой воевали и с которой теперь торгуют. Море на востоке, за которым что-то есть, но про это полторы строчки: «земли за морем, о коих сведения ненадёжны».

Про подземелья — глава, и в ней двадцать раз повторяется слово «издревле».

Про то, откуда берутся твари, — ни слова.

Про знамёна — четыре строки, и все про то, какое знамя какой город держит, и ни одной про то, как знамя становится знаменем.

Я закрыл книгу и погасил свечу.

Она стоила мне полтора года, и в ней не было того единственного, ради чего я её хотел, и я почему-то совсем не расстроился.

Потому что теперь я знал, где смотреть дальше.

И знал, что «дальше» — это не полка. Это место, до которого шесть дней с обозом.

* * *

Утром я пересчитал то, что осталось.

Четыре медных.

Мадису я должен полтораста.

Я разложил четыре монеты на подоконнике, посмотрел на них и засмеялся — вслух, один, чего в этой жизни со мной не случалось ни разу.

Полтора года назад у меня было одиннадцать, и я считал, что мне до цели тридцать четыре года.

Теперь у меня четыре, книга и долг.

Я взял воск и стёр строчку, которая стояла дольше всех.

Шестьдесят три. Нужно тысяча пятьсот.

На её место записал новое, по порядку, потому что порядок теперь был:

Мадису — 150.

Доспех — доделать.

Тарн. Шесть дней с обозом.

Потом подумал и добавил ниже, отдельно:

Люди платят за то, чего у них нет.

У Вика не было того, кто может спросить. У Гесса не было того, кто знает дворы. Ни то ни другое не сила и не знание.

Полезным можно быть без того и без другого.

Я посмотрел на эту строчку и приписал ещё одну, потому что честность в записях мне пока ничего не стоила:

Проверено дважды. Работает.

А в самом низу, отдельно от всего, — то, что не относилось ни к деньгам, ни к людям:

Защитник. Нападающие. Полузащитник. Задняя линия.

Спросить у отца, где буду стоять я.

* * *

На выгоне в то утро двадцать четыре отрабатывали смыкание.

Я сел на изгородь рядом с Реном, и мы просидели два часа, и я почти всё время смотрел на дальний конец поля, где восемь человек в очередной раз расходились по местам и стояли.

— Брат пишет, у них так же, — сказал Рен.

— Муштра?

— Не. Он пишет, у них в школе сразу спрашивают, куда встанешь.

Рен подумал.

— Он на четвёртом теперь. Говорит, его в защитники ставят.

— А ты кем хочешь?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил что-то невозможное.

— Не знаю. Я ещё не там.

Веск стоял на своём краю, впереди слева, и смотрел на пустое поле, и его люди ждали, пока он скажет слово.

Они были здесь третий месяц.

Деревня платила за двадцать четыре и не платила за восемь, и прилив не приходил, и никто уже не спрашивал когда.

Глава 16. Затишье

В лес мы вышли затемно, как в первый раз.

Всё было то же самое. Сапоги, которые мне давно жали и которые Нири перешила второй раз. Мешок с лепёшкой. Фляга на поясе у отца. Меч, снятый со стены последним.

— Правила помнишь?

— Помню.

— Скажи.

— Идти за тобой. Знать, откуда ветер. Слушать, как шумит. Говорить всё, что вижу.

Артур кивнул и пошёл к воротам.

Полтора года назад я шёл за ним и не попадал в его след. Теперь попадал.

* * *

Ветер был с северо-запада, в лицо, и это было хорошо.

Мы прошли опушку, полосу кустарника, потом старую вырубку, и я по дороге назвал восемь вещей: сломанную ветку, помёт, примятую траву у камня, птицу, которая перескочила, а не улетела.

Артур на каждую отвечал одним словом.

За вырубкой он остановился.

— Стой.

Я встал.

Мы стояли, наверное, минуту.

— Слышишь? — спросил Артур.

Я слушал.

Лес не шумел.

Не «замолк» — так, как замолкает, когда кто-то входит в круг и птицы обрываются одна за другой. Тогда я слышал, как это начинается: сначала одна справа, потом вторая, потом шорох в подлеске, и последним уходит скрип наверху.

Здесь ничего не начиналось.

Здесь просто ничего не было — и, судя по всему, давно.

— Правило третье, — сказал я. — Когда замолкает, стой и слушай.

— Оно про другое.

Артур постоял ещё немного.

— Оно про то, что кто-то пришёл, — сказал он. — А тут никто не приходил. Тут ушли.

* * *

Мы ходили до полудня.

Лёжку под елью я нашёл сам — ту самую или другую такую же, с голой землёй в углублении. Хвои в ней насыпало толстым слоем, и слой этот был ровный, как насыпают в пустую миску.

— Сколько? — спросил Артур.

Я посмотрел.

— Много. Больше месяца.

— Больше.

Мы дошли до ручья, перешли, поднялись к малиннику.

Малинник стоял целый — необъеденный, нетоптаный, и в нём не лежал никто, и на глине у воды не было ни одного следа, кроме птичьего.

Я стоял у воды и смотрел на то место, где полтора года назад была вспаханная полоса длиной в мою руку.

Глина была гладкая.

— Секача нет, — сказал я.

— Нет.

— И косули нет.

— И косули.

Артур присел на корточки и потрогал воду ладонью, зачем-то, и я не понял зачем и не стал спрашивать.

— Идём домой.

— А петля?

— Не буду ставить. Некого.

Мы возвращались, и всю дорогу я перебирал.

Зверь ушёл. Не издох, не спрятался — ушёл, потому что лёжки старые, а следов ухода нет ни одного свежего: они ушли постепенно, за месяцы, и никто этого не заметил, потому что в лес перестали ходить.

Из подземелья не выходило ничего уже девятнадцать дней.

Ни одной твари. Ни одиночных ночью, ни летучих, ни магвери у входа.

Я спросил однажды, куда деваются звери, если рядом опасность, и Артур ответил, что уходят.

Получается, они знают раньше нас.

Значит, у леса есть свой дозор, и он работает надёжнее нашего, и он снялся.

Я не стал говорить это вслух.

* * *

Дома Нири посмотрела на пустой мешок и не спросила ничего.

Это было хуже, чем если бы спросила.

За ужином Арур сказал:

— Мяса не будет.

— Совсем?

— Пока не вернутся.

Он подумал.

— У Гарта возьмём. И рыбу.

Нири кивнула и стала резать хлеб, и по тому, как ровно она это делала, я понял, что она уже седмицу знает.

В деревне, где половина мужчин — охотники, охоты не стало.

Это оказалось хуже всего остального, что случилось за полтора года, и я долго не мог понять почему: голода не было, у людей есть поля, ферма, рыба и запасы.

Понял я через два дня, в лавке, где стояла очередь и никто не ругался.

Люди спорили из-за цен весь прошлый год. Кричали, ушли обиженные, потом мирились.

Теперь они стояли молча.

Раньше они злились. Значит, верили, что это ненадолго.

Злость — это когда тебе мешают жить. Когда перестают мешать и начинают отменять, злиться уже не на что.

* * *

Работы в гильдии не стало вместе с привозом.

Я пришёл на четвёртый вечер подряд, посмотрел на пустую стену, где обычно лежали мешки, и понял, что шести медных больше не будет.

Мадису я был должен полтораста.

Способ нашёлся там же, где и в прошлый раз, — среди тех, у кого есть деньги и нет дела.

Двадцать четыре приданных сидели в деревне пятый месяц. Им платили, тратить было не на что, а снаряжение у них рвалось, ржавело и требовало ухода, и ухаживать за ним они не любили, потому что ходили с ним не в бой, а на размытую дорогу.

Я начал с одного и за две седмицы дошёл до девяти.

Медный за нож. Два за пряжки и ремни. Три, если чистить кольчужный ворот, — за это никто не берётся, потому что долго.

Я брал.

К концу третьей седмицы я отнёс Мадису полтораста, и он пересчитал, кивнул и молча вынес мне наручи.

Кожа была тёмная, толстая на внешней стороне и мягче на внутренней, и по краю шли три ряда стежков, и застёгивались они на ремни с запасом в четыре дырки.

— Плечи через седмицу, — сказал Мадис. — Нагрудник не обещаю. Кожи нет, а обозы не ходят.

— Понял.

Я надел их прямо у него во дворе.

Они были тяжёлые совсем не так, как латы: вес лежал на руке, а не висел на теле, и рука знала, что он там, и от этого движение шло чуть иначе — не хуже, просто иначе.

Придётся привыкать заново.

Я обнаружил, что улыбаюсь, только когда Мадис хмыкнул.

* * *

Артур посмотрел на наручи и ничего не сказал про деньги.

— Работай.

Мы работали полчаса, и первые десять минут я всё делал хуже обычного, потому что рука шла с довеском, а потом перестал это замечать.

На двадцатой минуте я ушёл вбок и достал его по бедру.

Второй раз за полтора года.

Он опустил меч и посмотрел на мои руки.

— В них лучше?

— Да.

— Почему?

Я подумал.

— Я не берегу предплечья. Раньше берёг и поэтому не шёл близко.

Он кивнул — так, будто я подтвердил то, что он и без меня знал.

— Отец.

— М.

Я спросил то, что записал полтора месяца назад и с тех пор носил.

— Где я буду стоять?

Артур не переспросил, что я имею в виду.

Он сел на лавку, поставил меч рядом и какое-то время молчал.

— Ты про места, — сказал он наконец.

— Да.

— Кто научил?

— Приданные. У костра.

Он хмыкнул.

— Ну, значит, слова уже знаешь.

Артур посмотрел на утоптанное место у дерева.

— Защитником ты не встанешь, — сказал он. — Для этого нужен вес и характер. Ты не будешь тяжёлым, а характер… — он подумал, — характер, может, и есть, только не тот.

— Нападающим?

— Нападающему надо доводить. Идти вперёд, когда тебя бьют, и не отходить. Ты так не умеешь, и я тебя год этому учил, и не выучил.

Он сказал это без всякого упрёка, как говорят про рост.

— Тогда кто?

— Ты пойдёшь впереди. Один. Смотреть.

Я стоял и держал это в руках, и оно оказалось тяжелее наручей.

— Разведчик.

— Он самый.

Артур наклонился, поставив локти на колени.

— Ты видишь, — сказал он. — Ты всё время видишь. Ты полтора года мне в лесу называешь ветки, и половина ерунда, а вторая половина — то, что я и сам бы отметил. Ты считаешь и запоминаешь. И ты не лезешь.

— Я лезу.

— Ты лезешь языком, — сказал он. — А телом не лезешь. Это разное.

Я стоял и считал.

Игни уходит вперёд одна. Её принесли из подземелья за два дня до моего семилетия, и Настя двое суток не спала, а повозку у гильдии я тогда рассмотрел всю.

Разведчик встречает опасность до того, как отряд успел встать.

Он всегда первый.

Первый в очереди.

Я это уже посчитал полтора месяца назад, у себя за столом, сидя с чужими словами и чужим отрядом, и тогда это было аккуратное холодное наблюдение о людях, которых я знаю.

Теперь оно оказалось про меня, и число не изменилось ни на единицу, а держать его в руках стало почему-то совсем по-другому.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал Артур.

— О чём?

— Об Игни.

Он поднял меч и встал.

— Разведчик, который погиб, — плохой разведчик, — сказал Артур. — Его дело не драться. Его дело увидеть и уйти. Если он дерётся, значит, кто-то уже ошибся, и обычно не он.

— А Игни?

— А Игни поднялась и снова ходит. Спроси у неё сам, если не боишься.

Он пошёл к дому и через два шага остановился.

— Это всё, если у тебя будет отряд, — сказал он. — Один разведчик — это просто человек, который далеко ушёл.

* * *

Карту я начал считать той же седмицей.

Началось с ерунды: я шёл от лечебницы и по привычке считал шаги, а на середине сообразил, что считаю не шаги, а время до ратуши.

Двести двадцать от нашего двора. Это я знал с прошлой зимы.

От лечебницы — четыреста десять, и половина пути идёт мимо задов, где заборы стоят вплотную и не свернуть.

От дома Софии — сто девяносто, но по дороге две калитки, и обе на щеколдах.

От выгона — далеко. От Мадиса — очень далеко.

Я стал ходить по деревне и считать, и делал это две седмицы, и на воске у меня появилась третья дощечка.

Потом я стал добавлять к числам людей.

Где стоят посты. Сколько человек у входа в подземелье. Куда Веск ставит приданных, куда своих.

Это было видно с изгороди — они уходили на смену в одно и то же время и одними и теми же дорогами, — и через десять дней у меня было расписание.

Больше всего людей у входа в подземелье. Логично.

Потом — на дороге и у поля.

Меньше всего — у оврага с восточной стороны, за дальними огородами. Там стояли двое, и то не всегда.

Я записал это и подчеркнул, потому что двое — это мало.

А через день вспомнил, где слышал про овраг.

* * *

Хад говорил Веску про овраг в тот первый вечер, у стойки, когда раскладывал лист.

Я стоял у ящиков и слышал это своими ушами.

«Где узко, где овраг, откуда за пятьдесят лет выходили дважды».

Веск выслушал и сказал: «Хорошо. Так и сделаем».

Я сидел вечером с дощечкой и держал два факта рядом.

Хад назвал овраг местом, откуда выходили дважды.

Веск поставил там двоих.

Я гонял это, наверное, час.

Вариантов было три.

Первый: Веск сходил и посмотрел сам и решил, что там не пройдут. Тогда всё в порядке, и я просто не знаю чего-то, что видно человеку, который ходит с паком десять лет.

Второй: он посчитал и решил, что двоих хватит, потому что оттуда выходили дважды за пятьдесят лет, а это редко.

Третий: он не придал этому значения, потому что не задал ни одного вопроса, и я это видел, и меня это тогда встревожило.

Я сидел с воском и понимал, что первые два объяснения нормальные, а третье — моя старая гипотеза, которой я так и не нашёл подтверждения.

Одна догадка семилетнего против человека, который водит восьмерых и которому за это платит целый город.

Не мой уровень.

Я записал это как вопрос, отдельной строкой, и на этом остановился.

Дальше я записал то, что было полезно и понятно: где ближе, где дольше, где заборы вплотную и не свернуть.

Восточная сторона у меня вышла самой спокойной из всех.

Там низко, там огороды, там от подземелья дальше всего, и там за полтора года ни разу ничего не происходило.

Я нарисовал на воске деревню и обвёл эту сторону.

* * *

Рог протрубили второй раз в конце месяца.

Я проснулся сам и уже сидел, когда Нири открыла дверь.

— Идём.

Мы вышли, и я сразу увидел, что всё не так, как в прошлый раз.

Людей на улице было меньше. Шли медленнее. Женщина у соседнего дома вышла на крыльцо, постояла, послушала и вернулась в дом.

В ратуше набралось человек сорок вместо двух с лишним сотен.

Две семьи не пришли вовсе. Я знал их обеих и знал, что они дома, потому что мы проходили мимо и в окне горело.

Кто-то пришёл в том, в чём спал.

Никто не спрашивал «что там».

Отбой дали через час — быстрее, чем в первый раз, — и старик у двери сказал в зал:

— Опять летучие. Расходитесь.

И люди разошлись молча, и это молчание было хуже прошлогодней ругани у колодца.

Я шёл домой рядом с матерью и складывал.

Второй раз они послушались хуже.

Не потому, что стали смелее. Потому что первый раз ничего не случилось, и второй раз ничего не случилось, и человек так устроен, что считает это подтверждением.

Я поймал себя на том, что тоже одевался медленнее, чем в прошлый раз.

Это мне не понравилось совсем.

* * *

Гарды уехали через шесть дней.

Их было четверо: муж, жена и двое мелких, и телегу им дал Гарт, и грузились они с рассвета до полудня, потому что грузили всё.

Половина улицы вышла смотреть. Никто не помогал.

Я стоял у забора и смотрел, как они увязывают сундук.

— Куда они? — спросил я Нири.

— К сестре. В Тарн.

— Насовсем?

— Как выйдет.

Нири стояла, сложив руки, и смотрела туда же, куда я.

Телега тронулась, и с той стороны улицы кто-то сказал негромко, но так, чтобы услышали:

— Ну и скатертью.

Я обдумывал это до вечера.

Бегство — тоже стратегия.

И, если считать честно, неплохая. У них четверо, из них двое маленьких, работать вниз некому — им тут нечего защищать, кроме дома, а дом — это брёвна.

Я поставил на весы то, что известно: срок вышел полтора года назад, лес пуст, из подземелья не выходит никто, у нас восемь человек, которые чего-то стоят, и двадцать четыре, у которых не получилось.

Уехать было разумно.

Вечером я спросил.

Не «почему они уехали». Я спросил прямо, потому что в этом доме на прямые вопросы отвечают.

— Мам. А мы уедем?

Нири резала хлеб.

Она не остановилась и не посмотрела на меня.

— Наш дом здесь.

— А если…

— Наш дом здесь.

Она положила нож.

— Твой отец десять лет ходит вниз. Настя приняла тебя на этот свет. Мадис зашил тебе сапоги четыре раза.

Нири пододвинула мне хлеб.

— Я один раз уже уходила из дома, — сказала она. — И знаю, чего это стоит. Второй раз не буду.

Я взял хлеб.

Довода в этом не было ни одного. Я перебрал всё, что она сказала, и ни одна фраза не отвечала на вопрос, который я задал.

И при этом я совершенно точно знал, что разговор закончен, и знал, что она права, и не мог объяснить, в чём именно.

Я записал это как есть.

Есть решения, которые не считаются. Записать отдельно, разобраться потом.

* * *

К Марну я пришёл через два дня.

В храме было пусто — первый раз за год. Люди перестали ходить туда со своей тревогой примерно тогда же, когда перестали злиться в лавке.

Он сидел на скамье у окна и чинил ту же самую подставку для свечей, которую чинил полтора года назад, и я подумал, что она у него, наверное, разваливается по кругу.

— Садись.

Я сел.

Мы помолчали.

— Гарды уехали, — сказал Марн.

— Уехали.

— Что думаешь?

Я ответил, потому что тут думать было нечего.

— Что это разумно.

— Хм.

Он повертел половинки в руках.

— А ты бы уехал?

— Я — нет.

— Почему?

Я честно попробовал ответить и обнаружил, что у меня нет ни одной причины, кроме той, которую сказала Нири и которая не была причиной.

— Не знаю, — сказал я. — Мать сказала, что наш дом здесь.

Марн отложил подставку.

— Тогда вопрос, — сказал он. — Только на него не отвечай сразу, ты быстро отвечаешь.

— Хорошо.

— Что ты будешь делать, если завтра всё, что ты выстроил, исчезнет?

Я подумал.

Я честно держал паузу, потому что он попросил, и досчитал про себя до десяти.

А потом ответил, потому что ответ был.

— Я знаю, где Тарн, — сказал я. — Шесть дней с обозом, четыре налегке. Там четыре школы и знамя, у знамени пять паков. Дорогу я узнаю у Гесса, он ездит. У меня есть нож с печатью Ротто, я могу написать деду, и он сказал, что поможет. У Хада старший сын в школе меча, а младший поедет к нему, значит, есть с кем. Я умею чистить снаряжение и знаю, кому это нужно, — это работа в любом городе. Читаю, считаю, пишу.

Марн слушал.

— Если исчезнет всё, — закончил я, — то останется это. Этого хватит, чтобы дойти и не умереть по дороге.

Я замолчал.

Мне понадобилось усилие, чтобы не добавить ещё три пункта, которые у меня были.

Марн долго смотрел на подставку для свечей.

Потом сказал:

— Я спросил не про план.

Я ждал продолжения.

Продолжения не было. Он взял половинки и стал примерять их друг к другу.

— А про что? — спросил я.

— Подумай.

— Я подумал. Вы спросили, что я буду делать. Я сказал, что я буду делать.

— Сказал, — согласился Марн.

Он приложил половинки и придержал большим пальцем.

— Алекс, — сказал он. — Ты когда отвечал, ни разу не назвал ни одного человека. Ты назвал деда, Гесса и Хада — и всех троих как дорогу.

Я открыл рот.

И закрыл.

Он был неправ. Я назвал их как ресурсы, а ресурсы — это и есть то, что остаётся, когда всё исчезает, и любой, кто считает, назвал бы то же самое.

Он был неправ, и я это видел, и я почему-то не смог этого сказать.

— Я не понял вопроса, — сказал я наконец.

Это было честно, и я произнёс это раньше, чем сообразил, что произношу.

Марн поднял голову.

— Вот, — сказал он. — Это уже ответ.

— Это не ответ. Это признание, что ответа нет.

— Тоже бывает полезно.

Он усмехнулся и вернулся к подставке.

— Подумай до следующего раза. И не считай — ты хорошо считаешь, тебе это сейчас помешает.

Я шёл домой и злился.

Я не помню, когда злился в прошлый раз.

* * *

Считать самого себя я начал в тот же вечер и не по своей воле.

Я лёг и обнаружил, что не сплю.

Потом обнаружил, что лежу и перебираю расстояния: от нашего двора двести двадцать, от лечебницы четыреста десять, от Софии сто девяносто и две калитки.

Я перебрал их все.

Потом перебрал ещё раз, в обратном порядке.

Потом заметил, что делаю это третий вечер подряд, и это меня встревожило больше самих чисел, потому что раньше я считал, когда хотел, а теперь считало само.

Дальше я стал смотреть.

Настя пересчитывает бинты. Я видел два раза: она снимает их с полки, считает, кладёт обратно и через день считает снова, хотя за день никто не пришёл.

Вик точит меч каждый вечер. Меч у него острый.

Нири переставляет вещи в сарае. Я зашёл и увидел, что мешки стоят иначе, чем стояли, и через седмицу они стояли ещё иначе.

Хад дважды в день выходит на крыльцо гильдии и смотрит в сторону подземелья. Просто стоит и смотрит.

Приданные третий месяц чинят дорогу, которая давно починена.

Все считают своё.

Никто ничего не может сделать, и поэтому каждый делает то единственное, что у него получается ровно, — снова и снова, и это ничего не меняет и почему-то помогает.

Я нашёл этому объяснение и записал его, и оно было хорошее и складное: человек под давлением цепляется за то, что подконтрольно.

А потом я посмотрел на свои три дощечки — числа магорганов, время до ратуши, где стоят люди Веска — и понял, что моё объяснение объясняет и меня тоже.

Я не наблюдал за деревней со стороны.

Я делал ровно то же самое, только с воском.

Вот это было по-настоящему неприятно.

За полтора года я много раз находил у себя ошибку в расчёте. Это было впервые, когда я не нашёл ошибку, а обнаружил, что стою внутри того, что описывал.

* * *

Плечи Мадис отдал через седмицу, как и обещал.

Я тренировался в них четыре утра, и на четвёртое Артур сказал:

— Привыкай носить.

— Я привыкаю.

— Не так. Носи весь день.

Он посмотрел на меня.

— Проснулся — надел. Лёг — снял.

— Зачем?

— Затем, что доспех, к которому привыкают на тренировке, надевают вовремя, — сказал Артур. — А тот, который лежит в сундуке, потом ищут.

Я стал носить.

Первые два дня плечи ныли к вечеру. На четвёртый я перестал замечать, что они на мне, и тогда впервые за месяц у меня стало ровно на душе — не от плеч, а от того, что «условия сходятся»: способ есть, доспех есть, тело догоняет.

Оставалось только, чтобы кто-нибудь наконец пришёл.

Я поймал себя на этой мысли, дописывая вечером дощечку, и остановился.

Я перечитал её ещё раз.

Чтобы кто-нибудь наконец пришёл.

Полтора года я слушал, как деревня ждёт прилив: сначала со сроками, потом со злостью, потом молча.

Я сидел с воском, в кожаных плечах, в доме, где Нири сказала «наш дом здесь», и обнаружил, что жду его иначе.

Не как беды, которая придёт.

Как условия, при котором наконец будет видно, чего стоит всё, что я построил.

Я подержал эту мысль на свету.

Потом стёр строчку и записал вместо неё:

Двадцать первый месяц. Из подземелья не выходит никто уже тридцать четыре дня.

Спал я плохо.

За окном стояла та самая тишина, которую Артур назвал «тут ушли», и она стояла уже почти месяц, и деревня спала в ней вся целиком.

Глава 17. Рог

Первыми переменились не люди.

Собаки у Гарта перестали лаять на четвёртый день месяца. Не притихли — перестали совсем, и я заметил это только потому, что каждое утро бегал мимо и они каждое утро выходили к забору.

На шестой день я не увидел ни одной кошки. Их в деревне много, они лежат на брёвнах у гильдии и на тёплых камнях, и в тот день на брёвнах никого не было.

На восьмой я стоял у колодца и смотрел на воду в ведре.

По ней шли круги.

Мелкие, ровные, без всякого ветра. Я подождал, и они прошли, и через какое-то время начались снова.

Я поставил ведро на сруб и стоял над ним, наверное, четверть часа, потому что мне нужно было понять, идут они через равное или нет.

Не через равное.

Но близко.

* * *

Пак переменился на десятый день.

Я это увидел с изгороди, где сидел полгода и знал их расписание лучше, чем своё.

Они перестали расставляться.

Они выходили на дальний конец выгона, стояли и уходили обратно — и всё, и это было не занятие, а привычка тела, которое нужно было куда-то деть.

Пятый — тот, что с луком, — не появлялся в деревне четыре дня.

Седьмой, снабженец, перебрал все повозки и связал заново каждый мешок, и я видел, как он делал это дважды.

Веск дважды в день приходил к гильдии и стоял на крыльце рядом с Хадом.

Они не разговаривали.

Просто стояли и смотрели в сторону подземелья, оба.

Я сидел на изгороди и понимал, что расписание, которое я вёл полгода, больше ничего не значит, потому что его не стало: люди перестали делать то, что делали каждый день, и стали делать то, что делает человек, которому осталось только ждать.

Дома я записал:

Они знают. Не по числам. Иначе бы сказали.

* * *

За два дня до Артур не пошёл вниз.

Он не ходил вниз уже месяц, как и все, но в те дни он всё равно уходил с утра — к посту, к гильдии, на дорогу.

В тот день он остался во дворе.

Наточил меч. Потом перебрал перевязь. Потом снял со стены ножны, вынул подкладку и заменил её.

Я тренировался рядом.

Мы отработали своё, потом он сел на лавку и стал смотреть, как я домахиваю, и не поправил меня ни разу, хотя я дважды поставил ногу не туда.

— Отец.

— М.

— Он придёт?

Артур ответил не сразу.

— Придёт.

— Когда?

— Скоро.

Он поднял с земли щепку и стал вертеть её в пальцах.

— Гудит уже, — сказал Артур. — Слышал?

— Видел. По воде.

Он посмотрел на меня.

— Ну вот и я про то.

* * *

Нири в те дни перебирала сарай.

Она перебирала его весь последний месяц, но в те два дня я заметил, что она перебирает его в одном и том же порядке и всегда заканчивает у левой стены.

Слева от двери стоит стенд.

Я не заходил.

* * *

Рог протрубили в четвёртом часу пополудни.

Не ночью.

Это было первое, что не совпало ни с чем из того, что я держал в голове: обе ложные тревоги были ночью, и я полтора года представлял себе это как темноту, крики и людей, идущих в одну сторону.

Был день. Я нёс воду.

Рог.

Я поставил вёдра.

Он не оборвался.

В обе ложные тревоги было так: один длинный сигнал, пауза, второй, и тишина, в которой начинают открываться двери.

Этот не кончался.

Он шёл, шёл, потом сорвался, потом начался снова — и вот тогда, со стороны выгона, ему ответил второй.

Другой. Ниже.

У них свой.

Я стоял посреди улицы с двумя вёдрами, и мимо меня побежал человек.

Потом ещё двое.

* * *

Дома Артур уже надевал перевязь.

Он не спешил. Я смотрел, как он это делает, и видел, что каждое движение занимает ровно столько, сколько занимает, — не больше и не меньше.

Нири подала ему флягу.

Он взял.

— Ворот, — сказала она.

Артур поправил ворот.

Дальше они посмотрели друг на друга, и я стоял в трёх шагах и ждал, что сейчас будет сказано что-то, что говорят в такие моменты.

Не было сказано ничего.

Артур повернулся ко мне.

Посмотрел на плечи — я носил их уже месяц, не снимая, как он велел.

— Не снимай, — сказал он.

— Не буду.

— В ратуше держись от двери подальше. Если скажут идти — иди сразу, не спрашивай, кто сказал.

— Понял.

Он положил ладонь мне на голову — тем же движением, что и в первое утро, полтора года назад.

И ушёл.

Я вышел за ворота и смотрел, как он идёт по улице.

Он не оборачивался, и я не ждал, что обернётся, — за полтора года он не обернулся ни разу, потому что человек, который оборачивается, идёт медленнее.

На углу к нему пристроился Вик.

Вик что-то говорил и, кажется, даже смеялся.

* * *

Нири я нашёл в сарае.

Стенд у левой стены был пуст.

Она стояла спиной ко мне, у верстака, и держала лук — упирала нижний конец в подъём стопы, ногой, а верхний тянула на себя, наваливаясь плечом, и петля тетивы шла в зарубку сама, будто её туда вело.

Это заняло у неё, наверное, три удара сердца.

Я стоял в дверях и смотрел.

Я знаю, как выглядит человек, который делает что-то знакомое. Я полтора года смотрю, как Артур точит меч, как Хад берёт ящик, как Настя мотает бинт, как Мадис ведёт шило.

Тело в такие моменты не думает. Оно уже знает, куда идти, и опережает голову на полшага, и по этому опережению всё и видно.

Нири натянула лук быстрее, чем я успел понять, что она делает.

Потом она проверила тетиву большим пальцем, послушала звук и подтянула узел на одну восьмую.

Услышать эту одну восьмую я не смог.

Она обернулась.

— Ты почему тут?

Я не спросил «ты умеешь».

Мне не нужно было спрашивать — я только что видел ответ и видел его лучше, чем услышал бы.

Я спросил другое.

— Ты пойдёшь?

— К заслону, — сказала Нири. — За ратушу, к огородам. Мы будем стоять на своей стороне.

Она сняла со стены колчан, которого я не видел ни разу, потому что он висел за мешками.

— Мам.

— Что?

Я перебрал три вопроса и ни один не спросил, потому что все три были не про сейчас.

— Ничего.

Нири подошла и застегнула мне ворот. Так же, как перед охотой, полтора года назад.

— В ратушу, — сказала она. — Со всеми.

— Хорошо.

Она уже разворачивалась.

— И смотри дальше, чем идёшь.

* * *

По дороге к ратуше я считал.

Это вышло само. Я шёл и отмечал.

У поворота на выгон стояли трое приданных, и они не шли к подземелью, а разворачивали людей — то есть их поставили сюда заранее и заранее объяснили что делать.

У ратуши считали по головам, и считала та же женщина, что и в прошлые два раза, и список у неё был тот же.

К подземелью уходили не все.

Я насчитал двадцать два человека, ушедших туда, — восемь из пака, остальные наши и приданные.

Остальные оставались в деревне и растекались по краям.

Заслон.

Я шёл и раскладывал его по местам, потому что теперь у меня были слова.

Впереди, ближе всего к дороге, — те, кто со щитами. Двое, потом ещё двое дальше.

За ними — с копьями. Копьё длиннее, копьём достают через переднего.

Между ними ходит Игни.

Я увидел её на углу — маленькая, быстрая, без щита, с коротким копьём, и она не стояла, а перемещалась вдоль всей линии и на секунду останавливалась около каждого.

Полузащитник.

Она пришла с рейда полтора года назад на плаще, и я думал, что она разведчица, и она разведчица, и сегодня её поставили в дыры, потому что разведывать нечего.

А за огородами, у самой изгороди, где начинается открытое, встали трое.

Двое с охотничьими луками — я знал обоих, это братья с фермы, они бьют птицу.

И Нири.

Отсюда, с дороги, они выглядели маленькими, и я на ходу отметил, что задняя линия у деревни всё-таки есть, что собралась она за час и что до сегодняшнего дня её не существовало.

Полтора года я считал, что в деревне не найдётся ни одного лука.

Луков нашлось три.

Я вошёл в ратушу, и дверь за мной закрыли.

* * *

Внутри было светло — день, — и от этого всё выглядело хуже, чем ночью.

Ночью не видно лиц.

Народу набилось больше, чем в оба прошлых раза вместе: пришли даже те, кто в прошлый раз остался дома.

Сесть было негде. Я нашёл место у стены, между сундуком и окном, и сел на пол, и рядом сели ещё двое мальчишек помладше.

Лиза стояла у окна с той стороны.

Она была не с бабушкой. Она была в фартуке, который носят в лечебнице, и держала на руках чей-то узел, и я понял, что она пришла сюда с Настей, а Настя ушла обратно.

Рен сидел на скамье с матерью. Он смотрел в пол и ничего не делал руками — вот это я и отметил: у Рена всегда что-то в руках.

Первые полчаса было шумно.

Потом стало тихо.

Потом мы просто сидели.

* * *

Гул был слышен внутри.

Через стены он шёл не как звук. Он шёл через пол и через сундук, к которому я прислонился спиной, и я почувствовал его прежде, чем услышал.

Я приложил ладонь к полу.

Ровно.

Не через равное, но близко.

Я сидел на полу ратуши, держал ладонь на камне и считал промежутки, потому что это было единственное, что я мог делать.

Первый — на счёт восемнадцать.

Второй — двадцать один.

Третий — семнадцать.

К сороковому счёт сбился, потому что снаружи закричали, и все в зале повернулись к двери, а потом оказалось, что кричали не про то: кто-то из женщин полез к двери, и её не пустили.

Я начал заново.

Промежутки сокращались.

К сотому они были уже по двенадцать, и я перестал считать вслух про себя и стал просто держать ладонь.

Потом гул перестал сокращаться и стал ровным.

Потом он стал сильнее.

* * *

Первую весть принесли часа через два.

Дверь приоткрыли, вошёл человек, которого я не разглядел, и сказал в зал:

— Держат.

И вышел.

Зал загудел. Кто-то заплакал — от того, что сказали хоть что-то.

Через час пришла вторая:

— Держат у входа. Наши целы.

Слово «наши» никто не уточнил, и все его поняли по-своему, и в этом и была вся вторая весть.

Дальше вестей не было долго.

Я сидел у стены и перебирал то, что имел.

Полтора года я строил.

Я умею читать и писать, считать столбиком и в уме, и умею быстрее Софии. Я знаю одиннадцать точек до брода и все тропы за вырубкой. У меня три дощечки с числами: сколько магорганов какого цвета прошло через мои руки, сколько шагов от любого дома до ратуши, где стоят люди Веска и в каком часу они меняются.

Я знаю двадцать шесть стоек из книги Хада, которых не понимаю до конца, и один способ уходить вбок, который у меня получается один раз из шести.

У меня кожаные наручи и плечи.

У меня есть книга, в которой нет нашей деревни.

Я сидел на полу и честно, по-настоящему честно спрашивал себя, что из этого сейчас применяется.

Ответ был — ничего.

Не «мало». Не «недостаточно».

Ничего.

Каждая вещь из этого списка работала в том мире, где есть завтра, где можно посчитать, сходить, договориться, отложить и проверить. Все они были сделаны из времени.

За дверью времени не было, и там всё решалось прямо сейчас, и я не участвовал в этом ни на медяк.

Я не слабый. Я не при чём.

Это оказалось хуже, чем «слабый».

Слабый — это величина. Её можно измерить и увеличивать, и я умею работать с величинами.

А тут меня просто не было в задаче.

* * *

Я поймал себя на том, что смотрю на дверь.

Не потому, что хотел туда. Мне было страшно — ровно и глухо, тем же фоном, каким полтора года болело тело после тренировок, и я знал, что за дверью я не сделаю ничего.

Мне нужно было видеть.

Вот и всё. Я сидел в каменном мешке, где сорок человек знают ровно то же, что и я, и это было единственное место в деревне, где нельзя было получить ни одного нового сведения.

Внутри я был в безопасности и слеп.

Снаружи я был бы бесполезен и зряч.

Я честно взвесил и честно признал, что второе тянет сильнее, и записал бы себе это как ошибку, если бы было чем записывать.

Мне нужны данные, а не польза.

Полтора года это работало.

Я подумал, что, возможно, впервые вижу, где у этого правила проходит край.

* * *

Настя пришла ближе к вечеру.

Она вошла быстро, без всякого «расходитесь», и голос у неё был не тот, которым она говорила про травы.

— Мне нужны руки, — сказала Настя от двери. — Раненых везут.

Зал качнулся.

— Много?

— Достаточно.

Она обвела глазами.

— Взрослые все при деле. Кто постарше из детей — ко мне. Носить воду и бельё. От двери до двери, больше никуда.

Женщина со списком что-то сказала ей вполголоса.

— Знаю, — ответила Настя. — Дальше ратуши и лечебницы никто не идёт. Там свои стоят, и с той стороны тихо.

Она посмотрела в зал.

— Ну?

Лиза шагнула первой, потому что уже была в фартуке.

Рен встал со скамьи, и его мать поймала за рукав, и он что-то ей сказал — коротко, я не расслышал, — и она отпустила.

Я поднялся с пола.

Я поднялся не потому, что решил помочь. Я успел проверить себя на этом, пока вставал, и честность не заняла и секунды: я вставал потому, что там был воздух, улица и то, что можно увидеть.

И потому, что от лечебницы до ратуши четыреста десять шагов, и я знал их все, и знал, где заборы вплотную и не свернуть.

Я это считал полгода.

Впервые за день у меня оказалась вещь, которая применяется.

— И ты? — Настя посмотрела на меня. — Тебе восемь.

— Девять через два месяца.

— Плечи-то зачем нацепил?

— Отец велел не снимать.

Настя усмехнулась — коротко, одними губами, совсем не весело.

— Ну пойдём, боец.

Нас вышло семеро.

На улице было светло и пусто, и с восточной стороны, от огородов, не доносилось ни звука — там было тихо, как и сказала Настя.

Гул шёл с запада, от подземелья, и он был ровный.

Я его больше не считал.

Глава 18. Не по плану

Первый раз я нёс воду.

Второй — воду.

Третий — бельё из ратуши, потому что в лечебнице кончилось, а в ратушном сундуке лежали простыни, приготовленные два года назад на случай, о котором никто не говорил вслух.

Раненых привезли пятерых.

Я видел их, пока носил, — не рассматривал, а видел, потому что нести воду надо было мимо.

Первый лежал у стены и держался за ногу выше колена, и там, где он держался, между пальцами было мокро и темно.

Второй сидел. У него не было половины уха, и он всё время трогал это место.

Третьего я не разглядел, потому что вокруг него стояли.

Настя работала молча.

Она вообще не говорила ничего, кроме «сюда», «выше», «держи», и голос у неё был ровный, и я подумал, что вот теперь понятно, зачем полтора года пересчитывать бинты, которые никто не брал.

Лиза подавала.

Она делала это лучше меня — не быстрее, а раньше: Настя ещё не сказала, а у Лизы уже в руках.

* * *

Четвёртая ходка была за водой.

Мы шли вдвоём, потому что вёдер было четыре.

Дорога от лечебницы к колодцу идёт вдоль восточного края, мимо задов, где заборы стоят вплотную. Я знал этот участок наизусть: сто восемьдесят шагов, две калитки, ни одного поворота.

С правой стороны, за огородами, начинается открытое.

Дальше — овраг.

Я каждый раз смотрел туда. Не потому, что ждал: там стояли двое, и они были видны с дороги, и я привык их отмечать, как отмечал всё остальное.

Первая ходка — двое.

Вторая — двое.

Третья — один.

Четвёртая — ни одного.

Я остановился.

— Ты чего? — сказала Лиза.

— Там никого.

— Где?

— У оврага. Там всё время стояли двое. Сейчас никого.

Лиза посмотрела.

— Может, сменились.

— Смена в шестом часу.

Я знал это точно. Я полгода записывал, когда они меняются, и никогда не думал, зачем мне это.

Лиза стояла с двумя пустыми вёдрами и смотрела на меня.

— Уверен?

— Нет, — сказал я. — Но идти надо сейчас.

Полтора года назад я стоял у ручья, видел разрытую землю и промолчал, потому что не был уверен.

Я развернулся и пошёл обратно к лечебнице, и Лиза пошла за мной, и я сказал в первое же встреченное лицо — мужику, который тащил доску, — что у оврага никого нет.

Он посмотрел на меня как на ребёнка, который говорит ерунду.

Потом бросил доску и побежал.

Значит, всё-таки не как на ребёнка.

Я сделал всё, что должен был сделать, и сделал это сразу.

Это заняло у меня, наверное, десять ударов сердца.

Столько же ушло на то, чтобы всё стало неважно.

* * *

Первое, что я услышал, — не крик.

Треск.

Так трещит плетень, когда через него идут, не разбирая.

Лиза обернулась быстрее меня.

Тук.

Нет.

Не тук. Другое. Сухое и мелкое, как будто сыплют горсть камней на доску.

Я обернулся.

Из-за угла дальнего забора, шагах в сорока, вышло низкое.

Оно шло по земле и было длиннее человека.

Чёрное. В хитине.

Я узнал его раньше, чем понял, что узнаю: я видел такие лапы в повозке у гильдии полтора года назад, и на них была зеленовато-фиолетовая жидкость, и мне тогда никто ничего не объяснил.

Плетун.

За ним второй.

Потом третий.

* * *

— Беги, — сказал я.

Лиза не побежала.

Она стояла и смотрела, и я увидел, что у неё в руках всё ещё два ведра.

Я взял её за рукав и дёрнул.

Дальше мы бежали.

Первое: не по дороге.

По дороге прямо, сто восемьдесят шагов, и на них не свернуть.

Я знал, где не свернуть. Я это записывал.

— Через дворы!

— Куда?

— К Мадису!

Считай.

Сорок шагов до калитки Тагды. Калитка на щеколде, щеколда снаружи.

Я успел.

Мы влетели во двор, и я захлопнул за собой, и щеколда — это была глупость, я понял это сразу, потому что то, что идёт через плетень, не открывает калиток.

Но это была секунда.

Секунда есть секунда.

* * *

Двор Тагды выходит в проулок.

Проулок — к задам Мадиса.

Я это знал.

Я не знал, что за поленницей у Тагды глухо.

— Не туда! — Лиза дёрнула меня влево. — Там заложено, с весны!

Она свернула первая, вдоль стены, и я побежал за ней.

Она знала эти дворы лучше меня.

Я считал шаги и время. Она тут выросла.

За стеной сзади затрещало.

* * *

Проулок.

Слева стена, справа стена.

Прямо — выход к задам, тридцать шагов, я вижу свет в конце.

Шаг.

Второй.

На двадцатом в конец проулка вышел четвёртый.

Он не бежал за нами. Он шёл оттуда.

Их больше трёх.

Я считал по одной стороне.

Я остановился.

Лиза налетела мне в спину.

Назад — сзади.

Вперёд — впереди.

Влево — стена.

Вправо — стена.

Всё.

* * *

Я сунул Лизе своё ведро.

— Кидай.

— Что?

— Второе. Вон туда, к стене. Сильно.

Она бросила.

Ведро загремело по стене и покатилось.

Тварь остановилась.

Не развернулась — остановилась, приподняла переднюю часть и повела ею в сторону звука.

Одна секунда.

Две.

Она идёт на движение.

Я снял с плеча вторую корзину — ту, с мокрым бельём, которую нёс от ратуши, — и швырнул её вбок, за поленницу, как можно дальше.

Мокрое ударилось и развалилось.

Тварь пошла туда.

— Стену, — сказал я. — Лезь.

— Я не…

— Я подсажу. Лезь.

* * *

Я подсадил её.

Лиза шла тяжело — ей двенадцать, и она выше меня, и я держал её за ноги, и упирался, и в какой-то момент понял, что мои ноги едут.

Она перевалилась.

Я слышал, как она упала с той стороны, и слышал, что она встала.

— Руку!

Я поднял руку.

До её ладони не хватало ровно того, чего у меня не было.

— Прыгай!

Я прыгнул.

Не достал.

Второй раз я уже не прыгал, потому что услышал позади сухое и мелкое, и оно было близко.

Я развернулся.

* * *

Оно стояло в шести шагах.

Я увидел, что у него нет глаз — там, где я их искал, была гладкая чёрная пластина, — и увидел, что передние лапы у него подняты и держатся не так, как у зверя.

Как руки.

Полтора года я разбирал двадцать шесть рисунков, на которых человек стоял против ножа, против копья, против двоих.

Ни на одном из них не было этого.

Я всё равно встал.

Боком.

Вес назад.

Руки низко.

Не для того, чтобы ударить, — ударить мне было нечем: деревянный меч остался дома, во дворе, у стены, где я оставил его в четвёртом часу пополудни, когда пошёл за водой.

Для того, чтобы ему было неудобно попасть.

Я стоял в кожаных плечах и наручах, которые полгода зарабатывал, чистя чужие пряжки, и держал стойку из книги, которую полтора года разбирал украдкой, и в голове у меня было пусто и очень чисто.

Я всё сделал правильно.

Оно двинулось.

Я ушёл.

Не назад. Вбок.

У меня получилось.

Впервые с первого раза — получилось.

Лапа прошла там, где я был.

Я сделал второй шаг, как учил себя год, — не останавливаться, — и вот на втором шаге я всё понял.

Оно уже стояло там.

Оно двигалось быстрее, чем я мог уйти. Не в два раза. Не в три.

Просто быстрее — так, что вся моя работа, весь мой уход вбок, все шесть попыток из шести помещались внутрь одного его движения и ничего в нём не меняли.

Этого не хватило бы.

Не «я не успел».

Не хватило бы, даже если бы я успел.

* * *

Стрела вошла ему сбоку, под пластину, и звук был как удар топором в сырое дерево.

Тварь дёрнуло.

Вторая — туда же.

Третья ушла мимо, в стену, и я услышал, как она щёлкнула о камень.

Стрелы шли слева и сверху, с той стороны, где огороды.

Тварь развернулась к ним, и передние лапы у неё пошли вниз, к земле, и она двинулась туда, — и в этот момент в проулок вошёл Ворт.

Он не бежал.

Он вошёл боком, как входят в дверь с ношей, и щит у него был выставлен вперёд и вниз, и он поставил его ровно между мной и тварью.

Удар пришёлся в щит.

Ворта сдвинуло на полшага.

Он ударил из-под щита, коротко, снизу вверх, и тварь осела набок, и он ударил ещё раз и ещё, пока она не перестала двигаться.

Потом он обернулся ко мне, и я увидел его лицо.

— Живой?

— Да.

— За мной. Спиной к стене иди.

* * *

Вторая вышла из-за поленницы.

Ворт успел развернуться.

Я знаю, что успел, — я видел, как щит пошёл вправо и встал, и удар пришёлся в него, и Ворт устоял.

А третья вышла с другой стороны.

Их было четыре.

Я считал по одной стороне проулка.

Ворт закрыл одну сторону.

Он был один, и сторон было две, и никакой стойки, никакой книги и никакого расчёта для этого не существует.

Он шагнул назад, ко мне, и толкнул меня спиной к стене, и накрыл щитом сверху и сбоку.

Я стоял под щитом и видел его сапоги и нижний край доспеха.

Что-то ударило в щит.

Потом ударило не в щит.

Ворт не издал ни звука. Он только упёрся сильнее — я почувствовал это плечом, через щит, — и держал ещё, и ещё, и я не знаю сколько.

Потом сверху и слева пошли стрелы, часто, одна за другой.

Потом закричали люди.

Потом кто-то оттащил меня за плечи, и я упирался, потому что мне казалось, что если я выйду из-под щита, то щит упадёт.

Щит всё равно упал.

* * *

Дальше я помню кусками.

Помню, что нёс что-то, и это было не ведро.

Помню, что Настя сказала «сюда» и я поставил это на пол.

Помню, что руки у меня не слушались — не дрожали, а не слушались: я велел пальцам разжаться, и они разжались не сразу, а с задержкой, как это было в лесу полтора года назад, когда меня отбросило за сосну.

Тогда я записал это как интересное.

Помню, что Лиза сидела на полу у стены лечебницы и её кто-то держал.

Помню Ворта на столе и то, как быстро Настя перестала говорить «выше» и «держи» и начала говорить «нет».

Она сказала это три раза.

Потом перестала.

Нири я увидел позже, во дворе.

Она стояла с луком в опущенной руке и говорила что-то Хаду, и когда я подошёл, она обернулась и оглядела меня всего — сверху донизу, быстро, как оглядывают вещь, которую надо проверить на целость, — и не обняла, и ничего не сказала.

Она кивнула.

Потом снова повернулась к Хаду и договорила фразу, которую я не расслышал.

* * *

Ночью я лежал и не спал.

Не от страха. Страх кончился где-то между щитом и полом лечебницы и не вернулся.

Я лежал и разбирал.

Я разбирал это так, как разбирал всё остальное полтора года, по порядку, потому что другого способа у меня нет.

Я увидел, что у оврага никого нет, — первым.

Я сказал сразу, не проверяя, не откладывая, не дожидаясь уверенности. Я не повторил ошибку у ручья.

Я не побежал по дороге, потому что знал, что на ней не свернуть.

Я знал калитку, знал проулок, знал, что за поленницей выход, — и там, где я ошибся, ошибку закрыла Лиза, потому что она тут выросла.

Я бросил ведро и корзину и купил четыре секунды, и они были настоящие: без них мы бы не дошли до стены.

Я подсадил её первой, потому что она тяжелее и потому что второму подсаживать некому.

Я встал в стойку, которую понял сам, из книги, которую мне никто не объяснял.

Я ушёл вбок — с первого раза, чего у меня не получалось шесть раз из шести.

Я проверил каждый шаг и не нашёл ни одного, который сделал бы иначе.

Я сделал всё правильно.

И вот здесь, ночью, лёжа на спине, я упёрся в то, от чего не было выхода.

Правильно — не значит достаточно.

Полтора года я строил на том, что между «правильно» и «получилось» есть связь. Она везде работала. Считай верно — получишь верное число. Разбери задачу — реши. Смотри достаточно долго — увидишь.

В проулке эта связь просто отсутствовала.

Там было одно движение твари, и внутри него помещалось всё, что я построил, — целиком, со всеми дощечками, стойками, картами и наручами, и оставалось ещё место.

Я не проиграл, потому что чего-то не сделал.

Я не участвовал.

* * *

Спасли меня три вещи, и ни одна из них не моя.

Стрелы шли слева, сверху, от огородов — я потом посчитал угол и понял, откуда, и понял, кто.

Щит держал человек, которого полтора года назад принесли из подземелья на плаще и который после этого встал и снова пошёл вниз.

И Лиза сказала «не туда, там заложено с весны», потому что провела здесь всё детство.

Я не могу выучиться на стрелы.

Я не могу натренировать себе второго человека, который встанет с другой стороны.

Полтора года у меня было правило, и оно было хорошее: сначала пробую сам, потом смотрю. Я на нём вырос. Оно ни разу не подвело — я всегда мог сделать сам или обойтись.

Я лежал и честно искал, где в проулке было место, в котором я мог обойтись.

Его там не было.

Не в том смысле, что я слишком слаб и когда-нибудь буду сильнее.

В том смысле, что четыре стороны, а человек один, и это не про силу, а про счёт.

* * *

Под утро я вспомнил ещё одно, и от этого меня подбросило.

Овраг.

Я вставал, зажигал свечу, доставал третью дощечку и искал строчку, которую записал два месяца назад.

Я знал, что она там. Я просто должен был её увидеть.

У оврага двое. Хад говорил, оттуда выходили дважды за пятьдесят лет. Спросить?

Ниже — моим же почерком, аккуратно:

Веск водит пак десять лет. Я считаю шаги.

И рядом, на этой же дощечке, — деревня, нарисованная кривыми линиями, и восточная сторона, обведённая дважды.

Самая спокойная.

Я сидел со свечой и смотрел на эту обводку.

Я это видел.

Я это записал.

Я нашёл три объяснения, выбрал самое разумное из них — что человек, которому платит целый город, знает больше восьмилетнего, — и это было верное рассуждение.

Оно было верным.

Оно просто оказалось неправдой.

Я сидел и не мог разложить это ни на что.

Если считать сам — не хватает данных, и получаешь то, что получил я.

Если верить тем, кто знает больше, — получаешь то же самое, только чужими руками.

Ни один из двух способов не работает надёжно, и другого у меня нет, и вчера в проулке разница между ними стоила ровно одну жизнь.

Не мою.

* * *

Свечу я задул перед рассветом.

Тогда же меня и накрыло — не мыслью, не выводом. Просто по всему телу, изнутри, от солнечного сплетения.

Я знал это тепло. Я встречался с ним дважды.

В третий раз оно пришло без всякого лица и без всякой памяти, и я лежал и ждал, пока оно пройдёт, и оно проходило долго.

Я не стал ничего с ним делать.

Я не стал его считать.

За окном начинало сереть, и во дворе было тихо, и меч мой так и стоял у стены — там, где я оставил его в четвёртом часу пополудни.

Глава 19. После

Считать я начал на второй день, потому что больше нечем было заняться.

Всего погибло семеро.

У входа — четверо: двое наших и двое приданных. Их я не знал по именам, кроме одного, и это был тот, что первым спросил у меня про мытьё.

У оврага — двое. Те самые. Их не стало раньше всех, и никто не видел когда.

И Ворт.

Раненых было девятнадцать, из них четверо тяжело, и на третий день их стало трое, а на пятый — снова четверо, потому что у одного открылось.

Тварей, вышедших к деревне, было четыре.

Четыре — на семерых.

Я перекладывал это число несколько дней и не мог с ним ничего сделать. Оно не сходилось ни с чем: у входа их положили сотнями, там гудело двое суток, и я потом слышал, как приданные говорили «столько за пять лет не видел».

А в проулок вышли четыре, и этого хватило.

Значит, дело не в количестве. Дело в том, где ты стоишь, когда оно приходит.

* * *

Лечебница не закрывалась шесть дней.

Я носил воду все шесть.

Никто меня не звал — на второй день я просто пришёл к двери в тот же час, что и накануне, и Настя показала подбородком на вёдра.

Она не сказала ни одной шутки за эти шесть дней.

Я это отметил на третий и потом специально проверял, потому что за полтора года не помню ни одного разговора с ней, где бы её не было — этой суховатой манеры, которой она объясняла, почему за мешок горлянки платят два медяка.

На пятый день она сказала мне «спасибо».

Просто «спасибо», за вёдра.

Раньше она бы сказала: «Ты как торговец солью, честное слово».

Я вышел во двор, поставил вёдра и какое-то время стоял.

Люди устроены так, что у них есть части, которые отваливаются первыми.

У Насти это ирония. У Вика — другое.

* * *

Вика я проверил на четвёртый день. Способ был плохой, и другого я не придумал.

Он сидел у гильдии и точил меч.

Я подошёл и сел рядом, и сначала просто сидел, а потом сказал:

— Перчатки протёрлись. Обе.

Полтора года назад он на это ответил: «Значит, правильно машешь». Полгода назад — «Ну наконец-то, а я думал, ты их в сундуке держишь».

Вик посмотрел на перчатки.

— Новые нужны, — сказал он.

И всё.

Он вернулся к точилу, и я сидел рядом ещё немного и слушал, как камень идёт по железу.

Меч у него был острый. Он его точил каждый вечер весь последний год.

Проверил. Не работает.

Я записал бы это на воске, если бы у меня оставалось хоть какое-то желание что-то записывать.

Оно вернулось только через седмицу.

* * *

Хоронили на восьмой день, всех сразу, потому что раньше не могли: сначала возились с ранеными, потом ждали, пока приедут с фермы.

Я стоял и смотрел.

Марн говорил недолго. Он не рассказывал о них по отдельности, он сказал что-то общее, про дорогу и про то, что человек не заканчивается там, где заканчивается его работа, и я не запомнил дословно, хотя запоминаю всё.

Потом говорил Хад.

Он сказал четыре фразы, и одна из них была: «Ворт стоял, где положено».

Больше про Ворта не сказал никто.

Я стоял в третьем ряду, между матерью и каким-то стариком, и наблюдал.

Плакали не все и не всё время. Кто-то плакал, кто-то смотрел в землю, кто-то оглядывался на своих детей. Женщина слева от нас держала за плечо мальчишку, и мальчишка вертелся.

Всё было устроено просто: люди стояли, потом подходили по одному, потом расходились.

Я подошёл, как все.

Потом отошёл, как все.

И всю дорогу домой перебирал одно и то же.

Восемь дней назад человек накрыл меня щитом и держал, пока держалось.

Я знаю, что случилось. Я могу назвать это по порядку, по шагам, с числами. Я могу сказать, сколько было тварей и с какой стороны вышла вторая.

Я стоял на похоронах и ждал внутри чего-нибудь.

Не дождался.

Не пусто — я не могу сказать, что было пусто. Просто не было той вещи, которая, судя по остальным, должна была быть.

Дома я поел и лёг и уснул почти сразу, и это меня встревожило больше всего.

* * *

Про вход я узнал через приоткрытую дверь гильдии на девятый день.

Разбирали при своих, я стоял с ящиками, и меня опять не заметили — эта вещь работает даже теперь, и, кажется, работает лучше.

Говорили Хад, Веск и староста.

— Держали одиннадцать часов, — сказал Хад. — Из них последние три — на одном месте.

— Место хорошее, — сказал Веск.

— Место я тебе показывал.

— Показывал.

Помолчали.

— Вы бы не выстояли, — сказал Веск. Без нажима, тем же ровным голосом, каким сказал полгода назад «хорошо, так и сделаем». — Одна деревня такое не держит. Ни одна.

— Знаю, — сказал Хад.

— Тогда пиши в город раньше. В следующий раз — при первых магвери, а не через год.

— В следующий раз, — повторил Хад.

Про овраг заговорил староста.

— А с оврагом что вышло?

Тишина была недолгой.

— Их обошли, — сказал Веск. — Снизу, по руслу. Там не видно с поста.

— Двоих же там…

— Двоих.

— А почему двоих?

— Потому что людей у меня тридцать два, а не триста, — сказал Веск. — И потому что за пятьдесят лет оттуда выходили дважды.

Я стоял с ящиками.

Он ответил ровно то, что я сам придумал два месяца назад, сидя со свечой. Одно из трёх моих объяснений — второе.

Оно оказалось верным.

И это ничего не меняло.

— Ладно, — сказал староста.

И всё.

Никто не сказал «ты ошибся». Никто не сказал «мы ошиблись». Разговор перешёл на то, сколько ещё пак простоит и кто платит за похороны приданных.

Я отнёс ящики и пошёл домой, и по дороге у меня сложилось то, чего я не ожидал.

Виноватого не будет.

Не потому, что его прячут. Потому что его нет: Хад сказал, Веск услышал, посчитал и решил, и решение было разумным, и разумное решение убило троих.

Я полтора года разбирал устройство вещей и всегда находил, где именно всё пошло не так.

Здесь всё пошло так.

* * *

Лизу я увидел на десятый день, у лечебницы.

Она сидела на ступеньке и чистила таз песком, и делала это тщательно, хотя таз был чистый.

Я сел рядом.

Мы молчали, наверное, минуту.

— Ты как? — спросил я.

Спросил, потому что так спрашивают. Я слышал это в деревне сто раз за десять дней и знал, что это правильные слова.

— Никак, — сказала Лиза.

Она поскребла ещё немного.

— Бабушка со вчера не встаёт. Говорит, полежит.

Два года назад Лиза сидела за нашим столом и говорила: «Бабушка всё равно не разрешает ему брать меч».

Я запомнил фразу целиком, как запоминаю всё, и услышал в ней тогда только одно: человека не пускают работать.

В доме их было трое. Она, её отец и его мать.

Теперь двое.

Лиза поскребла ещё.

— Я буду целителем.

Я не сразу нашёлся.

— В смысле — учиться?

— Настя сказала, возьмёт. С весны. — Лиза отставила таз. — Долго, лет пять. И платят мало.

Я держал в голове одну вещь и решал, говорить её или нет.

Полтора года назад я выменял для неё у Софии бумаги про академию магов. Она про это никому не сказала, и я никому не сказал, и мы оба знаем, что было в тех бумагах и зачем они ей.

— А то, другое? — спросил я.

Лиза посмотрела на меня.

— Что другое?

— Ты знаешь.

Она молчала долго.

— От того другого он бы не встал, — сказала она наконец. — И от этого не встал бы. Но хоть кто-то бы встал.

Она подняла таз и пошла в дом.

Я остался на ступеньке.

Я разложил это по порядку, как раскладываю всё.

Она выбрала не мечту. Она выбрала то место, стоя на котором можно было бы что-то сделать в тот вечер.

Люди выбирают не то, что хотят. Они выбирают, где хотят стоять, когда это случится снова.

Я подумал, что и сам делаю сейчас ровно это, только называю другими словами.

* * *

Марн нашёл меня не в храме.

Я сидел на брёвнах у гильдии, на том же месте, где полгода смотрел на выгон, и смотрел, как приданные грузят повозку.

Он сел рядом, ничего не сказав.

Мы просидели так довольно долго. Я ждал вопроса, потому что он всегда задаёт вопрос.

— Ты не выглядишь горюющим, — сказал Марн.

Я не ответил.

— И, кажется, тебя это беспокоит.

Врать смысла не было. Он видел меня насквозь ещё год назад и с тех пор не разучился.

— Я не умею, — сказал я. — Я только считаю.

Марн кивнул.

Не сочувственно. Так кивают, когда услышали то, что и предполагали услышать.

— Считай, — сказал он. — Кто-то должен и считать.

Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё. Что-нибудь про то, что это нормально, или про то, что придёт со временем, или что-нибудь ещё из того набора, который в таких случаях говорят взрослые.

Он не сказал ничего.

Он сидел и смотрел на повозку.

— Марн.

— М.

— Почему никто не спрашивает, кто виноват?

Он повернул голову.

— А ты спрашиваешь?

— Я посчитал, — сказал я. — Виноватого нет. Все сделали разумно.

— И?

— И трое погибли из-за разумных решений. Это неправильно устроено.

Марн подумал.

— Ты хочешь, чтобы был виноватый, — сказал он. — Потому что виноватый — это объяснение, а объяснение можно куда-нибудь положить.

— Да.

— А его нет.

— Нет.

— Тогда придётся носить так, — сказал Марн. — Без ручки.

Он поднялся со скамьи, отряхнул колени и постоял.

— Ты сюда приходишь третий день, — сказал он.

— Я смотрю, как грузят.

— Смотри.

И ушёл.

Я остался сидеть.

Мне пришло в голову, что он не спросил, зачем мне смотреть, как грузят повозку. И что я, вообще-то, не знаю зачем — я третий день прихожу и сижу, и это не даёт мне ни одного нового сведения.

Я пошарил в этом ещё немного и бросил.

Оно не раскладывалось.

* * *

Артур заговорил первым, и это было ново.

Мы тренировались — впервые за десять дней. Он сказал «бери меч» на утро одиннадцатого, и мы отработали своё, и после он не встал с лавки.

— Ты в проулке всё правильно сделал, — сказал Артур.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня.

— Знаешь, — повторил он. — И тебя это не устраивает.

Я сел на другой конец лавки.

— Их было четыре, — сказал я. — Стороны две. Ворт один. Он всё сделал правильно, и я всё сделал правильно, и это не имело значения.

— Имело.

— Он погиб.

— Ты живой, — сказал Артур.

Он сказал это спокойно, как говорил всё остальное.

— Ворт был защитник. Защитник встаёт между. Это не подвиг, это его место. Он на нём и стоял, и делал то, для чего это место есть.

Артур помолчал.

— Если тебе от этого легче не становится — правильно. И не должно.

Мы посидели.

— Я не смогу так, — сказал я.

— Как?

— Один против четырёх сторон. Никогда не смогу. Ни в четырнадцать, ни в двадцать.

— Не сможешь, — согласился отец.

— Тогда что делать?

И вот здесь Артур сказал то, к чему, кажется, готовился не один день.

— Никто не может, — сказал он. — Ни я, ни Хад, ни Веск. Поэтому и стоят по местам. Один держит, второй бьёт, третий закрывает, четвёртый смотрит. Тебе нужен не способ. Тебе нужны те, кто встанет рядом.

Он потёр колено.

— И это здесь не берётся.

— Почему?

— Потому что здесь я тебя научил почти всему, что умею, — сказал Артур. — Ещё год, может, два — и всё, дальше я тебе не нужен. У нас в деревне не учат местам. У нас каждый однажды встаёт куда придётся и потом всю жизнь там стоит.

Он смотрел не на меня, а на утоптанное место у дерева, где мы стоим каждое утро полтора года.

— Местам учат в школах, — сказал Артур. — Школы в городе.

Я молчал.

Я держал это в руках и понимал, что не удивлён ни на медяк. Я знал это с той ночи, когда искал Крагмор на карте и не нашёл. Я знал это с костра, где мне сказали «у знамени пять паков». Я знал это от Софии два года назад: «в городе, в академии, в книгах, которых здесь нет».

Новым было только то, что это сказал он.

— Ты меня отпустишь? — спросил я.

— Не сейчас, — сказал Артур. — Тебе девять через месяц.

— А потом?

Он поднялся с лавки и взял меч.

— Потом посмотрим, — сказал отец. — Мать спроси сам.

* * *

Воск я достал вечером, впервые за двенадцать дней.

Три дощечки лежали там же, где лежали.

Первая — точки до брода, тропы, старые строчки про деньги.

Вторая — числа: сколько магорганов какого цвета прошло через мои руки за зиму. Девять тёмных, четыре, три.

Третья — деревня, кривые линии, время до ратуши от каждого дома.

И восточная сторона, обведённая дважды.

Я долго на неё смотрел.

Потом стёр обводку.

Не запись — только обводку, потому что числа были верные: от лечебницы до ратуши действительно четыреста десять шагов, и заборы там действительно стоят вплотную, и всё это работало и спасло нам с Лизой не меньше двух секунд.

Неправдой была не карта.

Неправдой было то, что я поверил, будто, начертив карту, я закрыл вопрос.

Я взял чистое место в самом низу и стал писать.

Правильно — не значит достаточно. Проверено.

Один человек не закрывает четыре стороны.

Это не про силу. Это счёт.

Я остановился и дописал:

Нужны люди.

Не потому, что я не справлюсь один — а потому, что один не справляется никто.

Я перечитал.

Полтора года назад я стоял у калитки с двумя медяками за мешок горлянки и записал: «люди — это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках».

Тогда это было про сведения.

Сейчас получалось шире, и мне это по-прежнему не нравилось, и я всё равно не нашёл, где здесь ошибка.

Ниже я написал ещё одно, потому что оно требовало места:

Мест четыре: держит, бьёт, закрывает, смотрит. Моё — смотрит. Сказал отец.

Разведчик без отряда — просто человек, который далеко ушёл.

И в самом низу, отдельной строкой, — то, к чему всё пришло:

Отряд не берётся здесь. Местам учат в школах. Школы в Тарне.

* * *

Пак ушёл через шесть дней.

Их провожали всей деревней, и провожали не так, как встречали: женщины вынесли еду в дорогу, и никто не считал, во что это встанет.

Веск постоял с Хадом на крыльце гильдии, как стоял весь последний месяц, и они опять почти не разговаривали.

Потом он сказал что-то, Хад кивнул, и пак пошёл.

Двадцать приданных ушли на день раньше, отдельно.

Я стоял у дороги и смотрел, как они идут — восемь человек, каждый на своём месте, и шли они так же, как пришли: не колонной, вразнобой, кто по двое, кто один.

Тот, что с кинжалом, ехал последним.

Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом, и в этот раз точно знал, что именно хотел бы спросить.

Спрашивать было уже некого.

Я запомнил это отдельно, потому что такое случилось со мной впервые: я знал вопрос, у меня был человек, у меня было полгода, и я его не задал.

В следующий раз спрашивай сразу.

Дорога опустела.

За ней, дальше, за полем и лесом, где второй месяц не было ни одного зверя, лежало шесть дней пути.

Глава 20. Свой план

Девятилетие прошло без гостей.

Нири испекла то, что печёт по праздникам, Артур пришёл засветло, и мы поужинали втроём. Марн зашёл на четверть часа и ушёл. София принесла книгу — из тех тринадцати, что я ещё не читал, и оказалось, что не читал я уже только две.

Никто не приезжал. Никто не привёз лошадь и не делал из тьмы коней над столом.

Я поймал себя на том, что сравниваю, и перестал.

Два года назад за нашим столом стояло двадцать два стула, и я сидел среди чужих людей и думал, что у всех на меня свои планы, а у меня самого никакого.

В этот раз стульев было три.

* * *

Деревня чинилась.

Заборы поставили заново в первую же седмицу — те, через которые прошли, и те, что развалили сами, когда бежали. Плетень у Тагды сложили из нового прута, и он был светлее остального забора, и это было видно с дороги.

Проулок засыпали и утоптали.

Я ходил через него каждый день, потому что через него короче к лечебнице, и первые дни специально смотрел под ноги, а потом перестал.

Вниз пошли на двенадцатый день после того, как ушёл пак.

Сначала два отряда, на первый этаж, и вернулись быстро. Потом три. К концу месяца ходили как раньше, только осторожнее, и Хад дважды заворачивал людей от входа, потому что «не в том составе».

Магорганы снова пошли через мои руки в гильдии, по вечерам, шесть медных за вечер.

Тёмных за первый месяц прошло двадцать девять.

Я записал это на второй дощечке, в столбик, под старыми числами.

Девять. Четыре. Три.

Двадцать девять.

Я долго смотрел на этот столбик и не мог решить, что он означает, кроме очевидного: внизу стало свободно, и наши стали доходить туда, куда полтора года не доходили.

Очевидное объяснение было хорошее.

Я всё равно оставил числа.

* * *

Настя пошутила на двадцать третий день.

Я принёс ей травы — первые за год, потому что зверь начал возвращаться и трава при нём, — и она развернула тряпицу, посмотрела и сказала:

— Стеблей меньше, чем в прошлый раз. Растёшь.

Я стоял и держал это.

Не саму шутку. То, что она вернулась.

Двадцать три дня — вот сколько это заняло. Я записал число, потому что оно казалось мне важным, хотя объяснить, для чего оно, я не смог бы.

Вик стал шутить примерно тогда же, но не так, как раньше: он шутил и сам себя останавливал, будто проверял, можно ли уже.

Лиза начала ходить к Насте с весны, как договаривались, а по вечерам ещё и оставалась.

Мадис принёс нагрудник в конце второго месяца, когда пришёл первый обоз.

Он посмотрел, как я его застёгиваю, и сказал:

— Через год выкинешь.

— Знаю.

— Знаешь, — согласился Мадис. — А деньги чьи?

— Мои.

Мы это уже проходили, и мне показалось, что ему просто нравится этот разговор.

* * *

Книгу я дочитал в начале осени.

Четыреста двенадцать страниц.

Я прочитал её всю, включая перечни городов, ярмарочные сроки и восемнадцать страниц про то, у кого какой герб.

Потом стал читать заново, и это оказалось совсем другим занятием.

В первый раз я читал, чтобы узнать.

Во второй — чтобы найти дыры.

Дыр было много.

Про подземелья — глава, и в ней ни одного числа. Про то, откуда берутся твари, — ничего. Про знамёна — четыре строки, и все про то, какое какой город держит, и ни одной про то, как знамя становится знаменем. Про магов — полстраницы и слово «искусство», повторённое дважды.

Про Федерацию — целых двадцать страниц, но все двадцать про торговлю.

Я стал выписывать вопросы, на которые в книге нет ответа, и на четвёртый вечер бросил, потому что список рос быстрее, чем я успевал читать.

Она не врёт. Она просто про другое.

Книга была написана для того, кто едет торговать. Ей нужно знать, где дорога, чем платят и кому кланяться.

Ни один из моих вопросов такому человеку не нужен.

Я закрыл её и поставил на полку — свою, из двух досок, которую сколотил сам и на которой стояли теперь книга, справочник Насти и книга стоек Хада.

Три корешка.

У Софии двадцать три.

Всё, что здесь есть, я уже прочитал.

Это была не жалоба. Это был просто факт, и он в третий раз указывал в одну сторону.

* * *

Рен уехал в середине осени, с обозом Гесса.

Я узнал об этом за четыре дня, от него самого, и узнал так, как обычно узнаю от Рена всё.

Мы отрабатывали своё у гильдии — мы стали толкаться там, во дворе, после того как я стал ходить туда каждый вечер, — и он сел на бревно и сказал:

— Я уезжаю.

— Куда?

— К брату.

Я подождал.

— Отец списался, — сказал Рен. — Там при школе живут. Берут с десяти, мне десять весной.

— Тебя возьмут?

— Не знаю. Проверка.

Он потёр колено.

— Брат говорит, готовит он.

Мы посидели.

Я перебрал, что полагается говорить в таких случаях, и не нашёл ничего, что не было бы притворством, и поэтому спросил то, что действительно хотел знать.

— Что за проверка?

Рен подумал.

— Смотрят, как двигаешься. И ещё что-то, брат не написал.

— Долго учиться?

— Пока не выгонят.

Он засмеялся — редко, коротко.

— Это брат так пишет.

В день отъезда я пришёл к обозу.

Провожали его человек десять: Хад, Нири, соседи. Гесс кивнул мне от повозки, как знакомому, и я кивнул в ответ.

Рен стоял с мешком и не знал, куда девать руки.

— Ну, — сказал он.

— Ну.

Мы постояли.

— Ты приезжай, — сказал Рен.

Он сказал это не как говорят из вежливости. Он сказал это ровно, как говорил всё остальное, и я понял, что он имеет в виду именно то, что сказал.

— Я не могу пока.

— Ну так потом.

Он подумал и добавил:

— Я там буду.

И полез в повозку.

Я стоял у дороги и смотрел, как обоз уходит, и во второй раз за два месяца досматривал спину человека до поворота.

В прошлый раз я стоял и понимал, что не задал вопрос.

В этот раз у меня было другое.

Там будет человек, который меня знает.

Не друг — я не знаю, что это такое, и Рен, кажется, тоже. За полтора года мы не сказали друг другу ни одной лишней фразы.

Но в городе, до которого шесть дней, теперь есть один человек, который отработал со мной триста спаррингов и знает, как я двигаюсь.

Полтора года назад я предложил Лизе двенадцать медных за тропу и не понял, почему это не сработало.

Сегодня я стоял у дороги и считал спину Рена как то, что у меня там будет.

Разница между этими двумя вещами и есть всё, чему я научился.

* * *

К Хаду я пошёл на следующий день.

Он разбирал ящики у стены — как разбирал их два года назад, когда я спросил его про магорганы.

— Дядя Хад.

— М.

— Что нужно, чтобы попасть в школу меча в Тарне?

Он поставил ящик.

Обернулся.

— Кто спрашивает?

— Я.

— Зачем?

Я ответил правду, потому что с Хадом другое не работает. Это я выяснил давно.

— Здесь меня больше некому учить. Отец сам сказал.

Хад смотрел на меня сверху вниз.

— Берут с десяти до четырнадцати, — сказал он наконец. — Мест мало. Проверка два дня: смотрят, как двигаешься, как держишь, как слушаешь. Читать-писать надо уметь — не всех берут неграмотными.

— Плата?

— Есть. Не маленькая. — Он подумал. — Или гильдия за тебя платит, а ты потом отрабатываешь. Долго.

— Сколько?

— Лет пять.

Я это отметил и не стал показывать, что отметил.

— А рекомендация нужна?

Хад впервые за весь разговор посмотрел на меня по-другому.

— Кто тебе сказал про рекомендацию?

— Никто. Я подумал: если мест мало, то должен быть способ выбрать заранее.

Он взял ящик и поставил его на другой.

— Нужна, — сказал Хад. — От того, кого там знают.

— Вас там знают?

— Меня там знают.

Он сказал это и не добавил ничего, и я не стал просить.

Просить сейчас было бы дёшево: я ничего собой не представляю, мне девять, и он ответил бы «посмотрим», и это «посмотрим» я бы потратил впустую.

— Спасибо, — сказал я.

Хад хмыкнул.

— Через год приходи, — сказал он мне в спину. — Если не передумаешь.

Я не передумаю.

Но я записал год.

* * *

Вечером я достал нож.

Он лежал у меня с семилетия, в тряпице: тяжёлая рукоять, на конце герб Ротто, два крылатых коня.

«Поставь печать, я пойму, от кого письмо. Ты мой внук и всегда можешь обратиться за помощью».

Лист я купил у Софии за два медяка. Настоящий лист, не воск.

Я положил его на стол, положил рядом нож и сел.

И не написал ничего.

Писать было что. Я составил это письмо в голове ещё летом и мог бы записать за четверть часа: кто я, что случилось, куда собираюсь и чего прошу.

Проблема была не в словах.

Просьба тратится один раз.

Он не соврёт — обратиться я правда могу. Но я видел, как торгуется Гесс, и как считает Хад, и как Веск отвечает «хорошо, так и сделаем» человеку, которого не считает равным.

Тот, кто просит первым, платит за это тем, что становится просящим. Дальше все разговоры идут уже так.

Сейчас мне девять, у меня нет ничего, и просить я могу только помощи.

Я положил лист между страниц книги.

Нож убрал в тряпицу.

* * *

Тем же вечером я разложил на кровати все три дощечки.

Первая — тропы, точки, старые деньги.

Вторая — числа: магорганы, цвета, столбик.

Третья — деревня, время до ратуши, стёртая обводка на восточной стороне.

Я перечитал их подряд, все, с самого начала — с той строчки, которую написал два года назад, сидя с одиннадцатью медяками на подоконнике.

Потом взял чистую дощечку — четвёртую — и переписал на неё то, что осталось верным.

Получилось немного.

Информация не хранится. Бери у того, кто был, или у того, кто записал.

Форма важна не меньше содержания.

Чужой способ — не образец. Материал.

Люди платят за то, чего у них нет.

Правильно — не значит достаточно.

Один не закрывает четыре стороны.

Я посмотрел на список и дописал последнее — то, к чему всё это сходилось и что я не мог сформулировать полтора года:

Некоторые люди полезны — сведениями, местами, возможностями на потом. С такими стоит поддерживать хорошие отношения.

Я перечитал.

Мне это по-прежнему не нравилось.

В той жизни я прожил двадцать с лишним лет, ни разу не проверив это правило, — и не потому, что проверил и отверг. Мне просто не приходило в голову, что это может быть правилом.

Здесь мне понадобилось два года, один спор у колодца, четыре медяка за мешок травы, один торговец, один рог и один человек со щитом, чтобы записать одну строчку.

Дорого.

Но она была верной, и я не нашёл, где здесь ошибка.

* * *

С родителями я говорил на следующий вечер.

Я готовился четыре дня, и это было самое серьёзное, к чему я готовился в этой жизни, — серьёзнее, чем к разговору с Гессом.

С Гессом я знал, что ему нужно.

Здесь я не знал.

Начал я не с города.

— Пап, — сказал я, когда со стола убрали. — Ты сказал, что через год-два тебе меня учить будет нечему.

Артур посмотрел на меня.

— Сказал.

— Я хочу поехать в Тарн. В школу меча.

Нири перестала вытирать стол.

Она не села. Она осталась стоять с тряпкой в руке, и я говорил дальше, глядя на Артура, потому что смотреть на неё было тяжелее.

Я говорил всё, что подготовил.

Что берут с десяти, а мне десять весной, и что ехать надо с первым обозом. Что проверка два дня и что смотрят, как двигаешься. Что читать-писать я умею, а неграмотных берут не всех. Что плату можно закрыть через гильдию с отработкой, и отработка десять лет, и я это посчитал и считаю приемлемым. Что Хад сказал приходить через год. Что Рен уже там и что он знает, как я двигаюсь.

Что я умею чистить снаряжение, знаю, кому это нужно, и в любом городе это работа.

Что у меня есть нож с печатью и дед, который сказал, что поможет.

Я говорил, наверное, минуты три.

Потом замолчал.

Артур за всё это время не сказал ни слова.

— Ты всё это собрал, — сказал он наконец.

— Да.

— За сколько?

— За два года.

Он медленно кивнул.

— Ты понимаешь, что это не про меч, — сказал он.

— Понимаю.

— Скажи.

Я сказал.

— Мне нужен не способ драться, — сказал я. — Мне нужны те, кто встанет рядом. Ты сам сказал. Здесь их нет — здесь каждый однажды встал куда придётся и там стоит. А там учат местам, и там все, кому столько же лет, сколько мне.

Мать положила тряпку.

— Нири, — сказал Артур.

— Я слышу.

Она села напротив меня, и я впервые за весь разговор посмотрел на неё прямо.

— Ты знаешь, что случилось в проулке, — сказала Нири.

— Знаю.

— Знаешь. — Она сложила руки на столе. — И всё равно хочешь туда, где будет так же, только каждый день.

— Там не будет так же.

— Там будет хуже, — сказала Нири. — В школе бьют по-настоящему, а потом посылают вниз, и вниз посылают не туда, куда ходит твой отец.

Я молчал, потому что она была права и потому что перебивать сейчас было бы глупостью.

— Я в твоём возрасте жила в доме, где на столе всегда было мясо, — сказала мать. — А в тринадцать ушла и несколько лет ходила там, откуда половина не вернулась.

Она посмотрела на меня.

— Я знаю, чего ты просишь. Лучше всех в этом доме знаю.

— Тогда ты знаешь, что я всё равно поеду, — сказал я.

Я сказал это раньше, чем успел решить, стоит ли.

Оно вышло само — не с вызовом, просто как факт, который лежит на столе между нами и который мы оба видим.

Нири долго смотрела на меня.

— Знаю, — сказала она.

* * *

Артур не сказал ни да, ни нет.

Он собрал со стола то, что оставалось собрать, и вышел во двор, и я слышал, как он там что-то переставляет, хотя переставлять было нечего.

Я ушёл к себе.

Они разговаривали.

Долго, вполголоса, до самой ночи.

Слов я не разбирал.

За два года я научился считать почти всё, что происходит в этом доме: сколько отец приносит, сколько стоит соль, когда мать переставляет мешки в сарае и почему.

А что они говорят, я посчитать не мог.

Придумывать я не стал.

Есть вещи, которые считаются только изнутри, а внутрь меня пока не звали.

Голоса шли через пол ровно, без пауз, и по ним нельзя было понять, спорят они там или уже нет.

Глава 21. Три условия

Артур ушёл затемно, как уходил всегда.

Я слышал, как он собирается: сначала половица у печи, потом ремень, потом дверь, потом петли. Ничего не поменялось. Вчерашний разговор не отразился ни на одном звуке, и я дослушал до конца именно поэтому.

Не отразился.

Я полежал ещё немного и стал думать, что это значит. Либо для него ничего не изменилось, либо он не показывает. Второе было вероятнее, но проверить его было нечем, а строить на непроверяемом я за два года отучился.

Записал в непроверяемые. Там уже лежало четыре.

* * *

За завтраком Нири поставила передо мной кашу и сказала, что к весне придётся перешить куртку.

— Она мне впору.

— К весне не будет.

— С чего?

— С того, что тебе девять. — Она отошла к печи. — Ешь.

Я доел и стал считать. Куртку шьют не за вечер. Ткань берут у обозного, обозный был в конце лета, следующий придёт, когда встанут дороги, а до этого ещё месяца полтора.

Выходит, ткань она купила до того, как я сказал.

Я поднял голову. Она стояла спиной, что-то мешала, и по спине ничего не читалось.

Я подумал, стоит ли спрашивать.

Решил, что нет. Если бы она хотела, чтобы я знал, она сказала бы сама. Если не хотела — вопрос ничего не даст, кроме того, что она поймёт, что я посчитал.

Объяснение было гладкое, и я его принял.

* * *

Дощечку я вынес во двор.

С боковой стороны оставалось место — я оставлял нарочно. Формула кончалась строчкой, которую я вывел два дня назад и с тех пор перечитывал раз десять, и с каждым разом она нравилась мне меньше, чем в первый.

Ниже я написал три слова.

Деньги.

Рекомендация.

Письмо.

Посмотрел и попробовал переставить их по трудности, как переставлял всё.

Не вышло.

Деньги считались. Шесть медных за вечер, вечеров до весны — известно сколько, дальше умножение и поправка на то, что зимой работы меньше. У денег была единица измерения, а с единицей можно работать: её можно увеличивать, уменьшать, откладывать, делить на дни.

У двух других единицы не было.

Я постоял, подышал в варежки и понёс дощечку обратно. От крыльца до сарая было двадцать восемь шагов. Осенью было двадцать девять. Я проверил дважды и решил, что шаг стал длиннее, а не двор короче.

* * *

Зима в Крагморе идёт так.

Снег ложится в конце второго осеннего месяца и сначала сходит, потом ложится насовсем. Отряды ходят вниз раз в седмицу, иногда реже. Обозов нет до весны. Гесс не приедет.

Дом Гарта достроили ещё до снега, а у Мадисов южную стену только подвели под крышу и оставили так до весны, потому что раствор зимой не берёт. Мадис ругался на это каждый раз, когда я приходил, и каждый раз по-новому.

Ямы на краю поля к зиме осели, и снег их сравнял. Издалека было не отличить.

Из тех, кто ушёл после прилива, вернулись двое. Остальные не вернулись — кто в Тарн, кто к родне на юг. Вместо них никто не приехал, и Хад говорил у стойки, что до весны и не приедет, а весной посмотрим.

Мне это было полезно. Людей меньше, работы столько же, значит, ставка держится.

Я поймал себя на этой мысли и не стал её продолжать.

* * *

К Хаду я пошёл на третий день.

Не сразу, потому что сначала надо было решить, как спрашивать. Полтора года назад я спросил Лизу неправильно и потерял на этом три дня и двенадцать медяков. Здесь терять было дороже, а второго захода не предполагалось.

Я прикинул три варианта. Первый — прийти и напомнить. Второй — прийти и предложить что-нибудь взамен. Третий — прийти и спросить прямо.

Первый был слабый: напоминают тому, кто забыл, а Хад не забывал ничего.

Второй был хуже. Предлагать взамен — означает показать, что ты считаешь сказанное необязательным.

Я выбрал третий и потратил на этот выбор два вечера.

* * *

В гильдии пахло, как всегда: маслом, мокрой кожей и тем кислым, чем пахнут корыта.

У стойки стояли двое из отряда Мадиса и спорили с Еленой.

— Это не верёвка. Это обман, а не верёвка.

— Верёвка как верёвка.

— Я такую же у обозного видела за половину.

— Ну так иди к обозному.

— Обозный весной.

— Вот. — Первый постучал по стойке. — А верёвка нужна сейчас.

— Сейчас ему нужно. Ты в прошлом году тоже говорил «сейчас», а потом она у тебя полгода в сарае пролежала.

— Она не пролежала. Я ею вязал.

— Что ты ею вязал?

— Что надо, то и вязал.

Второй из отряда всё это время молчал и, судя по лицу, был согласен с обоими.

Елена сказала, что если бы у неё спрашивали, то верёвку брали бы у обозного и по-человечески, и что её, конечно, никто не спрашивает, и ушла.

Парни остались.

Я подождал у стены.

За полгода после прилива в гильдии поменялось немногое. Доски на восточной стене были новее остальных и ещё не потемнели. Со стены сняли две таблички и не повесили новые. У окна поставили лишний стол, за которым никто не сидел.

Хад писал и не поднял головы.

— Ну.

— Вы сказали приходить через год, — начал я. — Я хотел уточнить, что это значит.

— Что придёшь через год.

— Это значит, что вы дадите рекомендацию?

Он дописал строку и отложил перо.

— Дам. Я же сказал.

— Тогда я хотел спросить, что мне сделать до весны, чтобы вы её дали.

Хад посмотрел на меня.

— Ничего.

Я подождал продолжения.

Продолжения не было, и я понял, что это и есть ответ.

— Не понял.

— Оно и видно. — Он отодвинул бумагу. — Садись, что стоишь.

Я сел.

— Рекомендация — это не плата за работу, — сказал Хад. — Ты можешь мне тут год корыта скрести, можешь два, я тебе за это медью заплачу и спасибо скажу. А рекомендация — это моё имя. Я пишу человеку, который меня знает, что мальчишка, которого он в глаза не видел, стоит места. Дальше он смотрит на мальчишку и решает, чего стоят мои слова.

— Получается, вы ставите своё.

— Немного. Но своё.

— А если я подойду плохо?

— Тогда в следующий раз он мою бумагу прочтёт и отложит.

Он сказал это ровно, без нажима, как говорили про цену на верёвку.

Я стал считать, сколько таких бумаг он мог написать за жизнь и сколько раз ошибся. Считать было не из чего.

— Тогда почему вы соглашаетесь?

Хад посмотрел на меня и хмыкнул.

— Вот про это я тебе и напишу.

— Что вы напишете?

— Что ты чересчур самостоятельный. И что задаёшь много вопросов.

Он сказал это буднично, разбирая бумаги, и меня удивило не само это, а то, что он ответил сразу и не задумываясь. Значит, знал заранее и решил давно.

Я подумал.

— Это плохо?

— Это правда.

— Я не про то. Я про то, как это прочтут.

— А это уже не мой вопрос.

Он взял перо обратно, и я понял, что разговор кончился, и вышел.

* * *

По дороге я прикинул, как эти два предложения выглядят для человека, который меня не видел.

Самостоятельный — хорошо. Я проверял: взрослые к этому относятся тепло, потому что самостоятельный не отнимает у них времени.

Задаёт вопросы — тоже хорошо. Софии нравилось. Марну нравилось. Хаду, судя по всему, тоже, иначе он бы это не писал.

Не нравится тем, кто не знает ответов.

Значит, всё упирается в то, кто будет читать.

Значит, от меня не зависит ничего.

Я шёл домой по морозу, был доволен, что рекомендация будет, и на этом остановился, потому что мороз стоял такой, что думать было неудобно: щипало щёки, и я шёл, натянув шапку до бровей, и по дороге зашёл к Вику отдать точило.

* * *

Вик точил меч.

Он точил его каждый вечер с прошлой зимы, хотя ходил вниз в лучшем случае раз в седмицу, и все в деревне про это знали и никто не говорил вслух.

— Ты чего такой довольный, — сказал он.

— Хад рекомендацию напишет.

— Ну так а куда он денется. — Вик поднял клинок к свету. — Он про тебя ещё летом Толму говорил.

Я остановился.

— Что говорил?

— Да не помню я. Что-то говорил.

Он посмотрел на меня и засмеялся.

— Не смотри так. Хорошее говорил.

Я постоял, соображая, стоит ли давить. Решил, что нет: если бы Вик помнил, он бы сказал сразу, а вытягивать из него то, чего он не помнит, значит получить то, чего не было.

Информация не хранится. Я это записал полтора года назад и с тех пор проверил дважды, и оба раза правило работало против меня.

— Петли ставите? — спросил я вместо этого.

— А то. Третий обход уже. Пусто, зараза. Зайцы есть, а больше никого.

— А почему?

— А потому. — Он пожал плечами. — Зверь в такую зиму жмётся к югу. К середине зимы пойдёт, никуда не денется.

* * *

Вечером я остался чистить.

Ставка была прежняя — шесть. После прилива Хад один раз поставил восемь, за тонкую работу, но тонкой работы стало меньше: отряды ходили короче и приносили проще.

Вода в корыте зимой ледяная, и её не греют: от горячей магорган трескается.

Первые полчаса руки терпят. Потом перестают слушаться, и скребок начинает ездить, и надо останавливаться и отогревать пальцы под мышкой, и это стыдно делать при Толме, поэтому я делал это, когда он поворачивался.

К третьему часу пальцы белеют и перестают чувствовать плёнку, а плёнку надо чувствовать: она снимается целиком, если поймать край.

Толм сидел напротив и работал вдвое быстрее меня, как всегда.

Я разложил корыто, взял первый и начал считать.

Тёмных за месяц прошло двадцать девять.

Я вёл их с прошлой зимы, с того вечера, когда впервые сел за это корыто. Тогда за три седмицы прошло девять. Потом четыре. Потом три. Летом попадалось по одному в месяц, и Толм говорил, что так и должно быть, что тёмные редкие.

Двадцать девять.

— Толм.

— М.

— Раньше так бывало?

Он не сразу понял, о чём я. Я показал на левый край корыта, где лежали отложенные.

— А. — Он посмотрел без интереса. — Бывало.

— Когда?

— Не помню. Давно.

Он повертел в руках плёнку, содрал её и бросил.

— Внизу свободно стало, вот и всё. Побили друг друга, наверх лезут те, кто пониже сидел. Пересидят, обратно уйдут.

— А если не уйдут?

— Куда они денутся.

Он сказал это так, как говорят про погоду, и вернулся к своему.

Я записал это как ответ, который нечем проверить. Таких у меня уже набралось пять.

* * *

Дома я разложил счёт.

До весны выходило около ста двадцати вечеров, если Хад будет ставить меня каждый раз. Ставить каждый раз он не будет: зимой отряды ходят реже, корыто иногда стоит пустое по три дня подряд, и я это уже видел. Считать по шесть было неправильно, поэтому я взял по четыре и получил четыреста с небольшим.

Потом стал думать, сколько нужно.

И остановился.

Я не знал, сколько стоит койка в Тарне. Не знал, сколько там хлеб. Не знал, берут ли с ребёнка за место в обозе и сколько, не знал, что понадобится в первый день, и, если честно, не знал даже, из чего этот первый день будет состоять.

Одну сторону я считал. Второй у меня не было.

Спросить было не у кого. В Тарне из наших были двое, Артур и Хад, и оба стояли там последний раз до моего рождения. Обозный придёт весной, но весной уже поздно: считать надо сейчас, а не когда деньги кончились.

Я оставил в счёте пустое место и подписал сбоку:

спросить у обозного. Сразу.

Потом подумал и приписал:

и у второго тоже. Сравнить.

* * *

Дальше я сделал то, что делал всегда: разложил зиму по дням.

Так я делал с семи лет, и всегда получалось. У каждого дня появляется дело, у дела — число, и к концу выходит дорога, по которой можно идти, не думая.

Деньги разложились.

Рекомендация не разложилась.

Я сидел над этой строчкой долго. Работать больше — не влияло. Приходить чаще — не влияло. Спросить ещё раз — я уже спросил, и ответ был получен целиком, в двух предложениях. Ни один из моих способов сюда не подходил, потому что задача была не моя. Она была у Хада, он её уже решил, решение лежало в конверте, которого ещё не существовало, и открыть этот конверт мне никто не даст.

Письмо не разложилось тоже.

Нож с печатью лежал в мешке, там же, где лежал с весны. Я доставал его дважды и оба раза убирал обратно, и оба раза по одной причине: я не знал, чего просить. А просить, не зная чего, — потратить впустую.

Я посмотрел на три строки.

Первая была моя.

Две — нет.

* * *

Ночью пошёл снег.

Я слышал, как Артур встал, вышел и вернулся — проверял скотину. Потом стало тихо, и стало слышно, как оседает крыша, и как в сенях капает с чего-то, что днём подтаяло.

За два года у меня не было ни одного плана, в котором что-то зависело бы не от меня. Даже с приливом было понятно, что делать: считать, готовиться, ждать. Плохо, страшно, но понятно.

Здесь понятно не было.

Я лежал и перебирал, чем это можно заменить, и не находил.

За стеной, у печи, Нири что-то делала — я слышал, как она откусывает нитку, коротко, всегда одинаково.

Потом она сказала, негромко:

— Успеть бы до весны.

— Успеем, — сказал Артур.

— Ты уверен, что хватит?

— Хватит.

Нитка щёлкнула ещё раз.

Я лежал и думал, что она про куртку.

Глава 22. Петля

— Завтра пойдём проверять петли.

Артур сказал это, не отрываясь от ремня, который перешивал третий вечер подряд.

Я отложил дощечку.

Петли ставил Вик. Ставил в конце осени, снимал к весне, обходил через день и никогда никого с собой не брал, потому что обход занимал полдня и не содержал ничего, чему можно научить.

Артур за два года не ходил на них ни разу.

Раньше я бы на этом остановился и записал как странность. Теперь я попробовал пойти дальше и понять, что из этого следует.

Если он идёт не за добычей — значит, добыча повод. Если повод, тогда ему нужно, чтобы мы были вдвоём и далеко, и чтобы это заняло полдня. Разговор так не устраивают: разговор можно устроить за столом. Выходит, нужно не место для разговора, а что-то, что можно сделать только там.

Дальше вариантов было три.

Учить читать зимний след — возможно. Он говорил осенью, что зимой лес читается иначе.

Проверять, сколько я пройду по снегу — тоже возможно, но проверять это можно и ближе.

Третий вариант я сформулировать не смог. Просто чувствовал, что он есть.

— Возьми нож, — сказал Артур. — Не тот, короткий.

Я взял длинный и до самой ночи гадал, зачем на петлях длинный нож, и ни один из моих вариантов этого не объяснял.

* * *

Вышли затемно.

За ночь намело на палец. Старый наст под свежим держал плохо, и нога проваливалась через шаг.

Артур шёл впереди и ни разу не сбавил.

Первую версту я шёл нормально.

На второй начало печь под коленом. На третьей я стал считать шаги, чтобы не думать про колено, и через полторы тысячи бросил, потому что счёт сбивался вместе с дыханием.

Раньше меня бы это раздражало. Сейчас я подумал, что если сбивается — значит, дыхание важнее, и оставил.

Дышать носом на морозе не выходит: горло сохнет через минуту. Я дышал ртом, и от этого сохло сильнее, и к концу поля во рту стоял вкус, который бывает от железа.

Варежки промокли на первом же завале. Дальше они не сохли, а замерзали, и это оказалось лучше: замёрзшие держат форму.

В лесу оказалось светлее, чем в поле.

Я сообразил не сразу: снег лежит и на земле, и на ветках, и свет идёт с двух сторон, а тени падать некуда.

Артур остановился у третьей просеки.

— Что видишь?

— Заяц. Ночью прошёл, до снега — след занесло, но края держатся. Вон там ещё, три раза, туда и обратно.

— Дальше.

— Птиц нет. Совсем.

— Это зима. — Он не обернулся. — Это я и сам вижу. Что будет?

Я замолчал.

Раньше он спрашивал, что я вижу. Я привык отвечать списком и научился делать список полным. Сейчас список был готов и оказался ненужным.

— Не понял вопроса.

— Заяц ходит по одному месту, — сказал Артур. — И?

Я стал думать.

— Значит, там что-то есть. Под снегом. Кора или что-то ещё, иначе он бы не возвращался.

— И?

— Значит, туда придут и другие. Не сегодня. Через седмицу, когда у них кончится ближе.

— Вот. — Он пошёл дальше. — Это уже разговор.

Я двинулся следом и почувствовал что-то похожее на то, что было, когда он в первый раз сказал «молодец» под окном.

Мне это понравилось.

Мне девять, я знал, откуда это берётся, и всё равно оно работало.

* * *

Первая петля была пустая.

Вторая тоже.

Артур присел над второй, поправил что-то и остался сидеть.

— Косуля должна быть, — сказал я.

— С чего?

— Мы прошли три подхода к молодняку. Кора обглодана. Если она там кормится, она ходит через ту сторону, а петля стоит с этой.

Он помолчал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что зимой зверь идёт не туда, где еда. — Он поднялся. — Он идёт туда, где не дует. Еда потом.

Я прокрутил это обратно и понял, где ошибся: я взял одну причину, самую понятную, и построил всё на ней. Летом это работало бы. Зимой мороз важнее голода, потому что от голода умирают седмицу, а от мороза за ночь.

— Я неверно выбрал главное.

— Ты выбрал то, что легче считать, — сказал Артур.

Он сказал это без нажима, как про цену на верёвку, и пошёл дальше.

Я шёл за ним и думал, что он сформулировал точнее, чем я, и что делает он это уже второй раз за утро.

* * *

В третьей петле сидела косуля.

Небольшая, в этот год родившаяся. Попалась передней ногой, петля затянулась выше сустава и держала.

Снег вокруг был перебит на два шага в каждую сторону.

Она билась долго, потом перестала.

Когда мы подошли, она подняла голову и смотрела.

Не дёргалась. Дёргаться было уже нечем.

Артур снял с плеча верёвку и не стал разматывать.

— Твоя.

Я посмотрел на него.

— В каком смысле?

— В том, что делать будешь ты.

Он отошёл на три шага и встал.

И тогда до меня наконец дошёл третий вариант, который я вчера не смог сформулировать.

Он мог снять её сам за полминуты. Мог послать Вика, который и так ходит сюда через день. Мог вообще ничего не устраивать. Он два года не подходил к петлям и подошёл сейчас, зимой, взяв с собой ребёнка и велев взять длинный нож.

Он специально нашёл способ, при котором убивать придётся вплотную.

— Как правильно?

— Подходи слева. Держи за морду, тяни вверх и от себя. Бей сюда. — Он показал на себе, под челюстью, сбоку. — Один раз и глубоко.

— А если мелко?

— Тогда она будет умирать долго. И виноват будешь ты.

— Понял.

Я обошёл слева.

* * *

Снег под коленом просел.

Она смотрела.

Я положил руку ей на морду.

Тёплая.

Вот этого я не предусмотрел.

Тепло пошло через варежку — не как от печки, а как от живого, снизу вверх по ладони.

Шерсть на морде короткая и жёсткая. Под ней ходила челюсть.

Я потянул вверх и от себя, как он сказал.

Она упёрлась.

Я потянул сильнее, и голова пошла, и открылось место под челюстью, куда он показывал.

Нож вошёл легче, чем я думал.

Это было самое неприятное — что легче.

Она дёрнулась вся, разом.

Я держал.

Задняя нога била по снегу, часто, потом реже.

Я держал дольше, чем было нужно, потому что не знал, сколько нужно, а отпустить рано было хуже, чем поздно.

Кровь пошла на снег и не растеклась. Провалилась вниз, оставив сверху дырку с рваными краями.

От дырки шёл пар.

Я отпустил и отошёл на шаг.

Варежка была мокрая насквозь и парила.

* * *

Потом сел на корточки и стал проверять.

Руки ровные — я поднял ладонь и посмотрел. Сердце шло быстро, но оно шло быстро с середины дороги, и отделить одно от другого я не мог. В горле ничего не поднималось. В животе ничего не сжималось.

Я подождал.

Ждал долго. Так долго, что колени промокли насквозь.

Ничего не пришло.

Первая мысль была, что это приходит позже и надо проверить вечером.

Вторая — что ровно так же я думал восемь месяцев назад, стоя у трёх ям на краю поля. Тогда я тоже решил, что позже. Позже не наступило.

Дальше я сделал то, чего раньше не делал: попробовал прикинуть, что из этого следует.

Если оно не приходит — оно, скорее всего, и не придёт. Тогда, дело не в возрасте и не в привычке.

Значит, дальше я буду попадать в места, где от человека ждут определённого лица, и лица у меня не будет.

Значит, рано или поздно это заметят.

Это был первый вывод, который я себе позволил за долгое время, и он мне не понравился настолько, что я тут же приписал к нему «проверить». Хотя чем проверять, не представлял.

Я поднял голову.

* * *

Артур смотрел на меня.

Я решил, что сделал что-то не так технически, и стал перебирать. Подошёл слева. Потянул вверх и от себя. Ударил один раз, глубоко. Держал, пока не перестала.

Всё по порядку.

Посмотрел ещё раз и понял, что дело не в этом.

Лицо у него было такое же, как когда я показывал новую стойку и она была неправильной. Только тогда он говорил, что неправильно, и показывал, как надо.

А сейчас он смотрел так же и молчал.

Молчал уже долго.

И я вдруг сообразил, что смотрит он не на косулю и не на нож.

Он смотрел, сколько мне понадобится времени.

Понадобилось нисколько.

— Пап?

— Снимай петлю, — сказал он. — Аккуратно. Она ещё послужит.

Он повернулся и пошёл к четвёртой.

* * *

Обратно тащили вдвоём.

В косуле было килограммов пятнадцать. Мы связали ей ноги и продели палку, и палка резала плечо через куртку, и я перекладывал её то на левое, то на правое.

На середине пути Артур без слов перехватил мою часть и понёс всё.

Я не стал спорить.

Он не стал объяснять.

За всю дорогу он сказал две вещи. Первая — что на четвёртой просеке надо переставить петлю, потому что тропа сдвинулась к оврагу. Вторая — что к вечеру подморозит и наст встанет, и завтра идти будет легче.

Обе были правдой.

Ни одна не была про то, что случилось.

Я всю дорогу перебирал, что должен был сделать иначе, и не находил, потому что делал ровно то, что он велел, и делал это правильно. Я даже спросил про глубину, чего он не требовал.

Выходило, что я всё выполнил и всё равно провалил.

Такого у меня раньше не случалось. Раньше провал всегда был где-то в действиях, и его можно было найти и переделать.

* * *

Дома Нири обрадовалась мясу.

Сказала, что это на четыре дня и ещё на бульон, и что вовремя, потому что солонина кончается, а до обозного полтора месяца.

Потом посмотрела на меня и спросила, чего я такой.

— Устал.

Она вытерла руки и постояла.

— Ну устал так устал, — сказала и ушла к печи.

Я не понял, поверила она или нет, и решил, что это тот случай, когда узнать нельзя.

Разделывали во дворе, пока не стемнело.

Нири работала быстро и говорила по делу: держи здесь, не тяни, подставь.

Шкуру снимают не ножом, а кулаком — подрезают по краю и отжимают, и она сходит с треском, как отдирают примёрзшее.

Внутри было горячо. От вскрытого живота в мороз идёт пар, и руки в нём отогреваются, и это первое, что я узнал про разделку: там тепло.

Я держал ногу, пока она резала, и смотрел, и опять проверял себя, и опять ничего не нашёл.

Только один раз, когда Нири вынула сердце и положила его в миску, я задержался на нём взглядом дольше, чем нужно, — потому что оно было целое и на просвет тёмное, и я подумал про магорганы.

У зверя магоргана нет. Это я знал давно.

Но подумал я именно об этом, и мысль пришла раньше, чем я успел её остановить.

* * *

Вик пришёл за шкурой к вечеру.

Пришёл, посмотрел на косулю, поцокал, сказал, что молодая и шкура пойдёт только на подкладку, потом всё равно забрал и сел разговаривать.

— Слышь, а я в такую же зиму оленя взял. Восемь лет назад. Или девять.

— Восемь, — сказал Артур от стола. — В тот год мельницу чинили.

— Ну восемь. Здоровый был, вот такой. — Вик показал руками что-то размером с телегу. — Я его гнал полдня.

— Ты его в петле нашёл.

— В петле, — согласился Вик. — Но полдня-то я его тащил! Один!

— Вдвоём с Гартом.

— Ну и что, что с Гартом. Гарт тогда молодой был, толку с него.

— Гарт тебя на два года старше.

— Вот именно! — сказал Вик. — Старше, а толку не было.

Нири засмеялась. Артур хмыкнул. Вик обиделся и стал рассказывать заново, с начала, и в новой версии Гарт вообще не участвовал, а олень стал ещё больше.

Я сидел и слушал.

Через какое-то время заметил, что смеются все, включая Артура.

И заметил, что мне это не мешает — что я сижу и мне нормально, и это тоже данные, только непонятно, к чему их приложить.

За весь вечер про охоту никто не спросил ничего, кроме того, кто снимал петлю.

Артур сказал: он.

Вик сказал: ну молодец, — и стал рассказывать про оленя в третий раз.

* * *

Ночью я достал дощечку и не стал ничего писать.

У меня было два случая. Ямы на краю поля и сегодня. В первом я стоял и смотрел, а смотреть можно по-разному, и там было много народу, и было холодно, и я тогда решил, что это мешает.

Сегодня я делал руками.

Второй случай был чище.

Проверить это было нечем, и я потратил какое-то время, придумывая как, и ничего не придумал. Спросить у Артура после сегодняшнего было нельзя. Спросить у Вика — значило рассказать зачем. Спросить у матери — то же самое.

Оставался Марн, и Марн был единственным, кто мог бы ответить, и именно поэтому к нему нельзя было идти. Он не отвечал на вопросы. Он их переворачивал, и с его стороны это выглядело бы так, что мальчик пришёл сознаваться.

Я перебрал ещё раз и остановился на другом.

Проверять не обязательно.

Достаточно знать, что от меня ждут другого лица, и держать другое лицо. Отцу я его не показал, потому что не знал, что оно требуется. Теперь знаю.

Это был второй вывод за день, и в отличие от первого он мне понравился — потому что был практический, и с ним можно было что-то делать.

Я записал его сокращённо, тремя словами, и убрал дощечку.

Марн когда-то сказал мне: не ври себе, что тебе всё равно, ты ведь здесь.

Я подумал, что он говорил про другое.

* * *

Уснул я не сразу.

Лежал и вспоминал, как Артур стоял в трёх шагах и молчал, и как потом сказал про петлю, что она ещё послужит.

Это не проходило часа полтора.

Нож я вымыл дважды, ещё во дворе, снегом и потом водой, и всё равно, когда я положил его рядом с собой, от него пахло.

Косуля не вспоминалась вообще.

Глава 23. Обход

К середине зимы деревня стала тихой.

Отряды ходили раз в седмицу, иногда реже. Корыто стояло пустым по три дня, и Хад ставил меня через раз, а в один месяц не поставил ни разу за девять дней подряд, и я тогда впервые понял, что четыре медных в среднем — это оптимистично.

Зато времени стало много.

Я потратил часть на книгу Хада, потому что двадцать шесть стоек можно повторять и в сенях. Часть — на то, чтобы разобрать, что я умею и чего не умею, и составить из этого список.

Список получился нечестный. В нём было много того, что я делал, и мало того, что я делал хорошо.

* * *

Настя приняла меня в лечебнице, потому что больше в лечебнице зимой делать нечего.

Она перебирала пучки на верёвке — разбирала, что осталось, что выбрасывать, — и разговаривала, не переставая перебирать.

— Ты руки где так ободрал?

— Корыто.

— Корыто, — сказала Настя. — Салом мажь на ночь. Не будешь мазать — к весне трещины пойдут, и тогда я тебя лечить не стану, потому что от глупости лечить не берусь.

Я показал ей список.

Она забрала дощечку из рук раньше, чем я успел объяснить, зачем показываю, и прочитала до середины.

— Тут половина — «умею немного».

— Это честно.

— Это бесполезно.

Она взяла у меня перо — тоже не спросив — и вычеркнула шесть строк подряд.

— Вот так. Осталось четыре. С четырьмя понятно, что делать.

— С четырьмя я хуже, чем был.

— С четырьмя ты знаешь, чего стоишь.

Она вернула дощечку и опять взялась за пучки.

— Что за трава? — спросил я.

— Эта? Ничего особенного. От живота.

— А та?

— А та ни от чего. Она в прошлом году от кашля была, а в этом высохла неправильно, и теперь она мусор. — Настя бросила пучок в корзину. — Так тоже бывает, ты имей в виду.

Я забрал дощечку и вечером переписал вычеркнутое отдельно, потому что выбрасывать сведения потому, что они неудобные, — это то же самое, что их не собирать.

Но четыре строки я тоже оставил.

* * *

А ещё у меня оставалась просьба, которую я не выполнил полтора года назад.

Тогда, у костра, Артур сказал про Игни, что она уходит вперёд одна и возвращается рассказывать. Я спросил, каково это. Он ответил, что не знает, и добавил:

— Спроси у неё сам. Если не боишься.

Я тогда решил, что это про опасность. Что Игни делает что-то такое, о чём тяжело рассказывать, и спрашивать бестактно.

Потом решил, что это про неё саму: что она резкая и может отшить.

Оба варианта у меня лежали полтора года и не проверялись, потому что сначала было некогда, потом был прилив, потом было не до того.

Теперь стало до того. До весны оставалось три месяца, и после весны спрашивать будет негде.

Я подумал, что из этого может выйти. Худшее — она откажется, и я потеряю вечер. Лучшее — она расскажет, и я поеду в Тарн, зная то, чего не знает никто из тех, кто туда едет.

Разница между худшим и лучшим была велика, а цена — один вечер.

Странно, что я не сделал этого раньше.

* * *

Где её искать, я не знал и спросил у Елены.

— Игни? — Елена не подняла головы от списка. — Круг ходит.

— Какой круг?

— Обычный. Вокруг.

Она черкнула что-то и всё-таки посмотрела на меня.

— С прилива ходит. Каждый день, с утра. По кругу вокруг деревни, версты полторы от края. Смотрит.

— Что смотрит?

— Ничего. — Елена пожала плечами. — В том и дело, что ничего. Восемь месяцев ничего.

— Ей за это платят?

— Ей за это ничего не платят. Хад пробовал вписать, она сказала, чтоб не выдумывал.

Она вернулась к списку, потом добавила, не поднимая головы:

— Ты если пойдёшь, не разговаривай много. Она этого не любит.

* * *

Я вышел затемно и встал у северного края, где начиналась старая дорога.

Она прошла мимо меня минут через двадцать.

Маленькая, в короткой куртке, без доспеха — только наручи. Шла быстро, не по тропе, а рядом с ней, по нетронутому.

— Игни.

Она не остановилась.

— Я Алекс. Сын Артура.

— Знаю.

— Можно с вами?

— Нет.

Она прошла ещё шагов десять и не обернулась.

Я постоял.

Потом развернулся и пошёл домой, и по дороге разобрал, что сделал неправильно.

Ошибка была понятная. Я попросил у неё то, что стоит ей времени и внимания, и не предложил ничего взамен, и вдобавок сделал это в первую же минуту. Так у меня уже не получалось однажды, с Лизой, полтора года назад, и я это записал и, судя по всему, не выучил.

Дальше я стал думать, что могу ей дать.

Денег у неё и так нет и она их не берёт — значит, деньги мимо. Работу за неё сделать не могу. Что-то знать, чего не знает она, — вряд ли.

Оставалось одно.

Она ходит одна восемь месяцев и никто не спросил её, зачем.

* * *

На следующее утро я снова стоял у северного края.

— Что вы там ищете?

Игни остановилась.

Впервые за два дня посмотрела на меня как следует.

— С чего ты взял, что я ищу?

— Восемь месяцев ходить и ничего не находить — это не работа. Это проверка. А проверяют, когда ждут, что что-то будет.

Она молчала секунды три.

— Иди сзади, — сказала она. — На пять шагов. И под ноги смотри, а не на меня.

* * *

Круг занял почти три часа.

Первые полчаса я думал, что справлюсь легко.

Она шла быстрее, чем ходит Артур, и не по тропе, а рядом, и это оказалось главным: по тропе снег утоптан, а рядом он держит через раз. Нога встаёт, наст трещит, нога уходит по колено, и ты вытаскиваешь её вместе с настом, который цепляется за голенище.

К концу первого часа у меня горело в бёдрах.

Ко второму — стало ровно. Тело нашло, как идти: короче шаг, выше колено, не спешить на подъёме.

Зато начал мёрзнуть пот.

Под курткой было мокро, и на открытых местах, где сквозило, мокрое становилось холодным сразу, и меня начинало трясти, и это проходило только тогда, когда снова шли в подъём.

Глаза слезились от ветра, и слёзы замерзали на ресницах.

Игни за три часа не остановилась ни разу, чтобы отдохнуть.

Первый час она не сказала ничего.

Я тоже молчал, потому что помнил, что сказала Елена, и потому что дышать и говорить одновременно у меня не выходило.

* * *

Круг шёл не ровным кольцом, а рвано: где-то она отходила от деревни версты на две, где-то срезала почти к самым огородам. Я сначала решил, что это по местности. Потом заметил, что срезает она там, где открыто на три стороны, и уходит дальше там, где подлесок густой.

Получается, круг у неё не по расстоянию, а по тому, откуда можно подойти незаметно.

Я стал прикидывать, сколько таких мест вокруг деревни, и на восьмом сбился, потому что она свернула.

За северо-западным клином она вдруг остановилась и присела.

Я подошёл и присел рядом.

Снег был перебит на пятне шагов в пять шириной. Мелко, часто, без порядка.

— Ну?

Я посмотрел.

— Птицы. Много. Кормились.

— Сколько времени назад?

— Вчера или позавчера. Края у следов оплыли, но не до конца, а мело позавчера ночью. — Я подумал. — Значит, вчера.

— Ага. — Она не двинулась. — Дальше.

— Что дальше?

— Птица тут не кормится. Тут нечем. Птица тут кормится, когда снизу что-то раскопали.

Я посмотрел ещё раз и только теперь увидел то, что она увидела сразу: под перебитым снегом шла полоса. Не след — борозда, шириной в ладонь, засыпанная и оттого почти незаметная.

— Кто?

— Барсук. — Игни поднялась и отряхнула колени. — Барсук, Алекс. Не всё, что раскопано, — это плохо.

Она пошла дальше.

Я постоял ещё немного над бороздой, потому что мне было важно запомнить, как она выглядит, раз уж я её не увидел.

* * *

На втором часу она остановилась у оврага, посмотрела вниз и сказала:

— Ну спрашивай уже. Не за этим же ты припёрся.

Я собрался.

— Отец сказал, что моё место — впереди. Разведчик. Я хочу знать, что в этом самое трудное.

— Не сдохнуть.

— Это очевидно.

Она хмыкнула.

— Раз очевидно, тогда не оно.

Она пошла дальше, и я решил, что разговор кончился, и он не кончился.

* * *

— Идёшь ты один, — сказала Игни, не оборачиваясь. — В лёгком. Броню не наденешь, в броне так не походишь. Значит, если тебя достали — ты уже сделал что-то не так.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно. Это ерунда, этому за год научат. Дальше.

Мы прошли шагов сто.

— Дальше ты возвращаешься и рассказываешь. И вот тут ты либо разведчик, либо мясо.

— Потому что могу ошибиться?

— Потому что можешь не сказать.

Она остановилась и повернулась ко мне.

— Ошибиться — это когда ты увидел куст и решил, что зверь. Так все ошибаются, и это лечится. Не сказать — это когда ты видел и не принёс.

— Я запоминаю всё, что вижу.

— Ты запоминаешь всё, что заметил, — сказала Игни. — Это разные вещи, и разница тебя убьёт.

Она пошла дальше.

— Упускают не то, чего не видели. Упускают то, что видели и решили, что мелочь.

* * *

Я стал разбирать это на ходу.

— Тогда надо приносить всё. Не отсеивать вообще. Даже если кажется, что ерунда.

— Ага. Три часа будешь рассказывать, пока они стоят.

— Получается, отсеивать всё-таки надо.

— Надо.

— Тогда по какому признаку?

Игни остановилась второй раз.

Посмотрела на меня внимательно, и я не смог понять, что это значит.

— Сколько тебе?

— Девять.

— Ага, — сказала она. — Ну да.

И пошла дальше.

Мне это не понравилось. Обычно, когда я задаю точный вопрос, взрослые либо отвечают, либо говорят, что не знают. Она сделала третье, чего у меня в списке не было.

— Я неправильно спросил?

— Ты правильно спросил. Просто ответ не у тебя.

— В каком смысле не у меня?

— В том, что важное — это не то, что важно тебе. Важное — это то, что нужно тому, кто там не был. — Она пожала плечами. — Защитнику одно нужно. Задней линии другое. Командиру третье. А ты один и видел один раз.

— Значит, надо держать в голове, что нужно каждому из них.

— Ну.

— Это можно расписать. Список по местам. Я составлю.

Игни хмыкнула и не ответила.

Я подождал ещё немного и спросил напрямую.

— Так не сработает?

— Не знаю, — сказала она. — Может, и сработает. Я шесть лет хожу и словами это не складываю, так что бумагу твою я не читала.

Она помолчала.

— Только обычно понимают потом. Когда принесли всё, что заметили, и кто-то всё равно лёг.

* * *

Третий час мы шли молча.

На западной стороне она сошла с круга и поднялась на пригорок, и я поднялся за ней. Оттуда деревня была видна целиком: крыши, дым, две недостроенные стены, серое поле и за полем лес.

— Артур говорил, ты придёшь, — сказала Игни.

Я повернулся к ней.

— Когда говорил?

— Летом. Или осенью.

— И что он сказал?

— Что придёшь.

Я стал думать, была это догадка или договорённость, и не смог решить. Если догадка — Артур знает меня лучше, чем я предполагал. Если договорённость — он второй раз за зиму устроил мне что-то, не сказав об этом.

Оба варианта были неприятные по-разному.

— Он ещё что-то говорил?

— Не-а.

Она смотрела на деревню.

— Восемь месяцев хожу, — сказала она вдруг. — Ничего. Ни следа, ни ямы, ни птицы не той. Ничего.

— Тогда почему ходите?

— А если перестану и в тот же день будет?

Она сказала это ровно, без выражения, и я понял, что вопрос не мне.

Потом она сплюнула, спустилась с пригорка и пошла дальше по кругу, и я пошёл за ней, и до конца обхода никто из нас больше ничего не сказал.

* * *

У северного края она остановилась.

— Всё. Дальше сам дойдёшь.

— Спасибо.

— Угу.

Она уже отвернулась, и тут я всё-таки спросил.

— Отец сказал: спроси у неё, если не боишься. Что он имел в виду?

Игни фыркнула.

— Что я неприятная.

И ушла.

* * *

Артур вернулся к темноте.

Я подождал, пока он поест, и сел напротив.

— Я сегодня ходил с Игни. Круг.

— Угу.

— Она сказала, ты говорил ей, что я приду.

Артур резал хлеб и не остановился.

— Говорил.

— Ты просил её со мной поговорить?

— Нет.

— Тогда откуда ты знал?

Он положил нож.

— Ты полтора года ходишь и всех спрашиваешь. Тут спрашивать больше некого.

Это был ответ, и он даже был логичным, и я всё равно не мог решить, правда это или он просто закрыл вопрос.

Я попробовал зайти с другой стороны.

— А если бы я не пошёл?

— Значит, не пошёл бы.

Он придвинул миску и стал есть, и я понял, что дальше давить бессмысленно: у него это выглядит одинаково и когда он не хочет говорить, и когда говорить нечего.

Нири посмотрела на нас от печи и ничего не сказала.

* * *

Дома я записал всё, что запомнил, пока не стёрлось.

Получилось шесть строк. Пять я понимал.

Шестая была про то, что важное решает не тот, кто смотрел, а тот, кто не был.

Я перечитал её раз пятнадцать и в конце концов решил, что задача решаемая.

Мест в отряде пять. У каждого свои заботы, и заботы эти постоянные: защитнику нужно, где встать и откуда придёт; нападающим — сколько их и с какой стороны обходить; задней линии — есть ли откуда стрелять; командиру — можно ли не ходить вообще.

Выходит, нужно пять списков. По списку на место.

Я начал первый тем же вечером и дошёл до одиннадцатой строки, и она получилась хорошая.

То, что Игни на мою бумагу хмыкнула и не ответила, я записал отдельно и решил, что это потому, что она шесть лет ходит и перестала раскладывать. Люди, которые умеют что-то долго, часто не могут объяснить как. Я проверял это на Артуре три раза.

Потом посмотрел на строчку про восемь месяцев и на то, что она сказала про если перестану.

Эту я записал отдельно и никак не подписал, потому что не понял, к чему её приложить.

А внизу дописал ещё одну — не про Игни.

Я весь вечер возвращался к барсучьей борозде. Не потому, что она была важная: барсук есть барсук. А потому, что я стоял над ней, смотрел прямо на неё и не видел, пока мне не сказали. И увидел только тогда, когда узнал, что там есть на что смотреть.

Выходило, что я вижу не то, что есть, а то, для чего у меня заранее заготовлено место.

* * *

Наутро я встал затемно.

Оделся, взял нож — короткий, длинный на кругу ни к чему, — и вышел до того, как поднялся Артур.

У северного края я подождал, пока рассветёт настолько, чтобы читался снег.

Игни не было: она проходит здесь позже.

Я пошёл её кругом сам.

Шёл рядом с тропой, по нетронутому, как шла она. Срезал там, где открыто, и уходил дальше там, где подлесок.

За северо-западным клином я нашёл вчерашнее место — птицы, перебитый снег, борозда шириной в ладонь.

Барсук за ночь прошёл ещё раз: борозда была свежее и шла на два шага дальше, чем вчера.

Я присел над ней и просидел, наверное, долго, потому что, когда встал, ноги затекли, а слева, у деревни, уже топили — дым шёл прямо вверх.

Глава 24. Что не помещается

Дороги встали в конце первого весеннего месяца, и через восемь дней после этого пришёл первый обоз.

В деревне это всегда событие, но в этот раз вышло больше обычного. Зима была долгая, соль кончилась у половины домов ещё до последнего снега, и обоз ждали не как торговлю, а как еду.

Он пришёл к полудню: четыре телеги, шесть возчиков, двое верховых охраны. Верховые слезли и первым делом пошли к колодцу, и по тому, как они шли, было видно, что дорога далась.

К телегам вышли все, кто мог ходить.

— Соль где?

— В третьей.

— Почём?

— Как в том году.

— Как в том году?! В том году она была по-божески, а сейчас…

— Сейчас она та же самая, Гарт.

— Та же самая, а мешок меньше!

— Мешок тот же.

— Я тебе говорю, меньше.

Гарт спорил про соль громче остальных и первым же её взял — два мешка, — и, отходя, сказал через плечо, что берёт только потому, что деваться некуда.

Елена обошла все четыре телеги дважды, прежде чем что-то тронуть.

— Верёвка в этом году лучше.

— Лучше.

— Я говорила? Я говорила: не берите у прохожих, дождитесь обоза. Кто мне не верил?

Ей никто не ответил, потому что все были заняты.

Мадис купил ниток и остался недоволен: сказал, что нитка тонкая, что такой шить только по мягкому, и что теперь до лета ходить с этой.

Я стоял и смотрел на возчиков, а не на телеги.

Обоз шёл на Тарн и уходил обратно через четыре дня.

Значит, у меня было четыре дня.

* * *

Вещи я собрал за вечер.

Их оказалось до смешного мало. Доспех — наручи, плечи, нагрудник. Книга Хада. Четыре дощечки, связанные вместе. Нож с печатью. Смена белья, вторая рубаха, шапка. Деньги в двух местах, потому что в одном глупо.

Укладывал я дважды.

Первый раз положил доспех сверху, потом снял всё и переложил: доспех вниз, плоским к спине, потому что нагрудник давит углом, если он лежит поперёк. Книгу — вдоль, к той же стенке, иначе она гнётся. Дощечки между рубахами, чтобы воск не тёрся.

Потом надел мешок и походил по сеням.

Тянуло вправо. Я переложил ещё раз.

Тянуть перестало, и я постоял, привыкая: мешок оказался тяжелее, чем выглядел, и это было первое, что я узнал про свои вещи, — что их немного, а нести неудобно.

Всё это уместилось и оставило место сверху.

Я посидел над мешком, потом взял дощечку и написал список тех, к кому надо зайти.

В списке было девять имён.

С мешком было понятно, что делать. Со списком — нет.

* * *

Ещё у меня был вопрос, который лежал у меня с зимы с пометкой «сразу».

Старшего возчика звали Керт, и он оказался занят до вечера, а вечером — сговорчив.

— В Тарне? — Он подумал. — Хлеб медяк. Ну, полтора, если белый, но белый тебе зачем.

— Койка?

— Смотря где. У ворот четыре, ближе к середине шесть, а есть и по два, но там тебя обчистят в первую ночь.

Я записал.

— А еда за день? Не хлеб, а вообще прожить.

— Медяков пять. Шесть. — Он почесал шею. — Я, честно скажу, давно там не жил. Я туда прихожу и ухожу. Ты у Толда спроси, он в Тарне зимовал.

Толд был вторым возчиком, помоложе, и на те же вопросы ответил иначе: хлеб полтора, койка от пяти, день — восемь.

Разница выходила почти вдвое.

Я сначала решил, что кто-то из них врёт. Потом подумал ещё и понял, что вернее другое: Керт последний раз жил там давно, а Толд — этой зимой, и за это время цены выросли. И, скорее всего, растут до сих пор, пока я тут считаю.

Значит, брать надо большее число. И брать с запасом, потому что оба говорили про сегодня, а я приеду через шесть дней.

Я исправил счёт и получил цифру, которая мне не понравилась.

Денег хватало на два месяца. Если экономить — на три.

Раньше я бы на этом остановился и стал думать, где взять ещё. Теперь я довольно быстро сообразил, что взять негде, и что вопрос не в этом, а в том, за сколько дней в Тарне я найду работу.

Ответа у меня не было.

Я записал его как первое, что надо будет выяснить на месте, и впервые за зиму подумал, что зря не спросил у Артура.

* * *

К Мадису я пошёл первым, потому что это было самое простое.

Он подгонял нагрудник третий раз и третий раз ругался.

— Растёшь как не в себя. Я его в прошлом году делал, помнишь? Он тебе был велик. Велик был!

— Был.

— А теперь впритык. — Он подёргал ремень. — Я тебе его на вырост шил, и ты этот вырост за год выел. Дальше что делать будешь?

— В городе кожевники есть.

— В городе, — сказал Мадис таким тоном, будто я сказал глупость, и тут же добавил: — Ну да, есть. Хорошие даже. Я у одного учился.

Он затянул ремень, отступил и посмотрел.

— Сядь. Встань. Руку подними.

Я сделал.

— Годится. — Он отвернулся к столу. — Плечи через год менять. Не тяни, а то будешь ходить как в бочке.

Я отдал ему то, что было условлено, и он взял, не пересчитывая, и сунул в ящик не глядя.

Это было понятно и закрыто, и я вышел от него с ощущением, что первый пункт списка не считается.

* * *

София собирала что-то в углу и уронила, когда я вошёл.

— А. Ты. Я думала, ты в конце.

— Я решил не в конце.

— Ну и правильно, а то в конце все приходят разом, и я потом… — Она махнула рукой. — Неважно.

Она подошла к сундуку и стала в нём рыться, и говорила, не оборачиваясь.

— Я тебе хотела книгу дать, а потом подумала, что ты их все прочёл и толку не будет. У меня нет ничего, чего ты не знаешь. Это, наверное, стыдно, но у меня правда нет.

— Вы меня научили читать.

— Это любой бы научил.

— Не любой. Марн не стал бы, у него нет времени. Настя не умеет объяснять.

— Настя прекрасно объясняет.

— Настя объясняет один раз.

София засмеялась и вытащила из сундука свёрток.

— Держи. Только не разворачивай тут, у меня сквозняк.

Я всё равно развернул, потому что не люблю уносить непонятное.

Внутри была бумага.

Не восковые дощечки, не бересто — настоящая, стопкой в палец толщиной, немного желтоватая и с рваным краем с одной стороны.

Я стоял и считал листы.

— Не считай, там сорок два. — София забрала у меня свёрток и завернула обратно. — Сорок два, я сама пересчитывала. Тебе там писать будут заставлять, а бумага в городе дорогая, я знаю.

— Она и здесь дорогая.

— Здесь она мне без надобности. — Она сунула свёрток мне в руки. — Я на дощечках тридцать лет пишу и ещё тридцать напишу. Всё, иди, у меня сквозняк.

Я не был уверен, что сквозняк.

* * *

Настя приняла меня в лечебнице и первым делом отобрала мешок.

— Что несёшь?

— Ничего. Я к вам.

— Тогда садись, раз пришёл. — Она села напротив и взяла мою руку, повернула, посмотрела на ладонь. — Мозоли есть, это хорошо. Кисть покажи.

Я показал.

Она подержала, повертела и отпустила.

— Та, которую тянул, слабее. Разница небольшая, но есть. Будешь в городе давать нагрузку — начинай с неё, а не с сильной. Иначе разъедутся окончательно, и потом ничего не сделаешь.

— Понял.

— Ничего ты не понял, но запомнил, и ладно.

Она встала, порылась на полке и бросила мне свёрток поменьше.

— Тут корень. Если живот скрутит от чужой еды — жуёшь, не глотая, треть за раз. Горько. Не проглатывай, иначе будет хуже, чем было.

— Спасибо.

— Угу.

Она вернулась к своим полкам, и я думал, что на этом всё, и уже дошёл до двери.

— Алекс.

Я обернулся.

— В городе таких, как ты, много, — сказала Настя, не оборачиваясь. — Это я к тому, чтобы ты не удивился.

Она сказала это ровно, продолжая перекладывать, и я вышел, так и не поняв, было это предупреждение или утешение.

* * *

К Марну я пошёл на третий день.

Он стоял у стола и что-то переписывал, и когда я вошёл, кивнул и продолжил.

— Я уезжаю через день.

— Знаю.

— Вы полгода назад задали мне вопрос.

Марн отложил перо и сел.

Я это отметил. Он садился не всегда.

— Задал.

— Я думал.

— Хорошо.

Я вытащил дощечку и положил перед ним.

— Вы сказали, что я назвал всех как дорогу. Я разобрал, почему так вышло. Потому что я описывал людей по тому, что они дают. Это неправильно, потому что тогда человек и то, что он даёт, — одно и то же, а это разные вещи.

— Ну.

— Я составил заново. Вот. Здесь про каждого написано не то, что он мне даёт, а какой он.

Марн взял дощечку и стал читать.

Читал он долго, дольше, чем нужно на девять строк.

— Хорошая работа, — сказал он наконец.

Я ждал продолжения.

— Правда хорошая, — повторил Марн. — Ты услышал и переделал, и переделал по существу. Большинство взрослых так не могут.

Он положил дощечку обратно.

— Один вопрос можно?

— Да.

— Если бы кто-нибудь из этих девяти составил такую же дощечку, — сказал Марн, — ты бы там был?

Я открыл рот и закрыл.

— Не знаю.

— А если бы был — на каком месте?

Я стал считать и почти сразу понял, что считать нечем.

Я знал, что даю каждому из них. Мадису — работу и деньги. Хаду — вечера у корыта. Софии — ученика, на котором видно, что она умеет. Это можно было взвесить.

А какой я — я не знал. То есть я знал, какой я, но не знал, каким я у них выгляжу, и это оказались тоже разные вещи, ровно как с человеком и тем, что он даёт.

— У меня нет способа это узнать.

— Есть, — сказал Марн. — Спросить.

— Они ответят вежливо.

— Да, — согласился он. — Скорее всего.

Он подождал немного и не стал ничего добавлять, и я понял, что разговор кончился и что ответа мне опять не дали.

Уже в дверях я обернулся.

— Вы знали, что я не смогу ответить.

— Знал.

— Тогда зачем спрашивали?

Марн взял перо обратно.

— Чтобы ты увёз вопрос, а не ответ. Ответ бы ты потерял по дороге.

* * *

С Лизой я столкнулся у колодца и не был к этому готов.

— Уезжаешь.

— Послезавтра.

— Ага.

Она поставила ведро и вытерла руки.

— Ты Насте сказал?

— Сказал.

— А мне не пришёл.

— Ты у меня в списке.

— В списке, — повторила Лиза.

Я услышал, как это прозвучало, но не сразу понял почему, и пока думал, она уже говорила дальше.

— Ладно. Я в лечебнице теперь с утра до вечера, меня всё равно не поймать.

— Ты решила окончательно?

— Ага.

— Почему?

Лиза пожала плечами.

— А куда я денусь.

Это был не ответ, и она это знала, и я решил не давить.

— Ты писать будешь? — спросила она.

— Родителям буду. С обозами.

— Я не про родителей.

Я подумал.

Врать ей было бессмысленно, потому что она бы поняла, и потому что я не собирался.

— Скорее всего, нет.

Лиза кивнула, как будто именно это и ожидала услышать, и подняла ведро.

— Ну хоть не соврал.

Она пошла к дому, потом остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Тропы я тебе показала не за бумаги. Ты, наверное, до сих пор думаешь, что за бумаги.

И ушла.

Я стоял у колодца и разбирал это минут пять, и в конце концов записал вечером в непонятое, потому что если не за бумаги, то остаётся только одно, и это одно у меня в схеме не помещалось.

* * *

Вик поймал меня у гильдии сам.

— Ты чего ко мне не заходишь?

— Ты в списке.

— В каком списке?

Я показал дощечку. Вик посмотрел, нашёл себя, довольно хмыкнул и тут же нахмурился.

— А чего я седьмой?

— Список не по важности.

— А по чему?

— По тому, кто ближе живёт.

— А. — Он подумал. — Ну ладно.

Он полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу.

— На. Только не смейся.

Внутри было точило. Маленькое, с ладонь, потёртое до блеска с одной стороны.

— Это то самое?

— Ну а какое ещё.

Он точил им каждый вечер весь последний год. Я видел это своими глазами раз сорок.

— А ты чем будешь?

— А я себе новое куплю, — сказал Вик. — У обозного как раз есть. Хорошее, лучше этого.

Он сказал это слишком быстро, и я решил не проверять, есть ли у обозного точило.

— Спасибо.

— Да брось. — Он махнул рукой. — Ты там это. Не лезь вперёд, пока не научат.

Он тут же сообразил, что сказал, и добавил:

— Или лезь. Ты всё равно полезешь.

* * *

Хад отдал письмо в последний день.

Оно было сложено втрое и запечатано воском без оттиска, просто кляксой.

— Держи.

Я взял.

— Печати нет.

— Мне печати не по чину. — Хад вернулся к своим бумагам. — Там знают мою руку.

Я повертел письмо и положил в мешок, и рука сама задержалась.

— Даже не думай, — сказал Хад, не поднимая головы.

— Я не…

— Ты держал его дольше, чем нужно, чтобы положить.

Я убрал руку.

— Открытое письмо никто не читает, — сказал он. — Открытое письмо — это уже не рекомендация, а бумажка. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Ставку я тебе закрыл, там четыре медных сверху за последний вечер, забери у Толма.

Он писал и не смотрел на меня.

Я постоял ещё немного, потому что мне казалось, что должно быть что-то ещё, и потом сообразил, что не должно: за полтора года у нас с ним не случилось ни одного разговора не по делу, и заводить его в последний день было бы странно.

— Спасибо.

— Угу. — Он перевернул лист. — Не позорь меня там.

* * *

Вечером мать перешила куртку.

Она сидела у окна, пока было светло, потом перебралась к лучине, и я слушал, как она откусывает нитку — коротко, всегда одинаково.

Артур точил меч у порога и не поднимал головы.

— Три дня пути будет холодно, — сказала Нири. — Дальше отпустит.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, ты не ездил. — Она откусила нитку. — Спать будешь под телегой, а не в телеге. В телеге товар.

— Хорошо.

— И не бери еду у первого, кто предложит. Бери у того, кто уже дал кому-то другому.

Я посмотрел на неё.

Это была хорошая мысль, и я бы до неё не додумался, и главное — она не была про еду.

— Откуда ты это знаешь?

— Ездила, — сказала Нири и больше ничего не добавила.

Артур продолжал точить.

Куртку она отдала мне уже в темноте.

Я надел. Рукава были длиннее прежних на палец, и в плечах шире, и подкладка на груди шла в два слоя.

— Велика.

— К осени будет впору, — сказала Нири. — А до осени носи как есть.

* * *

Ночью я в последний раз разложил мешок.

Доспех. Книга. Четыре дощечки. Бумага Софии, сорок два листа. Корень Насти. Письмо Хада. Деньги в двух местах.

Нож с печатью.

Я достал его и посмотрел на кругляш с конями, у которых были крылья, и в третий раз за год стал думать, писать ли.

Довод был тот же, что и раньше: я не знал, чего просить. Просьба тратится один раз, и потратить её на «здравствуйте, я ваш внук» — не потратить, а выбросить.

Я убрал нож обратно.

Потом посмотрел на мешок.

Всё, что у меня было, лежало в нём, и сверху оставалось место, и в этом месте не помещалось только одно.

Девять имён на дощечке.

Я обошёл всех девятерых за четыре дня. С четверыми рассчитался — деньгами, работой, вежливостью. С остальными пятью у меня не сходилось: они дали больше, чем я вернул, и способа вернуть я не нашёл, и они, кажется, его и не ждали.

Я привык, что если не сходится, значит, ошибка в расчёте.

Тут ошибки не было.

Я взял дощечку с девятью именами, подержал её и не стал стирать.

Положил сверху, в пустое место, и затянул горловину.

Мешок закрылся.

Глава 25. Шесть дней

Обоз вышел затемно, потому что Керт не любил выходить в тепло.

Я это узнал накануне: он сказал, что по холодку лошадь идёт, а по солнцу тянет, и что все, кто выходит после завтрака, встают ночью в поле. Он сказал это дважды, в тех же словах, и я решил, что это у него готовое.

Мать вышла к телегам и не пошла дальше.

Она поправила мне лямку, хотя лямка была нормальная, и сказала:

— Пошли.

И ушла первой.

Я стоял и смотрел ей вслед, и мне нужно было время, чтобы понять, что она сделала это нарочно: она ушла раньше, чем ушёл я, и поэтому не осталась стоять на дороге.

Артур закинул свой мешок в четвёртую телегу и пошёл рядом.

Я знал, что он идёт до Тарна и возвращается с этим же обозом обратно. Он сказал об этом один раз, зимой, и больше не повторял.

* * *

Дорога от Крагмора идёт вниз через ельник, потом в поле.

Пять километров — это до подземелья, и дальше этого я не был ни разу за две жизни в этом теле. Я готовился к тому, что будет какое-то чувство.

Чувства не было.

Земля была та же, ели те же, из-под колеса вылетел тот же серый камень, какие лежат у нас за околицей. Граница мира оказалась ничем не отмечена, и это меня даже устроило: я не люблю, когда важное происходит без предупреждения, но ещё меньше люблю, когда мне сообщают, что оно происходит.

Новое началось не там, где я ждал.

Дорога всё время поворачивала.

К полудню я перестал понимать, где деревня. Я знал, что она сзади, но сзади было уже не одно направление, а размазанная четверть неба, и, чтобы её удержать, надо было запоминать каждый поворот. Я запоминал первые семь и бросил на восьмом.

В деревне я всегда знал, где что.

Это оказалась первая вещь, которую дорога у меня забрала, и она забрала её за полдня.

* * *

Вторую она забрала к вечеру.

Обоз идёт шагом, и шаг этот не свой, а лошадиный: не быстрее и не медленнее, чем идёт телега, и остановиться, когда тебе надо, нельзя — можно только отстать и потом догонять.

Первые часа три было легко.

К четвёртому у меня загорелась левая пятка. Я переобулся на ходу, переложил портянку, и стало лучше на полверсты.

К вечеру пятка стёрлась до мокрого, и я старался ставить ногу на внешний край, и от этого к ночи заболело колено.

Мешок за день стал вдвое тяжелее, хотя в нём ничего не прибавилось.

Плечи он натёр в двух местах, и я перевязал лямки тряпкой, и Толд, глядя на это, сказал:

— Не так. Дай сюда.

Он перекинул лямку иначе — не через плечо, а низом, под мышку, — и стало легче, и я целый вечер разбирал, почему, и разобрал: вес пошёл на спину, а не на кость.

Спал я под телегой, как велела мать.

Земля холодная снизу и мокрая от росы сверху, и первую ночь я почти не спал: у меня замёрзли ноги, и я лежал и думал, что не понимаю, как это делают взрослые каждый день.

Вторую спал как убитый.

* * *

Ели в первый день на ходу.

Мешок с едой мне собрала мать, и я решил не трогать его до третьего дня — своё кончается ровно тогда, когда становится нужнее всего.

Возчики жевали своё и не предлагали.

На второй стоянке Толд достал полкруга сыра и стал резать. Он отрезал себе, отрезал Керту, отрезал охраннику, который сидел ближе, и в этот момент я подошёл и сел.

Он отрезал и мне.

Это правило дала мне мать: бери не у первого, кто предложил, а у того, кто уже дал кому-то другому. Я применил его в первый раз в жизни и получил кусок сыра, и весь остаток дня разбирал, почему оно работает.

К вечеру я разобрал: тот, кто предлагает первым, чего-то от тебя хочет, потому что предложить — это ход. А тот, кто уже раздал троим, ничего не хочет, он просто режет сыр, и ты в его счёте не отдельная строка.

Это было полезно и неприятно одновременно.

Неприятно потому, что я два года выстраивал отношения ровно как первый.

* * *

Вечерами у костра говорили.

— …я ей говорю: не поеду больше зимой. Она: а на что жить? Я говорю: на что-нибудь.

— И поехал.

— Слышь, Керт, а помнишь, как у Мокрого брода телега села?

— Село у него всё, что могло сесть.

— Она не сама села! Там подмыло!

— Подмыло. Три года как подмыло, а он всё туда правит.

— Я не туда правил, я объезжал!

— Ага. Объезжал он.

Смеялись всей стоянкой, включая того, над кем смеялись.

Потом кто-то спросил, правда ли, что в Тарне за въезд теперь берут с телеги, и разговор ушёл на пошлины, и на пошлинах он держался до самой темноты, потому что каждый знал, как правильно, и каждый знал по-своему.

Я сидел с краю и слушал.

Меня никто не гнал и никто со мной не заговаривал, и это меня устраивало: слушать было выгоднее, чем говорить.

К третьему вечеру я знал, у кого из шестерых сколько детей, кто кому должен и почему Керт не берёт в обоз человека по имени Сав.

Ничего из этого мне было не нужно.

Я всё равно запомнил, потому что это единственное, что там можно было собирать.

* * *

Деревня попалась на второй день к вечеру.

Домов в ней было десятка полтора, ниже наших, с земляной подсыпкой к стенам. Обоз встал у крайнего двора, поменяли воду, отдали кому-то соль, взяли мешок чего-то тяжёлого.

Я обошёл её кругом, потому что мне надо было размять ноги, и потому что мне надо было её посмотреть.

Ни гильдии, ни храма. Одна общая печь под навесом.

— Дроки, — сказал Керт, когда я спросил. — Это Нижние. Верхние за рекой, там побольше.

Вечером я достал книгу.

«Всезнание о Нергале», карта третья, юго-восточные земли Ролана. Тарн там был. Дорога была — тонкой линией, довольно приблизительной, если сравнивать с тем, как мы шли. Крагмора не было, это я знал давно.

Дроков тоже не было. Ни Нижних, ни Верхних.

— Керт, сколько таких по дороге?

— Каких?

— Как эти.

Он подумал, шевеля губами.

— Считать со свёртками или без? — Он не дождался ответа. — Полтора десятка. Может, больше, я в стороны не езжу.

Полтора десятка деревень на шесть дней пути.

Я сидел с книгой на коленях и думал не про деревни.

Я два года считал эту книгу описанием мира. Она стоила пятнадцать серебряных, я вычистил под неё сотни магорганов, и я знал в ней страницы наизусть. И теперь выходило, что в ней нет полутора десятков мест, где живут люди, — и не потому, что автор ошибся, а потому, что он их не считал местами.

Выходит, книга — это не мир. Это список того, что кто-то счёл нужным записать.

А тогда всё, что там написано про тварей, про гнёзда, про королевство, — тоже не мир, а чей-то список.

Я сидел с этим довольно долго и в конце концов записал коротко, потому что длинно у меня не выходило:

Карта — не земля. Это то, что кому-то было важно.

Раньше я бы записал, сколько деревень.

* * *

На третий день я стал работать.

Вышло случайно. Керт на стоянке считал мешки и сбился, начал заново, снова сбился и выругался коротко, но с чувством.

— Сорок один, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Чего?

— В третьей телеге сорок один мешок. Я утром смотрел, когда грузили. Девять сверху, дальше по восемь.

Керт помолчал, потом полез проверять и вылез недовольный.

— Считать умеешь?

— И писать.

— Писать, — повторил он. — Ну-ка.

Он вытащил из-под сиденья дощечку, засаленную по краям, где у него был записан груз, и там был такой почерк, что я минуту искал, где верх.

Дальше было просто. До вечера я переписал ему всё набело на свою дощечку, разбил по дворам и по деревням, сложил, что где отдавать, и посчитал, сколько остаётся к Тарну.

Керт смотрел на это молча.

— Сколько ты за это возьмёшь? — спросил он наконец.

Я знал, что надо назвать цену, потому что бесплатно портит цену на будущее. Я знал даже, какую: за вечер у корыта в гильдии платили шесть медных.

— Три медных.

— Три, — сказал Керт. — Ты бы ещё один сказал.

Он отсчитал пять и добавил, что если мальчишка сам сбивает себе цену, то он, Керт, за это отвечать не нанимался.

Я записал это отдельной строкой, потому что не понял.

По моему счёту он только что заплатил больше, чем должен был. По его счёту он что-то этим себе купил, и я не знал, что.

* * *

Охранников было двое.

Молодой ехал впереди и почти всё время молчал. Второго звали Барк, он был лет сорока и с седой полосой в бороде, и он на каждой стоянке проверял подпругу, даже когда не садился верхом. Я насчитал за шесть дней девятнадцать раз.

Он спрашивал у всех, откуда они, и про себя не сказал ничего.

— А ты, стало быть, из Крагмора. Это где прилив отстал?

— Там.

— Слыхал. — Он затянул ремень и потрогал ещё раз. — Много положили?

— Семерых.

— Семерых, — сказал Барк и больше про это не спрашивал, и я потом сообразил, что он и не спрашивал, а проверял, что ему сказали в Тарне.

Я смотрел, как они работают.

На стоянках они вставали так, чтобы видеть дорогу с двух сторон, и это было правильно. Но молодой садился к костру спиной к лесу, а Барк уходил спать, не сказав второму, куда идёт, и никто из них ни разу не обошёл стоянку кругом.

Отряд Хада на охоте так не стоял. А пак Веска в деревне не стоял вообще: у них всегда кто-то шёл по кругу, и это было видно даже мне, девятилетнему, из-за забора.

Я сложил это и получил вывод.

Обозная охрана — это не отряд. Это двое, которых наняли за то, что они с оружием. Получается, отряд Хада — не то же, что «люди, которых наняли». Значит, мой отец не рядовой человек с мечом. Значит, там, в Тарне, где меряют по-настоящему, он окажется не внизу, а где-то повыше, и я приеду туда не пустым.

Я записал это как вывод, а не как гипотезу.

Потом посмотрел на строку и приписал сбоку «проверить», потому что так было положено по моим же правилам.

Приписал я, если честно, для порядка. Проверять я не собирался: вывод был приятный, а приятное я проверяю хуже.

* * *

Ночью четвёртого дня Артур точил меч у костра.

Я лежал под телегой и слушал, как идёт камень: два длинных, один короткий, пауза.

— Отец.

— М.

— В городе четыре школы. Почему меч?

— Потому что тебя туда возьмут. — Камень не остановился. — В остальные не возьмут.

— Почему?

— Потому что за них платят, а за эту заплатит гильдия.

Это я знал и без него, и он знал, что я знаю.

Камень прошёл ещё дважды и остановился.

Я приподнялся на локте, потому что он останавливался редко.

Артур сидел и смотрел на клинок, и я приготовился к тому, что сейчас будет что-то, чего я не слышал за три года.

— Наручи не снимай в первый месяц, — сказал он. — Даже когда скажут, что можно.

— Почему?

— Потому что в первый месяц бьют не по правилам.

Камень пошёл снова: два длинных, один короткий.

Я лёг обратно.

Я разбирал это два дня и ничего не разобрал, кроме того, что он остановился раньше, чем сказал, — а значит, сказал не то, на чём остановился.

* * *

На пятый день я сломал колесо.

Точнее, я его не ломал. Я утром шёл рядом со второй телегой и увидел, что чека в правом переднем сидит не так, как в остальных: у неё блестела шляпка с одного бока. Она блестела потому, что тёрлась.

Я сказал Толду.

— Ходит она, — сказал Толд. — Она с осени ходит.

— Она стёрлась с одной стороны.

— Она всегда с одной стороны. — Он поправил ремень на плече. — Ты, малой, глазастый, конечно, но ты телегу первый раз видишь.

Я отошёл и посчитал.

Дорога впереди шла под уклон к броду, у нас там была вторая тяжёлая телега, и на уклоне колесо давит наружу. Если чека вышла на палец за осень, то на уклоне она выйдет за раз.

Я сказал Керту.

Керт спросил:

— Какая телега?

— Вторая. Правое переднее.

Он не пошёл смотреть. Он сказал Толду встать и посмотреть, Толд сходил, вернулся и сказал, что ходит, но дойдёт.

Дошло до брода.

На спуске колесо сошло с оси, телега села на бок, мешки поехали, и мы её вытаскивали вчетвером час с лишним.

Вытаскивали так: сначала сняли верхние мешки и оттащили выше по склону, потом подвели под ось слегу, потом трое налегли, а четвёртый заводил колесо.

Слега соскочила дважды.

На третий раз я держал её плечом снизу, и когда телега пошла, меня прижало к борту, и я упёрся ногами в мокрое и поехал, и Толд схватил меня за шиворот и выдернул.

— Куда лезешь.

— Держал.

— Держал он. Плечом. — Толд посмотрел на меня. — Ну, держал.

Барк всё это время сидел верхом и смотрел в лес, и один раз проверил подпругу.

Когда телегу подняли, Керт вытер руки и посмотрел на меня.

— Который день говорил?

— С утра.

— Угу.

Он ничего не добавил, а вечером на стоянке отдал мне ещё два медных, не объясняя за что, и с этого вечера возчики стали спрашивать у меня, сколько чего осталось, вместо того чтобы считать самим.

Я лёг довольный.

Схема работала. Она работала в Крагморе два года, и вот теперь она работала с чужими людьми, которые видели меня в первый раз: увидь то, чего не видят, скажи вслух, окажись прав, и дальше тебя слушают.

За шесть дней я заработал девять медных.

Я въехал в Тарн, полностью уверенный в этом инструменте.

* * *

Город стал виден к середине шестого дня, и первое, что я увидел, было не город.

Горы справа от дороги шли в три гряды, и на второй гряде, ближе к вершине, чернел провал с осыпью вокруг, а от него вниз шла тропа — набитая, широкая, с колеями.

— Это что?

— Гнездо, — сказал Барк. — Их тут четыре видно. Вон, левее, ещё.

Слова я такого не знал.

— Гнездо чего?

— Ну гнездо. — Он пожевал. — Копуны там. Мелкие, слепые. Их школы собирают.

Я посмотрел на второй провал и на третий и стал считать колеи.

Наше подземелье было не такое.

Наше стояло в низине, а не на склоне, и вход у него был не как чёрная дыра в осыпи, а провал в камне с приступком; и ходили туда отрядами по восемь, а не «школы собирают»; и из него шли плетуны, а не какие-то слепые мелкие.

Выходит, это что-то другое.

Я записал слово отдельно, как записываю все чужие слова: гнездо — так называют дыры в горах у Тарна. Не то же, что наше подземелье. Уточнить.

Дальше пошли поля, потом дома вдоль дороги, потом дома чаще, чем поля.

Потом стена.

* * *

Стена была высотой в четыре человеческих роста, и в ней стояли ворота, и перед воротами стояла очередь.

Я начал считать людей в очереди и досчитал до сорока с чем-то, когда мы въехали, и сбился, и решил, что пересчитаю внутри.

Внутри я не пересчитал.

Улица шла вниз и была полна.

Люди шли в обе стороны и не расступались, а протискивались; кто-то кричал сзади, чтобы дали дорогу телеге; из-за угла тянуло горелым, и не дровами, а чем-то кислым, от чего сразу заслезились глаза, и никто, кроме меня, этого не заметил.

Я поднял голову и увидел вторые этажи, а над ними третьи.

Я честно попробовал ещё раз.

Я взял правую сторону улицы и стал считать людей на ней от угла до угла, и на середине понял, что считаю тех, кого уже считал, потому что они шли мне навстречу, а те, кого я сосчитал в начале, ушли вперёд и стали другими.

За всю жизнь я не видел больше полутораста человек разом — столько нас кормит Крагмор, и это число я знал наизусть.

Здесь их было столько на одной улице от угла до угла.

Я перестал считать.

Это было первое, с чем я в этой жизни встретился и чего нельзя было положить в число, и я шёл за телегой и смотрел по сторонам, и у меня не было никакого способа это записать.

Мы прошли мимо лавки, где на стойке лежало оружие, и я остановился.

Наконечники были тёмные, с зеленью внутри, как магорган на просвет. Я знал, что это, — я два года чистил то, из чего это делают, по шесть медных за вечер. За стеклом лежала связка таких наконечников, штук тридцать, и на верёвке висела дощечка с ценой, и цена была за штуку.

За штуку.

Я стоял и пересчитывал вечера, и Артур сказал:

— Идём.

* * *

Школа стояла в верхнем конце, у второй стены.

Ворота были открыты, во дворе кто-то бегал кругами, и их было много, и они бежали в ногу.

Артур остановился шагов за десять.

— Письмо не мни.

— Не мну.

— Хада спросят — скажешь, что чистил у него на привозе полтора года. Не говори «работал». Скажи что делал.

— Хорошо.

Он посмотрел на ворота, потом на меня.

— Всё.

И развернулся.

Я пошёл к воротам.

Правило про отца я вывел сам, ещё позапрошлой зимой: он не оборачивается, потому что человек, который оборачивается, идёт медленнее. Я проверил это на нём раз двадцать и ни разу не ошибся.

Я решил, что тоже не буду. Мне это ничего не стоило: оборачиваться было незачем, впереди были ворота, и мне надо было думать, что говорить внутри.

У ворот кто-то выкатил бочку, я отступил и посмотрел вправо, чтобы её пропустить.

И увидел улицу.

Артур стоял на середине спуска, шагах в сорока, и смотрел на меня.

Он стоял ровно, руки вдоль тела, как стоят люди, которые остановились по делу, — и никакого дела там не было, потому что дорога у него была одна, вниз, и он на ней стоял лицом обратно.

Он развернулся и пошёл, и больше не оборачивался.

Я стоял у ворот и смотрел ему в спину, пока её не закрыли идущие.

Я знал цену этому лучше, чем кто угодно другой, потому что я сам вывел, что он этого не делает, и сам считал, сколько раз он этого не сделал.

Вечером, когда меня определили и я сел на край чужой койки, я достал дощечку.

Записал я одну строку.

Отец обернулся.

Числа рядом не было.

Глава 26. Проверка

За место во внешнем дворе взяли два медных за ночь.

Деньги у меня лежали в двух местах, как я и уложил их дома: зимний запас — четыре серебряных шестьдесят — зашит в подкладку, а дорожные девять медных в мешочке на поясе.

Я отдал из мешочка четыре сразу, за две ночи, и остался с пятью.

Доставать зашитое при тридцати незнакомых мальчишках я не собирался, и заодно посчитал, что вся моя дорога — шесть дней, счёт Керту, сломанная чека — превратилась в две ночи на камне у стены.

Нас там легло человек тридцать.

Темнота, солома, чужие ноги.

— …а я говорю, берут не шестьдесят, а сорок.

— Шестьдесят.

— Сорок. Мне брат сказал.

— Твой брат в прошлом году не прошёл, я помню.

— Он ногу подвернул.

— Ага. Он ногу подвернул.

— Слышь, а кто-нибудь знает, чего они на второй день дают? Меч или палку?

— Палку.

— Меч.

— Деревянный меч, дурень, он и есть палка.

— Нет, не палка. У палки конца нет, а у меча конец есть, и он туда бьёт.

— Куда туда?

— Ну куда. Куда бьют.

Кто-то засмеялся. Кто-то сказал спать. Кто-то долго возился, устраиваясь, его пнули, и он затих.

— …а если не возьмут, я домой не пойду.

Это сказали тихо, и никто не ответил, и разговор пошёл дальше, про другое.

Я лежал у стены с мешком под головой и рукой в лямке.

Ночью кто-то трижды прошёл вдоль стены в одну сторону и ни разу обратно.

Утром у мальчишки пропали башмаки.

Он ходил по двору и спрашивал, и все отвечали, что не видели, и это была правда: никто из тех, кого он спрашивал, не видел.

Я тоже не видел.

Я мог сказать: трижды вдоль стены, в одну сторону. И на этом человека не найдёшь, а найдёшь только себя, того, кто говорит.

Босой прошёл проверку и потом ходил в чужих.

* * *

Записывали с рассвета, у столов под навесом.

На воротах, пока я стоял в очереди, висел лист с правилами набора, и я прочёл его целиком, потому что читать я умею и потому что стоять было долго.

Половину я знал: возраст, два дня, рекомендация или плата.

Половину прочёл впервые и понял не всё. Там было про то, что школа не отвечает за вещи, — я оглянулся на босого; про то, что принятый поступает на попечение; и последняя строка, которую я перечитал дважды и запомнил дословно:

«Отказ проверяющего не объясняется и не пересматривается».

Я прочёл это как «спорить бесполезно» и пошёл дальше.

За первым столом сидела женщина лет пятидесяти с двумя стопками бумаги и не подняла головы ни разу.

— Имя.

— Алекс Уоррен.

— Откуда.

— Крагмор.

Она провела пальцем по столбцу.

— Такого нет.

— Он есть. Шесть дней с обозом на восток.

— Мне не нужно, чтобы он был. Мне нужно, чтобы он был здесь.

Она всё-таки написала.

Письмо Хада она сломала ногтем, прочла — я успел досчитать до девяти — сложила и убрала во вторую стопку.

Я вёз его шесть дней и один раз был пойман на том, что держу его дольше, чем нужно.

— Гильдия. Год за год, — сказала она. — Про это тебе скажут отдельно, если возьмут. Читать умеешь?

— Умею.

— Все умеют. К третьему столу. Не заслоняй свет.

За спиной у меня она сказала следующему «имя» тем же голосом.

* * *

Дальше день был длинный, и он весь состоял из очередей.

Очередь к третьему столу, где спрашивают. Очередь на бег, очередь на мешок с песком, очередь к бочке с водой, где черпак был на цепочке, и цепочка была короткая, и приходилось наклоняться.

Двести с чем-то детей и почти столько же взрослых при них.

Взрослые стояли не с детьми, а своей кучей у ворот, разговаривали друг с другом и время от времени показывали пальцем.

Со мной не стоял никто.

К полудню я знал по головам, кто где стоит, а к вечеру перестал понимать, кто из них уже ушёл; двор гудел, и в этом гуле выделялись только те, кто кричал, а кричали взрослые, и кричали они имена, и одно и то же имя могло принадлежать троим, и трое оборачивались, и двое из них шли не туда, куда звали.

Я попробовал сосчитать, сколько нас осталось после первого отсева.

Начал от восточной стены и дошёл до середины, и сбился, потому что они переставали быть на месте раньше, чем я успевал их сложить.

Начал заново от ворот и сбился на том же.

Тогда я бросил.

Я стоял посреди двора, в котором было больше людей, чем я видел за две жизни разом, и не мог сказать, сколько их, и это было не страшно, а как-то пусто — будто у меня забрали инструмент, которым я делаю всё.

* * *

Из того, что было в первый день, я запомнил три вещи.

Первое: за третьим столом мне дали прочесть кусок и написать под диктовку, и я прочёл и написал, а мальчик передо мной писал долго, с усилием, и пропустил два слова. Нам поставили одинаковую галочку.

Я два года покупал грамоту вечерами у корыта.

Здесь она стоила галочку. Столько же, сколько стоило умение написать хоть как-нибудь.

Второе: бег.

Бегали вокруг двора, и человек с бирками считал круги, и я держался в первой трети и мог бы держаться выше. Я не стал, потому что не знал, сколько кругов будет всего, и берёг на конец.

Кругов оказалось шесть, и конец наступил тогда, когда я его ещё не начал.

Третье: мешок с песком.

Поднять на плечо, поднять над головой, пронести двадцать шагов.

На плечо я поднял. Над головой мешок дошёл до подбородка и встал, и я держал его дольше, чем те, кто до меня не поднял, и опустил.

Из десяти поднимали пятеро, и четверо из этих пяти были на голову выше меня.

В Крагморе я был мелкий среди семи знакомых мальчишек, и это ничего не значило.

Здесь я был просто мелкий.

* * *

У бочки со мной заговорили.

— Ты откуда?

— Крагмор.

— Не знаю такого. — Мальчик подставил черпак и пил долго, потом отдал следующему, хотя следующим стоял не я. — Бирн сказал, сегодня отсеют половину, а завтра ещё половину. Он всегда так говорит. Мы с Таллом в прошлом году смотрели, он половину не отсеял.

— Кто такой Бирн?

Он повернулся ко мне целиком.

— Ты не знаешь, кто такой Бирн.

Он сказал это громко и оглянулся посмотреть, слышал ли кто-нибудь ещё.

Никто не слышал, и его это расстроило.

— Мой отец с Бирном не первый год, — сказал он уже тише. — И с Кеттом. Кетт тут вообще ни с кем не разговаривает. Завтра узнаешь.

Он назвал за полминуты три имени, и все — как общих знакомых.

Своего не назвал.

Я запомнил все три, потому что имена, которые роняют вот так, — это карта, а карту я беру любую.

* * *

К вечеру во дворе осталось около ста.

Их не собирали и не объявляли: человек с бирками подходил и говорил что-то короткое, и мальчик шёл к воротам, а от ворот ему навстречу шёл взрослый.

Я стоял у стены и выводил правило.

Сначала выходило просто: убирают тех, кто не поднял мешок. Потом ушёл один из тех, кто поднял. Потом я посмотрел на себя — я не поднял и остался.

Я стал считать иначе: кто уходит, за кем приходят от ворот, кто остаётся один.

И тут сообразил, что не могу их назвать.

Я знал их всех в лицо. Я знал, кто как бежит и кто как берёт мешок. Но лежали они у меня в голове как «тот, что поднял двумя рывками», «тот, что бежит носками внутрь», «босой».

Ни одного имени.

Имён во дворе почти и не звучало — но дело было не в этом, а в том, что мне и не понадобилось.

Марн спросил меня полгода назад, почему я назвал всех людей как дорогу.

Я тогда переделал дощечку и решил, что закрыл вопрос.

* * *

Второй день начался с бирок.

Их раздали у ворот, велели повесить на шнурок, и сто человек перестали быть сотней лиц и стали рядом. Мне достался сорок первый.

Я поймал себя на том, что мне так удобнее.

Потом вышел Бирн.

Широкий, лет сорока, голос слышно у ворот. За весь день он не назвал ни одного имени.

— Двадцать второй, тридцать девятый — взяли деревяшки. Не насмерть. Кто ударит в лицо, идёт домой.

Пары ставили быстро, схватка шла до трёх касаний.

Почти все дрались одинаково: замах, шаг вперёд, размен. Кто крупнее — тот выигрывал.

Отец учил меня не так.

— Сорок первый, шестнадцатый.

* * *

Я вышел.

Дерево в руке было тяжелее моего.

Солнце стояло за спиной у шестнадцатого. Он был выше меня на полторы головы.

Пыль. Круг из чужих ног. Кто-то сзади сказал что-то и замолчал.

Он замахнулся.

Шагнул.

Ударил туда, где я стоял.

Меня там не было.

Я ушёл влево и вперёд, ему под руку, близко, в запах чужой рубахи. Ткнул в бок.

— Есть! — сказал Бирн.

Мы разошлись.

Он пошёл осторожнее. Мелкими шагами. Держал высоко.

Я ждал.

Он двинулся, и я пропустил его мимо, и дерево прошло там, где было плечо. Спина оказалась близко. Я коснулся.

— Есть.

Третий раз он встал и не пошёл.

Стоял и ждал меня.

Я пошёл сам.

Это было хуже. Я ударил рано, он принял, дерево ушло в сторону, руку выбило до локтя, кисть онемела. Я успел коснуться первым, но упал на колено и содрал его о камень.

— Есть. Всё.

Я поднялся.

Дышал ртом. Колено жгло. В ладони отдавало толчками.

Пот шёл по спине под рубахой, и рубаха липла, и это было единственное, о чём я тогда думал.

* * *

— Сорок первый, стой.

Бирн смотрел не на меня — он показывал следующей паре, где встать.

— Кто учил?

— Отец.

— Отец. Ну, отец.

Он поставил пару и добавил, не поворачиваясь:

— Хорошо ушёл. Оба раза.

Дальше он назвал два номера, и меня уже никто не смотрел.

Я вернулся в очередь и стоял, и со мной случилась вещь, которой я не заказывал.

Я хотел, чтобы меня поставили ещё.

Не чтобы что-то доказать и не потому, что посчитал, что это выгодно. Просто хотел ещё.

В прошлой жизни у меня хорошо получалось многое, и ни разу — телом.

Меня поставили ещё дважды. Один я выиграл. Второй проиграл: двадцать восьмой оказался быстрым и на второй схватке стал бить не туда, где я был, а туда, куда я приду.

Значит, второй раз мой уход стоит дешевле первого.

Приём — не вещь. У него есть срок.

* * *

Последняя проба выглядела как отдых, и я не сразу понял, что это проба.

Бирн собрал десяток и показал движение: принять на клинок и провернуть, шагнув вперёд правой.

— Делаем. Не быстро.

Шаг правой открывал бок на ширину ладони — ровно на то время, пока идёт проворот.

Я увидел это на втором повторе, потому что рука сама пошла коротко.

На третьем убрал шаг и сделал проворот с места.

Вышло чище. Я знал, что чище.

Бирн подошёл и остановился.

— Кто тебе велел без шага?

— Никто. С шагом открывается бок.

— Открывается. Ещё раз. Как показано.

Я сделал как показано.

— Ещё.

Сделал.

— Ещё.

На четвёртый я всё-таки собрал ноги на выходе, потому что так устойчивее, и понял это уже после.

Бирн ничего не сказал.

Он отошёл к столу, взял перо и что-то отметил.

Из десятка он подходил к столу дважды, и второй раз был из-за меня, и я решил, что это в мою пользу: смотрят, кто быстро схватывает, я схватил и улучшил.

Прикидка была стройная.

В ней не было ни одной причины, по которой человек, ставящий сотню детей в пары, стал бы отдельно идти к столу ради того, что и так видно.

* * *

Списки вывесили к вечеру.

Шестьдесят имён в два столбца. Я нашёл себя четырнадцатым сверху во втором.

У части имён стояли чернильные значки в конце строки. Я пересчитал: девятнадцать.

У меня значок был.

Спросить было не у кого.

Позади кричали, кто-то читал вслух чужие имена, босой мальчишка нашёл себя в первом столбце и побежал, шлёпая по камню, и на бегу крикнул через двор:

— Мам! Я тут!

Я постоял и пошёл сдавать номер.

Дощечки складывали в ящик у ворот. Я положил свою сверху.

В ящике их лежало уже много, и все они были одинаковые, и на всех одинаково стёрлась краска в том месте, где шнурок трётся о край.

Глава 27. Койка

Первая седмица прошла так.

Колокол до света. Вода из бочки, каша, двор. До полудня двор и оружие — стойки, шаги, удары по столбу, счёт вслух. После полудня через день грамота и счёт, в остальные дни снова двор. Вечером дежурства по списку: кухня, вода, отхожее, двор. Отбой по второму колоколу, и после второго колокола разговаривать нельзя, и разговаривают все.

К третьему дню я знал распорядок наизусть.

К шестому обнаружил, что мне некогда думать.

В Крагморе у меня всегда оставалась дорога — до гильдии, от гильдии, за околицу, — и на этой дороге я раскладывал день. Здесь дороги не было. Двор кончался, начиналась каша, каша кончалась, начинался список дежурств, и, когда я ложился, в голове лежала куча несортированного.

Тогда я стал думать в очередях.

Очередь к бочке, очередь за кашей, очередь на дежурство — на них уходило прилично, и к концу второй седмицы я перестал замечать, что стою.

Я в них работал.

* * *

Коек в спальне было тридцать восемь.

Осталось нас тридцать четыре, потому что двадцать шесть из шестидесяти уходили после занятий домой.

Уходили они каждый вечер, и каждый вечер это было слышно.

— Ты завтра принеси, помнишь?

— Принесу.

— Не «принесу», а принеси. Ты в прошлый раз тоже так сказал.

— Слышь, а у вас на ужин что?

— Каша.

— А у нас мясо было.

— Иди уже.

— Я просто спросил, чего вы.

Дверь, шаги во дворе, ворота.

Потом становилось тише, и начинался наш вечер.

— Меняю ремень на две ложки. Ложки не мои, я за них ручаюсь.

— Кому нужны две ложки?

— Найдётся. Слышь, а у тебя нож?

— Не трогай.

— Я не трогаю, я смотрю. Красивый нож. Меняешь?

— Нет.

— А если на два?

Его звали Кир, он жил в школе второй год, и за седмицу он предложил мне четыре обмена. У него самого не было ничего: он находил, у кого лишнее, находил, кому нужно, и брал себе разницу.

В деревне я делал то же самое с травами и поручениями.

Смотреть на это со стороны было неприятно.

Койку мне дали у двери. Кир сказал, что это худшее место — дверью бьёт, из щели тянет, и все, кто идёт ночью до нужника, идут мимо тебя.

— Меняться будешь? У окна место, второе от угла.

— На что?

— На точило.

Точило было Вика.

Я вынул его из мешка и показал — маленькое, с ладонь, потёртое до блеска с одной стороны.

— Вот это?

— Ага.

— Нет.

— Ну как хочешь. — Кир не обиделся. — А за ремень?

* * *

Рена я нашёл на третий день во дворе.

Точнее, он нашёл меня — хлопнул по спине так, что я шагнул вперёд.

— Приехал!

Он вырос. Стал выше ещё на палец, плечи шире, и весь был очень довольный.

— Слушай, я думал, ты осенью приедешь. Я всем говорил, что осенью.

— Весной.

— Ну весной. Пошли, я тебя своим покажу.

Своими оказались четверо.

Они стояли у угла, где стена держит солнце. Место было не отмечено ничем и всё-таки было своё: когда мы подошли, никто не подвинулся, а место для нас нашлось само.

— Это Алекс, — сказал Рен. — Я про него рассказывал. Он у нас в прилив плетуна завалил. Одного. Сам.

Это было правдой ровно наполовину.

Я не стал поправлять, потому что поправлять пришлось бы долго, и потому что тот, кто поправляет такое вслух, выглядит хуже того, кто врёт.

Дальше разговор пошёл сам.

— …а он ему: не буду. А тот: будешь.

— Он не так сказал.

— Он так сказал!

— Он сказал «не стану». Это другое.

— Да какая разница.

— Большая. «Не буду» — это дерзость, а «не стану» — это уже разговор.

— Ты его защищаешь, потому что он тебе ведро таскал.

— Я его не защищаю. Я говорю, как было.

— Ведро! Целое ведро!

Смеялись все. Я не понял, почему смешно.

Рен повернулся ко мне объяснить и объяснил в двух словах, и объяснение ничего не объяснило, потому что смешным было не то, что случилось, а то, что они все там были.

Один из четверых — светлый, широкий в кости — заговорил со мной сам.

— Плетун — это который в Крагморе? У нас на горе другие, у нас копуны. Слепые, роют. Тебе Рен покажет, у него брат ходил.

Он сказал это без превосходства, просто сообщил, и добавил:

— Ты садись, чего стоишь.

Его звали Сейт, и он был единственным, кто дважды повернул разговор так, чтобы я мог что-то сказать.

Я простоял с ними до колокола.

Ничего плохого не случилось. Меня не выпихивали, надо мной не смеялись.

Просто у них было полгода общего, а у меня с ними — ничего, и способа это ускорить не существовало.

Я вёз Рена шесть дней в мешке вместе с письмом Хада — как вещь, которая меня здесь встретит. Я даже посчитал заранее, что это даст: знакомый, который тут полгода, — это дороги, имена, порядки, время, которого я не потрачу.

Мой единственный актив подешевел, пока я его вёз.

И подешевел не по чьей-то вине, а по времени, а с временем я торговаться не умею.

* * *

На восьмой день долговых собрали внизу подписывать.

Там сидела та же женщина с двумя стопками. Её звали Тайса — я услышал, как её позвали из соседней двери.

Она читала вслух три строки каждому: срок обучения, срок отработки, кто платит.

— Ставь крест. Или имя, если умеешь.

Передо мной пять человек поставили крест.

Я вместо пера взял бумагу и стал читать.

— Он такой же, как у всех, — сказала Тайса, не поднимая головы.

— Я знаю.

— Не знаешь, но читай.

Договор был на полтора листа, и половину я знал заранее: тридцать серебряных за год, платит гильдия, за каждый оплаченный год — год отработки, отработка начинается после выпуска. Койка, каша и дежурства в счёт не идут.

Дальше шло то, чего я не знал.

Что до шестнадцати лет я состою на попечении школы, и школа может распоряжаться моим временем помимо занятий — там это называлось «направлять на работы».

И одна строка мелким, которую я перечитал дважды:

«При уходе из школы до срока оплаченное подлежит возврату целиком и единовременно».

Считалось просто.

Шесть лет — это сто восемьдесят серебряных. Уйти на четвёртом году — это не «уйти», это сразу сто двадцать, которых у меня не будет никогда.

Дверь была одна и открывалась только вперёд.

— Кто мой опекун? — спросил я.

Тайса на слово перестала шептать себе под нос.

— Школа.

— А отец?

— Отец в Крагморе.

Это было не грубо. Это было точно, как «сорок один мешок».

— Ставь.

Я поставил имя.

Она забрала лист и положила его во вторую стопку — ту самую, куда легло письмо Хада, — и назвала следующий номер.

Вечером я сел считать и получил вот что.

Мне десять. Школы — шесть лет. Отработки — ещё шесть. Выходит, первый день, который будет мой, придёт, когда мне исполнится двадцать два.

В прошлой жизни в двадцать два я уже был никем, и всё, что случилось со мной дальше, случилось внутри одной комнаты.

Я пересчитал по-другому, чтобы отделаться от этого.

Месяц отработки стоит двести пятьдесят медных — цены школы знает Кир и берёт за это ничего. Двести пятьдесят на тридцать дней — восемь медных за день.

Вечер у корыта в Крагморе стоил шесть.

Раньше вечер был треть листа бумаги, или четверть мешка горлянки, или сотая часть книги.

Теперь вечер работы — это один день моей жизни в двадцать один год, выкупленный обратно.

Я и не заметил, когда деньги перестали быть деньгами.

* * *

На другой день я распорол подкладку и отнёс Тайсе четыре серебряных.

— Это что?

— В счёт первого года.

Она подняла перо и в кои-то веки посмотрела не на столбец, а на меня.

— Гильдия уже заплатила.

— Значит, гильдии.

— Гильдии, — сказала Тайса. — Ты понимаешь, что от этого твой год не станет короче?

— Понимаю. Долг станет меньше.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом взяла деньги, пересчитала — вслух, шёпотом, как считает всё, — и записала в третий столбец, не в тот, где стояло тридцать.

— Расписку?

— Да.

Она написала расписку, посыпала песком и отдала.

Я сложил её вчетверо и убрал к бумаге Софии, и вышел, и мне было хорошо ровно до вечера.

Вечером я сел и посчитал, что у меня осталось.

Шестьдесят медных.

Шестьдесят медных — это на бумагу, свечу, починку и баню, и это всё, что стоит между мной и тем, чтобы просить у родителей.

Я четыре месяца вёз эти четыре серебряных через зиму и шесть дней дороги — и отдал их за то, чтобы число в чужой книге стало на четыре меньше.

Число мне не грело ни койку, ни ужин.

Я посмотрел на шестьдесят медных и решил, что этого хватит: каша тут даётся, койка тут даётся, а больше мне ничего и не нужно.

* * *

Разбудили меня рукой на лице.

Темно. Ладонь пахнет луком. Кто-то сидит на ногах, кто-то держит плечо.

— Тихо.

Мешок дёрнули из-под головы.

Я вцепился в лямку.

Меня потянули вместе с мешком, и я съехал с койки и ударился локтем о пол.

— Отпусти.

Я не отпустил.

Тогда меня ударили в живот, коленом, коротко.

Воздух вышел весь. Я согнулся и всё равно держал лямку.

Вторая рука полезла в мешок сверху.

Я укусил.

Кто-то зашипел, меня отпихнули лицом в пол, губа лопнула о зуб.

Я поднялся на колено и ударил головой туда, где было тепло.

Попал.

Стало шумно. Кто-то заорал, кто-то крикнул, чтобы заткнулись, койки заскрипели, в дальнем конце сели сразу трое.

Дверь открылась, в проёме стоял свет.

— Что.

Тихо.

— Я спрашиваю: что.

— Упал, — сказал я.

Свет постоял, ушёл, дверь закрылась.

Я сидел на полу и держал мешок обеими руками. Во рту было солоно, и локоть не разгибался.

* * *

Утром я разобрал мешок.

Доспех был на месте — наручи, плечи, нагрудник. Книга Хада на месте. Бумага Софии на месте, сорок два листа, я пересчитал. Деньги в двух местах, оба целы.

Точила не было.

Я искал его дважды и один раз обошёл под койками, и его не было нигде.

Кир сидел на своей койке и смотрел на мою губу.

— Я тебе говорил, место у двери худшее.

— Ты кому-нибудь говорил про точило?

— Я? — Он подумал, честно и недолго. — Ну, может, сказал кому. А что, оно дорогое?

— Нет.

— А чего тогда.

Я не ответил.

Отвечать было нечего: точило стоило медяка три, и любой в этой спальне сказал бы то же самое.

Я показал его сам. Достал из мешка и показал, потому что мне надо было объяснить, почему я не меняюсь.

В деревне показать, что у тебя есть, значило назвать цену.

Здесь это значило назвать адрес.

Губа распухла к полудню. На дворе Бирн посмотрел на неё, ничего не спросил и поставил меня в пару с тем, кто выше.

Никто вообще ничего не спросил.

За полдня я насчитал в спальне двоих с разбитыми лицами кроме меня, и оба ходили как ни в чём не бывало, и тогда до меня дошло, что Артур говорил не про драки.

Не снимай наручи в первый месяц. Даже когда скажут, что можно.

Он говорил про то, что первый месяц никто не считается новичком.

* * *

Вечером я достал бумагу.

Взял верхний лист из сорока двух, положил на дощечку и написал:

Мать и отец.

Дальше надо было что-то сообщить.

Сообщить было нечего, кроме того, чего я сообщать не собирался: что подписал шесть лет и шесть лет, что первый мой собственный день придёт в двадцать два года, что у меня забрали единственную вещь, за которую я не расплатился, и что забрали её из-за того, что я сам её показал.

Нири прочтёт это и будет думать до следующего обоза. Помочь ей будет нечем.

Артур уже всё им рассказал: он вернулся тем же обозом и сказал, что я поступил.

Значит, писать пока нечего.

Просьбу тратят один раз — это правило я вывел про нож с печатью и считал его хорошим, и оно подошло сюда так гладко, что я даже не заметил, как приложил его к матери.

Я сложил лист вчетверо и убрал обратно к остальным сорока одному.

Из темноты, с той стороны, где окно, сказали:

— Слышь. А бумага у тебя лишняя есть? Меняю.

Глава 28. Основы

— Сорок первый, двенадцатый.

Двенадцатый был из тех, кто пришёл с деньгами и потому был сыт с рождения.

Солнце сбоку. Двор утоптан до камня. Пыль стояла с прошлой пары и не села.

Он пошёл сразу.

Я ушёл вбок.

Он ударил туда, где я стоял, и это ничего ему не дало.

Второй раз он не стал бить в меня. Он ударил вперёд и влево — туда, куда я ухожу.

Я вошёл прямо в дерево плечом.

Плечо погасло. Рука повисла.

Я перехватил левой и ткнул его снизу, куда достал, и он крякнул, и меня это обрадовало.

Он ударил сверху.

Я подставил.

Треснуло.

Деревяшка разошлась вдоль, от середины к рукояти, и повисла на щепе.

— Стой.

Бирн взял у меня обломок, посмотрел на слом и бросил его в короб у стены.

— Два медных.

— За что?

— За палку.

Он уже смотрел на следующую пару.

* * *

Плечо не поднималось до вечера.

Два медных я отдал в тот же день, потому что за долг школе идёт запись, а записи я решил не набирать.

Осталось три.

Шестьдесят медных, которые я оставил себе после того, как отнёс Тайсе четыре серебряных, разошлись за полтора месяца, и разошлись они на ничто.

Я вёл им счёт и могу перечислить.

Бумага — восемнадцать: девять листов, по два. Тратить Софиины на упражнения я не мог, а писать в школе заставляют каждый третий день.

Свеча — двенадцать. Одну дают, за вторую медяк, а без второй не успеваешь дописать.

Баня — шесть, три раза.

Нитки и подмётка — семь: сапоги после дороги разошлись по шву.

Хлеб — двенадцать, потому что каши в первый месяц не хватало и я докупал.

Плюс два за палку сегодня.

Ни одной вещи. Ни одного случая, когда я потратил бы медяк на то, чего можно не покупать.

Осталось три, и завтра их не становилось больше, потому что каша тут даётся, а больше не даётся ничего.

Я записал это себе так: с этого дня я в городе не живу, а расходуюсь.

* * *

Занятие называлось «основы» и шло раз в седмицу после полудня.

Нас туда сажали всех сразу, сорок человек в одну комнату, и вёл его человек, который смотрел в окно чаще, чем на нас.

— Записывать не надо, — сказал он в первый раз. — Всё равно не будете.

Он говорил ровно и негромко, и через каждые несколько фраз спрашивал «понятно?», не дожидаясь ответа.

В комнате при этом происходило вот что.

— …а он ей: я не брал. А она: у тебя в руке.

— Тише вы.

— Я тихо.

— Слышь, а после этого сразу ужин или ещё двор?

— Двор.

— Не, не двор. По третьим дням не двор.

— Сегодня четвёртый.

— Сегодня третий.

— Понятно? — говорил человек у окна.

— …я вчера считал, шестнадцать штук.

— Врёшь.

— Понятно?

Я сидел во втором ряду и слушал, потому что мне было интересно, а больше никому нет.

— Энергия в живом теле идёт с кровью, — сказал он. — Оседает там, где кровь стоит дольше: в органах. Поэтому орган и берут. Понятно?

Он подождал не дольше, чем нужно на вдох.

— Больше всего её в сердце, потому что через сердце кровь идёт вся. Сердце из зверя вынимают отдельно и обращают в камень. Камни в город приходят редко, вы их не увидите.

Кто-то сзади спросил, сколько стоит камень.

— Много, — сказал человек у окна. — Понятно?

Полтора года я чистил эти органы вечерами за шесть медных.

Полтора года я спрашивал, зачем они. Хад отвечал: «покупают». Толм отвечал: «а зачем тебе печень?». Гесс отвечал ценой. София честно сказала, что не знает и что, кажется, никто не спрашивал.

Здесь на этот вопрос ушло десять минут, и половина комнаты в это время выясняла, третий сегодня день или четвёртый.

Я сидел и ждал, что будет неприятно, и было не то чтобы неприятно.

Было пусто, как во дворе, когда я не смог сосчитать людей.

* * *

— Тварей в подземельях не бесконечно, — сказал я, когда он спросил, есть ли вопросы, и никто не поднял руки.

Человек у окна повернулся.

— Где?

— В подземельях. У нас в деревне подземелье, из него берут.

— Гнездо, — сказал он. — Не подземелье. Подземелье — это дыра в земле. А это гнездо.

И пошёл дальше, к тому, что орган нельзя держать у огня.

Всё занятие сорок человек шумели, и никто, включая меня, ничего не отметил.

Я нёс это слово во двор, на дежурство и в очередь за кашей, и вертел его так и сяк.

У дыры в земле нет хозяина. Дыра просто есть.

А гнездо — это чьё-то жильё, и в нём живут, и, значит, кто-то в нём завёлся, а раз завёлся, то когда-то не было.

Дальше начиналось место, где у меня не было ничего.

Я спросил на следующей седмице, откуда гнёзда берутся.

— Есть и есть, — сказал человек у окна. — Одни больше, другие меньше. В разных живут разные. Понятно?

Он не отвёл глаз, не задумался и не сменил тему.

Он просто не знал, что тут можно спросить.

* * *

Работу я стал искать на второй месяц, потому что три медных кончились, а потом кончились ещё пять, которые я выручил, переписав Киру что-то, чего он не умел.

Обошёл я семь мест.

В двух не открыли. В одном сказали приходить, когда вырастешь. В одном взяли и в тот же вечер не заплатили, а сказали приходить завтра, и завтра там оказался другой человек, который меня не помнил.

В пятом взяли по-настоящему.

Это была мастерская у нижней стены — та, где корыта, — и брали туда всех, потому что оттуда все уходили.

Мастера звали Одд, и он не спросил, как меня зовут.

— Сколько рук сегодня? — сказал он в сторону двора.

— Одиннадцать.

— Двенадцать, — сказал он, посмотрев на меня, и вытер руки о фартук. — Четыре медных за вечер. Плохо чистишь — два.

В Крагморе за это платили шесть, а за тонкую работу восемь.

Здесь это была самая низкая ставка в мастерской, и, как я выяснил через седмицу, ниже неё платили только детям, которых приводили на день.

Я год считал чистку своим ремеслом.

Ремесло оказалось тем, с чего начинают, чтобы поскорее перестать.

* * *

Работали так.

Корыто, вода, скребок в правой, орган в левой. Плёнку снять целиком, не порвав. Порвал — орган идёт в другой ящик и стоит меньше, и разницу вычтут не с тебя, а со ставки всей смены, поэтому рвать не советуют не мастера, а соседи.

Пар. Кислый запах, который к третьему дню перестаёшь слышать, а рубаха не перестаёт.

Руки к середине вечера белеют и морщатся.

Говорили там всё время.

— …я ей говорю: не пойду. Она: пойдёшь. Я говорю: не пойду!

— И пошёл?

— И пошёл.

— Слышь, малой, ты чего так держишь?

— Как?

— Как. Двумя. Одной держи, второй режь.

— Он не режет, он скребёт.

— Скребёт он. Я вижу, что он делает.

— А ты чего лезешь? Он второй день, пусть как хочет.

— Он второй день, у него к зиме пальцы встанут, вот я и лезу.

Мне поправили хват в первый же вечер, и я его поменял, и через две седмицы понял, что так действительно легче.

В деревне мне никто хват не правил.

В деревне я был единственный ребёнок у корыта и считался умелым.

* * *

Тёмный попался на девятый вечер.

Я вынул его из воды и подержал, потому что руки сами вспомнили: тёмный тяжелее, и он держит тепло дольше, чем должен.

— Одд.

Мастер подошёл, вытер руки.

— Ну.

— Он тёплый.

— И?

— Он тёплый дольше остальных. Это не от воды. Я такой зимой на снег клал, он снег топил.

— Клал он.

Одд взял орган, посмотрел на просвет, положил в третий ящик.

— В третий такие. Иди работай.

— А почему они тёплые?

— Потому что тёмные.

Он ушёл к другому корыту.

Я стоял и держал скребок.

У меня было полтора года наблюдений: как тёмные идут волнами, как их стало двадцать девять за месяц, когда всегда было три-четыре; как они трескаются и от кипятка, и от мороза; как остаются тёплыми на снегу.

Я вёз это сюда, в город, полагая, что здесь это чего-нибудь да стоит.

Здесь это стоило «в третий ящик».

Не потому, что я ошибался. Потому что человеку, который платит четыре медных за вечер, не нужно, чтобы я знал, откуда орган. Ему нужно, чтобы плёнка сходила целиком.

Я вернулся к корыту и стал работать быстрее, чем до этого.

К концу вечера получил свои четыре медных и уронил их в мешочек, где лежали ещё два.

* * *

На третью седмицу в мастерской обварило человека.

Работали в дальнем конце, где варят, и я туда не ходил, но услышали все.

Сначала звук — не крик, а такой, будто уронили что-то мокрое и тяжёлое.

Потом крик.

Все побежали. Я побежал со всеми.

В дальнем конце пар. Опрокинутая бадья. Мужик сидит на полу и держит руку на весу, не касаясь ничем.

Кожа с кисти сходит, как плёнка с органа.

— Воды!

— Не воды! Не лей!

— Полотно давай!

— Не трогай его.

— Держи, держи.

Кто-то держал ему плечи. Он мотал головой и говорил «ничего, ничего, ничего».

Меня оттеснили. Я стоял за спинами и смотрел на пол, где растекалось, и на его сапоги, которые ездили по мокрому.

Его унесли вчетвером.

Пар осел.

Одд посмотрел на бадью, потом на нас.

— Работаем.

И все пошли работать.

Я вернулся к корыту, взял скребок и понял, что руки трясутся — не сильно, но скребок пошёл криво, и я порвал плёнку на первом же.

Сосед справа глянул, ничего не сказал и поменял мне ящик со своим.

* * *

Мы доработали вечер до конца.

Двенадцать рук, потом одиннадцать.

По дороге к школе я думал не про руку.

Я думал, что за две седмицы в этой мастерской я узнал, зачем нужны магорганы, как их варят, чем они пахнут и сколько стоит вечер моей работы, и не узнал ни одного имени, кроме мастерова.

А человека, которого унесли, соседи звали «Хромой» — и я даже не знал, хромой он или это просто так говорят.

Ещё я думал, что Одд сказал «работаем» ровно тем голосом, каким Хад в приливную ночь говорил «по местам».

И что тогда, в приливную ночь, я решил, что это про мужество.

Сегодня это было похоже на что-то другое, и я не знал, на что.

* * *

В спальне уже спали.

Я сел на койку, развязал мешок и достал связку дощечек — те четыре, что вёз из дома.

На третьей у меня был крагморский счёт: тёмные по месяцам, полтора года, последняя строка — двадцать девять.

Я держал её и думал, что вёз сюда мусор.

Ни один человек в этом городе не спросил меня ни разу, что я видел в деревне. Здесь всё это знают лучше и дешевле, и то, что я считал знанием, оказалось привычкой.

Я поддел ногтем край воска, чтобы разгладить.

Потом убрал руку.

Перевязал связку, сунул обратно на дно мешка и лёг спать.

Глава 29. Строка

К Тайсе меня отправили из-за почерка.

Кир взял у меня переписать список починки, отнёс, куда просили, и через день меня позвали вниз.

— Ты писал?

— Я.

— Быстро пишешь?

— Быстро.

— Пять медных за вечер. Своё перо. Придёшь сегодня.

Она не спросила, откуда я умею, сколько мне лет и хочу ли я.

София, когда учила меня читать, спрашивала каждый раз, понял ли я, и один раз отдала мне свою бумагу, потому что у меня не было своей.

Тайса за первый вечер сказала мне двенадцать слов, из них шесть — цифры.

* * *

Работа была простая.

Она диктовала или подсовывала чужой лист, и я переносил набело, столбцами, в её разлиновку.

Половину я не понимал.

«Запрос знамени, третья роспись, тёмных сорок, срок — до листопада». «Отгружено на знамя: гнездо Тавр — двенадцать, гнездо Верхнее — семь, Крагмор — ноль». «Приданным довольствие через союз, не через город».

Я переписывал это, как переписывают на чужом языке: буквы знакомые, слова знакомые, а зачем они вместе — неизвестно.

Иногда я спрашивал.

— Что такое третья роспись?

— Роспись третья, — сказала Тайса и продолжила шептать себе цифры.

Больше я не спрашивал.

Я стал делать иначе: переписывал и запоминал, а вечером на койке доставал то, что запомнил, и складывал рядом.

Так через месяц у меня появилось то, чего не было ни у кого в наборе: я знал, какое гнездо сколько даёт.

Тавр давал много и ровно. Верхнее — мало и рывками. Ещё три гнезда, которых я не видел на карте, давали ровно столько, сколько заказывали, ни больше ни меньше, и это было странно, но объяснимо: заказывают по силам.

Крагмор в этих столбцах стоял с нулём.

Я посмотрел на этот ноль и объяснил его себе за минуту: после прилива вниз ходят реже, лишнего нет, отгружать нечего.

Объяснение было хорошее, и я его принял, и переписал строку дальше.

* * *

Про то, что в школе можно зарабатывать, я догадался не сразу, а когда догадался — удивился, что до этого не догадался никто.

Считалось так.

Нас в наборе шестьдесят. Из них тридцать четыре живут при школе, то есть из семей, где лишних денег нет. У таких семей грамотных мало: у нас в деревне на сто пятьдесят человек читали шестеро, и это ещё считалось много, потому что была София.

Значит, из тридцати четырёх писать домой умеют человек десять.

А хотят все.

Дальше я обошёл спальню и спросил у каждого одно и то же: пишешь ли ты домой и сколько раз в год.

Половина ответила «не пишу». На вопрос «почему» ответы были разные, и все сводились к одному: не умею, а просить неудобно.

Просить неудобно — это я понимал лучше всех в этом здании.

Я поставил цену: три медных за письмо, бумага заказчика; если бумаги нет — я достану, но тогда пять.

К концу первой седмицы у меня было девять заказов.

К концу второй ко мне пришли с описью из кладовой, потом с починочным листом, потом двое старших с чем-то, чего я не понял, но переписал.

К концу месяца я зарабатывал больше, чем платили в мастерской, и я ушёл из мастерской, и Одд, когда я сказал, кивнул и спросил в сторону двора:

— Сколько рук сегодня?

* * *

Писать чужие письма оказалось не тем, чем я думал.

Я думал, что буду записывать под диктовку.

Диктовать никто не умел.

— Ну ты напиши, что я тут. Что кормят.

— Так и написать?

— Ну да. И что я это. Ну.

— Что?

— Ну что я про них помню.

Первые три письма вышли одинаковые, и я это заметил и стал спрашивать сам: кто дома, кого зовут как, что там было, когда он уезжал. Через это я за месяц узнал про тридцать человек больше, чем за два месяца до этого.

Один просил приписать в конце, чтобы сестра не выходила за того, за кого собралась.

Другой три раза начинал и три раза говорил «сотри», и я стирал, и в четвёртый раз он сказал: «Напиши, что всё хорошо», — и я написал, и он смотрел на лист, будто там ещё что-то есть.

Третий заплатил вперёд и не пришёл диктовать вообще.

Я держал его три медных два дня, потом нашёл его сам и вернул, и он взял и сказал:

— Я потом.

Он так и не пришёл.

* * *

К этому времени двор стал получаться.

Не так, как в первый день. Иначе.

— Сорок первый, двое сразу. Двадцать восьмой, тридцать первый.

Двое — это не вдвое сложнее. Это другое.

Я отступал вправо, пока они не встали в линию, и тогда работал только с тем, кто ближе.

Ближним был двадцать восьмой, тот, который на проверке понял, куда я ухожу.

Он снова начал ждать меня.

Я не пошёл.

Я стоял и дышал, и он не выдержал первым.

Замах. Шаг.

Я ушёл под руку, коротко ткнул, отскочил.

Тридцать первый обходил слева, и я услышал его раньше, чем увидел, — по песку.

Развернулся.

Принял его удар не на дерево, а мимо, плечом в плечо, и он потерял равновесие, и я толкнул.

Он сел.

— Есть, — сказал Бирн. — Ещё раз, те же.

Второй раз меня достали за пять ударов.

Третий — за три.

Дерево бьёт по рёбрам не как палка по ноге. Оно бьёт коротко и глубоко, и потом две седмицы больно смеяться.

Но первый раз был мой, и его видели сорок человек.

* * *

Вечером Рен нашёл меня сам.

— Слушай, а ты знаешь, что Талл с той, с пятого круга?

— С какой?

— Ну с той. Которая рыжая, у неё ещё брат в знамени.

— Не знаю.

— Ну как не знаешь. Её все знают. — Рен сел рядом. — Так вот он ей носил её мешок с двора. Два раза. А вчера не понёс.

— И?

— Как «и»?! Не понёс!

Он объяснял мне это ещё долго, и я слушал, и половину не понимал, и не понимал даже, что именно я не понимаю: слова были простые, а из чего складывалось «важно» — нет.

Я записал это в тот же список, где у меня лежит «знамёна между собой в союзах».

Непонятое, наблюдать дальше.

* * *

Письмо домой я написал в конце второго месяца.

Взял свой лист — не из сорока двух, а купленный, два медных, потому что тратить Софиины на себя было нельзя, а объяснить почему я не мог.

Написал, что поступил и что доволен. Что кормят кашей и что каша хуже материной, но её много. Что нашёл работу и что за себя плачу. Что плечо было ушиблено и прошло.

Про шесть лет и шесть лет написал одной строкой, как факт.

Про ночь, точило и губу не написал.

Перечитал и понял, что письмо получилось ровно такое же, как те, что я пишу за три медных: «я тут, кормят, всё хорошо».

Я честно попробовал переписать иначе и не смог.

* * *

Ответ пришёл через два месяца, с обозом, и вручили мне его на дворе.

Писала мать.

Почерк у неё оказался мелкий и очень ровный — я никогда не видел, чтобы она писала, и полминуты просто смотрел на буквы, а не читал.

Она писала, что крышу над сенями перекрыли до дождей. Что соль в этот раз взяли дешевле. Что Мадис спрашивал, не жмут ли плечи. Что Настя велела передать, чтобы начинал с той руки, которая слабее, и что она, Нири, не поняла, но пишет как сказано.

В конце было две строки:

«Отец говорит, что зря ты не написал, что нужно. Написал бы, мы бы посмотрели».

Я перечитал их несколько раз.

Артур не мог этого сказать. Он за всю жизнь не сказал мне ни одной фразы, начинающейся с «зря».

Значит, это сказала она, а подписала им, потому что от него это весит больше.

Значит, они читали моё письмо не так, как я его писал.

Я сложил лист и убрал к сорока двум и до вечера ходил с ощущением, что должен что-то сделать, и не знал что.

К вечеру ощущение прошло.

* * *

В конце месяца Тайса дала мне переписать список долговых.

Тридцать четыре строки, все одинаковые: имя, откуда, сколько, год.

Я переписывал их набело, столбцами, в её разлиновку, и на двадцать первой строке рука дошла до знакомого.

Уоррен А., Крагмор, тридцать сер., год первый.

Я остановился.

Первое, что я сделал, — поискал глазами свои четыре серебряных.

Их в этом столбце не было. Их и не могло быть: этот лист про то, сколько за кого заплачено гильдией, а платежи она ведёт отдельно, в третьем столбце, и в тот лист я не заглядывал.

Здесь стояло тридцать.

Ровно столько же, сколько у тех, кто не приносил ничего.

Потом дописал строку до конца, потому что не дописать было нельзя: лист был чистовой, а перо мокрое.

Ниже шёл Тевес Р., откуда-то, тридцать, год первый. Ещё ниже Кир, второй год.

Я сидел с пером и смотрел на свою строку, и она была ровно такая же по ширине, как остальные тридцать три.

Тайса шептала свои цифры и не подняла головы.

Человек, который платит мне пять медных за вечер, и человек, который считает, сколько я должен, — это одна женщина, и делает она это одним и тем же пером, и я сам его для неё чиню.

* * *

Ночью я достал дощечку и подбил месяц.

Заработано: шестьдесят два медных. Из них потрачено двадцать: бумага, перо, два медных за палку, три отданы обратно тому, кто не пришёл диктовать.

Осталось сорок два.

Это было больше, чем у любого в наборе. Я знал точно, потому что писал их письма и видел, кто что вкладывает.

Дальше я написал вторую строку — ту, которую переписал сегодня набело, чужой разлиновкой, своим почерком.

Уоррен А., Крагмор, тридцать сер., год первый.

Обе строки были про меня.

Первую вёл я.

Вторую — не я.

Глава 30. В пример

Первый круг длится полгода, и последние два месяца он состоит из одного и того же.

Стойки. Шаги. Удары по столбу — сто в день правой, сто левой, счёт вслух. Пары через день. Бег с мешком по кругу двора, и мешок каждую седмицу тяжелее на ладонь песка.

По третьим дням грамота и счёт, где я сидел и делал чужие задания за одно письмо в счёт будущего.

Вечером дежурства. После дежурства я писал письма, а когда писем не было — переписывал у Тайсы.

Спал я к тому времени часов пять.

В конце лета я поймал себя на том, что перестал уставать так, как уставал весной. Мешок с песком я поднимал над головой с середины лета, а к концу — проносил двадцать шагов и не менял руку.

Это была первая вещь в двух моих жизнях, которую сделало со мной время, а не голова.

Про экзамен объявили за седмицу.

Кто сдаёт — уходит на второй круг. Кто не сдаёт — остаётся на первом ещё на полгода и сдаёт зимой.

* * *

Накануне в спальне не спали.

— Мне брат сказал, там трое смотрят. Бирн и ещё двое.

— Кто?

— Не знаю. Кетт вроде.

— Кетт на первый круг не ходит.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

— Слышь, а если я упаду, это считается?

— Смотря как упадёшь.

— Ну как. Упаду и всё.

— Тогда считается.

— А если он меня толкнул?

— Тогда всё равно считается, дурень, ты же упал.

Кто-то в дальнем конце сказал, что ему всё равно, потому что он и так тут второй год.

Кто-то сказал, чтобы заткнулись.

Через какое-то время стало тихо, и в этой тишине было слышно, что не спит примерно половина.

Я лежал и делал то, что делал перед приливом: раскладывал по порядку то, что от меня зависит, и отдельно то, что нет.

От меня зависело: не начинать первым, не бить туда, где стоят, беречь левую.

Не зависело: кого мне поставят.

* * *

Экзамен шёл во дворе, с утра, по номерам.

Смотрели трое: Бирн и двое, которых я до этого не видел. Один сидел, второй стоял и всё время что-то писал.

Дрались до трёх касаний, пары объявляли перед выходом, отдыха между схватками почти не было.

Мою первую пару объявили седьмой.

— Сорок первый, девятый.

Девятый был крупный и медленный, и я знал про него всё, потому что стоял против него шесть раз за лето.

Он замахнулся широко.

Я вошёл под руку.

Ткнул.

Отскочил.

— Есть.

Он пошёл злее и оттеснил меня к краю круга, где нельзя уходить вбок, потому что вбок стоят люди.

Я дал ему подойти вплотную.

Развернулся вокруг него, как вокруг столба, и толкнул в спину.

Он вышел из круга сам.

— Есть. Всё.

Вторая пара была через два боя.

Двадцать восьмой.

Он ждал меня всё лето, и я всё лето не шёл, и на этот раз он вышел и сразу стал бить туда, куда я ухожу, не глядя, — просто закрыл мне левую сторону и держал её закрытой.

Я ушёл вправо, чего не делаю.

Он достал меня в бок с разворота.

— Есть.

Больно.

Дышать стало наполовину.

Я отступил, он пошёл следом, и я понял, что он собирается кончить всё быстро, пока я не выровнял дыхание.

Тогда я сел.

Не упал — сел, на пятку, низко, и его удар прошёл над головой, и он оказался надо мной, растянутый, с открытым всем.

Я ткнул снизу вверх, в живот.

— Есть.

Третий раз мы стояли долго.

Он ждал. Я ждал.

Кто-то из смотрящих сказал: «Ну».

Я двинул левым плечом, будто ухожу влево.

Он клюнул.

Я ушёл вправо и достал его в спину раньше, чем он вернулся.

— Есть. Всё.

Я отошёл к стене, сел на корточки и держался за бок, пока не перестало резать.

Рубаха липла. Во рту было солоно. Ладонь ободрана о рукоять, и я на неё смотрел, потому что смотреть на что-то надо.

* * *

Пока я сидел у стены, во дворе шли чужие пары, и я смотрел на них, потому что смотреть было полезнее, чем не смотреть.

Тот, что писал, время от времени говорил второму вполголоса, и до стены долетало.

— Этот держит.

— Этот держит, но у него ноги стоят.

— Ну, ноги.

— Ноги, — сказал второй, и они замолчали до конца схватки.

В четвёртой паре после меня мальчик из наших пропустил все три касания подряд и не отошёл, когда сказали «всё».

Он стоял с деревяшкой в руке и смотрел на Бирна.

— Ещё раз, — сказал он.

— Всё.

— Я могу ещё.

— Всё, — сказал Бирн. — Зимой.

Мальчик отошёл к стене, сел рядом со мной, и мы сидели молча, и он дышал ртом, и через какое-то время стало слышно, что он не только дышит.

Я не повернул головы, потому что не знал, что делают в таких случаях.

Он посидел и ушёл раньше, чем объявили следующую пару.

Я запомнил его номер и не мог вспомнить, как его зовут, хотя писал ему письмо домой в начале лета.

* * *

Последнюю пару объявили после полудня.

— Сорок первый, семнадцатый.

Семнадцатый был Сейт.

Я знал, как он дерётся, — видел трижды, — и знал, что он тяжелее меня и работает ровно, без рывков, и не ошибается по мелочи.

Он вышел и сказал:

— Ты бок держи. Я туда не буду.

И не стал.

Мы стояли друг против друга, наверное, дольше, чем любая пара в тот день. Он не лез. Я не лез.

Потом он двинулся первым, и это было хорошо сделано — он пошёл не на меня, а на то место, куда мне удобно уходить, и мне пришлось уходить туда, куда неудобно.

Я ушёл.

Он достал плечо.

— Есть.

Второй раз я подпустил его ближе, чем нужно, и это сработало: вплотную ему было тесно, а мне нет.

Ткнул под локоть.

— Есть.

Третий раз он сделал шаг, остановился, и я поверил, что он остановился.

Он не остановился.

Дерево пришло в грудь, и воздух кончился весь и сразу.

Я сел на землю.

— Есть. Всё.

Он подал мне руку, я взял, он поднял.

— Хорошо ушёл во второй, — сказал Сейт. — Я думал, тебя там нет.

И пошёл к своим, и его хлопали по спине, и он говорил им что-то, отчего они смеялись, и всё это заняло у него меньше времени, чем у меня — встать.

Я проиграл ему два касания из трёх.

Это была моя единственная проигранная пара за день.

* * *

Сдали девятнадцать из шестидесяти.

Я стоял в строю и слушал, как читают номера, и услышал свой третьим.

Дальше Бирн отпустил тех, кто не сдал, и они не ушли, а остались стоять, потому что уйти со двора без команды нельзя.

И тогда он сказал то, что сказал.

— Сорок первый. Выйди.

Я вышел.

— Смотрите на него.

Сорок человек посмотрели.

— Он у меня самый мелкий в наборе. Он не поднял мешок в первый день. Он проиграл сегодня пару.

Бирн повернулся к строю.

— И он сдал третьим. Потому что он полгода делал то, что ему говорят, и ещё столько же сверху. Половина из вас сильнее него. Ни один из вас не работал столько, сколько он.

Он помолчал.

— Стать. Разойтись.

Строй распался.

Я стоял на месте ещё какое-то время и ждал чего-то, чего сам не мог назвать.

В прошлой жизни я хотел этого лет с семи и не получил ни разу — чтобы вслух, при всех, взрослым голосом, за то, что я делаю, а не за то, что я такой уродился.

Я получил это в десять лет посреди утоптанного двора и стоял с этим один.

* * *

Первое, что случилось, было не при мне.

Я узнал про это через Кира, который пришёл вечером менять чей-то ремень и заодно сказал:

— А тебя, слышь, обсуждают.

— Как?

— Ну как. Говорят.

— Что говорят?

Кир пожал плечами и посмотрел на мою койку.

— Я тебе так скажу. Если бы он сказал «сорок первый молодец», это одно. А он сказал «половина из вас сильнее, а вы не работали». Это уже про них, а не про тебя.

Он подумал.

— Меняешь ремень?

— Нет.

— Ну как хочешь.

* * *

Дальше это шло медленно, и его почти не было видно.

Никто мне ничего не сказал.

Никто не толкнул в спину, не спрятал вещи, не сказал ничего вслед. За две седмицы после экзамена со мной обошлись ровно так же, как обходились до него: здоровались, отвечали, двигались, когда я проходил.

Изменилось другое.

В первую седмицу я получил два заказа на письмо вместо шести.

Во вторую — один.

Я сначала решил, что это обоз: пишут перед обозом, а обоз ушёл. Проверил по числам — не сходилось: в прошлый раз между обозами заказов было девять.

Тогда я стал смотреть, кто перестал приходить.

Перестали приходить те, кто был в строю в тот день. То есть все.

Через три седмицы ко мне пришёл один из тех, кто не сдал, и попросил письмо, и, пока диктовал, сказал, глядя в сторону:

— Ты только это. Не рассказывай никому, что я к тебе ходил.

— Не буду.

— Я не потому, что ты. Просто.

Он ушёл, а я сидел с его тремя медными и считал.

Раньше выходило шестьдесят два за месяц. В этот месяц вышло двадцать восемь.

Тридцать четыре медных — это четыре дня моей отработки, отданные обратно.

Признание оказалось не бесплатным и не дешёвым: у него была цена в меди, и я мог её посчитать.

Я пошёл к Тайсе просить вечеров.

— Мне нужно больше переписки.

Она дописала строку.

— Сколько было?

— Два вечера в седмицу.

— Значит, два и есть.

— Я могу четыре.

— Мне не нужно четыре. — Она подняла перо и посмотрела на него, а не на меня. — Мне нужно, чтобы к пятому дню было переписано. Ты переписываешь за два.

— Тогда дайте чужую работу.

— Чужую работу делает тот, чья она.

Я стоял.

Она отложила перо, и я решил, что сейчас будет что-то ещё, и оно было.

— Если у тебя денег не хватает, — сказала Тайса, — это не ко мне. Это в гильдию. Там дают вперёд.

— Под запись?

— Под запись.

Она вернулась к столбцам.

Я вышел и в тот же вечер пересчитал всё заново, до последнего медяка, и вышло, что до весны я дотяну и без гильдии, если не покупать бумагу и не менять рубаху.

Рубаху я потом всё-таки поменял, потому что старая порвалась на плече в том месте, где её рвал ещё двадцать восьмой.

* * *

Рен подошёл сам на четвёртой седмице.

Он мялся, что было на него непохоже.

— Слушай. Ты не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Я знаю, что ты не обижаешься. — Он сел рядом и стал ковырять землю носком. — Тебе Бирн сказал — ну, при всех. Ты стоял и слушал.

— Что я должен был сделать?

— Не знаю. — Он честно подумал. — Я бы поржал, что ли. Сказал бы, что он врёт, что я не работал, что я так, дурака валял.

— Это было бы неправдой.

— Ну и что.

Он сказал это и сам удивился, что сказал, и стал объяснять.

— Смотри. Ты стоял и слушал, и по тебе было видно, что ты с ним согласен. Ты правда полгода как бешеный. Все это видели. Но ты стоял и был согласен, что ты работал, а они нет.

— Я и был согласен.

— Вот, — сказал Рен. — Вот в этом.

Он посидел ещё, поднялся и напоследок хлопнул меня по плечу, и хлопнул как всегда, и это было единственное, что за эти седмицы осталось прежним.

Я сидел и разбирал.

Выходило так: Бирн сказал правду, я согласился с правдой, и от этого тридцать девять человек стали хуже, а я стал лучше, и сделал это не я, но заплатили они, а счёт пришёл мне.

Я перебрал, где здесь можно было поступить иначе, и нашёл только одно место: не стоять с прямой спиной. Сгорбиться, отвести глаза, сделать вид, что мне неловко.

То есть соврать телом.

Я записал это себе как задачу, потому что решить её тогда не смог.

* * *

Первый круг закрылся в конце листопада, и девятнадцать сдавших перевели.

Нас перевели не в другое здание и не в другую спальню — перевели в другое расписание.

Утро у второго круга начиналось на час раньше, и двор у нас был другой, дальний, и на общем дворе мы теперь бывали только вечером.

Из моего угла — того, где стена держит солнце и где стояли Рен и его четверо, — на второй круг ушли двое: я и Сейт.

Я подошёл туда в первый же вечер, как ходил всё лето.

Место было занято.

Не нарочно: там стояли те же люди, и просто стояли плотнее, и там, где раньше находилось место само, теперь его не находилось, потому что никто не сделал полшага.

Рен увидел меня и подвинулся.

Я посмотрел на полшага, которые он для меня сделал, и на то, что кроме него никто не двинулся.

Постоял.

Потом сказал, что мне на дежурство, и пошёл на другую сторону двора, где стена стоит в тени и где вечером никого нет, и просидел там до колокола.

Глава 31. Ротация

Второй круг начинался с того, что нас перестали считать по одному.

Нас поставили в звенья по пять.

Девятнадцать сдавших плюс те, кто остался со старых наборов, — вышло восемь звеньев, и в каждом было пять мест, и места назывались так же, как у взрослых: защитник, двое нападающих, полузащитник, задняя линия.

В моём звене нас оказалось пятеро, и я их до этого почти не знал.

Тевес — тот, что с мельницы, широкий, ему нравилось стоять со щитом, и он говорил об этом каждый раз, когда его ставили не туда. Двое из осеннего набора, которых я весь первый круг видел издалека. Я. И девочка.

Девочку звали Ирса, и в первый день я записал про неё только то, что она выше меня на полголовы и что стоит она правильнее всех нас.

Вёл второй круг человек по имени Верн.

Он был сухой, немолодой, с плохо сгибающейся левой рукой, и первое, что он сказал, было не про стойки.

— Место — это не то, что ты делаешь. Место — это то, чем ты платишь.

Он прошёл вдоль строя.

— Защитник платит первым. Всегда. Понятно, почему?

— Потому что он впереди, — сказал кто-то.

— Потому что он остаётся, когда все отходят. — Верн остановился. — Нападающий платит вторым, и платит реже, но дороже. Полузащитник платит за чужую ошибку. Задняя линия платит последней и за всех сразу, потому что если легла задняя линия, дальше некому вытаскивать.

Он поднял левую руку, которая не разгибалась до конца.

— Это второй круг. Здесь вы шесть седмиц стоите на каждом месте, чтобы к третьему знать, где вы дешевле всего.

* * *

Ротация выглядела так.

Шесть седмиц ты защитник. Потом шесть — нападающий. Потом полузащитник, потом задняя линия. Потом всё сначала, но с чужими звеньями.

Ни один человек не выбирает.

Я сразу посчитал, сколько это времени: почти вся зима и половина весны на местах, где я заведомо не буду стоять никогда.

Это было первое в моей жизни занятие, про которое я точно знал, что оно бесполезно.

Я даже стал прикидывать, нельзя ли выменять свои седмицы на чужие: Тевес взял бы мои шесть седмиц со щитом с радостью и отдал бы за них что угодно.

Верн выслушал моё предложение до конца.

— Нет.

— Почему? Ему нужно, мне не нужно.

— Потому что ты не знаешь, что тебе не нужно. Ты знаешь, что тебе не нравится.

Он отвернулся, и на этом разговор кончился.

* * *

Защитником я был шесть седмиц, и это были худшие шесть седмиц с приезда.

Щит учебный, из досок, с полосой железа по краю. Он весит столько, что через полчаса плечо перестаёт быть плечом.

Стоять надо не так, как удобно, а так, как сказано: левая нога вперёд, щит от подбородка до бедра, локоть прижат.

По щиту бьют.

Первый удар слышишь ухом, второй — зубами. К десятому кажется, что бьют не по доске, а по кости.

Меня сносило.

Не сбивало с ног — сносило, потому что во мне на тот момент было мало, а в том, кто бьёт, много.

Верн подходил и ставил меня обратно.

— Ноги.

— Я не удерживаю.

— Ноги, — говорил он. — Щит держат не руками. Щитом держат себя.

К третьей седмице я перестал сноситься с первого удара.

К пятой я держал десять.

К шестой у меня на левом плече была полоса, которая не сходила месяц, и я научился спать на правом боку, и это всё, что я вынес с места защитника.

Тевес держал двадцать.

Один раз на четвёртой седмице по мне попали не в щит.

Бил старший, из тех, кто на втором круге второй год, и бил он честно, а я опоздал локтем.

Дерево пришло в скулу.

Двор качнулся вбок. Я оказался на колене, и щит лежал сверху, и его край давил на грудь.

Гудело.

Я слышал, как Верн говорит что-то, и не разбирал слов, и хорошо помню, что первым делом попробовал встать не отпуская щита, потому что отпускать нельзя.

Меня подняли за шиворот.

— Сядь.

Я сел.

— Смотри на меня. Пальцы видишь?

— Три.

— Сиди до конца станции.

Я сидел у стены и смотрел, как звено работает без меня, и держал ладонь на скуле, и ладонь была мокрая.

К вечеру скула вздулась так, что глаз закрылся наполовину, и Настин корень тут не помогал ничем, потому что живот у меня был в порядке.

Три дня я жевал на одну сторону.

Ирса на второй день молча поменялась со мной местами в строю — встала туда, откуда бьют, — и на мой вопрос, зачем, ответила через такт:

— У тебя глаз не смотрит.

* * *

Нападающим быть оказалось легче и скучнее.

Ты идёшь вторым, ты работаешь по тому, кого держат, и почти вся твоя работа — не мешать защитнику.

Полузащитником я простоял шесть седмиц и не понял ничего, кроме того, что это место для человека, который видит всё поле сразу.

Я видел не всё поле. Я видел одного человека, а потом другого, а потом третьего, а поле в это время менялось.

Задняя линия оказалась самым понятным и самым неприятным.

Там надо стоять и ждать.

Ждать долго, ничего не делая, и всё это время смотреть на четверых спереди и знать, что если они посыплются — посыплются на тебя.

На четвёртой седмице я стоял в задней линии и поймал себя на том, что считаю, сколько шагов до стены.

Никто не сказал мне так делать. Я просто считал.

* * *

К середине зимы я стал разбирать своё звено по отдельности, потому что стоять с людьми каждый день и не знать их — неудобно.

Ирса была техничнее всех нас пятерых. Она делала любое движение так, как показали, и на третий раз лучше, чем показали.

Разговаривала она мало, и я долго не мог понять, что мне в этом мешает, а потом понял: она отвечает не сразу.

Спрашиваешь — пауза. Такт, иногда два. Потом ответ, и ответ всегда точный.

— Ты защитник по ротации или тебя ставят?

Пауза.

— Ставят.

— Почему?

Пауза.

— Отец в паке знамени. Он защитник.

— А ты хочешь?

Пауза длиннее.

— Я умею.

Вечером она уходила из школы, но уходила не с платниками.

Платники высыпали за ворота толпой, сразу после колокола, и их было слышно до самого поворота. Ирса выходила позже, одна, и шла в другую сторону — вниз, к третьей стене, где стоят дома знамени.

За неё платит знамя.

Я узнал это не от неё, а от Кира, который знает, кто чем платит, потому что это его ремесло.

— Знамённая, — сказал он. — Их тут четверо. Знамя своим за детей платит само, они ни гильдии не должны, ни отцу.

— Выходит, они как платники.

— Не как. — Кир даже перестал перебирать свои ремни. — Платник заплатил и ушёл. А за этими знамя платит, и знамя же потом их и заберёт. Им выбирать не из чего.

Я записал это себе как третью строку.

Раньше у меня в школе было два вида людей: те, за кого платят родители, и те, за кого платит гильдия.

Оказалось, есть третий: те, за кого платит тот, кому они потом достанутся.

Юна была из другого звена и знала всех.

Она разговаривала так, будто боялась не успеть.

— Ты Алекс да я знаю тебя Бирн хвалил а ты правда из деревни у нас никто не из деревни ну кроме Тевеса но он не считается он с мельницы. Слушай а у тебя правда почерк?

— Правда.

— Мне надо. Не сейчас. Потом. Слушай а ты знаешь что Ирса…

Дальше шло про Ирсу, потом про кого-то ещё, потом про то, что на кухне в третьи дни дают лучше, и всё это без единой точки.

Я стоял и не мог вставить слово, и через какое-то время обнаружил, что мне не надо.

Ей не нужен был собеседник. Ей нужно было, чтобы кто-то был рядом, пока она говорит.

Мелию я видел только на общем дворе, издалека.

Она была из соседнего звена, лучшая у себя, и вокруг неё всегда было двое-трое.

Один раз она прошла мимо нашей станции, когда я стоял с щитом, посмотрела и сказала:

— Тебе не тяжело?

Это был не вопрос. Она не остановилась и ответа не ждала.

Я записал её в те же списки, где у меня лежат остальные: лучшая в наборе, говорит вопросами, которые не вопросы, окружение постоянное.

Ничего больше про неё в тот год у меня не было.

* * *

Вечером в спальне зимой говорили в основном про места.

— Я буду нападающим.

— Ты будешь тем, кем поставят.

— Я буду нападающим. Мне Верн сказал, что у меня рука.

— Он всем говорит, что у них рука.

— Мне не всем сказал, мне сказал.

— А я в заднюю пойду.

— В заднюю никто не идёт, в заднюю берут.

— Ну и что. Там стоишь и всё.

— Ага, стоишь. Ты стой, стой.

— Слышь, а вот скажите. Кем лучше — защитником или полузащитником?

— Защитником.

— Полузащитником.

— Защитником, дурень. Защитника все знают.

— Защитника все знают, потому что он первый ложится.

— Ну и что, что первый.

— Ничего. Спи.

Про дальнюю станцию не сказал никто, и я это заметил и решил, что просто не зашёл разговор.

* * *

Разведческая станция стояла у дальней стены, и на неё ставили последней.

Она даже выглядела иначе.

Никакого строя. Полоса земли шагов в тридцать, за ней кусты, за кустами насыпь. С вечера там что-то меняли, а утром приходило звено, и человек говорил: смотрите.

Смотреть давали недолго. Потом уводили за стену и спрашивали.

Первый раз со мной пошли четверо из моего звена, и четверо ответили примерно одинаково: там кусты, там насыпь, слева камни, следов нет.

Меня спросили последним.

— Следы есть, — сказал я. — Через полосу прошли дважды. Один раз туда, один обратно, и обратно тяжелее — шаг короче и глубже. Значит, несли.

Верн молчал.

— Ещё там что-то оттащили от насыпи к кустам. Волоком. Полоса широкая, края мягкие — тащили не сегодня, вчера, потому что края успели осыпаться.

— Дальше.

— И птиц нет.

— Что?

— За стеной птицы есть, я слышал по дороге. Над полосой нет ни одной. Значит, там кто-то был недавно, и они ещё не вернулись.

Верн посмотрел на меня, потом на четверых.

— Вы четверо стояли там же.

Они молчали.

— Стояли там же, — повторил Верн. — Смотрели туда же.

* * *

Дальше было шесть седмиц, в которые я не проиграл ни разу.

Это надо объяснить, потому что со стороны выглядело, будто я умный.

Я не умный. Я вырос в пяти километрах от гнезда.

Мой отец больше десяти лет ходит вниз, и он два года водил меня в лес и спрашивал не «что видишь», а «что будет». Я снимал петли, я тащил косулю, я знаю, как выглядит наст, который держал вчера и не держит сегодня. Игни водила меня по кругу и показала борозду, которую я не увидел, стоя над ней.

А эти дети выросли за стеной.

Они видели гнёзда с улицы, чёрными пятнами на горе, и ни один из них ни разу не стоял в лесу утром и не слышал, как он замолкает.

Один раз со мной на полосу вывели чужое звено, и в нём был Сейт.

Смотрели все вместе, спрашивали по одному.

Я ответил первым и ответил длинно: где прошли, сколько раз, что оттащили, где земля мягче, чем была вчера.

Сейт ответил после меня и сказал втрое меньше.

— Тут кто-то ходил ночью. Двое. Один тяжелее. И вон там, у насыпи, я бы не полез.

— Почему? — спросил Верн.

— Не знаю. Не нравится.

Верн кивнул и сказал: «Хорошо».

Я стоял и разбирал, за что «хорошо».

Я назвал десять вещей, из которых семь можно проверить.

Он назвал три, из которых одна была «не нравится».

Потом я посмотрел на его звено. Они стояли и слушали его так, как слушают того, за кем пойдут. Когда говорил я, они смотрели на землю, куда я показывал. Когда говорил он — они смотрели на него.

Я записал это в непонятое.

* * *

На четвёртой седмице Верн стал давать мне задания отдельно от звена.

На пятой сказал одно слово: «Хорошо».

На шестой я поймал себя на том, что жду этих дней и что просыпаюсь до колокола сам.

Отец назвал мне это место, когда мне было восемь.

Он сказал: разведчик. Сказал буднично, как говорит про цену на верёвку, и я тогда записал это как решение, которое принял не я.

Полтора года я носил это как назначение.

И вот я стоял у дальней стены, и у меня получалось так, как не получалось ни у кого, и получалось не потому, что я старался, а потому, что я такой вырос.

Впервые с приезда в город я подумал, что отец, возможно, знал, что делал.

* * *

Знак был в тот же день, и я его не прочёл.

После станции я подошёл к Верну и спросил, можно ли брать разведческие седмицы чаще, чем по ротации.

— Тебе можно, — сказал он.

Он сказал это так, что «тебе» стояло отдельно.

— А другим?

— Другим тоже можно. — Он собирал колышки, которыми размечал полосу. — Только другие не просят.

Я не понял и переспросил.

— За четыре года, — сказал Верн, — просили трое. Ты третий.

Он сложил колышки в мешок и ушёл.

Я разобрал это на дороге к спальне и получил объяснение, которое меня устроило: работа кажется скучной. Стоишь, смотришь, ничего не делаешь, ни одного удара за шесть седмиц. Детям нужны удары.

Объяснение было хорошее, и я его записал.

Оно объясняло, почему не просят другие. Оно не объясняло, почему Верн сказал «тебе» отдельно.

* * *

Вечером Юна нашла меня во дворе, потому что ей понадобился почерк.

Она говорила про письмо, потом про сестру, потом про то, что на кухне обещали и не дали, и в середине этого спросила:

— А тебя правда Верн хвалил? На дальней?

— Правда.

— На дальней-то, — сказала Юна.

И засмеялась.

Она засмеялась не зло — она вообще смеялась легко, — но именно тем смехом, каким смеются над понятным.

— Что смешного?

— Ну как. — Она пожала плечами и сразу заговорила дальше, про кухню, и я перебил.

— Юна. Что смешного?

Она остановилась.

Посмотрела на меня и, кажется, первый раз за весь разговор увидела, что я жду ответа.

— Ты что, не знаешь?

— Не знаю.

— Ну, — сказала Юна. — На дальнюю у нас кого ставят-то.

Глава 32. Подход

Юна мне так и не ответила.

Её позвали, она ушла на середине фразы и на следующий день говорила уже про другое, а когда я вернул её к разговору, сказала: «Ну ты сам подумай», — и убежала.

Я стал спрашивать по-другому — не «почему», а «кого ставили».

За две седмицы я собрал шесть имён.

Все шестеро были из тех, кого выпихнули из звена. Один дрался со своими, второй не разговаривал ни с кем, третий воровал, про четвёртого сказали «да он просто такой».

Тевес объяснил проще всех.

— Ну а куда его девать? В звене-то с ним никто не встанет. А разведчик один ходит, ему звено не нужно.

— Разведчик приносит звену то, чего оно не видит.

— Ну да. — Тевес пожал плечами. — Приносит. А стоит всё равно один.

Я разобрал это вечером и получил вот что.

Разведчик — единственное место, на котором человек не мешает остальным. Значит, туда удобно девать тех, кто мешает. Выходит, туда попадают не потому, что годятся, а потому, что не пригодились.

Дальше я сделал шаг, который тогда показался мне разумным.

Я подумал: тем лучше. Место, на которое не рвутся, достаётся тому, кто в нём хорош, а хорош в нём я. Меньше желающих — дешевле вход.

Про то, что там окажусь я и шестеро таких, о которых говорят «да он просто такой», я в тот вечер не подумал вообще.

* * *

Парный клинок я увидел в конце зимы.

К школе приехали двое из знамени — смотреть третий и четвёртый круг, — и в тот день на общий двор пустили всех.

Сначала было скучно. Стояли, показывали, старшие работали по одному, взрослые смотрели и негромко переговаривались.

Потом вышел человек с двумя клинками.

Он был из четвёртого круга, старше нас лет на шесть, худой, с длинными руками.

Против него поставили двоих.

Первое, что я понял: он не стоит.

Он всё время шёл. Не вперёд — вбок, по дуге, так, что двое всё время оказывались один за другим, и работать с ним мог только ближний.

Второе: он ни разу ничего не принял.

Ни одного удара на клинок, ни одного размена. Там, где любой поставил бы блок, он уходил на полшага и бил в открытое.

Двое продержались недолго.

Я стоял и смотрел, и у меня в голове одна за другой вставали страницы из книги, которую мне дал Хад, — двадцать шесть стоек, из них шесть с парным оружием, рисованные плохо и без объяснений, потому что тот, кто рисовал, объяснял не мне.

Я два года считал эти шесть страниц красивой ерундой. Отец сказал: два клинка — это когда нечем принять и нечем держать. Он был прав, и я это записал, и на этом закрыл вопрос.

А теперь на дворе стоял человек, которому нечем было принимать, и он не принял ни разу, потому что ни разу не оказался там, куда пришёл удар.

Значит, так дерутся.

Просто не здесь.

* * *

Пробовать я стал через два дня.

Взял вторую деревяшку из короба, ушёл на дальний двор, когда там никого не было, и стал разбирать по книге.

Первое, что выяснилось: две руки не работают вместе.

Правая делает, левая мешает. Я поставил левую вниз — стало лучше. Поставил дальше от тела — стало хуже.

Второе: без блока нельзя останавливаться. Совсем. Стоишь на месте — ты пустой.

К четвёртому вечеру у меня стало получаться связывать три движения подряд, и я решил проверить это на живом, и это была ошибка.

Я попросил Тевеса.

— Двумя? — Он посмотрел с сомнением. — Ну давай.

Он пошёл прямо, как ходит защитник.

Первое я сделал правильно: ушёл, ткнул левой, ушёл дальше.

Второе тоже.

На третьем я перепутал ноги.

Тевес шёл на меня, и я оказался стоящим — не уходящим, а стоящим, — с двумя палками, которыми нечего подставить.

Он ударил сверху.

Я поднял обе.

Руки развело.

Дерево прошло между ними и достало ключицу.

Я сел.

Не от боли — от того, что ноги перестали держать, а потом уже стало больно, и больно стало так, что я минуту не мог вдохнуть глубоко.

— Ты живой?

— Да.

— Ты чего вообще?

— Двумя.

— Ага, — сказал Тевес. — Ну ты это. Не надо двумя.

Он подал руку.

Ключица болела шесть дней, и всё это время я не мог поднять левую выше плеча, и на дворе стоял в задней линии, и Верн ничего не спросил.

Вывод, который я сделал, был короткий: то, что я видел, не разбирается по книге. Это надо, чтобы показали.

Показать в школе мог один человек.

* * *

Кетта я изучал одиннадцать дней.

Делал я это так же, как два года назад изучал пак Веска: не подходя, не спрашивая, записывая.

Вот что у меня получилось.

Он выходит из северной двери раньше первого колокола и обходит здание кругом, всегда против солнца. Обход занимает у него столько же, сколько у меня дежурство по воде, — я мерил дважды.

Он невысокий. Ниже Бирна на голову, и рядом с Бирном на него не смотрят.

Он ведёт третий и четвёртый круг, по две станции в день, и на станциях почти не говорит: он спрашивает.

Со старшими он разговаривает не как Бирн. Бирн говорит громко и всем сразу. Кетт говорит тихо и одному, и второй в это время смотрит ему в лицо, а Кетт смотрит куда-то мимо, чаще всего в сторону ворот.

Он ест быстро и уходит первым.

Он ни разу за одиннадцать дней ни на кого не повысил голос, и ни один старший при нём не шутил.

Я записал ещё одно и не смог приложить: разведчики столько не живут. Это сказали при мне двое из четвёртого круга, и сказали буднично, как про погоду, и я не понял, что именно они имели в виду — что Кетт старый или что Кетт единственный.

* * *

Разговор я готовил четыре вечера.

Правило у меня было выведено ещё в деревне и проверено на Хаде: форма важна не меньше содержания. Просьба, поданная неправильно, не рассматривается, даже если она разумная.

Значит, надо было решить: где, когда, с чего начать, что предложить взамен.

Где — на обходе, потому что там он один и не занят.

Когда — утром, потому что вечером он уходит первым.

С чего начать — с дела, а не с себя. Взрослые не любят, когда ребёнок начинает с «я хочу».

Что взамен — вот это было трудно. Денег он не возьмёт. Работы за него я сделать не могу. Оставалось одно: показать, что я уже умею то, чему он учит, и что на меня не придётся тратить лишнего.

Я составил, что скажу.

Первое: назвать себя и откуда.

Второе: сказать, что стоял на дальней станции шесть седмиц и что Верн давал мне задания отдельно.

Третье: сказать, что вырос у гнезда и три года ходил в лес с отцом-охотником.

Четвёртое: попросить.

Я проговорил это про себя раз двадцать и один раз вслух, ночью, шёпотом, и после этого исправил два слова.

* * *

Он вышел из северной двери до колокола, как выходил все одиннадцать дней.

Я встал так, чтобы он меня видел, и не загораживал дорогу.

— Наставник Кетт.

Он не остановился, но пошёл медленнее.

— Меня зовут Алекс Уоррен, я со второго круга. Я стоял на дальней станции шесть седмиц, Верн давал мне задания отдельно от звена.

— Знаю.

Это сбило меня с третьего пункта, но я его сказал.

— Я вырос в деревне у гнезда. Отец больше десяти лет ходит вниз. Он два года водил меня в лес и учил читать след.

Кетт шёл.

— У вас за спиной сейчас что? — спросил он.

Я обернулся.

За спиной у меня были ворота, бочка, короб с деревяшками и трое старших, которые несли что-то в дальний конец.

— Ворота, бочка, короб. Трое несут мешки, идут к дальнему двору.

— Мешки?

Я подумал.

— Не мешки. Свёрнутое полотно. Мешок держат снизу, а они держат сбоку.

Кетт впервые повернул голову.

Он посмотрел не на меня — куда-то мне за плечо, в сторону ворот, — и я потом долго не мог решить, была это проверка или он просто туда смотрел.

— Дальше.

— Я хочу проситься на место разведчика, — сказал я. — И я хочу учиться парному клинку.

Он остановился.

— Зачем парный?

— Потому что разведчик идёт один и в лёгком. Ему нечем принимать. Значит, ему нужно то, что не принимает.

Я готовил эту фразу два вечера и был ею доволен.

Кетт молчал.

Он молчал долго — я успел досчитать до одиннадцати, — и всё это время смотрел мимо меня, туда же, в сторону ворот.

— Кто с тобой в звене? — спросил он.

Я не понял.

— В моём звене Тевес, Ирса и двое из осеннего набора.

— Как зовут двоих?

Я стоял и молчал.

Я знал их в лицо. Я знал, как они держат щит, кто из них левша и кто раньше устаёт. Я стоял с ними каждый день с начала зимы.

Имён я не знал.

Я стоял, перебирал в голове и понимал, что перебирать нечем, и что это длится уже слишком долго, чтобы можно было выкрутиться.

— Не знаю, — сказал я.

Кетт кивнул.

— Нет, — сказал он. — Не с твоим кругом.

И пошёл дальше.

* * *

Я догнал его через три шага.

— Наставник Кетт. Почему?

Он не остановился.

— Я могу исправить, если вы скажете что.

Он шёл.

— Я вернусь через год, — сказал я ему в спину.

Он не ответил и не обернулся, и обход у него занял ровно столько же, сколько занимал все одиннадцать дней, — я мерил.

* * *

Наставник разведчиков в школе один.

Это я знал заранее и записал ещё в первую седмицу наблюдений, но записал как удобство: один человек — значит, не нужно выбирать, к кому подходить.

Теперь это же самое означало другое.

Идти было некуда.

Не к Верну — Верн ведёт второй круг и решает, кто где стоит на станциях, а не кто чем будет. Не к Бирну — Бирн отпустил нас в конце первого круга и с тех пор здоровался со мной кивком. Не в гильдию: гильдия платит за меня тридцать серебряных в год и не спрашивает, чем я недоволен.

Я разбирал разговор весь день и весь следующий.

Он длился меньше, чем я его готовил, раз в двести.

Из четырёх пунктов, которые я составил, я успел сказать три, и он ни на один не возразил — он сказал «знаю» на первом и не стал слушать остальные.

Он задал два вопроса, и оба были не про то, о чём я говорил.

Первый — что у меня за спиной. На него я ответил хорошо: я поправил себя про мешки, и поправка была верная.

Второй — как зовут двоих из моего звена.

На него я не ответил.

Между этими двумя вопросами не было никакой связи, которую я мог бы найти. Один про то, что я вижу. Другой про то, чего я не запомнил. Первый — работа разведчика. Второй — вообще ни при чём.

Отказ он сказал после второго.

Я перебрал ещё раз десять и каждый раз упирался в одно: если дело в именах, то это глупость, потому что имена узнаются за один вечер. Если дело не в именах — тогда я не знаю, в чём.

Форма была правильная. Место, время, начало с дела, предложение взамен.

Содержание было правдой.

Я сделал всё, что умею, и получил четыре слова.

* * *

На третий день я сделал то, что умею: взял задачу, которую можно решить, и решил её.

Я пошёл и узнал имена.

Двоих из своего звена — Барт и Ойс, оба из осеннего набора, оба с южной стороны города, у одного отец возит камень. Потом остальных из второго круга. Потом тех, с кем стоял на первом.

Спрашивать в лоб было нельзя, поэтому я спрашивал у Юны.

Юна назвала мне сорок с лишним имён за один вечер, ни разу не запнувшись, и половину — вместе с тем, кто чей брат и кто с кем поругался осенью.

Я записал всё это на две дощечки.

Через два дня я знал по имени каждого во втором круге.

Ирса посмотрела, как я в третий раз проверяю себя по списку, и спросила через такт:

— Зачем?

— Надо.

Пауза.

— Ты их всё равно не различаешь, — сказала она.

— Различаю. Барт левша, Ойс раньше устаёт.

Пауза.

— Я не про это.

Она отвернулась и больше ничего не сказала, и я записал её слова в непонятое, потому что понимать там было нечего: я спросил, она не объяснила.

* * *

Вечером я пошёл на дальний двор.

Полосу разметили с вечера — колышки стояли, значит, утром там будет третий круг.

Я перелез через жерди и пошёл по краю, там, где ходят, когда не хотят наследить.

Прошёл до насыпи.

Постоял.

Земля у насыпи была тронута — кто-то прошёл здесь после дождя и до заморозка, и по краю следа осыпалось, и я присел и посмотрел, сколько осыпалось, и это было позавчера.

Я разобрал всю полосу до конца, до последнего колышка.

Никто меня об этом не просил, и рассказывать это было некому.

Потом я перелез обратно и пошёл спать.

Глава 33. Остаться

Второй круг закрывался в конце весны, и закрывался он двумя днями.

Первый день — звеньями. Пять на пять, до трёх падений, и падением считается всё, после чего ты не встал сразу.

Мы встали в своё: Тевес со щитом, Барт и Ойс по бокам, Ирса полузащитником, я в задней линии, потому что в задней линии стоял тот, кому Верн доверял смотреть.

Пыль поднялась с первого шага.

Чужое звено пошло клином, и Тевес принял, и я услышал, как он крякнул.

— Слева!

Барт не успел.

Их второй обошёл щит и достал Ойса в бедро, и Ойс сел, и стало нас четверо.

Я вышел вперёд, потому что задняя линия выходит, когда линии больше нет.

Ткнул под руку тому, кто ближе. Ушёл. Он развернулся и ударил туда, где я стоял, и меня там не было.

Ирса приняла его на себя и не отступила.

Я обошёл сзади и толкнул под колено.

Он упал.

Дальше было коротко и грязно: четверо на четверых, все устали, никто не помнил стоек. Тевес свалил их защитника весом. Меня достали в спину, и я упал, и встал, и это не засчитали, потому что я встал.

Мы выиграли три падения к двум.

Второй день был по одному, и я взял свои три касания у двоих из трёх.

Верн смотрел, ничего не говорил и делал отметки.

Вечером объявили, что второй круг закрыли одиннадцать человек из восемнадцати.

Меня назвали вторым.

* * *

Спальня не спала до второго колокола и после него.

— …а он мне: нападение. Я говорю: я же полузащитник. А он: нападение.

— Радуйся.

— Я и радуюсь.

— Он радуется, вы слышали? Он радуется.

— Слышь, а к Кетту одного взяли?

— Одного. Сейта.

— Одного?! А зачем ему один?

— А он больше не берёт. Он всегда одного берёт.

— Врёшь.

— Не вру. У него в прошлом году вообще ни одного не было.

Кто-то присвистнул.

— А чего так?

— А чего ты у меня спрашиваешь, я тебе Кетт, что ли.

Потом заговорили про то, кому теперь где вставать, потом про кухню, потом голоса стали реже.

Я лежал у двери, из щели тянуло, как тянуло весь год, и слушал, как в дальнем конце двое обсуждают, дадут ли им новые щиты.

Про меня не сказали ничего.

Обо мне ещё не объявили.

* * *

Меня вызвали к Верну на другой день, в комнату, где стоял стол и не было стула для второго.

— Ты закрыл круг вторым, — сказал он. — Тебя берут в нападение. К Бирну.

— Я просился в разведку.

— Знаю.

— Наставник Кетт мне отказал.

— Тоже знаю.

Он сказал это ровно, как говорят о том, что и так известно обоим.

— Почему?

— Это не мне решать и не тебе спрашивать.

Я стоял.

— Есть другой наставник разведки?

— В школе один.

— В городе?

— В городе три другие школы, и в них ты не поступишь: за тебя заплачено здесь. — Верн двинул бумаги на столе. — Уходишь — платишь всё сразу.

Я это знал. Я это читал сам, в договоре, полтора года назад, мелкой строкой, и тогда посчитал, во сколько мне обойдётся уйти на четвёртом году.

Тогда это была цифра.

— Есть другой вариант, — сказал Верн.

— Какой?

— Остаться на второй круг ещё на год. Через год Кетт набирает снова.

— И тогда он меня возьмёт?

— Тогда ты у него спросишь.

Он отодвинул бумаги и посмотрел на меня как следует, чего до этого не делал.

— Теперь слушай, что я тебе скажу, потому что второй раз говорить не буду.

Я слушал.

— Тебе десять. Ты закрыл круг вторым из восемнадцати, и ты закрыл его телом, которое у тебя было не самое лучшее. Это редко. Бирн тебя возьмёт и будет тобой доволен.

— Я не хочу в нападение.

— Ты не хочешь в нападение, — согласился Верн. — А знаешь, чего хотел я в твои годы? Я хотел в заднюю линию, потому что там стрелки, а стрелки красиво стоят.

Он поднял левую руку, которая не разгибалась.

— Меня поставили в защиту. Двадцать два года я в защите. Три раза меня из-под чужого щита вытаскивали, и вот это, — он шевельнул рукой, — я получил на второй год. Я не любил своё место ни одного дня и не жалею ни об одном из этих лет.

— Почему?

— Потому что место — не награда. Место — работа, которую надо делать. Кто её делает, того и уважают, а не того, кто выбрал красиво.

Он опустил руку.

— Год стоит тридцать серебряных и год отработки. За этот год ты не станешь ни сильнее, ни умнее, ты просто просидишь ещё раз то, что уже сдал. И в конце тебе могут отказать второй раз, и тогда ты будешь стоять здесь же и слушать то же самое, только тебе будет одиннадцать.

Он замолчал.

— Скажешь завтра. Вслух и мне в лицо, а не через кого-нибудь.

* * *

Первым меня поймал Рен, потому что в школе всё известно к вечеру.

— Ты чего, дурак?

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты уже думаешь, я по лицу вижу! — Он схватил меня за рукав и потащил к стене, где потише. — Слушай. Нападение — это нормально. Я в нападении. Ты со мной будешь.

— Я знаю.

— Ты знаешь. — Он отпустил рукав. — Ты знаешь, а сам сидишь и считаешь свои палочки. Год! Целый год! Мы уйдём на третий, а ты останешься с малявками.

— Год — это тридцать серебряных.

— Да при чём тут серебряные! — Рен даже задохнулся. — Я не про деньги. Я про то, что ты тут один останешься. Понимаешь ты это или нет?

Я подумал.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал Рен и ушёл, и это было первый раз, когда он от меня ушёл сам.

* * *

Кир нашёл меня в спальне и сел на соседнюю койку, чего никогда не делал: он всегда разговаривал стоя, потому что стоя удобнее уходить.

— Ты правда думаешь остаться?

— Думаю.

— Тогда считай со мной. — Он загнул палец. — Тридцать серебряных за год. Это раз. Год отработки — это ещё раз, но он потом, ты его сейчас не чувствуешь. А теперь третье, про которое никто не думает.

— Какое?

— Ты у Тайсы два вечера, писем берёшь сколько дадут. Это сколько за месяц?

— Шестьдесят.

— За год — семь серебряных. — Кир смотрел на меня внимательно, и это было редкое для него выражение, потому что обычно он смотрел на вещи, а не на людей. — Ты этот год не просто просидишь. Ты его отработаешь и всё равно останешься должен тридцать. Ты будешь работать целый год в минус.

Я стал считать и получил то же самое.

— И это если ничего не сломается, — сказал Кир. — А что-нибудь сломается.

Он встал.

— Слушай, я не отговариваю. Мне-то что. Просто ты считаешь по одной стороне, а я по обеим. Это моё ремесло.

* * *

Сейта я нашёл сам, и это было самое неприятное из трёх.

Он сидел у стены, где солнце, и чинил ремень, и не стал делать вид, что не знает.

— Тебе Кетт отказал, — сказал он.

— Отказал.

— А мне не отказал.

— Я знаю.

— И ты хочешь ждать год.

— Хочу.

Сейт подумал.

— Я бы не ждал, — сказал он. — Я бы пошёл в нападение и через два года попросился снова. Тебя бы взяли: у него в звене всегда кого-то не хватает.

— Ты уверен?

— Нет. — Он пожал плечами. — Я вообще ни в чём про него не уверен. Я с ним месяц как хожу и до сих пор не понимаю, за что он меня взял.

Он посмотрел на ремень, потом на меня.

— Тебе, наверное, обидно, что я.

— Нет.

— Ну и хорошо, — сказал Сейт, и было видно, что он правда так думает, и это было хуже всего.

* * *

Ирса сказала мне одну фразу, и сказала её на дворе, между делом.

Я не спрашивал её мнения. Она просто проходила мимо, когда я стоял и смотрел, как первый круг бегает по кругу, и остановилась.

Пауза.

— Ты останешься?

— Ещё не решил.

Пауза длиннее обычного.

— Мне выбирать не давали, — сказала Ирса. — А тебе дали.

И пошла дальше.

* * *

Вечером я пошёл на дальний двор и стал бить по столбу.

Сто правой, сто левой — так, как делают все и как я делал каждый день второй год подряд.

На третьей сотне разошлась старая мозоль на левой ладони, я обмотал тряпкой и продолжил.

Считалось у меня плохо. Я сбивался и начинал заново, и в конце концов перестал считать и просто бил.

Голова в это время работала сама.

Кир прав: год будет в минус, и это не спорится.

Верн прав: место — работа, а не награда, и человек, который двадцать два года стоит там, куда его поставили, имеет право так говорить.

Рен прав: я останусь один.

Сейт прав: можно пойти в нападение и попроситься потом.

Я перебрал все четыре и не нашёл, что возразить ни одному, и от этого стало только хуже, потому что если все правы, то оставаться незачем.

Тогда я остановился и попробовал сделать то, чему меня научил отец на петлях: не считать, а прикинуть, что будет.

Я представил себя через три года в нападении.

Получилось легко. Я вижу, как это работает: идёшь вторым, работаешь по тому, кого держат, не мешаешь защитнику. У меня будет получаться — у меня и сейчас получается.

Потом я представил, как через три года выхожу вперёд, один, в лёгком, смотреть на то, чего никто не видел.

И понял, что стою и держу столб рукой, и что дышу так, будто пробежал круг.

Вот это и был ответ, и он мне не понравился, потому что он был не из числа.

Я разбил вторую ладонь и пошёл спать.

* * *

Утром я сказал Верну вслух и в лицо:

— Я остаюсь.

Он не удивился.

— Хорошо.

— Вы говорили, что не будете повторять.

— Не буду. — Он взял перо. — Я тебе вчера всё сказал, и я тебе сказал правду. Ты её выслушал и решил иначе. Это твоё право, и с этого дня это твоя цена.

Он записал что-то в бумаге и, не поднимая головы, добавил:

— Отец знает?

— Нет.

— Напиши.

Я вышел и не написал.

Не в тот день и не на той седмице.

Я составил письмо в голове раз пять и каждый раз упирался в одно место: сообщить надо, что я остался на второй год, а дальше надо объяснить почему — и объяснение у меня было одно: мне отказали, и я не знаю за что.

Мать прочтёт это и будет думать два месяца.

Отец прочтёт и не скажет ничего, и я даже знаю, как именно он не скажет: дочитает, положит письмо и вернётся к тому, что делал.

Я написал им через месяц, и в письме стояло, что я закрыл круг вторым из восемнадцати.

Это была правда.

Это была вся правда, которая туда попала.

* * *

Дальше я стал искать обход, потому что не искать обход я не умею.

За одиннадцать дней я проверил четыре двери и все четыре оказались одной стеной.

Сдать раньше срока нельзя: круг закрывается по времени. Верн ответил на этот вопрос одним словом и не поднял головы.

Перевестись в другую школу нельзя: Тайса сказала «плати сто восемьдесят» и вернулась к столбцам.

Учиться на стороне нельзя: один берёт по два серебряных за занятие, второй посмотрел на меня и спросил, кто за меня отвечает, и на ответ «школа» сказал: «Тогда пусть школа и просит».

Выкупить отработку можно, и я сел считать.

Месяц отработки стоит двести пятьдесят медных. В хороший месяц я зарабатываю шестьдесят, в плохой тридцать. Чтобы выкупить один месяц, надо работать пять. Чтобы выкупить год — пять лет.

Если работать не по вечерам, а всё время, которое есть, выходит сто двадцать в месяц.

И это ровно то время, в которое я не тренируюсь.

То есть выкупить год я могу единственным способом: перестать быть тем, ради чего этот год нужен.

Я записал это и подчеркнул, потому что мне понравилась формулировка.

Формулировка была красивая, а решения в ней не было.

Я думал, что долг — это когда ты должен денег.

Долг — это когда за тебя решают, и решают не со зла.

* * *

Третий круг ушёл в другое расписание, но остался на этом же этаже.

Спальня общая. Ужин общий. Двор общий по вечерам.

Рен со мной помирился сам, через седмицу, — просто подошёл и стал рассказывать, как у них, будто ничего не было.

Первые две седмицы он рассказывал каждый день.

— Слушай, а нас вчера водили смотреть, как приданные строятся. Настоящие! Их знамя нанимает через гильдию, я тебе говорил? У них там один такой, здоровый, я думал, он меня…

Он останавливался на середине и говорил:

— Ну ты понял.

Я понимал.

К четвёртой седмице он рассказывал раз в три дня. К концу лета — когда встречались.

Никто в этом не был виноват. У него был третий круг, у меня второй, и мы вставали в разное время.

Один этаж. Разные круги.

* * *

Сейт вёл себя прилично, и это оказалось хуже всего.

Он не злорадствовал и ни разу не сказал мне ничего сверху вниз.

В середине лета он подошёл сам.

— Слушай. Кетт нас гоняет по кругу школы, ищем метки. Он их сам ставит с вечера, штук по десять.

— И?

— Хочешь, я тебе буду говорить, где нашёл? Ты потом сходишь, посмотришь.

Я стоял и разбирал, что это.

Это была не жалость. Жалость я узнаю, я её на себе видел один раз, у Софии, когда сказал ей, что читал всё, что есть в деревне.

Это была не выгода: с меня взять нечего.

Он просто предлагал мне то, что у него есть, потому что у него это было, а у меня нет.

— Хочу, — сказал я.

Он говорил мне, где метки, всё лето. Я ходил и смотрел.

Из тридцати с чем-то я нашёл бы сам, наверное, двадцать пять.

Одну я не понял вообще: под жердью с северной стороны лежал камень, повёрнутый мокрой стороной вверх. Я стоял над ним и не понимал, зачем это отмечать, и Сейт объяснил.

— Ну, его перевернули. Значит, кто-то тут был.

— Это мог сделать дождь.

— Дождь был позавчера, а под ним сухо.

Он сказал это без всякого удовольствия, будто отвечал, который час.

Я шёл обратно и думал не про камень.

Я думал, что если бы на месте Сейта был кто угодно другой, мне было бы легче.

* * *

К концу лета я собрал всё, что у меня было, и стал искать причину.

Не ту, которую называют, а настоящую.

Кетт задал мне два вопроса. На первый я ответил хорошо. На второй не ответил.

После второго он отказал.

Получается, дело либо во втором вопросе, либо не в вопросах вообще.

Имена я выучил за два вечера. Все сорок. Это оказалось так дёшево, что я не мог поверить, что человек, который семь лет учит разведчиков, отказал мальчику из-за того, что чинится за два вечера.

Значит, дело не в именах.

Тогда я стал перебирать, что ещё было в том разговоре, и нашёл одно место, где сказал лишнее.

Я попросил две вещи сразу.

Место — и парный клинок.

Место у него просят все, кто просит. Парный клинок не просит никто, потому что его в школе не преподают, и это стиль высоких кругов, и я услышал это своими ушами: «не с твоим кругом».

Он и сказал мне ровно это. Прямым текстом. Отказ был не про место — отказ был про стиль.

Я просил слишком много и получил «нет» за всё сразу.

Всё сошлось.

Я вынул книгу Хада, открыл на шести страницах с парным оружием и посмотрел на них.

Потом закрыл книгу и убрал на дно мешка, под связку дощечек.

Через год я приду и попрошу одно.

* * *

В тот же вечер я подбил счёт.

Заработано за месяц: сорок один медный. Долг: двести десять серебряных, из которых мои — четыре, отданные Тайсе полтора года назад.

Внизу я написал то, ради чего доставал дощечку.

24.

Я посмотрел на это число и приписал сбоку, мелко, как приписываю то, что надо проверить:

меньше не будет.

Глава 34. Дно

Новый второй круг набрали в конце лета, и в нём было тридцать два человека.

Тридцать одному из них было по десять.

Мне было одиннадцать, и я был выше половины из них, и стоял с ними в одном строю, и это оказалось не самой большой неприятностью.

Самой большой была работа.

Считалось так: я должен два вечера в седмицу Тайсе, потому что переписка — единственное, что платит ровно. Письма идут неровно: перед обозом их десять, после обоза три. Значит, надо брать всё, что дают, и брать сразу, потому что через день это возьмёт кто-нибудь другой.

К осени я взял ещё описи от кладовщика, счета от одного лавочника у нижней стены и починочные листы школы.

Выходило почти каждый вечер.

Вечера кончались поздно.

Утром колокол.

* * *

Осень прошла так.

Колокол. Вода. Каша. Двор с тридцатью одним десятилетним, где нам показывали то, что я делал год назад. Двор. Каша. Дежурство. Переписка у Тайсы или в кладовой при свече, которую дают одну на вечер и за вторую берут медяк.

Домой в спальню — после второго колокола.

Спал я четыре часа, иногда пять.

Первое время я это считал. Потом перестал считать, потому что считать было незачем: цифра не менялась, а от того, что я её знал, спать не хотелось меньше.

К середине осени я стал засыпать днём.

Не на дворе — на грамоте. Сидишь, пишешь, и в какой-то момент оказывается, что ты не пишешь, а смотришь в лист, и на листе клякса, и она уже подсохла, значит, прошло время.

Никто этого не заметил.

Меня вообще перестали замечать в том году, и это было объяснимо: во втором круге я был старший, лучший и оставшийся. Такого человека не трогают. К нему просто не подходят.

* * *

Один раз меня всё-таки спросили.

Это было в очереди за кашей, в начале осени, и спросил маленький, из новых, которого я знал в лицо третий день.

— А ты чего с нами?

— Я остался на второй год.

— А чего?

Я подумал, как это сказать в двух словах, и не нашёл двух слов.

— Не взяли, куда просился.

— А куда просился?

— В разведку.

Он подумал.

— А чего в разведку?

Стоявший за ним подтолкнул его в спину, и они стали шептаться, и до меня долетело «да он же оставшийся», сказанное так, как говорят про вещь, которая давно тут стоит.

Потом очередь дошла, и они получили кашу и ушли к своим, и вопрос кончился.

Больше меня никто ни о чём не спрашивал до самой весны.

* * *

Раст появился на второй седмице.

Он был из новых, ему было десять, и он был из тех, у кого всё сразу выходит.

Ему показали стойку — он встал. Ему показали переход — он сделал.

— Так? — спросил он.

— Так, — сказал Верн.

— А если так?

И сделал по-другому, и по-другому вышло не хуже.

Я стоял через два человека от него и смотрел.

К концу седмицы он выигрывал у всех в своём десятке. К концу второй — у половины круга.

Говорил он много.

— Я вчера три раза подряд. Три! Он мне ничего сделать не мог.

— Ну ты и ты.

— Да я вообще не старался. Я просто вижу, куда он пойдёт.

Он не хвастался в том смысле, в каком хвастается Вик, — Вик преувеличивает, и его поправляют, и он не спорит. Раст не преувеличивал. Он говорил правду, и правда была такая, что от неё всем становилось хуже.

Я поймал себя на том, что мне неприятно на него смотреть.

Это была редкая для меня вещь.

Обычно я к людям ничего не чувствую, а тут чувствовал, и это было отчётливо: раздражение, ровное, каждый раз, когда он открывал рот.

В другое время я бы сел и разобрал, откуда оно.

Я не сел.

У меня к тому времени всё, что требовало сесть и разобрать, откладывалось в одно место, и это место росло, а вечера были заняты.

* * *

В конце осени меня поставили с ним в пару.

Я знал, что он быстрый. Я даже знал, как его брать: он читает, куда пойдёшь, а значит, надо не идти.

Я вышел и понял, что не выспался, на втором шаге.

Ноги стояли, но между тем, что я решал, и тем, что делал тело, появилась щель.

Он двинулся.

Я ушёл — поздно на полшага.

Он достал плечо.

— Есть.

Второй раз я решил ждать.

Он тоже ждал. Он ждал лучше меня, потому что ему было чем.

Я двинулся первым.

Он не стал ничего делать — просто отступил, и я провалился вперёд, и он ткнул меня в спину, когда я проходил мимо.

— Есть.

Третий раз я не помню.

То есть помню, но не как схватку: помню, что стоял, что в ушах шумело, что двор был очень светлый, что кто-то сказал «ну», и что потом я оказался на земле, на четвереньках, и смотрел, как под ладонь набивается пыль.

— Есть. Всё.

Раст подал мне руку.

— Ты чего такой?

— Ничего.

— Ты, наверное, не спал.

Он сказал это без всякого умысла и тут же пошёл к своим, рассказывать, что он сделал.

Мне было одиннадцать, ему десять, и он был лучше, и с этим ничего нельзя было сделать за один вечер.

Я сидел на земле и думал одно: сегодня ещё описи у кладовщика.

* * *

Зимой у меня выпали дощечки.

Не потерялись — выпали из дней.

Я вёл их с семи лет: день, заработок, расход, что понял, что проверить. Четыре дощечки, связка, воск подновлял раз в месяц.

В какой-то момент я стал записывать через день. Потом — когда есть что.

Потом оказалось, что связка лежит на дне мешка, а последняя запись на ней — двухмесячной давности.

Я обнаружил это случайно, доставая корень Насти, потому что живот скрутило от лавочниковой еды.

Достал, посмотрел, сказал себе, что запишу вечером.

Вечером были счета.

* * *

Про то, что я перестал считать, я тоже не заметил.

Раньше я считал всё: шаги от крыльца до сарая, людей у стойки, тёмные магорганы по месяцам, дни до обоза.

Считать было приятно. Число — это то, что не меняется, пока ты его не пересчитаешь.

Зимой я поймал себя на том, что не знаю, сколько у меня денег.

Не примерно — вообще. Я знал, что медяки есть, что их немного, что до весны хватит.

Я развязал мешочек и высыпал на койку.

Сорок восемь.

Я пересчитал ещё раз, потому что первый раз сбился на середине и не заметил, где.

Сорок восемь.

Год назад я знал свой счёт в любую минуту, с точностью до медяка, и знал, сколько было в прошлом месяце, и на сколько это меньше или больше.

Я сидел и смотрел на них, и первым, что я подумал, было не «мало» и не «много».

Первым я подумал: посчитаю потом.

* * *

Тогда-то оно и стало возвращаться.

Не воспоминаниями. Само.

Я лежал вечером, не раздевшись, потому что раздеться — это встать, и смотрел в потолок, и знал, что надо встать и сделать три вещи, и что я их не сделаю, и что завтра их станет четыре.

Комната.

Она была маленькая. Кровать у стены, стол, на столе кружка, в кружке дно. Свет только от окна, и окно тоже светилось, и я в него смотрел.

Одеяло лежало скомканное с прошлой недели, и я не помнил, какой это был день, потому что дни были одинаковые.

Я помню, как открывал одно и то же в третий раз за вечер: полоса ползёт, потом всё готово, потом я смотрю на это и закрываю, и открываю снова, потому что делать больше нечего, а спать нельзя, потому что если лечь, значит день кончился, а он и не начинался.

Я помню, что не ел до вечера, а вечером ел всё сразу.

Я помню, что мне никто не звонил, и что это меня устраивало, и что раз в неделю приходило сообщение от матери, и я отвечал через день, коротко, чтобы не разговаривать.

И помню то, что было хуже всего: я знал, что надо просто начать. Я знал, что это решается. Я знал, как это решается, и мог бы объяснить любому другому человеку, что ему делать.

Я лежал и не вставал.

* * *

Я помню, как однажды не вышел из дома шесть дней подряд и заметил это только потому, что кончился хлеб.

Я моргнул, и была спальня.

Тридцать четыре койки, из щели тянет, кто-то ходит мимо к двери.

Я лежал в сапогах.

Ну, значит, устал, — подумал я.

Никакой связи я не увидел и не искал. У меня в тот момент болело плечо и надо было решить, идти ли завтра к лавочнику, потому что он платит вовремя, но живёт далеко, и это два часа.

Я решил, что схожу.

* * *

Письмо из дома пришло в середине зимы.

Обозы зимой ходят раз в два месяца, и это письмо шло два, и написано оно было, судя по всему, ещё осенью.

Писала мать.

Она писала, что все живы. Что зима встала рано. Что Мадис умер бы со смеху, если бы увидел, как я пишу «полагаю» в письме родителям, и что она не поняла половину.

Дальше шло вот что.

В Крагмор приехали люди из города и с ними двое из столицы. Они стояли у подземелья одиннадцать дней. Потом сказали, что вниз ходить нельзя, и поставили у входа своих.

Отряды не ходят с осени.

Хад пишет в город и ответа не получил. Гильдия платит половину ставки тем, кто раньше ходил вниз, и говорит, что до весны.

Мать писала: «Отец на дороге, возит с обозом, платят меньше, но платят. Мы справляемся, ты не думай».

Я перечитал это трижды.

Крагмор — это гнездо. В Крагморе больше ничего нет: там нет ни земли толком, ни ремесла, ни дороги мимо. Деревня стоит там, потому что рядом дыра, из которой достают то, за что дают деньги.

Если вниз не ходят, деревня не зарабатывает. Совсем.

Сто пятьдесят человек, из которых половина живёт с того, что вниз ходят.

Я стал считать, на сколько их хватит, и досчитал до весны, и дальше считать было нечем: я не знал, сколько у них отложено, и мне не приходило в голову спросить, пока я жил дома, потому что дома деньги были не мои.

Я сидел с письмом и понимал, что не могу сделать ничего.

Письмо шло два месяца. Ответ пойдёт ещё два. К тому времени всё уже случится так, как случится.

Дорога — шесть дней, и уйти я не могу: за меня заплачено.

Спросить некого: тут никто не знает, где Крагмор.

* * *

И тогда у меня получилось совсем гладкое.

Я думал об этом так.

Я собирался — когда-нибудь, если станет совсем плохо, — написать домой и попросить. Немного. На год, чтобы не брать в гильдии.

Теперь просить было нельзя.

Не потому, что я не хочу, а потому, что им сейчас тяжелее, чем мне: у меня каша и койка, а у них зима без ставки.

Это было правдой.

Это была настолько ровная и настолько честная правда, что я даже не заметил, как она встала на то самое место, где до неё стояло «просьба тратится один раз», а до того — «сообщать пока нечего».

Три разных повода. Один и тот же отказ.

Я этого не увидел.

Я увидел, что теперь у меня есть причина, которую не стыдно назвать вслух, и мне стало легче.

* * *

Я написал ответ в тот же вечер и написал длинно.

Написал, что у нас всё хорошо. Что я на втором круге второй год, но это ничего, потому что так бывает. Что я зарабатываю и что денег хватает.

Написал, чтобы они не беспокоились.

Про то, что сплю по четыре часа, не написал.

Про то, что проиграл десятилетнему трижды подряд, не написал.

Спросил, ходит ли Лиза в лечебницу и что с Виком.

Запечатал, отдал возчику, заплатил два медных.

Возчик был не Керт и не Толд, а какой-то новый, и он взял письмо и спросил, куда.

— Крагмор.

— Это где ходить нельзя?

— Там.

— Ну. — Он сунул письмо в сумку. — Дойдёт.

Потом вернулся, лёг и лежал.

Надо было встать и сделать три вещи: перебелить счета лавочнику, подновить воск на дощечках, посмотреть, что с левым наручем, у которого разошёлся ремень.

Я лежал.

Второй колокол прошёл давно. В спальне стало тихо, потом кто-то захрапел, потом перестал.

Свет от лучины в коридоре лежал полосой под дверью, и я смотрел на эту полосу, пока она не погасла.

Утром я проснулся от колокола и сел.

Сапоги были на мне.

Глава 35. Письмо

В конце зимы школа перестала говорить о чём бы то ни было, кроме одного.

У старших с пятого круга случилось что-то, чего я не понял ни в первый день, ни в третий.

Началось с того, что в трапезной кто-то кому-то что-то сказал.

— Он ей сказал при всех!

— Он не ей сказал.

— Он сказал при ней!

— Это другое.

— Это хуже.

К вечеру версий было четыре.

К утру — семь, и в двух из них участвовали люди, которых в трапезной вообще не было.

Юна пересказывала лучше всех, потому что у неё выходило подробнее, чем было.

— И вот он говорит: ну и иди. А она встала — прямо вот встала, я видела, — и пошла. И тарелку взяла с собой.

— Зачем тарелку?

— Ну а что ей, тарелку оставлять?

— Ты этого не видела, ты на кухне была.

— Мне Мелия сказала, а Мелия там сидела.

— Мелия сказала, что тарелку взяла?

— Мелия сказала, что она встала. Тарелку я додумала.

Рен занял сторону в первый же вечер и держал её твёрдо.

— Он не виноват.

— Он виноват.

— Он не знал!

— Он знал.

— Слушай, ну он же не знал, что она про него… ну, что она… ну.

— Вот именно.

В спальне ставили на то, помирятся ли до весны. Ставили по медяку. Кир держал ставки и брал за это с каждого по половине, и все знали, что берёт, и всё равно ставили ему, потому что больше держать было некому.

Я в это время писал счета лавочнику и один раз, проходя мимо спорящих, поймал себя на том, что мог бы сказать, кто прав.

Я стоял рядом с ними в трапезной в тот вечер, когда всё случилось, и видел всё своими глазами.

Я не стал.

Не потому, что было нельзя, а потому, что за это никто не платит, а мне надо было к лавочнику.

* * *

Слёг я в конце месяца.

Началось с горла, потом стало трясти, и на дворе Верн посмотрел на меня, потрогал лоб тыльной стороной руки и отправил в лазарет, не дослушав.

До лазарета я шёл сам и помню это плохо.

Двор качался. Не сильно — так, будто идёшь по телеге.

Ступеньки я считал и сбился на четвёртой, и стал считать заново, и опять сбился.

Пот шёл холодный, а внутри было горячо, и это не сходилось, и я помню, что меня это раздражало больше, чем то, что я болен.

Потом кто-то взял меня за плечо и повёл, и я сказал, что дойду сам, и он сказал: «Иди-иди».

Лазарет у школы — комната на шесть коек с окном на север.

Меня положили, дали пить что-то горькое и сказали лежать три дня.

Первые полдня я спал.

Потом проснулся и лежал, и делать было нечего.

Совсем нечего.

Первый раз за полгода мне некуда было идти, и никто ничего от меня не ждал, и ни один человек не мог войти сюда и попросить переписать опись.

Я лежал и смотрел, как по стене движется свет из окна, и он двигался медленно.

Кто-то в углу кашлял. Кто-то принёс воду и ушёл.

К вечеру от лежания заболела спина, а от того, что нечего делать, — что-то другое, чего я тогда назвать не мог.

На соседней койке лежал старший с третьего круга, с ногой в лубке.

Он лежал вторую седмицу, ему было скучно, и он говорил со всеми, кого приносили, независимо от того, отвечали ему или нет.

— Ты с какого?

— Со второго.

— Второй год?

— Второй.

— А-а, — сказал он. — Ну бывает.

Помолчал.

— Я вот на спуске. Не думай, не в бою — я в бою нормально. Я на осыпи ногу поставил.

— Вас водят вниз?

— На третьем — водят. Один раз в конце, всем кругом. Учебное, копуны там. Копун слепой, он тебя не видит, ты его палкой — и всё.

Он подумал.

— Только там темно. Вот это они не говорят. Все думают, темно — это как ночью. А это не как ночью.

Он рассказывал ещё, и я слушал, и мне было интересно первый раз за долгое время.

А потом он сказал вещь, за которую я потом держался всю весну.

— Я к Кетту просился, — сказал он. — На втором круге.

Я повернул голову.

— И?

— Не взял. — Он поправил ногу. — Я ему тогда всё расписал: что я вижу, что я слышу, что я один раз в лесу был. Готовился, как на смотр.

— И что он сказал?

— Ничего не сказал. Спросил, кто у меня в звене раньше устаёт.

— И ты не знал.

— Я знал! — Он даже приподнялся. — Я сказал: Гарм устаёт. А он спросил: и что ты с этим делаешь?

Он лёг обратно.

— Вот тут я и поплыл. Я говорю: ничего, я же не десятник. А он говорит: иди.

Я лежал и смотрел в потолок.

Два вопроса. Один про то, что видишь. Второй про своих.

У меня был тот же порядок.

Я стал прикидывать, что было бы, ответь я на второй, и понял, что ответил бы точно так же, как этот, — с той разницей, что я не знал даже имён.

— А ты чего просился? — спросил он.

— Я тоже просился.

— И тебя не взял?

— Не взял.

— Ну, — сказал он и почесал под лубком. — Он мало кого берёт. Он вообще странный. Ты не думай, он не злой. Он просто на тебя смотрит и как будто считает что-то.

Он поспал, потом проснулся и стал рассказывать заново, с начала, и в новой версии осыпь была круче, а копуны — крупнее.

Я не поправлял.

* * *

Я попросил принести мой мешок.

Мешок принесли, и я стал перебирать в нём вещи, потому что руки надо было чем-то занять.

Доспех. Наручи с разошедшимся ремнём, который я третий месяц собирался чинить. Книга Хада на дне, под связкой дощечек. Бумага Софии — я пересчитал, осталось двадцать восемь листов из сорока двух. Нож с печатью.

Связку я развязал.

Четыре дощечки, стянутые тем же шнурком, который я вязал ещё дома.

Первые три были рабочие: расходы, наблюдения, списки. Я пролистал их и почти ничего не почувствовал: цифры, цифры, деревенские цены, которых больше нет.

Четвёртая была другая.

Её я завёл после прилива, когда решил, что уеду, и на ней стояли не записи, а правила.

Я вывел их сам, в девять лет, за одну зиму, и с тех пор ни разу не перечитывал целиком.

Теперь перечитал.

Правила были короткие и, в общем, верные. Я читал их и почти со всеми соглашался, и это было странное чувство: соглашаться с человеком, которым ты был два года назад, и не помнить, как он до этого додумался.

А потом я дошёл до строки, которую написал последней.

Один не закрывает четыре стороны.

* * *

Я вывел её после прилива.

Тогда это было про бой. Ворт стоял, где положено, и закрыл собой ту сторону, которую я не закрывал, потому что я один и сторон четыре.

Я помню, как записывал. Помню, что мне тогда казалось, что я понял что-то важное.

Я лежал в лазарете, смотрел на эту строку и в первый раз читал её не про бой.

Считалось так.

Полтора года в городе я делал всё один.

Один искал работу. Один узнавал цены. Один готовил разговор с Кеттом и один его провалил. Один искал обход, одиннадцать дней, и уперся в стену с трёх сторон. Один решал, оставаться или идти в нападение, и решил за полдня, и никому не сказал, кроме Верна, потому что Верн спросил.

За полтора года я не задал ни одного вопроса, ответ на который стоил бы для меня чего-нибудь.

Я спрашивал цены. Спрашивал, где что лежит. Спрашивал у Кира, сколько стоит месяц отработки.

Ни разу не спросил: что мне делать.

Я лежал и проверял эту мысль с разных сторон, как проверяю всё, и она не ломалась.

Потом я стал проверять её на другом.

Ворт закрыл мою сторону не потому, что я его попросил.

Я его не просил.

Я даже не знал, что он там стоит.

Он стоял там, потому что это его место, а место человеку даёт отряд.

А у меня отряда не было — я его не завёл. Я завёл клиентов, заказчиков и людей, которые платят три медных за письмо.

Я пролежал с этим до темноты.

Потом стал перебирать, у кого в городе я мог бы спросить «что мне делать», и перебирал долго.

Верн ответит про строй. Тайса ответит цифрой. Кир возьмёт за ответ половину и ответ будет про ремни. Сейт ответит честно и не будет знать. Рен скажет «да ладно тебе» и будет прав по-своему.

Марн бы спросил меня в ответ. Софии я бы рассказал всё, и она бы сразу сказала, что не знает.

Я дошёл до конца списка и обнаружил, что все, кто мог бы ответить, остались в шести днях пути отсюда.

И что двое из них — те, кому я за полтора года написал четыре письма, и во всех четырёх стояло, что у меня всё хорошо.

* * *

На второй день в лазарете я достал бумагу.

Первый вариант вышел длинный.

Я написал в нём всё: что остался на второй год, что мне отказали, что я не знаю за что, что работаю каждый вечер и почти не тренируюсь, что проиграл десятилетнему трижды подряд, что сплю четыре часа и что перестал вести дощечки.

Перечитал.

Получилось письмо, после которого мать не спит два месяца до следующего обоза.

Сжёг бы — нечем было. Соскоблил ножом и написал заново на обороте.

Второй вариант был короткий и бодрый.

«У меня всё хорошо, но пришлось остаться на второй год, поэтому прошу немного денег».

Перечитал.

Получилась ложь с приложением счёта. Если всё хорошо, то зачем деньги; если нужны деньги, то не всё хорошо. Мать не глупая, отец тем более.

Третий вариант я писал дольше всего.

В нём я объяснял, почему деньги нужны: что если я не работаю каждый вечер, у меня остаётся время на двор, а если у меня есть время на двор, я закрываю круг, а если я закрываю круг, то не теряю ещё год, который стоит тридцать серебряных, то есть в конечном счёте они не тратят, а экономят.

Перечитал.

Всё было верно, и всё было противно.

Я торговался с родителями, как торговался с Гессом за книгу.

Я даже поймал себя на том, что специально поставил цифру тридцать в конец фразы, чтобы она последней осталась в голове.

Соскоблил.

* * *

Четвёртый вариант я написал на третий день, утром, перед тем как меня выписали.

Он был такой.

«Мать, отец.

Я остался на второй год. Причина в том, что наставник, к которому я просился, меня не взял, и я не знаю почему. Я спрашивал, мне не объяснили.

Работа у меня есть, но её слишком много, и из-за неё я не успеваю тренироваться. Из-за этого я, скорее всего, не закрою круг и в этот раз.

Прошу денег. Сколько сможете. Если не можете — так и напишите, я пойму и справлюсь сам.

Алекс».

Я перечитал его четыре раза и каждый раз останавливался на последней строке.

Она была лишняя.

Я знал, что она лишняя: я приписал её, чтобы им было легче отказать, а на самом деле — чтобы легче было мне, потому что тогда это не совсем просьба.

Я взял нож, чтобы её соскоблить.

Потом положил нож.

Соскоблить её — значит попросить по-настоящему, без запасного выхода.

Я сидел над листом дольше, чем писал все четыре варианта.

Потом соскоблил.

* * *

Отправил я его в тот же день.

Обоз стоял с утра у нижней стены и уходил после полудня, и я успел бегом, и добежал, и стоял, пока возчик разбирал сумку.

— Куда?

— Крагмор.

— А. — Он посмотрел на меня. — Опять ты.

— Опять.

— Два медных.

Я отдал два медных, и он сунул письмо во внутреннее отделение, к тем, что подороже, — я видел, что там лежали ещё три, и что он их перекладывал аккуратно.

Потом он ушёл к телегам, и телеги ещё долго не трогались.

Я стоял у стены и ждал.

Мне надо было идти: в лазарете меня выписали, на дворе шло занятие, вечером были описи у кладовщика и лавочник, у которого я не был четыре дня.

Я стоял.

Обоз тронулся, когда солнце было уже с той стороны.

Четыре телеги, шесть возчиков, двое верховых.

Они прошли ворота, свернули на нижнюю улицу, и я видел последнюю телегу до тех пор, пока она не ушла за угол лавки, где на стойке лежат наконечники с зеленью внутри.

Потом угол закрыл её.

Я постоял ещё немного и пошёл на двор.

Глава 36. Дверь

Обоз пришёл через два месяца и восемь дней.

Я знал число, потому что снова стал считать — не всё, но это считал: сколько дней письмо идёт туда, сколько там лежит, сколько обратно.

По моему счёту ответ мог прийти с этим обозом или со следующим.

Меня нашли на дворе.

— Уоррен, к воротам. С обоза тебе.

Я шёл через двор и по дороге сообразил, что «тебе с обоза» — это не письмо. Письма относят в кладовую и раздают вечером. К воротам зовут, когда надо расписаться.

Возчик был тот же, что брал моё.

— Крагмор, — сказал он. — Тебе. Распишись вот тут, и вот тут, что мешочек целый.

Мешочек был маленький, полотняный, зашитый сверху и перевязанный ниткой, а под ниткой заложено письмо.

— Считай при мне, — сказал возчик. — Так положено. Я за него отвечаю до твоей руки, а дальше не отвечаю.

Я распорол нитку.

Четыре серебряных и сорок медных.

Я пересчитал дважды.

— Сходится?

— Сходится.

— Тогда распишись.

Я расписался.

Он взял свои три медных за доставку — это уже было уплачено там, но три медных берут ещё и здесь, и он объяснил, за что, но я не слушал.

* * *

Письмо я вскрыл не сразу.

Дошёл до дальнего двора, сел у жердей, где никого не бывает днём, и там вскрыл.

Писала мать.

Первые строки были про то, что все живы и что зима прошла тяжело, но прошла. Потом про то, что Мадис сделал новые ремни на её лук, и что она их разносила и осталась недовольна.

Потом было вот что.

«Деньги эти лежат с той весны, как ты уехал. Отец сказал, что тебе понадобится, и отложил сразу».

Я перечитал.

Дальше мать писала, что отдали бы и раньше, и добавляла, чтобы я не думал, будто им сейчас тяжело: тяжело было зимой, а сейчас уже нет, и что дальше она объяснит почему.

В конце было приписано другим нажимом — она, видимо, дописывала уже перед отправкой:

«Отец говорит: ты не спросил».

* * *

Я сидел у жердей и разбирал эти четыре слова, как разбирал полосу с колышками.

Первое.

Деньги лежали с весны. С той весны, когда я уехал.

То есть весь год, который я считал потерянным, они лежали в доме, в мешочке, отложенные заранее, и всё, что от меня требовалось, — написать строку.

Второе.

«Отдали бы и раньше» — выходит, они ждали.

Не проверяли меня. Не воспитывали. Просто ждали, когда я спрошу, потому что человек, который не спрашивает, считается справляющимся.

Я сам так считал всю жизнь. Я так думал про Хада: если ему надо, он скажет. Про Софию. Про Настю.

Третье.

Отец сказал мне при прощании ровно одну вещь и сказал её ещё раньше, дома, и повторил на дворе школы: человек отвечает за себя и свою семью.

Я полтора года читал это как «отвечай за себя».

Там было ещё три слова.

Я — их семья.

Получается, всё это время, пока я считал, что справляюсь один, я не справлялся один: я просто не пользовался тем, что у меня было.

Дверь стояла открытая.

Я в неё не заходил, потому что решил, что она заперта, и ни разу не толкнул.

* * *

Я потерял на этом год.

Год стоит тридцать серебряных, ещё год отработки и всё, что случилось внутри него: четыре часа сна, дощечки на дне мешка, три проигрыша Расту, сорок восемь медяков, которые я не мог сосчитать с первого раза.

Всё это можно было не тратить.

Не «можно было решить иначе, если бы я знал больше» — я не узнал ничего нового про мир. Я узнал, что надо было написать письмо.

Я сидел с этим у жердей довольно долго.

* * *

Про деревню было в том же письме, ниже, между делом.

Мать писала, что вход открыли обратно ещё в начале зимы. Что отряды ходят с середины зимы, сначала по трое, теперь как раньше. Что приезжие не уехали: двое остались, живут у старосты, ходят вниз со своими и наверх приносят что-то в ящиках.

Что Хад ставку вернул полную и даже прибавил, потому что людей мало, а вниз ходить надо.

Она писала об этом ровно так же, как про ремни на лук.

«Что они там делали, никто не знает. Спрашивали — говорят, проверка. Проверили и уехали, а двое остались».

Ни объяснения, ни удивления.

Деревня не спрашивает, потому что деревня пятьдесят лет не спрашивала: подземелье есть, из него достают, за это платят.

Я сидел и складывал.

Люди из города и двое из столицы приезжают в деревню, которой нет на карте. Одиннадцать дней стоят у входа. Закрывают его на всю осень и часть зимы — то есть останавливают единственный заработок ста пятидесяти человек, и никого не спрашивают, можно ли.

Потом открывают.

И двое остаются жить.

За полтора года у Тайсы я переписал столбцы, где Крагмор стоял с нулём, и объяснил себе этот ноль за минуту: вниз ходят реже, отгружать нечего.

Теперь ноль объяснялся иначе.

* * *

А потом я вспомнил Марна.

Мне было семь, когда я спросил у Софии, откуда берутся твари, и она честно сказала, что не знает и что, кажется, никто не спрашивал.

Марн потом перевернул это, как он всё переворачивает.

Он сказал: интереснее не то, откуда они берутся. Интереснее, почему за пятьдесят лет никому не понадобилось знать.

Я тогда записал это как красивую фразу.

Полгода после того, как я уехал, к подземелью приехали люди из столицы и одиннадцать дней стояли у входа.

Понадобилось.

Я сидел у жердей и перебирал, что я могу с этим сделать.

Написать и спросить — письмо идёт два месяца, и ответ будет: «проверка, приехали, уехали, двое остались», потому что больше там никто ничего не знает.

Поехать — шесть дней, и я не могу: за меня заплачено.

Спросить здесь — у кого? Тайса ответит цифрой. Верн ответит про строй. Кетт со мной не разговаривает.

Первый раз в жизни у меня был вопрос, который я считал важным, и не было ни одного способа его задать.

Я оставил его лежать, но перед этим сделал одну вещь.

Я взял чистый лист и выписал на него всё, что знаю про это, по строкам, как выписывал столбцы у Тайсы.

Осень позапрошлого года: тёмных за месяц двадцать девять, всегда было три-четыре.

Прилив пришёл на двадцать втором месяце вместо второго.

Крагмор в отгрузках знамени стоит с нулём — и стоял ещё до того, как вход закрыли.

Люди из столицы, одиннадцать дней, закрытый вход, открытый обратно.

Двое остались жить.

Я посмотрел на этот список и не увидел в нём ничего, кроме списка.

Строки не складывались: между ними не было ни одной связи, которую я мог бы назвать. Я даже не знал, об одном они или о разном.

Лист я убрал к дощечкам.

Это единственное, что можно сделать с вопросом, который не к кому задать: держать его собранным.

* * *

В тот вечер я не пошёл к лавочнику.

Впервые за полгода.

Сначала я сделал то, что откладывал.

Взял наручи, распорол разошедшийся ремень, вырезал новый из старой лямки, прошил в четыре прохода — Мадис показывал мне это в девять лет, и руки помнили лучше, чем голова.

Потом взял мешок и разобрал его весь, до дна.

Бумага. Книга Хада. Связка дощечек, на которых воск стоял коркой. Корень Насти, ссохшийся и, наверное, уже бесполезный.

Дощечки я подновил в тот же вечер: разогрел, разгладил, снова стянул шнурком.

Потом сходил на кухню и попросил вторую порцию.

Кашу дают одну, но вторую дают, если попросить в конце, когда остаётся, — я знал это полтора года и ни разу не попросил, потому что просить за еду мне казалось хуже, чем есть один раз.

Дали.

Ночью я лёг после первого колокола, а не после второго.

Проснулся от того, что выспался, и первые несколько мгновений не понимал, что со мной не так.

На той седмице я потратил на себя двенадцать медных и потратил их за три дня.

Баня — два. Я не был в бане с осени, потому что мылся у бочки, и это бесплатно.

Рубаха — восемь, у старьёвщика, почти целая, только рукав чинёный. Старая расползлась по шву, и я её носил, потому что она носилась.

Ещё два ушли на то, чтобы поесть в городе. Просто так, у лотка, где берут пирог с чем-то мясным и едят стоя.

Пирог оказался посредственный.

Кир увидел меня с ним и подошёл сразу.

— О. Ты богатый?

— Нет.

— А чего с пирогом?

— Ем.

Он посмотрел на меня, потом на рубаху, потом опять на меня.

— Слушай, а меняешь? У меня есть нож, хороший, я тебе за него…

— Нет.

— Я ещё не сказал, за что.

— Всё равно нет.

Кир не обиделся, потому что он никогда не обижается, и ушёл искать, у кого лишнее.

Я доел стоя, как все, и пошёл обратно, и по дороге поймал себя на том, что смотрю по сторонам.

Полгода я ходил по этому городу и не видел его вообще.

* * *

Дальше я стал считать, и счёт вышел неожиданный.

Четыре серебряных сорок — это четыреста сорок медных.

Я привык считать деньги в одну сторону: сколько лежит и сколько это стоит в отработке. По этому счёту четыреста сорок — это меньше двух месяцев моего долга, то есть почти ничего.

А потом я посчитал в другую.

Вечер работы — это вечер, который я не тренируюсь. Мне нужно на жизнь около сорока медных в месяц: свеча, бумага, починка, баня, изредка еда, когда каши мало.

Четыреста сорок — это одиннадцать месяцев, в которые я могу не работать вечерами.

Одиннадцать месяцев по три часа — это триста с лишним часов во дворе.

Я сидел над этим счётом и понимал, что все полтора года считал не то.

Я считал деньги как число, которое надо накопить, чтобы потом что-то купить. Так я копил на «Всезнание», так копил на доспех, так считал долг.

А деньги оказались не числом.

Деньги — это то, из чего сделаны дни: сколько ты спишь, сколько стоишь на дворе, сколько раз в седмицу у тебя есть три часа подряд, которые твои.

Полгода я жил как человек, у которого на всё есть ровно один способ: отработать. И этот способ съедал то самое, ради чего я работал.

А началось это не полгода назад.

Началось это в первую же седмицу, когда я распорол подкладку и отнёс Тайсе четыре серебряных — всё, что вёз из дома, — чтобы число в её книге стало меньше.

Я тогда посчитал, что покупаю год свободы в двадцать четыре.

Оказалось, я купил строку в чужом столбце, а продал полтора года, в которые у меня не было ни одного свободного вечера.

Расписку я нашёл в тот же вечер: она лежала там, куда я её положил, — между листами Софии, сложенная вчетверо, и на ней стояло четыре серебряных.

Я записал это на четвёртой дощечке, ниже строки про четыре стороны.

Формулировка вышла корявая, и я оставил как есть.

* * *

На двор я вернулся на следующий день.

Верн ничего не сказал.

Первые две седмицы были плохие.

Тело за полгода не разучилось, но потеряло всё, что нарабатывается ежедневно: дыхание уходило на третьей минуте, руки к концу занятия дрожали так, что я не мог ровно вести перо вечером.

Я стоял с десятилетними, которые за зиму догнали меня в стойках, и половину из них я теперь брал не сразу.

На третьей седмице меня поставили с Растом.

Он пошёл, как всегда, быстро и с ходу.

Я не ушёл — я шагнул навстречу и внутрь, вплотную, куда ему было тесно.

Он не ждал.

Ткнул его в грудь раньше, чем он развернул руку.

— Есть.

Второй он взял: подловил меня на выходе, когда я устал и сделал шаг короче, чем надо.

Третий шёл долго.

Я дышал ртом, и рубаха липла, и в глазах мутнело по краям, но я держался, потому что мне надо было додержаться.

Он ошибся первым — потерял терпение и пошёл прямо.

Я ушёл вбок и достал его в спину.

— Есть. Всё.

Раст отошёл, посмотрел на меня и сказал:

— Ты чего вдруг?

— Ничего.

— Ты весь год не мог, а теперь можешь?

Он спросил это без всякой злости.

Он правда не понимал, как так бывает: у него всё всегда получалось сразу, и он не видел ни одной причины, по которой человек может сначала не мочь, а потом мочь.

Я посмотрел на него и первый раз за зиму не почувствовал раздражения.

Почувствовал что-то другое, чего разбирать не стал, потому что было некогда: занятие шло дальше.

* * *

Вечером я пошёл к Тайсе и сказал, что беру два вечера, а не четыре.

— Значит, два, — сказала она, не поднимая головы.

К лавочнику я не пошёл вовсе, и он через седмицу прислал мальчишку спросить, жив ли я, и я передал, что жив и что счета пусть отдаёт другому.

Кладовщик обиделся и сказал, что так дела не делают.

Я согласился, что не делают, и всё равно отказался.

Свободных вечеров стало три.

Первый я потратил на двор, второй на двор, третий — на то, чтобы дойти до нижней стены и посмотреть на лавку с наконечниками, просто так, потому что полгода ходил мимо и ни разу не остановился.

Кираса всё ещё лежала на стойке.

Цена была та же.

* * *

На следующее утро Верн проходил вдоль строя и остановился напротив меня.

Он посмотрел не на лицо — на руки.

— Наруч.

— Починил.

— Вижу.

Глава 37. Отдать

Весна прошла на дворе.

Два вечера в седмицу я по-прежнему переписывал у Тайсы, а остальные пять были мои, и я их тратил одинаково: столб, стойки, потом с кем-нибудь в пару, потом сам.

Через месяц вернулось дыхание.

Через два я перестал ловить себя на том, что считаю, сколько осталось до конца занятия.

К середине лета я брал в своём круге всех, кроме Раста, и Раста брал через раз.

И тогда со мной случилась вещь, которой я не ожидал: ко мне стали подходить.

— Слушай, а покажи, как ты вот это.

— Что?

— Ну вот это, когда ты вбок и потом внутрь.

Я показал.

Он не понял, и я показал ещё раз, медленно, и потом ещё раз, разобрав на три части, и на третий раз у него получилось, и он ушёл довольный.

Через день пришёл другой.

Через седмицу их было четверо.

Я объяснял им бесплатно, потому что брать за это было бы странно, и первое время ждал, что от этого что-нибудь произойдёт.

Ничего не произошло.

Никто не стал моим человеком, никто не позвал меня к своей стене, где солнце. Они спрашивали, я показывал, они уходили к своим.

Меня это устраивало больше, чем я готов был признать: разговаривать с ними мне было не о чем, а показывать — было.

* * *

С Растом это тянулось всё лето.

Он выигрывал у своего десятка и половины круга, говорил об этом вслух, и ему за это ничего не было, потому что он говорил правду.

А в конце лета ему поставили упражнение, которое не выходит сразу.

Верн стал ставить нас парами по трое подряд, без перерыва: три схватки одна за другой с разными людьми.

Раст первую брал всегда. Вторую — почти всегда.

Третью он проигрывал.

Первый раз он сказал, что случайность.

Второй раз сказал, что ему поставили неудобных.

Третий раз — что он уже устал к третьей, а другие свежие, хотя другие стояли тот же порядок.

На четвёртый он молчал.

Я смотрел на него от стены, и вот тут оно и случилось.

Я узнал.

Не сравнил, не подумал «как я» — узнал, как узнают вещь в чужих руках.

Мальчик, у которого всё выходит с первого раза, встречает то, что с первого раза не выходит. Он не знает, что делать, потому что делать он никогда не учился: у него до сих пор всё решалось тем, что он такой.

Дальше он объяснит это чем угодно, кроме того, что надо работать. Неудобные противники. Устал. Не выспался. Не мой день.

А потом упрётся ещё раз, и ещё, и в какой-то момент перестанет выходить на третью схватку вообще.

Я знал, что будет дальше, потому что дальше была комната с кружкой, в которой дно, и одеяло, скомканное с прошлой недели.

Я стоял у стены и смотрел на десятилетнего мальчишку и не чувствовал к нему ничего тёплого.

Мне было неприятно.

Смотреть на себя со стороны — неприятно, вот и всё, и никакого другого чувства у меня не нашлось.

Я перебрал, что тут можно сделать.

Сказать ему: «ты сейчас начнёшь придумывать причины, потом бросишь»? Он не поймёт, а если поймёт, обидится.

Показать? Он не просил.

Я оставил как есть и вернулся к столбу.

* * *

Ирсу я встретил в конце лета у ворот, вечером, когда она уходила домой.

Я шёл от Тайсы, она стояла у ворот и не выходила.

Просто стояла.

— Ирса.

Пауза.

— А.

— Ты чего тут?

Пауза длиннее обычного.

— Через два дня смотр.

Я знал про смотры немного: раз в год знамя смотрит своих детей, и после смотра решают, кого куда двигать дальше, и делает это не школа, а человек из пака.

— И?

— Отец придёт.

Она сказала это ровно.

Я стоял и ждал, потому что понял, что она не договорила, и она через такт договорила.

— Он не смотреть придёт. Он придёт услышать, что я защитник.

* * *

Дальше мы говорили довольно долго, и я потом заметил, что разговаривал с ней иначе, чем разговариваю с людьми.

Я не выбирал слов и не считал, что мне за это будет.

Просто говорил.

— Ты защитник?

Пауза.

— Я умею защитника.

— Это не то же самое.

— Я знаю.

— А чего ты хочешь?

Она молчала долго — дольше, чем молчит обычно, — и я успел решить, что она не ответит.

— Полузащиту.

— Почему?

— Потому что там надо смотреть на всех сразу, — сказала Ирса. — Я это умею. Я это лучше умею, чем щит.

Она сказала это и посмотрела в сторону, будто сказала лишнее.

Я в тот момент не думал ни о чём другом, кроме задачи. Она была понятная и стояла передо мной вся целиком, и я стал её решать вслух.

— Тебя смотрят, чтобы услышать, что ты защитник. Значит, спорить нельзя: спор они прочтут как «ей не нравится место».

— Да.

— И показывать полузащиту тоже нельзя. Скажут, что ты не туда лезешь.

— Да.

— Значит, надо сделать так, чтобы они сами это увидели и сами сказали.

Она повернулась ко мне.

* * *

То, что я ей отдал, я собирал год.

Собирал не для неё.

Я разбирал, за что мне отказал Кетт, и разобрал не до конца, но по дороге понял одну вещь, которая была шире, чем мой отказ.

Взрослые здесь не спрашивают, что ты умеешь. Они это и так видят: они смотрят вас каждый день.

Они спрашивают другое: что ты делаешь с тем, что видишь.

Человек в лазарете ответил Кетту, кто в его звене раньше устаёт. Правильно ответил. И провалился на следующем вопросе — что ты с этим делаешь, — потому что он ничего с этим не делал, он просто знал.

Я сказал ей это так, как понял.

— Они будут смотреть, как ты держишь позицию. Держи хорошо, ты умеешь. Но когда тебя спросят — а тебя спросят, — не говори, что ты умеешь. Скажи, что ты видишь про других.

— Что видишь?

— Кто в твоём звене раньше устанет. Кто открывается, когда бьёт. Кто не слышит, когда его зовут. И что ты с этим делаешь: куда встаёшь, кого закрываешь, кому говоришь заранее.

Ирса слушала.

— Скажи это спокойно, как про свою работу, — сказал я. — Не как жалобу и не как просьбу. И не проси полузащиту. Ни одним словом.

Пауза.

— И тогда?

— И тогда человек, который тебя смотрит, скажет это сам. Потому что то, что ты им перечислишь, — это работа полузащитника, а не защитника. Они это знают лучше нас с тобой.

Она стояла и молчала.

Потом сказала:

— Ты это давно понял?

— Полгода назад.

— И не применил?

— Мне некуда применять до весны.

Это была правда, и это была не вся правда, и вторую половину я в тот момент от себя тоже спрятал.

Вторая половина была такая: у Кетта в год одно место, и он берёт одного. Всё, что я сейчас отдал, я мог держать при себе до своего разговора.

* * *

Она ушла домой, а я пошёл в спальню и по дороге сделал то, чего не делал давно: разобрал собственный поступок.

Я отдал ей то, что стоило мне года.

Это была единственная вещь, которая у меня есть в этом городе и которой больше ни у кого нет: не сила, не деньги, не имя. Понимание того, как здесь устроено то, что решают взрослые.

Я копил такое обе жизни.

В той жизни я знал в классе всё: кто у кого списывает, кто с кем поссорился, кому что нужно от учителя. Знал и не пользовался — просто держал при себе, потому что знать было приятно, а разговаривать нет.

Здесь я тоже держал.

И вот я отдал это девочке, которая мне не должна, и отдал бесплатно, и даже не подумал взять что-нибудь взамен, а обычно я думаю об этом первым делом.

Я честно попробовал найти в этом выгоду.

Ирса — знамённая, у неё отец в паке. Через десять лет она может оказаться человеком, к которому имеет смысл прийти.

Я примерил это объяснение и снял его, потому что оно не держалось: когда я говорил с ней у ворот, я про её отца не думал вообще.

Тогда я примерил другое: мне было интересно решить задачу.

Это подходило больше, и я почти на нём остановился.

А потом вспомнил, как она стояла у ворот и не выходила, и понял, что задача тут была не первой.

Что было первым, я определять не стал.

* * *

Смотр был через два дня, и я про него ничего не знаю.

Ирса рассказала на третий день, в две фразы.

— Он сказал: не защитник.

— А кто?

Пауза.

— Полузащита. С осени.

Она сказала это ровно, тем же голосом, каким говорила «я умею», и пошла на своё место в строю.

Через седмицу она вернулась к разговору сама, что было на неё не похоже.

— Меня спрашивали, кто мне объяснил.

— Кто спрашивал?

Пауза.

— Наставник Кетт.

Я стоял и держал лицо.

— И что ты сказала?

— Правду.

Она пожала плечами и ушла.

Я разбирал это весь вечер и не разобрал.

Кетт со мной не разговаривает и не смотрит на меня с той весны. Кетту нет дела, кто что объясняет девочке из чужого круга.

Единственное, что я мог вывести: в этой школе всё известно всем, а Кетт знает больше остальных, потому что он молчит и слушает.

Что он с этим сделает, я не знал.

Я поймал себя на том, что мне важно, чтобы он что-нибудь сделал, и отметил это как нехорошее: я отдал ей это не за то, чтобы кто-то посмотрел.

Я отдал, потому что она стояла у ворот и не выходила.

* * *

В конце лета доспех перестал застёгиваться.

Я это заметил не сразу — сначала стало неудобно поднимать руки, потом ремень на боку пришлось перекинуть на последнюю дырку, потом кончились дырки.

Мадис шил его мне в девять лет, на вырост, и ругался, что я этот вырост выем за год.

Я выел за два с половиной.

Я снял нагрудник и посмотрел на него.

Кожа была целая. Швы держались все, кроме одного. Он был сделан хорошо, и стоил три серебряных, и я заработал на него, чистя чужие пряжки и кольчужные вороты по два и по три медных за штуку, всю зиму, в девять лет, и помню, как считал эти медяки на ладони.

Он стал мал.

Не износился — стал мал.

Это была первая вещь, которая показала мне мой возраст материально.

Мне двенадцать через два месяца. Я вырос на полторы ладони с приезда. Голос пока прежний, но у двоих в спальне уже сорвался, и над ними смеются.

* * *

К кожевнику я пошёл в тот же выходной.

Мастерская стояла у третьей стены, и мастер посмотрел мой нагрудник, помял, вернул.

— Хорошая работа. Деревенская?

— Деревенская.

— Ну, деревенская хорошая бывает. — Он кивнул. — Тебе новый нужен.

— Сколько?

— Такой же — семь серебряных. С усилением на плечах — девять.

В деревне такой стоил шесть, и я тогда считал, что шесть — это очень много.

— А почему семь?

— А потому что здесь всё семь, — сказал мастер. — Ты походи, поспрашивай.

Я походил и поспросил.

Он был прав: дешевле шести с половиной в Тарне не делают, а за шесть с половиной делают так, что через год чинить.

Заодно я узнал ещё две вещи.

Первая: в школе учат только тому, что в программе круга. Всё остальное — частно.

Умения в программе есть, но начинаются они с третьего круга, и до третьего круга про них не говорят ничего.

Я знал про них ровно то, что знает деревня.

Их шесть семейств, и в школах их называют глаголами, а не словами: не «умение удержания», а «держать». Дыхание, держать, наполнить, слить, метить, слышать. Человек умений — это не маг: он ничего не произносит, у него ничего не светится, и со стороны вообще не видно, что произошло.

Видно только то, что вышло.

Я один раз видел это своими глазами, ещё в Крагморе: приданный принял чужой топор на предплечье, без наручей, и предплечье не сломалось. Он тогда отряхнул рукав и пошёл дальше, и никто вокруг этого не обсуждал, потому что для них это было как то, что кузнец поднимает наковальню.

Здесь, в школе, я видел это дважды.

Один раз старший с пятого круга шёл впереди меня по коридору и обернулся к двери за мгновение до того, как из-за неё вышли. Не на звук — там не было звука, я стоял ближе.

Второй раз четвёртый круг тянул повозку с камнем, и один из них взялся за оглоблю один, и повозка пошла.

На все мои вопросы, как это делается, в школе отвечали одинаково: «на третьем круге».

А человек, который ставит умения по одному и не ждёт, пока ты дойдёшь до третьего круга, берёт за занятие серебряный. Таких в городе четверо, и все они при знамени или при школах.

Вторая: парный клинок в Тарне преподают трое. Один из них — тот, кто спросил меня, кто за меня отвечает. Двое других берут по два серебряных за занятие и не берут детей, за которых платит гильдия, потому что с гильдейских потом не спросишь.

Я сел вечером и посчитал, во что обходится стать сильнее.

Доспех — семь.

Занятие с умениями — серебряный. Хотя бы раз в седмицу — пятьдесят два в год.

Парный клинок — два за занятие, и это если возьмут.

У меня было три серебряных двадцать, из которых половина отложена на жизнь до весны.

Полтора года я считал деньги, чтобы не быть должным.

Теперь выходило, что не быть должным — это дно, а не цель. Не быть должным можно, сидя на койке.

А всё, что выше койки, стоит денег, и стоит их столько, что мой заработок в шестьдесят медяков в хороший месяц — это не деньги, а мелочь, которой хватает ровно на то, чтобы не умереть.

Я записал новую цифру и посмотрел на неё.

Она была больше всего, что я когда-нибудь держал в руках.

* * *

Старый нагрудник я не выбросил.

Я подумал, что его можно продать старьёвщику — за такой дадут полтора, может, два, — и даже дошёл с ним до нижней стены.

Потом развернулся и принёс обратно.

Свернул, перетянул тем же ремнём, у которого кончились дырки, и убрал на дно мешка, к книге Хада и связке дощечек.

Мешок после этого не завязался.

Я подтянул горловину, сколько мог, и оставил так.

Глава 38. Причина

Второй круг я закрыл весной, в двенадцать лет, и закрыл его первым.

Первый день был звеньями, и я стоял в задней линии с четырьмя десятилетними, которых учил всю зиму.

Чужое звено пошло справа.

— Раст, назад! Ирма, держи!

Держали недолго.

Их защитник продавил нашего плечом, тот сел, и стало нас четверо на пятерых.

Я вышел вперёд.

Ткнул ближнего под руку, ушёл, пропустил его мимо и толкнул в спину.

Второй пошёл на меня прямо, и я сел на пятку, и его удар прошёл над головой.

Ударил снизу.

Мы взяли три падения к одному, и последнее падение было моё: я успел первым и всё равно получил в плечо на выходе, и упал, и встал.

Второй день был по одному, и я взял свои три касания у всех троих.

Верн смотрел, отмечал и ничего не говорил, а когда объявляли, назвал меня первым и после этого посмотрел на меня дольше, чем на остальных.

Про распределение он вызвал меня сам, на другой день, к себе.

— Тебя берут в нападение, — сказал он.

Я стоял.

— Второй год подряд одно и то же, — сказал Верн. — Иди уже, спрашивай.

* * *

Готовился я четыре вечера, как в прошлый раз, и подготовил другое.

В прошлый раз я собирал доводы. У меня было четыре пункта, и я проговорил их двадцать раз, и он не дослушал ни одного.

Теперь я решил, что скажу одно.

Одну просьбу. Место разведчика. Про парный клинок — ни слова: это была ошибка прошлого разговора, и я её нашёл.

Всё остальное я оставил.

Я даже не стал выбирать время. Просто дождался утра, когда он выйдет из северной двери, и встал так, чтобы он меня видел и не загораживать дорогу, — как в прошлый раз.

Он вышел до колокола.

Увидел меня и остановился сам.

Этого не было в прошлый раз, и я сбился.

— Наставник Кетт. Я прошу место разведчика.

— Хорошо.

Я стоял с открытым ртом.

У меня было заготовлено, что говорить дальше, если он спросит, — и про дальнюю станцию, и про Верна, и про то, что я вырос у гнезда, — и всё это стало ненужным за одно слово.

— Хорошо? — переспросил я.

— Хорошо. — Он посмотрел мимо меня, в сторону ворот, как смотрел всегда. — С осени. До осени ходишь ко мне два вечера в седмицу. Свои вечера, не школьные.

— Понял.

— Не понял, — сказал Кетт. — Свои — значит, ты в эти вечера не зарабатываешь. У Тайсы ты сколько берёшь?

— Два вечера.

— Теперь не берёшь.

Я посчитал в уме.

Два вечера у Тайсы — это двадцать медных в седмицу, восемьдесят в месяц. Почти весь мой доход, кроме писем.

— Понял, — сказал я во второй раз, и во второй раз это было правдой.

Он кивнул и пошёл.

* * *

Я догнал его через три шага, как в прошлый раз.

— Наставник Кетт.

Он не остановился.

— Год назад вы мне отказали. Я хочу знать за что.

И вот тут он остановился.

Повернулся ко мне и в первый раз за всё время посмотрел не мимо, а в лицо.

— Ты решил, что за стиль, — сказал он.

— Да.

— Я так и понял. Ты в этом году ни разу не взял в руки вторую деревяшку.

Я стоял.

Он это видел.

Он год со мной не разговаривал и не смотрел в мою сторону, и он знал, что я убрал книгу на дно мешка.

— Я тебе тогда сказал: не с твоим кругом, — сказал Кетт. — Это про стиль было правдой. Тебе с твоим кругом парный клинок брать рано, ты себя покалечишь. Ты, я слышал, и так попробовал.

— Попробовал.

— Ключица?

— Ключица.

— Ну вот.

Он помолчал.

— Только отказал я не за это.

* * *

— Разведчик приносит то, чего никто, кроме него, не видел, — сказал Кетт. — Ты это знаешь.

— Знаю.

— И думаешь, что работа в том, чтобы увидеть.

— Разве нет?

— Увидеть — половина. И половина эта лёгкая: ей за год учат кого угодно, у кого глаза на месте. — Он смотрел на меня и не отводил взгляда, и мне от этого было неудобно. — Вторая половина в том, чтобы принести то, что им нужно.

— Я знаю. Мне это объясняли.

— Кто?

— Разведчица у нас в деревне. Игни.

— И что она сказала?

Я ответил дословно, потому что помню дословно.

— Что упускают не то, чего не видели. Упускают то, что видели и решили, что мелочь. А что мелочь — решает не тот, кто смотрел, а тот, кого там не было.

Кетт слушал, не перебивая.

— Хорошая женщина, — сказал он. — Дальше.

— Дальше я составил списки. По списку на каждое место в отряде: что нужно защитнику, что нападающим, что задней линии, что командиру.

— Составил?

— Пять списков. Я их два года веду.

— Покажешь как-нибудь. — Он сказал это без насмешки. — А теперь скажи мне, кто в твоём звене стоял в задней линии на этом экзамене.

— Я.

— А до тебя? В прошлом году?

Я подумал.

— Барт.

— А почему Барт?

Я открыл рот и остановился.

Барт стоял в задней линии, потому что его туда ставил Верн. Почему туда ставил — я не знал. Я никогда об этом не думал: место распределяет наставник, это не моё дело.

— Не знаю.

— Барт хуже всех в вашем звене слышал, — сказал Кетт. — У него ухо после болезни. Его ставили назад, чтобы он смотрел, а не слушал.

Я стоял.

Я год стоял с Бартом в одном звене и не знал этого.

— Ты составил пять списков, — сказал Кетт. — Ты написал в них, что нужно защитнику вообще, нападающему вообще, командиру вообще. Всё правильно написал, я даже верю, что хорошо.

Он сделал шаг ко мне.

— А отряду не нужно, что нужно защитнику вообще. Отряду нужно, что нужно Тевесу, у которого правое плечо ниже. И Ирсе, которая отвечает через раз. И Барту, который не слышит.

* * *

— Я это могу выучить, — сказал я.

— Можешь. — Кетт кивнул. — За седмицу выучишь про пятерых. Ты быстрый, я вижу.

— Тогда в чём…

— В том, что ты не выучил.

Он сказал это спокойно, и я не нашёл, что ответить.

— Ты полтора года был в этой школе и не знал, как зовут двоих в твоём звене, — сказал Кетт. — Не потому, что глупый. Ты не глупый. А потому, что тебе это было не нужно.

Он опять посмотрел мимо меня, в сторону ворот.

— Я тогда увидел мальчика, который хочет идти впереди.

— Это место такое.

— Это место такое, — согласился он. — Только идти впереди можно по двум причинам. Одни идут, потому что за спиной четверо и без тебя они не увидят. Другие — потому что впереди никого нет и никто не мешает.

Он замолчал.

— Ты был из вторых. Тебе не место было нужно. Тебе нужно было место, где можно быть одному, и ты нашёл единственное такое во всей школе.

* * *

Я стоял и проверял это на прочность, как проверяю всё.

Проверить надо было одно: правда или нет.

Я перебрал доводы против.

Я хотел это место, потому что его назвал отец. Проверил — и отбросил: отец назвал, а хотел я сам, и хотел с той минуты, как впервые встал на дальней станции.

Я хотел его, потому что я в нём хорош. Тоже правда, и тоже не отменяет.

Я стал вспоминать, как думал об этом месте весь год, и вспомнил, что думал так: там никто не смотрит, там не надо ни с кем стоять, там тебя оценивают по тому, что ты принёс, а не по тому, как ты со всеми.

Это была мысль человека, которому мешают люди.

Не сломалось.

— Я об этом не знал, — сказал я.

— Знаю, — сказал Кетт. — Потому и не объяснил тогда. Если бы объяснил, ты бы за седмицу выучил имена и пришёл ко мне обратно.

Я вспомнил, что именно это и сделал.

За два вечера, с помощью Юны, все сорок.

Он посмотрел на меня и, по-моему, понял.

— Ну вот, — сказал Кетт. — А толку?

— Тогда почему сейчас берёте?

Он пошёл дальше по своему кругу, и я пошёл рядом, потому что он не сказал не идти.

— Ты в этом году отдал девочке из чужого круга то, что тебе самому было нужно, — сказал он. — За месяц до собственного разговора со мной.

— Вы поэтому?

— Я поэтому посмотрел ещё раз.

Он шёл, и я шёл.

— Это можно проверить. Слова проверить нельзя, а это можно: у тебя было одно, ты отдал его человеку, который тебе за это ничего не должен, и не взял ничего взамен.

Он остановился у угла.

— Не думай, что я тебя за это похвалил. Ты за год ни разу не спросил, почему тебе отказали, у того единственного человека, который знал ответ, — у меня. Ты год чинил то, что придумал сам. Разведчик так не работает.

— Я спрашивал. Тогда, сразу.

— Ты спросил один раз и ушёл, — сказал Кетт. — Приходи с осени. Два вечера. Свои.

И пошёл дальше.

* * *

К Тайсе я пошёл в тот же день.

— Мне придётся отказаться от вечеров.

Она дописала строку.

— От двух?

— От двух.

— С какого числа?

— С осени.

Она отметила что-то в своём столбце, и это заняло у неё меньше времени, чем у меня заняло дойти до её двери.

— Кто вместо тебя?

Я не подумал об этом.

— Не знаю.

— Найди, — сказала Тайса. — Мне переписывать надо к пятому дню, а не искать, кто это будет делать.

Я нашёл: младший из спальни, из тех, кого я учил на дворе, писал коряво, но ровно, и я два вечера сидел с ним и показывал, как держать столбец.

Он взял мои два вечера и мои двадцать медных в седмицу и был очень доволен.

Считалось так: восемьдесят медных в месяц я теперь не зарабатываю, а трачу.

Не деньгами — временем.

Два вечера с Кеттом стоят мне ровно столько же, сколько стоил бы год отработки, разложенный по месяцам, и я сначала посчитал это в медяках, а потом бросил считать в медяках, потому что понял, что цифра ничего не объясняет.

* * *

Сейт нашёл меня сам на другой день.

— Взял, значит.

— Взял.

— Ну, — сказал он и почесал бровь. — Он в этот год никого не собирался.

— Откуда знаешь?

— Он сказал. В начале весны сказал: в этот год никого.

Он сказал это без всякого нажима, просто сообщил, как сообщил год назад про копунов.

Потом добавил:

— Ты не думай, я не к тому, что ты место занял. Мне-то что.

Я стоял и разбирал, зачем он тогда это сказал.

Разобрал только одно: он говорил то, что знал, и не считал, как это будет выглядеть. Я так не умею и, кажется, не научусь.

* * *

Вечером я достал связку и нашёл вторую дощечку.

Записи двухлетней давности, Крагмор, зима. Я тогда вернулся с обхода с Игни и записал всё, что запомнил, пока не стёрлось.

Шесть строк.

Пятую я перечитал трижды.

Важное — это не то, что важно тебе. Важное — то, что нужно тому, кого там не было.

Ниже, моей рукой, стояло: составить список по местам.

Игни сказала мне это два года назад.

Она сказала мне ровно то же самое, что сегодня сказал Кетт, теми же словами, и сказала бесплатно, за один обход, в девять лет.

Я записал это как сведения и решил задачу тем способом, каким решаю все задачи: составил списки.

Мне было девять, и списки казались решением.

Я сидел с дощечкой и считал, во что мне обошлось не понять фразу, которую мне сказали дословно.

Год школы. Год отработки. Тридцать серебряных. Зима, в которую я спал по четыре часа. Полгода, за которые я перестал считать деньги и не заметил этого.

Внизу четвёртой дощечки, под строкой про четыре стороны, оставалось место.

Я подновил воск и написал.

Мне сказали это два года назад. Я услышал и записал.

Услышать — не то же, что понять. Понять — не то же, что сделать.

Потом посмотрел на строку про четыре стороны, которая стояла выше, и подумал, что обе строки — про одно и то же, и что первую я тоже написал сам, и тоже не понял.

Глава 39. Звено

Третий круг начинается с того, что тебя перестают перемешивать.

Первые два года нас тасовали каждые шесть седмиц: новое звено, новые люди, новое место. На третьем круге звено собирается один раз и стоит до конца.

Собирают его в три захода.

Сначала инструкторы ставят как попало — чтобы посмотреть.

Потом переставляют сами, по своим соображениям.

А потом объявляют, что до конца месяца можно меняться, и отходят в сторону, и смотрят.

Вот эта третья часть и есть настоящая.

Я стоял у стены и смотрел, как это происходит, и это было похоже на привоз в гильдии: все ходят, приценяются, договариваются, и никто не говорит вслух того, что делает.

К концу второй седмицы сложились шесть звеньев из десяти.

Сложились они понятно: те, кто три года стоял рядом, остались вместе. Дорн собрал вокруг себя четверых, из них двое платники, и у них было лучшее время на дворе, и я тогда не понял, почему у них лучшее время.

Осталось десять человек, из которых надо было сделать два звена.

Все десять — те, кто где-то потерял год.

Я — два раза второй круг. Раст — остался на третьем, потому что заболел зимой и пропустил половину. Юна — перешла из другой школы и потеряла на переводе. Ирса — знамённая, её двигали не по кругам, а по решению знамени, и она оказалась не со своими. Лут — я не знал, почему Лут.

Нас собрали в один вечер, за четверть часа, и никто не возражал.

* * *

Лут был обычный.

Не высокий, не низкий, не сильный, не слабый. Стоял, где поставят. Отвечал, когда спросят. За первый месяц он не сказал в моём присутствии ничего, что я бы запомнил.

Я записал его как «защитник, средний» и перестал о нём думать.

Ирса встала в полузащиту — с осени, как ей и сказали на смотре, — и это было видно с первого занятия: она смотрит на всё поле сразу и успевает сказать раньше, чем начинается.

Юна и Раст пошли в нападение.

Юна дралась так же, как разговаривает: быстро, без пауз, начиная следующее раньше, чем кончилось предыдущее. Раст дрался лучше неё и знал об этом.

Разведчиком в звене был я.

* * *

Два вечера в седмицу я ходил к Кетту, и это оказалось совсем не то, что я думал.

Я думал, будет полоса с колышками.

Полосы не было ни разу.

В первый вечер он привёл меня в кладовую, велел постоять там, пока считает до сорока, вывел за дверь и спросил, что стояло справа от входа.

Я сказал.

Он спросил, сколько мешков было в третьем ряду.

Я сказал: четырнадцать.

— Правильно. — Он кивнул. — А теперь скажи, какие из них подняли на этой седмице.

Я стоял.

— Не знаю.

— Пыль, — сказал Кетт. — На тех, что двигали, пыли нет. Ты их сосчитал, а не посмотрел.

Во второй вечер он поставил меня во дворе и заставил слушать с закрытыми глазами.

В третий — ходить за ним и говорить, что изменилось со вчера.

Домой я приходил после второго колокола, и голова к тому времени работала хуже, чем после дня на дворе.

* * *

Капитанов назначили в конце первого месяца.

Нас собрали, назвали пять имён по звеньям, и в нашем звене назвали меня.

Я к этому времени уже понял, что так будет.

Считалось просто: у нас в звене двое отстающих, одна знамённая, у которой свои сроки, и Юна, которая говорит быстрее, чем думает. Из пяти я один закрыл два круга первым.

К тому же я знал, что Кетт с инструкторами про меня говорил, — не потому, что он мне сказал, а потому, что инструктор третьего круга посмотрел на меня перед объявлением дольше, чем на других.

Звено приняло это спокойно.

Раст пожал плечами.

Юна сказала: «Ну и хорошо, ты всё равно всё считаешь».

Ирса — через такт — «угу».

Лут кивнул.

Никто не возражал, и все делали, что я говорил, начиная с того же дня.

Я записал это как удачу.

* * *

Первое учебное задание нам дали через седмицу.

Правила были такие: два звена, десять шагов между ними, поле размечено, есть «груз» — мешок с песком у дальней стены. Кто донёс груз до своей черты, тот выиграл. Драться можно, ронять груз нельзя.

Против нас поставили звено из тех, кто вместе с первого круга.

Они были сильнее нас в трёх местах из пяти, и мы это знали.

Я сел вечером и разложил.

Считалось так.

Мешок весит столько, что нести его быстро может только крупный, а быстро он всё равно не идёт. Получается, тот, кто взял груз, — не боец: он занят.

Значит, у них четверо на четверых наших, и на самом деле не четверо, потому что двое пойдут прикрывать несущего.

Значит, если мы не будем брать груз первыми, у нас будет пятеро против двоих — на то время, пока они несут.

Дальше я расписал, кто что делает.

Лут не идёт вперёд вообще: он стоит на нашей черте, потому что если груз уйдёт, отбирать его придётся у бегущего, а бегущего останавливает тот, кто стоит.

Раст и Юна не дерутся с их нападающими — они мешают несущему. Не бьют, а мешают: встают на дороге, толкают, заставляют менять руку.

Ирса держит середину и говорит, куда идёт вторая волна.

Я иду первым, но не за грузом. Я иду смотреть, кто у них возьмёт мешок, и говорю это остальным до того, как он его возьмёт.

Раст выслушал и сказал:

— А если я его просто свалю?

— Не свалишь. Он тяжелее.

— Я быстрее.

— Он с грузом не будет с тобой драться. Он будет идти. Ты его не свалишь, ты его задержишь. Мне нужно, чтобы ты его задержал.

Раст подумал и согласился, и это было первое, что он сделал, не поспорив.

* * *

Задание шло восемь минут.

Я вышел первым и увидел, как их защитник пошёл к дальней стене, — и сказал.

— Груз у большого. Юна, Раст — к нему.

Дальше стало шумно.

Их нападающие пошли на Ирсу и Лута, и Лут стоял, где я сказал, и не двинулся, хотя его обходили.

Юна повисла на несущем сбоку — не била, а именно висла, мешала, дёргала за локоть.

Раст встал перед ним и не давал идти прямо.

Тот шёл, но шёл вбок и медленно.

Меня достали в спину — их полузащитник обошёл и ударил, и я упал на колено, и с колена крикнул:

— Ирса, налево, второй!

Она успела.

Их несущий дошёл до середины и остановился, потому что впереди стоял Раст, а сбоку висла Юна, и он менял руку в третий раз.

Тогда я подошёл сзади и толкнул его под колено.

Он сел, мешок лёг на землю.

— Груз! — крикнула Юна.

Лут взял его один, поднял на плечо и понёс.

Он нёс его медленно и ровно, и его пытались остановить двое, и Ирса встала между ними и Лутом, и держала, пока он шёл.

Он дошёл.

* * *

Инструктор третьего круга сказал вслух:

— Вот так и надо. Не силой.

И ещё сказал, кому именно надо посмотреть, как это было сделано, и назвал два других звена.

Я стоял и слушал, и у меня внутри было ровно то самое, что было год с лишним назад, когда Бирн поставил меня в пример перед строем.

Только в этот раз это была не моя похвала.

Он хвалил звено.

Я поймал себя на том, что мне от этого хуже, а не лучше, и тут же поймал себя на том, что это стыдная мысль, и отложил разбираться с ней на потом.

* * *

Вечером я разобрал задание по частям, как разбирают полосу.

План сработал в трёх местах из четырёх.

В четвёртом не сработал: я расписал, что Ирса держит середину, а она вместо этого ушла к Луту и держала двоих, пока он нёс. По моему расчёту в тот момент середина была важнее.

По тому, что вышло, — нет.

Я спросил её на другой день.

— Почему ты ушла к Луту?

Пауза.

— Его бы сняли.

— По плану его должен был прикрыть Раст.

Пауза длиннее.

— Раст туда не смотрел.

Я стоял и думал, что это надо записать: Раст не смотрит назад, когда впереди есть кого догонять.

А потом подумал ещё и понял, что записывать надо не это.

Ирса не считала. Она стояла и видела, что Раст туда не смотрит, — и пошла.

У меня в плане было расписано, кто где стоит.

У неё в голове было расписано, кто на что способен.

* * *

Дорн подошёл ко мне через два дня.

— Слышал, вы Тарма обыграли.

— Обыграли.

— Молодцы. — Он сказал это без всякой насмешки. — Слушай, а вы в какое время на дворе стоите?

— После полудня.

— А, ну да. — Он кивнул. — Мы утром.

Через седмицу расписание поменяли, и наше звено поставили в тот час, когда двор занят наполовину: половину площадки в это время занимает четвёртый круг.

Я пошёл спрашивать.

Мне объяснили, что так удобнее по кругам, и объяснили вежливо, и я ушёл ни с чем.

Потом мы дважды подряд получили в пару звено Дорна и оба раза проиграли: у них было на два месяца больше отработанного вместе, и они знали, кто у нас где стоит, а мы про них не знали ничего.

Я разбирал это и не мог поймать, где именно я проиграл.

Не в поле — в поле мы сделали, что могли.

Где-то до поля.

Я стал считать, кто с кем говорит и кто кому что должен, и получил список, в котором всё было связано со всем: у Дорна отец что-то поставляет школе, Дорн здоровается с инструкторами по имени, двое из его звена платники, платники ужинают дома, а дома у них бывают взрослые из школы.

Список я составил.

Что с ним делать, я не знал.

Год назад Сейт обыграл меня честно, при всех, и я тогда встал и пошёл дальше.

Сейчас меня обыграли так, что я даже не мог назвать, что произошло, — и во мне это не считалось ни в какую сторону: ни как проигрыш, ни как обида. Я просто не понимал, во что играю.

Это было хуже поражения.

* * *

С Мелией я говорил в первый раз в конце месяца, и повод был деловой.

Наше звено и её ставили на общее задание, и надо было договориться, кто выходит с какой стороны.

Она пришла сама, с двумя своими, и сразу села на жердь, хотя все стояли.

— Ты капитан?

— Я.

— Хорошо. С капитаном быстрее.

Дальше она говорила по делу, и говорила точно: она знала, где у нас слабое место, и назвала его сразу, без всякой мягкости.

— У вас Юна не слышит. Она начинает делать раньше, чем ей сказали.

— Знаю.

— Ты знаешь, а она нет.

Она сказала это и посмотрела на меня, и в этом взгляде было приглашение согласиться и посмеяться вместе.

Я не посмеялся.

— Я ей скажу.

— Скажи. — Она пожала плечами. — Или не говори, вам с ней стоять, не мне.

Мы договорились за четверть часа.

Уже вставая, она спросила:

— Это ты в прошлом году был у Бирна в примере? Мелкий такой, который всё время работал?

— Я.

— Ага, — сказала Мелия. — Я тебя запомнила. Ты тогда стоял с таким лицом, будто тебя ругают.

И засмеялась, и пошла к своим, и её двое пошли за ней.

Тепло пришло, когда она уже отошла шагов на десять.

Из-под грудины, вверх, коротко — как будто выпил горячего.

Оно держалось несколько мгновений и ушло.

Я стоял на месте и разбирал.

Первое: еда. Утром была каша, как всегда, вечером ничего необычного.

Второе: нагрузка. Занятие кончилось час назад, я успел остыть.

Третье: болезнь. Горло не болит, голова не болит, жара нет — я потрогал лоб, как трогает Верн, тыльной стороной.

Четвёртое: страх. Я перебрал, чего мне бояться, и не нашёл: разговор прошёл хорошо, задание мы согласовали, я получил больше, чем ожидал.

Ничего не подходило.

Я записал это вечером в неопознанное — туда же, где у меня лежит «знамёна между собой в союзах» и «почему в Крагморе остались двое».

Это было не первый раз.

Так же было в девять лет, зимой, когда я лежал и вспоминал что-то, чего не смог вспомнить.

Тогда я решил, что это тело, и что тело иногда делает вещи без причины.

Сейчас я решил так же.

* * *

Вечером звено сидело у стены, где солнце.

Юна рассказывала, как несли мешок, и в её версии мешок был тяжелее, а несущий выше, и Раст поправлял её через слово, а Лут сидел и молчал, и Ирса отвечала через такт.

Я стоял в трёх шагах и слушал.

Через какое-то время Юна повернулась.

— Слушай, Алекс. А ты придёшь?

Глава 40. Раст

Умения начались в середине осени, и начались они со скуки.

Нас вывели во двор, посадили на землю и велели дышать.

— Вдох на четыре. Задержка на четыре. Выдох на восемь. Понятно?

Понятно было всем.

Первые полчаса это даже смешно: сорок человек сидят на холодной земле и дышат, и один в дальнем ряду не выдерживает и начинает хихикать, и его тут же ставят к стене.

Через седмицу смешно не было.

Через две я знал про дыхание одно: оно не работает.

То есть работает, но не так, как я ожидал. Я ждал чего-то, что можно заметить: тепла, лёгкости, чего-нибудь. А было так: сидишь, дышишь по счёту, тридцать раз, сорок, пятьдесят, и ничего не происходит, и ты встаёшь, и у тебя ничего нет, кроме затёкших ног.

— Сколько это делать? — спросил кто-то на третьей седмице.

— Год, — сказал инструктор.

— А потом?

— А потом два.

Он сказал это без всякого выражения, как Верн говорил про то, чем платит каждое место.

Я стал делать это утром и вечером, потому что понял, что тут нечего понимать: это как столб.

Тому, кто бьёт по столбу сто раз в день, тоже никто не показывает, где именно у него прибавилось.

* * *

Растом это сломало за месяц.

Сначала он спросил, как надо.

Ему сказали как надо, и он сделал как надо, и ничего не произошло, потому что ни у кого ничего не происходит.

Тогда он спросил, что он делает не так.

— Всё так, — сказал инструктор.

— Тогда почему не получается?

— Потому что месяц.

Раст сел обратно и стал дышать.

Через седмицу он спросил, у кого получилось.

Ни у кого не получилось, но двое сказали, что вроде бы да, потому что двое всегда говорят, что вроде бы да, — и вот это его и добило.

Он стал делать больше.

Я видел, как он сидит на дворе после занятия, один, и дышит по счёту так, будто дерётся. Он выдыхал резко, и держал дольше, чем на четыре, и лицо у него было красное.

К концу месяца он перестал сидеть.

Он начал объяснять.

Сначала — что у него грудь болит после зимней болезни и поэтому не идёт. Потом — что инструктор объясняет плохо и что в других школах учат иначе. Потом — что вообще это ерунда и что настоящие люди умений ставят себе всё частно, за деньги, а не сидят на земле.

— Мне отец говорил, — сказал он, — что это всё только для тех, у кого нет способностей. У кого есть, тому ставят сразу.

— Кто ставит?

— Ну кто. Кто надо.

Я знал, сколько стоит «кто надо»: серебряный за занятие, и я узнавал это сам, в лавках у третьей стены, полгода назад.

Я не стал говорить.

* * *

В то же время школа гудела по другому поводу.

У старших с пятого круга наконец случилось то, чего все ждали с прошлой зимы.

Мне пересказал Рен — поймал меня у бочки и не отпустил, пока не дорассказал.

— Слушай. Слушай! Он ей при всех, в трапезной. Все слышали.

— Что сказал?

— Ну что. Что он это. Ну.

— Что?

— Ну то самое! — Рен всплеснул руками. — А она ему: «я знаю».

— И всё?

— Как «и всё»?! Она ему знаешь как это сказала?

Он показал, как. Показ ничего не объяснил.

— И теперь они что?

— Ну как что. Вместе.

— А раньше не были?

Рен посмотрел на меня с жалостью, какой я у него давно не видел.

Дальше он рассказывал ещё долго, и в его версии в трапезной было человек шестьдесят, хотя трапезная столько не вмещает, и кто-то уронил миску, и миска была чья-то важная.

Юна пересказывала то же самое, но у неё всё случилось не в трапезной, а во дворе, и слов было больше.

Кир на этом заработал: ставки держал он, и половина спальни ставила на то, что до весны не помирятся.

Я слушал вполуха.

Мне это было интересно ровно настолько, чтобы не переспрашивать, — но не настолько, чтобы понять, о чём вообще был спор.

* * *

На занятие Раст не пришёл через два дня после этого.

Никто не заметил. Считают нас только на дворе, а на дыхании инструктор ходит между рядами и смотрит, сидишь ты или нет, а кто именно не сидит — он не проверяет.

Я нашёл его вечером за поленницей у кухни.

Он сидел на земле, спиной к стене, и ничего не делал.

Просто сидел.

Я узнал эту позу раньше, чем узнал его самого.

— Ты чего тут?

— Ничего.

Я постоял.

Дальше по всем моим правилам надо было уйти. Человек, который сидит один за поленницей, не звал никого, и подходить к нему — значит вмешиваться в то, что тебя не касается, и получить за это в лучшем случае «отвали».

Я сел рядом.

Не напротив — рядом, у той же стены, потому что напротив садится тот, кто пришёл разговаривать.

Раст молчал.

Потом сказал:

— У меня не идёт.

— Знаю.

— У всех идёт.

— Ни у кого не идёт.

— У Лута идёт, — сказал он. — Я видел, он сидит и сидит, и ему нормально. Ему вообще всё нормально.

Он поддел камешек и бросил.

— А я не могу. Я сажусь и через сто вдохов не могу. Мне надо, чтобы результат был.

* * *

Я сидел и разбирал, что тут можно сказать.

По-хорошему — ничего. Ему десять лет, мне двенадцать, он мне не друг и не должник, и всё, что я скажу, он услышит как «терпи».

Потом я перестал разбирать.

Я не решил ничего и не рассчитал, что будет; я просто заговорил, потому что знал, о чём говорю, а знал я об этом больше, чем кто угодно во дворе.

— Сейчас ты придумаешь причину, — сказал я.

Он повернул голову.

— Что?

— Ты уже придумываешь. Грудь после болезни. Инструктор объясняет плохо. Это вообще для тех, у кого нет способностей.

— Так и есть.

— Может быть. Слушай дальше.

Он молчал.

— Потом причин станет больше, и они станут лучше. Ты найдёшь такие, с которыми не поспоришь. И к каждой будет прилагаться то, что ты в этот день не сидел.

— Ты меня учить будешь?

— Нет. Я тебе расскажу, что дальше.

Я смотрел не на него, а на поленницу.

— Дальше ты перестанешь приходить. Не сразу — сначала пропустишь один раз, потом два подряд, потом седмицу. И каждый раз это будет из-за чего-то, что случилось само.

— Я не перестану.

— Потом ты начнёшь злиться на тех, у кого идёт. Не вслух. Про себя. Ты будешь смотреть на Лута и думать, что он тупой и потому может сидеть.

Раст открыл рот и закрыл.

— А потом, — сказал я, — будет самое неприятное. Ты перестанешь драться.

— Я дерусь лучше всех в звене.

— Сейчас — да. И ты будешь драться, пока получается сразу. А как только тебе поставят третью схватку подряд, ты перестанешь на неё выходить. Найдёшь, почему сегодня не надо.

Он долго молчал.

— Ты откуда это знаешь?

Вот тут мне надо было решить, что ответить.

Я мог сказать «догадался». Мог сказать «видел у других».

Я сказал:

— Я так делал.

— Ты?

— Я.

— Когда?

— Давно, — сказал я. — Долго. Несколько лет.

— И что было?

— Ничего не было. — Я подумал, как это сказать, чтобы это было правдой и чтобы он не спросил лишнего. — Я перестал выходить. Совсем. И сидел в комнате, и знал, что надо просто начать, и знал, как именно начать, и не начинал.

— И как ты перестал?

Я не ответил сразу, потому что честный ответ был плохой.

— Никак, — сказал я. — Само не проходит. Мне повезло.

Он смотрел на меня.

— Так, — сказал я. — А теперь то, ради чего я это говорю. Тебе сейчас надо не понять и не суметь. Тебе надо просто сесть завтра.

— Это ничего не даст.

— Не даст. И послезавтра не даст. Тебе не надо, чтобы дало. Тебе надо сесть.

— Зачем тогда?

— Затем, что человек, который сел сегодня и завтра, через год умеет. А человек, который ждёт, когда даст, через год не умеет ничего и знает про себя, что он не может. Второе хуже. Второе не лечится годом.

* * *

Мы сидели ещё какое-то время.

Он спросил:

— А тебе-то что?

Я подумал и ответил честно, потому что придумывать было лень.

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Так. Мне это ничего не даёт. Ты в моём звене, но ты и так дерёшься, и в бою от тебя толк есть.

— Тогда чего ты сюда пришёл?

— Потому что мне никто не сказал, — сказал я. — А мне бы хватило, чтобы сказали.

Раст не ответил.

Я встал и пошёл, и он остался сидеть, и я не знал, вышло из этого что-нибудь или нет.

Уже отойдя шагов на десять, я услышал за спиной:

— Слышь.

Я обернулся.

— А у тебя-то идёт? — спросил Раст. — Дыхание.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Я сижу утром и вечером третий месяц, и у меня ничего.

Он подумал.

— И ты сидишь?

— Сижу.

— Зачем?

— Затем же, зачем по столбу бью, — сказал я. — По столбу тоже не видно, где прибавилось.

Он ничего не ответил, и я пошёл дальше, и на этот раз не оборачивался.

На занятие он пришёл через день.

Сел с краю, дышал по счёту, встал и ушёл, ни с кем не разговаривая.

И на следующий день пришёл.

Он ничего мне не сказал ни тогда, ни через седмицу, и про тот разговор мы не говорили вовсе.

А на ближайшем задании, когда я расписывал звену, кто что делает, он в первый раз не стал спорить с ходу.

* * *

С Мелией я говорил второй раз в конце осени, и повод был опять деловой: два звена, общее задание, кто с какой стороны.

Мы стояли у жердей, и она опять села, хотя все стояли.

Договорились быстро.

Потом она спросила:

— Ты правда из деревни?

— Правда.

— И как там?

Я подумал, что ответить, и сказал правду:

— Тише.

Мелия засмеялась.

— Тише. Ну да. — Она подобрала щепку и стала её ломать. — Мой отец говорит, что в деревнях люди проще. А я думаю, что люди везде одинаковые, просто в деревне их мало и все на виду.

— В деревне их сто пятьдесят.

— Вот. — Она бросила щепку. — А тут раз в десять больше, и каждый думает, что он один такой.

Она сказала это без всякой позы, и это было умно, и я согласился.

Потом мы поговорили ещё немного — про задание, про то, что инструктор третьего круга не любит, когда меняют расстановку, — и она ушла.

Тепло пришло на середине разговора.

Из-под грудины, вверх, коротко.

Я стоял и не двигался, пока оно не ушло, и не слышал, что она говорила в это время, и потом переспросил, и она посмотрела странно.

* * *

Вечером я сел и стал разбирать по-настоящему.

Первый раз это было в девять лет, зимой, дома, и я тогда решил, что это тело.

Второй раз — месяц назад, когда она отошла на десять шагов.

Третий — сегодня.

Я выписал, что было общего.

Не еда: в первый раз я был дома, во второй и третий — в школе, и ел разное.

Не нагрузка: сегодня занятие кончилось за два часа до.

Не болезнь: я здоров, я это проверял.

Не страх: мне не было страшно ни разу из трёх.

Оставалось одно, и это одно я записал не сразу, потому что оно было глупое.

Второй и третий раз — она.

Первый раз — не она; в девять лет её не было и быть не могло.

Значит, либо это две разные вещи, которые я по глупости складываю, либо одна, и тогда я чего-то не знаю про первый раз.

Я перечитал, что записал в девять лет.

Записано было мало: тепло из-под грудины, вечером, без причины. Вспоминал что-то и не вспомнил.

Я сидел над этой строкой и пытался вспомнить, что именно я тогда пытался вспомнить.

Не вспомнил.

Мне это не понравилось. У меня хорошая память, и то, что я не могу достать, — это не забытое, это заложенное чем-то, и я знаю, как достают такие вещи: их достают, когда приходит второй такой же случай.

Второй такой же случай пришёл дважды.

* * *

На другой день я сделал то, что делаю всегда, когда не могу разобрать.

Я поставил проверку.

Условие было простое: если дело в ней, то это должно повториться при ней и не должно — при других.

Я прошёл мимо её звена на дворе, специально, с той стороны, где она стоит.

Прошёл на следующий день.

И ещё раз, вечером, когда её звено шло с занятия.

Три раза из трёх.

Глава 41. Вниз

К спуску нас готовили две седмицы, и первое, что нам объяснили, было не про копунов.

Про свет.

— Факел даёт вам видеть, — сказал Кетт. — И только это. Зверю от него ни холодно, ни жарко: он слепой. Он вас не увидит, даже если вы встанете и будете махать.

Он положил на землю палку.

— Он ловит дрожь. Землёй, лапами, чем — не ваше дело. Ты идёшь — земля дрожит. Ты стоишь — не дрожит.

— А если он рядом? — спросил кто-то.

— Если он рядом и ты стоишь, он пройдёт мимо.

— Совсем мимо?

— Совсем.

Мы посмотрели друг на друга.

— Не радуйтесь, — сказал Кетт. — Стоять вы не умеете. Никто не умеет. Через полсотни вдохов у вас начнёт дрожать нога, и он придёт на ногу.

* * *

Дальше две седмицы нас учили трём вещам.

Первая — ходить. Не тихо, а ровно: тяжесть переносить целиком, не толкаться пяткой, не сбегать с уклона.

Вторая — стоять. Просто стоять, долго, не переступая, и это оказалось хуже щита: через минуту начинает тянуть икру, через две — чесаться где-нибудь, и надо не чесать.

Третья — шум.

Вот здесь я услышал то, что относилось лично ко мне.

— В отряде шумит не тот, кто топает, — сказал Кетт. — Шумит тот, кому положено. Разведчик решает, где шум и сколько.

— Разве не командир?

— Командир решает, куда идём. — Он не смотрел на меня, но это было мне. — Разведчик знает, что где лежит и куда пойдёт зверь. Значит, шумом распоряжается он.

Я записал это вечером и подчеркнул.

Мне понравилось, как это звучало.

* * *

Про то, что там иногда гибнут, нам сказали на второй седмице.

Сказали буднично.

— За последние десять лет на учебных спусках погибло четверо, — сказал инструктор третьего круга. — Двое своей глупостью, один по невезению, один — потому что звено бросило место.

Он назвал ещё число покалеченных, и оно было больше.

— Кто не хочет идти, может не идти. Круг тогда не закрывается, останетесь на год.

Никто не отказался.

Я лежал вечером и разбирал не то, что нас поведут туда, где гибнут.

Я разбирал то, как это было сказано.

Четверо за десять лет. Это число знали все: его знал инструктор, его знали старшие, его повторяли в спальне, и в спальне из него делали шутки.

Значит, кто-то это посчитал.

Кто-то сел, взял бумагу и вывел, что четверо за десять лет — это приемлемо. Что учить сотни детей на живом гнезде стоит четверых, и что это дешевле, чем выпускать людей, которые первый раз спустятся уже в отряде.

Я целый год переписывал у Тайсы столбцы, в которых стояли числа: сколько магорганов, по какой цене, сколько довольствия. Я знаю, как выглядит число, которое кто-то принял.

Здесь было то же самое.

Мне было не страшно.

Мне было очень неуютно от того, что смерть тут посчитана и записана в расход, и что все с этим согласны, включая меня, потому что я тоже иду.

* * *

Накануне спуска спальня не спала.

— Мне брат говорил, они с человека ростом.

— Врёшь. Они с собаку.

— Это молодые с собаку.

— А там какие?

— А там какие есть.

— Слышь, а если он на тебя пойдёт, что делать?

— Стоять.

— Я не смогу стоять.

— Ну тогда беги, чего.

— А если побегу?

— А если побежишь, он за тобой.

Молчание.

— Слышь. А правда, что там четверо?

— За десять лет.

— Это много или мало?

Никто не ответил, потому что никто не знал, с чем это сравнивать.

Потом кто-то сказал, что у него есть сушёное мясо и что он его всё равно не донесёт, и стали делить мясо, и разговор ушёл.

Я лежал и слушал.

Мне было тринадцать, и я в тот вечер думал не про зверей.

Я думал, что мать не знает, что завтра меня поведут вниз. Я не написал об этом, потому что письмо всё равно шло бы два месяца, и она узнала бы, когда всё давно кончится.

А потом подумал, что не написал бы, даже если бы письмо шло день.

* * *

Гнездо было в двух часах от города, в предгорье, и наверху оно выглядело как ничто.

Осыпь, чёрный провал в склоне, вытоптанная площадка перед ним. Вкопанный столб с перекладиной. Ящик с факелами под навесом.

У входа стояли двое взрослых из гильдии, которые нас пересчитали.

Спускались по одному звену.

Наше пошло третьим.

Перед входом Кетт остановил меня и сказал два слова.

— Не спеши.

* * *

Первое, что случилось внизу, — я перестал понимать, где я.

Наверху был свет.

Здесь свет был только тот, что мы принесли, и он держался шагов на пять, а дальше стояло чёрное.

Я думал, что знаю, что такое темнота. У нас в Крагморе ночью в сенях темно, и в лесу под елями темно.

Это было не как ночью.

Ночью глаз через какое-то время начинает брать хоть что-то: небо светлее земли, снег светлее дерева. Здесь глаз не брал ничего вообще, и от этого он всё время пытался, и от того, что пытался, начинало казаться, что в чёрном что-то шевелится.

Первые двадцать шагов шли по оборудованному.

Школа делает это сама: у входа расчищено, стены подпёрты стойками, на стойках зарубки — сколько шагов от входа. Дальше начинается размеченный маршрут: краска на камне, стрелка, и на развилках стоят колышки, куда нельзя.

Я шёл и смотрел на эти колышки.

Их вкопали взрослые, которые сюда спускались, чтобы дети не свернули туда, где не проверено.

Кто-то ходил здесь до нас и решал, где нам можно.

Ход был овальный.

Не круглый и не квадратный — овал, шире, чем выше, стенки гладкие, будто их протёрли.

Их и протёрли: копун идёт телом, и там, где он ходит годами, земля становится как утоптанная тропа, только со всех сторон.

Идти можно было, пригнувшись.

Тевес бы не прошёл. Я подумал об этом на десятом шаге и подумал ещё, что школа, наверное, выбирает гнездо и по этому тоже.

Пахло сырой землёй и чем-то кислым.

* * *

Первый переход мы шли восемь минут, и за эти восемь минут я узнал про своё звено больше, чем за месяц наверху.

Юна начала говорить на второй минуте.

Шёпотом, но говорить: «а тут поворот», «ой, тут ниже», «слушай, а если он…».

Я обернулся и показал ладонь.

Она замолчала на минуту и заговорила снова.

Раст шёл слишком близко ко мне. Я его чувствовал спиной, и дважды мне пришлось останавливаться, потому что если я остановлюсь резко, он в меня войдёт.

Ирса шла ровно.

Лута я не слышал вообще.

Я обернулся один раз, чтобы проверить, идёт ли он, — и он шёл, шагах в четырёх позади всех, со щитом, и шёл он не по нашему следу, а чуть в стороне, ближе к той стене, где темнее.

Я тогда не понял зачем.

* * *

Первого копуна мы встретили на втором переходе.

Он был не тот, что я представлял.

Я представлял зверя размером с собаку.

Он был размером с меня. Не толще, но длиннее, с широкой плоской головой и передними лапами, которыми роют, и лапы эти были в мою руку толщиной.

Глаз у него не было совсем. Там, где им положено быть, шла складка.

Он вышел из бокового хода в шести шагах и остановился.

— Стоять, — сказал я.

Все встали.

Я слышал, как рядом дышит Раст — часто, ртом.

Копун повёл головой.

Он не смотрел, он именно вёл — водил мордой, будто щупал воздух, и в этом было что-то очень неправильное, потому что зверь так не делает.

Он шагнул вбок.

Потом ещё вбок.

Он шёл мимо нас, в четырёх шагах, и я стоял и держал факел, и у меня в этот момент начала дрожать икра — ровно так, как обещал Кетт, — и я стоял и думал только об одном: не переступить.

Он прошёл.

Ушёл в тот же ход, откуда вышел, и стало слышно, как он там роет.

Юна выдохнула.

— Он же…

— Тихо, — сказала Ирса.

* * *

Второго мы взяли.

Так было положено: звену на спуске нужно взять одного, иначе спуск не считается.

Место мы выбрали в узком: там, где ход сужается, зверь не может обойти.

Дальше всё пошло не так, как я расписал, и пошло быстро.

Мы поставили Ирсу впереди — она полузащитник, но щит у неё был, — и она должна была топнуть.

Она топнула.

Он пришёл.

Он шёл не как ходят звери — он шёл как идёт телега под гору: ровно и не разбирая.

Ирса приняла его на щит.

Щит ушёл вниз, её отбросило на шаг, и я услышал, как она хекнула.

Раст ударил сбоку.

Попал по шкуре и соскользнул: шкура у него на боках толстая, как подмётка.

— В шею! — крикнул я.

Юна полезла с другой стороны, и он мотнул головой, и Юна отлетела к стене и села.

Стало тесно и шумно.

Он развернулся на шум и пошёл на Раста, и Раст отступил, потому что отступать было правильно, и упёрся спиной в стену, потому что ход узкий.

Дальше я всё видел и не успевал.

И тут между ними встал Лут.

Он не крикнул и не побежал. Он просто оказался там — со щитом, боком, — и принял, и его повело, и он устоял.

— Бей, — сказал Лут.

Я ударил в шею сверху, с двух рук.

Мимо — попал в хребет.

Ирса ударила от щита, коротко, в то место, где голова переходит в тело.

Он осел.

Дёрнул задними лапами, набрал земли, и всё кончилось.

* * *

Стояли мы после этого долго.

Юна сидела у стены и держалась за плечо, и потом сказала, что нормально, и потом ещё раз, что нормально.

Раст дышал так, будто пробежал круг.

У меня тряслись руки, и я это заметил не сразу, а когда попробовал достать нож, чтобы вырезать магорган, — нам сказали резать самим, — и не смог с первого раза попасть в разрез.

Магорган у копуна лежит под передней лопаткой, и он маленький, с ноготь, и зеленоватый.

Я вырезал его, вытер и посмотрел.

Точно такие я чистил в Крагморе по шесть медных за вечер, полтора года, сотнями.

Я держал его на ладони и первый раз в жизни видел, откуда он берётся.

Полтора года я снимал с них плёнку и складывал в корыто, и получал шесть медных за вечер, и ни разу не подумал, что каждый из них кто-то вот так вырезал из-под лопатки, стоя в тесноте, с трясущимися руками.

А в мастерской у нижней стены их варят в бадьях, по сотне за раз.

Я убрал магорган в мешочек и завязал.

За стеной, в другом ходе, кто-то из соседнего звена крикнул, и крик оборвался, и потом стало слышно, что там смеются, — значит, ничего.

* * *

Наверх мы вышли через два часа.

Свет ударил так, что я закрыл глаза рукой и стоял, пока не перестало резать.

Нас пересчитали.

Инструктор посмотрел магорган, сказал «принято» и отметил у себя, и я увидел, что отмечает он в разлинованном листе, столбцами, и что таких листов у него подшито много.

Кетт спросил только одно:

— Сколько раз стояли?

— Один раз, — сказал я. — Пропустили одного.

— Хорошо.

И отошёл.

Я сел на камень рядом со звеном.

Юна уже рассказывала, как её отбросило, и в её рассказе она отлетела дальше, чем на самом деле, и Раст поправлял, и Ирса молчала.

Лут сидел на краю площадки и вытирал щит.

Он вытер его, посмотрел, вытер ещё раз в том месте, где осталась вмятина, поставил к ноге и стал ждать, когда позовут.

Я смотрел на него.

Я вспомнил, что он всю дорогу шёл в стороне, у той стены, где темнее, — а темнее было там, где боковые ходы, — и что за первым переходом он был позади всех, и что во втором он оказался ровно между зверем и Растом, и что за весь спуск он не сказал ни одного слова, кроме «бей».

Я сидел и складывал это, и складывалось у меня следующее.

Наше звено выиграло не потому, что я расписал, кто где стоит.

Оно выиграло потому, что человек, которого я месяц назад записал как «защитник, средний», всю дорогу стоял там, откуда придёт то, чего мы не видим.

Никто ему этого не говорил.

Я подошёл и сел рядом.

— Ты почему шёл у левой стены?

Лут посмотрел на меня, как смотрят, когда не поняли вопроса.

— Там ходы, — сказал он.

— И?

Он подумал.

— Ну, оттуда придёт.

Он сказал это и опять стал смотреть на щит.

Я посидел с ним, пока не позвали строиться.

Глава 42. Слово

Экзамен третьего круга — это тот же спуск, только длиннее и без подсказок.

Правила объявили за день.

Звено идёт по маршруту до дальней отметки, берёт там знак — деревянную бирку с меткой школы, — и возвращается. По дороге взять двоих. Колышков на развилках нет: где идти, решает звено.

Инструктор идёт следом, шагах в двадцати, и не вмешивается.

— Совсем? — спросил кто-то.

— Совсем, — сказал инструктор. — Вмешаюсь один раз: когда решу, что вас надо вытаскивать. После этого экзамен не сдан, и спускаетесь вы через год.

Он подождал.

— И имейте в виду: я вас вытаскиваю живыми. Целыми — не обещаю.

* * *

План я собрал накануне и собрал его хорошо.

Считалось так.

Копун идёт на дрожь. Значит, дрожь — это наш инструмент, а не помеха: где мы шумим, туда они и придут.

Значит, шуметь надо в одном месте, и это место должно быть таким, где нам удобно.

Удобно нам там, где стоит Лут: он держит щит, он тяжелее всех и он умеет стоять. Если Лут упирается и топает, звери собираются на него, а Раст и Юна работают с боков, по шее, там, где шкура тонкая. Ирса смотрит поле и говорит, кто откуда.

Я расписал это вечером, а утром рассказал.

— Шум делаем в одном месте. Шумит Лут: топает, бьёт щитом. Они идут на него. Раст, Юна — с боков, в шею, шкуру на боку не берите, соскользнёт. Ирса смотрит и говорит. Я иду первым и говорю, что впереди.

— Понял, — сказал Раст.

— Угу, — сказала Юна.

Ирса помолчала свои полтакта и сказала:

— Хорошо.

Лут кивнул.

Я спросил, есть ли вопросы.

Вопросов не было, и я тогда решил, что план хороший, потому что все всё поняли.

* * *

Вниз мы пошли вторыми.

Первый час был работа.

Ходы здесь шли гуще, чем на учебном спуске: боковых было столько, что я перестал их считать и стал отмечать только те, откуда тянуло свежей землёй.

Свежий подкоп темнее старого. Это видно даже при факеле, если знаешь, куда смотреть, — землю выносят наверх ходов, и она лежит рыхлая, и на ней ещё нет пыли.

Первого мы взяли на середине первого перехода, и взяли по плану.

Лут топнул. Тот пришёл. Лут принял, повело, устоял. Раст ударил в шею сбоку, Юна с другой стороны — и всё кончилось меньше чем за минуту.

Я стоял впереди, смотрел в темноту и держал ход, откуда мог прийти второй.

Второй не пришёл.

Мы вырезали магорган и пошли дальше, и я тогда подумал, что план работает.

* * *

К отметке мы вышли через час с лишним.

Она стояла в круглом зале — не зале, а расширении хода, где своды выше и можно встать в полный рост. Столб, на столбе бирки.

Я снял одну.

Обратно вело два пути: тот, которым мы пришли, и второй, короче, который я заметил ещё на подходе.

Я пошёл посмотреть второй.

И увидел то, ради чего вообще существует моё место.

Пол в устье хода был перерыт.

Не в одном месте — на протяжении шагов десяти, и перерыт свежим: земля рыхлая, тёмная, без пыли, и по краям она лежала так, как ложится, когда роют не один раз, а много.

Я присел и посмотрел ближе.

Ходы уходили вниз и вбок, и их было не два и не три. Здесь копали постоянно, и копали недавно, и, судя по тому, сколько земли, копали не один зверь.

Я вернулся к своим.

— Коротким не идём. Идём тем, которым пришли.

— Он длиннее вдвое, — сказал Раст.

— Идём тем, которым пришли.

— А что там?

Вот тут я на секунду остановился, потому что честный ответ был плохой.

Честный ответ был такой: я не знаю. Я видел рыхлую землю и много ходов. Я не видел ни одного зверя. Я не могу доказать ни одного своего слова, я даже показать не могу — чтобы показать, надо всех туда отвести, а вести их туда я как раз и не хочу.

— Там рыто, — сказал я. — Много и свежо. Их там несколько.

Раст посмотрел на Юну. Юна на Ирсу.

— Ну ладно, — сказал Раст.

И они пошли за мной длинной дорогой.

Я шёл впереди и всю дорогу разбирал одну вещь: они поверили мне или просто сделали, как сказал капитан?

Я так и не решил.

А потом сообразил вторую вещь, и она мне не понравилась гораздо больше.

У Хада в отряде разведчик приходит и говорит: там рыто. Дальше главный отряда его слушает, спрашивает, сколько и как давно, прикидывает — и решает: идём или не идём.

Это два человека и два разных дела.

Первый отвечает за то, что он принёс. Если он соврал или проглядел — виноват он.

Второй отвечает за то, что он с этим сделал. Если он услышал верное и решил неверно — виноват он.

А тут это был один человек.

Я сам сходил, сам посмотрел, сам решил, что это значит, и сам сказал, куда идём. Между тем, что я увидел, и тем, куда пошли четверо, не стояло вообще никого.

Некому меня переспросить. Некому сказать «а ты уверен» и некому взвесить моё слово, потому что тот, кто должен его взвешивать, — я.

Я стоял бы на этом месте в двух ролях, и мне казалось, что это просто больше работы.

Оказалось не больше работы.

Оказалось, что ошибку теперь ловить некому.

Я шёл впереди и первый раз за весь год почувствовал, сколько весит то, что я говорю вслух.

* * *

На длинном пути нас встретили трое.

Так бывает: они собираются там, где ход широкий, потому что там теплее — или ещё почему-то, никто не знает.

Я увидел первого в семи шагах и остановил звено.

— Трое. Широкое место впереди. Работаем как в первый раз. Лут — вперёд, шумим на Лута.

Лут вышел, встал, топнул и ударил в щит ладонью.

Первый пришёл на него сразу.

И тут всё поехало.

Раст пошёл сбоку — и пошёл так, как ходил всегда: быстро, с топотом, с ударом по камню, потому что он всегда бьёт с шагом, и шаг у него тяжёлый.

Юна с другой стороны крикнула, чтобы Раст держал левее.

Второй копун вышел из бокового и повернул не к Луту.

Он повернул к Расту.

Третий — на Юну.

Я стоял в четырёх шагах и видел всё сразу, и в этот момент у меня в голове сложилась картина целиком.

Копуны идут на дрожь. Лут шумел щитом — это шум сверху, по воздуху, и он их держал ровно до тех пор, пока по земле не пошёл топот. А топот шёл от Раста и Юны, потому что они шумели, как привыкли, — и никто им не сказал, что теперь нельзя.

Никто — это я.

Я расписал, кто шумит. Я не сказал, что остальные не шумят.

Мне это казалось таким же понятным, как то, что вода мокрая.

* * *

Дальше было плохо.

Раст остался в узком, между стеной и зверем, с лёгким оружием и без щита.

Он ударил — соскользнуло.

Отступил — упёрся.

Юна кричала уже без слов.

Лут стоял впереди и держал место, на котором никого не было: его копун ушёл к Расту, а Лут не мог сорваться, потому что он защитник и стоял, где сказано, — я сам это в него вбивал два месяца.

Строй вывернулся наизнанку.

Пятеро на троих, а по факту двое в лёгком против двух зверей, и защитник в стороне, и я впереди, где ничего не происходит.

Я почувствовал, как во мне поднимается то, что поднимается перед тем, как человек делает глупость.

Мне нужно было туда. К Расту, в узкое, где сейчас будут бить его.

Это было первое, что просилось, и это было самое понятное.

И это было бы концом всего: я бы прибежал четвёртым в тесноту, где уже двое и зверь, добавил бы туда ещё одну дрожь и стоял бы спиной к остальному ходу.

Я остался на месте.

Держать себя на месте оказалось тяжелее, чем идти.

Дальше надо было думать быстро, и я думал не словами.

Их держит дрожь. Дрожь идёт от троих сразу. Значит, надо, чтобы она шла от одного, и этот один должен быть тем, кто выдержит.

— Лут! Назад и вправо, к Расту! Топай!

Он пошёл.

Не спросил зачем. Пошёл и на ходу стал бить в щит.

— Ирса, к Юне! Прими на щит!

Я сказал это и услышал сам себя.

Я только что послал человека встать под удар.

Не «отойди», не «помоги» — встань туда, куда идёт зверь, и прими его на себя, потому что мне так нужно.

Ирса пошла.

— Юна — за неё! Не топай!

— Раст! Не бей! Стой и не двигайся!

Раст стоял с поднятой деревяшкой, и я видел, что он меня слышал и не понял.

Он был в двух шагах от зверя. Я приказывал ему стоять неподвижно перед тем, что идёт на него, и у меня не было ни секунды на объяснения, и я знал, что если он не послушает — его достанут, а если послушает и я неправ — его достанут тоже.

— Стой! ЗАМРИ!

Он замер.

Копун, который шёл на него, потерял дрожь.

Повёл головой.

Повернул — туда, где топал Лут.

И пошёл на Лута.

Ирса приняла третьего на щит и удержала, и Юна ушла ей за спину.

С этого места всё стало просто.

Я стоял в четырёх шагах, видел весь ход целиком и говорил, и мне впервые в жизни не надо было ничего считать: я просто видел, куда пойдёт следующий, и называл, кто что делает.

— Лут, держи. Раст — сейчас, в шею. Есть. Стоишь.

— Юна, не выходи. Ирса, вправо на шаг. Ещё.

— Лут, топни. Раст, бей. Стоп.

Троих мы взяли за минуту с небольшим.

Не потому, что стали сильнее, чем пять минут назад.

Потому что теперь шум шёл из одного места, а звери шли туда, куда я его отправлял.

Когда всё кончилось, в ходе стало очень тихо.

Я стоял и слышал, как у меня в ушах бьёт.

Раст сел на землю там, где стоял.

Юна засмеялась — коротко и не смешно.

А Лут опустил щит, посмотрел на меня и сказал:

— Ещё раз так говори.

До этого он за весь спуск сказал одно слово.

* * *

Когда всё кончилось, у Раста тряслись руки, и он этого не скрывал.

— Он на меня пошёл, — сказал он. — Он на меня пошёл, а я по плану сбоку…

— Я знаю.

— Ты сказал, они на Лута.

— Я знаю, — сказал я. — Я ошибся.

Он посмотрел на меня.

Я думаю, он ждал чего-то другого — что я скажу, что он шумел, или что он полез не вовремя, — и, наверное, это было бы даже правдой наполовину.

— Я не сказал вам, что шуметь нельзя никому, кроме Лута, — сказал я. — Мне казалось, это и так понятно.

Раст помолчал.

— Ну, мне было не понятно, — сказал он.

* * *

Пока шли обратно, я разобрал это до конца и разобрал вот как.

Я всё видел правильно.

Я знал, что копуны идут на дрожь. Я знал, что Раст бьёт с шагом. Я знал, что Юна кричит, когда работает, — я это записывал ещё осенью, у меня это стоит на второй дощечке отдельной строкой.

Я не соединил только одно: что из этого следует, если они делают это одновременно с Лутом.

И даже не так.

Я соединил. Я знал, что шум должен идти из одного места, — иначе весь план не имел бы смысла.

Я не сказал этого вслух.

Не потому, что забыл. Потому, что не увидел, что тут есть что говорить: если я расписал, что шумит Лут, значит, остальные не шумят, это же одно и то же.

Для меня — одно и то же.

Для Раста это было два разных предложения, из которых сказали только первое.

Игни говорила мне про это в девять лет, зимой, на обходе, и я записал её слова дословно: упускают не то, чего не видели, а то, что видели и решили, что мелочь.

Я всегда читал это про себя как про разведчика: смотри внимательнее, не отбрасывай мелкое.

Оказалось, оно читается и в другую сторону.

Мелочь — это не только то, что ты не заметил.

Мелочь — это то, что ты заметил и не сказал, потому что решил, что это и так всем видно.

А потом я разобрал вторую половину, и вторая половина была не про ошибку.

Она была про те две минуты после неё.

Я никогда раньше не делал того, что делал там.

Я всю жизнь решал задачи один: садился, раскладывал, считал, находил ответ и применял его сам, своими руками. Если ответа не было, я откладывал и думал ещё.

Там откладывать было нельзя, считать было нечем и делать своими руками — тоже нечем: у меня было четыре человека, каждый из которых стоял не там, где надо, и три зверя, которые шли не туда, куда я планировал.

И единственное, что у меня было, — голос.

Я не дрался.

Я сказал Луту идти вправо, Ирсе — встать под удар, Расту — не двигаться, Юне — уйти за спину, и всё это заняло секунд десять, и после этого мы выиграли.

Это сделал не я. Это сделали они.

Но если бы я в те десять секунд молчал — или, ещё хуже, побежал бы драться сам, — они бы этого не сделали, потому что каждый из них видел только свой кусок хода, а весь ход целиком видел я.

Вот это я и записал себе первым, потому что раньше не знал, что так бывает:

командир — это не тот, кто дерётся лучше всех. Это тот, кто в ту минуту видит больше остальных и успевает сказать.

И сразу вторым, потому что одно без другого не считается:

всё, что я там сказал, они выполнили телом. Ирса приняла зверя на щит, потому что я велел. Раст стоял неподвижно в двух шагах от того, что шло на него, потому что я велел.

Если бы я в этот момент ошибся — а я уже один раз ошибся в тот же день, — платили бы не я.

Это и есть разница между «я решил за себя» и «я решил за пятерых».

Словами я её знал и раньше. Знать её словами и стоять с ней в узком ходе — разные вещи.

* * *

Бирку мы принесли. Двоих взяли — троих даже.

Наверх вышли последними из своей смены.

Инструктор шёл за нами весь путь и не вмешался ни разу, и наверху сказал одно слово: «Сдали», — и что-то отметил в своём разлинованном листе.

Пока мы шли последний переход, Раст догнал меня и пошёл рядом.

— Слушай.

— М.

— Там, в конце. Когда ты орал.

— Ну.

— Вот так и надо, — сказал Раст. — Так понятно.

Он подумал и добавил:

— Ты раньше говорил, как в книжке. «Работаем как в первый раз». А там ты сказал: стой. И я стоял.

Он пожал плечами и ушёл вперёд, к Юне.

Кетт стоял у столба с перекладиной.

Он посмотрел на меня и спросил:

— Коротким не пошли?

— Не пошли.

— Почему?

— Там было рыто. Свежо и много.

— Сколько?

— Шагов на десять. Ходы вниз и вбок, я насчитал шесть устьев, дальше не считал.

Кетт кивнул.

— Правильно не пошли, — сказал он. — Там их гнездовая часть. Туда третий круг не водят.

И всё.

Он не спросил, поверили мне или нет. Он не сказал ничего про то, что мы вышли последними и что нас там перевернуло.

Я стоял и понимал, что если бы там было пусто — если бы я ошибся, — он бы сказал ровно то же самое: правильно не пошли.

Потому что разведчик приносит слово. Проверить его нельзя, пока не поздно.

* * *

Про соседнее звено я узнал через час, когда нас уже пересчитали и мы сидели на камнях.

Их вывели раньше, и одного вынесли.

Он был из тех, кто пришёл в школу со мной в один набор, и он стоял со мной в очереди на бег в первый день, и на проверке был двадцать шестым — номер я помнил, потому что помню все номера того дня.

Имени я не знал.

Ему в узком месте перебило кисть — не зубами, а тем, чем копун роет; там лапа с пластиной, и она бьёт как молот.

Кисть собрали. Целитель школы сделал что мог.

Держать ей он больше ничего не сможет.

Его увели вниз, к городу, ещё до того, как мы вышли, и я его не видел — я видел только, как двое из его звена сидели поодаль от своих и молчали.

Я сидел на камне и думал одну вещь, и мысль была не про него.

Четверо за десять лет.

Число покалеченных больше, и его тоже называли, и я его тогда даже не запомнил, потому что оно шло вторым и звучало мягче.

Теперь у второго числа было лицо: мальчик, который стоял передо мной в очереди на бег и щурился на солнце.

И этот мальчик был в том числе, которое кто-то посчитал приемлемым.

* * *

Обратно к городу шли пешком, два часа.

Я шёл рядом с Ирсой, потому что она шла молча, а мне надо было спросить.

— Ирса.

Пауза.

— М.

— Когда я сказал не идти коротким. Ты почему пошла длинным?

Она шла и думала дольше обычного.

— Ты сказал, там рыто.

— Ты этого не видела.

— Нет.

— Тогда почему пошла?

Пауза.

— Ты капитан.

Я шёл дальше и разбирал этот ответ, и он не разбирался.

«Ты капитан» — это могло значить, что она мне поверила. И могло значить, что она сделала, как велено, и что поверила бы ровно так же, если бы на моём месте стоял Дорн.

Проверить это нельзя никак.

Разведчику верят или подчиняются, и снаружи это выглядит одинаково: четверо идут туда, куда ты сказал.

Разница видна один раз — в тот момент, когда ты ошибёшься.

Я шёл и думал, что мне тринадцать, что я закрыл третий круг, что моё звено сегодня сделало всё, что я говорил, и что я по-прежнему не знаю про них главного.

Сзади Юна рассказывала Расту, как её чуть не достали, и в её рассказе копун был уже размером с телегу.

— Он вот такой был! Я его вот так!

— Ты за Ирсу спряталась.

— Я тактически спряталась!

Глава 43. Край

Третий круг закрыли все пятеро, и нам дали три свободных дня.

Такого в школе не бывает: между кругами обычно два дня на переучёт, и всё. Тут дали три, и объяснили это тем, что после спуска людям надо отойти.

Я эти три дня проспал почти целиком.

Просыпался, ел, ходил на двор, смотрел, как занимаются младшие, возвращался и спал опять. На второй день заметил, что не думаю ни о чём вообще, и решил, что это, наверное, и есть «отойти».

На третий вечер я достал дощечки и сел считать.

Это заняло у меня больше времени, чем должно было, и не потому, что счёт был сложный.

Просто я давно этого не делал.

* * *

Считалось так.

Мне тринадцать. Я в школе четвёртый год.

Школы осталось три года: четвёртый круг, пятый, шестой. До шестого доходят немногие, но считать надо по полному, потому что если не дойду — отработка всё равно за то, что оплачено.

Оплачено за четыре года: тридцать серебряных в год, сто двадцать. Плюс тот год, который я сидел на втором круге второй раз, — он тоже оплачен, и он в этих ста двадцати.

Отработка — год за год. Значит, если доучусь до конца: семь оплаченных лет и семь отработки.

Первый день, который будет мой, приходит в двадцать четыре.

Я посмотрел на это число и не почувствовал ничего особенного.

Год назад я смотрел на «двадцать четыре» и не мог отвести глаз, и приписывал сбоку «меньше не будет».

Теперь я посмотрел, отметил, что счёт сходится, и перешёл к следующей строке.

И вот на следующей строке я остановился.

Из дома в этом году прислали дважды: четыре серебряных сорок весной и три с половиной осенью. Отец с обозом ходит всю зиму, мать пишет, что ставка вернулась и что у них лишнее.

Три с половиной серебряных — это чуть больше месяца моей отработки.

Раньше я бы посчитал именно так: сколько это месяцев.

В этот раз я поймал себя на том, что не считал этого ни разу с осени.

Я считал другое: сколько занятий с умениями это даст, сколько стоит доспех, сколько остаётся на бумагу и починку.

Долг никуда не делся. Он лежал там же, где лежал, и был он ровно тот же самый.

Просто я перестал каждый вечер прикидывать, на сколько дней я приблизился к двадцати трём.

Не решил перестать. Перестал.

* * *

Письмо из дома пришло на второй день после экзамена.

Мать писала коротко, потому что писала между делом: у них сев.

Про приезжих было в середине, между тем, что Лиза теперь сама принимает в лечебнице, когда Насти нет, и тем, что Вик наконец женился и что об этом надо будет рассказать отдельно.

«Те двое так и живут у старосты. К ним весной приехали ещё трое, привезли ящики. Хад говорит, чтобы не спрашивали, а мы и не спрашиваем».

Всё.

Дальше — про свадьбу Вика.

Я перечитал эти три строки несколько раз.

Двое остались. К ним приехали ещё трое. Привезли ящики.

Хад говорит не спрашивать — а Хад не тот человек, который говорит «не спрашивай» просто так; за полтора года у корыта я слышал от него только «покупают» и «а зачем тебе печень», и оба раза это значило, что он сам не знает.

Значит, ему сказали не спрашивать.

Я достал лист, на котором собирал всё, что знаю про это, и вписал строку — пятую.

Двадцать девять тёмных за месяц. Двадцать второй месяц вместо второго. Ноль в отгрузках знамени. Одиннадцать дней и закрытый вход. Двое остались, приехали ещё трое, ящики.

Строки по-прежнему не складывались.

Но теперь их было пять, и все пять были про одно место.

Я убрал лист обратно.

Спросить по-прежнему некого, поехать по-прежнему нельзя, а Крагмор от меня в шести днях, и в этих шести днях помещается вся моя жизнь до десяти лет.

* * *

В те же три дня звено собралось само, без задания.

Юна притащила откуда-то мёду — не сказала откуда, — и мы сидели у стены, где солнце, вчетвером, потому что Ирса ушла домой.

— Он на меня пошёл, — рассказывал Раст. — Я стою, а он идёт. А Алекс орёт: замри! Я думаю: как замри, он же идёт!

— И ты замер.

— Я замер!

— Ты стоял, как этот, — Юна показала как, — вот так, с палкой.

— Я тактически стоял.

Лут засмеялся.

Он смеялся беззвучно, одними плечами, и я на это уставился, потому что до этого не видел, чтобы он вообще смеялся.

— Слушай, — сказала Юна мне. — А ты откуда знал, что он на топот пойдёт?

— Нам это говорили. На подготовке.

— Нам? — Юна подумала. — А, ну да. Говорили.

Она сказала это без всякого смущения, и я понял, что она это слышала и не запомнила, и что Раст, скорее всего, тоже.

Я собрался объяснить, а потом не стал.

Вместо этого просидел с ними до темноты и почти ничего не говорил, и меня никто не гнал, и это оказалось нормально.

* * *

С Мелией за зиму и весну я говорил семь раз.

Я знаю точно, потому что считал.

Считал я не из-за неё — из-за проверки, которую сам себе поставил осенью: если тепло приходит рядом с ней, значит, надо смотреть, при каких условиях приходит, а при каких нет.

Условия я собрал.

Приходит не каждый раз. Приходит, когда она смеётся, и не приходит, когда она говорит по делу. Приходит чаще, когда она стоит близко, но один раз пришло, когда она была в двадцати шагах и я её только услышал.

Проверку я, в общем, провалил: я собрал условия и не получил из них ничего, кроме того, что дело в ней.

Зато за семь разговоров я собрал другое.

Она резкая. Она говорит вещи, которые все думают и никто не произносит, и делает это первой, и ей за это ничего не бывает.

Она умная и знает об этом, и ей нравится, когда это заметно.

Она не любит, когда её жалеют. Один раз при мне ей сказали что-то доброе не вовремя, и она ответила так, что человек отошёл.

И ещё одно, которое я заметил только к седьмому разу: она никогда не говорит первой о том, что ей важно. Она подводит разговор к этому и ждёт, спросишь ты или нет.

Седьмой разговор случился в те же три свободных дня, и он был не такой, как шесть предыдущих.

Она нашла меня сама, у кладовой, с деловым поводом: её звено брало у нашего два ремня перед спуском, и она пришла их отдать.

— Держи. Один порвался, я новый положила.

— Он не рвался.

— Он порвался у меня. — Мелия сунула ремни мне в руки. — Считай, что тебе повезло: новый лучше.

Я взял.

Дальше она не ушла.

Она села на приступок у кладовой, хотя стоять было где, вытянула ноги и стала смотреть во двор, где младшие бегали круги.

— Смешные, — сказала она. — Мы тоже так бегали?

— Так же.

— Не может быть. Мы бегали лучше.

Она сказала это ровно с тем выражением, с каким говорит всё, и я решил, что разговор кончился, и он не кончился.

— Вы под второй отметкой ходили? — спросила она.

— Ходили.

— И как там?

— Тесно. И мокро с левой стороны, там где-то сверху течёт.

— Течёт, — сказала Мелия. — Вот и у нас текло.

Она помолчала.

— Нура на этом и подловило. Он поскользнулся, а там узко, и он рукой в стену — и как раз туда, где он копал.

Я не сразу понял, о ком она.

Потом понял.

Тот, кого вынесли. Двадцать шестой номер с первой проверки, мальчик, который стоял передо мной в очереди на бег и щурился на солнце, и которому перебило кисть.

Нур.

— Он из вашего звена?

— Из моего. — Она подобрала щепку и стала её ломать, как ломала в прошлый раз, и в этом не было ничего особенного, потому что она всегда что-нибудь ломает. — Он у нас в задней линии стоял. Ему туда и надо было, он спокойный.

— Что с ним теперь?

— Домой поедет. — Щепка хрустнула. — У него отец кузнец, представляешь? Кузнец, и сын с одной рукой.

Она засмеялась.

Смех вышел короткий и не туда, куда обычно, и она сама это услышала и замолчала.

Я подумал и сказал то, что было правдой:

— На спусках калечит четверых-пятерых в год. Нам говорили перед первым.

— Я знаю, что говорили. Я тоже там сидела.

— Я не к тому, что это ничего.

— А к чему?

Я не нашёл, к чему, и промолчал.

— Вот и не надо, — сказала Мелия. — Ты сейчас скажешь, что это посчитано и что это приемлемо. Мне это уже сказали двое. Я обоим ответила так, что они больше не подходят.

Она бросила остатки щепки.

— Я его в ту пару и поставила.

И замолчала.

Я стоял с ремнями в руках и ждал, что она скажет дальше, — а она не говорила.

Она смотрела во двор, на бегущих, и ждала.

И вот тогда я понял, что она делает.

Она не сказала мне «мне плохо». Она не сказала «я виновата». Она положила это на стол, как кладут вещь, — и ждала, спрошу я или нет.

Если бы я не спросил, она бы встала и ушла, и через день говорила бы со мной ровно так же, как говорила все шесть раз до этого.

— Ты его поставила туда, куда он и так стоял? — спросил я. — Или туда, где он не стоит?

Мелия повернулась ко мне.

— Куда и так, — сказала она. — В заднюю.

— Тогда ты его никуда не ставила.

— Я капитан.

— Ты капитан. И он стоял на своём месте, и его подловило на воде, которая течёт сверху. — Я сказал это и остановился, потому что дальше начиналось то, чего я не знал. — Я не могу сказать, что ты сделала правильно. Я там не был. Я могу сказать только, что «поставила в пару» и «сделала так, что человек лёг» — это разные вещи, и ты сейчас считаешь их одной.

Она смотрела на меня довольно долго.

— Складно говоришь, — сказала она наконец. — Прямо как взрослый.

Это было ровно то, чем она отвечает, когда ей нечего сказать, — я видел, как она делала это дважды с другими.

Я не стал ничего добавлять.

Она встала, отряхнула ладони и пошла, и уже отойдя, обернулась.

— Ремень новый лучше, — сказала она. — Я не вру.

И ушла.

* * *

Я стоял с ремнями и разбирал, что сейчас было.

Она пришла отдать два ремня, из которых один был цел.

Она осталась, хотя ей было незачем оставаться. Она сама завела разговор про вторую отметку, чтобы дойти до воды, которая течёт сверху, чтобы дойти до Нура.

Она положила на стол самое тяжёлое, что у неё было, — и не сказала про это ни одного слова прямо.

И когда я спросил, она ответила, а когда я ответил ей — закрылась шуткой, потому что ответ подошёл слишком близко.

И вот тут во мне поднялось узнавание.

Не «похоже».

Узнавание, как с Растом за поленницей: когда вещь уже знаешь и просто видишь её в чужих руках.

Я это уже видел.

Не здесь. Не в этой жизни.

* * *

Вечером я сел и попробовал достать.

Я умею доставать. У меня хорошая память, и я знаю, как с ней работать: берёшь край, тянешь, не дёргаешь, и оно идёт.

Здесь края не было.

Я подходил с разных сторон. Через то, как она стоит. Через то, как отвечает. Через смех.

Каждый раз я доходил до одного и того же места и упирался.

Это было похоже на дверь, за которой что-то есть, и дверь не заперта — она просто такая, что рука до неё не доходит.

И тогда со мной случилось то, чего не случалось ни разу с приезда в город.

Пришло тепло.

Из-под грудины, вверх, и на этот раз не коротко.

Оно держалось долго, и вместе с ним пришло то, что я помню по девятому году: неудобство, от которого хочется встать и что-то сделать, всё равно что.

Я сидел на койке и держал себя на месте, как держал в узком ходе, и разбирал.

Первое: рядом её нет. Она в другом крыле, вечер, отбой был.

Значит, дело не в том, что она рядом.

Дело в том, о чём я думаю.

Второе: я думаю не о ней. Я думаю о том, кого она мне напоминает.

Третье — и вот на нём я остановился совсем.

Я четыре года веду записи и разбираю всё, что вижу. Я разобрал прилив, деньги, школу, отказ Кетта, собственный провал в узком ходе.

А сюда я за четыре года не заходил ни разу.

Ни разу.

У меня в голове есть место, к которому я не подхожу, и я не подхожу к нему так давно, что перестал замечать, что не подхожу.

Я это записал.

Потом посмотрел на запись и стёр.

Потом написал заново, короче:

я чего-то не помню, и это не потому, что забыл.

И оставил.