Есть упоминание наркотиков.
--
Предупреждение 18+: произведение содержит сцены насилия, эксплуатации и принуждения, упоминания и употребление наркотических и психотропных веществ, описание зависимости и абстинентного состояния, а также тяжёлой психологической травмы.
Ауренталь, 1524 год. Формальная власть принадлежит королю, но реальные решения принимают родовые дома, связанные старыми договорами и скрытой враждой. Здесь не ведут войн — здесь ломают изнутри, превращая людей в инструмент, а ошибки — в приговор.
Попытка побега заканчивается быстрее, чем приходит ощущение свободы. Несколько неверных шагов — и чужая воля перехватывает контроль, уводя туда, где не объясняют правил и не задают вопросов.
Состояние меняется постепенно и неотвратимо: жар, сбитое дыхание, странные импульсы и нарастающий голод, подчиняющий тело быстрее, чем разум успевает сопротивляться.
В какой-то момент становится ясно: вопрос уже не в том, чтобы выбраться — а в том, во что придётся превратиться, чтобы выжить.
v1.0 — создание fb2 — (Ox90)
К ночи дороги Ауренталя почти пустели. Война приучила людей не задерживаться вне стен после заката: слишком часто темнота скрывала не путника, а очередной отряд, которому было безразлично, чей герб висит над ближайшими воротами. Поля выгорали вместе с урожаем, селения пустели за несколько часов, а тела оставались лежать там, где настигала смерть; с одних снимали одежду и родовые знаки, других затаптывали в грязь вместе с оружием, пока проходившие следом уже не могли определить, кому они служили. Даже лес перестал казаться безопасным, поскольку любой треск ветки, хруст снега или внезапно сорвавшаяся с дерева птица заставляли ждать появления чужих людей
Королевские приказы всё ещё расходились по землям, но всё чаще приходили туда, где решать было уже нечего: убитых успевали похоронить, деревни догорали, а выжившие меняли сторону прежде, чем гонец добирался до места. О произошедшем узнавали из слухов быстрее, чем из официальных вестей, и прежняя верность дому постепенно становилась роскошью для тех, кому не приходилось каждый день решать, какой герб позволит пережить ещё одну ночь.
Вивьен Бернсайд шла впереди и заметно уставала. Низкие ветви то и дело били по плечам, плащ цеплялся за сучья, а подол уже успел разойтись в нескольких местах. На подъёмах дыхание сбивалось сильнее, ноги начинали скользить, и тогда ей приходилось ненадолго замедляться, прежде чем снова заставить себя идти быстрее. Паулин Ленц держалась позади и переносила дорогу куда спокойнее. Она почти не смотрела по сторонам, не жаловалась на снег, набившийся в обувь, и ни разу не обернулась туда, откуда они пришли. За последние часы обе почти не разговаривали, хотя прежде их дома редко принимали серьёзные решения друг без друга; теперь от прежнего согласия осталось только одно: ни одна пока не остановилась.
Чем дальше оставалась дорога, тем плотнее становились деревья. Ветви опускались ниже под тяжестью снега, корни и камни исчезали под белой коркой, заставляя каждый следующий шаг ставить осторожнее предыдущего. След за спиной быстро заметало, однако путь назад исчез не из-за снега: возвращение означало снова предстать перед старейшинами, признать бегство и ждать решения людей, от которых они именно поэтому и ушли. Родовые имена здесь уже мало помогали. За линией деревьев они значили куда меньше, чем в залах, где достаточно было назвать себя Ленц или Бернсайд, чтобы остальные понимали, с кем имеют дело.
— Нас пустят по рукам, — бросила Вивьен, продираясь между двумя низко сошедшимися ветвями; раздражение в голосе пока ещё держалось крепче страха. — Ты хотя бы понимаешь, во что нас втянула?
Паулин не обернулась, только чуть сместилась в сторону, обходя глубокий провал в снегу.
— Никто не вёл тебя за руку, — ответила она холодно, и на последних словах мелькнула едва заметная усмешка. — Захочешь обратно, ступай и покайся перед старейшинами. Им это по вкусу.
Поддержки в этих словах не было и не предполагалось. Вивьен выругалась сквозь зубы, со злости пнула выступавший из снега корень и почти сразу поплатилась за это, налетев ногой на скрытый рядом камень. Боль заставила её резко согнуться и вцепиться ладонью в голень; вместо крика наружу вырвался короткий яростный выдох.
Паулин покосилась на неё через плечо, оценила, способна ли та идти дальше, и уже через секунду продолжила путь. Ни сочувствия, ни предложения остановиться не последовало. Вивьен прекрасно знала этот взгляд и потому лишь сильнее стиснула зубы, выпрямилась и заковыляла следом.
Дома Ленц и Бернсайд держались рядом задолго до нынешней войны. Их союз не возник из внезапной необходимости и не служил красивым жестом между двумя матриархатами; слишком многое в их власти изначально строилось на совместных решениях, общей ответственности и понимании, что по отдельности соседние дома рано или поздно попытаются продавить каждого из них. Война лишь сделала эту старую связь заметнее. То, на что прежде предпочитали не обращать внимания, теперь мешало остальным куда сильнее: Ленц и Бернсайд по-прежнему принимали удар вместе и слишком редко позволяли столкнуть себя лбами.
В доме Ленц порядок воспринимали почти как естественное состояние вещей. Приказ там обычно исполняли прежде, чем начинали обсуждать, а сомнение в воле старших довольно быстро становилось неповиновением со всеми вытекающими последствиями. Золото и серебро на знамёнах выглядели торжественно, но своим они напоминали совсем не о свете; куда привычнее за этими цветами читались дисциплина, иерархия и обязанность знать отведённое место. Даже огонь, который сопровождал родовую символику, связывали не с теплом. От него ждали другого: чтобы после него оставалось меньше тех, кто ещё способен спорить.
Бернсайды обходились без подобных представлений о чистоте. Зелёное полотнище со змеёй предупреждало куда честнее любых девизов: этот дом умел пользоваться страхом и никогда не считал нужным делать вид, что власть должна выглядеть благородно. Яд, шантаж, удачно выбранная тайна или смерть, случившаяся в подходящий момент, были для них не изысканным искусством, а обычными средствами работы. Они плели интриги с той же будничностью, с какой другие семьи собирали налоги или назначали людей на должности.
Райнильды обладали иной силой. Земля, реки, поля, зерно и всё, без чего ни одна война не могла продолжаться долго, проходили через их владения и руки. Они умели пережидать, отступать там, где столкновение не обещало выгоды, и сохранять влияние не столько угрозой, сколько собственной незаменимостью. Голос их ещё имел вес, однако окружающие всё чаще принимали осторожность Райнильдов за неспособность сопротивляться. Пока их труд оставался нужен всем, этой слабостью пользовались умеренно, но уважение уже начинало уступать удобству.
Альвескарды в подобных объяснениях не нуждались вовсе. Их тёмные знамёна носили следы крови без попытки превратить её в метафору, и происхождение этой власти никто не требовал разъяснять. Сила для них имела значение лишь до тех пор, пока её признавали из страха, а всё, что должно было украшать власть, оправдывать её или придавать ей вид законности, оставалось занятием для тех, кто не мог удержать своё положение иначе.
Эти знамёна не вдохновляли. Они поднимались над полями битв как напоминание о том, кто имеет право приказывать и кто будет стёрт, если забудет своё место.
Тишину разрезал металлический щелчок, следом — резкий, короткий треск, похожий на удар. Тело дёрнулось и рухнуло в снег: капкан сомкнулся на ноге Вивьен, сдавив кость до сухого хруста, и воздух вырвался из груди криком прежде, чем пришло осознание боли.
Паулин оказалась рядом сразу — колено в снег, ладонь к лицу, не заботливо, а точно, как выключатель. Пальцы скользнули по щеке, нащупывая рот, пытаясь перехватить звук раньше, чем он уйдёт дальше.
— Замолчи, — сказала она тихо и жёстко, будто речь шла не о человеке, а о неисправности.
Крик прорвался между пальцев. Вивьен дёрнулась, отбросила руку, зацепив локтем, и боль накатила волной — слепой, злой, лишённой формы. Нога в железе дергалась бессмысленно, снег под ней темнел пятнами, будто земля уже делала свои выводы.
— Помогите… помогите мне, — слова вырывались снова и снова, громче, чем нужно, без адреса и смысла, лишь бы их кто-то услышал.
Паулин сжала зубы. Раздражение вспыхнуло резко и холодно, не находя выхода, и взгляд метнулся по лесу: стволы, тени, ровная темнота, в которой звук ходит дальше шага и возвращается не к тем, кто его выпустил. Рука поднялась резко и опустилась на щёку — коротко, без замаха, не для боли, а для тишины.
— Ты выдашь наше положение, — произнесла она сквозь зубы и сразу же схватилась за дугу капкана, пробуя развести челюсти силой, словно упрямый металл мог уступить настойчивости.
Металл не поддался. Вивьен взвыла и дёрнулась снова, будто движение могло отменить боль, и визг сорвался на крик.
— Сделай что-нибудь… мне больно, — голос распался, но просьба всё ещё звучала слишком громко.
Крик боли разнёсся по лесу и вернулся глухим эхом, словно пространство само подтверждало услышанное. Из темноты ответили голоса — без спешки, уверенно; мужские, спокойные, и короткий, довольный смех прошёлся между деревьями, оставляя отметку присутствия.
Паулин на мгновение выпрямилась и посмотрела на Вивьен. Взгляд был коротким и жёстким, без сочувствия, оценивающим — так смотрят на того, кто собственными руками разрушил ещё работающий порядок.
— Поздравляю, — произнесла она ровно, без окраски. — Ты получила желаемое.
Вивьен уже не слышала. Крик срывался и повторялся, слова распадались, превращаясь в бессвязный зов о помощи; звук уходил между деревьями, цеплялся за стволы и возвращался всё ближе, множась и усиливаясь.
Смех приблизился окончательно. Бегство было завершено.
Из темноты вышли двое мужчин, и вместе с ними из-за ветвей вырвался свет факела — живой, рваный, жёлто-оранжевый, режущий стволы и снег. Пламя колыхалось на ветру, разбрасывая тени и выдёргивая лица рывками, словно проверяя их на подлинность. Один — небритый, в грубой стёганой куртке, перетянутой ремнём, с ухмылкой, не обещавшей ничего, кроме неприятностей. Второй — выше, молчаливее, держал факел ровно и смотрел так, будто взвешивал живое мясо.
— Заблудились, значит? — протянул первый, подходя ближе без стеснения. Пальцы сомкнулись под подбородком Паулин грубо, без интереса к сопротивлению, приподнимая лицо как вещь, которую поворачивают к свету. — Лес нынче кормит щедро. Особенно когда по нему шляются девки из родов, за которых готовы платить.
— Руки прочь, — сказала она ровно, без крика и просьбы, и дёрнулась скорее из упрямства, чем с расчётом; хватка лишь стала жёстче.
— Не трогай, — вмешался второй, всё тем же спокойным голосом, в котором не было ни защиты, ни злобы. — Таких ведут живыми. Деньги любят целое.
Словно охотник с попавшегося зверя, высокий снял капкан с ноги Вивьен, просунув между ржавыми железными челюстями кинжал. Сжав зубы до скрежета, Вивьен шипела и подскуливала, но на крик в этот раз не сорвалась: как только челюсти капкана разжались, боль разлилась по всей ноге и даже пошла выше, но притупилась и стала терпимее. Вивьен кое-как поднялась, оставляя на снегу тёмные пятна крови, и, инстинктивно хватаясь за Паулин, поковыляла туда, куда направляли “охотники”.
Их повели без спешки, подталкивая в спины и не утруждая себя словами, пока между деревьями не проступила повозка — тяжёлая, низкая, с облупившимися бортами и тёмным брезентом, пропахшим гарью и старой грязью. Доски скрипнули под ногами, когда девушек втолкнули внутрь; тесное нутро приняло их как груз, не оставляя места ни для движения, ни для дыхания. Запах дыма, металла и конского пота мгновенно сгустился, забивая грудь. Окружающее больше не угрожало — оно замкнулось и удерживало, и это ощущалось телом.
— Если нас разделят, — выдохнула Вивьен сквозь боль, цепляясь за каждое слово, — не оглядывайся. Они не на службе короне.
Ответа не последовало. Паулин удержала взгляд прямо, экономя дыхание и силы, которых и без того было немного; страх не требовал осмысления, он уже занял своё место и держал.
Колёса пересекли порог базы. Каменные арки, шестерни из тёмного железа, фигуры в сером, смотрящие не на лица, а сквозь них. Каждый толчок отдавался в теле, как отметка о пройденной границе.
Повозка дёрнулась и остановилась резко, так что тела по инерции ударились о борта. Брезент откинули грубо, впуская холодный воздух и резкий свет факелов. Чужие руки потянули внутрь без предупреждения; Паулин вытащили первой, не церемонясь, поставили на землю и тут же оттеснили в сторону, не удостоив ни словом, ни взглядом.
Вивьен рванулась следом, закричала, пытаясь схватиться за край, за чужие рукава, за сам воздух — голос сорвался и пошёл вверх, требуя объяснений и помощи сразу. Её не слушали. Повозка тронулась снова, увозя крики вместе с ней.
Паулин осталась стоять. Взгляд был ровным и пустым, направленным туда, где исчезли колёса. Ни жеста, ни слова не последовало — только молчаливое принятие факта, зафиксированного так же холодно, как всё остальное в эту ночь.
Взгляд медленно сместился в сторону, следуя движению факелов, и остановился на тёмной фигуре у стены. Несколько секунд длилось столкновение — без жестов и слов, без вызова и уступки. Его взгляд держал, измерял, фиксировал, не приближаясь ни на шаг.
Он стоял в тени, неподвижный, как часть камня. Лицо не читалось, но присутствие ощущалось плотнее факелов и шума — не как угроза, а как установленный порядок.
— Южное крыло. Контакты исключить. Дальше по обстановке, — короткий жест рукой замкнул приказ.
Слова не были обращены к ней напрямую. Он развернулся и ушёл сразу, не подтверждая сказанное продолжением. Холод прошёл по спине не от страха — от ясности: началось.
Спустя несколько часов Паулин сидела на краю узкой казарменной кровати, перебирая бинты на бедре с сосредоточенной аккуратностью. Ткань уже напиталась теплом тела, но пальцы продолжали поправлять её слой за слоем, скрывая под повязкой семейную метку — знак, который не должен был увидеть никто из этих людей.
Она довела бинты до нужной плотности, задержала ладонь на бедре, проверяя, не собирается ли повязка складкой под тканью и не выдаёт ли себя лишним объёмом, и только после этого потянулась к выданной одежде. Платье, изорванное ветками и дорогой, лежало у стены бесформенной грудой, слишком чуждой этому месту, чтобы о ней помнить.
Штаны оказались грубыми и чужими, сшитыми не по фигуре, а по допуску. Ткань царапала кожу, но скрывала её надёжно. Следом легла плотная рубаха, пахнущая щёлоком, и тяжёлый пояс, фиксирующий новое положение тела без намёка на выбор. Она одевалась без спешки, принимая каждую деталь так же молча, как принимают неизбежное.
Комната была тесной и временной, словно предназначенной не для жизни, а для ожидания распоряжений. Шаги за стеной звучали глухо, голоса не задерживались — здесь никто не говорил дольше необходимого.
Чужая одежда уже начинала ощущаться как оболочка. Имя пока оставалось её собственным.
Дверь открылась тихо.
Паулин обернулась сразу — без резкого движения, лишь сместив взгляд. Свет из коридора лёг неровно, вырезая фигуру на фоне стены, а воздух у порога сгустился, словно помещение заранее приняло решение о расстановке сил.
— Дорого обойдётся держать меня в плену, — произнесла она ровно, без нажима, как оглашают сумму. — Вы не суд и не орден. Всего лишь шайка наёмных бандитов. Проще назвать цену и прекратить этот фарс.
Смех возник мгновенно и тут же был подавлен, сухой и краткий, без тени веселья — как отметка в протоколе.
— Госпожа… — пауза была выверенной, почти демонстративной. — Ленц. Вам предстоит некоторое время существовать в иных условиях. Без личных слуг. Без привычных знаков статуса. Без иллюзии выбора.
Он не приблизился. Взгляд медленно опустился и задержался, фиксируя детали.
— Бинты проступают, — добавил он спокойно. — Впрочем, их значение изначально было сомнительным.
Любая попытка прикрыться оказалась разоблачённой ещё до завершения. Паулин не поправила ткань и не отвела глаз, оставив жест незавершённым намеренно.
Усмешка прозвучала отчётливее, как позволенная вольность.
— Принцесса с серебряной ложкой во рту, — произнёс он с ленивым презрением. — Чистые залы, выверенные поклоны, уверенность, что мир подчиняется правилам приличия. Представление о реальности, сформированное фамильными стенами.
Пауза растянулась, подчёркивая сказанное.
— Здесь подобное вызывает лишь смех, — добавил он, чуть склонив голову, словно приглядываясь к изменениям в лице Паулин, и уголок губ дрогнул в холодной, почти ленивой усмешке. — Особенно вера в то, что достаточно назвать цену.
Она заговорила раньше, чем он успел продолжить свои иронизирующие рассуждения о ней.
— Куда повезли Вивьен? — вопрос прозвучал сухо, без личного интереса, как строка в описи.
Собеседник не обернулся, позволяя словам осесть в пространстве. Короткое мгновение он сохранял неподвижность, словно примеряя будущую речь на вес, прежде чем позволить ей прозвучать.
— К королю, разумеется, — ответил он ровно. — Товар слишком ценен, чтобы дожидаться окончательной порчи. След лесной ловушки останется на теле навсегда, — добавил он уже тише, с едва уловимым оттенком холодного удовлетворения, как человек, констатирующий удачно проведённую работу.
Недоумение мелькнуло на её лице и в следующую же секунду уступило неловкости, будто сама возможность быть прочитанной была недопустима.
— Превосходно, — произнесла Паулин с холодным, отстранённым презрением. — Значит, её — на выданье, как качественный товар. Меня же — в эту мерзость?
Кивок последовал без колебаний, словно подтверждал давно установленный порядок.
— Не пожелает ли госпожа пополнить ряды королевских любовниц? — произнёс он безукоризненно вежливо; сама эта вежливость звучала тоньше и острее прямой насмешки.
Губы Паулин медленно искривились. В выражении не было вспышки — лишь холодная, усталая брезгливость.
— Отнюдь. Моё положение, как мне до сих пор представлялось, допускает участь несколько более достойную, нежели согревать королевское ложе — притом не в качестве супруги, а всего лишь одной из любовниц. Место Вивьен изначально было там предопределено. Вся ирония заключается лишь в том, что к этому её привели не решения дома, а какие-то наёмные отбросы, — голос её остался ровным, но в последнем слове едва уловимо сжалась жесткость, будто само произнесение этого факта требовало усилия.
Пауза легла резко и окончательно, как проведённая черта.
— Впрочем, её личные трагедии находятся вне пределов моего интереса, — добавила она уже тише, с тем же холодным равнодушием, не позволяя ни единому движению выдать больше, чем было сказано.
Он медленно похлопал, не ускоряя ритма. Звук ладоней разошёлся по комнате глухо и вязко, будто пространство само сопротивлялось этому жесту, признавая его финальным аккордом.
— Прекрасно, — произнёс он с тем ровным одобрением, каким обычно отмечают хорошо усвоенный урок. — Великая придворная дружба в своей безупречной форме. Ни тени преданности. Лишь аккуратно замаскированная взаимная ненависть.
Выдох последовал сразу после слов — долгий, усталый, как у человека, которому наскучило даже собственное превосходство.
— Извольте, — продолжил он уже без интонационных украшений. — Я удаляюсь. К сожалению, возможности представить шута и развлекать вас далее не предвидится.
Шаг к двери был неторопливым. Реплика прозвучала словно между прочим, но легла тяжело:
— Трапеза будет происходить без участия слуг. С общего котла, — добавил он, не оборачиваясь, с тем тихим, почти ленивым удовлетворением, в котором угадывалось больше, чем простое сообщение — удовольствие от того, как привычный порядок её жизни последовательно лишается опоры.
Лицо Паулин исказилось. Отвращение не было скрыто и не нуждалось в оправдании — оно стало единственной допустимой реакцией.
Смех раздался уже у выхода — короткий, сухой, удовлетворённый. Он ушёл, оставив за собой пустоту, в которой слова ещё не успели остыть.
Утро пришло без перехода и без знака, словно ночь не отступила, а была вырвана из тела резким зовом. Подъём настиг раньше, чем сознание успело сложиться воедино. Паулин вывели из блока и провели через внутренний двор — туда, где сходились наёмники, где всякое присутствие имело вес лишь до тех пор, пока его соглашались терпеть.
Плац жил собственным ритмом. Тела сходились и расходились, сталь отзывалась о сталь, окрики тонули в тяжёлом гуле дыхания и шагов. Паулин остановили у края, не обозначив ни причины, ни намерения. Взгляды скользили по ней вскользь, возвращались, задерживались дольше дозволенного. В толпе медленно поднимался смех — негромкий, ленивый, собранный из обрывков слов и оценивающих замечаний, в которых не оставалось места человеку, лишь телу и цене.
Ожидание затянулось. Приказ не последовал. Время вытянулось и уплотнилось, словно именно эта неподвижность и была частью установленного порядка — проверкой способности стоять под чужими взглядами, не требуя объяснений.
Оклик прозвучал без имени. Следом — жест, короткий и недвусмысленный. Направление не нуждалось в пояснениях: здание у края плаца, лишённое украшений и признаков назначения, не допускало вопросов по самой своей сути.
Внутри пространство сразу изменилось. Коридор поглотил звуки плаца, оставив лишь шаги и дыхание. Дверь кабинета открыли без предупреждения, как открывают то, что не нуждается в согласии.
В помещении уже находился человек. Узнавание пришло не сразу и не через рассудок — совпала интонация присутствия. Тот самый, что приходил ночью, что говорил с ней в темноте. Он не произнёс ни слова. Взгляд скользнул по ней поверхностно, без интереса, после чего сместился к сопровождавшим.
Наёмники поняли жест без пояснений. Развернулись и вышли, не утруждая себя формальностями.
Дверь закрылась, оставив тишину плотной и окончательной.
Паулин не стала ждать приглашения. Она прошла к столу, опустилась на стул напротив, поставила локоть на край столешницы и, опершись щекой о ладонь, приняла позу демонстративного безразличия. Взгляд скользнул мимо лица и задержался на его руках. Перо двигалось уверенно, строки ложились ровно, подпись за подписью — будто присутствие в комнате не требовало внимания.
— Неужели наёмное существо обучено грамоте? — произнесла она скучающе, растягивая слова без интереса, как чужую мысль.
Он не поднял головы сразу. Последняя подпись была выведена тщательно, с подчёркнутым нажимом. Лишь после этого перо отложили.
— Так бывает, госпожа, — ответ прозвучал легко. Смех последовал открытый, откровенный и несдержанный, направленный прямо в неё.
Кресло скрипнуло, принимая его вес, когда он неторопливо откинулся назад. Движение было ленивым, почти праздным. Взгляд скользнул по Паулин поверхностно, без нажима и без интереса — так смотрят на уже учтённую величину, не требующую пересмотра.
— Тем не менее, — произнёс он с той же ровной интонацией. — Судить человека по первому впечатлению — занятие поспешное. До тех пор, пока карты не раскрыты, никто не знает, кто именно находится перед ним.
Смех Паулин прозвучал коротко и сухо. Голова слегка отклонилась, ладонь осталась на месте, удерживая щёку; жест сохранил ленивую, почти пренебрежительную форму.
— Глава наёмников, освоивший грамоту, всё равно остаётся отбросом, — ответила она холодно. — Даже если предпочитает считать иначе.
Нетерпение прорезало позу резким, почти резонансным движением. Ладонь сорвалась со щеки, спина выпрямилась, плечи приняли жёсткую осанку. Взгляд, до этого лениво скользивший по пространству, наконец зафиксировался на лице напротив — прямо, без игры и без тени прежней скуки. Тело собрало себя в одно целое, как перед ударом.
— Ближе к сути, — произнесла она спокойно. Холодный нажим в голосе не нуждался в усилении и не допускал отступлений. Тишина после фразы повисла плотной, требовательной.
Кивок последовал сразу — короткий, выверенный, почти машинальный, как подтверждение давно установленного порядка. Он откинулся чуть вперёд, обозначая смену режима разговора, и сцепил пальцы.
— У госпожи имеется выбор, — сказал он ровно. Слова легли неторопливо, с тем расчётом, чтобы каждое было услышано и усвоено.
Пауза была выдержана до предела. Время в ней словно замедлилось, позволяя формулировке осесть и закрепиться.
— Либо вы остаётесь здесь и работаете на тех, кого только что сочли отбросами, — он слегка наклонил голову, наблюдая за реакцией. — Либо отправляетесь продаваться в местный публичный дом.
Ярость вспыхнула мгновенно, без предупреждения и без маскировки. Паулин резко подалась вперёд, ладони с нажимом легли на край стола, ногти на мгновение впились в древесину.
— Поясните, — потребовала она. Взгляд сузился, стал острым, режущим, лишённым терпения.
Ответ последовал без колебаний. Он не изменил позы и не повысил голоса.
— Ничего существенного, — произнёс он ровно. — Исполнение отдельных поручений. Формулировки будут доводиться по мере необходимости. В целях конспирации вы будете внедрены в наёмный отряд.
Короткий жест ладонью обозначил структуру сказанного, словно речь шла о сухом перечне пунктов, не требующих обсуждения.
— От вас требуется лишь одно — играть отведённую роль, — продолжил он. — Взамен, в качестве компенсации за моральный ущерб поистине внушительного масштаба, вам предоставляется возможность начать жизнь с начала. Именно та цель, ради которой вы покинули дом.
Усмешка сорвалась резко, без тени веселья. Она откинулась назад, словно отталкивая предложенное самой позой.
— Каким образом ваша свора намерена содействовать этому? — произнесла она холодно. Раздражение не скрывалось и не сглаживалось.
Выражение его лица осталось неизменным. Он лишь слегка развёл пальцы, будто откладывая ответ.
— Всему своё время, — ответил он коротко. Слова прозвучали как заглушка, а не объяснение.
Бешенство прорвалось наружу, лишённое оболочек и расчёта. Паулин резко выдохнула.
— Это бессмыслица, — отрезала она. — Ни условий. Ни сроков. Ни малейшей конкретики.
Он развёл руками шире, демонстрируя показную беспомощность, в которой не было ни сожаления, ни попытки сгладить впечатление.
— В таком случае, — напомнил он спокойно. — Остаётся второй вариант.
Паулин медленно выпрямилась. Пальцы разжались, давление ушло со стола, однако напряжение не исчезло — оно лишь собрало себя глубже, под кожу, в кости.
— Если меня обнаружат в каком-нибудь публичном доме, — произнесла она чётко и без спешки. — Станет предельно ясно, чьих это рук дело. В подобных обстоятельствах решения принимаются быстро. Головы, как правило, не задерживаются на плечах.
Смех вырвался у него сразу, откровенный и лишённый всякой сдержанности. Он откинулся назад, позволяя звуку свободно разлиться по комнате, будто наслаждаясь собственной формулировкой исхода.
— Скорее последует открещение, — ответил он с ленивым весельем. — Семейное. От сбежавшего позора, возомнившего, что способен изменить хоть что-то.
Стул тихо отозвался, когда она поднялась. Движение вышло резким, почти лишённым пластики — так встают не для ухода, а чтобы оборвать разговор. Шаги легли сухо и отчётливо. Она направилась к двери, не оглядываясь, словно решение было принято телом раньше, чем сознание успело его оформить.
У самой створки выдох сорвался тяжело и раздражённо. Плечи на мгновение напряглись, пальцы медленно сомкнулись в кулаки, удерживая остаток контроля. Она обернулась.
— Пусть будет так, — произнесла она холодно. — При условии, что ни одна тварь не должна осмелиться приблизиться ко мне.
Он остался на месте. Лишь подался вперёд, уперев локоть в стол, и прикрыл лицо ладонью, уже не скрывая смеха. Плечи едва заметно дрогнули, звук вышел коротким, самодовольным.
— Избавьте себя от беспокойства, — произнёс он сквозь смех. — Среди моих людей вашему аристократическому телу не придают никакого значения.
Ладонь легла на ручку двери. Холод проступил сквозь кожу медленно, вязко — тяжёлая, грубо обработанная поверхность не поддалась сразу, словно сопротивляясь не движению, а самому намерению уйти. Паулин задержалась на мгновение, позволяя паузе вытянуться, затем вновь обернулась, как если бы вопрос возник не из любопытства, а из необходимости расставить последнюю метку.
— Как вас зовут? — произнесла она ровно. Голос не потянулся за взглядом: тот скользнул мимо лица, не задерживаясь, будто имя требовалось не человеку, а памяти.
Смех не исчез, лишь изменил оттенок. Он опустил ладонь, плечи выпрямились, поза собралась — не в настороженность, а в ленивую готовность.
— Лирхт, — ответил он без нажима и без представления, позволяя усмешке остаться на губах, как излишнему, но приятному элементу.
Пауза оказалась короче, чем могла бы быть. Брови Паулин едва заметно сошлись, взгляд утратил фокус и на миг обратился внутрь, словно имя задело не воспоминание, а его тень.
— Где-то я уже слышала это имя, — сказала она задумчиво. Слова не были обращены напрямую и не требовали ответа, оставаясь зафиксированными в воздухе между ними.
Он хмыкнул и вновь прикрыл рот ладонью, словно разговор начинал его искренне забавлять, а происходящее — доставлять редкое удовольствие.
— Не утруждайтесь воспоминаниями, — произнёс он насмешливо. — Я всего лишь наёмник-отброс.
Паулин медленно повела плечами — жест вышел равнодушным, почти ленивым, как окончательное принятие чужой версии.
— Вероятно, так и есть, — сказала она без интонации.
Ручка провернулась с глухим сопротивлением, отозвавшись в ладони тяжёлым, недовольным толчком. Дверь поддалась не сразу, словно нехотя уступая давлению.
Паулин шагнула за порог и вышла, не оглядываясь, оставив за спиной и смех, и имя. Коридор оказался узким и глухим, каменные стены быстро забрали звук шагов, и разговор остался позади так же просто, как остаются все слова, не имеющие значения за пределами комнаты.
Дальнейшие дни потянулись однообразной чередой, без ясного начала и конца. Служба не воспринималась как испытание — скорее как навязанное недоразумение, лишённое смысла и объяснений. Паулин определили в южный блок казарм, место временное, предназначенное для тех, кого не собирались удерживать дольше необходимого. Само это размещение уже звучало как комментарий.
Каждое утро начиналось одинаково: резкий подъём, короткие команды, одно и то же движение тел в пространстве. Всё происходящее вызывало глухое раздражение. Непонимание того, зачем от неё требуют участия в этом распорядке, не уходило ни на день. Взгляды окружающих не скрывали отношения: одни позволяли себе смешки, другие смотрели с холодным презрением, как на выскочку, возомнившую, будто ей позволено больше, чем остальным.
На плацу воздух был тяжёлым от пыли, пота и грубых окриков. Тренировки не предполагали различий — только выносливость и подчинение. Паулин злилась на саму необходимость подчиняться этому ритму, на требование быть одной из многих. Насмешка сопровождала каждое движение, каждую попытку сохранить достоинство, и именно она ощущалась сильнее усталости.
Очередной приказ прозвучал так же пусто и бессмысленно, как и десятки предыдущих. Он требовал движения ради движения, усилия без цели. Раздражение вспыхнуло резко, без постепенности. Паулин сорвалась с места и пнула стоявшую у края плаца бочку — дерево глухо отозвалось, перекатившись и расплескав мутную воду. Смех подхватили сразу, без паузы, словно ждали повода. Несколько голосов одобрительно фыркнули, кто-то демонстративно отвернулся, другие шагнули ближе, замыкая пространство.
— Ты что, решила, будто здесь на тебя должны смотреть иначе? — прошипела Ингрид, широкоплечая новобранка с дерзкой, нарочито медленной ухмылкой. — Ходишь так, словно плац тебе принадлежит. Словно ты выше этого места.
Ропот в толпе поддержал сказанное. Кивки, короткие смешки, чьё-то нарочитое сплёвывание в пыль. Давление ощущалось физически, как теснота.
Ответа со стороны Паулин не последовало. Рука сама потянулась к оружейной стойке у края плаца — слишком открыто, слишком намеренно, чтобы сойти за случайность. Протест оформился в теле прежде, чем в мысли. Сталь была снята с крюка без звона, легко, словно это движение повторялось десятки раз. Несколько фигур нехотя расступились, но круг не распался — он лишь стал плотнее.
Ингрид усмехнулась шире, позволяя взгляду скользнуть по осанке и жестам, словно подтверждая собственные слова.
— Вот именно, — продолжила она, — красиво. Слишком красиво для такой грязи. Думаешь, надменные манеры что-то меняют?
Шаг вперёд сократил дистанцию. Круг замкнулся сам собой, одобряемый молчанием. Движения были не быстрыми и не резкими — выученными, точными, лишёнными суеты. Клинок описывал дуги, не угрожая напрямую, вынуждая отступать, сбивая ритм, ломая уверенность.
Ответ последовал без слов. Одного шага хватило, чтобы лишить Ингрид опоры — движение Паулин оказалось точнее ожиданий. Захват, толчок, смещение центра тяжести — тело ударилось о землю тяжело и глухо, выбив воздух из лёгких.
— Считай это одолжением, — сказала Паулин ровно, без повышения, — грязи, которая только что оказалась у моих ног.
Слова легли на плац, как плеть. Несколько человек дёрнулись вперёд, кто-то выругался сквозь зубы. Ингрид подорвалась мгновенно, рванулась с земли и, не выбирая траектории, врезалась всем корпусом. Столкновение вышло грубым и слепым. Руки сцепились, сапоги соскользнули по пыли.
Паулин не удержала равновесия. Тело ударилось о деревянный край, и мутная вода из перевёрнутой бочки приняла её тяжёлым плеском, холодным и унизительным. Ингрид рухнула следом, навалившись сверху, вбивая в воду всем весом, лишая опоры и дыхания.
Смех вспыхнул сразу — плотный, согласный, как разрешение. Круг сомкнулся теснее, сапоги подступили к самой кромке, лица склонились вниз.
Удар пришёл снизу. Колено Паулин врезалось под рёбра, резко и грязно, выбивая воздух. Локоть пошёл следом, коротко, на близкой дистанции, ударив в лицо. Захват ослаб, тело Ингрид повело в сторону.
Паулин вырвалась из-под веса, поднялась рывком, вода стекала с одежды тяжёлыми струями. Сапог догнал Ингрид, уже падавшую, и вернул её в грязь глухим пинком.
Смех захлебнулся. Несколько человек дёрнулись вперёд одновременно, проверяя предел дозволенного.
Рука Паулин взметнулась, ладонь раскрылась вперёд — жест остановки, жёсткий и ясный.
— Держись от меня подальше, мерзость, — произнесла Паулин холодно, не повышая голоса. — Следующая стычка закончится перерезанным горлом.
Толпа застыла. Ингрид осталась на земле, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Паулин развернулась и пошла прочь от плаца, в сторону реки, не замедляя шага.
— Тебе бы обзавестись глазами на затылке, — донеслось с земли хрипло, сквозь сбитое дыхание. — Здесь долго не живут, спя спокойно.
Смех сорвался коротко, безрадостно. Шаг не замедлился, спина осталась прямой.
— Удачи, — ответ лёг в воздух небрежно, с оттенком насмешки.
Вода у края плаца тихо колыхнулась и вновь застыла.
Дорога к реке тянулась вдоль низкого частокола, утоптанная множеством сапог. Гул плаца быстро остался позади, сменившись шорохом травы и глухим перекатом воды, доносившимся из-за редких ив. Холодная ткань липла к телу, каждый шаг напоминал о тяжести намокшей одежды.
У кромки берега Паулин остановилась. Взгляд скользнул по противоположному склону, по пустым отмелям, по линии кустарника. Никто не шел следом. Несколько мгновений она прислушивалась — не к звукам реки, а к отсутствию чужого дыхания за спиной.
Лишь убедившись, что хвоста нет, она стянула перевязь, бросила её на сухую траву и начала избавляться от мокрой одежды. Ткань отходила неохотно, тянула вниз, холодила кожу. Пальцы работали быстро и без суеты, будто это было не омовение после унижения, а простая необходимость, не требующая мыслей.
Река текла ровно, равнодушно, не отражая ни смеха плаца, ни недавней злости.
Холод сомкнулся вокруг щиколоток, затем выше, ломая дыхание. Паулин вошла в воду без колебаний, позволив течению принять вес тела. Несколько гребков оторвали её от берега; береговая линия распалась, стала полосой тени и камня. Течение тянуло настойчиво, но ровно, приглушая звуки, стирая следы.
Шорох шагов прозвучал слишком отчётливо, чтобы быть игрой воды. Тело дёрнулось раньше мысли. Паулин обернулась резко, расплескав поверхность, взгляд вцепился в берег.
Фигура стояла у самой кромки, не скрываясь. Тот самый человек, что приходил ночью и говорил с ней, смотрел без любопытства, спокойно и отстранённо, словно происходящее у реки было не встречей, а продолжением давно принятого решения.
— Вы ненормальны, — сорвалось у Паулин; холод сбивал дыхание, злость держала на поверхности. — Следить за мной…
Пауза повисла между берегом и водой. Усмешка обозначилась лениво, без спешки, будто ответ не требовал выбора.
— Простите, госпожа, — прозвучало мягко и насмешливо. — Я не могу позволить вам исчезнуть.
Смех оказался тихим и ровным, предназначенным не для воздуха вокруг, а только для неё. Река между ними текла дальше, равнодушная к словам и к страху.
— Обязательно сбегу, — сказала Паулин зло, не отводя взгляда. — Прямиком из реки. Голышом.
Взгляд с берега остался пустым, не задержался ни на теле, ни на дерзости. Усмешка лишь стала отчётливее.
— Вовсе не обязательно, — заметил он с тем же спокойным высмеиванием. — Открыто вступать в конфликты с теми, у кого может возникнуть желание убить того, кто им с первого взгляда не приглянулся.
Ответ последовал сразу, без колебаний и без попытки смягчить смысл.
— Меня не стоит пугать, — произнесла Паулин холодно. — Смерть — роскошь по сравнению с тем, как здесь предлагают существовать.
Смех сорвался негромко, почти удовлетворённо.
Паулин подплыла ближе к берегу, не выходя из воды. Течение тянуло за спину, холод впивался в кожу, но движение было намеренным, расчётливым.
— Кроме того, — добавила она уже ровнее, — моя смерть не входит в ваши интересы.
С берега последовал короткий кивок — жест без уточнений и без обещаний.
Сверток упал в траву глухо, раздавив под собой холодную росу. Тёмная плотная ткань была перетянута шнуром наспех, без попытки придать жесту вид заботы — скорее отметка, чем подношение.
— Что это? — спросила Паулин, моргнув, когда вода стекла по ресницам и сорвалась каплями.
Голова на берегу чуть склонилась, движение оказалось ленивым, почти вежливым, словно вопрос действительно был предусмотрен заранее.
— Госпожа всерьёз рассчитывает продолжать путь нагой, — произнёс он спокойно, с той же насмешливой мягкостью, — или предпочтёт отстирывать свои вещи и ждать, пока они высохнут под этим ветром, в такой погоде, где холод держится у самой кромки мороза?
Взгляд задержался на свёртке ровно на мгновение и снова вернулся к воде, будто выбор не представлял для него интереса. Ответное недовольство обозначилось сразу. Подплыв ближе, Паулин остановилась на глубине, где течение ослабевало, но холод по-прежнему держал тело.
— Как галантно с вашей стороны принести мне одежду, — сказала она сухо, позволяя раздражению прозвучать без прикрытий.
Взгляд с берега не изменился — ни тени смущения, ни намёка на неловкость, ни даже формальной попытки отвернуться. Присутствие ощущалось плотным, как тень, лежащая поперёк воды.
— Я сейчас нырну, — голос прозвучал ровно, без нажима. — Когда вернусь, вас здесь быть не должно.
Ответом стал негромкий смешок — сухой, почти рассеянный, будто сказанное лишь подтвердило заранее принятое решение. Камни у кромки воды тихо хрустнули под переносом веса, но фигура не сдвинулась.
Грудь наполнил медленный вдох, и тело ушло под воду. Холод сомкнулся сразу, без перехода, отсекая берег, воздух и чужое присутствие. Течение приняло её, потянуло в сторону, вода стянула мышцы, сделала движения короткими и экономными. Несколько гребков — и мир сузился до глухой, вязкой тишины.
Подъём был резким. Воздух обжёг горло. Взгляд сразу нашёл берег.
Фигура оставалась на месте.
Раздражение обозначилось чётче, без всплеска, как фиксация факта. Взгляд задержался — тяжёлый, прямой, без слов. Ответом стало подчеркнутое безразличие, почти демонстративное.
Выдох вышел длинным, с паром. Решение оформилось без паузы.
Движение к берегу было спокойным. Камни под ногами холодили ступни. Тело выбралось из воды без суеты. Рука нашла свёрток. Шнур поддался не сразу — пальцы плохо слушались, кожа побелела от холода.
Ткань легла на плечи машинально. Жесты остались точными, деловыми, выверенными, словно тело действовало отдельно от происходящего. Одежда заняла своё место, выстраивая границу — плотную, необходимую. Чужое присутствие на мгновение было отодвинуто, сведено к фону.
Пальцы разжались не сразу — холод всё ещё жил в суставах, напоминал о воде. Ветер коснулся уже укрытых тканью плеч, скользнул по влажным волосам, возвращая ощущение внешнего мира. Только после этого спина распрямилась. Линия взгляда медленно поднялась, будто продолжая движение, начатое руками.
— Каково это? — раздражение прорезалось чище, почти холодно.
Рядом последовал едва заметный наклон головы, больше похожий на жест вежливого интереса; в этом движении скользнула почти ленивое внимание, как будто он заранее знал ответ.
— Что именно? — уточнил он мягко, без нажима, но с той ровной интонацией, в которой уже угадывалась готовность принять любой поворот разговора как игру.
Взгляд прошёлся по нему медленно, без стеснения, будто перед ней был не человек, а форма, достойная краткой оценки; пауза затянулась ровно настолько, чтобы это ощущение стало намеренным.
— Я о привычке без приглашения разглядывать чужое тело. Полагаю, происхождение освобождает от необходимости соблюдать границы? — произнесла Паулин спокойно, с холодной точностью, в которой не было ни смущения, ни оправдания — только необходимость пристыдить.
Смех сорвался негромко — короткий, хрипловатый, лишённый всякой церемонии; в нём не было веселья, лишь сухое, почти ленивое отрицание её слов.
— Ничего примечательного. Видел куда более убедительные экземпляры, — отозвался он, слегка склонив голову вбок, будто позволяя себе эту реплику как снисходительное заключение.
Воздух будто стал суше. Ярость поднялась резко, без разгона, как кровь, вернувшаяся в отогретые пальцы. Подбородок чуть вскинулся. Плечи расправились медленно, почти угрожающе. Теперь берег действительно оказался тесен для двоих.
— Ты отвратителен, — произнесла она тихо, почти ровно, и именно эта сдержанность сделала слова тяжелее любого крика.
Ответом стало подчеркнутое удивление — наигранное, слишком аккуратное, чтобы быть искренним. Брови приподнялись с ленивой насмешкой, как у человека, которому доставляет удовольствие чужая злость.
— Мы уже перешли на «ты»? — в голосе скользнула усмешка, холодная и откровенно издевательская.
Пауза вытянулась не как граница, а как демонстрация власти. Плечо сместилось нарочито, будто он примерял позу получше.
— Хотя… неважно. Я, кажется, должен был изобразить восторг? Похвалить тело, раз уж ты ждёшь реакции, — продолжил он тем же ленивым тоном, будто перебирая варианты роли, и позволил себе короткую задержку, в которой сквозило нарочитое, холодное пренебрежение.
Руки сошлись на груди медленно, выверенно, словно выстраивая последнюю линию отсечения. Шаг назад был точен — ровно настолько, чтобы вернуть дистанцию и не дать жесту прозвучать бегством.
— Даже не мечтай, — голос лёг ровно, без надрыва. — Я скорее умру, чем допущу связь с каким-то оборванцем.
Кивок последовал сразу — краткий, удовлетворённый. Улыбка лишь на мгновение коснулась губ, не задерживаясь, как лишний штрих.
— Тем интереснее будет разрушать чужие представления, — произнёс он с почти не скрываемым предвкушением.
Смысл не успел сложиться. Плечо уже разворачивалось, обрывая разговор движением, будто сцена утратила ценность. Шаги удалялись спокойно, без ускорения, без оглядки.
Одиночество длилось всего миг. Ветер снова прошёлся вдоль берега, вода негромко шевельнулась у камней.
Движение возникло не сразу, без поспешности. Она развернулась и пошла следом.
Прошли недели — не отмеченные ничем, кроме повторяющихся движений и тупой усталости в мышцах. Тренировки выстроились в глухую, однообразную последовательность, где тело училось подчиняться раньше, чем мысль успевала сформироваться. Шум казарм перестал резать слух, а распорядок — вызывать сопротивление. Привычка легла поверх раздражения, не стирая его окончательно, лишь притупляя, как ткань, наброшенная на острый край.
В тот день вызов не сопровождался объяснениями. Посыльный появился у дверей, передал короткий приказ и исчез, будто растворился в коридорах. Она не задала вопросов и пришла без промедления — так же, как привыкла приходить всё это время.
Кабинет встретил тишиной и сухим, выверенным порядком. Взгляд без труда отмечал расставленные предметы: стол, аккуратно сложенные бумаги, оружие, лежащее на своём месте. Воздух держал запах металла и старого дерева — холодный, лишённый уюта.
Он не обернулся сразу, оставляя её стоять под этим молчанием.
— Закрой дверь, — отозвался он ровно, не повышая голоса.
Команда прозвучала буднично, без интонации. Дерево негромко отозвалось, когда створка встала на место. Она остановилась там, где позволяла дистанция, выпрямилась и сложила руки за спиной, принимая позу ожидания.
Пауза затянулась ровно настолько, чтобы тишина стала ощутимой, почти осязаемой. В ней легко читалось напоминание о том, кто здесь задаёт ритм и решает, когда разговор начинается.
— Приведи себя в порядок, — прозвучало со стороны стола. — Сегодня ты поедешь со мной.
Взгляд Паулин поднялся медленно. Нейтральность потребовала усилия, словно требовала отдельного внутреннего приказа. Плечи остались прямыми, руки — опущенными, без попытки спрятать напряжение.
— Что именно от меня требуется? — произнесла она негромко, без дерзости, с ясным недоумением. — Формулировка звучит расплывчато.
Пауза вышла короткой и выверенной, почти служебной, как между командами. Он позволил ей случиться, не более того.
— Дворец, — ответил Лирхт тем же тоном, каким отдают распоряжения на плацу. — Королевский бал.
Слова легли тяжёлым грузом. Внутри что-то отозвалось сразу — слишком знакомо, слишком близко. Лицо, однако, осталось неподвижным, как отработанная маска. Вес сместился едва заметно — проверка опоры, не шаг и не отступление.
— Какую роль там должен играть наёмник, — продолжила Паулин после короткой паузы, подбирая слова с холодной точностью. — Украшение зала или досадную ошибку в списках?
Между ними поднялась ладонь. Жест сомкнулся резко и сухо, обрывая звук ещё до завершения фразы, словно саму возможность продолжения.
— Ты помнишь условия, — произнёс Лирхт ровно, без повышения голоса. — Обсуждений не предусмотрено. Вопросы исключены. Понимание не требуется.
Тишина на миг уплотнилась, осела между стенами, давя сильнее слов.
— Потребуется форма, — добавил он, будто продолжая перечень снаряжения. — Не стандартная. Тебя ждут в южной кладовой.
Внутри снова сжалось. Дворец был не просто местом. Там знали её имя, дом, прошлое. Там могли оказаться те, чьё присутствие не прощает случайных встреч и не забывает старых лиц.
— Ясно, — отозвалась Паулин после короткой паузы.
Кивок не последовал. Только взгляд, холодный и быстрый, подтвердил, что ответ зафиксирован.
— Свободна, — произнёс он без малейшей паузы, уже отводя внимание к бумагам на столе, словно её присутствие перестало существовать в тот же момент, как было отпущено.
Слово упало окончательно, не требуя повторений. Разговор завершился.
Коридоры приняли её беззвучно. Камень под ногами тянул холод сквозь подошвы, шаги ложились глухо и ровно, будто само пространство заранее гасило любой лишний звук. Путь к южной кладовой ощущался непривычно долгим — не по расстоянию, по плотности времени, вытянутого в одно навязанное направление.
Дверь отозвалась сухо и неохотно. Внутри лежал полумрак, рассечённый узкой полосой света из высокого окна. Воздух держал запах пыли и старой ткани — сухой, тяжёлый, лишённый признаков жизни.
Фигура у стеллажей обернулась резко. Взгляд Ингрид прошёлся по вошедшей сверху вниз, губы исказились мгновенно, без попытки скрыть неприязнь.
— Других женщин, значит, не нашлось, — бросила она и, не сокращая расстояния, швырнула платье.
Брошенная ткань толкнула в грудь и сползла к ногам.
— Тащить с собой тебя… — послышался голос. — Впрочем, приказы командиров не обсуждаются.
Платье оказалось тяжёлым, но его перехватили спокойно, без суеты. Усмешка появилась лишь после — тонкая, собранная.
— Разумеется, — прозвучало легко. — Куда разумнее взять женщину с происхождением, чем ту, что моется в бочке. Если повезёт, конечно, хотя бы раз в неделю.
Ответ ударил точно. Лицо Ингрид вспыхнуло, будто от пощёчины. Челюсть сжалась, пальцы дёрнулись — злость искала выход, не находя допустимой формы.
Резкий разворот стал этим выходом. Рука с силой толкнула ближайшую вешалку; металл скрипнул, будто каждая складка ткани приняла на себя удар, предназначенный не ей.
Переодевание заняло больше времени, чем ожидалось. Движения отзывались неловкостью, будто эта форма существования была давно забыта.
Отражение в высоком, мутном зеркале задержало взгляд. Фигура стояла прямо, подбородок приподнят, черты лица застыли в холодной, выверенной линии. Узнавание не пришло сразу. В образе оказалось слишком много чужого и слишком мало того, что ещё недавно казалось естественным. Мысль прошла коротко, без жалости: это больше не даётся легко.
Ткань легла на своё место окончательно. Выражение лица приобрело маску.
Кладовая осталась позади, наполненная чужим раздражением и запахом пыли.
Двор встретил открытым холодом. Камень под ногами тянул влагу, воздух резал примесью конского пота и железа. Карета у ворот выглядела чужеродно — тёмная, закрытая, слишком вычурная для тех, кто носит оружие за плату. Удивление мелькнуло и сразу было погашено, не оформившись в вопрос, оставшись внутри как лишний, несвоевременный жест.
Лирхт уже ждал у кареты. Руки были скрещены на груди, поза — знакомо неподвижная, словно само время рядом с ним замедлялось, подстраиваясь под его присутствие.
— Долго собиралась, — бросил он, не меняя положения.
Ответа не последовало. Шаги сократили дистанцию, край платья тихо задел сапог. Замечание было принято без реакции, зафиксировано как факт, не требующий отклика.
Дверца кареты захлопнулась, отсекая двор и холод, и почти сразу колёса тронулись с места. Внутри стало темнее и тише, ритм дороги постепенно выровнял дыхание и приглушил внешние звуки.
Молчание тянулось ровно столько, сколько он счёл необходимым. Карета качнулась на повороте, и взгляд сам собой скользнул к окну, задержавшись на движущихся тенях.
— Держись подальше от взгляда Шион, — произнёс Лирхт всё тем же ровным тоном. — Вытаскивать тебя из неприятностей я не стану.
Имя ударило без предупреждения. Тело откликнулось раньше мысли, пальцы сжались, ногти врезались в ладонь.
— Откуда ты её знаешь? — фраза сорвалась быстрее, чем было задумано, резче, чем позволял выстроенный покой.
Смех вырвался коротко. Ладонь на мгновение прикрыла глаза — жест почти ленивый, почти насмешливый, — после чего он отвернулся к окну.
Ответа не последовало. За стеклом проплывали огни, тени, очертания стен; профиль оставался неподвижным и отстранённым, словно заданный вопрос уже утратил значение. Тишина заполнила оставшееся пространство кареты, и понимание пришло сразу: разговор на эту тему не состоится. Колёса продолжали мерно отсчитывать дорогу, раскачивая замкнутое пространство, будто намеренно продлевая это молчание.
Остановка произошла почти незаметно. Движение оборвалось слишком мягко, почти вежливо, и от этого тревога только усилилась. Дверца открылась сразу же — без окрика, без проверки. Холодный воздух скользнул внутрь, ступенька оказалась ниже, чем ожидалось.
Путь от кареты к входу занял всего несколько шагов, но ощущался длиннее. Камень под ногами был ровным, отполированным тысячами подошв. Стража по обе стороны лишь отступила, не задав ни одного вопроса, и главный вход дворца распахнулся перед ними без приглашения. Этот жест оказался красноречивее любых слов.
Шаг за порог — и пространство изменилось. Воздух стал гуще, теплее, насыщеннее запахами благовоний, воска и металла. Пол отражал свет так, что казалось, будто ноги ступают по воде.
Ощущение присутствия рядом вдруг стало почти физическим. Не охрана, не сопровождение — именно он. Слишком уверенное движение, слишком прямой маршрут, будто дорога была известна заранее.
Зал открылся постепенно. Сначала — свет люстр, тяжёлый и золотой. Затем — движение тканей, отблески драгоценностей, стеклянный звон бокалов. Поверх всего этого лежал слой вежливости, тонкий и холодный, хорошо знакомый тем, кто знал природу власти.
Она шла рядом, чувствуя, как с каждым шагом нарастает невидимая грань между ними и остальными гостями. Чужая здесь — в чужом теле, чужой форме, с кожей, натянутой поверх выучки, как панцирь.
— Шаг в сторону — и ты труп, — произнёс он негромко, не поворачивая головы. — Смотри вперёд. Рот не открывай.
Фраза легла как приговор. Пространство вокруг схлопнулось, сузилось до линии движения и темпа рядом идущего тела.
Сердце билось высоко, почти у горла. Тело отреагировало раньше мысли: плечи напряглись, шаг на долю мгновения сбился, ладони стали влажными. Имя Шион не прозвучало вслух, но именно оно отзывалось в каждом движении — в резкой осторожности жестов, в том, как взгляд избегал задерживаться на лицах. Каждый скользящий взгляд ощущался как риск, как возможный разрыв, способный вытащить наружу прошлое, память и всё, что ещё удавалось удерживать под контролем.
Дыхание пришлось выравнивать сознательно. Ошибка здесь не означала неловкость. Ошибка здесь означала возвращение туда, откуда уже однажды удалось уйти.
Музыка сменилась внезапно, без нарастания — жестом, который невозможно было не заметить. Гул голосов в зале осел, движение притормозило, будто пространство само приготовилось принять чьё-то появление. Взгляд поднялся прежде, чем возникло желание его удержать.
По широкой лестнице спускалась Шион Бернсайд.
Возраст лежал на ней тяжело и странно неуместно, как чужая одежда. Лицо сохраняло выученную неподвижность, но кожа казалась сухой, истончённой, взгляд — потухшим, лишённым прежней глубины. Позолоченный посох служил не украшением, а опорой. Движения оставались точными, выверенными, однако в них чувствовалась усталость, не имеющая права быть замеченной.
Тело отреагировало мгновенно. Голова опустилась, вуаль скользнула ниже, скрывая черты. Плечи напряглись, разворот стал резче, чем требовала вежливость. Взгляд Шион скользнул по залу и на миг задержался — коротко, почти неуловимо, но достаточно, чтобы дыхание сбилось.
Рядом прозвучал тихий голос: — Стой здесь. Ни с кем не разговаривай.
Слова были брошены уже в движении. Его присутствие ослабло почти сразу, шаги унесли его прочь, к центру зала, где вокруг Шион начали собираться фигуры в дорогих тканях. Лица оставались незнакомыми, но расположение тел, расстояния между ними, манера склонять головы говорили яснее любых имён.
Она отвернулась к стене, будто изучая узор камня. Вуаль была подтянута выше, ладонь дрожала и с трудом подчинялась усилию. Мысль о том, что её могут узнать, прорезалась остро и безобразно, лишая опоры.
Сквозь отражение в полированном камне угадывалось движение. Лирхт уже стоял рядом с Шион, напротив него — один из представителей домов, имя которого знание подсовывало, но лицо не совпадало ни с одним воспоминанием. Круг был замкнут, разговор начат, и происходящее окончательно вышло за пределы понятного.
Понимание складывалось медленно и мучительно. Названия домов были знакомы — по книгам, по урокам, по чужим рассказам. Истории, союзы, старые конфликты удерживались в памяти точно и без усилия. Лица оставались пустыми, не находя соответствия.
Вокруг Шион собрались фигуры, чьё положение не требовало представления. Дистанция, с которой к ней приближались, угол склонённых голов, выверенные паузы между словами — всё выдавало принадлежность к домам, о которых говорили как о равных. Почти ко всем. Одного имени здесь не было.
Осознание того, что рядом находится человек, которому позволено говорить с Шион Бернсайд без приглашения, а затем — столь же свободно обращаться к тому, кто привёл её сюда, било сильнее любого прямого ответа.
Место рядом внезапно стало слишком открытым. Зал — слишком обширным. Собственное присутствие — слишком заметным.
Смех уже звучал в круге — негромкий, сухой, лишённый веселья. Он не начинал разговор и не завершал его, лишь перетекал между голосами тех, кому позволено говорить лишнее.
— Какая ирония, — произнесла Шион Бернсайд, перенося вес на посох чуть заметнее, чем позволяла безупречная осанка. — Тебя вновь тянет к девочкам из рода Ленц.
Фраза легла мягко, почти небрежно, но в паузе после неё повисло напряжение. Уголок его рта дрогнул, обозначая подобие холодной, пустой улыбки.
— Разумеется, — отозвался он без колебаний, тем самым будничным тоном, каким говорят о выборе вина или цвета ткани, не придавая значения последствиям.
Альбрехт нахмурился, переводя взгляд с одного лица на другое. Лёгкость слов не совпадала с тем, как сжалось пространство между ними, как изменились дистанции и позы.
— К чему это? — произнёс он с осторожным недоумением. — Почему вновь?
Шион позволила себе смех. Звук вышел коротким и сухим, как привычный жест, отрепетированный годами.
— Шутки, — сказала она ровно, не меняя выражения лица. — Безобидные шутки старых знакомых.
Ответ последовал сразу, без малейшей паузы, будто ожидался именно этот поворот.
— Ты слишком старая, — произнёс он с едва заметной усмешкой, словно внезапно вспомнив нечто своё, и это воспоминание оказалось ему почти неприлично приятным.
Посох едва заметно сместился, металл тихо коснулся камня. Пальцы сомкнулись плотнее, суставы побелели, однако лицо осталось неподвижным.
— Любопытно, — отозвалась Шион тем же ровным тоном. — Интересно, благодаря кому я стала такой.
Альбрехт растерянно моргнул, пытаясь ухватиться за смысл, которого не находил.
— Благодаря кому? — переспросил он. — В каком смысле?
Смех Лирхта прозвучал легко и неуместно, почти лениво. Взгляд скользнул в сторону, к огням зала, словно разговор утратил всякую ценность.
— Не обращай внимания, — произнёс он равнодушно. — Старческие помутнения рассудка.
Взгляд Шион потемнел. Веки медленно опустились, сужая линию глаз, словно она прицеливалась. Недовольство не прорвалось наружу — лишь обозначилось в том, как изменилось напряжение её лица.
Следующее движение было почти незаметным. Она наклонилась ближе, настолько, чтобы слова не смог услышать никто посторонний, и голос её стал тише дыхания.
— Мы с тобой одного возраста, скот, — прошептала она с холодной точностью, фиксируя ту тему, к которой ещё предстоит вернуться.
Смех вырвался у Лирхта сразу, свободно и открыто, будто услышанное его откровенно позабавило. Плечи чуть дрогнули, в движении не было ни удивления, ни раздражения — лишь холодное удовольствие.
Альбрехт остался неподвижен. Взгляд его скользнул по их лицам и остановился где-то между ними. Недоумение мелькнуло, однако ни один мускул не выдал этого: осанка сохранила безупречную прямоту, а выражение — светскую нейтральность, за которой прятали вопросы, не предназначенные для чужих ушей.
Шион медленно отклонилась назад, возвращая между ними прежнюю дистанцию. Подбородок приподнялся, посох вновь коснулся пола, будто этот короткий наклон никогда не происходил.
— В любом случае девчонку ты вернёшь, — произнесла она ровно, без нажима и без интонаций, допускающих торг. — Меня не занимает то, что ты намерен с ней сделать. Меня занимает лишь исход. Пока ответственность лежит на мне, любой шум отзовётся моим именем.
Смех Лирхта стал громче. Он поднял руку и едва заметно повёл указательным пальцем — жест краткой отсрочки, вежливое требование позволить ему договорить.
— Разумеется, госпожа, — ответил он с подчеркнутой учтивостью, почти мягко. — Я верну её, если она перестанет быть мне полезной. В надлежащем виде, разумеется, — чтобы ваше внимание не было потревожено.
Воздух между ними на мгновение стал плотнее, словно зал отозвался на сказанное тишиной. Пальцы Шион на посохе сомкнулись крепче, чем требовала опора, но лицо не выдало ни тени реакции.
Кивок последовал почти сразу — короткий, выверенный, формальный, как знак принятого решения.
— Попробуй отправить её ко мне в своей фирменной упаковке, — произнесла Шион спокойно, не понижая и не повышая голоса. — Тогда мы и встретимся на Совете.
Смех Лирхта вырвался глухо и отрывисто, без прежней показной лёгкости. Он коротко выдохнул, отводя взгляд в сторону, словно позволяя себе мгновение насмешки, не предназначенной для публики.
— Я так напуган, — произнёс он с сухой иронией, демонстративно коснувшись груди.
Он выпрямился и отвесил короткий, безукоризненно выверенный поклон — не Шион одной, а всему кругу сразу.
— До встречи, господа, — добавил он легко, уже теряя интерес к собеседникам.
Разворот был неторопливым, выверенным до мелочей; шаги уводили в сторону, не выдавая спешки.
Паулин посмотрела прежде, чем успела себя остановить. Взгляд зацепился за фигуру Шион — за то, как та стояла в центре круга, неподвижная, тяжёлая, с прямой, намеренной сосредоточенностью. Этот взгляд не блуждал и не искал. Он был направлен.
Удар пришёлся точно. Вуаль скрывала лицо, но не ощущение узнавания — холодного, безошибочного. Шион знала. Сомнений не оставалось. Взгляд был обращён не на тень и не на возможный силуэт — на неё.
Дыхание сбилось, плечи напряглись, корпус на краткий миг утратил устойчивость, словно тело откликнулось прежде, чем разум успел выстроить защиту.
Реакция была считана почти сразу. Лирхт, не оборачиваясь, уловил перемену рядом и позволил себе короткую усмешку — довольную, сдержанную, принадлежащую тому, кто видит чуть больше остальных.
Связь оборвалась первой. Шион отвела взгляд.
Возвращение оказалось будничным, почти небрежным, словно ничего не произошло. Импульс возник мгновенно — слова уже поднимались, требуя выхода, слишком резкие и слишком живые для этого зала, но ладонь возникла раньше, чем Паулин успела сделать вдох. Жест был коротким и недвусмысленным, останавливающим всё остальное.
— Тише, — произнёс он жёстче, фиксируя её взглядом.
Пальцы сомкнулись на её запястье уверенно, без лишнего нажима, как на заранее определённой точке.
— Пойдём, — добавил он без паузы, не оставляя пространства для возражений.
Фраза прозвучала мимоходом, уже в движении. Уходя Лирхт позволил себе взгляд — быстрый, довольный, адресованный Шион; уголок рта едва заметно приподнялся.
Сознание Паулин запоздало, споткнулось, не успевая за происходящим, и она пошла, не сразу осознав, что уже подчиняется движению.
Коридор принял их холодом камня и приглушённым эхом шагов. Свет факелов скользил по стенам, выхватывая из полумрака гобелены — тяжёлые, старые, с выцветшими, но всё ещё узнаваемыми знаками домов. Взгляд задержался на них против воли: четыре полотна, четыре истории, сведённые к символам и цветам. Ткань хранила память дольше людей.
Движение замедлилось на одно короткое мгновение, почти незаметное. Этого оказалось достаточно.
— Что случилось? — голос прозвучал сбоку, ровный, с ленивой, почти любезной насмешкой. — Уже успела затосковать по дому?
Ответ не спешил. Паулин повернула голову медленно, позволяя язвительной улыбке появиться раньше слов, словно та имела право говорить первой.
— Безумно, — произнесла она с едва уловимой примесью горечи и брезгливости.
Рывок вышел резким и намеренным. Захват был сброшен без колебаний, ладонь тут же легла на запястье, разминая его так, будто на коже действительно остался след. Жест выглядел подчеркнуто показным — не защитой, а вызовом.
— Как полагаешь, — голос прозвучал ровно, почти учтиво, но под этой ровностью дрожала злость, — ещё возможен путь назад? К старухе, с самыми искренними извинениями и покаянным признанием, что побег был ошибкой?
Дальнейшая речь не потребовала раздумий. Смешок сорвался легко, почти доброжелательно.
— Вряд ли. При таких вводных — едва ли, — добавил он спокойно, будто речь шла о чём-то самоочевидном.
Взгляд поднялся сразу, цепко, с настороженным ожиданием.
— При каких именно? — уточнила Паулин, не отводя глаз.
Она едва повела плечами — жест вышел небрежным, почти ленивым. Взгляд ушёл в сторону, улыбка задержалась — тонкая, недоговорённая.
— Достаточных, — бросил он коротко, не удосужившись пояснить.
Молчание растянулось ровно настолько, чтобы злость успела собраться и уплотниться, перестав быть фоном и став весом. Затем пальцы вновь сомкнулись на её руке — без показной мягкости, с отчётливым, раздражающим нажимом.
— Идём, — произнёс он жёстко, обрывая разговор.
Движение попытались навязать, почти протащить за собой. Ответ последовал сразу: рука дёрнулась, вновь освобождаясь из захвата с тем же упрямством, что и прежде.
— Нет. Я не понимаю, — голос опустился ниже, чем следовало, и в этой ноте уже жила злость. — Почему она протягивает свои дряхлые пальцы к управлению моим домом… моим наследством? Смерть моей матери не делает Шион регентом.
Фраза прозвучала слишком прямо. Коридор принял её целиком, без эха и без оправданий.
Осознание накрыло мгновенно. Голова отвернулась к стене, словно камень мог надёжнее удержать вырвавшееся, и лоб негромко коснулся холодной кладки — коротко, сухо, не от боли, а как попытка оборвать собственный голос.
Смех раздался свободно и громко, не стесняясь пустоты коридора. Лирхт смеялся открыто, с тем редким удовольствием, которое рождается не из остроумия, а из чужой оговорки.
Плечи его чуть опустились, дыхание сбилось от веселья; взгляд задержался на ней дольше допустимого, без тени стыда, откровенно наслаждаясь произошедшим.
Смех не угас сразу. Сквозь него, без попытки скрыть удовольствие, прозвучала реплика — лениво, как окончательный вывод.
— Ты права. Сама мысль о матриархате — ошибка природы, — произнёс он с заметным удовлетворением, не утруждая себя ни смягчением, ни маской.
Слова легли тяжело. Ярость вспыхнула мгновенно, срывая последние остатки сдержанности.
— Что ты сказал? — резко переспросила Паулин, и в голосе уже не осталось ни тени прежней холодности.
Задумчивость появилась нарочито, почти насмешливо. Черты смягчились, взгляд на краткий миг ушёл в сторону, словно сказанное требовало обдумывания.
— Разница проста, — прозвучало медленно, с подчёркнутой вежливостью. — Шион, по крайней мере, имеет представление о порядке и правилах. В отличие от тебя. Ты же — ребёнок, который, получив возможность управлять домом… — пауза легла точно, — приведёт его к краху за считанные мгновения.
Реакция вырвалась без подготовки, острой и злой.
— Ты ничтожный отброс, — голос дрогнул не от слабости, а от напряжения. — У тебя нет права рассуждать о том, что по происхождению тебе не положено…
Фраза оборвалась сама собой. Осознание пришло слишком поздно.
— Так ведь? — добавила она тише, с запоздалой попыткой удержать равновесие в уже сказанном.
Смешок прозвучал сразу — лёгкий, почти светский.
— Разумеется, госпожа. Я всего лишь отброс. Обычный наёмник, — отозвался он с подчеркнутой вежливостью, в которой слишком явно читалась насмешка.
Злость на недосказанность и насмешку вспыхнула резко, без формы, без слов. Корпус дёрнулся вперёд, шаг оказался быстрым и решительным, почти бегством, но без суеты. Пространство коридора приняло это движение охотно, гасило звук шагов, скрывало лицо.
Спина напряглась, плечи выпрямились, подбородок поднялся — жест упрямый, почти детский, слишком прямой для того, кто не желает, чтобы его догоняли, и именно поэтому выдающий всё сразу.
Он двинулся следом без спешки, позволяя дистанции сохраниться ровно настолько, чтобы она чувствовалась. Шаги легли в тот же ритм — спокойный, выверенный. Разговор исчерпал себя без слов.
Дворец ещё хранил утреннюю тишину, ту особую, выверенную тишину мест, где даже дыхание подчиняется этикету. На краю кушетки из слоновой кости сидела Вивьен, неподвижная, словно деталь тщательно выстроенной композиции, и рассматривала собственные руки — безупречно ухоженные, лишённые следов труда, слишком совершенные, чтобы принадлежать живому человеку.
Слуги работали молча и слаженно. Волосы были расчёсаны до стеклянного блеска, прозрачная ткань платья цвета ртути мягко стекала по телу, в тонком бокале темнело терпкое вино. Орхидеи в хрустале удерживали тяжёлую влагу, ладан растворялся в воздухе почти незаметной горечью, серебро отзывалось тихим, музыкальным звоном.
Роскошь не грела. Она лишь очерчивала границы.
Взгляд девушки оставался пустым. Восторг здесь считался уместным — но не был возможен. Усталость лежала глубже выражения лица и проступала даже в том, как спокойно она держала спину.
— Леди Бернсайд, как вы себя чувствуете? — служанка остановилась на почтительном расстоянии, склонив голову чуть ниже дозволенного, словно старалась уменьшиться и даже не вдыхать лишнего воздуха.
— Как птица в золотой клетке, — ответ прозвучал ровно; пальцы Вивьен медленно сомкнулись, ногти упёрлись в ладонь. — Клетке, в которой не предусмотрен воздух.
Служанка замерла на долю мгновения, затем так же бесшумно отступила, будто ответ был слишком тяжёлым для присутствия.
Дверь открылась без стука. В комнату вошла Шион — высокая, собранная, с волосами, стянутыми в строгую конструкцию, больше похожую на доспех, чем на причёску. Шаги были точными, лишёнными суеты; взгляд — узкий, режущий, сразу фиксирующий главное.
— Выглядишь достойно, — произнесла она после короткой паузы, окинув Вивьен взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни интереса. — Настолько, насколько позволяют обстоятельства. Твой поступок, впрочем, остаётся необъяснимым.
— Бегство? — уголок губ едва заметно дёрнулся, так и не сложившись в улыбку. — Возвращение? Уточни, что из этого мне положено называть своей виной.
Голова чуть наклонилась — движение выверенное, пустое, как формальный жест при оглашении приговора.
— Ни то, ни другое, — ответ прозвучал с едва заметной сухостью, как если бы сам вопрос был лишним. — Кровь Бернсайдов по-прежнему имеет цену. Не вынуждай дом пересматривать милость, которую тебе уже оказали.
Тишина между ними уплотнилась, как если бы стены приблизились.
— Что насчёт Паулин? — Вивьен подняла взгляд впервые, задержав его прямо, без привычной мягкости. — Ты её ищешь?
Ответ не последовал сразу; пальцы в перчатке едва заметно сжались.
— Я ищу знамя, — холодный голос прозвучал без интонации. — Не тех, кто уносит его прочь.
Шаг в сторону изменил расстановку: угол обзора сместился, край плаща едва задел ножку кушетки, ткань тихо шуршала в выверенной тишине.
— Странно слышать это так, — голос стал тише, но твёрже. — Будто она никогда не была нашей.
Взгляд задержался на лице Вивьен дольше дозволенного, затем был отведён.
— Была, — произнесла она негромко. — Пока не стала их.
Движение вышло резким, почти грубым. Вивьен рывком поднялась с кушетки; лёгкая ткань платья соскользнула и тут же подчинилась телу, словно не имела собственного веса. Пальцы дрогнули, но спина осталась прямой.
— Их? — слово сорвалось с нажимом, почти резануло слух. — О чём ты сейчас говоришь?
Шион ответила не сразу. Взгляд скользнул в сторону, будто проверяя расстановку фигур, затем вернулся — спокойный, чуждый импульсивности и спешки.
— О том, — произнесла она задумчиво, — что твоя подруга оказалась в руках тех, с кем мы ведём войну. Ровно в тот момент, когда вас разделяли. Тебя доставили во дворец. Её путь сложился иначе. Гораздо ниже по достоинству.
Тело Вивьен дёрнулось, будто от точного удара.
— Ты хочешь сказать… — дыхание сбилось, слова пошли с надломом. — Ты хочешь сказать, что она у Альвескардов? Значит, разговоры о наёмниках были лишь прикрытием?
Короткий кивок подтвердил сказанное, без удовольствия и без оправданий.
— Разумеется, — в голосе скользнуло едва уловимое отвращение, словно само упоминание порядка вещей требовало усилия. — Тебя вывезли потому, что ты была обещана королю. Спорить с ним сейчас не входит в чьи-либо интересы.
Воздух в комнате застыл, как строка, в которой уже поставили знак, но ещё не разрешили читать дальше.
— Другое дело — девочка, — голос опустился на полтона, сделался ровнее. — Наследница дома, управление которым в данный момент находится на мне.
Вивьен отвернулась. Движение получилось не резким — тяжёлым, будто плечи внезапно приняли на себя вес всей комнаты. Взгляд упёрся в узор на стене, не видя его; сознание догоняло смысл слишком быстро, чтобы можно было спрятаться в деталях.
Грудь поднялась — вдох вышел неровным. Позыв желания выкрикнуть застрял где-то под горлом. Звук не родился. Голос удержали усилием.
— Что теперь нас ожидает? — вопрос прозвучал ровно, но что-то внутри уже щёлкнуло, и сдержанность дала трещину.
Вместо ответа ладонь рассекла воздух коротким, сухим движением. Удар был точным, лишённым замаха; пощёчина прозвучала глухо, почти служебно. Голова Вивьен дёрнулась в сторону, прядь выбилась из причёски.
— Конкретно тебя — ничего, — сказала Шион ровно, с интонацией человека, оглашающего распределение обязанностей. — Твоя роль предельно ясна. Достаточно выслуживаться перед королём, удерживая его расположение, чтобы мы сохранили хоть минимальное преимущество.
Шаг вперёд сократил расстояние до опасной близости.
— С ней всё иначе, — продолжила она тише, не смягчая смысла. — Этот вопрос сложнее. Сейчас я просчитываю возможные варианты выхода.
Путь из дворца не потребовал слов. Пространство сменилось без объявления — мягкие ткани, свет и ладан остались позади, уступив место сырому воздуху и глухому металлу. Колёса кареты замерли среди серых стен и ржавых механизмов, где каждый звук имел вес, а тишина была рабочей.
Первой со ступени сошла Паулин. Бальное платье резало взгляд — слишком светлое для угля, слишком тонкое для железа. Запахи смазки и пепла мгновенно вытеснили дворцовые примеси, осели в дыхании.
— Привыкай к контрастам, — бросил Лирхт через плечо, не оборачиваясь. — Они будут повсюду.
Утро вернулось строевыми командами и телесной памятью. Серую униформу натянули без церемоний; с лица стёрли выражения, из движений вычистили сомнения.
Ритм сместился. С каждым днём сила в ударах нарастала, траектории укорачивались, грубели. Там, где требовалась техника, проступало иное давление — не вспышка, а плотный, тянущий слой под кожей. Удары приходили вовремя, имена больше не имели значения.
В пару вышел один из наёмников — молчаливый, без отличий, как часть общего механизма. Во время спарринга толчок оказался чрезмерным. Тело отбросило к стойке с оружием; металл ответил сухим, раздражённым звоном. Несколько взглядов скользнули в сторону Лирхта — ожидание было прочитано заранее.
— В следующий раз оставь противнику хотя бы челюсть, — прозвучало спокойно, почти лениво.
Смех прошёл краем строя и сразу погас.
Реакции не возникло. Кровь на ладонях ощущалась тёплой, чужой; боль не нашла адресата. Осталось только удовлетворение — вязкое, задержавшееся дольше допустимого.
Отдых не был предписан, но оказался необходим. Паулин ушла одна, минуя казармы и огни дежурных постов, туда, где база истончалась и постепенно уступала место редким деревьям. Земля была холодной и плотной; корни выступали из-под снега, как застарелые швы.
Она села, прислонившись спиной к стволу. Плечи опустились не сразу, будто тело ещё не решило, можно ли ослабить напряжение. Дыхание выровнялось медленно. Мысли собирались роем — без направления и очередности: вес удара, чужая кровь на коже, слова, сказанные не ей, разделение, совершённое без согласия. Ничто не оформлялось в решение. Всё лишь накапливалось, давило изнутри.
Время тянулось незаметно. Холод пробрался под ткань, звуки базы притихли, растворяясь в расстоянии. Тьма сгущалась между деревьями постепенно, словно ночь поднималась из земли и ложилась поверх мыслей.
Когда Паулин поднялась, вокруг уже не осталось чётких границ. Свет постов казался далёким и ненужным.
Ночь накрыла пространство плотным слоем, приглушив звуки и лишив очертаний предметы. В глубине подземных уровней, в округлом зале без окон, где свет держался лишь на кольце масляных факелов, собрались фигуры в тёмных капюшонах. Каменная плита в центре была исчерчена боевыми знаками и схемами развёртывания; по желобам стекала кровь — свежая, ещё не остывшая, используемая как связка, не как жертва.
Один из них, выше остальных, шагнул вперёд. Плащ почти сливался с тенью, движения были короткими, расчётливыми — как у человека, привыкшего командовать, а не служить при обрядах.
— Время истекает, — произнёс голос из полукруга. — Фронты смещаются быстрее расчётов. Если мы не закрепим перевес сейчас, следующий цикл начнётся с потерь.
— Знаки и расчёты не выигрывают войн, — отозвался другой. — Они позволяют понять, где именно мы начнём их проигрывать.
Задержка перед ответом повисла деловой тяжестью.
— Тогда действуем жёстче, — прозвучал ответ. — Печати будут запущены в полном режиме. Резервы — задействованы. Без изъятий.
Взгляд скользнул к чаше с тёмной жидкостью — густой, металлической, подготовленной для усиления, а не для призыва. Пламя факелов дрогнуло, словно от сквозняка.
Ткань одного из плащей едва заметно дрогнула. Фигура отделилась от стены без спешки — так выходит вперёд человек, уверенный, что и пространство, и внимание уже принадлежат ему.
Свет факелов скользнул по узкой линии плеч, по тёмным волосам, выбившимся из-под капюшона беспорядочными прядями, по лицу слишком спокойному для этого зала. Черты казались мягче, чем допускала обстановка; в этой мягкости читалась опасная привычка наблюдать дольше остальных.
Готье остановился на самой границе света, позволяя тени медленно отступать. Капюшон он снял лишь спустя мгновение — жестом почти ленивым, лишённым всякой торжественности.
Здесь его знали давно и без оговорок — не по именам и титулам, а по следам, которые оставались после его вмешательств. Это знание не нуждалось в пояснениях и не требовало подтверждений.
Речь шла не о служителе обрядов. Перед ними стоял старший из братьев — тот, кто по праву крови должен был занимать первое место, но уступил его не из слабости, а по собственному выбору. Алхимик дома, допущенный к тому, что другим было закрыто; человек, чья власть не оформлялась титулом, но ощущалась в последствиях его решений. Эксперименты заходили дальше дозволенного, а результаты оказывались полезнее любой дисциплины.
Взгляд его был прямым, внимательным, без тени почтения; так смотрят не на совет, а на задачу, которую уже начали решать.
Он сделал шаг вперёд, входя в круг медленно, без вызова, как человек, чьё присутствие уже считается фактом.
— Ты снова проходишь мимо сути, — произнёс он спокойно. — Связь с жрицей выведена за скобки. Миорель не образ и не знак. Это точка доступа.
Лирхт шагнул вперёд и резким движением откинул капюшон, будто срывая с разговора последние условности. Голос прорезал тишину жёстко, без церемоний.
— Пока ты строишь теории, — произнёс он холодно, — я занимаюсь войной.
Шаг вперёд был резким, хищным — граница не обозначилась, она была навязана.
— Я позволил тебе выкрасть девчонку, — голос стал ниже, плотнее. — Позволил превратить её в объект, в материал для твоих опытов. Вы решили, что она — Миорель. Скажи, этого тебе показалось мало?
Напряжение вытянулось, утяжелив воздух. Взгляд Готье не дрогнул, не ушёл в сторону; в нём проступила не попытка защититься и не вызов, а холодное признание просчёта — как фиксация дефекта в уже работающей схеме.
— Мы ошиблись, — произнёс он ровно, без нажима, позволяя слову лечь между ними. — Да.
Молчание было выдержано намеренно, почти педантично, словно пауза требовалась не залу, а самой мысли.
— Поиски необходимо продолжить, — добавил он тише, с тем спокойствием, за которым скрываются решения, не предполагающие обсуждения. — Иначе она окажется в чужих руках. Шион умеет работать быстро.
Смех разрезал тишину внезапно — сухой, резкий, лишённый всякого веселья. Лирхт смотрел прямо, не отводя взгляда, словно разбирая сказанное на части.
— Вот как, — произнёс он медленно. — Значит, ты прикрываешься расчётом.
Двинувшись ещё ближе, Лирхт резко нарушил остатки дистанции. Рука поднялась почти неосознанно; палец упёрся Готье в грудь, обозначая точку, из которой отступать было некуда.
— Запомни, Готье, — голос стал ниже, опаснее, — если грёбаное пророчество не лгало, ты не посмеешь тронуть мою жену.
Готье ответил смехом, откинув голову назад, позволяя звуку прозвучать слишком свободно для этого зала.
— Твою, — протянул он насмешливо. — Конечно.
Между ними шагнула третья фигура — без резкости, без вызова. Плащ лёг ровно, руки раскинулись в стороны, перекрывая линию столкновения.
— Довольно, — произнёс он без нажима, но так, что слово легло между ними как приказ. — Здесь не место вашим личным счетам. Всё, что между вами, уходит корнями глубже любых стен и переживёт не один обряд. Сейчас решает лишь исполнение.
Напряжение удержали волей, пока оно не уступило форме.
Сначала отступил один, за ним — другой. Ладони опустились, плащи сомкнулись на плечах, капюшоны вновь скрыли черты, возвращая фигурам безличность, необходимую для продолжения действия.
Они не молились и не склоняли головы. Под тканью, у основания шеи, проступали одинаковые метки — выжженные знаки, едва различимые в колеблющемся свете. Когда голоса смолкли окончательно, в зале остался лишь шорох ткани и ровное, навязчивое биение символов в тени.
Обряд был доведён до конца.
Смещение уже произошло. Остановить его было некому.
В ту же ночь Паулин вырвалась из забытья, так и не сумев назвать его сном. Простыня смялась в сжатой ладони; тело сотрясала мелкая дрожь, сухая и упорная, будто нервная память отказывалась отпускать. В груди отзывалось нечто чуждое — не голос, не мысль, а рваное присутствие, задающее собственный ритм.
Боль сжала живот резким узлом. Воздух исчез. Она согнулась над умывальником, и с тяжёлым, надорванным выдохом наружу вышла тёмная вязкая масса, смешанная с кровью. Холодный камень впился в пальцы, удерживая её в реальности, пока судорога не отступила.
Имя всплыло не как воспоминание — как сигнал.
Люси.
Младшая сестра, хрупкая, постоянно болеющая, исчезла без следа. Именно это исчезновение толкнуло Паулин на побег. Ходили слухи, что Альвескарды забрали девочку, решив, что в ней заключён сосуд древнего предсказания.
Для внешнего мира это оставалось сказкой, переписанной из ветхих хроник. Внутри закрытых кругов говорили иначе: предсказание не исчерпало себя. Оно находилось в ожидании.
Никаких знамений Паулин не носила. Никаких видений, ни голосов, которым можно было бы доверять или противостоять. Только устойчивое чувство смещения, будто её собственное существование находилось не там, где должно было быть. Иногда возникало ощущение, что мир задерживает дыхание, удерживая на ней взгляд.
Слёзы подступали, обжигая, но не находили выхода. На это ей не оставили права. Выбор был сделан за неё — и только расплата принадлежала ей.
Сон так и не пришёл. Ночь прошла в неподвижности и тяжёлом дыхании, оставив после себя ломоту в теле и вязкую пустоту в голове. К утру она чувствовала себя выжатой, словно через неё пропустили что-то лишнее, унесшее с собою часть её сил, и не потрудились вернуть всё на свои места.
У входа уже ждали. Утренний воздух резал лёгкие холодом; шаги давались с усилием, будто тело не до конца принадлежало ей. Взгляд Лирхта скользнул по ней без приветствия, задержался на походке, на паузе между движениями, на запоздалом выдохе — оценивая не состояние, а расход.
— Двигаешься медленно, — произнёс он без нажима, как констатацию.
— Я не просыпаюсь с военным рвением, — ответила она, удерживая ровный тон, хотя внутри всё отзывалось тяжёлой пустотой.
Ответ не был ни принят, ни отвергнут — он просто исчез, не оставив следа.
— С этой недели вводится иная программа, — произнёс он спокойно, словно зачитывал распоряжение, не требующее обсуждения. — Ближний бой.
Он уже отворачивался, будто всё необходимое было сказано. В его тоне не прозвучало ни ожидания, ни сомнения — только сухая фиксация хода вещей, где исход не заслуживал отдельного упоминания.
Это задело сильнее, чем прямое унижение.
— Сколько ещё ты намерен держать меня здесь? — резко сказала она, сокращая дистанцию. — Хватит делать вид, что дело в наёмниках. Скажи прямо, что тебе нужно от человека, чьё имя связано с домами. Это явно не подготовка к службе.
Пауза была короткой и точной.
— Ты здесь потому, что оказалась под рукой, — ответил он. — Всё остальное — попытка придать этому смысл.
Глухой звук разнёсся по двору, когда носок её сапога врезался в металлический ящик. Железо лязгнуло, отскочив в сторону. Ругательство сорвалось само — резкое, злое, не предназначенное для слуха.
Взгляд Лирхта скользнул к ней лениво, почти устало. Так смотрят на избалованную девчонку, которой впервые отказали.
— Если тебе так необходимо заявить о себе, — произнёс он спокойно, — я всё ещё могу направить тебя туда, где подобное ценят выше всего. Места, не требующие ни выдержки, ни подчинения, всегда открыты.
Ярость накрыла сразу, без нарастания. Тело дёрнулось вперёд само, голос сорвался в резкий, беспорядочный звук, дыхание сбилось, пальцы свело болью.
Спина Лирхта уже отдалялась — шаги были ровными, уверенными, словно сказанное не заслуживало даже фиксации.
Плац встретил её шумом и железом. Ноги сами вынесли вперёд, в гул голосов и лязг металла, словно продолжая его уход — без паузы, без возможности остановиться. Инструкторы уже заняли позиции.
В стороне, не приближаясь, стояла Ингрид. Та самая — слишком внимательная, слишком спокойная. Взгляд держался дольше допустимого, оценивающе, с холодной уверенностью человека, который решил, что имеет право.
Внутри Паулин что-то сдвинулось. Без просьбы. Без объяснений. Тяжёлое, тянущее, сродни голоду — и вместе с тем обжигающее, как унижение, которому не дали формы.
С каждым днём это внимание становилось настойчивее. Отношение вокруг менялось незаметно, но верно: шаги сопровождались взглядами, паузы — чужим молчанием. В равнодушии проступало раздражение, в молчании — желание поставить на место. Ядовитая заинтересованность Ингрид лишь собирала это воедино.
— Командир не стал тебя ломать сразу, — произнесла она тихо, почти лениво. — Ошибка, которую здесь быстро исправляют. Чужих не щадят. Особенно тех, кто ведёт себя так, будто прикосновение недопустимо.
Голова поднялась с запозданием. Взгляд оказался холодным, лишённым колебаний.
— Исчезни, — голос прозвучал ровно, без повышения. — Следующий шаг закончится сломанной шеей.
Смех вырвался короткий, сухой, лишённый даже тени веселья.
— Силы не хватит, — прозвучал ответ с насмешливым прищуром; взгляд скользнул по её рукам. — Барские ладони для исполнения таких угроз не предназначены.
Ответа Ингрид не дождалась.
Движение сорвалось раньше, чем мысль успела оформиться. Паулин шагнула вперёд резко, почти хищно, и удар пришёл без предупреждения. Плечо врезалось в грудь противницы, сбивая равновесие; металл звякнул под чужими сапогами.
Ингрид устояла лишь на мгновение — затем ответила. Локоть рассёк воздух, ладонь попыталась перехватить запястье. Тела сцепились, сила встретила силу без всякой тренировочной условности.
Удар отбросил Ингрид к стойке с оружием. Дыхание сорвалось. Кулак Паулин рванулся следом и замер в доле шага от горла — не из милосердия, из расчёта следующего движения.
Приближение Лирхта ощущалось раньше, чем слышалось.
— Форма начинает тебя слушаться, — произнёс он негромко. — Момент, когда это станет приятно, окажется началом распада.
Ступня легла на грудь Ингрид, прижимая её к доскам. Давление оказалось не резким, почти ленивым, словно проверка — достаточно ли веса, чтобы напомнить о собственном положении.
Взгляд поднялся к Лирхту. Зрачки расширились, выражение стало чужим, отстранённым, словно между мыслью и лицом пролегла трещина, не оставившая места колебаниям.
— Пусть так, — голос прозвучал тихо, почти спокойно. — Чем дольше ты удерживаешь меня здесь, тем выше вероятность исхода. Однажды я убью кого-то. Либо убьют меня.
Губы Лирхта дрогнули в тени усмешки — жесте сухом, лишённом всякой эмоции и оттого особенно показательном, как отметка в отчёте, не требующая пояснений.
— В первом случае ущерб будет возмещён из средств твоего дома, — прозвучало ровно, с холодной, небрежной точностью. — Во втором станет ясно, что вложение изначально не имело смысла.
Сапоги развернулись без спешки. Интерес к происходящему угас так же легко, как возник, будто сцена выполнила своё назначение и больше не заслуживала внимания.
Шаги удалялись мерно, растворяясь в общем шуме базы.
Давление исчезло. Ингрид вдохнула резко, с хрипом, судорожно перекатываясь на бок, возвращая себе воздух. Взгляд Паулин уже был обращён в сторону, словно произошедшее перестало существовать в тот же миг.
Тепло внутри не ослабло. Оно улеглось ровно, опасно, без намерения покидать тело.
Шаги увели прочь от плаца, прочь от взглядов и металла под ногами. Коридоры базы тянулись однообразно, гулко, без участия, будто проглатывали движение. Дверь захлопнулась за спиной.
Комната приняла её безмолвно. Засов встал на место с глухим, окончательным звуком. Стены оказались слишком близко, потолок — ниже, чем следовало. Камень под ладонями был холоден. Воздух давил.
Мысли не замедлялись. Мысли мешались, сбивались, возвращались кругами. Обрывки фраз, взгляды, интонации сцеплялись между собой, превращаясь в вязкий, беспорядочный гул. Сердце билось неровно, дыхание срывалось, ладони стали влажными.
Тело внезапно отказалось подчиняться, словно связь между мыслью и движением оборвалась без предупреждения. Дрожь прошла по спине, поднялась к горлу, сжала дыхание. Пространство вокруг схлопнулось, оставив лишь несколько ощущений — холод камня под ладонью, тяжесть в груди, тупую, животную потребность вырваться из тесноты.
Удар пришёл резко, без замаха. Кулак врезался в стену, встретив сопротивление, отозвавшееся тупой болью в костях и плече. Звук удара оказался почти облегчением — подтверждением того, что мир всё ещё существует и способен отвечать.
Мысль оформилась с запозданием, тяжёлая, неприятная, лишённая всякого утешения. Это не знак. Не предчувствие. Не вмешательство чужой воли. Это давление.
Плен, растянутый во времени. Медленный, аккуратный, выстроенный без цепей и решёток, но оттого не менее действенный.
Осознание пришло без смягчения. Она сдаётся — не сразу, не вслух, не полностью. Сдаётся по слоям, уступая усталости, невозможности выбрать направление, отсутствию выхода, который можно было бы назвать своим.
Ответа не существовало. Оставалась только тишина, запертая вместе с ней, плотная и неподвижная.
Время прошло незаметно. Тьма за стенами сменилась серым рассветом, не обозначив себя ни сном, ни покоем. День не начался — он просто продолжился, поменяв освещённость. Тело поднялось раньше мысли, движения сложились в привычный порядок, будто ночь не имела значения. Плац встретил пустотой и влажным холодом. В руках оказалось оружие. Причина уже не требовалась.
Удары ложились один за другим, без пауз, без расчёта на технику. Ритм выходил рваным, злым, слишком точным для усталых мышц. Каждое движение отдавало тяжестью в плечах и спине, словно тело продолжало спорить с тем, что было сказано и не было отменено.
Попытка заговорить осталась без ответа. Чужое присутствие оттолкнуло раздражением, как лишний звук. Мир сузился до дерева под ладонями, до сухого стука, до дыхания, которое не хотело выравниваться.
К вечеру ощущение повторяемости стало почти физическим. Те же шаги. Те же маршруты. То же напряжение под кожей. Ярость, разогнанная днём, вернулась плотным, вязким слоем.
Стук дерева о дерево прозвучал слишком громко для опустевшего двора.
Шаги за спиной были узнаваемы. Поворота не последовало.
— Воздух не сопротивляется, — прозвучал голос ровно, без нажима. — Противник, которого бьют так же долго и молча, давно бы сдался.
Удары продолжились ещё несколько раз, прежде чем тело замерло.
— Если ты пришёл считать мои движения, — прозвучало сухо, — выбери другую площадку. Здесь нет представления.
Пауза растянулась, будто пространство ожидало продолжения.
— Представление уже идёт, — ответ прозвучал лениво, рассеянно, без необходимости повышать голос. — Слишком много усилий тратится на попытку убедить себя, что контроль всё ещё существует.
Разворот был резким. Дыхание сбилось.
— Тебе важно это проговорить, — вырвалось гневно, — или ты просто получаешь удовольствие от процесса?
Шаг приблизился. Давление не усилилось, оно лишь оказалось ближе, ощутимее, будто расстояние перестало иметь значение.
— Ich prüfe nur, wer bellt — und wer wirklich beißt[1], — слова легли ровно, без нажима, как часть инструкции, давно выученной наизусть. — Пока слышен только шум.
Рывок последовал мгновенно. Поворот оказался слишком резким, продиктованным не расчётом, а необходимостью немедленного ответа.
За спиной не оказалось ничего. Пространство было пустым, неподвижным, равнодушным. Двор не отозвался ни движением, ни звуком; шаги исчезли без следа, присутствие растворилось так, словно его никогда и не существовало.
В груди сжалось холодное недоумение. Мысль мелькнула болезненно и некстати, цепляясь за единственное объяснение: галлюцинации, давление, последствия бессонных суток. Сознание пыталось удержать контроль, сваливая произошедшее на собственную слабость.
Злость вспыхнула вновь, ярче прежнего, уже без адресата. Под ней оставалось липкое, раздражающее ощущение — сказанное оказалось слишком точным, чтобы быть случайным.
День продолжился, не предложив ни выхода, ни объяснений.
Время поплыло вязко и однообразно, будто кто-то намеренно стёр границы между часами. Паулин не запомнила, когда плац наполнился людьми, когда прозвучали команды, когда тело автоматически встроилось в привычный ритм. Движения шли одно за другим, без пауз, без осмысления, словно она уже не решала, а исполняла. Удары выходили резче, чем требовалось, шаги — короче, чем учили, дыхание сбивалось, но она не замедлялась, упрямо удерживая темп, в котором мысль не успевала оформиться.
Слова, сказанные в пустоту, продолжали звучать внутри, возвращаясь снова и снова, меняя интонацию, обрастая новыми смыслами. Каждый взмах отзывался в плечах тупой болью, каждый поворот — раздражающим хрустом в суставах. Она ловила на себе взгляды, но не отвечала ни одному. Любая попытка контакта казалась вторжением, любая команда — лишним напоминанием о том, что день уже был прожит кем-то другим.
Когда занятия закончились, усталость не принесла облегчения. Она не чувствовала завершённости, только глухую пустоту, в которой одно утро легко заменялось другим. Паулин ушла раньше остальных, почти не осознавая направления. Коридоры базы тянулись одинаковыми отрезками, двери сливались, повороты повторялись, как в плохо запомненном сне. Мысль о том, что всё это уже было, раздражала сильнее боли в мышцах.
Комната встретила её тишиной. Паулин захлопнула дверь резче, чем собиралась, провернула засов и прислонилась лбом к холодному дереву. В груди нарастало давление, знакомое и тревожное. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, образы прошедшего дня наслаивались друг на друга, теряя порядок и смысл. Она сжала кулаки, будто пытаясь удержать собственное тело в пределах, которые внезапно стали тесными.
Мысль возникла внезапно, почти испуганно: это не мир сжимается — это она сама уступает. Осознание обожгло сильнее усталости. Паулин резко выпрямилась. Рука на этот раз метнулась не к стене — кулак с силой врезался в собственное лицо. Удар вышел глухим, неправильно направленным, оставив во рту вкус крови и мгновенную вспышку белого шума. Тело качнулось, но она устояла, цепляясь за это ощущение, как за доказательство существования.
Смех прозвучал отчётливо. Короткий, сухой, узнаваемый до боли. Не в комнате — внутри, на том же уровне, где ещё недавно звучал его голос. Паулин вскинула голову, обернулась, сделала шаг назад, всматриваясь в пустоту, ожидая увидеть фигуру у стены, в дверном проёме, где угодно — лишь бы подтвердить реальность. Пространство осталось неподвижным. Ни тени, ни движения, ни чужого дыхания.
Паника накрыла резко, без предупреждения. Мысли рассыпались, смешались, выстроившись в единственную цепочку: его здесь нет — он говорил — она слышит — значит, это внутри неё. Осознание ударило сильнее кулака. Паулин прижала ладони к вискам, пытаясь заглушить пульсирующий гул, но он только усиливался, заполняя всё.
Ничего не изменилось. День не закончился. Он снова свернулся в себя и продолжился, оставив её запертой внутри этого круга — без выхода и без свидетелей.
За каменными стенами базы утро продолжалось так же безучастно, как и десятки предыдущих дней. Далеко отсюда, за линиями дорог и караульных постов, за холодом плацев и запахом угля, существовал иной воздух — тёплый, густой, почти сладкий.
В королевских покоях ночь ещё не уступила дню окончательно. Тяжёлые портьеры удерживали сумрак, пропуская лишь тонкие полосы приглушённого света. Пламя свечей колыхалось лениво, растворяя очертания мебели в золотистой дымке. Пространство казалось замкнутым коконом, сотканным из тепла, ароматов корицы, старого вина и тлеющего ладана.
На широкой постели покоилась Вивьен. Шёлковая простыня едва прикрывала тело, кожа мягко отражала свет масел, превращаясь почти в фарфор. Волосы, тщательно разобранные служанками до последней пряди, растекались по подушкам тяжёлым золотым веером. Безупречность образа была доведена до такой точности, что в ней проступало нечто тревожное — чрезмерная правильность, граничащая с неподвижностью статуи.
У края постели сидел король. Наполненный кубок оставался в его руке скорее по привычке, чем из желания пить. Взгляд скользил по линии плеч, по изгибу талии, по вытянутым ногам — без жадности, без интереса, словно перед ним находился предмет, давно изученный и потому утративший новизну.
— Слишком совершенная красота быстро утомляет, — произнёс он наконец, голос звучал глухо, почти лениво. — В этом твоё несчастье, Вивьен.
Тело лишь медленно повернулось набок; тонкие пальцы нашли его колено, задержались там, проверяя — жив ли он под этой тяжёлой неподвижностью. Ни один мускул не отозвался.
— Величие тоже умеет выглядеть мёртвым, — прошептала она.
Тень усмешки коснулась его рта и замерла, не став улыбкой. Пальцы сжались вокруг кубка чуть сильнее, стекло тихо звякнуло.
— Тебя по-прежнему направляет Шион, — произнёс он без нажима, позволяя словам лечь медленно. — Или покорность уже стала второй кожей?
Вивьен чуть сдвинула ладонь по его колену, лениво, почти рассеянно, будто проверяя текстуру ткани.
— Различие имеет значение лишь для тех, кто верит в свободу выбора, — голос прозвучал ровно, без вызова.
Пауза вытянулась, сделалась ощутимой. Взгляд короля задержался на её лице дольше допустимого — внимательный, холодный, как при осмотре редкого предмета. Он наклонился, сокращая расстояние, остановившись у самых губ, оставив между ними прослойку воздуха, тоньше дыхания.
— Рождение в мужском теле сделало бы тебя противником, — сказал он негромко. — Тем, кого следовало бы уважать.
Ресницы дрогнули, почти незаметно. Плечо едва приподнялось, словно тело само искало равновесие.
— Нынешний облик столь разочаровывает? — вопрос прозвучал мягко, без обиды.
Он отстранился ровно настолько, чтобы снова видеть её целиком.
— Нынешний облик слишком удобен, — последовал ответ. — Золото снаружи. Пустота внутри. Редкое и практичное сочетание.
Лицо отвернулось прежде, чем эмоция успела оформиться.
Сон настиг его быстро — тяжёлый, бесцеремонный. Тело раскинулось по смятым простыням, дыхание стало глубоким и ровным.
Вивьен поднялась не сразу. Несколько мгновений она просто сидела, прислушиваясь к ритму его дыхания, словно сверяя шаги перед началом тщательно отрепетированного движения. Ступни коснулись пола без звука. Халат лёг на плечи мягкой тенью.
Гардеробная встретила прохладой и запахом дорогих тканей. Рука скользнула под складки платья, нащупала спрятанный шёлковый свёрток. Крошечный клочок бумаги исчез внутри подола; игла входила в ткань уверенно, почти машинально. Несколько точных стежков — тайна снова растворилась среди швов.
Возвратившись, она задержалась у постели. Сон не делал его мягче; даже в беспамятстве черты оставались жёсткими, чужими.
Улыбка коснулась её губ — спокойная, лишённая торжества. Улыбка человека, давно выбравшего собственное оружие. Не сталь. Не яд. Молчание, доведённое до совершенства. Послушание, за которым скрывается расчёт.
— Ты удивился бы, узнав, кому на самом деле служит эта тишина, — прошептала она, опускаясь обратно на подушки.
Страха в голосе не было. Лишь точность и усталость того, кто играет роль слишком долго.
[1] Я лишь проверяю, кто лает — и кто действительно кусает.
Кабинет встречал тишиной, выстроенной годами. Тяжёлая мебель стояла на своих местах без намёка на избыточность, бумаги были разложены ровно, как того требовала привычка к порядку, а свет свечей не создавал уюта — лишь достаточную видимость. Именно сюда она велела принести свёрток, без задержек и без объяснений.
Слуга вошёл, остановился у стола и опустился на одно колено, протягивая небольшой узел, перехваченный тёмной лентой. Взгляд оставался опущенным; пальцы выдавали напряжение сильнее, чем голос, когда он заговорил.
— Передано лично в руки, госпожа, — голос прозвучал ровно, несмотря на напряжение. Тело застыло в ожидании, будто любое движение без разрешения могло быть сочтено ошибкой.
Короткий жест отпустил его сразу. Дверь закрылась тихо, без лишнего шума.
Лента поддалась с сухим шелестом; развёрнутый лист оказался крошечным, исписанным стремительным, узнаваемым почерком. Одного взгляда хватило, чтобы уголок губ едва заметно тронулся, не оформляясь в улыбку. Вивьен справляется. Игра продолжается.
Лист исчез в пламени свечи. Огонь прожевал бумагу без остатка; Шион дождалась, пока последняя искра обратится в пепел, прежде чем позволила себе отвести взгляд. Рука накрыла крышку подсвечника, жест был коротким, деловым, как завершение очередного пункта.
Выход во двор был оговорён заранее. Она покинула кабинет без спешки, минуя коридоры, где шаги гасли в камне, и лишь холодный воздух снаружи обозначил смену пространства.
Вечер уже спустился на двор, холод делал воздух прозрачным, звуки — глуше. Лирхт ждал там, где и было условлено, на границе света и тени, неподвижный до такой степени, что его легко было принять за часть каменной кладки.
— Твоя подопечная, — сказала Шион, не оборачиваясь. — Больше не в твоём распоряжении. Решение принято. Её выдадут замуж. Брак снимет напряжение, род примет её обратно, все необходимые жесты будут выполнены. От тебя требуется одно — вернуть её.
Молчание легло между ними, холодное и выжидающее. Воздух успел уплотниться, словно сам двор прислушивался к тому, что последует дальше.
— Подопечная, — повторил Лирхт.
Плечо сместилось едва заметно; тень на камне дрогнула, будто слово задело что-то телесное, не предназначенное для именования.
— Ты всегда находишь новые названия для того, чем считаешь возможным распоряжаться, — произнёс он спокойно. — Особенно когда речь идёт о живом.
Раздражение прорвалось сквозь выверенную сдержанность. Шион сделала шаг вперёд — короткий, резкий, лишённый прежней расчётливой плавности.
— Довольно, — сказала она. — Твои игры не дадут тебе ни преимущества, ни отсрочки. Война решается не побегами и не тем, кого ты держишь при себе. Хочешь — верни её. История закроется тем, что ты настиг беглянку и привёл её обратно. Этого достаточно для отчётов и для памяти двора.
Слова остались висеть в холоде, прямые и тяжёлые, как формула, не предполагающая возражений.
Смех прозвучал неожиданно легко, почти рассеянно.
— Очаровательно, — отозвался Лирхт. — Ты всерьёз думаешь, что подобная версия удержится? Что все так охотно забудут, зачем она бежала и от кого?
Усмешка скользнула по губам и тут же исчезла, обращённая не к ней, а к самой идее.
— Попробуй ещё раз, — добавил он тихо. — Эта история рассыпается быстрее, чем ты привыкла считать.
Терпение лопнуло без внешнего признака — просто перестало удерживать. Холод, ещё мгновение назад служивший опорой, осыпался, оставив обнажённое раздражение. Воздух между ними стал гуще, как перед грозой; даже камень под ногами, казалось, внимал этому срыву.
— Ты уже однажды протянул руки к роду Ленц, — сказала Шион, и в голосе впервые прорезалась жёсткость, не прикрытая расчётом. — Последствия твоих решений до сих пор не собраны воедино. Двор их носит, дома — прячут, память — не отпускает. После этого ты всерьёз говоришь со мной о расчёте?
Она сделала шаг, сокращая расстояние не для угрозы, а как знак отказа от прежней дистанции. Взгляда по-прежнему не последовало; презрение оказалось точнее прямого столкновения.
Смех оборвался так же резко, как и возник прежде. Лёгкость исчезла, уступив место чистому раздражению.
— Закрой рот, — произнёс Лирхт. Слова упали плоско, без крика, но с силой удара. — Если бы ты следовала своим клятвам так же верно, как любишь их произносить и украшать, ничего бы не произошло. Ни тогда. Ни сейчас.
Выдох был коротким и резким, как попытка удержать остатки самообладания. Воздух вышел сквозь стиснутые зубы, не смягчив выражения лица.
— Твой братец, — сказала Шион после короткого выдоха, не смягчив интонации, — собирается возвращать Люси?
Вопрос прозвучал не как попытка выяснить, а как холодная проверка, в которой ответ был вторичен.
— Вы оба слишком много себе позволяете, — продолжила она тем же ровным тоном. — Старший забрал одну наследницу. Младший — другую. Прекрасно. Почти образцовая симметрия.
Усмешка медленно вернулась на его лицо, лениво, с откровенным удовольствием человека, которому больше нечего скрывать.
— Не знаю, какие намерения движут Готье, — ответил Лирхт. — Впрочем, тебе никто не мешает встретиться с ним и задать этот вопрос лично.
Пауза оказалась короткой, почти пренебрежительной.
— Благодарю, — сказала Шион сухо. — Обойдусь.
Он не ответил сразу. Смех вырвался первым — негромкий, ленивый, с той особой лёгкостью, за которой всегда скрывается издёвка.
Только после этого рука скользнула к поясу; кремень ударился о сталь, искра вспыхнула коротко и зло, выхватив из полумрака резкие черты. Тлеющий кончик медленно занялся, дым поднялся неторопливо, растянул паузу и лёг между ними тонкой завесой; холод двора принял запах табака, будто соглашаясь стать соучастником.
— Сестрички всегда плохо ладили с недопонятым гением, — усмехнулся Лирхт, стряхивая пепел без спешки.
Напряжение проступило в плечах, в линии шеи, в том, как пальцы сжались и тут же разжались — усилие удержать то, что рвётся наружу.
— Захлопни пасть, — сказала Шион. Голос был низким, сорванным, на грани срыва. — Не смей трогать мою мёртвую сестру.
Злобный выдох сорвался с его губ. Окурок полетел под ноги; каблук вдавил тлеющий край в камень без колебания и злости — почти рассеянно. Палец резко ткнул в её сторону, жест откровенно грубый, лишённый всякой придворной осторожности.
Между ними давно не существовало дистанции, которую стоило бы беречь. Никакой оболочки, никакой игры в допустимое. Слишком много лет, слишком плотное общее прошлое, чтобы продолжать притворяться, будто это светский разговор, а не прямое столкновение.
— Тогда не смей лезть в мои дела, мерзкая змея, — процедил он сквозь искривлённые от гнева губы.
Ярость прорвалась в движении. Шион толкнула его резко, всем корпусом, не рассчитывая силу и не скрывая намерения — жест был прямым, почти грубым. Тело его лишь качнулось, приняв удар без сопротивления, будто это прикосновение действительно не заслуживало полноценной реакции.
— Если я почувствую хотя бы каплю энергии Миорель, — сказала Шион; каждое слово легло как клятва, — сделаю всё, чтобы она больше никогда не повторила ошибку своей прошлой жизни и не оказалась в вашей убогой семье.
Она не стала ждать ответа. Поворот оказался коротким, решительным. Шаги прозвучали сухо по камню двора; дверь приняла её без скрипа, будто давно ожидала этого возвращения.
Ночь опустилась без торжественности. Двор опустел, шумы утихли, факелы догорели до тусклого, служебного света. Возвращение произошло поздно, без сопровождения и без объявлений — шаги по узким проходам базы тонули в камне и дереве, словно это место вообще не считало нужным что-либо запоминать.
Тренировочный двор ещё жил. Воздух был разрезан короткими, повторяющимися движениями, дыханием на изломе и сухим звоном стали. Паулин двигалась одна, снова и снова проходя один и тот же рисунок, не ускоряясь и не сбиваясь, будто время перестало иметь значение. Пот темнел на ткани, волосы липли к вискам, ладони сжимали оружие с упрямством, граничащим с одержимостью. Взгляд оставался пустым, направленным не на цель, а сквозь неё.
Он остановился за её спиной. Расстояние было достаточным, чтобы не мешать, и достаточно близким, чтобы чувствовать тепло её тела и неровность дыхания. Присутствие не вызвало реакции. Ни поворота головы, ни заминки в движении, ни сбившегося ритма. Удар следовал за ударом, шаг — за шагом, словно мир за пределами этого круга больше не существовал.
Так продолжалось долго. Слишком долго, чтобы считать это тренировкой. Слишком упорно, чтобы назвать это упрямством. Психоз проступал не в жестах, а в отсутствии пауз — в отказе останавливаться, даже когда тело давно требовало этого.
Лирхт стоял молча. Наблюдение оставалось единственным допустимым действием ровно до того момента, пока расстояние не перестало иметь значение. Шаг вышел бесшумным. Потом ещё один. Тепло чужого тела оказалось слишком близко, дыхание коснулось кожи у шеи — почти неощутимо, но достаточно, чтобы нарушить замкнутый круг.
Реакция вырвалась резко. Тело дёрнулось, лезвие пошло в сторону, стопа сорвалась с линии. Паулин обернулась слишком быстро, на вдохе, с коротким, глухим всхлипом — не криком, не словом. Страх вспыхнул на мгновение, чистый и животный, прежде чем взгляд наконец зацепился за фигуру за спиной.
— Скоро ты поймёшь, зачем на самом деле оказалась здесь, — произнёс Лирхт без нажима, почти равнодушно, словно говорил о чём-то давно решённом и не требующем обсуждения.
Ярость вспыхнула мгновенно. Паулин дёрнулась назад, перехватывая оружие, взгляд рванулся по двору, вылавливая движение там, где его не было.
— Ты издеваешься, — вырвалось резко. — Копаешься у меня в голове. Ломаешь меня изнутри. Ты рядом. Всегда. Слышишь каждый вдох. Думаешь, я этого не чувствую?
Фразы наслаивались одна на другую, сбиваясь и теряя границы. Подозрение и страх сплетались, превращаясь в обвинение, которому уже не требовались доказательства.
Раздражение мелькнуло в его лице — коротко и зло — и тут же исчезло. Сказанное задело слишком точно, чтобы вызывать насмешку. Лирхт склонил голову едва заметно, почти лениво.
— Чепуха, — сказал он спокойно. — Ты просто вымотана. Тебе мерещится.
Отступления не последовало. Расстояние, напротив, сократилось — всего на полшага, но этого оказалось достаточно. Близость стала навязчивой, намеренной. Пальцы коснулись шеи легко, почти рассеянно, отводя прядь волос жестом слишком уверенным, чтобы быть случайным, и слишком привычным, чтобы спрашивать разрешения.
— Расслабься, молодая госпожа, — произнёс Лирхт тихо. — Цели сломать тебя у меня нет.
Усмешка мелькнула и исчезла. Шаг назад вернул дистанцию так же просто, как она была отнята. Затем он отвернулся и ушёл с плаца, не оборачиваясь, оставив после себя пустоту, в которой ещё долго держалось ощущение чужого присутствия.
Несколько мгновений тело оставалось неподвижным. Шок удерживал мышцы в оцепенении, словно они утратили собственное назначение. Пустота вокруг не рассеивалась, напротив — сгущалась, давила на виски, на грудь, на сбившееся дыхание. Ощущение присутствия не исчезло вместе с его шагами; воздух по-прежнему казался занятым, будто источник тревоги лишь сместился за пределы зрения.
Срыв произошёл внезапно. Паулин рванулась вперёд, ударив ногой по ближайшей стойке; дерево треснуло, металл отозвался сухим звоном, оружие рассыпалось по камню. Движения следовали одно за другим без расчёта и меры — руками, ногами, всем телом. Ладонь с размаху врезалась в стену, плечо — в столб, дыхание оборвалось хриплым толчком. Крика не последовало: ярость выходила глухо, через разрушение, через отказ удерживать себя. Пространство должно было ломаться, иначе разлом происходил бы внутри.
Ощущение не ослабевало. Каждое движение сопровождалось уверенностью в чьём-то присутствии за спиной, в нарушенной дистанции, в том, что достаточно замедлиться — и тепло чужого дыхания вновь коснётся шеи. Это знание подпитывало ярость, углубляя её, лишая формы и пределов.
За границей света факелов присутствие действительно сохранялось. Лирхт наблюдал молча, не вмешиваясь, с редким для него недоумением, которое не находило внешнего выражения. Происходящее выходило за рамки ожидаемого. Оно не напоминало ни обычный страх, ни простую усталость; в движениях было слишком много звериного импульса и слишком мало рассудка.
Раздражение пришло следом за непониманием. Картина легко укладывалась в привычные объяснения: накопленное напряжение, давление обстоятельств, юношеская несдержанность, избалованность властью и тепличная защищённость, к которой она была приучена. Эти формулы упрощали происходящее и потому казались безопасными. Он позволил им удержаться, уходя ещё глубже в тень.
Паулин тем временем менялась. Процесс не был скачком и не напоминал внезапное озарение — он шёл медленно и необратимо. В жестах проступала жёсткость, дыхание приобретало хищный ритм, стойка — готовность рваться вперёд без оглядки. Человеческая оболочка ещё сохранялась, но под ней уже настойчиво шевелилось иное, голодное начало, не допускающее возврата к прежнему состоянию.
Дни сменяли друг друга без явной границы. Тренировочный двор пустел и вновь наполнялся, свет менял угол, раны на ладонях затягивались и снова вскрывались, а ощущение тревоги не исчезало, лишь меняло форму. База жила своим ритмом, но для Паулин время сжималось в одно и то же состояние — напряжённое, лишённое выхода. Она продолжала двигаться, продолжала истощать тело, будто упорство могло удержать происходящее в пределах допустимого.
Покои дома Райнильд тонули в устойчивой полутьме, густой и живой, как подлесок на закате. Пространство было выстроено с расчётом и вкусом, подчинённым земле, а не моде: тёплое дерево с сохранённой фактурой волокон, приглушённые ткани природных оттенков, ковры, впитавшие запахи трав и сырости. Сквозь узкие окна проникал зелёный отсвет садов и террас, где корни старых деревьев ломали камень, напоминая, кому на самом деле принадлежит эта земля. Здесь не существовало плаца, звона железа и суеты базы — только тишина, тяжёлая и плодородная, в которой решения вызревали медленно, как урожай, и принимались без свидетелей.
За массивным столом сидел Альбрехт Райнильд. Руки, привыкшие к земле и оружию, лежали спокойно; взгляд оставался внимательным, взвешивающим; осанка сохраняла прямоту человека, привыкшего отдавать приказы и держать за них ответ. Напротив — Шион. Мантия тёмно-зелёного цвета спадала с плеч ровными складками, жесты были экономны, взгляд — холоден и точен. Они не изображали близости. Разговор шёл между теми, для кого слово давно стало инструментом давления.
— Ты уверена, что это не вызовет раскола? — спросил Альбрехт без нажима.
Его взгляд задержался на окне, где тяжёлые облака ползли низко и медленно, словно и небо раздумывало, стоит ли менять сложившийся порядок.
— Раскол уже произошёл, — ответила Шион после краткого молчания. Голос остался ровным, почти бесцветным. — Мы лишь оформляем новую расстановку сил.
Она не наклонилась вперёд и не понизила голос — слова легли на стол так же спокойно, как ладони.
— Пока Альвескарды считают вас союзниками, — пауза легла коротко, с едва скрытым раздражением, — будет объявлена помолвка Паулин с твоим племянником. Тихо. Под видом восстановления старых связей. Формально — внутреннее дело домов. Возражать им будет нечем.
Альбрехт не ответил сразу. Пальцы медленно сомкнулись, затем разжались.
— Что будет, когда они поймут истинный смысл нашего замысла? — вопрос прозвучал после паузы, в которой сомнение всё же успело оформиться.
Шион позволила тишине закрепить сказанное, не спеша отвечать, будто сам вопрос не требовал немедленной реакции.
— Тогда станет поздно, — она на мгновение задержалась, словно давая ему время осознать очевидное, — Райнильд, Бернсайд и Ленц окажутся в одной связке. Давление со стороны Альвескардов оставит их в одиночестве против троих. Их влияние не выдержит подобного соотношения сил.
— Согласие же, — добавила она почти сразу, с холодной уверенностью в исходе, — принесёт мир. На наших условиях.
Медленное движение ладони скользнуло по подбородку; Альбрехт на мгновение отвёл взгляд, словно взвешивая не сам вопрос, а последствия ответа, прежде чем позволить мысли обрести форму.
— Ты действительно считаешь, что Лирхт отступит без сопротивления? — произнёс он, уже глядя прямо на Шион.
Тишина между ними уплотнилась. Слова повисли в пространстве, обозначая границу, за которой любой ответ превращается в обязательство.
— Иного выхода у него нет, — произнесла она ровно, без тени колебания, — Паулин находится на его территории. Признание удержания силой обернётся обвинениями. Освобождение — утратой контроля. Любой из вариантов ведёт к поражению.
Скрытая прежде мысль проявилась не сразу — Альбрехт всё же заговорил, но уже без прежней твёрдости.
— Что изменится, — произнёс он, будто проверяя эту мысль вслух и не находя в ней опоры, — если она уже сделала выбор и считает себя на их стороне?
Задержка в ответе легла между ними тяжёлым промежутком, фиксируя направление разговора.
— Она не осведомлена, — произнесла Шион ровно. — Лирхт не торопится. Его первые шаги — выстраивание доверия, формирование ощущения защиты. Его интересует не её воля, а возможность со временем распоряжаться ею, как фигурой, не считаясь с согласием. При осознании, на чьей территории она находится, её бы держали не среди наёмников, а под крышей родового дома. Пока этого не случилось, влияние остаётся внешним.
Альбрехт выдохнул. Игра была ему не по вкусу, но иных ходов не оставалось.
— Пусть будет свадьба, — произнёс он наконец. — Если расчёт даст сбой, не удивляйся, что в итоге против троих окажутся не Альвескарды, а Бернсайд.
Пальцы Шион сомкнулись на подлокотнике чуть сильнее обычного, движение выдало напряжение, которое не отразилось в голосе.
— Партия не даст сбоя, — произнесла она ровно. — Основания просчитаны. Риски учтены. Итог будет тем, который нам необходим. Альвескарды не получат пространства для манёвра.
Он кивнул без колебаний, словно принимая не довод, а уже принятое решение.
В тот вечер возник не союз и не договор, а замысел — выверенный, бесшумный, опасный. Тот самый, под тяжестью которого старые союзы начинают трескаться задолго до того, как прозвучит первый удар.
Пока расчёты сходились в родовых землях и чужие руки решали её будущее, база жила собственной жизнью, глухой к любым интригам.
Сон не приходил вторые сутки. Сначала тело отказывалось отдыхать, затем в нём нарастала тревога, переходящая в злость, после — в пустоту. Холодную и тягучую, лишённую формы. День, объявленный выходным, выглядел почти насмешкой. Наёмники позволили себе редкую вольность: смех звучал громче обычного, карты ложились на столы без опаски, дым с привкусом прелой соломы от дешёвого табака тянулся сизыми полосами под низкими потолками. Город принял их равнодушно, без приветствия и без вражды, как принимает любую временную силу.
Она шла рядом со всеми, но будто вне общего шага. Чужие голоса проходили мимо, не задевая. Глиняная кружка оказалась в руке почти незаметно, затем ещё одна. Густое пойло обожгло горло, ударило в голову резко и грубо, оставляя после себя не опьянение, а пустую лёгкость и звон.
Паб был тесным и шумным. Закопчённые балки нависали низко, воздух стоял тяжёлый от дыма и человеческого тепла. Кто-то смеялся слишком громко, будто проверяя пределы дозволенного. Ингрид сидела рядом с офицером, её смех был нарочито звонким, жесты — развязными. Лирхт держался в стороне, растворённый в толпе, не вмешиваясь и не наблюдая явно.
Воздуха не хватало. Она вышла наружу и медленно побрела прочь, не оглянувшись. Ночная прохлада вонзилась в кожу остро, возвращая ощущение тела.
Шаги за спиной появились не сразу. Мужчина был неприметен, слишком обычен для того, чтобы насторожить. Пьяный голос догнал её на повороте, липкий и самоуверенный.
— Эй… такая одна ночью — грех не заметить, — протянул он, растягивая слова с пьяной скабрезностью.
Она оглянулась — и в груди что-то резко сомкнулось, как тогда, на базе: дыхание сбилось, пространство сузилось, мир накренился. Шаг перешёл в торопливую походку, затем в бег. Её настигли почти сразу — без крика, без погони, как неизбежность. Чужая ладонь вцепилась в плечо, впечатала в холодный камень. Пальцы скользнули по щеке, задержались слишком долго. Перегар ударил в нос тяжёлой волной. Слова потеряли смысл ещё до того, как прозвучали.
Движение сорвалось раньше мысли. Пальцы скользнули к бедру, в складку ткани, где был спрятан клинок; лезвие легло в ладонь привычно, без поиска. Удар пришёлся снизу вверх — коротко, без замаха. Сталь вошла в шею, срезая голос на полуслове; хватка ослабла, пальцы соскользнули. Он захлебнулся воздухом вперемешку с кровью, пошатнулся — и рухнул у её ног.
Шаг назад не последовал. Что-то внутри не отпустило. Кинжал скользнул на прежнее место. Рука снова потянулась вперёд, уже без оружия. Пальцы вцепились в рану, раздвигая плоть с усилием, будто границу, которую можно преодолеть только давлением. Движение стало рваным, чужим, подчинённым другому ритму.
Она стояла над ним, не чувствуя холода камня под подошвами. Губы коснулись разорванной кожи на шее — не по ошибке, а подчиняясь внезапному, непреодолимому импульсу. Рецепторы наполнились густым тёплым привкусом с резкой медной нотой. В груди вспыхнул жар, пугающе ясный, не похожий ни на страх, ни на отвращение.
Импульс не остановился на прикосновении. Челюсти сомкнулись резко, рвущим движением; плоть поддалась с влажным сопротивлением — и в этот миг внутреннее напряжение лопнуло. Клинок вновь оказался в пальцах, будто требуя продолжения. Удары хлынули беспорядочно, один за другим, в тело, уже лишённое сопротивления. Тёплые брызги осели на коже, на ткани, на лице, смывая остатки мысли. Облегчение пришло почти сразу, как после долгого удушья. Скованность рассыпалась, спина распрямилась. Жар отступил, оставив за собой странную, пугающе чистую ясность.
Паника накрыла волной сразу после облегчения. Мысль о раскрытии врезалась острее ножа: кровь на губах, плоть во рту — знак, за который здесь сжигают, клеймят, травят как зверя. Она отпрянула, огляделась, словно ожидая крика, — и побежала, не разбирая дороги. Улицы схлопнулись в тёмные коридоры, дыхание рвалось, ладони скользили по камню, дрожа от страха быть увиденной.
Тело обнаружили уже позже, у той самой стены, где всё и произошло, в тени домов, где взгляд обычно скользит мимо и не задерживается. Шёпот, неровный гул голосов, люди, сбившиеся в тесный круг и не решающиеся подойти ближе. Никто не звал помощи — лишь отступали, глядя на изуродованное тело с застывшей гримасой ужаса, словно на дурное знамение.
Лирхт держался в стороне, не приближаясь. Взгляд скользил по телу без спешки. Разорванная плоть на шее, следы по краям раны — неровные, звериные, оставленные не оружием, а челюстью. Остальное тело было истерзано жестоко и беспорядочно, будто ярость не сумела остановиться в первый миг.
— Чудовище… — сорвалось почти шёпотом в толпе. Кто-то перекрестился наспех, кто-то отвернулся, сглатывая. — Богом проклят… зверь…
Он задержал взгляд дольше дозволенного, различая здесь не просто смерть и не просто жертву.
Толпа начала расходиться медленно, неохотно, словно каждый шаг требовал усилия. Кто-то оглядывался через плечо, кто-то ускорялся, будто желая оставить увиденное позади, но образ изуродованного тела ещё долго не отпускал. Шёпот стихал, улица пустела, ночь вновь принимала привычный вид — только ощущение неправильности никуда не делось.
Наёмники вернулись под утро.
Привычный звон встретил их сразу: металл о металл, сухие выкрики, шаги, отбивающие ритм по утрамбованной земле. Всё шло по распорядку — слишком ровно, слишком правильно.
Одного звена не хватало.
Когда строй уже выровнялся, она появилась на плацу — с запозданием, слишком заметным, чтобы его можно было не отметить. Волосы сбиты, форма сидит неровно, движения опаздывают на долю секунды. От неё тянуло дешёвым пойлом — грубо, отчётливо, без попытки скрыть.
Шум стих. Не по приказу — сам собой.
Краем губ скользнула усмешка — Ингрид отметила происходящее с холодной иронией, ту дерзость, на которую вряд ли решился бы кто-то другой.
В строй Паулин встала неровно. Движение вышло запоздалым, неуверенным. Вес переносился неправильно, будто земля под ногами ещё колебалась, решая, держать ли. Кто-то хмыкнул. Где-то прошёл шёпот. Её взгляд упёрся в пустоту перед собой, и та медленно покачивалась.
От линии командования без спешки отделилась высокая фигура. Шаги были спокойными, почти будничными — как часть установленного распорядка. Приближение ощущалось раньше, чем становилось заметным. Почти вплотную последовала остановка, лёгкий наклон головы, холодный осмотр — так оценивают не проступок, а изъян в системе. Тишина вокруг сгустилась, словно само утро задержало дыхание.
— Изящное падение, — произнёс он с усмешкой, лишённой и удивления, и злости. — От госпожи до отребья. Дистанция оказалась короче, чем предполагалось.
Смех сорвался неожиданно — короткий, сухой, почти неприличный на плацу. Паулин подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо.
— Благодарю, — произнесла она ровно. — Жизненные уроки оказались действенными. Моё нынешнее амплуа удивительно точно вписывается в это окружение.
По строю прокатилась волна неловкости. Несколько взглядов поспешно ушли в сторону, чьи-то лица скривились — не от жалости, а от ощущения неприличия, будто на плацу внезапно заговорили на языке салона.
Ладонь сомкнулась на горле резко, без предупреждения, и рывок притянул её к нему, сбивая дыхание. Пальцы сжались плотнее — ровно настолько, чтобы тело откликнулось болью и потерей опоры. Лицо оказалось вплотную; слова были выдавлены в ухо, низко, почти шёпотом.
— Ты в действительности думаешь, что мне неизвестно, чьих это рук дело? — голос прозвучал тихо, почти доверительно, и именно в этом спокойствии чувствовалось довольство. — Хочешь, чтобы я позволил городу решить твою судьбу? Костёр на площади, крики, обвинение — ведьма или безумная, для толпы различий не существует.
Толчок был резким и сухим. Удар ладони лёг по щеке без замаха, отчётливо. Строй замер. Несколько мгновений дисциплина словно висела в пустоте, не находя опоры.
Шаг назад вышел выверенным, почти светским. Спина распрямилась. Короткий реверанс — безупречный по форме и совершенно пустой по смыслу.
— Вы вольны в своих действиях, — произнесла она ровно.
Фраза не звучала ни как вызов, ни как покорность. В ней была лишь холодная фиксация: дальнейший исход больше не имеет значения.
Ответ последовал не сразу. Несколько ударов сердца ушли на то, чтобы вернуть лицу неподвижность, а дыханию — нужный ритм. Ярость вспыхнула мгновенно, но была задавлена усилием воли. Челюсть сжалась, дыхание стало глубже, ровнее — не для неё, для строя. Лицо не дрогнуло, голос сохранил командную плоскость.
— Вон с плаца, — приказал он глухо. — Сейчас же.
Приказ прозвучал коротко, без интонации. Не наказание — устранение помехи.
Паулин повела плечами едва заметным движением, словно стряхивая чужое прикосновение. Разворот вышел ленивым, почти небрежным. Она ушла, не ускоряя шага, оставляя за собой плотную тишину и строй, который ещё не знал, на чём следует сконцентрировать взгляд.
Дни потянулись вязко, почти неразличимо. Плац, коридоры, тренировки — всё продолжало жить по-прежнему распорядку, будто произошедшего не существовало. Для неё же время рассыпалось на обрывки состояний.
Комната в казармах стала убежищем и ловушкой одновременно. Узкое окно, жёсткая койка, запах металла и старой ткани. Паулин подолгу сидела, уставившись в стену, ловя собственное дыхание, пытаясь удержать его в ровных границах. Приступы накатывали внезапно: сжимало грудь, пальцы немели, мысли путались, будто что-то чужое медленно подбиралось изнутри.
Она перестала появляться на людях. Каждый выход заканчивался одинаково: она словно оказывалась вне фокуса наблюдения, разговоры обрывались, но взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Лирхт не искал встреч, не вызывал, не давал знаков — её присутствие словно было стёрто из внутреннего порядка базы. Остальные быстро переняли это молчание, сделав его негласным правилом.
Решение пришло ночью — без расчёта, без подготовки, как приходит потребность вдохнуть, когда воздух внезапно заканчивается. Мысль о свободе не обещала спасения; достаточно было одного шага за пределы распорядка.
Плащ лёг на плечи. Клинок исчез в голенище. Момент смены караула был выждан с холодной точностью. Тень скользнула вдоль стены, миновала хозяйственные постройки и, не задерживаясь, направилась к ограде. Деревянные перекладины оказались влажными; ладони сорвались, кожа лопнула, но боль лишь подтолкнула выше. Земля по ту сторону встретила глухим ударом.
Лес принял без звука — сыростью, тяжёлым запахом коры и прелых листьев. Сначала она бежала, не разбирая дороги, пока грудь не свело, словно опалив огнём. Шаг замедлился сам собой. Дальше оставалось только идти, держась между стволами, где не существовало ни приказов, ни чужих взглядов.
Среди переплетённых корней взгляд остановился на неровном отблеске. Металл. Овальная крышка, утонувшая в земле, присыпанная прелыми листьями и потемневшая от времени. Край пересекал старый герб, едва различимый под мхом. Пальцы прошлись по холодной поверхности; крышка не поддалась. Вес оказался слишком велик для одной попытки.
— Далеко собралась? — голос за спиной прозвучал негромко, почти буднично.
Капюшон скрывал черты, но сомнений не осталось. Лирхт находился слишком близко и слишком спокойно. Ярость не проявлялась открыто — она давила изнутри, плотная, выверенная, удерживаемая одной лишь волей. Он приближался без спешки, шаг за шагом, с той опасной неторопливостью, которая предвещает резкое движение.
— Беглецы совершают одну и ту же ошибку, — произнёс он спокойно. — Смотрят под ноги и верят, что этого достаточно.
Он сделал шаг и встал прямо напротив, перекрывая остатки пространства между ними. Пространство сжалось до неловкой, давящей близости.
— Снова решила исчезнуть? — в голосе на мгновение скользнуло напряжение, сдержанное усилием, прежде чем он продолжил ровно. — Первый побег уже показал, к чему приводят подобные иллюзии. Ты видела итог собственными глазами — и всё же повторяешь тот же жест.
Паулин машинально провела носком сапога по земле, сдвигая влажный мох, словно проверяя, не обманывает ли её собственное зрение. Зелёная пелена расползлась, обнажая потемневший металл и чётче проступивший фрагмент герба. В изгибе линий угадывалась буква — грубая, вытравленная временем, но всё ещё узнаваемая. Альвескард. По лицу прошла резкая тень отвращения, слишком быстрая, чтобы скрыть. Этого оказалось достаточно: люк перестал быть просто частью лесной подстилки, а Лирхт уловил перемену раньше, чем она успела опустить взгляд.
— В чём дело, госпожа? — в голосе скользнула насмешка, холодная и точная. — Буква на гербе режет глаз?
Она не ответила. Вместо этого шагнула из навязанной близости и опустилась на корточки у люка, намеренно разрывая давление его присутствия. Ладонь легла на металл медленно, с выверенной осторожностью. Холод впился сразу, без перехода, пробирая до костей. Пальцы задержались на линии герба; в следующий миг рука резко отдёрнулась. Движение вышло брезгливым, рваным, словно прикосновение оказалось недопустимым.
Смех прозвучал рядом — негромкий, сухой, без тени веселья, скорее отметка присутствия, чем реакция.
Голова поднялась не сразу. Взгляд прошёл мимо него, задержался в стороне, затем вернулся.
— Как далеко отсюда родовые земли Альвескардов? — спросила она, будто между прочим, но внимание оставалось зафиксированным на люке, не позволяя отвлечься от найденного.
Короткое удивление скользнуло по лицу и исчезло прежде, чем успело оформиться. Он позволил ему проявиться — ровно настолько, чтобы она заметила, — и тут же пригасил.
— Достаточно близко, — ответил он после короткой задержки, уже без следа удивления, с тем холодным спокойствием, за которым прячут лишнее.
Слова легли спокойно, без пояснений, без желания смягчить смысл.
— Значит, — продолжила она, не меняя позы, — эта база, наёмники… и ты служишь им?
На этот раз тишина продержалась дольше. В ней что-то треснуло — не сразу, не резко, а с характерным надломом.
Смех вырвался уже без маски: громче, суше, с явным оттенком удовольствия, будто вопрос задел точку, которую давно хотелось задеть.
— Почти, — отозвался Лирхт после короткой задержки. — Однако нет.
Она резко поднялась с корточек. Движение вышло угловатым, раздражённым, будто само тело отвергало услышанное. Внутри поднялась злость — не вспышкой, а плотной волной, требующей выхода.
— Что это значит? — голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Зачем ты держишь меня рядом? Чтобы однажды выгодно разменять — для них?
Терпение, до этого прикрытое сухой иронией, дало трещину. Черты его лица застыли, лишённые даже намёка на прежнюю усмешку.
— Я уже говорил тебе, — голос прозвучал ровно, с подчёркнутым холодом, — скоро ты поймёшь истинную причину своего пребывания здесь. Возвращаемся.
Он остался на месте, преграждая путь, и выжидал — не слов и не оправданий, а безоговорочного подчинения. Давление этой неподвижности, холодной и намеренной, сплелось с его словами, оставляя ей лишь пустоту и неизвестность.
Пальцы сжались до боли, ногти впились в ладони. Воздух перестал слушаться, грудь сдавило изнутри, и мир едва заметно накренился — то состояние, где рассудок ещё цепляется за форму, а страх уже поднимается из глубины.
— Просто так я не вернусь, — сказала она глухо, с упрямством, в котором уже не было просьбы.
Ярость, до этого удерживаемая усилием воли, прорвалась резким, почти слепым импульсом. Шаг оказался стремительным; пространство между ними схлопнулось прежде, чем она успела осознать намерение.
Паулин рванулась в сторону и почти сразу сорвалась на бег, спотыкаясь о корни и мокрую землю. Воздух резал горло, сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Паника накрыла глухо и без предупреждения, стирая направление, превращая лес в сплошную, давящую массу.
Ругательство сорвалось у него сквозь зубы. Лес не давал ей ни укрытия, ни времени. Несколько секунд — и ладонь сомкнулась на плече, рванула назад. Удар спиной о его грудь выбил остатки дыхания; она задыхалась, цеплялась за ткань, пыталась вырваться, но хватка лишь крепла.
— Хватит, — произнёс он негромко.
Слово прозвучало жёстко, без повышения голоса. Он перехватил её, поднял с земли без церемоний и, не позволяя снова сорваться, потащил прочь от люка. Сопротивление не меняло исхода — только ускоряло шаг и усиливало давление.
Дорога назад растянулась в спутанный, рваный ход сквозь кусты и ветви, где каждый шаг отзывался новым срывом. Истерика накрыла постепенно, без слов и формы: тело выворачивало, движения теряли связность, в воздух срывались крики и проклятия, злость распадалась на бессвязные всплески, обращённые во всё сразу. Любое сопротивление оказывалось отчаянным и заведомо бесполезным.
Постепенно силы начали уходить. Судорога схлынула так же внезапно, как пришла. Она ухватилась за его руку, пальцы сжались судорожно, и вместо крика пришёл тихий, глухой плач — без всхлипов, без звука, почти незаметный. Он нёс её дальше, не сбавляя шага, пока лес постепенно редел и путь сам собой выпрямлялся.
К базе Лирхт доставил её молча, всё так же не ослабляя хватки и не позволяя задать ни одного вопроса. К утру дверь казарменной комнаты закрылась на замок — без объяснений, без попытки что-либо назвать вслух.
Мысль о люке не отпускала. Она возвращалась вновь и вновь, настойчиво, почти навязчиво. Под землёй скрывалось нечто, к чему он не желал возвращаться; теперь именно это, а не сам побег, становилось источником тревоги.
Вечером того же дня родовой дом Альвескардов принял их без церемоний. Камень стен держал тепло, но не давал уюта; тьма здесь была не показной, а рабочей, такой же, как в подземных залах культа, только вписанной в человеческий быт. Огонь горел низко, не разгоняя полумрак, а подчёркивая резьбу балок, тяжёлые гобелены и следы старых перестроек.
Гостиная жила дымом. Запах древесного дыма, вина и крепкого алкоголя смешивался с сухим холодом коридоров. Мебель стояла без симметрии, будто расставленная не для приёма, а для долгого разговора, который не требует позы. Камин горел не как украшение — лишь как источник присутствия.
У огня сидел Готье, откинувшись в кресле, с сигарой между пальцев. Пепел он стряхивал прямо в пламя, не глядя. Поблизости расположились несколько советников — без знаков различия, без парадных цветов, с выученной неподвижностью и тяжёлыми взглядами. Они пили молча, позволяя огню и дыму заполнять паузы.
Лирхт вошёл последним. Плащ он не снял, лишь бросил перчатки на стол и остался стоять у края комнаты, не приближаясь к камину. Взгляд скользнул по лицам, задержался на Готье и остановился.
Тишина не была ожиданием. Она была формой власти.
Готье медленно обернулся в кресле. Сигара осталась между пальцами, словно он нарочно не спешил отвечать взгляду напротив. Угол рта дрогнул — не в улыбке, а в аккуратной, ленивой тени насмешки. Лицо при этом оставалось серьёзным, собранным, почти довольным тем, что момент наконец настал.
— Неужели даже с девчонкой у тебя возникают затруднения? — произнёс он спокойно, позволяя словам лечь тяжело и без спешки, с той выверенной насмешкой, которую не нужно было усиливать голосом.
Дым поднялся под балки и застыл, будто подчинившись той же выдержке.
— Любопытно, — продолжил он, не повышая голоса. — Что именно вынуждает её вновь и вновь уходить от тебя?
Готье слегка наклонил голову. Взгляд скользнул по стоящей фигуре, задержался на напряжении плеч — не с интересом, а с холодной, выверенной оценкой.
— Впрочем… — пауза была выдержана точно, без суеты. Пепел отделился от сигары и исчез в огне. — Формулировка неверна.
Голос стал тише, строже, лишённым даже тени притворного участия.
— Меня занимает иное, — произнёс он, чуть понизив голос, с холодной сосредоточенностью, в которой уже не было ни насмешки, ни игры, — по какой причине она перешла к убийству?
Он откинулся глубже в кресле, позволив себе короткий, почти незаметный жест удовлетворения.
— И отчего, — добавил он с выверенной ясностью, — ей понадобилось пробовать плоть?
Воздух в комнате ощутимо уплотнился, словно сказанное легло не вопросом, а приговором, заняв пространство без остатка.
Лирхт шагнул вперёд без спешки, но с явным усилием над собой, будто позволил ярости подняться ровно настолько, насколько счёл допустимым. Шаги легли тяжело, нарушая выверенный ритм гостиной, но не разрушая его полностью. Ладонь оперлась о край стола, и древесина отозвалась тихим, натянутым треском.
— Со своей ты справиться смог? — голос прозвучал низко и собранно, без крика, с холодным нажимом, в котором не было защиты. — Между тем вопрос пропажи Люси в последнее время поднимается не реже разговоров о той, которую, по крайней мере, пока не исключают из числа живых.
Он выпрямился медленно, не отводя взгляда. Челюсть была сжата, скулы обозначились резче обычного; дыхание стало глубже, тяжелее, но контроль оставался при нём.
Готье медленно, почти с неохотой поднялся с кресла. Движение вышло плавным, выверенным, будто он позволял себе встать лишь из уважения к моменту, а не к собеседнику. Пальцы задержались на одежде, поправляя складку, после чего рука осталась на ткани, словно якорь.
Взгляд он отвёл в сторону, не сразу, выдерживая паузу, и только затем заговорил — спокойно, без повышения голоса:
— Полагаю, тебе не требуется напоминать, — произнёс он ровно, не возвращая взгляда, — что ошибка со старшей наследницей стоит дороже, чем небрежность с младшей. Ты предпочёл забыть об этом, брат?
Один из советников медленно кивнул, не поднимая бокала. Движение было почти неразличимым, но его хватило, чтобы изменить тон беседы.
— Девчонка в действительности становится неуправляемой, — произнёс он ровно, без нажима, будто фиксировал факт, а не выносил суждение. — Подобные убийства и вкушение плоти не могут не вызывать вопросов.
Огонь в камине треснул чуть громче, словно принимая сказанное к сведению.
Лирхт дёрнулся вперёд, будто собирался словами взбить и расплескать воздух. Плечи напряглись, корпус подался, шаг сорвался резко, с едва сдерживаемой агрессией. Губы разомкнулись, дыхание хлестнуло, тяжёлое, злое — момент был на грани срыва.
Рука советника взметнулась почти хищно, пересекая движение. Жест вышел коротким, властным, отсекающим, как удар клинка. Взгляд его не зацепился ни за одно лицо; он смотрел в пустоту между фигурами, туда, где сходились интересы, а не люди.
— В сложившихся обстоятельствах порядок дальнейших шагов предельно ясен, — произнёс он тем же ровным, отстранённым тоном. — Контроль над ней, как над носителем права, должен быть установлен без промедления; дом Ленц — приведён в состояние полной управляемости. В случае, если данный механизм окажется неприменим, вопрос подлежит окончательному разрешению.
Рука опустилась спокойно, без резкости. Слова остались висеть в дыму, тяжёлые и окончательные, не требующие ни пояснений, ни согласия.
Сдерживаемое до этого напряжение дало трещину.
Срыв не был внезапным — он развернулся медленно, с той опасной неизбежностью, за которой всегда следует разрушение. Стол опрокинулся с глухим ударом; дерево взвыло, бокалы покатились по каменному полу, вино вспыхнуло резким, тяжёлым запахом и рассыпалось багровыми бликами по трещинам и потёртостям камня. Движение вышло грубым, намеренно лишённым расчёта, будто он сознательно рвал ту форму, в которую его пытались втиснуть.
Лирхт шагнул вперёд и ткнул пальцем в советника, не заботясь о расстоянии.
— Скажи мне, — голос прорезал дым глухо, с надломом, — какое место во всём этом занимает отец?
Пауза повисла тяжело, перекошенная яростью.
— По какому праву он посылает вас в мир людей, — продолжил он, повышая голос, — чтобы вы здесь озвучивали его волю?
Взгляд скользнул по лицам советников, задержался, тяжёлый и презрительный. В этих фигурах не было собственной власти — лишь отражение чужой, спущенной сверху, как приказ, не нуждающийся в объяснениях.
Один из советников медленно облокотился щекой на ладонь. Жест был ленивым, почти скучающим, взгляд — недовольным, направленным на Лирхта так, как смотрят на ребёнка, впервые решившего показать характер.
— Желает ли наследник Его Величества, — произнёс он всё тем же сухим, отстранённым тоном, — чтобы ему было доложено о вашем нежелании подчиняться принятым им решениям?
Ярость прорвалась без вспышки — тяжело и глухо, как ломка льда.
Он шагнул вперёд, сокращая расстояние до опасной близости. Рука взметнулась вновь, уже не в жесте спора, а в откровенной угрозе, и на мгновение показалось, что воздух между ними сжался.
— Заткнись, — выдохнул он резко, сдавленно, будто слово само рвало горло. — Я не спрашивал о том, как усердно ты разносишь его волю.
Он подался ещё ближе, почти сталкиваясь лбами.
— Я спрашивал, — голос сорвался выше, резче, — какое ему вообще дело до смертных.
Потеря контроля вспыхнула под кожей, обостряя каждое слово до предела.
— Не о том, что я перечу его решениям, — бросил он зло, уже без сдержанности, — и не о вашем жалком усердии их повторять.
Готье рассмеялся — негромко, почти лениво, будто происходящее доставляло ему искреннее, не скрываемое удовольствие. Смех быстро угас, но довольство не исчезло; оно осталось в линии рта, в спокойствии плеч, в том, как он позволил напряжению развернуться без малейшего желания вмешаться.
Он отошёл к стене и опёрся о неё спиной, принимая непринуждённую позу. Одна нога согнулась, носок упёрся в камень; жест выглядел почти праздным, чуждым той тяжести, что заполняла комнату.
— Любопытно наблюдать, — произнёс он с ленивым спокойствием, — как то, что прежде давалось тебе без усилия, внезапно стало непосильным.
Угол рта едва заметно дрогнул; довольство он не скрывал.
— Когда-то контроль над женщинами был твоим почти безотказным искусством, — продолжил он мягко, растягивая слова. — В особенности над теми, что уже принадлежали другому… и всё же без колебаний переходили под твою руку.
Слова ещё не успели раствориться в дыму, когда Лирхт рванулся к нему, сминая дистанцию одним резким движением. Ткань камзола оказалась в его кулаке; он дёрнул Готье на себя без расчёта, почти с животной яростью, словно кровь уже была пролита. Пальцы сжались сильнее, дорогая ткань натянулась, треща под давлением.
— Поднимешь тему Миорель ещё раз — я тебя убью, — выдохнул он глухо, в упор, не заботясь ни о свидетелях, ни о том, что последует дальше.
Взгляд Готье лениво скользнул вниз, к смятой у горла одежде, затем столь же неторопливо вернулся к лицу брата — спокойный, почти заинтересованный, лишённый даже намёка на тревогу. Коротким, точным движением он оттолкнул Лирхта, не резко и не грубо, скорее так, как отстраняют неуместное прикосновение, после чего поправил ворот и разгладил ткань ладонью, возвращая ей безупречную линию.
— Она будет возвращаться, — произнёс он всё тем же ровным тоном, в котором удовольствие пряталось за безупречной вежливостью. — Раз за разом.
Он на мгновение поднял взгляд вверх, позволяя себе едва заметную улыбку.
— Прими это как данность, брат, — добавил он, возвращая голову на место уже сухо, с едва скрытой ненавистью.
Лирхт не ответил. Челюсти сжались так, что проступили скулы; дыхание сорвалось, рваное, слишком громкое для этой комнаты. Он резко отвернулся, словно продолжать разговор означало уступить, и шагнул прочь.
Дверь распахнулась с сухим ударом. Шаги прозвучали быстро и тяжело, сбиваясь, пока фигура не исчезла за порогом. Воздух гостиной сомкнулся вновь, оставляя после себя только дым, перевёрнутую мебель и невысказанное раздражение.
Короткий выдох сорвался почти довольным — позволенный уже без оглядки. Плечи расслабились, угол рта дрогнул не в улыбке, а в том особом выражении, которое появлялось у Готье всякий раз, когда сцена разворачивалась именно так, как он ожидал. У стены он остался, не меняя позы, позволяя этому довольству задержаться чуть дольше, чем следовало.
Один из советников повернул к нему голову. Взгляд был спокойным, лишённым упрёка, но в нём читалась та самая холодная трезвость, которая не позволяла подобному настроению укорениться.
— Владыка разочаровывается не избирательно, — произнёс он ровно. — Старший наследник вызывает у него не меньшее недовольство, чем младший.
Слова легли без нажима, как напоминание, а не возражение. Довольство Готье заметно потускнело, словно на мгновение он вспомнил, чьей именно воле служит этот дом. Он оттолкнулся от стены резким, почти раздражённым движением, сбрасывая с себя остатки ленивого спокойствия.
— Возвращайтесь в Царство Тьмы, — произнёс он с той сбивчивой мягкостью, за которой у него всегда пряталось раздражение. — Передайте, что вмешательство более не требуется. Дальше мы справимся сами.
Он сделал короткую паузу, слишком резкую для спокойствия.
— Если же отцу понадобится отчёт, — добавил он уже напряжённее, — отвечать мы будем напрямую. Без вас.
Слова не предполагали отклика. Он отвернулся прежде, чем последняя фраза успела осесть в воздухе, и шагнул прочь от камина, оставляя за спиной жар и дым.
Голос настиг его у самого выхода — ровный, сухой, лишённый личного оттенка, как строка из устава, не допускающая толкований.
— Полномочия наследника не простираются на служителей Повелителя, — произнёс он ровно, с подчёркнутой холодной точностью, не позволяя интонации отклониться ни на йоту. — Наше пребывание здесь соизмеряется его волей и только ею, — добавил он уже жёстче, закрепляя границу. — Мы остаёмся до того часа, который будет определён им.
Он выдержал короткую паузу, позволяя словам закрепиться.
— Недовольство наследника не относится к числу обстоятельств, способных повлиять на исполнение воли Верховного, — завершил он, всё тем же сухим, безапелляционным тоном.
Челюсть Готье едва заметно сжалась; пальцы на мгновение задержались на холодной бронзовой ручке, будто он обдумывал ответ, который не стоил произнесения. Взгляд его не обернулся назад — лишь линия плеч стала жёстче.
Дверь закрылась за ним без хлопка — тяжело, с окончательностью приговора, словно вместе с ней была отсечена не возможность продолжать разговор, а сама иллюзия права его вести.
Утро в дипломатическом крыле особняка Альвескардов пришло без вступлений и без суеты. Свет проникал скупо, ломаясь о высокие окна, оставляя углы зала в полутени. Воздух был плотным, натянутым, словно здесь продолжали удерживать дыхание с прошлой ночи.
За овальным столом уже находились представители дома Райнильд. Их одежды тянулись мягкими линиями, тёплые ткани сохраняли запахи настоев, влажной древесины и воды — мирные, почти лесные. Напротив расположились Альвескарды: тёмные силуэты, выверенные позы, лица без лишних движений, будто высеченные из чёрного камня.
Последним вошёл Лирхт. Он не занял места. Пройдя вдоль стола, остановился у окна, повернувшись к собранию спиной. Холод от его присутствия расходился по мрамору медленно, без шума.
— Мы предлагаем упреждающее действие против остатков Бернсайда и Ленц, — заговорил один из советников Альвескардов. — Быстрое. Конечное.
Райнильды не ответили сразу. Пауза была выдержана намеренно. Лишь затем один из них, мужчина со светлыми волосами, убранными под ткань, сложил руки перед собой.
— Это выходит за пределы согласованного, — произнёс он ровно. — Речь шла о сдерживании. О стабилизации. Не об уничтожении.
Готье, до того сидевший неподвижно, медленно провёл пальцами по краю стола, будто выверяя его линию.
— Стабилизация, — повторил он негромко, с тем ленивым интересом, который скрывает разрезающую точность. — Слово, позволяющее наблюдать за ростом угрозы и именовать это благоразумием.
Взгляд его коснулся Альбрехта и задержался на одно дыхание дольше, чем дозволено вежливостью — не вызов, не просьба, лишь холодная сверка расчёта.
— Дом Ленц не благодарит за отсрочки, — произнёс Готье мягче прежнего, и от этого мягкость стала опаснее. — Время для них — не дар. Это оружие, которым они воздают тому, кто счёл себя щедрым.
Пальцы медленно оторвались от края стола. Пространство между сторонами стянулось, словно воздух был перерезан тонкой нитью.
— При отсутствии обеих наследниц их структура — самая лёгкая цель на этой доске, — продолжил он, уже без намёка на задумчивость. — Центр разрушен. Власть передана регенту. Регент — уязвим.
Пауза легла между сторонами плотным слоем, медленно оседая и стягивая пространство так, будто воздух стал гуще. Никто не спешил нарушить её — каждый позволял напряжению оформиться до конца.
Среди тёмных силуэтов один из старших советников Альвескардов выпрямился почти незаметно, ладонь по-прежнему касалась поверхности стола, словно подтверждая право продолжить мысль.
— Регент удерживает конструкцию лишь по праву временного доверия, — произнёс он без нажима. — Лишённая прямой линии наследования, система держится на единственной точке опоры.
Половица под чьим-то весом тихо отозвалась сухим щелчком, звук оказался неожиданно громким в утренней тишине.
— Удаление этой точки повлечёт не локальное ослабление, — продолжил тот же советник, не меняя темпа. — Речь идёт о каскадном падении. Их дом и связанный с ним союз окажутся втянуты одновременно.
Готье поднял взгляд медленно, словно позволяя словам принять окончательную форму.
— Устранение Шион не будет выглядеть как эпизод, — произнёс он мягко, почти вежливо. — Это станет демонстрацией, после которой две структуры войдут в фазу распада. Их собственная и та, что уже связана с ними обязательствами.
Другой советник, сидевший по правую руку от Готье, чуть изменил угол линии плеч, не поднимаясь, но обозначив готовность вмешаться. Его пальцы легли на стол ровно, без суеты.
— Сдерживание в подобных условиях есть не благоразумие, а отсрочка усиления противника, — произнёс он без нажима, словно констатируя очевидное. — Они не отступают. Они уплотняют контур. Восстановленный центр сделает любой удар несоизмеримо дороже.
Слова легли в пространство без нажима, без интонационного всплеска, оседая тяжёлым выводом, в котором не оставалось места для сомнений.
Представитель Райнильд позволил этой конструкции оформиться до конца, выдержав паузу так, будто проверял её прочность, и лишь затем ответил.
— Вас тревожит не укрепление структуры, — произнёс он спокойно, не повышая голоса. — Вас тревожит возможность того, что удар вернётся к вам. Возможность, что Паулин окажется не тем фактором, на который вы рассчитывали.
Тень улыбки коснулась губ Готье — едва различимая, почти вежливая, и оттого более опасная.
— Факторы редко сохраняют исходную природу, — произнёс он мягко, позволяя словам лечь без нажима. — Именно поэтому их либо закрепляют, придавая форму, либо устраняют, пока они не обрели собственной воли.
Воздух в зале стал плотнее. Где-то под потолком тихо щёлкнула балка, звук прозвучал отчётливо, будто пространство само отмечало смену интонации.
— Паулин не является предметом этого обсуждения, — произнёс Лирхт, не оборачиваясь, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Вы слишком долго сохраняете удобную неопределённость. Нас интересует одно: вы остаётесь в пределах общего решения или выходите за его границы.
Альбрехт не изменил позы сразу. Пальцы его медленно разжались, ладони легли ровнее, будто возвращая себе прежнюю безупречную собранность.
— Дом Райнильд не ведёт переговоры на языке ультиматумов, — произнёс он спокойно, слегка подаваясь вперёд. — Союз не является инструментом давления. Он предполагает равенство сторон.
Готье чуть наклонил голову, будто соглашаясь с формулировкой.
— Союз предполагает распределение риска, — сказал он ровно. — Не уклонение от него.
Слова не были произнесены с нажимом, однако в их сдержанности прозвучал упрёк, обращённый не к личности, а к позиции.
— В таком случае подтвердите собственную формулу, — продолжил Лирхт тем же холодным тоном. — Примите участие в действии и закрепите его решением. Либо официально обозначьте дистанцию. Иное будет истолковано как отказ от общего направления.
Альбрехт не отвёл взгляда, но пальцы его едва заметно сжались, нарушая прежнюю безупречную неподвижность. Пауза длилась на долю мгновения дольше, чем требовал протокол. В ней проступила тень расчёта — недавняя договорённость с Шион о помолвке Паулин и его племянника теперь ложилась на стол невидимым грузом.
— Что изменилось, Альбрехт? — произнёс Лирхт, не меняя положения у окна. — Неужели произошло нечто, о чём сочли излишним поставить нас в известность, что теперь само наступление требует для вас оправданий?
Вопрос лёг точно, без повышения голоса, с той ясностью, которая исключает притворство и оставляет лишь необходимость ответа. Альбрехт выпрямился медленно, опираясь ладонями о холодную поверхность стола; движение было рассчитано до малейшей паузы, как и формулировка, давно сложившаяся в его уме.
— Дом Райнильд считает необходимым отложить данное обсуждение, — произнёс Альбрехт, не отводя взгляда и не меняя интонации; в голосе его отсутствовала просьба, оставалась лишь фиксация позиции. — Нам надлежит провести внутреннее совещание и лишь затем представить окончательную позицию. Поспешность в подобном вопросе была бы недопустима.
Братья отреагировали почти синхронно: Готье позволил себе короткий, лишённый веселья выдох, будто соглашаясь с неизбежностью происходящего, тогда как в неподвижности Лирхта у окна проступила та же самая реакция — не смех, а жёсткость, сведённая в линию плеч и челюстей; сходство было очевидным, различие — в способе его демонстрации.
— Совещание, — мягко повторил Готье; насмешка в его голосе была тонкой, почти невесомой, но оттого лишь точнее, словно само слово оказалось недостаточным для прикрытия нерешительности.
Неподвижность плеч и едва проступившее напряжение в линии челюсти Лирхта уже говорили о принятом решении; в затянувшейся тишине мысль о скрытом расчёте со стороны Райнильдов оформлялась всё отчётливее, и отсрочка переставала выглядеть уступкой — она превращалась в холодный инструмент наблюдения, время, дарованное не для сомнений, а для вскрытия их истинного намерения.
— Вам предоставляется неделя, — прозвучало коротко и без колебаний. — Не более.
Тем же выверенным, сухим тоном продолжил Готье, не повышая голоса и не позволяя интонации смягчить смысл сказанного:
— По истечении этого срока отсутствие позиции будет расценено как сознательный отказ от сотрудничества.
Прямота взгляда не дрогнула — приняв озвученные условия без видимого сопротивления, Альбрехт не отвёл глаз и не позволил лицу выдать ни раздражения, ни тени сомнения. Делегаты дома Райнильд поднялись размеренно, без лишних движений; ни один не обернулся, и их шаги растворились за дверью, оставив в воздухе лишь приглушённый, едва уловимый след хвои и холодной влаги.
Лирхт повернулся лишь тогда, когда дверь закрылась, и холод в зале стал ощутимее без постороннего присутствия. Взгляды советников не искали его лица — они оценивали последствия, просчитывали темп, измеряли допустимую паузу.
С другого края стола голос прозвучал ровно и отстранённо, будто речь шла не о людях, а о перемещении фигур на доске; интонация не допускала спора и не предполагала сочувствия.
— Райнильды демонстрируют избыточную осторожность, — прозвучало без изменения тембра; пальцы говорившего медленно сомкнулись на подлокотнике, словно фиксируя вывод. — Подобная затяжка работает не в нашу пользу и усиливает их позиции под прикрытием нерешительности.
Взгляд второго советника скользнул по столу и остановился на тёмной поверхности древесины, будто окончательное решение уже отражалось в её полировке; голос его вступил без паузы, холоднее и строже по смыслу:
— Паулин должна быть выведена из орбиты их влияния до того, как они окончательно оформят на неё притязание, — пауза была короткой, расчётливой. — Любое промедление увеличивает вероятность её утраты как инструмента воздействия.
Слова не звучали приказом — они фиксировали норму действия, неизбежную при подобном раскладе.
— Задержка в подобных обстоятельствах трактуется как слабость, — завершил тот же голос, без нажима, но окончательно.
Ответа не последовало. В воздухе закрепилось не требование, а направление действия.
Слухи опередили гонцов. Спустя сутки после встречи северный сектор базы Альвескардов был поражён не тайной диверсией, а прямым ударом: огонь прошёл по складам и внешнему периметру с точностью, не допускавшей случайности. Пламя двигалось по заранее выверенной линии, словно чья-то рука уже знала слабые места камня и дерева. К рассвету балки ещё тлели; гарь осела в сводах, в ткани одежды, в дыхании. В штабе не кричали — действовали.
Совета Лирхт не созывал. Решение оформилось прежде, чем угли потемнели. К полудню он пересёк границу владений Райнильдов без эскорта и без посольской формулы.
Во внутреннем дворе его ожидал не Альбрехт.
Под аркадой стоял Марко Райнильд — племянник Альбрехта, тот самый, чьё имя уже было связано с помолвкой, заключённой за спиной Паулин. Лицо его сохраняло выверенную сдержанность наследника, призванного говорить от имени дома, но не раскрывать собственных мыслей.
— Удар нанесён спустя сутки после нашей встречи, — произнёс Лирхт без приветствия. — Цель выбрана безошибочно. Подобная точность редко принадлежит случаю.
Взгляд Марко не дрогнул; неподвижность фигуры под аркадой казалась выверенной до мелочи, как у человека, привыкшего держать равновесие под давлением и не выдавать внутреннего расчёта.
— Обвинение требует доказательства, — прозвучало ровно, без нажима; тон оставался сухим, а пауза между фразами — рассчитанной. — Намерение не исключает совпадения.
Дистанция сократилась на шаг, и холод двора будто стал плотнее; напряжение не выражалось в жесте, оно ощущалось в воздухе.
— Совпадение предполагает хаос, — ответил Лирхт жёстко, не повышая голоса. — Здесь — расчёт. Удар пришёлся туда, где усиливался контроль. Сторонняя рука не владеет столь точным знанием.
Молчание растянулось, но не стало уступкой. Под тенью свода вновь прозвучал спокойный голос Райнильда, и в нём не было ни спешки, ни сомнения.
— В нынешнем положении лишь Шион способна искать выгоду в подобном смятении. Власть её держится на тонкой нити; ослабить вас — единственный способ укрепить собственную позицию.
Резкий выдох сквозь зубы выдал раздражение Лирхта прежде, чем слово было произнесено; линия челюсти обозначилась отчётливее.
— Ересь, — отрезал он, и взгляд его стал тяжёлым. — Шион слишком уязвима для открытого шага. Первый удар стал бы для неё приговором. Перекладывать вину на стоящего на краю падения — приём удобный, но не истинный.
Спор не последовал; подчинённая выдержка Марко не дала трещины. Короткий поклон был точным и лишённым подобострастия.
— Если вам ведомо доказательство причастности нашего дома, — произнёс он с прежней мерой, — представьте его, и ответ будет дан по чести. При отсутствии такового прошу воздержаться от заявлений, не подкреплённых фактом.
Выпрямление было медленным и безупречным, словно жест завершал не разговор, а формальный обряд.
— Дом Райнильд не скрывает клинок в дыму.
Взгляд Лирхта задержался дольше дозволенного, испытывая спокойствие на прочность, словно ища в нём трещину.
Марко отвёл глаза и удалился без поспешности, не нарушив выверенного шага.
Двор остался пуст и нем; ни следа борьбы, ни открытой вины. Лишь сдержанное напряжение, не получившее выхода, повисло под сводами — предвестием более жёсткого действия.
Путь к Бернсайдам занял меньше времени, чем требовали приличия. К вечеру того же дня под сводами резиденции уже звучал отчёт — не оправдательный, а исполненный в точности с ранее оговорённым намерением.
Комнаты не знали ни пыли, ни беспорядка; даже ночь здесь ложилась на тяжёлые портьеры аккуратной складкой, как вышколенная прислужница. Сегодня же тишина не была покоем — она выжидала, словно дом сам прислушивался к последствиям сделанного шага.
У длинного стола, покрытого дорожными пергаментами и запечатанными письмами, стояла Шион; печать легла на воск без дрожи лишь после того, как доклад был дослушан до конца.
— Удар нанесён, — произнёс Марко тихо, не меняя положения под аркадой и удерживая руки сцепленными за спиной. — Склады повреждены. Смятение поднято. Следы оставлены так, как было оговорено.
Пальцы Шион замерли над картой; дыхание её не изменилось, но тишина в комнате стала плотнее, ожидая следующего слова.
— Альвескарды? — спросила она, не поднимая головы; пауза между слогами была точной, как отметка на пергаменте.
Марко выдержал короткое молчание, позволяя вопросу прозвучать полностью, прежде чем дать ответ.
— Подозрение обращено к Бернсайдам, — произнёс он ровно, не позволяя взгляду дрогнуть. — Лирхт прибыл лично; прямого обвинения не последовало, однако направление мысли обозначено.
Край карты лёг под её ладонью ровнее; движение было медленным и выверенным.
— Значит, отвлечение достигнуто, — произнесла Шион тихо; выдох её закрепил вывод без тени удовлетворения.
Взгляд Марко скользнул по пергаментам, затем вернулся к ней, словно сверяя расчёт с реальностью.
— Райнильды не приняли открытого решения, — продолжил он тем же размеренным тоном. — Потому было избрано действие, вынуждающее их смотреть в сторону Бернсайдов и искать виновного там, где удобно искать.
Медленно повернувшись, она встретила его взгляд; в выражении лица не было ни благодарности, ни сомнения — лишь ясность намерения.
— Пока они заняты поиском источника пламени, мы возвращаем принадлежащее дому, — сказала Шион, удерживая его взгляд. — Паулин не останется в их распоряжении дольше необходимого срока.
Лёгкое движение подбородка со стороны Марко обозначило принятие логики, но не снятие риска.
— Альбрехт полагает, что времени немного, — заметил он, слегка склоняя голову. — Подозрение способно изменить направление быстрее, чем мы рассчитываем.
Взгляд её стал жёстче; пальцы сомкнулись на краю стола.
— Промедление лишь углубит трещину, — произнесла она, отступая от стола и уже выстраивая в уме дорогу к базе Лирхта; взгляд её скользнул по карте, будто закрепляя решение. — Я отправляюсь за ней — не в их залы с притворным гостеприимством, а туда, где он удерживает её под видом охраны и именует это порядком. Пусть их взоры остаются прикованы к пеплу и обвинениям, пока наш шаг будет совершен вне дыма и показного смятения.
Плечи Марко едва заметно выпрямились, словно решение прозвучало окончательно.
— Смятение продлится недолго, — произнёс он спокойно; в этой спокойности ощущалось предупреждение о скором изменении расстановки сил.
Шион перевела взгляд к двери, где ожидал слуга; пауза длилась ровно столько, чтобы приказ стал неизбежным.
— Достаточно. Подготовить лошадей. Выезд на рассвете, — произнесла она без повышения голоса; распоряжение прозвучало как уже свершившееся.
Шаги по мрамору отозвались сухим эхом. Это было не следование за чужим ударом, а использование его как прикрытия для собственного шага.
В другом крыле той же ночи воздух был плотнее, ниже, с привкусом сырости и железа. Казарменная комната не предполагала ни шелка, ни изящества — голые стены, узкая койка, запертое окно под самым потолком. Дверь открывали лишь по нужде и под сопровождением; пищу передавали внутрь без слов, через узкий проём, после чего засов возвращался на место. Остальное время она оставалась заперта — не по часам, а по воле тех, кто держал ключи.
Тело Паулин лежало на жёстком одеяле неподвижно слишком долго, чтобы это выглядело естественно. Дыхание выровнено, пульс сдержан. Пальцы скользнули под матрас и нащупали холодный металл, заранее выломанный из крепления умывальной чаши и заточенный о каменный край стены. Клинок лёг в ладонь без звука, после чего она медленно, не меняя ритма дыхания, спрятала его под складки одежды, прижав лезвие к внутренней стороне предплечья так, чтобы ткань скрыла отблеск стали.
Первый крик разорвал тишину резко, срываясь на хрип; звук получился надломленным, слишком человеческим, чтобы его игнорировать. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыню, зубы сомкнулись так, что кровь выступила на внутренней стороне губы. Слюна, смешанная с этой кровью, стекла по подбородку густой пеной.
Шаги по коридору сбились, потом ускорились. Ключ провернулся в замке грубо, без осторожности.
Дверь распахнул сторожевой наёмник — грубая кожа на плаще, запах дешёвого табака и пота. Судороги на полу заставили его замереть лишь на мгновение; пальцы дёрнулись к ножнам скорее по привычке, чем из осторожности.
— Ты чего тут корчишься? — бросил он резко, шагнув внутрь и тут же остановившись, словно не желая марать сапоги о камень рядом с бьющимся телом.
Пена стекала на камень, дыхание рвалось с сипом. Закатившийся взгляд на долю мгновения зацепился за его сапоги — грязные, с засохшей глиной на носках.
Лицо наёмника перекосило не от жалости, а от брезгливости. Он цыкнул, сплюнул в сторону и шагнул назад, будто боялся, что припадок заразен.
— Да ну тебя к чертям… — пробормотал он, уже пятясь к выходу. — Щас командующего позову, пусть сам разбирается, что ты тут устроила.
Створка хлопнула глухо; замок не повернулся — рука его дрогнула от спешки, а страх оказался сильнее привычки проверять засов, и шаги сразу же удалились, эхом растянувшись по коридору и растворившись за поворотом.
Едва звук окончательно стих, тело на полу обмякло мгновенно. Дыхание выровнялось, пена была стёрта тыльной стороной ладони. Клинок уже лежал в руке, скрытый грубым рукавом.
Движение к шкафу — низкому, деревянному, с перекошенной дверцей — было быстрым, но без паники. Внутри пахло сырой тканью и старым потом. Паулин втянула ноги, прижалась спиной к доске, оставляя щель ровно настолько широкой, чтобы видеть комнату.
Тишина вернулась, но стала иной — напряжённой, наполненной ожиданием чужих шагов.
Они появились быстрее, чем рассчитывал страх: уверенный шаг впереди, сбивчивый следом. Дверь распахнулась резче прежнего. В проёме возникла высокая тень; за ней — тот самый наёмник, уже без бравады, с пересохшими губами и беспокойным взглядом.
Взгляд скользнул по полу, по койке, по пустому углу. Отсутствие на полу бьющегося тела повисло в воздухе тяжёлым провалом.
— Где она… — выдохнул наёмник, не договорив, и шагнул внутрь, словно надеялся, что тело просто перекатилось под кровать.
Смех прозвучал тихо, почти лениво. Он не был громким, но отозвался в тесных стенах острее любого крика. Голова Лирхта чуть повернулась в сторону двери; в его лице не появилось ни удивления, ни досады.
— Прочь, — произнёс он спокойно, но в голосе уже проступала сталь, и взгляд, брошенный на наёмника, оказался достаточным, чтобы тот попятился.
Кивок вышел слишком частым, почти суетливым. Наёмник отступил к выходу, цепляя плечом косяк, и исчез в коридоре, стараясь не смотреть по сторонам.
Оставшись один, Лирхт медленно прошёл к столу. Пальцы скользнули по его поверхности, проводя линию по тёмному дереву, будто он смахивал невидимую пыль. Движение было неторопливым, почти задумчивым — как если бы отсутствие в комнате стало не провалом, а началом расчёта.
Доска шкафа за спиной едва слышно дрогнула.
Рывок был резким, без предупреждения. Дверца распахнулась, и из темноты вылетела узкая тень; сталь сверкнула на уровне груди, направленная без колебаний.
Разворот произошёл мгновенно. Рука перехватила запястье в полёте, вторая ударила в плечо, меняя траекторию. Тело Паулин врезалось в створку шкафа спиной; древесина глухо отозвалась, воздух вышибло из лёгких.
Пальцы Лирхта сомкнулись на её кисти с холодной точностью. Надавливание было не резким, а расчётливым — достаточно сильным, чтобы кость отозвалась болью. Клинок дрогнул, звякнул о камень и скользнул по полу, остановившись у ножки стола.
Лицо оказалось слишком близко к её лицу; дыхание не сбилось ни на долю.
— Похоже, — произнёс он тихо, удерживая её запястье прижатым к дереву, — ты до сих пор не усвоила простую вещь: отсюда не уходят. Впрочем, должен признать, твоя дерзость оказалась почти изящной.
Слова были сказаны без повышения тона, но давление пальцев усилилось на мгновение — напоминание о разнице в силе.
Шкаф за их спинами скрипнул под напряжением. Пространство между ними почти исчезло; попытка вырваться встретила лишь дополнительный упор ладони в её плечо, фиксирующий движение.
Металл на полу ещё дрожал, отражая тусклый свет из окна.
Смех сорвался неожиданно — сначала глухой, потом выше, тоньше, почти надломленный. Плечи под его рукой дрогнули не от попытки вырваться, а от этого странного, неуместного веселья; глаза блеснули лихорадочно, будто происходящее было не провалом, а фарсом.
— Ладно, — выдохнула она сквозь смех, глядя ему прямо в лицо и не отводя взгляда даже под давлением пальцев, — отпусти. Мне здесь скучно в одиночестве. Ты ведь должен понимать, как это утомляет.
Последние слова прозвучали почти доверительно, с насмешливым наклоном головы, словно они обсуждали вечерний приём, а не сорванное нападение.
Пауза затянулась на долю удара сердца. Затем пальцы разжались так же внезапно, как сомкнулись; ладонь отступила, освобождая её запястье без рывка, без толчка.
Короткий смех, тихий и сухой, сорвался уже с его стороны. Он отступил на шаг, рассматривая её так, как рассматривают странный механизм, внезапно проявивший неожиданный изъян.
— Скучно, — повторил он негромко, с едва заметным изгибом губ. — Придётся научиться терпению.
Расстояние сократилось без видимого усилия, словно само пространство уступило ей шаг. Движение было точным, лишённым спешки; она остановилась вплотную, так что её тень легла на его грудь, а край рукава едва ощутимо коснулся его ладони.
— Что именно ты имеешь в виду? — произнесла она негромко, удерживая взгляд неподвижным; линия подбородка оставалась твёрдой, несмотря на внутреннее напряжение, стягивавшее мышцы.
Едва заметная усмешка коснулась его лица. Взгляд задержался на её глазах дольше необходимого, как если бы он проверял не слова, а предел её выдержки.
— Я позволю себе обдумать вопрос о твоей свободе, — ответ прозвучал мягко, почти вежливо, — когда ты перестанешь создавать мне поводы для вмешательства и научишься отличать дерзость от расчёта.
В его интонации не было угрозы — лишь спокойное удовлетворение тем, что её раздражение оказалось предсказуемым.
— То есть побег для тебя всего лишь способ занять себя? — её голос остался ровным, однако в глубине взгляда вспыхнула искра ярости; маска хладнокровия дала трещину, и унижение прозвучало острее, чем удар.
Короткий кивок стал единственным ответом. Он уже отвернулся, шагнул к двери так спокойно, будто разговор исчерпал себя задолго до её последней реплики; интерес угас быстрее, чем возник.
Она шагнула перед ним, преграждая путь, не касаясь — лишь становясь препятствием. Разница в росте была почти унизительной: её макушка упиралась где-то под его ключицами, не дотягиваясь до них, однако она не отступила. Нога резко ушла назад, каблук ударил в створку, и дверь захлопнулась с глухим звуком, отрезая выход.
Несколько мгновений она смотрела на него молча; в этом взгляде отчаяние уже не скрывалось, но гордость всё ещё держала её в узде, не позволяя ни одному чувству взять верх.
Пауза дрогнула, и её движение изменилось без резкости, почти незаметно. Она приблизилась ещё на полшага, сокращая и без того опасную дистанцию так, что между ними почти не осталось воздуха. Пальцы поднялись медленно, будто решение ещё можно было отменить, и всё же коснулись ткани его рубашки. Кончик ногтя описал неровный круг, потом ещё один — жест неуверенный, выученный на ходу.
— Должно быть, моё присутствие всё же не столь тягостно для тебя, раз ты до сих пор не вышел за эту дверь, — произнесла она тихо; слова прозвучали неровно, будто подбирались на ощупь, и даже ей самой было неясно, к чему должна привести эта попытка.
Фраза прозвучала странно — не приглашение, не угроза, а попытка нащупать незнакомый язык. Она не отвела руки, хотя сама, казалось, не до конца понимала, что делает.
Смех прорвался резко, без попытки смягчить его или скрыть; он ударил в стены и вернулся к ним эхом, грубым и неприкрытым.
Голова откинулась чуть назад, в глазах вспыхнуло откровенное веселье — не злое, но и не снисходительное, скорее удивлённое тем, что она осмелилась на подобный жест.
— Ты всерьёз решила играть в это со мной? — произнёс он сквозь смех, не понижая голоса; интонация была лишена тепла, в ней читалось лишь ясное, почти ленивое понимание её неумелой попытки.
Шаг назад вышел неловким — слишком быстрым для хладнокровия. Взгляд скользнул мимо него, зацепился за тёмный угол комнаты, будто там было легче дышать. Пальцы поднялись к виску; она поправила выбившуюся прядь, медленно заправляя её за ухо, выигрывая этим жестом несколько мгновений тишины.
— В воображении это выглядело иначе, — произнесла она, не глядя на него; голос прозвучал тише прежнего, ровный по форме, но с едва заметной шероховатостью, выдавшей раздражение на саму себя.
Смех вспыхнул снова — уже без сдержанности, открытый, почти оглушительный в тесных стенах. Он не пытался его подавить; плечи дрогнули, дыхание сбилось на короткий миг, и даже отступившая было холодность не сразу вернулась на место.
Веселье было не жестоким — скорее беспощадным в своей ясности, как если бы её неловкость оказалась слишком честной, чтобы не вызвать смех.
Звук постепенно иссяк, но уголок его рта всё ещё оставался приподнятым. Взгляд скользнул по ней внимательнее прежнего — не как на противника, а как на редкое, неожиданное зрелище.
— Неужели госпожа всерьёз намерена снизойти до того, чтобы разделить ложе с наёмником ради жалкой иллюзии свободы? — произнёс он лениво, без тени сомнения; насмешка прозвучала изящно и холодно, словно сама мысль об этом уже доставляла ему тихое удовольствие.
Последние слова прозвучали без нажима, однако между ними легли тяжёлым, холодным смыслом.
Паулин выдохнула — медленно, как будто вместе с воздухом выпускала остатки его смеха. Спина выпрямилась без резкости, плечи успокоились. Кашель сорвался коротко, приглушённо; ладонь на мгновение задержалась у губ и так же спокойно опустилась. Лицо стало серьёзным, слишком серьёзным для сказанного.
— Получается… так, — слова прозвучали мягче, чем следовало; пауза перед последним слогом выдала лёгкую заминку, пальцы сомкнулись неуверенно, словно она сама удивилась собственной прямоте.
Пауза легла между ними плотной пластиной. Ни оправдания, ни попытки сгладить сказанное. Только спокойное принятие формулировки, словно она сама положила её на стол и позволила ему рассмотреть.
Голова его чуть склонилась, едва заметный кивок вышел ленивым и удовлетворённым.
— Тем лучше для меня, — произнёс он спокойно; взгляд стал холоднее, словно подтверждая собственную догадку.
Брови Паулин едва сошлись. Плечи не дрогнули, однако в глазах мелькнуло короткое, неподготовленное недоумение. Она не отвела взгляда, но смысл его фразы явно не уложился в ожидаемую схему насмешки.
— Лучше… что именно? — голос прозвучал ровно, почти сухо; пауза перед вопросом выдала лёгкое замешательство, которое она не успела до конца скрыть.
Ответа не последовало. Он приблизился без спешки, с сухой аккуратностью человека, доводящего до конца давно принятое решение; шаги были тихими, расстояние исчезло прежде, чем она успела осмыслить его намерение. Пальцы легли на грубую ткань чужой рубашки — слишком широкой, наспех затянутой; верхняя пуговица поддалась, затем вторая. Движения оставались точными и спокойными, лишёнными порыва — только холодный расчёт.
Паулин замерла. Недоумение вспыхнуло и было подавлено почти сразу; взгляд скользнул по его рукам и вернулся к лицу, где не нашлось ни объяснения, ни насмешки. Мысль возникла внезапно, неловкая и почти постыдная: если он собирается взять своё сейчас, возможно, вместе с этим появится хоть иллюзия выхода — из комнаты, из чужой одежды, из положения вещи. Она молчала; подбородок оставался приподнятым, дыхание стало глубже и осторожнее. Он не смотрел ей в глаза, сосредоточенный на пуговицах так, словно происходящее было всего лишь необходимым действием.
Ткань постепенно покидала её плечи; чужая рубашка скользнула вниз, за ней последовали остальные, не подходящие по размеру вещи — всё так же без спешки, без лишнего движения. В этом не чувствовалось ни страсти, ни торопливого намерения, только методичная завершённость.
Когда он закончил, между ними повисла короткая тишина. Паулин несколько мгновений смотрела на себя, будто пытаясь заново определить границы собственного тела, затем перевела взгляд на него. Обратно — на себя. Ни приказа, ни пояснения не последовало, и это отсутствие слов оказалось куда тяжелее любого требования. Она не понимала, чего он ждёт, должна ли отступить, закрыться, заговорить — или просто стоять.
Он тяжело выдохнул, медленно, с заметным усилием, словно устал не от действия, а от необходимости удерживать что-то внутри.
Гнев поднялся резко, почти облегчением, выжигая остатки растерянности. Щёки вспыхнули, пальцы впились в собственные ладони; унижение, ещё мгновение назад сковывавшее дыхание, переломилось в жёсткую, почти отчаянную злость. Взгляд стал прямым, обнажённо резким.
— Либо делай… либо уходи, — слова вырвались рвано, почти на грани срыва; голос дрогнул, не выдержав напряжения, и в этой дрожи уже не осталось попытки сохранить достоинство.
Он медленно закатил глаза, будто её вспышка лишь подтвердила ожидаемое. Лицо на мгновение утратило привычную собранность — в выражении проступило сухое раздражение.
— Как будто мне больше заняться нечем, кроме как разыгрывать перед тобой деликатность, — произнёс он ровно; в голосе не было ни насмешки, ни грубости — только усталое безразличие человека, которого чужая неопытность нисколько не трогает.
Что-то в ней оборвалось. Сопротивление, злость, остатки гордой выпрямленности — всё рухнуло сразу, будто больше не имело смысла держаться.
— Тогда… побыстрее, — выговорила она глухо, почти через силу.
Она отвернулась прежде, чем выражение её лица успело выдать слишком многое, и прошла к кровати прямой, напряжённой походкой. Движения казались нарочито спокойными, но в этой ровности уже чувствовалась капитуляция. Матрас тихо прогнулся под её весом; она легла, вытянулась, глядя в сторону стены так, словно происходящее касалось не её.
Его ладонь медленно поднялась к лицу. Лирхт закрыл глаза, прижал пальцы к переносице и тихо рассмеялся — коротко, неверяще, почти устало, как смеются над нелепостью, в которую их только что втянули.
Ярость вспыхнула мгновенно. Она не повернула головы, но плечи напряглись, дыхание стало резче; в этом смехе ей послышалось нечто унизительное, окончательное, будто её уже перестали воспринимать всерьёз.
Он перестал смеяться так же внезапно, как начал. Несколько мгновений стоял неподвижно, затем шагнул к кровати. Его силуэт почти растворился в полумраке: единственный свет пробивался сквозь мутное стекло узкого окна, разливаясь по комнате блеклой лунной полосой. Свет ложился на его плечи, обрывался на полу, не доходя до стен, и от этого пространство казалось ещё теснее.
Тень накрыла её раньше, чем матрас снова тихо скрипнул уже под его весом.
Дыхание её оставалось неровным, слишком осознанным для притворного спокойствия. Взгляд упирался в холодную стену, пока рядом смещался воздух, пока чужое тепло становилось ощутимым. Ни приказа, ни грубости — только тяжёлая неизбежность, от которой уже нельзя было отступить.
Луна на мгновение вышла из-за облака, и бледный свет скользнул по её плечу, по линии шеи, по смятым складкам чужой одежды, брошенной у кровати. Затем комната снова погрузилась в густую серость.
Странное ощущение коснулось её — тихое, почти узнаваемое. Близость не показалась чужой; напротив, в ней проступило смутное, необъяснимое чувство, будто тело уже помнит его раньше разума. Напряжение ослабло само собой, пальцы дрогнули и вместо того, чтобы оттолкнуть, потянулись навстречу.
Она медленно повернула голову. Взгляд задержался на его лице, различимом лишь наполовину, и в этом полусвете черты показались неожиданно знакомыми. Дыхание сбилось, стало глубже. Она приблизилась первой — осторожно, словно проверяя собственное наваждение, — и коснулась его губ коротким, неуверенным поцелуем.
Он заметно замер, и это короткое оцепенение почти сразу растворилось в тишине. Удивление мелькнуло быстрее тени, однако он не отстранился; ладонь легла у её виска с неожиданной мягкостью, а в следующем движении он уже отвечал, принимая предложенное без вопросов, словно не желая разрушать внезапно возникшее притяжение.
Время утратило очертания, растеклось между редкими звуками и приглушёнными движениями; ночь сомкнулась вокруг них плотнее стен. Когда всё стихло, она ещё некоторое время лежала неподвижно, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. Тело налилось тяжестью, но в этой тяжести впервые за долгое время не было напряжённого ожидания — только глухая, почти спасительная усталость.
Глаза закрылись сами, и это было не как бегство, а скорее как передышка, когда больше не осталось сил сопротивляться. Сон пришёл быстро и глубоко, без сновидений, будто ночь просто приняла её в себя.
Проснулась она резко, словно чья-то рука коснулась самой кромки сна и тут же исчезла. Едва различимый шорох растворился в казарменной тишине, где даже дыхание звучало слишком громко. Паулин приподнялась на локтях, щурясь от непривычного света: на грубо сколоченном столе горел узкий фонарь, отбрасывая жёлтое, дрожащее сияние, из-за которого тени медленно скользили по стенам и комната казалась живой.
Он стоял вполоборота — уже в брюках, босой, с обнажённой спиной, по которой рваными полосами тек свет. Плечи выглядели жёстче, движения — собраннее, будто ночь не коснулась его вовсе. У основания шеи темнело клеймо: резкая буква «А», вписанная в знак, где тонкие языки огня обвивали череп. Символ Альвескардов читался безошибочно, и сон окончательно слетел с неё.
Она подтянула простыню выше, только теперь ощутив холод на коже, опустила взгляд — и замерла. Багровое пятно проступало слишком явственно. Осознание поднималось медленно, тяжело, словно тело выныривало из ледяной воды. Горло сжалось; слово ещё не оформилось, но правда уже стояла перед ней — бесповоротная.
Лирхт обернулся раньше, чем она успела скрыть выражение лица. Спокойствие его взгляда было почти оскорбительным.
— Ты понимаешь, с кем провела эту ночь? — голос его прозвучал ровно, без нажима; он смотрел на неё так, будто речь шла о чём-то уже решённом.
Паулин замерла на вдохе. Взгляд метнулся к клейму на его шее и вернулся обратно — теперь уже с откровенным, почти болезненным пониманием. Мысль соединилась с другой слишком быстро: имя, произнесённое им в начале, вспыхнуло в памяти, словно давно слышанное в залах, где шептались о врагах.
— Когда ты назвал своё имя… — голос её надломился; пальцы сильнее вцепились в простыню. — Оно показалось знакомым. Словно я уже слышала его где-то — в залах, в разговорах, в перечнях врагов. Я подумала об этом и отмахнулась. Не связала. Не поняла.
Тишина сгустилась; понимание встало между ними, как вынесенный приговор.
— Лучше бы ты был наёмником, — произнесла она ровнее, но резче. — Без имени. Без дома. Без знака за спиной. Тогда это осталось бы унижением, а не переходом на сторону врага.
Губы её побелели; взгляд стал тяжёлым, неподвижным.
— Шион убьёт меня, — сказала она глухо. — Правда будет на её стороне.
Он едва заметно склонил голову, словно уточнял услышанное, затем тихо усмехнулся — без тепла, без участия, как над неудачно построенной логикой.
— Разница принципиальна лишь для тебя, — отозвался он холодно, и в голосе не прозвучало ни тени сомнения. — Произошедшего это не меняет.
Она резко выпрямилась, забыв о простыне, которую всё ещё стискивала у груди.
— Не меняет? — голос её сорвался, стал резким. — Ленц и Альвескарды убивают друг друга при каждой встрече. Я бежала, чтобы не стать разменной фигурой… и легла под врага. Для тебя это всё ещё «не меняет»?
Короткий смешок сорвался с губ; взгляд остался неподвижным, ясным, лишённым участия. Свет фонаря жёстко очертил скулы, подчеркнув холодную собранность.
— Факты не зависят от твоего потрясения, — произнёс Лирхт ровно; голос звучал без нажима, как фиксирование результата. — Выбор сделан. Следуют последствия.
Пальцы побелели, ткань под ними натянулась до треска; Паулин удержала ответ на вдохе, позволяя ярости собраться в плотный ком.
— Выбор делают, когда понимают, под чем ставят своё имя, — произнесла она глухо, сдерживая дрожь; подбородок поднялся упрямо. — Тебе было известно, кто перед тобой; ты понимал, что для моего дома значит эта ночь и во что всё обратится, если об этом узнают. Молчание было расчётом.
Лирхт выслушал без паузы и без реакции; едва заметное движение плеч означало согласие с услышанным, не больше.
— Вопросов не прозвучало, — ответил он сухо; интонация напоминала строку из отчёта.
Короткий смех сорвался с её губ; в нём не было веселья, только злость.
— Удобно, — бросила Паулин, и взгляд её стал жёстким, почти обвинительным.
Спор продолжен не был. Лирхт наклонился, ухватил край простыни и одним выверенным движением вытянул ткань из-под неё. Матрас зашуршал, холод коснулся кожи; она дёрнулась, сжав зубы.
— Оставь, — голос прозвучал тихо и резко; ладонь рванулась вперёд, перехватывая воздух, будто ткань ещё можно было удержать. — Намерен вынести это как доказательство? Показать, что связь с врагом стала фактом?
Простыня была сложена аккуратно, без спешки; движения отличались точностью, лишённой эмоций.
— Предмет либо сохраняют, либо уничтожают, — произнёс Лирхт спокойно, не поднимая взгляда. — Ничто не остаётся без функции.
Дыхание сбилось; слова срывались быстрее, чем проходили через рассудок.
— Это не предмет, — сказала Паулин, голос стал твёрже, несмотря на напряжение. — Это довод. Основание. Повод для казни. Значение тебе известно.
Он выпрямился, удерживая сложенную ткань в руке; выражение лица не изменилось.
— Осознание не меняет факта, — произнёс он ровно; ни оправдания, ни угрозы не прозвучало.
Шаги направились к двери. Скрип петель прорезал тишину; коридор принял звук. В комнате остался запах нагретого масла и пустота, в которой прежняя жизнь ощущалась отсечённой.
Утро оказалось бесцветным и холодным, будто ночь не закончилась, а лишь сменила тон. Дверь оставили открытой — без засова, без стражи, без показной осторожности.
Сначала жест показался ошибкой. Взгляд задержался на коридоре дольше, чем следовало, затем вернулся в комнату, проверяя детали. Ни цепи. Ни караула. Свободное перемещение предлагалось слишком спокойно, чтобы быть настоящей свободой.
Осознание пришло не сразу. Ночь изменила расстановку сил. Побег потерял смысл в ту же минуту, когда произошедшее стало фактом. Возвращение теперь означало не спасение, а разоблачение; шаг за порог превращал её не в беглянку, а в доказательство. Открытая дверь больше не выглядела промахом — она читалась как уверенность в том, что бежать ей некуда и незачем.
Паулин стояла у порога в чужой, плохо сидящей одежде, и медленно расправляла плечи. Свобода, оставленная напоказ, унижала сильнее замка. Понимание сжало горло, затем уступило место ярости — тихой, плотной, направленной не на стены, а на тех, кто решил, что после этой ночи решётки и цепи больше не требуются.
Решение было принято без слов. Пальцы скользнули по косяку, затем шаг пересёк порог. Коридор встретил сыростью и гулкой тишиной; доски пола отзывались коротким стуком, который никто не спешил пресечь. Несколько дверей оставались приоткрытыми, но взгляды не следили — равнодушие служило подтверждением утреннего приговора.
Медленный шаг сменился более уверенным, почти вызывающим. Если свободу решили продемонстрировать, она будет использована до конца. Поворот к окну произошёл машинально, взгляд скользнул по двору и замер: у крыльца стояла тяжёлая карета, окрашенная в густой изумруд, перехваченный холодным блеском золота. Гербы Бернсайд на дверцах сияли сдержанно и чётко; зелёный лак глухо отражал утренний свет, золочёные линии вспыхивали даже сквозь мутное стекло. Лошади держались спокойно, кучер не суетился — прибытие не знало спешки.
Осознание ударило быстрее мысли, воздух стал узким, сердце сбилось с ритма. Имя возникло без приглашения — Шион. Паника вспыхнула резко, обжигая сильнее утреннего холода; ни времени на расчёт, ни возможности спрятаться. Бернсайд не приезжает без намерения забрать.
Шаг сорвался в бег, коридор утратил протяжённость, стены будто смыкались, звук собственных шагов отдавался глухо и резко. Кабинет Лирхта находился в конце галереи, дверь оставалась закрытой; ладонь легла на ручку без колебаний.
Дверь распахнулась без стука.
Кабинет встретил плотным воздухом и напряжением, которое уже успело оформиться в слова. За массивным столом Лирхт сидел, опираясь локтями о столешницу; пальцы медленно сошлись и сомкнулись в узкий треугольник перед лицом, жест выглядел выверенным и нарочито сдержанным. Напротив, в нескольких шагах, Шион держалась прямо, безупречно собранная, изумруд её платья перекликался с гербами во дворе. По обе стороны от неё замерли две советницы — молчаливые, внимательные, фиксирующие каждую деталь.
— Вы со своей свитой переступили порог без приглашения, — голос Лирхта прозвучал жёстко и сухо; взгляд оставался неподвижным, холодным. — Оснований продолжать беседу не нахожу.
Шион не изменила выражения лица; лишь тонкая складка у губ обозначила скрытое раздражение.
— Приглашение не требуется там, где речь идёт о спорной юрисдикции, — ответ прозвучал ровно, почти бесстрастно; подбородок оставался приподнятым. — Я прибыла за своей подопечной.
Скрещённые руки напряглись, плечи чуть подались вперёд; взгляд, до этого прикованный к Шион, медленно сместился к проёму двери. Несколько секунд Лирхт смотрел прямо на Паулин, не скрывая холодного расчёта, затем вернул внимание собеседнице.
— Подопечная покинула ваш дом добровольно, — произнёс он с отчётливым нетерпением; слова адресовались Шион, но взгляд вновь коснулся Паулин, словно напоминая о сказанном. — Её присутствие здесь не требует вашего одобрения.
Шион выдержала паузу, позволяя словам повиснуть; после короткого поворота головы её взгляд также скользнул к Паулин и тут же вернулся к Лирхту, будто фигура в дверях не обладала правом вмешиваться.
— Я прибыла за Паулин, — произнесла она ровно; подбородок оставался поднятым, голос звучал без малейшей уступки. — Удержание наследницы более не находится в пределах ваших полномочий. В случае отказа вопрос будет вынесен к королю и Совету.
Пальцы Лирхта разошлись и сомкнулись вновь, уже не в треугольник, а в спокойную, выверенную сцепку. Спина медленно коснулась спинки кресла; локти заняли подлокотники, подбородок слегка приподнялся, взгляд остыл, расчёт больше не скрывался.
— Ты опоздала, Шион, — произнёс он без повышения голоса; интонация прозвучала почти вежливо. — Раз уж речь зашла о юрисдикции, её присутствие здесь с недавнего времени куда более обосновано, чем любой отъезд.
Шион не шелохнулась; лишь едва заметное расширение зрачков выдало, что смысл фразы достиг цели и начал складываться в неприятную, но логичную конструкцию.
— Мне не представлены обстоятельства, способные изменить статус наследницы, — ответ прозвучал твёрдо и сухо; подбородок оставался поднятым. — Дом Бернсайд не отзывал своих притязаний.
Лёгкая усмешка тронула губы Лирхта, в ней мелькнула усталость человека, которому наскучил сам предмет спора. Ладонь неторопливо выдвинула ящик стола; сложенная ткань была извлечена без колебаний и одним точным движением брошена на столешницу. Простыня развернулась тяжело, глухо, багряное пятно раскрылось сразу, перечёркивая необходимость дальнейших формулировок.
— Теперь обстоятельства обозначены, — произнёс он спокойно; взгляд задержался на лице Шион дольше допустимого. — Оснований достаточно.
Тишина уплотнилась до ощутимой тяжести. Взгляд Шион опустился на ткань; понимание пришло мгновенно, однако линия её позиции осталась неизменной.
Паулин в проёме ощутила, как вместе с раскрытой простынёй пространство окончательно распределилось заново, оставляя за ней не голос и не право выбора, а лишь функцию довода.
Одна из советниц обернулась медленно, сдержанно; взгляд скользнул по фигуре у двери с той холодной тщательностью, с какой рассматривают испорченную вещь.
— Грязная девка, — произнесла она негромко; интонация не требовала ни повышения, ни повторения.
Смех Лирхта прозвучал коротко, глухо. Плечи дрогнули едва заметно; пальцы коснулись виска, словно происходящее доставляло ему усталое удовольствие. Тело подалось вперёд, затем он нарочито вытянул шею, выглядывая из‑за фигур Бернсайд так, будто Паулин могла укрыться за их спинами.
— Всё ли пришлось по вкусу? — осведомился он почти мягко; взгляд задержался на её лице, изучающий, лишённый тепла. — Следует ли понимать твоё присутствие здесь как согласие на продолжение?
Собственный вопрос вызвал у него тихий смешок. Ладонь прикрыла рот, скрывая усмешку, однако звук всё же прорвался сквозь пальцы.
— Прошу прощения, — добавил он, выпрямляясь; голос вновь стал сухим и официальным. — Хотел лишь удостовериться, что ваша драгоценная наследница успела в полной мере ознакомиться с тем, что принято называть взрослой жизнью.
Короткий кивок Шион обозначил итог, деловой и холодный; взгляд не задержался ни на ткани с багряным пятном, ни на лице у двери, будто происходящее уже было внесено в учётный реестр и списано в графу неизбежного.
— Партия удачная, — произнесла она ровно; пальцы неторопливо разгладили манжету перчатки, жест подчёркнуто спокойный. — Однако не завершающая.
Поворот к выходу вышел точным, выверенным. Резкое движение со стороны двери нарушило выстроенную линию: ладонь вцепилась в рукав, ткань натянулась до предела, дыхание стало неровным.
— Я не знала, кто он, — слова вырвались с надломом; зрачки блестели от слёз, подбородок дрожал вопреки попытке сохранить достоинство. — Слышишь? Я не знала.
Удар прозвучал сухо, почти деловито. Лицо дёрнулось в сторону, кожа вспыхнула алым; на мгновение в кабинете стало так тихо, что слышно было собственное дыхание каждого.
— Разницы нет, — произнесла она негромко, глядя сверху вниз; пальцы стряхнули чужое прикосновение с рукава, словно пыль. — Невнимание не освобождает от последствий. Сам факт осложнений, которые придётся разбирать из‑за твоей оплошности, уже омрачает положение дома.
Поднятый взгляд скользнул к хозяину кабинета и задержался на лице с едва различимой усмешкой; пауза вышла намеренной, словно удар ещё не был нанесён.
— Надеюсь, младшую наследницу твой братец не лишил чести? — произнесла она ровно; голос не повысился, лишь зрачки сузились, фиксируя каждое движение напротив.
Смех разрезал воздух резко и открыто; спинка кресла качнулась, ладонь медленно легла на подлокотник, пальцы расслабились в явном удовольствии.
— Нет, — ответ прозвучал легко; губы изогнулись, взгляд блеснул холодной насмешкой, будто вопрос был забавной формальностью.
Резкий вдох сорвался у двери; пальцы вцепились в складки одежды, костяшки побелели, дыхание стало неровным.
— Что это значит? — голос Паулин дрогнул, сорвался выше допустимого; взгляд метнулся от одного к другому, не находя опоры. — Где Люси?
Медленное движение глаз вверх обозначило предел терпения; уголки губ тронула усталая, почти снисходительная тень.
— Попробуй догадаться, — произнесла она негромко; слова легли тяжело, без сочувствия, как окончательный вердикт.
Каблуки отозвались глухим эхом по полу, шаги советниц слились в единый ритм. Дверь закрылась без хлопка, мягко и окончательно, оставляя в кабинете густую, тяжёлую тишину, в которой каждая невысказанная мысль становилась острее произнесённых слов.
Тишина продержалась лишь миг — ровно столько, сколько требуется, чтобы оборвалось терпение и уступило место ярости.
Паулин шагнула вперёд без расчёта; расстояние между ними исчезло парой резких движений. Ладони врезались в грудь, пальцы скомкали ткань рубашки, дыхание сбилось, в глазах вспыхнуло то отчаяние, которое уже не умеет скрываться за гордостью.
— Где она? — голос сорвался и взлетел выше, резче; слова резали воздух, не находя опоры. — Это правда? Те слухи… что Альвескарды причастны к её исчезновению. Где Люси?
Лирхт поднялся со стула без спешки, ладони коротко упёрлись в подлокотники; тяжёлое кресло глухо скрипнуло, сдвигаясь по каменному полу. Высота между ними изменилась, воздух стал теснее.
Удар в грудь вышел резким, почти отчаянным — в нём было больше злости, чем силы.
— Ты использовал меня, — выдохнула она сквозь зубы; слова шли рваными толчками, плечи дрожали от напряжения. — Не ради ночи. Ради выгоды. Ради того, чтобы запереть и связать. Всё было рассчитано, да?
Пальцы сомкнулись на её запястьях точно и без колебаний, перехватывая следующий взмах. Раздражение мелькнуло в чертах короткой тенью.
— Прекрати, — произнёс он ровно, усиливая хват. — Причина твоей истерики мне понятна. Крики ничего не изменят.
Сухим движением он развернул её к себе спиной; запястья оказались зафиксированы, плечи напряжены до боли, дыхание сорвалось в резкий, неровный ритм.
Тепло его ладоней ощущалось сквозь ткань, унижение становилось осязаемым, как сам каменный пол под ногами.
— Отпусти, — выдох сорвался и треснул на полуслове; голос поднялся выше, надломился, перешёл в крик. — Где она? Что ты сделал с Люси? Скажи мне прямо.
Пальцы на её запястьях сжались плотнее, затем хват стал ровнее, вывереннее; раздражение скользнуло по лицу короткой тенью.
— Достаточно, — произнёс Лирхт тихо, без резкости; холод в интонации был устойчивым и сухим. — Ещё один крик в моём кабинете — и дверь для тебя снова закроется. Под замок. Без права выходить из комнаты.
Хват разжался так же внезапно, как возник. Пальцы медленно разомкнулись, оставляя на коже горячие следы. Он выпрямился, шагнул к столу, ладонью провёл по гладкой поверхности, будто стряхивал с неё чужую горячность. Воздух в кабинете стал плотнее, тяжелее; каменные стены будто приблизились, сжимая пространство между ними.
— Проваливай, — произнёс он без повышения голоса; холод в тоне оказался грубее любого крика. — Больше не смей устраивать истерики в этих стенах. Моё время не расходуется на подобное.
Спина отвернулась раньше, чем стихло эхо слов. Профиль застыл в холодной линии, давая понять: разговор завершён, решения приняты.
Стул у края стола оказался под ногой прежде, чем ярость успела найти форму; удар вышел резким, беспорядочным, ножки с глухим скрежетом прочертили по камню неровную дугу. Грудь вздымалась тяжело, кожа на щеке пульсировала жаром, взгляд потемнел, стал острым и непримиримым.
— Не знаю, что ты задумал, — слова вырвались сквозь сжатые зубы; дыхание сбивалось, пальцы белели в кулаках. — Я сорву каждый твой план. Каждый. До последнего.
Поворот вышел резким, почти болезненным. Дверь распахнулась и закрылась сухо, оставляя в кабинете густую тишину, в которой камень и дерево казались свидетелями чужой ярости.
Через несколько дней тот самый люк, который когда‑то безуспешно пыталась открыть Паулин, выглядел так же глухо и безучастно, словно под ним по‑прежнему не происходило ничего. Земля над металлом казалась нетронутой; корни деревьев скрывали очертания крышки, и лишь внимательный взгляд мог различить холодный контур стали. Снаружи всё оставалось неподвижным.
Под этой неподвижностью глубина жила своей мерной работой. Коридор, вырубленный в камне, тянулся дальше во тьму; свет здесь не горел — он тлел, рассеянный, не позволяя теням окончательно оформиться. Шаги гасли в стенах, звук растворялся прежде, чем достигал следующего поворота. Воздух был густым, пропитанным золой, сушёными травами и металлической сладостью, от которой першило в горле.
Нижний уровень скрывался в полумраке. Потолок терялся во тьме, камень по краям был изъеден плесенью; тишина здесь не звенела — она давила, как в склепе, где слишком давно не слышали человеческого голоса.
У каменного алтаря стоял Готье. Чёрная ткань плотно облегала плечи, ворот застёгнут до подбородка; длинный халат, испещрённый тонкими знаками, почти сливался с тенями. Пальцы в перчатках методично раскладывали серебряные инструменты: пинцеты, иглы, тонкие лезвия, чаши с тёмным осадком на дне. Движения были точны и спокойны, будто происходящее не требовало ни спешки, ни сомнений.
— Никакой динамики, — произнёс он спокойно, продолжая выравнивать инструменты. — Третий цикл. Ни всплеска, ни отклонения. Параметры стабильны в своей пустоте. Бесполезно.
В круге старых символов на столе лежала Люси. Кожа казалась почти фарфоровой; под тонкой сетью вен едва угадывалась жизнь. Закрытые глаза делали лицо неподвижным, чужим — скорее предметом, чем живым существом.
Поодаль находился Лирхт; к алтарю он не подходил, оставляя между собой и кругом символов холодную дистанцию. Взгляд скользнул по неподвижной фигуре, задержался на мгновение, затем так же спокойно вернулся к инструментам в руках Готье. Лицо оставалось собранным, без тени интереса.
— Значит, не она, — произнёс он ровно; интонация не изменилась, будто вывод был лишь формальностью, которую следовало озвучить.
Готье медленно стянул перчатки, кончиками пальцев потянул ткань, освобождая руки, и бросил их на край стола. Серебро инструментов тихо звякнуло, отражая тусклый свет.
— Результат идентичен предыдущим замерам, — произнёс он уже без интереса, стряхивая с пальцев невидимую пыль. — Предел чувствительности достигнут. Дальнейшие попытки не имеют смысла. Это не носитель.
Ответом стал едва заметный кивок — без уточнений, без лишних слов; решение принималось так же просто, как если бы речь шла о неудачном расчёте, и в следующее мгновение Лирхт уже развернулся к выходу, шаг лёг на камень бесшумно, плащ скользнул по воздуху короткой тенью, а в происходящем больше не оставалось ничего, что требовало бы его присутствия.
— Паулин? — ровно прозвучал голос Готье в спину; вопрос был задан без нажима, почти мимоходом. — Есть сдвиг?
Шаг замедлился. Плечи едва заметно напряглись, затем он обернулся, не скрывая раздражения. Взгляд был тяжёлым, прямым, без желания объяснять лишнее.
— Есть, — коротко ответил он; губы тронула сухая тень усмешки. — Шион явилась без приглашения. Требовала вернуть наследницу. Ссылалась на короля и Совет.
Пауза повисла ненадолго; раздражение не исчезло, лишь стало плотнее.
— Пришлось предъявить доказательство, — произнёс он сухо, уголок рта едва заметно дрогнул; взгляд остался тяжёлым и прямым. — После этого разговор закончился сам собой. Основания её пребывания здесь теперь бесспорны. Требования Бернсайдов утратили вес.
Взгляд на мгновение потемнел, затем стал прежним — выверенным, словно раздражение было убрано вглубь, под холодную оболочку.
— Крик, обвинения, попытка диктовать условия, — продолжил он уже тише, сдерживая нетерпение; пальцы медленно сжались в кулак и так же медленно разжались. — Девчонка до сих пор не понимает, во что сама себя загнала.
Тишина снова легла между ними. Инструменты на алтаре едва слышно звякнули, отражая движение руки.
— Удобно, — произнёс Готье, слегка наклоняя голову; в голосе не прозвучало ни сочувствия, ни интереса. — Чем уже возможности её выбора, тем точнее будет решение.
Раздражение, до этого удерживаемое под тонкой оболочкой холодного расчёта, проступило резче; воздух между ними будто потяжелел, стал вязким, почти осязаемым.
— С каких пор тебя занимает то, что происходит вне твоих исследований? — голос утратил прежнюю сухость, в нём появилась жёсткость; взгляд стал прямым, колючим. — Всё, что не лежит на этом столе, обычно для тебя не существует.
Уголки губ Готье едва заметно дрогнули. Короткий смешок прозвучал негромко, лениво, без попытки скрыть насмешку.
Расстояние исчезло в один шаг; Лирхт врезался ладонью в грудь Готье, прижимая его к холодному камню. Стена глухо отозвалась, усиливая вспышку.
— Не смей, — выдохнул Лирхт сквозь зубы, сжимая ткань у ворота; взгляд упёрся прямо в лицо напротив. — В чём дело, Готье? Ты что‑то скрываешь.
Готье без суеты поднял ладонь и твёрдо оттолкнул его в грудь; хват разжался, ткань выскользнула из пальцев, и между ними снова возникло расстояние.
— Остынь, — спокойно произнёс он, поправляя ворот; в голосе не было ни страха, ни спешки. — Твоя вспыльчивость не ускоряет результаты.
Короткая пауза повисла между ними — не примирительная, а выжидающая; напряжение не спадало, лишь меняло форму, и именно Лирхт первым нарушил её, шагнув назад, не отводя взгляда.
— Если узнаю, что ты что‑то утаил, — произнёс он тихо, сдержанно; слова легли тяжело, без угрозы в голосе, но с очевидным обещанием. — Реакция тебе не понравится.
Ладони Готье на мгновение поднялись перед собой — жест почти насмешливый, как театральная капитуляция; короткий смешок сорвался с губ, лёгкий и беззаботный.
Злобный взгляд в ответ; резкое движение головы — слюна с сухим звуком ударилась о камень у его ног, и в этой короткой, унизительной паузе уже читался конец разговора: ни слова больше, лишь поворот, шаг к выходу и фигура Лирхта, растворяющаяся в тусклом свете лампы, оставляла позади запах металла и неподвижность круга.
Из подземной сырости и запаха металла мир резко сменился на иное — западное крыло дома Райнильдов встретило той же тяжёлой тишиной. За дверью из тёмного дуба находился кабинет Альбрехта. Пространство сохраняло строгий порядок: длинный письменный стол, карты, выверенные до предела, узкие стеллажи без лишних деталей. Альбрехт не сидел — он стоял у стола, опираясь ладонями о край; взгляд скользил по бумагам, не задерживаясь. Дверь открылась без стука, шаги по камню прозвучали быстро и уверенно.
Шион вошла, не склоняя головы. Плащ тёмно‑болотного оттенка, почти сливающийся с влажной тенью коридоров, лёг на плечи ровно; за спиной замерли две советницы, сохраняя выверенную дистанцию.
Альбрехт не сделал ей навстречу ни шага. Взгляд лишь на мгновение оторвался от бумаг — достаточно, чтобы оценить выражение лица, походку, напряжение плеч.
— Личное появление в подобных делах — редкость для тебя, — произнёс он спокойно, откидывая перо в сторону; тон оставался ровным. — Раз уж ты здесь сама, значит, ситуация перестала тебе подчиняться.
Она пересекла кабинет по прямой, не сбавляя шага, и остановилась у противоположного конца стола, выдержав дистанцию. Капюшон медленно скользнул с головы; под тусклым светом кожа казалась ещё бледнее, чем обычно, а взгляд — жёстче, чем позволяли приличия между союзниками.
— Степень контроля мы ещё обсудим, — ответ прозвучал сухо. — Однако Альвескард позволил себе больше, чем допустимо даже для их дома.
Уголок губ Альбрехта едва заметно дрогнул.
— В их умении переходить черту нет ничего неожиданного, — произнёс он, соединяя кончики пальцев. — Что именно произошло?
Спина Шион выпрямилась так, будто каждое слово должно было держаться на жёстком каркасе. Пальцы легли на край стола, ногти едва коснулись полированной поверхности.
— Сам факт её нахождения у него — вопрос второстепенный, — пауза легла размеренным, выверенным отсчётом; взгляд остался неподвижным, словно фиксируя позицию на карте. — Существенно иное. Наследница утратила девственность без предварительных договорённостей, без уведомления и без компенсации интересов нашей стороны. Ты понимаешь, какие правовые и династические последствия это влечёт.
Кончики пальцев Альбрехта, до этого соединённые в спокойный треугольник, медленно разошлись; локти остались на столе, взгляд стал внимательнее, холоднее.
— Речь идёт не о слухах? — уточнил он без повышения тона; пауза выверенно отделила слова друг от друга. — Ты утверждаешь, что актив, на котором строилась договорённость, изменил статус без нашего согласия?
По щеке Шион прошла едва уловимая судорога, дыхание стало глубже, однако тон не дрогнул.
— Преимущество утрачено, — произнесла она ровно; челюсть сжалась, взгляд остался неподвижным. — Он действовал осознанно. Ни спешки, ни ошибки — расчёт.
Воздух в кабинете стал плотнее; за окном тяжёлые ветви скребли по стеклу, словно подчёркивая замедленный ход мыслей. Альбрехт остался стоять, лишь медленно выпрямившись во весь рост; пальцы разомкнулись, ладонь легла на край стола, будто фиксируя территорию.
— Замечательно, — произнёс он тихо; спокойствие звучало холоднее открытого гнева. — На доске остаётся фигура, потерявшая рыночную цену, и с этим ты намерена продолжать переговоры.
Холод скользнул по линии её плеч; пальцы ушли со стола и скрылись за спиной, подбородок выровнялся с почти незаметным усилием. Воздух в кабинете тянулся тяжёлый, с привкусом сырой древесины и медленной воды.
— Снижай тон, — произнесла она без нажима; взгляд остался прямым и неподвижным. — Частный эпизод не отменяет представительства. В её жилах кровь Ленц, следовательно, право говорить от имени дома сохраняется. Политический вес не равен личному состоянию. Доступ к дому остаётся.
Ответ задержался; он посмотрел в мутное стекло, затем медленно вернул внимание к столу. Кончики пальцев отмерили по древесине короткий ритм, как если бы просчитывали шаги.
— Доступ, — повторил он ровно; голос стал суше. — Ценность фигуры определяется её устойчивостью. Скандал снижает доверие быстрее любого удара. Помолвка в таком виде вызовет вопросы, затем условия, затем пересмотр договорённостей. Поддержка держится на холодном расчёте.
Ярость была почти незаметной; лицо осталось неподвижным, как вырезанное из плотной тени.
— Альвескард воспримет случившееся как закрепление позиции, — произнёс он сухо; ладонь сместилась по столу, словно фиксируя границу. — Первый шаг фиксирует преимущество. Факт перевешивает формулу.
Шион не отвела взгляда; дыхание стало глубже, под скулами обозначилось напряжение, которое она не позволила себе скрыть.
Тишина между ними уплотнилась; в перекрытиях тихо хрустнула древесина, звук прошёл по стенам, будто медленный шаг по топкому берегу.
— Пророчество оставь, — произнёс он без интонации; взгляд задержался на ней дольше обычного, холодный и неподвижный. — Истории о жрице не заменяют гарантий. Управление строится на проверяемом и контролируемом. План, основанный на предначертании, не выдерживает давления. Опираться на веру я не намерен.
Она выпрямилась без спешки; напряжение в лице растворилось, уступив место холодной ясности. В этом выверенном движении Шион не допустила ни лишнего жеста, ни намёка на колебание. Пальцы за спиной разжались и вновь сомкнулись уже спокойно, как если бы решение было принято заранее.
— В таком случае формат обсуждения придётся пересмотреть, — произнесла она тихо; взгляд стал точным, почти расчётным. — Переписка, встречи, согласованные позиции, зафиксированные не только устно, образуют достаточный объём подтверждений. Этого достаточно, чтобы заинтересовать Альвескардов. Передача материалов изменит расстановку сил. Последствия коснутся твоего положения.
Воздух в кабинете уплотнился; ладонь он отдёрнул от стола резче, чем намеревался, побелевшие суставы выдали вспышку гнева раньше голоса.
— Это попытка давления? — спросил он ниже обычного; ярость прорезала интонацию, больше не скрываясь под расчётом. — Что произойдёт, если твоя конструкция вокруг жрицы окажется пустой? Если расчёт не подтвердится и вся схема рассыплется?
Пауза не затянулась; равновесие она удержала без усилия, лишь чуть сместив вес, и в этом спокойствии Шион не было ни сомнения, ни оправдания.
— Альтернатива уже была проверена, — произнесла она жёстко; взгляд остался прямым, без тени колебания. — Люси изъяли. Ничего не изменилось. Проявления не последовало. Следовательно, не она.
Он не перебил; лишь напряжение в его лице стало заметнее.
— Тем не менее Готье не свернул линию, — продолжила она ровно; голос стал суше. — Он продолжает действовать. Без основания шагов он не делает. Значит, знает больше, чем показывает.
Тишина легла между словами; дыхание её осталось спокойным.
— Если после изъятия Люси не произошло сдвига, источник находится в другой точке, — добавила она, не повышая тона. — Именно поэтому ставка делается на пророчество.
Дыхание её осталось ровным; голос не поднялся ни на полтона.
— Если расчёт не подтвердится, будет применена процедура дистанцирования, — произнесла она без колебания. — Инициатива будет обозначена как моя. Ошибка — как моя. Иллюзия — как моя. Дом сохранит целостность. Ты выйдешь из ситуации без прямых потерь.
Тишина после этих слов стала плотной и почти материальной; в глубине перекрытий вновь хрустнула древесина, словно фиксируя предложенную схему.
Резким движением он оттолкнул стул; ножки скрипнули по полу, звук вышел грубым и чужим в этом выверенном пространстве. Лицо утратило неподвижность, под кожей проступила сдерживаемая ярость.
— Ты умышленно что‑то скрываешь, — голос его поднялся впервые; спокойствие сорвалось, оставив прямую агрессию. — Я не идиот, чтобы не замечать очевидного. На балу у короля ты говорила с Лирхтом так, что суть понимали только вы двое. Формулировки были безобидны, подтекст — закрыт. Я стоял рядом и видел, как из разговора меня исключили.
Шаг он сделал ближе; дыхание стало тяжёлым.
— Связь с домом Альвескард не ограничивается политикой, — произнёс он уже тише, но ярость не исчезла, лишь стала плотнее. — Между вами есть нечто, о чём мне не сообщают. Пророчество удобно прикрывает личный интерес. Ты ведёшь игру, в которой я не вижу всей доски.
Его ярость не отпускала её ни на мгновение.
— Если рассчитываешь использовать меня вслепую, просчиталась, — произнёс он глухо; челюсть сжалась так, что на скуле обозначилась жёсткая тень.
Шаг назад был сделан неторопливо; дистанция между ними восстановилась так же хладнокровно, как и прежняя расстановка сил. Взгляд Шион оставался ровным, почти удовлетворённым, словно вспышка ярости подтвердила её расчёт.
— Выбора у тебя нет, — произнесла она спокойно; уголок губ едва заметно дрогнул. — Придётся сыграть по моим правилам. Альтернатива приведёт к утрате контроля быстрее, чем тебе кажется.
Лёгкий наклон головы заменил поклон; жест был формальным, без уважения.
— Решение за тобой, — добавила она уже тише; голос вернулся к сухой деловитости. — Последствия тоже.
Развернувшись без поспешности, она направилась к выходу; советницы последовали за ней молча, их шаги растворились в тяжёлом воздухе кабинета. Дверь закрылась мягко, оставив его одного среди неподвижных теней.
Несколько секунд он не двигался; затем ладонь резко опустилась на стол, звук вышел глухим и тяжёлым. Ярость, лишённая адресата, не рассеялась — она уплотнилась.
Дверь распахнулась резче, чем требовалось; шаги его были быстрыми и тяжёлыми. В коридоре у стены уже стояла личная служанка, ожидавшая без движения, с опущенным взглядом.
— Подойди, — произнёс он низко; дыхание ещё не выровнялось.
Она приблизилась на шаг, не поднимая глаз.
— Тот, кто работает в северном крыле, — продолжил он тише; голос вновь стал холодным. — Передай ему: явиться ко мне в кабинет. Немедленно. Без объяснений. Никто не должен видеть его входа.
Служанка коротко кивнула и отступила, растворяясь в полутени коридора.
Он остался у дверного проёма; взгляд скользнул туда, где только что исчезла Шион. Лицо вновь стало неподвижным, но в этой неподвижности уже не было колебаний.
Прошло немного времени; коридор оставался беззвучным, тени медленно переползли вдоль стены, удлинившись на каменном полу. У дальнего поворота возникла фигура; шаги были размеренными, выверенными, будто человек заранее знал, где остановится.
В нескольких шагах от него он замер и склонил голову; взгляд опустился ровно настолько, чтобы соблюсти порядок, не унижаясь. Несколько секунд тишина держала их напротив друг друга — без слов, без лишних движений, с пониманием, не требующим объяснений.
Коротким жестом Альбрехт указал на дверь; вместе они вошли внутрь. Створка закрылась мягко, отрезав звук шагов и свет коридора.
— База Лирхта требует внимания, — произнёс он без вступлений; голос стал холодным и деловым. — Под видом бродяги, наёмника, обозника — выбери роль сам. Важно одно: закрепиться внутри.
Слова не успели оформиться, как взгляд его потемнел; мягкость исчезла, будто её не существовало.
— Мне нужно знать, чем он занимается с Паулин, — произнёс он тихо, но без колебаний. — Что происходит за закрытыми дверями. Какие методы применяются. Какие цели преследуются. Доклад — лично мне. Без приукрашивания. Без предположений.
Человек едва заметно кивнул; в этом жесте не было ни сомнения, ни любопытства.
— Ошибка исключена, — добавил он тише; пальцы легли на край стола, словно фиксируя сделку. — Провал будет расценён как предательство.
Ответа не последовало; он лишь склонился глубже, принимая приказ без права на обсуждение, и тенью скользнул к двери, исчезая за ней так же бесшумно, как появился.
Прошло несколько дней; разговор в кабинете утратил остроту, приказ — нет.
Имя его стало Матиас. Прошлое — без рода и бумаг. Легенда держалась на простых вещах: приграничная застава, расформированный отряд, невыплаченное жалованье. Несколько лет случайных заработков привели его в столицу. Шрамы на предплечьях говорили убедительнее слов; взгляд держался ниже дозволенного, движения оставались сдержанными и привычно точными.
База Лирхта жила постоянной сменой людей; одни исчезали, другие занимали их место. Пришлые работники, наёмники, обозные, сторожа — поток не редел. Проверка сводилась к нескольким вопросам и беглому осмотру ладоней; сила ценилась выше происхождения.
Надзиратель остановился напротив; взгляд его медленно прошёлся по одежде, по шрамам, по линии плеч.
— Имя, откуда, у кого служил, сколько лет с оружием, за что ушёл? — надзиратель прищурился, не повышая голоса; слова сыпались без паузы, как проверка на прочность.
Матиас поднял глаза на короткий миг и тут же опустил; плечи его оставались прямыми, ладони раскрытыми, голос звучал ровно, без нажима.
— Матиас, — ответил он спокойно, не торопясь; дыхание было выверено. — С северной заставы. В карауле стоял, пока отряд не распустили. С оружием с юности. Ушёл не по своей воле — всех сняли, — добавил он после краткой паузы, словно не желая выглядеть оправдывающимся.
Пауза затянулась на несколько ударов сердца; надзиратель ещё раз взглянул на его руки и кивнул, принимая историю без дальнейших расспросов.
Спустя час он оказался внутри периметра; грубая форма сменила дорожную одежду, на руки ему выдали инвентарь и определили к складам у внутреннего двора. Работа сводилась к переноске оружия, учёту припасов, сопровождению обозов к южным воротам. Низкое место давало преимущество — возможность появляться в разных частях лагеря без лишних вопросов и слышать больше, чем положено рядовому мечнику.
Взгляд Лирхта редко задерживался на лицах; наёмники вокруг него были расходным материалом, сменяемым быстрее, чем менялся караул. Среди десятков новых фигур Матиас стал одной из многих — достаточно неприметной, чтобы не выделяться, и достаточно близкой к внутренним помещениям, чтобы замечать то, что следовало замечать.
Прошло лишь полдня; распорядок лагеря начал вырисовываться в общих чертах, шум перестал резать слух, к полудню наёмники потянулись к длинным столам под навесом, где запах горячей похлёбки смешивался с железом, потом и сырой землёй.
Матиас вошёл вместе с остальными, не спеша, заняв место ближе к краю; взгляд его привычно обошёл столы и остановился поодаль — у крайнего столба сидела Паулин. Она заняла край лавки, оставив за спиной пустое место; сидела почти поперёк, нога вытянута вперёд, спина опиралась на столб навеса, локоть небрежно лежал на краю стола; поза не прогоняла соседей, но ясно показывала — приближаться не стоит. Недовольство не скрывалось, оно читалось в уголках рта и в холодной неподвижности взгляда.
Двое наёмников напротив обменялись коротким взглядом и позволили себе лишнее; один подался вперёд, второй остался в пол-оборота, наблюдая, голос первого прозвучал достаточно громко, чтобы слышали все.
— Госпожа заблудилась, — протянул он с ленивой усмешкой, не отводя взгляда. — Место за столом для тех, кто умеет держать язык за зубами.
Второй поддержал, откинувшись назад и постукивая пальцами по миске; усмешка его стала жёстче.
— Здесь едят те, кто работает, — добавил он без прежней лёгкости. — Пустые места долго не держат.
Слова повисли над столами тяжёлым воздухом; бравада их звучала громче необходимого, несколько человек переглянулись, ожидая ответа.
Она оттолкнулась от лавки и поднялась без суеты; сапог коротко скользнул по земле, плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, выражение лица стало пустым и ленивым.
Вместо ответа рука спокойно потянулась к миске, движение оставалось почти задумчивым, будто решение уже принято. Глиняная чаша мягко перевернулась первому на голову, похлёбка медленно стекла по волосам и вороту, ложка с глухим стуком ударилась о стол. Смех вспыхнул и тут же захлебнулся; тяжёлая тишина опустилась на столы.
Наёмник дёрнулся было в ответ, но замер, встретив её взгляд; понимание пришло мгновенно — прикосновение к ней означало перейти границу, которую в лагере не переступали.
Подбородок её остался поднят, выдох вышел медленным и ровным, вызов был адресован не ему одному, а всем сразу; затем она отвернулась и пошла прочь, не ускоряя шага. Матиас опустил взгляд в свою миску, сохраняя равнодушие, память уже фиксировала детали, которые предстояло донести.
Тишина продержалась недолго; с дальнего края стола прорвался глухой ропот, злой и не скрытый.
— Тварь, — процедил кто-то сквозь зубы, не поднимая головы; пальцы его сжались на краю миски. — Такую во сне придушить и не вспомнить.
Сосед рядом коротко хмыкнул, соглашаясь без слов; другой отвёл взгляд, губы его плотно сомкнулись — понимание цены подобным желаниям читалось в этом молчании яснее любой реплики.
Никто не двинулся следом. Никто не поднялся из-за стола. Раздражение в лагере звучало открыто, страх — тише и глубже; прикосновение к ней оставалось запретом, не оформленным приказом, но принятым всеми.
Прошло ещё несколько дней; лагерь жил тем же ритмом, только напряжение вокруг её имени не спадало. Ночь опустилась тяжёлая, с влажным холодом, огни костров тлели у внешнего периметра. Матиас не спал; бессонница стала удобным оправданием для тех, кто замечал его шаги после отбоя. Плащ был накинут поверх грубой куртки, движения — медленные и не привлекающие внимания.
У северной стены двое сторожили проход; костёр тлел неровно, отбрасывая на камень рваные тени, разговор их тянулся лениво, пока один не сплюнул в сторону темноты, словно от самой мысли.
— Видел, как она сегодня мимо шла? — протянул первый, криво усмехнувшись; пальцы его медленно перебирали ремень у пояса, взгляд скользил по двору, будто искал подтверждение собственным словам. — Будто весь двор ей кланяться должен.
Второй повёл плечом, не отрывая глаз от углей; губы его искривились, в чертах проступило глухое раздражение.
— Много о себе мнит, — произнёс он ровнее, но жёстче; в голосе прозвучала завистливая злость. — Пришла неизвестно откуда, а ведёт себя так, будто здесь родилась и всем обязана приказывать.
Старший из них шагнул ближе к огню, лицо его на миг высветилось рыжим отблеском; усмешка стала грубее.
— Глянь на неё — тишина, холод, глаза будто ножом режут, — продолжил он, понижая голос; дыхание его стало тяжелее. — Думает, раз под защитой, можно нос воротить и смотреть сквозь нас.
Напарник тихо хмыкнул, переставляя алебарду; звук металла о камень вышел резким в ночной тишине.
— Защитой… — повторил он медленно, покачав головой; усмешка скользнула и тут же исчезла. — Сама бы без этой защиты долго не продержалась. Здесь таких быстро на место ставят, если никто не прикрывает спину.
Тот же старший рассмеялся коротко, без веселья; взгляд его стал колючим.
— На место? — переспросил он, склонив голову. — Она уже решила, что выше любого места. Смотрит на нас так, будто мы пыль под сапогом, которую даже стряхнуть не стоит.
Напарник отвёл взгляд к воротам, ладонь его на миг легла на холодный металл у пояса; челюсть сжалась, в темноте блеснули зубы — злость искала выход, не находя дозволения.
— Пыль и есть, — буркнул он, оглянувшись в темноту; голос его стал ниже. — Только тронуть её нельзя. Потому и бесит сильнее всего.
Слова растворились в ночи; шаги Матиаса замедлились, затем стихли у стены, будто он просто искал тишины. Лицо его оставалось спокойным, дыхание ровным; каждое произнесённое имя уже складывалось в линию, ведущую к кабинету Альбрехта.
Темнее становилось ближе к складам; факелы там гасли раньше, люди держались ближе к казармам. Матиас свернул к узкому проёму между стенами, где ветер глушил шаги; ладонь его скользнула под плащ, из складок ткани появился сложенный лист.
Колени он не преклонил — лишь присел на край ящика, спиной к проходу; угольный стержень быстро заскользил по поверхности. Строки выходили короткими, скупыми; лицо оставалось пустым, будто речь шла о ценах на зерно. Завершив, он коснулся края письма тонкой пластиной; знак, наложенный поверх чернил, вспыхнул бледным огнём и тут же сложился в чёткий герб Райнильдов, запечатав строки невидимой защитой.
Движение за спиной он не услышал.
Паулин остановилась в тени стены, дыхание её стало неровным; взгляд приковало к знаку, медленно гаснущему на бумаге. Плечи её едва заметно напряглись; пальцы впились в ткань рукава. Герб она узнала сразу.
Мысль ударила резко — нашли. Следят. Вынюхивают.
Лицо её осталось неподвижным; губы сомкнулись, спина выпрямилась. Шаг она сделала бесшумно, затем ещё один; тень проглотила её так же тихо, как приняла. Пульс бился слишком громко в висках; разум выстраивал цепь — если Райнильды здесь, значит, слухи уже вышли за пределы базы.
Дверь кабинета распахнулась с глухим ударом; петли скрипнули, дерево стукнулось о стену. Паулин вошла без стука, взгляд её горел холодом, в котором паника пряталась под яростью.
Кресло у стола было отодвинуто к камину; в полумраке виднелся профиль Лирхта, откинутый назад. Стекло в его руке едва качнулось; янтарная жидкость поймала отблеск огня и вновь погасла. Поза оставалась расслабленной, плечи свободны, нога закинута на ногу; напряжение угадывалось лишь в неподвижности взгляда.
— У меня нет ни малейшего желания выслушивать твои очередные претензии, — произнёс он ровно, не поднимаясь; край губ едва заметно дрогнул. — День выдался достаточно длинным, чтобы не завершать его чужими истериками.
Стакан коснулся подлокотника с тихим звоном; пальцы его не спешили отпускать стекло.
— Если дверь едва не слетела с петель ради того, чтобы повторить уже сказанное, можешь развернуться сейчас, — добавил он спокойнее, переведя на неё взгляд; в голосе сквозила сухая усталость. — Терпение не безгранично.
Она шагнула вперёд так резко, что воздух между ними будто дрогнул; ладони её взметнулись, пальцы дрожали, жест получился рваным, неукротимым, почти детским в своей испуганной откровенности.
— Я видела, — голос её сорвался, поднялся выше привычного, дыхание сбилось, слова полетели неровно. — Один из твоих наёмников писал письмо у складов. На пергаменте. Он что‑то сделал — я не поняла что, коснулся края, приложил пластину, — и над листом вспыхнул герб Райнильдов.
Пальцы её сжались, затем разжались; она подалась ближе, почти не замечая этого движения, и в нём не было прежней твёрдости — лишь тревога, пробившаяся сквозь упрямство.
— Это не воск и не краска, — продолжила она быстрее, будто боялась, что он перебьёт. — Пламя поднялось само, без факела, без огня. Ничего не было, понимаешь? Ничего. Оно сложилось в знак и легло на строки, словно печать, только живую.
Грудь поднималась чаще, взгляд метался; увиденное всё ещё стояло перед глазами.
— Это ненормально, — выдохнула она уже тише, но напряжённее; страх проступил в голосе открыто. — Такие знаки ставят не люди. Если их гербы вспыхивают в твоей крепости, значит, слухи уже вышли за пределы этих стен. Значит, другие дома собирают сведения. Не обо мне одной — о нас. О том, что между нами.
Рука её резко описала в воздухе полукруг, почти задев край стола; ярость теперь служила ширмой для паники.
— В твоих стенах вспыхивают их символы, а ты говоришь мне о терпении, — тяжёлый выдох сорвался с её губ, пальцы дрогнули, будто она сдерживала крик.
Пальцы его медленно поднялись к переносице; он разминал лоб, будто отгонял глухую усталость, взгляд на мгновение опустился к полу. Янтарная жидкость в бокале едва качнулась, когда он отставил его на край стола без спешки.
Кресло тихо скрипнуло; он поднялся, расправляя плечи, шаг его был неторопливым, выверенным. Расстояние между ними сократилось без суеты. Ладонь легла ей на плечо сдержанно.
— Как трогательно, — едва заметная усмешка скользнула по его губам; уголок рта приподнялся, взгляд стал чуть внимательнее. — Ты делишься со мной такими откровениями, будто приносишь редкую весть с поля боя. Это почти льстит.
Короткая пауза повисла между ними; пальцы его всё ещё лежали на её плече, давление едва ощутимо усилилось.
— Ступай отдыхать, — добавил он уже тише, но твёрже, взгляд задержался на её лице дольше допустимого. — Ночь длинная. Слухи не умеют бегать быстрее рассвета.
Плечо её дёрнулось под его рукой; ярость вспыхнула быстрее страха. Она сбросила его ладонь, кулаки сжались.
— Что это было? — голос сорвался; ладони её ударили его в грудь, не причиняя боли, но требуя ответа. — Ты слышал меня? Ты понял, что это значит?
Пальцы его вновь коснулись её плеча; движение стало жёстче, без прежней мягкости. Корпус её был развёрнут к двери одним коротким нажимом, спина ощутила направление, которое не оставляло пространства для спора.
— Иди, — произнёс он уже без усмешки; ладонь подтолкнула её к порогу. — Разговор окончен.
Холод коридора ударил в лицо; шаг за порог вышел почти принудительным — ладонь на спине не оставила ей выбора, и почти сразу створка захлопнулась за её спиной — глухо, окончательно, отрезая свет кабинета от полумрака коридора.
Каблук с яростью врезался в дерево; звук тяжёлым эхом прокатился вдоль каменных стен, будто подтверждая унижение. Выдох сорвался низким, сдавленным рычанием, плечи дрогнули, пальцы впились в одежду, удерживая вспышку, готовую вырваться наружу.
Кулак с глухим ударом врезался в дверь ещё раз; дерево дрогнуло, но не ответило. Разворот вышел резким, почти судорожным. Шаги её не сразу обрели ритм; сначала быстрые, сбивчивые, затем всё ровнее. Фигура растворилась в темноте коридора, когда злость ещё долго гудела внутри глухим, неутихающим напряжением.
Утро вошло в казематы без стука. База поднималась медленно, ропща скрипом петель и тяжёлым дыханием отсыревшего камня. Ночь не оставила ни пятен, ни следов суеты — лишь разрыв в журнале дежурств, одно имя, переставшее откликаться в перекличке. Среди наёмников исчезновения не требовали траура; их принимали так же спокойно, как смену караула или списание сломанного оружия. Имя Матиаса просто выпало из строя, и освободившееся место заняла ровная, удобная тишина.
Появился он на базе внезапно, вписавшись в строй без прошлого и без обещаний будущего. Пропал столь же буднично — без крика, без спора, без необходимости объяснять. Тело спустили вниз, под люк, туда, где держали Люси. Металл сомкнулся глухо, отсекая его присутствие так же хладнокровно, как вычеркивают из ведомости списанное снаряжение.
Под сводами подземелья Готье вышел навстречу ещё до того, как тело, замотанное в грубое тряпьё, опустили на сырой камень. Шаг был резким, раздражённым; присутствие мёртвого в его секторе он воспринял как прямое нарушение границы. Взгляд скользнул по грубой ткани без интереса к содержимому. Черты лица исказились от холодного недовольства — не телом, а тем, что его внесли сюда без согласования, под его своды, в пространство, где порядок существовал не для споров.
— Трупы держат в казармах или выбрасывают за ворота, — произнёс он тихо, сдерживая раздражение. — Под этими сводами работают, а не складируют чужую небрежность.
Наёмники переглянулись коротко, без комментариев. Один шагнул вперёд, подняв взгляд к Лирхту; лицо оставалось пустым, выражение — нейтральным.
— Что прикажете делать с телом? — прозвучало без интонации, однако пальцы на миг сильнее сжали ремень перевязи.
Взгляд Лирхта медленно прошёлся по сырому камню, по низкому своду, по людям, будто вопрос не имел к нему прямого отношения.
— Оставить пока здесь, — произнёс он без нажима, уже отворачиваясь.
Готье усмехнулся коротко, без веселья. Плечи едва заметно напряглись; раздражение больше не скрывалось.
— Разумеется, — бросил он, переводя взгляд на Лирхта. — Разложить падаль под моими сводами — решение, достойное твоего стратегического мышления.
Тишина уплотнилась; несколько наёмников отвели глаза, предпочитая не становиться частью чужого спора. Лирхт медленно повернул голову, взгляд остановился на Готье без тени раздражения.
— Не припомню, чтобы трупы когда‑то тебя смущали, — произнёс он ровно, с едва заметной насмешкой. — Что изменилось? Запах или компания?
Укол прозвучал намеренно неторопливо, пространство между ними стало ощутимо теснее. Готье кивнул медленно, словно подтверждая вывод, к которому давно пришёл сам; лицо оставалось безмятежным, лишь взгляд потемнел холоднее.
— Ты прав, — произнёс он почти мягко, едва заметно наклонив голову. — С мёртвыми проще: они не спорят, не принимают решений и не выдают себя за стратегов. В отличие от младшего брата.
Ландскнехты едва заметно выпрямились, готовясь к вспышке. Вместо неё раздался тихий смех Лирхта — короткий, сухой, без тепла. Он кивнул, будто принимая довод, и, не глядя, отдал знак людям.
— Работайте, — бросил он через плечо.
Те без лишних движений подхватили тело и двинулись к дальней стене, предпочитая покинуть пространство раньше, чем спор перейдёт границу слов.
Половина недели прошла незаметно — в сырости подземных коридоров время текло вязко, без различий между утром и вечером. Базу держали на ушах новости из столицы: Альбрехт публично объявил помолвку своего племянника Марко и Паулин. Приказов не прибавилось, но разговоры не стихали; наёмники переговаривались вполголоса, словно чужая судьба могла изменить их собственные ставки.
Паулин в эти дни становилось хуже не от слухов. Панические приступы уже бывали раньше, но теперь к ним прибавилось другое — тяжёлое, телесное, упрямое. Тошнота приходила по утрам с настойчивостью приговора, грудь ныла тупой болью, дыхание сбивалось без причины. Время она проводила в своей комнате, закрывшись от базы и разговоров; решения принимали за неё, планы строили без её участия, и это устраивало больше, чем необходимость изображать контроль.
Подниматься приходилось только тогда, когда тело окончательно отказывалось подчиняться. Лазарет становился коротким убежищем — несколько минут над каменной чашей с ледяной водой, пока волна не отпускала и мир снова не становился устойчивым. Паника больше не была отдельной вспышкой; беременность усиливала её, делая внутреннюю тревогу тяжёлой и вязкой, почти осязаемой.
Письмо с королевской печатью передавали из рук в руки, перечитывали, усмехались, обсуждали выгоду союза. Столица готовилась к балу, к демонстрации объединения домов, к показной гармонии.
Паулин же чувствовала другое: внутри происходило то, что не вписывалось ни в чьи расчёты. Подозрение, которое она запрещала себе формулировать, возвращалось с каждым утром. Беременность не отменяла паники — она усиливала её, придавая страху форму и вес.
Сначала её состояние списывали на отравление или усталость. База жила в постоянном контакте с дешёвым вином, просроченными припасами и плохо очищенной водой; несколько приступов тошноты никого не удивляли. Лекарь гарнизона буркнул, что желудок «скрутило дрянной жратвой», велел отлежаться и не разводить суеты. Тема быстро потеряла остроту.
Подозрения начали оформляться позже, когда тело предало её не в тишине лазарета, а при людях. Разговоры в коридоре, тусклый свет факелов, чужие взгляды — и внезапная волна, от которой не удалось отступить ни на шаг. Её вывернуло прямо там, на каменный пол, без предупреждения, без возможности уйти. Несколько наёмников замолчали; один шагнул вперёд по привычке, затем остановился, не зная, как реагировать.
После этого на отравление уже не ссылались с прежней уверенностью. Взгляды стали задерживаться дольше, паузы — тянуться плотнее. Слова «совпадение» и «случайность» начали звучать натянуто. База умела делать вид, что ничего не происходит, но подозрение в её коридорах росло быстрее любой сплетни.
К вечеру разговоры стихли внешне, но не внутри. Камень впитал дневной гул, оставив после себя вязкую тишину. Факелы чадили гуще обычного, сырость усилилась, шаги отдавались под сводами глухим эхом. Паулин двигалась по коридору медленно, ладонью скользя по холодной стене, проверяя собственную устойчивость, не камень.
В полумраке у поворота стоял Лирхт; напротив него — один из старших наёмников. Разговор шёл короткими, чётко отмеренными фразами. Голос Лирхта оставался сухим, без нажима, но паузы между словами были длиннее, чем требовалось. Наёмник кивал чаще нужного, словно торопился согласиться раньше, чем прозвучит приказ.
Паулин решила пройти мимо. Шаг стал тише, плечи расправлены, взгляд направлен вперёд, будто её интересовал только дальний изгиб коридора.
Взгляд Лирхта остановился на её лице; пауза вытянулась ровно настолько, чтобы стало ясно — замечено всё. Поднятая ладонь оборвала речь собеседника на полуслове, жест вышел точным, без лишнего движения. Наёмник замолчал мгновенно. Лирхт шагнул к ней, ладони легли на её плечи твёрдо, без грубости, исключая возможность отступить; давление ощущалось почти невесомым, но направление движения не оставляло выбора.
— Пойдём. Нам нужно поговорить, — произнёс он тихо, не повышая голоса; пальцы на её плечах едва заметно сжались, подтверждая, что это не предложение.
Коридор за их спинами постепенно стих, разговоры оборвались без команды. Несколько наёмников сделали вид, что заняты своими делами, но взгляды всё равно тянулись вслед. Дверь кабинета темнела впереди, массивная, лишённая украшений, созданная не для обсуждений, а для вынесения решений.
Внутрь вошли без слов. Дверь закрылась резким, выверенным движением; сухой щелчок замка прозвучал коротко и безапелляционно. Ладонь легла между её лопаток твёрдо и точно, направляя вперёд не спеша, но так, чтобы сомнений в траектории не осталось.
Стул стоял у стола под тусклым светом; он подвёл её ближе, мягко, но неумолимо надавил в спину, усаживая, движение вышло точным, почти деловым, как элемент давно выстроенной схемы. Лирхт остался позади, склонился ниже; дыхание коснулось её уха, голос прозвучал тихо и ровно, без угрозы — оттого давление ощущалось сильнее.
— Ты понимаешь, зачем я тебя позвал? — произнёс он негромко, оставаясь за её спиной; пальцы на её плечах чуть сильнее обозначили своё присутствие.
Она резким движением стряхнула его пальцы с плеч, сразу разминая кожу, словно убирая чужое прикосновение.
— Позвать и затолкать в кабинет — вещи разные, — бросила она сухо, не оборачиваясь.
Лирхт отступил на шаг, будто возвращая между ними пространство. Пауза растянулась на вдох. Он достал из внутреннего кармана короткую глиняную трубку, набил её сухими травами из кожаного мешочка и высек искру огнивом.
Он присел на край стола, опираясь ладонью о дерево. Тлеющий край трубки вспыхнул красным, первый выдох вышел медленным; тонкая струя дыма поднялась к потолку, не разрывая его взгляда, остававшегося на Паулин — неподвижного, изучающего.
Замечание о «разных вещах» он оставил без ответа. Он задержал дым во рту на долю секунды, затем позволил ему рассеяться в пространстве между ними.
— Полагаю, ты уже слышала, о чём сейчас говорят в столице, — произнёс он ровно, без оттенка интереса, словно речь шла о чём-то стороннем.
Лицо Паулин едва дрогнуло; по скуле прошла короткая судорога, губы сжались плотнее. Позыв тошноты подступил внезапно, оставляя во рту металлический привкус, однако взгляд остался прямым, почти безучастным.
— В столице говорят всегда, — ответила она после выдержанной паузы, не поднимая головы. — Не всё из этого заслуживает закрытых дверей.
Уголок его рта тронулся едва заметно; трубка медленно провернулась в пальцах, как будто он примерял слова к весу ситуации.
— Скажи, как ты приняла новость о своей помолвке? — произнёс он спокойно, без спешки. — С племянником Альбрехта. С Марко.
Имя прозвучало ровно, без интонации, и от этой ровности удар вышел точнее; с её губ сразу сорвался короткий смешок — не весёлый, а острый, почти усталый, и она медленно подняла взгляд, задержав его на клубах дыма, а не на нём.
— Слушай, если это способ избавиться от твоего общества, — произнесла она тихо, с лёгкой насмешкой, — в целом предложение выглядит терпимым.
Трубка в его пальцах замерла на долю секунды, затем Лирхт негромко рассмеялся — без раздражения, без вспышки, словно услышал именно то, чего ожидал.
— Милое желание, — произнёс он спокойно, стряхивая пепел в сторону; взгляд оставался холодным. — Жаль, что у реальности на этот счёт свои планы.
Она медленно наклонила голову набок, будто не сразу уловила смысл сказанного; выражение лица стало почти наивным, губы тронула тень невинного удивления.
— Почему это? — спросила она тихо. — Ты собираешься держать меня здесь до самой смерти?
Её нарочитая наивность не удостоилась даже усмешки. Он просто посмотрел на неё чуть дольше обычного, как на человека, допустившего просчёт. Трубка коснулась его губ, дым задержался в лёгких; пауза вышла выверенной.
— Не играй, — произнёс он спокойно, без раздражения. — Ты всерьёз рассчитываешь родить моего ребёнка под крышей Райнильдов?
Стул тихо скрипнул, когда она поднялась; движение вышло резким, почти демонстративным. Плечи расправились, подбородок чуть приподнялся, взгляд стал сухим и колким — ответом, а не слабостью.
— Прекрасно, — произнесла она ровно, без повышения голоса. — Раз ты уже всё решил за меня, получай последствия.
Слова оборвались коротким вдохом; она на мгновение прикрыла глаза, затем холодно ввела два пальца глубже, чем требовала необходимость. Тошнота пришла по её воле, резкая и грубая, но она не отступила ни на шаг. Тёмное пятно легло на каменный пол прямо перед ним — жест вышел сознательным, почти демонстративным ответом на его доводы. Пальцы неторопливо скользнули по губам, стирая след; движение осталось выверенным, будто это была всего лишь точка в споре, а не его кульминация.
Дверь открылась без спешки. Она вышла, не оборачиваясь.
Он не двинулся сразу. Взгляд скользнул по тёмному пятну; подошва сапога спокойно, без спешки размазала его по камню, стирая не след, а смысл жеста.
Утро следующего дня наступило холодным и ясным. База наёмников проснулась без торжественности: во дворе звенела сталь, пахло мокрой землёй и лошадьми, дежурные сменяли друг друга короткими кивками. Приказ короля о явке знати на бал дошёл сюда раньше официальных писем; слухи об объявленной помолвке уже разошлись по коридорам, но Паулин всё ещё находилась здесь, под теми же сводами, где за неё принимали решения.
К полудню во двор вывели экипаж для них. Чёрная карета смотрелась чуждо на фоне грубых стен и сырой земли; герб на дверце был закрыт плотной тканью, будто сам выезд ещё не следовало афишировать. Несколько наёмников расступились без приказа.
Путь до королевской резиденции занял меньше часа. Дорога сменила грязь на камень, воздух — запах конюшен на аромат прогретого мрамора и пыли. Чем ближе становились шпили замка, тем плотнее сгущался шёпот впереди — слух о помолвке обгонял колёса.
К воротам дворца они прибыли вместе; отсутствие Райнильдов заметили раньше, чем слуги успели раскрыть двери кареты. Бросалось в глаза не отсутствие формального сопровождения — бросалось в глаза отсутствие самих хозяев помолвки.
Паулин вышла рядом с Лирхтом, и этого оказалось достаточно. Двор ожидал увидеть её подле представителей Райнильдов, подле Шион — в их тени, в их круге. Вместо этого она ступила на мрамор рядом с ним. Взгляды задержались чуть дольше приличного, шёпот прокатился по рядам мягкой, но упорной волной.
— Разве помолвка уже не объявлена? — прошептала одна из дам, прикрывая губы веером, словно боялась, что слова могут коснуться их самих.
Её спутник чуть наклонился ближе, взгляд скользнул к мраморной лестнице, где стояли они; на лице мелькнула тень усмешки, быстро спрятанная за вежливостью.
— Объявлена, — ответил он тихо. — Но, судя по всему, не так, как рассчитывали её устроители.
Двор не нуждался в громких вопросах. Молчание растянулось плотной тканью между колоннами; взгляды, сдержанные и холодные, сходились на них с разных сторон. Никто не требовал объяснений вслух — слишком рано, слишком опасно. Однако сама тишина уже становилась обвинением, а каждый поворот головы — ожиданием скандала.
Внутри бального зала гул голосов звучал ниже, чем музыка. Свечи отражались в золоте, скользили по бокалам, по драгоценным камням, по холодным лицам тех, кто уже занял выгодные места для наблюдения.
Альбрехт стоял у края колоннады, плечи напряжены, пальцы впились в ножку бокала так, будто тот был единственным, что удерживало его от открытого скандала. Шион оставалась рядом, внешне невозмутимая, взгляд скользил по залу, оценивая не людей — расстановку сил.
— Он решил переписать расстановку при всём дворе? — процедил он сквозь зубы; пальцы сжались так, что стекло тихо хрустнуло под нажимом. — Почему она входит рядом с ним, будто именно он определяет, где ей стоять?
Шион позволила молчанию растянуться дольше, чем того требовал придворный этикет; на мгновение её внимание вернулось к входу, где уже собирались любопытные, отмечая, как меняется настроение зала, и лишь затем она снова посмотрела на Альбрехта.
— Потому что он демонстрирует право первой позиции, — произнесла она тихо, без спешки, будто комментировала заранее просчитанную партию. — Возьми паузу. Здесь фиксируют не слова — здесь фиксируют баланс.
Челюсть Альбрехта дёрнулась. Он резко выдохнул через нос, взгляд стал жёстче; в следующем вдохе уже слышалась ярость, тщательно приглушённая приличием зала.
— Это публичное унижение, — произнёс он глухо. — Во что ты меня втянула?
Шаги за их спинами прозвучали почти бесшумно. Готье возник рядом так естественно, будто всегда стоял здесь; взгляд скользнул по лицам, задержался на напряжённой линии челюсти Альбрехта. Уголок губ дрогнул — не улыбка, лишь тень её, нарочно плохо спрятанная.
— Господа, — произнёс он мягко, словно случайно вмешался в разговор, — вы чем-то недовольны?
Вопрос прозвучал слишком вежливо, чтобы быть невинным, и именно эта нарочитая мягкость окончательно сорвала остатки выдержки: Альбрехт повернулся к нему резко, без попытки скрыть раздражение.
— Что творит твой брат? — голос сорвался ниже, чем он рассчитывал; несколько голов поблизости едва заметно повернулись в их сторону.
Тишина между ними сгустилась мгновенно, плотная, вязкая; ближайшие собеседники сделали вид, будто заняты беседой, но плечи их выдали напряжение, а музыка на миг показалась слишком далёкой. Взгляд Готье стал задумчивым; плечи едва заметно поднялись, словно услышанное его действительно удивило.
— Понятия не имею, — ответил он с тем же мягким оттенком. — Разве возникли какие-то сложности?
Пальцы его лениво коснулись ножки бокала, будто разговор касался погоды, а не расстановки домов. В глазах мелькнуло почти прозрачное удовольствие — слишком явное, чтобы считаться случайным.
— Проваливай, Готье, — произнесла Шион ровно, без нажима; подбородок едва заметно приподнялся, словно она отдавала распоряжение слуге.
Интонация её осталась безупречно ровной, почти протокольной; в этом спокойствии читался расчёт, а не вспышка. Взгляд задержался на нём на долю секунды дольше, чем позволяет светский этикет, и этого оказалось достаточно.
— Что ты делаешь? — тихо произнёс Альбрехт, повернувшись уже к ней; в голосе звучало не заступничество, а искреннее недоумение. — Мы на глазах у всего двора. Объясни, зачем ты обостряешь ситуацию именно сейчас?
Короткий смех прозвучал сбоку — мягкий, почти учтивый. Бокал поднялся на уровень глаз, свет свечей прошёл сквозь вино и лег на лицо Готье тонкой красноватой полосой.
— Забавно, — произнёс он спокойно, без лишней интонации; бокал чуть качнулся в его пальцах, отражая дрожание света. — Скажи мне, Шион… как ты думаешь, что находят внутри змеи, если аккуратно раскрыть её вдоль?
Вопрос прозвучал спокойно, без нажима, как уточнение перед работой. Он не повышал голоса, не менял выражения лица; взгляд оставался прямым, внимательным, будто он уже мысленно отмечал точки разреза и порядок действий.
Плечо её напряглось; поворот головы вышел резким, почти брезгливым, будто она стряхивала с кожи пепел.
— Убирайся, — добавила она тише; голос снизился почти до шёпота, но жёсткость в нём не изменилась.
Улыбка обозначилась уже без попытки скрыть её. Бокал опустился; свободная рука легко коснулась лацкана, приводя одежду в безупречный порядок.
— Разумеется, — произнёс он с едва заметным поклоном; уголок губ дрогнул, будто сам тон её распоряжения показался ему занятной деталью вечера.
Шаги растворились в общем гуле, словно его присутствие здесь было всего лишь короткой ремаркой к чужому спору.
Непонимание отразилось на лице Альбрехта слишком открыто; взгляд метнулся вслед уходящей фигуре, затем вернулся к профилю Шион, тщетно пытаясь сложить услышанное в цельную картину. Смысл скользнул мимо него, оставив лишь раздражение и ощущение, что партия сыграна не на его уровне.
В другом конце зала свет ложился иначе — мягче, но холоднее. Шорох платьев, приглушённые поклоны, оценивающие взгляды скользили по ним без стеснения. Лирхт стоял неподвижно, будто занял позицию ещё до начала вечера и не собирался её менять.
Паулин выдержала паузу дольше, чем требовал этикет; дыхание её стало глубже, ладонь на мгновение легла ниже рёбер, будто она подавляла подступившую волну, затем рука опустилась.
— Мы и дальше будем изображать из себя экспонаты? — произнесла она тихо, не глядя на него; уголок губ едва заметно дрогнул, но в голосе сквозило раздражение. — Когда ты всё‑таки решишь, зачем именно привёл меня сюда?
Слова прозвучали ровно, почти буднично, однако напряжение в осанке выдавало усталость, которую уже невозможно было полностью скрыть. Взгляд её скользнул по залу и вернулся к нему — требовательный, без тени смирения.
Лирхт не ответил. Он даже не повернул головы; внимание его сместилось в сторону ещё до того, как шаги приблизились. Реплика повисла в воздухе без реакции — как деталь, не заслуживающая немедленного разбора.
Готье появился рядом так естественно, словно всегда стоял поблизости; довольство скользило по его лицу слишком явной тенью, почти детской, почти издевательской.
— Успел развлечься? — короткий взгляд скользнул по нему, сухой, без тени приветствия. — Со змейкой.
Тихий смешок прозвучал почти лениво; кивок вышел неторопливым, словно разговор касался безобидной мелочи, а не тщательно рассчитанной провокации. Плечи едва заметно дрогнули, в глазах вспыхнуло то самое спокойное, раздражающее веселье.
— Немного, — мягкость интонации показалась нарочитой. — Всё‑таки для этого и собирают двор: чтобы кто‑то получал удовольствие, наблюдая за реакцией других.
Взгляд его медленно перешёл к Паулин, скользнул по её лицу без спешки, задержался на лишнюю долю секунды — намеренно, демонстративно — после чего так же спокойно вернулся к Лирхту, оставляя за собой едва ощутимый след насмешки.
Паулин выдержала это ровно столько, сколько позволяла гордость; подбородок чуть приподнялся, плечи напряглись, будто она сбрасывала с кожи чужое прикосновение.
— Какой ты мерзкий, — произнесла она тихо, без повышения тона; неприязнь прозвучала чище, чем крик.
Смех прозвучал сразу — короткий, сухой; плечи Лирхта едва заметно качнулись, будто реплика показалась ему ожидаемой и потому забавной, и именно на этот звук улыбка на лице Готье погасла на долю мгновения: черты стали ровнее, взгляд — внимательнее, как будто фраза задела старую, давно знакомую ноту.
— Похоже, мне это уже говорили, — произнёс он мягко; в голосе на секунду мелькнула память, быстро спрятанная обратно.
Кивок Лирхта вышел ленивым, почти одобрительным; в этом движении читалась не поддержка, а привычка наблюдать за чужими выпадами как за удачно сыгранной партией.
— Прости, — произнёс он спокойно, не повышая голоса; взгляд скользнул по Готье сверху вниз, оценивающе, без спешки. — Не всех трогает твоя французская изысканность. В твоём исполнении она больше напоминает опыт с реактивами: красиво, опасно и с неизбежным запахом разложения.
Уголок губ Готье приподнялся медленно, словно реплика доставила ему ровно то удовольствие, на которое он рассчитывал; пальцы едва заметно сжались за спиной, выдавая короткий внутренний импульс.
— Разумеется, — ответ прозвучал подчеркнуто вежливо, почти мягко. — Куда мне до вашего немецкого превосходства. У вас всё предельно ясно: если не подчиняется — ломают. Если ломается — объявляют порядком.
Взгляд его задержался на Лирхте дольше положенного; насмешка больше не пряталась — она лежала на поверхности, холодная и выверенная.
Музыка в зале сменила тему, но ритм между ними остался прежним — натянутым, почти осязаемым. Со стороны это можно было принять за светскую игру, за привычный обмен насмешками; внутри же нарастало тихое состязание — кто первым уберёт улыбку и перейдёт к сути. Именно в этот миг Паулин отрицательно качнула головой, будто последняя деталь сложилась на место и щёлкнула, завершая картину.
Следующее движение оказалось слишком быстрым для этикета. Подол платья качнулся, шаг сорвался вперёд; пальцы без колебаний вцепились в ткань на груди Готье, смяли её резко, без всякой светской осторожности.
— Получается… моя сестра у тебя? — слова прозвучали тише, чем ожидалось, но напряжение в голосе вытянуло вокруг них тонкую струну.
Несколько ближайших гостей обернулись; шёпот в зале сбился с ритма, внимание потянулось к ним холодным, ощутимым сквозняком. Рывок назад последовал мгновенно и без лишних движений: ладонь Лирхта легла ей на предплечье, вырвала из хватки так же точно, как вырывают оружие из чужих рук.
— Трогательно, — произнёс он негромко; смешок вышел сухим, почти довольным, но пальцы сомкнулись крепче, возвращая её на прежнюю позицию. — В другой обстановке я бы оценил этот жест. Сейчас — не стоит.
Ответа не последовало. Взгляд Готье лишь на мгновение ушёл в сторону, стал темнее, словно память вытянула на поверхность что‑то давнее, связанное с Миорель. Пауза оказалась короткой, выверенной; он позволил ей повиснуть ровно столько, сколько требовалось. Затем глаза вновь остановились на Паулин — уже иначе, внимательнее, без тени насмешки — и, не произнеся ни слова, он развернулся и спокойно ушёл вглубь зала.
Паулин проводила его взглядом дольше, чем собиралась; раздражение медленно стекало с лица в жёсткую, сосредоточенную линию губ. Плечи опустились лишь на мгновение — короткий выдох оказался почти неслышным, но в нём читалась смесь злости и растерянности, которую она не позволяла себе показать при других.
— Странный… — выдохнула она тихо, почти недоверчиво; слово прозвучало не оскорблением, а констатацией, в которой злость сплелась с непониманием. — Совсем странный.
Подбородок дрогнул, затем выровнялся; в этом коротком движении читалось раздражение не столько на него, сколько на сам факт того, что его поведение оказалось труднее просчитать, чем ей хотелось.
Медленная тень улыбки тронула губы Лирхта; взгляд остался спокойным, внимательным, без комментариев и без попытки её осадить. Музыка вновь заполнила зал, сглаживая шёпот и лишние взгляды, возвращая вечеру видимость безупречного порядка.
Тяжёлый жезл с глухим стуком коснулся мрамора. Звук разошёлся по залу быстрее, чем смена мелодии. Разговоры стихли не сразу — сперва замедлились, затем оборвались, уступая место выверенной тишине.
— Полагаю, пора перейти к причине, ради которой вы все сюда прибыли, — голос короля прозвучал ровно; усталость не пряталась, лишь прикрывалась выученной вежливостью.
Взгляд скользнул по залу скорее по привычке, чем из интереса: ленты домов, гербы, лица людей, у которых реальная власть давно перетекала из рук в руки без его участия; пауза вышла короткой, служебной — ровно настолько, чтобы соблюсти порядок. В этот просчитанный промежуток Лирхт двинулся вперёд, нарушив строй неподвижных фигур без спешки и без лишней церемонии; он вышел на шаг из общего ряда и склонил голову лишь на ту глубину, которую позволял себе перед символом, а не перед силой.
— Прошу слова, — произнёс он спокойно; голос не перекрывал зал, но в нём не было ни малейшего сомнения. — Прежде чем будет сделано объявление.
Несколько голов повернулись почти одновременно; шёпот прошёлся по краю толпы, но не как любопытство — как вспышка раздражения, мгновенно задавленная расчётом. Лица вытянулись, губы сжались, взгляды скользнули к представителям других домов и тут же вернулись на место; никто не позволил себе ни жеста, ни слова — слишком хорошо все понимали, чья сила за его спиной и чьё имя сейчас весит больше королевского титула.
— Если уж решили вмешаться — говорите, — произнёс он ровно, почти буднично. — Раз уж вам так необходимо раньше меня.
Тишина сгустилась. Свет свечей лёг на лица присутствующих, высветив напряжённые линии скул и сжатые губы тех, кто уже предчувствовал нарушение привычного сценария.
Лирхт не ответил сразу, лишь повернул голову к Паулин — они стояли рядом, достаточно близко, чтобы не требовалось ни шагов, ни лишних движений. Короткая пауза повисла между словами и действием, после чего его пальцы сомкнулись на её ладони без предупреждения; жест вышел спокойным, уверенным, как нечто решённое задолго до этого вечера.
— Идём, — произнёс он негромко, даже не повернув головы в сторону трона. — Ты ведь хотела знать, когда я перестану ждать и сделаю то, ради чего мы сюда явились.
Паулин замерла на долю мгновения. Плечи её чуть напряглись под его рукой, пальцы дрогнули, будто собираясь выскользнуть, но вместо этого лишь сильнее сомкнулись; дыхание сбилось на короткий, неглубокий вдох. Взгляд скользнул к трону, к лицам домов, к плотному кольцу света вокруг них — быстро, оценивающе, без просьбы о поддержке.
Он потянул её вперёд без резкости, но без возможности остаться на месте; первый шаг вышел неровным, как уступка, второй — уже выверенным. Пары расступались медленно, освобождая пространство, и шёпот поднялся вновь, теперь без попытки притворяться равнодушием.
Центр зала встретил их кругом света, и Лирхт остановился ровно там, где его должны были видеть все, не делая ни шага в сторону и не давая двору ни малейшей иллюзии о почтительности; взгляд его спокойно прошёлся по лицам — без вызова, без оправданий, без попытки смягчить происходящее.
— Сожалею, если кому-то из присутствующих придётся скорректировать свои ожидания, — произнёс он спокойно, и в этой спокойности не было ни тени извинения. — Тем лучше сделать это сейчас.
Несколько голов наклонились ближе друг к другу; шёпот ещё не возник, но напряжение уже сдвинулось, как тяжёлый воздух перед грозой.
— Паулин Ленц не может быть передана другому дому, — сказал он без нажима, почти сухо. — Она принадлежит мне.
Шёпот всё же вспыхнул — резкий, нервный, — и оборвался, будто кто-то одним движением перерезал нить. Взгляды скользнули к представителям Райнильдов, затем обратно к нему.
— По праву чести и крови, — продолжил он тем же ровным тоном. — По праву ответственности, которую я уже принял и от которой не намерен отказываться. Мы связаны. Иного исхода нет.
Он поднял её руку чуть выше — без торжественности, почти буднично, будто показывал не жест, а уже свершившийся факт. Пальцы сомкнулись крепче, чем требовала вежливость, и в этом нажиме читалась упрямая, почти грубая уверенность. В зале кто‑то шевельнулся, но никто не вмешался.
— Некоторые обстоятельства, — протянул он с ленивой язвительностью, позволяя словам скользнуть по рядам, — делают любые договорённости пустой формальностью.
Несколько взглядов метнулись между собой, кто‑то кашлянул слишком резко, кто‑то отвёл глаза, будто именно сейчас ему стало тесно в собственном воротнике.
— Думаю, объяснять вслух нет необходимости, — произнёс он, и угол его рта едва заметно дрогнул; в этой тени улыбки не было ни мягкости, ни сомнения.
Взгляды скользнули к её талии быстрее, чем кто-либо успел это скрыть, и в ту же секунду Паулин резко выдернула руку; движение вышло коротким, почти болезненным. Она отвернулась, плечи её напряглись, подбородок чуть приподнялся — не как согласие, а как отказ быть выставленной аргументом.
Король стоял на возвышении у центральной колоннады, ладонь его легла на резной парапет балконной галереи; он разглядывал их с выражением усталого любопытства. Поза оставалась прямой, выученной, однако в ней ощущалась не власть, а привычка держать лицо, пока настоящие решения принимаются между домами.
— В целом, — произнёс он неторопливо, перекатывая слова на языке, — едва ли кто-то удивлён. Ваш дом всегда умел преподносить подобные новости без излишней скромности.
В зале послышался сдержанный смешок, тут же задавленный осторожностью, и на этом фоне Лирхт тихо усмехнулся в ответ, коротко кивнув, будто принял сказанное за любезность; возвышение он даже не удостоил взглядом. Пальцы его вновь сомкнулись на запястье Паулин — не для показной сцены, а чтобы задать направление, — и он повёл её к выходу сквозь расступающуюся толпу, ясно давая понять, что ни пир, ни церемония более не заслуживают его присутствия.
У дальнего края зала Альбрехт побледнел так резко, что это стало заметно даже при свечном свете; ярость проступила не криком, а плотным напряжением в челюсти и слишком прямой спине.
— Забудь о любых договорённостях, — процедил он Шион, едва разжимая губы. — С этого момента никаких уступок. Никаких отсрочек. Мы выходим из этой игры.
Пальцы его сжались до побелевших костяшек; взгляд не отрывался от удаляющихся силуэтов, будто он пытался прожечь их спины одним лишь упрямством.
Шион не ответила. Грудь её медленно поднялась и так же медленно опустилась; тяжёлый выдох сорвался едва слышно, но в нём не было ни удивления, ни истерики — только холодный расчёт. Взгляд её остался направлен вперёд, туда, где толпа уже сомкнулась за спинами Лирхта и Паулин. Она лишь чуть плотнее сжала пальцы, позволяя гневу Альбрехта раствориться в собственном молчании.
Серый рассвет пробивался сквозь узкое окно под самым потолком, ложась на стол и каменный пол холодной полосой, когда дверь распахнулась без стука и с глухим ударом врезалась в стену, нарушая тяжёлую утреннюю тишину. Лирхт не вздрогнул; его силуэт оставался неподвижным у окна, спина прямая, руки сцеплены за спиной, будто резкость вторжения была частью ожидаемого сценария. Паулин вошла, не снимая плаща, с растрепанными волосами и сбитым дыханием, пальцы дрожали так, словно взгляды сотен людей всё ещё касались её кожи.
— Тебе нужно было не объявить, а пометить, — голос дрогнул, но не стих. — Выставить перед ними и показать, кому я принадлежу.
Лирхт обернулся медленно. Взгляд остался спокойным, лишённым вспышек и оправданий.
— Вопросы власти не решаются шёпотом, — произнёс он ровно. — Их фиксируют публично.
Шаг ближе сократил расстояние до нескольких ладоней. Дрожь в плечах Паулин выдавала напряжение, но спина оставалась прямой, будто уступить означало признать поражение.
— Лицемер, — выдохнула она тихо. — Там, на балу, они прикрывались словами о чести и союзе. Ты говоришь иначе, но делаешь то же самое. Хищник остаётся хищником, даже если его плечи отягощены золотом.
Наклон головы вышел едва заметным, почти вежливым; обвинение было принято без спора, как нечто заранее ожидаемое. Взгляд остался холодным, расчётливым, будто её гнев лишь подтверждал правильность выбранного шага.
— Они прячутся за иллюзией выбора, — произнёс он ровно. — Я называю вещи своими именами.
Пауза легла между ними плотной стеной, тяжёлой и осязаемой. Воздух в кабинете будто сгустился; даже узкая полоса рассветного света на полу казалась холоднее. Тишина не смягчала произнесённого — она вдавливала слова глубже, превращая их в окончательный приговор.
— Ночь не изменила расстановку сил, — произнёс он медленно, глядя прямо на неё, и в этом взгляде не было ни сожаления, ни сомнения. — Решение существовало раньше, чем заиграла музыка.
Слова легли ровно, без нажима, как подпись под уже утверждённым документом. Ни страсти, ни оправдания — лишь констатация факта, от которой становилось холоднее, чем от любого упрёка.
— Ты так легко говоришь о решениях, — голос её сорвался, но в нём не было просьбы — только злость. — Я наследница своего дома, а меня швыряют между вашими гербами, как спорную землю. Ты, Альбрехт, весь этот совет — вы делите власть над моим именем, будто я уже не субъект, а приз за влияние.
Расстояние исчезло. Он встал вплотную, так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд; сверху вниз он смотрел без усилия, без наклона, как на нечто уже вписанное в границы его решения. Спина Паулин коснулась края стола, холод дерева пресёк отступление, руки Лирхта остались опущены, однако давление исходило не от жеста — от самой его близости. Взгляд медленно скользнул по её лицу, задержался на губах, на напряжённой линии подбородка.
— Какое досадное упущение, — произнёс он негромко, и в тоне скользнула вежливая, почти благородная насмешка. — Ты обладала бы всем, что требуется предводителю дома Ленц: умом, волей, хваткой. Жаль лишь, что вместо того чтобы управлять, ты позволяешь управлять собой.
Кровь отхлынула от её лица, дыхание сорвалось, воздух будто стал гуще и тяжелее, однако в глазах вспыхнул не страх — ярость, обнажённая и оскорблённая, с примесью той глубокой обиды, которую не показывают при свидетелях. Ладонь взметнулась прежде, чем мысль успела её остановить, и удар прозвучал резко, звонко, словно в комнате лопнула натянутая до предела струна. Лирхт не отступил; бровь едва заметно приподнялась, на губах мелькнуло ленивое, почти удовлетворённое одобрение, как если бы пощёчина лишь подтвердила её право на гнев.
Он отвернулся первым, прошёл несколько спокойных шагов и положил на стол узкую полоску пергамента, украшенную гербом Райнильдов; пальцы коснулись свитка с деловой небрежностью, словно речь шла о самой обыденной бумаге.
— Хочешь знать, что это? — произнёс он, не глядя на неё; голова повернулась лишь наполовину, взгляд лениво скользнул через плечо. — Альбрехт подтвердил помолвку задолго до того, как по залам пошли слухи и был объявлен тот самый бал. Решил сыграть в миротворца… пока невеста его племянника проводила ночи в моей постели.
Лицо Паулин на мгновение исказилось — не от смущения, а от холодной брезгливости. Губы скривились в тонкой, насмешливой гримасе.
— Какая прелесть, — тихо произнесла она, поморщившись. — Всю жизнь мечтала жить среди людей, которые готовы молиться на каждый куст и травинку.
Выражение её лица резко изменилось. Насмешка исчезла, уступив место угрюмой, почти усталой серьёзности.
— Жаль только, — продолжила она ровнее, — что придётся жить среди ценителей бокалов, наполненных до краёв кровью.
Короткий смех Лирхта прозвучал неожиданно громко, будто её слова и впрямь позабавили его больше, чем следовало. Плечи его едва заметно дрогнули; взгляд скользнул по ней сверху вниз, лениво и оценивающе.
— Стереотипно, — произнёс он с лёгкой усмешкой, чуть приподняв бровь, словно отдавая должное чужой колкости.
Паулин медленно вскинула бровь в ответ. Усталое выражение лица никуда не исчезло, но в глазах мелькнула тонкая насмешка, почти лениво брошенный вызов.
— Не правда ли? — спросила она тихо, задержав на нём взгляд.
Лирхт склонил голову на бок и коротко кивнул, уголок губ всё ещё был тронут улыбкой.
— Правда, — согласился он спокойно.
Несколько секунд он смотрел на неё молча. Последняя тень усмешки медленно сошла с его лица; черты вновь стали холодными и собранными, будто короткий смех никогда и не звучал. Взгляд потяжелел, веселье исчезло без следа.
— Если ты ещё раз решишь сбежать, — произнёс он спокойно, чуть склонив голову и глядя на неё сверху вниз, — в следующий раз я посажу тебя в колодки в темнице.
Пауза растянулась на несколько тяжёлых секунд; он словно позволил этим словам медленно осесть между ними.
— Затем, разумеется, отчитаюсь об этом Шион, — добавил он легко, уголок губ едва заметно дрогнул, будто мысль об этом его искренне позабавила.
Слова ударили сильнее пощёчины. Несколько мгновений Паулин стояла неподвижно, будто смысл сказанного доходил до неё медленно и с усилием. Дыхание сбилось, пальцы сжались до боли, ногти впились в ладони. Затем она резко отвернулась. Стул зацепился о стол и тяжело скрипнул по полу, но она даже не оглянулась. Лирхт остался позади — неподвижный, холодный силуэт у стола, словно всё произошедшее не требовало от него ни слова.
Шаги сначала были быстрыми, почти бегом. Затем коридор вытянулся перед глазами серой полосой, и скорость исчезла. Паулин шла уже неровно, будто каждое движение требовало усилия. Рука несколько раз скользнула по стене, чтобы не потерять равновесие.
Дверь лазарета она распахнула слишком резко; в нос сразу ударил густой запах сушёных трав, горьких настоек и холодного железа. Грубые деревянные ящики стола выдвигались один за другим, глиняные и стеклянные склянки звякали, перекатываясь по столешнице; несколько пузырьков сорвались вниз и разбились о каменный пол. Паулин перебирала всё подряд — порошки в пергаментных свёртках, тёмные настои в узких флаконах, мешочки с истолчёнными корнями и пучки высушенных трав; движения становились всё более резкими.
Один шкаф она распахнула так сильно, что тяжёлая дверца с глухим ударом врезалась в стену. Пусто. Следующий ящик она просто опрокинула, и содержимое — склянки, ножи для срезания корней, пучки трав — с глухим шумом высыпалось на стол. Пальцы дрожали, а взгляд лихорадочно скользил по грубым ярлыкам и выцветшим надписям, будто среди этих склянок и свёртков непременно должно было найтись что‑то простое и окончательное — что можно выпить и больше ничего не чувствовать.
Пальцы наконец нащупали узкую тёмную склянку. Стекло было холодным, горлышко запечатано грубой восковой пробкой. Паулин даже не стала читать ярлык — рука уже поднесла флакон к губам, когда на стол внезапно легла чья‑то тень.
Она вздрогнула всем телом и резко обернулась. Фигура Лирхта стояла слишком близко, будто возникла прямо из воздуха. Крик вырвался сам собой — резкий, сорванный. Склянка дрогнула в её пальцах, но он оказался быстрее: грубым движением выбил её из её руки. Стекло ударилось о каменный пол и разлетелось.
Следующее движение было таким же быстрым: пощёчина хлёстко разрезала тишину лазарета, и голова Паулин резко дёрнулась в сторону.
— Приди в себя, — сказал он жёстко, схватив её за плечо, чтобы она не отшатнулась дальше.
Его пальцы сжались сильнее, но это только хуже подействовало на неё. Паулин резко вырвалась, дёрнулась в сторону, пытаясь освободиться. Дыхание сбилось; грудь начала вздрагивать короткими, судорожными вдохами. Руки толкнули его в грудь, затем снова — уже почти вслепую. Она попыталась отступить, но спина натолкнулась на стол; стеклянные осколки под ногами тихо скрипнули.
Тело её будто перестало слушаться: плечи дёргались, пальцы судорожно сжимались и разжимались, дыхание рвалось на неровные, болезненные вдохи. Паника накрыла её резко и глухо, лишая слов и смысла.
— Лучше сдохнуть, — вырвалось у неё с надломленным, сорванным криком, — чем и дальше влачить жизнь в этом проклятом цирке уродов.
Фраза прозвучала резко и надломленно; дыхание окончательно сбилось, и руки её начали дрожать так сильно, что она сама это заметила.
Он не стал спорить. Рывком притянул её к себе и зафиксировал — одна рука легла поперёк спины, вторая жёстко сомкнулась на её запястьях. Попытка вырваться только плотнее вжала её в его грудь; движения её стали беспорядочными, почти слепыми. Паулин дёрнулась снова, затем ещё раз, но хватка не ослабла. Лирхт наклонил голову ближе, удерживая её без усилия, и голос его прозвучал низко и глухо, почти у самого её уха.
— Если так сильно хочется умереть, — произнёс он тихо, чуть сильнее сжимая её запястья, будто возвращая к реальности, — сначала роди.
Слова упали тяжело и спокойно, без злости — как холодное напоминание. Она замерла на короткое мгновение, словно смысл сказанного догнал её не сразу; затем лицо исказилось.
— Тварь, — выдохнула она сквозь зубы.
Рука на её запястьях сомкнулась крепче, и прежде чем она успела снова дёрнуться, Лирхт развернул её к двери; движение было резким, но для Паулин всё вдруг замедлилось, будто воздух стал густым. Каменный пол под ногами скрипнул от осколков, свет лампы качнулся, и стол со склянками и распахнутыми ящиками начал отступать назад, растворяясь за плечом.
Она пыталась вырваться, тело дёргалось рывками, однако каждый шаг всё равно происходил вперёд — туда, куда толкала его рука между её лопаток. Коридор вытянулся длинной серой полосой, шаги отдавались в камне глухими ударами, дыхание всё ещё сбивалось, а сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно в стенах.
Лирхт не говорил ни слова и просто вёл её дальше, не останавливаясь и не ускоряясь; у двери её комнаты он распахнул створку одним движением и следующим, более грубым толчком буквально втолкнул её внутрь. Паулин споткнулась, сделала несколько неровных шагов и едва удержалась на ногах, а дверь за её спиной захлопнулась тяжёлым ударом.
Замок короля встречал рассвет иначе. За толстыми стенами гул празднеств уже давно стих, и только редкие шаги стражи перекликались в пустых галереях. В глубине западного крыла, в покоях Вивьен, горели несколько ламп — их мягкий свет ложился на тяжёлые занавеси и тёмное дерево мебели.
У высокого окна стояла Шион, почти не двигаясь. Холодный камень подоконника упирался в ладони, а взгляд её скользил по тёмному двору внизу, где редкие факелы едва освещали внутренний сад. Комната за её спиной была чужой, слишком аккуратной, слишком тихой — словно сама хозяйка покоев лишь на мгновение вышла и могла вернуться в любую секунду.
Она медленно выпрямилась у окна; пальцы соскользнули с холодного камня подоконника. Через плечо Шион окинула комнату коротким оценивающим взглядом — так же холодно и расчётливо, как осматривают поле перед битвой.
Тишину покоев нарушил тихий скрип двери и осторожные шаги: от короля вернулась Вивьен. Плащ лежал на её плечах, волосы слегка растрепались после долгого разговора, а на лице оставалась усталость, которую не скрывала даже привычная сдержанная улыбка; прикрыв дверь, она остановилась у порога, будто позволяя себе короткую передышку.
В груди Шион поднялось неприятное, почти брезгливое чувство: весь этот двор казался ей липким и грязным — бесконечные переговоры, притворство, игра в покорность перед людьми, которых она презирала. Брезгливость мелькнула в её взгляде и исчезла так же быстро, уступая привычной холодной собранности, и разговор пришлось начинать сразу.
— Нам придётся сменить курс, — произнесла она ровно.
На Вивьен она смотрела так же спокойно, как смотрят на вещь, которую собираются переставить на другое место. Ни сочувствия, ни раздражения — лишь короткая оценка пользы.
— Твоя игра больше не может идти прежним ходом, — продолжила она, едва заметно склонив голову, будто уточняя расчёт. — Слишком много глаз. Слишком много людей, которым внезапно стало любопытно, что происходит вокруг тебя. Придётся менять порядок действий.
Край кровати тихо скрипнул, когда Вивьен опустилась на него, устало сбрасывая плащ с плеч. Она провела ладонью по лицу, будто стирая с него выражение, которое только что приходилось носить перед королём.
— Мало того тебе, что я вынуждена обходить этого недоумка‑короля со всех сторон, — произнесла она с горькой усмешкой, глядя в пол, — теперь, выходит, придётся мараться ещё и в какой‑то новой мерзости?
Бровь Шион медленно поднялась. Взгляд её стал холоднее — не от раздражения, а от той спокойной ясности, с какой она обычно расставляла людей по их местам.
— Никто тебе не виноват, — произнесла она ровно. — Твой предел здесь — роль наложницы. Выше этой ступени тебя никто и не рассматривает.
Вивьен тихо усмехнулась; в этом коротком звуке не было ни веселья, ни обиды — лишь усталое понимание того, насколько прозрачны правила этой игры. Она подняла глаза и встретила её взгляд.
— Конечно, госпожа, — сказала она с почти безупречной вежливостью. — Прошу простить, что до сих пор не оправдала ваших надежд и всё ещё не стала его женой.
Медленный шаг разорвал неподвижность комнаты. Фигура Шион описала почти ленивый круг между столом и кроватью, будто она обдумывала не слова, а расстановку фигур на доске. Остановилась она уже спиной к Вивьен. Руки спокойно сцепились за спиной.
— Сегодня к королю прибудет Готье, — произнесла она ровно, почти безразлично, будто объявляла расписание дня. — Когда он появится, тебе придётся завести с ним разговор. Вызнай всё, что он сочтёт нужным скрыть.
Несколько мгновений стояла тишина. Затем Вивьен расхохоталась — низко, глубоко, почти искренне. Смех её растянулся по комнате, как будто Шион только что позволила себе особенно удачную насмешку.
— Как щедро, госпожа, — произнесла она, вытирая уголок глаза и всё ещё улыбаясь. — Если вы желаете моей смерти, можно было выбрать куда более милосердный способ.
Спина Шион едва заметно напряглась, но она даже не обернулась.
— Мне всё равно, — ответила она холодно. — Умрёшь — значит, оказалась бесполезной. Выживешь — значит, наконец принесёшь хоть какую-то пользу.
Тишина продержалась лишь мгновение. Край кровати тихо скрипнул, когда Вивьен резко поднялась на ноги. Смех исчез так же внезапно, как появился; на лице её осталась только вспышка злости, слишком долго сдерживаемой.
— Забавно выходит, — произнесла она уже без тени прежней учтивости. — Я нахожусь во дворце, а Паулин — среди врагов, объявленная предательницей. Однако почему‑то именно её положение оказывается куда прочнее и выше моего.
Ответа она не получила. Шион уже направилась к двери; шаги её звучали спокойно и ровно, словно слова Вивьен не стоили даже короткой задержки мысли. У самого выхода она остановилась на мгновение, чуть повернув голову в сторону комнаты, но так и не обернувшись.
— Твоё нытьё меня больше не интересует, — произнесла она холодно, и в голосе её не было ни раздражения, ни усталости, лишь сухое равнодушие человека, давно сделавшего вывод.
Дверь закрылась почти бесшумно.
Несколько секунд Вивьен стояла неподвижно, будто не сразу поверила, что разговор на этом действительно окончен. Затем лицо её исказилось; резким движением она схватила со стола тяжёлый графин и со всей силы швырнула его в стену. Стекло разлетелось по камню звонкими осколками.
— Старая тварь… — прошипела она сквозь зубы, тяжело дыша и глядя на разбитое стекло так, словно перед ней стояла сама Шион.
К полудню дворец уже жил своей привычной жизнью. Предрассветная тишина исчезла; коридоры наполнились шагами слуг, тихими переговорами стражи и редким звоном посуды из дальних залов.
Вивьен неторопливо шла по галерее, делая вид, будто просто бесцельно прогуливается. Шаги её были ленивыми, взгляд — рассеянным. Со стороны казалось, что она лишь убивает время, как и многие придворные.
У поворота она заметила людей Альвескардов. Несколько человек в тёмных дорожных плащах направлялись к дипломатической комнате — той самой, где обычно принимали гостей, когда разговоры требовали тишины и закрытых дверей.
Шаг её чуть замедлился. Вивьен наблюдала ровно столько, сколько позволяли приличия. Затем, когда люди скрылись внутри и дверь закрылась, она продолжила путь тем же спокойным шагом.
Через несколько мгновений её ладонь уже коснулась той же двери.
Она открыла её без спешки и вошла, словно действительно оказалась здесь случайно. Взгляд её лениво скользнул по комнате — и только тогда она заметила Готье. Он уже сидел за длинным столом, разложив перед собой бумаги и карты; судя по всему, он находился здесь до того, как вошли его люди.
— Не знала, что король ожидает гостей, — произнесла она с лёгкой вежливой улыбкой, останавливаясь у входа и оглядывая комнату так, будто только сейчас заметила присутствующих.
Готье медленно поднял взгляд от разложенных на столе бумаг. Движение было ленивым, почти неохотным, будто он заранее знал, кого увидит у двери и не ожидал от этого появления ничего достойного внимания. Тёмные глаза скользнули по Вивьен коротко, оценивающе; уголок губ едва заметно дрогнул. Так смотрят не на незваного гостя — так смотрят на человека, только что позволившего себе глупость, которую даже не стоит комментировать.
Вивьен на мгновение задержала на нём взгляд, словно только сейчас осознала, кто именно находится в комнате. Улыбка её стала чуть шире — той лёгкой, почти наивной улыбкой, которой обычно прикрывают намеренную глупость. Она прошла к столу и, не спрашивая разрешения, опустилась на стул напротив.
— Надеюсь, вы не будете возражать против небольшой беседы, — мягко заметила она, складывая руки на столе и принимая вид почти беззаботной светской любезности. — Пока король ещё не почтил нас своим присутствием.
Пальцы лениво перелистнули один из лежащих перед ним листов, словно сказанное не требовало немедленного ответа. Лишь спустя секунду взгляд его поднялся к Вивьен; тогда и стало ясно — Готье наблюдал за ней с холодной, едва заметной насмешкой.
— Разрешения обычно спрашивают прежде, — спокойно заметил он, слегка наклоняя голову и оглядывая её с ленивым вниманием, — чем позволяют себе занять место.
Улыбка Вивьен лишь чуть дрогнула, будто укол его замечания был слишком слаб, чтобы её задеть. Она откинулась на спинку стула, легко переплела пальцы и склонила голову набок, рассматривая его так, словно речь шла о безобидной светской игре.
— В таком случае позволю себе исправиться, — произнесла она мягко, и в голосе её прозвучала нарочитая доверительность. — Я хотела бы обсудить возможность сотрудничества. Видите ли… мне начинает порядком надоедать моя родственница с её, скажем так, весьма своеобразными идеями.
Лёгкий смешок сорвался с губ Готье. Он опустил взгляд на бумаги, будто услышанное его скорее позабавило, чем заинтересовало, затем снова посмотрел на неё.
— Как предсказуемо, — тихо произнёс он, и в уголке его губ появилась тонкая насмешка. — Делать вид, будто готовы предать своих, лишь бы открыть дверь к чужому столу, всегда было одной из изящных привычек семейства Бернсайд.
На мгновение улыбка Вивьен стала напряжённее. Пальцы её едва заметно сжались, прежде чем она заставила себя расслабить их на столе. Взгляд её всё ещё оставался спокойным, однако в этом спокойствии появилась тонкая трещина — слишком быстрая для чужого глаза, но достаточная, чтобы выдать усилие, с которым она удерживала себя в руках.
— Отнюдь, месье, — произнесла она уже осторожнее, слегка выпрямившись и удерживая на лице почти безупречную вежливость. — Уверяю вас, в моих словах нет ни тени скрытого умысла.
Лёгкий кивок последовал в ответ. Готье смотрел на неё ещё несколько секунд, словно взвешивая, стоит ли продолжать эту игру, затем уголок его губ тронуло почти ленивое удовлетворение.
— Славно, — произнёс он спокойно.
Пальцы его щёлкнули едва слышно. Стоявший у стены слуга тут же приблизился и наполнил два бокала вином. Готье взял один из них, не спеша поднял его и задержал взгляд на Вивьен, явно ожидая, что она последует примеру.
Внутри у неё на мгновение всё сжалось; напряжение, накопившееся с утра, вдруг стало почти осязаемым. Несколько секунд она смотрела на бокал в руке Готье, понимая, что это уже не жест вежливости, а проверка, из которой нельзя выйти, не потеряв лицо. Отступать было поздно — слишком поздно для осторожности.
Рука её всё-таки потянулась к бокалу.
— Я вас слушаю, — спокойно произнёс Готье, наблюдая за ней поверх края своего бокала.
Вивьен заставила себя улыбнуться, подняла вино и сделала глоток, хотя вкус его показался ей слишком тяжёлым для пустого желудка и слишком холодным для спокойной беседы.
Готье тем временем даже не смотрел на неё. Бокал лениво вращался между его пальцами; вино медленно скользило по стеклу, ловя свет из высокого окна. Казалось, его куда больше занимала игра света в рубиновом напитке, чем женщина напротив.
Жар неожиданно поднялся изнутри. Сначала лёгкий, почти незаметный — затем навязчивый. Вивьен почувствовала, как под воротом платья становится душно. Она осторожно повела плечами, будто просто устраиваясь удобнее, затем подняла руку и начала медленно разминать шею.
— Видите ли… — начала она мягче, стараясь удержать прежний светский тон, хотя слова вдруг начали ложиться неровно. — Моя родственница порой отличается… чрезмерным усердием в распоряжениях. Её указания, её наставления… временами способны утомить даже самых терпеливых.
Она тихо усмехнулась, будто и сама находила в этом некоторое забавное преувеличение, однако пальцы её всё ещё медленно растирали шею, и это движение уже незаметно перешло на плечи.
— Иногда, признаюсь, её приказы вызывают почти непреодолимое желание… избавиться от источника этих приказов, — произнесла она с нарочитой лёгкостью, стараясь придать словам оттенок светской иронии.
Фраза прозвучала слишком прямо. На долю секунды она замерла, и холодная мысль вспыхнула в голове с неприятной ясностью: сказанное оказалось правдой, которую она ни при каких обстоятельствах не собиралась произносить вслух. Однако лицо её уже снова сложилось в прежнюю вежливую маску.
— Разумеется, это всего лишь фигура речи, — добавила она почти небрежно, словно всё происходящее укладывалось в заранее продуманную игру. — Вы ведь понимаете, как утомительны бывают некоторые родственники.
Готье по‑прежнему не поднимал на неё глаз. Бокал неторопливо вращался между его пальцами; вино медленно стекало по стеклу, оставляя тёмные следы на стенках. Он будто прислушивался не к словам Вивьен, а к тихому движению жидкости в бокале.
— Какая занимательная откровенность, — произнёс он наконец почти рассеянно, продолжая наблюдать за вином. — Признаться, я и сам не первую сотню лет мечтаю избавиться от этого источника приказов.
Она нахмурилась и несколько секунд молча смотрела на него, пытаясь понять, шутка ли это, насмешка или нечто иное; только потом Вивьен чуть подалась вперёд.
— Простите… — произнесла она осторожно, всматриваясь в него внимательнее. — Не первую сотню лет?
Бокал тихо коснулся стола. Он поставил его без спешки, будто завершил маленький эксперимент, затем медленно сложил руки перед собой. Взгляд его наконец остановился на ней — внимательный, холодный, почти лениво изучающий.
— Скажите лучше, — произнёс он негромко, чуть наклоняя голову, — какие мотивы преследует Шион?
Вопрос прозвучал спокойно, однако в этой спокойной простоте скрывалось что‑то опасное. Ответ вырвался у неё слишком быстро, будто слова ждали лишь малейшего толчка.
— У неё всё завязано на пророчестве, — затараторила Вивьен, и голос её сам начал набирать скорость. — На перерождении жрицы. Она уверена, что всё вращается вокруг этого. Она знает, что Люси — ошибка… потому и позволила её выкрасть. Всё её внимание изначально было сосредоточено на Паулин.
Слова продолжали выходить сами, быстрее, чем она успевала их обдумывать, и только когда в комнате повисла слишком плотная, почти тяжёлая тишина, Вивьен вдруг поняла, что именно сказала. Тело её словно застыло; мысль ударила холодно и резко, и в тот же миг она оцепенела.
Ладони Готье негромко хлопнули друг о друга.
— Чудно, — произнёс он с удовлетворением.
Он медленно поднялся из‑за стола. Движение было спокойным, будто разговор подошёл к естественному завершению. Лёгкий кивок последовал в сторону одного из его людей, и тот без лишних слов шагнул к Вивьен. Лишь тогда она окончательно поняла, что произошло.
— Подождите… — выдохнула она, резко подавшись вперёд; голос её сорвался, и в нём впервые прозвучала настоящая паника.
Однако руки уже схватили её за плечи, и через мгновение стул с резким скрипом отъехал назад. Вивьен начала вырываться, слова посыпались бессвязно, почти истерично, но её уже тащили к двери, не обращая внимания ни на крики, ни на попытки освободиться.
Один из советников, поравнявшись с подошедшим к двери Готье, чуть замедлил шаг и, понизив голос, бросил короткий настороженный взгляд в сторону коридора.
— Что насчёт короля? — спросил он негромко, ожидая реакции.
Он лишь коротко качнул головой, даже не оборачиваясь.
— Не суть, — спокойно произнёс он, чуть поморщившись, словно сам вопрос был досадной мелочью. — Сейчас это не имеет значения. Встречи в этом дворце назначаем мы, а не он. Если его это оскорбит — тем лучше. Никого не беспокоит, вздумает ли он выйти из себя.
Вивьен уже почти волокли по коридору. Паника в её голосе перешла в настоящую истерику; она слишком хорошо понимала, чем заканчиваются подобные разговоры с Альвескардами — допросом, пытками, а чаще всего смертью.
Никто не вмешивался. В дальнем конце коридора появился король и остановился, наблюдая за происходящим. На мгновение его взгляд встретился со взглядом Готье. Тот лишь скользнул по нему коротким равнодушным взглядом — без поклона, без малейшего знака признания — и сразу отвернулся. Шаг его не изменился. Люди Альвескардов продолжили тянуть Вивьен дальше по галерее, и вскоре процессия скрылась за поворотом коридора вместе с её сорванными криками.
Следующие дни в казарме текли медленно и вязко. Паулин почти не выходила из своей комнаты, лишь изредка появляясь в коридоре или во дворе, чтобы не привлекать лишнего внимания. С каждым днём она всё отчётливее ощущала, как тело начинает предавать её. Приступы тревоги возвращались чаще, дыхание сбивалось без причины, тошнота подступала волнами, оставляя после себя липкую слабость. Ничто из этого не выглядело достаточным поводом для паники по отдельности, однако вместе эти ощущения складывались в нечто настойчивое и тревожное.
Ночь опустилась на казарму густо и тяжело. Паулин лежала на узкой койке, глядя в потолок, и чувствовала, как её дыхание становится медленным и чужим, словно тело больше не подчиняется привычному ритму. Паническая тяжесть давила на грудь, тошнота подступала к горлу, и в этой липкой усталости появилось новое ощущение — тихое, сперва почти незаметное.
Что‑то двигалось под кожей.
Сначала это казалось игрой воображения: лёгкое покалывание, дрожь, странное ползучее чувство где‑то под рёбрами, будто мышцы просто устали после дня. Однако ощущение возвращалось. Медленно, вязко, снова и снова, словно под кожей копошились крошечные личинки, и с каждой минутой становилось всё труднее убеждать себя, что это лишь нервное напряжение.
В те мгновения, когда ползучее ощущение под кожей усиливалось, в разум впивались чужие фрагменты — не сны и не воспоминания, а короткие всплески, бессвязные и резкие, будто сознание на секунду прорывалось в чью‑то чужую жизнь. Кровь, крики, разорванные образы, которых она никогда не видела, но которые вспыхивали перед глазами с пугающей ясностью, оставляя после себя липкое ощущение чужой боли. Два голоса переплетались где‑то на границе слуха: один тянул, звал издалека, другой шептал слишком близко, почти у самого уха, словно дыхание касалось кожи, и каждый новый всплеск этих ощущений заставлял её сильнее сжимать пальцы, будто так можно было удержать собственное тело от распада.
Комната медленно расплывалась, словно воздух внутри наполнялся густым жаром, который давил на виски и делал каждое движение тяжёлым. Паулин лежала неподвижно, прижав ладонь к животу, пытаясь поймать дыхание, которое становилось чужим и неровным, будто тело больше не подчинялось привычному ритму. Под кожей снова дрогнуло что‑то короткое и отвратительно живое, словно внутри на мгновение проснулась чужая жизнь, и её тело резко дёрнулось прежде, чем разум успел осознать это движение.
Тишину казармы внезапно разорвал тяжёлый удар двери: дерево резко распахнулось, с глухим стуком ударившись о стену, и звук этот прошёл по комнате как удар, от которого всё внутри на мгновение сжалось. Паулин вздрогнула так резко, что вскрик вырвался прежде, чем она успела подавить его, а мутный взгляд, затуманенный болью и странными вспышками чужих воспоминаний, только спустя секунду сумел различить фигуру, появившуюся на пороге комнаты.
Лирхт стоял в проёме распахнутой двери, опершись плечом о косяк, и в уголках его губ уже лежала знакомая, едва заметная усмешка. Взгляд скользнул по комнате лениво, почти рассеянно, словно он вошёл сюда без всякой срочности и просто нашёл её там, где и ожидал увидеть. Несколько мгновений он молчал, наблюдая за ней с тем спокойным интересом, который всегда появлялся, когда что‑то казалось ему забавным, затем оттолкнулся от косяка и шагнул внутрь так естественно, будто вся сцена была заранее ему известна.
— У меня для тебя есть подарок, — произнёс он спокойно, будто речь шла о пустяке.
Пальцы сжались на коже живота — резко, до боли, словно одно это движение могло удержать внутри то, что стремилось сорваться с места. Дыхание вошло в грудь тяжело, с усилием, вышло медленно и глухо, не принеся ни облегчения, ни ясности; под рёбрами всё ещё ползло то самое ощущение — тихое, упрямое, отвратительно живое.
— Подарок? — бровь едва заметно поднялась.
Два шага — и рука Лирхта сомкнулась на её запястье прежде, чем мысль успела обрести форму: резкий рывок вверх выдернул её из полутьмы постели, и Паулин уже стояла, ещё не до конца осознав, что поднялась.
— Идём, — бросил он, даже не обернувшись, и потянул её за собой.
Коридор скользнул мимо тёмными провалами дверей и рыжим колебанием факелов; шаги Лирхта ложились ровно и уверенно, без малейшей спешки, её собственные — ломко и неровно, не успевая поймать его темп. Лестница ушла вниз круто, почти обрывом; камень под ногами стал влажным, воздух — гуще и холоднее, с тяжёлым привкусом земли и старой, застоявшейся сырости. Ладонь Лирхта легла между лопаток — не грубо, но так, будто вопрос здесь был невозможен, — и толкнула вперёд. Подвал принял их темнотой раньше, чем глаза успели к ней привыкнуть.
Паулин медленно провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть липкий след паники, и на мгновение прижала пальцы к глазам, заставляя дыхание выровняться и взгляд сосредоточиться на полумраке подвала; сердце всё ещё билось слишком быстро после того, как её выдернули из приступа и потащили вниз, и потому очертания в глубине помещения складывались медленно, будто сама темнота неохотно уступала им форму.
У дальней стены висел человек.
Железо тянулось от каменной скобы к запястьям и плечам, тяжёлые звенья ложились на тело так, словно были частью самой стены; только спустя секунду взгляд окончательно узнал в этой фигуре Вивьен. Голова её была опущена, волосы слиплись тёмными прядями от крови, лицо распухло, губа рассечена, и дыхание выходило коротко и хрипло, как будто каждое движение рёбер требовало усилия.
Неподалёку стоял Готье. Он не смотрел ни на пленницу, ни на вошедших; его пальцы спокойно перебирали инструменты на тяжёлом деревянном столе, выбирая их один за другим с почти ленивой внимательностью. Железо тихо звякало о дерево — крючья, тонкие щипцы, длинные иглы, узкие ножи — и свет факела скользил по их кромкам холодными, равнодушными отблесками.
У стены, чуть в стороне, стояли двое наёмников. Неподвижные, терпеливые, уже сделавшие свою часть работы, они ждали только одного — приказа.
Вивьен дёрнулась резко, почти судорожно; тело её повело так, будто боль внезапной волной прошла сквозь рёбра. Она подняла голову, и мутный, воспалённый взгляд с трудом сфокусировался на лице Паулин.
— Ну что… нравится? — голос сорвался в хрип, будто каждое слово царапало горло изнутри; губы её дернулись в кривой усмешке, больше похожей на спазм. — Нравится, как выглядит твоя подруга?
Ответом стал короткий шаг назад — не испуг, лишь усталость, проступившая в чертах. Выпрямившись, Паулин позволила плечам расправиться после наклона; пальцы её медленно поднялись к переносице и сжали её, будто пытаясь приглушить пульсирующую за глазами боль. На короткое мгновение взгляд ушёл в сторону, давая голове проясниться, и подвал в этот миг словно затаил дыхание — вокруг стало ещё тише.
Рядом послышалось движение. Рука Лирхта легла Вивьен под подбородок и без церемоний подняла её лицо к свету факела; только тогда взгляд скользнул дальше, к Паулин. Некоторое мгновение он рассматривал её молча, будто сверяя увиденное с чем‑то давно решённым.
— Смотри внимательнее, — произнёс он наконец спокойно. — Твоя старая подруга: шпионка, лгунья… и та самая, из‑за которой ты едва не осталась гнить в лесу.
Пальцы медленно соскользнули с переносицы, и ладонь накрыла лицо, словно так можно было спрятать подступающий спазм. Несколько секунд она стояла неподвижно, коротко сглатывая и давая дыханию выровняться.
— Ты серьёзно? — голос Паулин прозвучал тихо, с той ровностью, за которой обычно уже не остаётся ни злости, ни удивления. — Ради этого ты привёл меня сюда? Мне, признаться, совершенно безразлично, что вы с ней делаете… и уж тем более — по какой причине.
В подвале на мгновение стало тише; факел у стены треснул, выпуская струйку дыма, и где‑то под потолком медленно сорвалась тяжёлая капля сырости. Цепи резко дёрнулись, металл ударился о камень с коротким, злым звоном.
— Ты мерзкая предательница! — сорвалась Вивьен; ярость прорезала хриплый голос так резко, будто вместе со словами из груди вырвался последний воздух. — Думаешь, можно просто отвернуться и сделать вид, что тебя это не касается?
Тяжёлый выдох медленно вышел из груди. Ладонь соскользнула с лица, и она наконец повернула голову к Вивьен; взгляд стал ясным — без раздражения, без жалости, холодный и внимательный.
— Ты никогда не блистала умом, — произнесла Паулин глухо. — Потому удивляться здесь нечему: вопрос всегда был лишь в том, когда именно ты окажешься в подобном положении… а не в том, случится ли это.
Голова чуть повернулась, и взор медленно остановился на Лирхте; факел у стены тихо треснул, бросив на камень длинную тень, и на мгновение подвал снова погрузился в тяжёлую, влажную тишину.
— Повторюсь, — произнесла Паулин ровно, усталым голосом. — Зачем я здесь? Если ты привёл меня лишь затем, чтобы продемонстрировать свою добычу… боюсь, зрелище вышло не столь впечатляющим, как ты рассчитывал.
Короткий смешок сорвался у него почти лениво; плечи едва заметно качнулись, будто сказанное только позабавило его. Лирхт кивнул, медленно, с тем спокойным удовлетворением, какое бывает у человека, уверенного в своей правоте.
— Нет, — отозвался он с тихим довольством. — Она здесь не для этого.
Голова Паулин медленно склонилась набок; внимательный взгляд чуть сузился, оценивая его слова без спешки.
— Тебе пора наконец определиться, на чьей ты стороне, — продолжил он после короткой паузы, голосом сухим и командным, каким обычно отдают приказ. — Нельзя бесконечно пытаться бежать с базы, раз за разом устраивать сцены моим людям… а затем запираться у себя, будто если переждать достаточно долго, всё само собой забудется.
С её губ сорвался тихий, раздражённый хмык; плечо едва заметно дёрнулось, и она коротко повела шеей, будто пытаясь стряхнуть с себя нарастающее раздражение.
— Значит, вот к чему всё это, — произнесла она негромко, с едва заметной усмешкой.
Мысль оборвалась прежде, чем обрела завершение.
Со стороны стола донёсся негромкий металлический звук: один из инструментов лёг на дерево. Готье наконец отвлёкся от своей работы, поднял голову и некоторое время внимательно рассматривал её, словно только теперь заметив перемену, прежде ускользавшую от его внимания.
— Ответь мне, — произнёс он спокойно, и в голосе его прозвучала та сухая сосредоточенность, с какой врач задаёт необходимый вопрос. — Давно у тебя болит голова? Когда это началось?
На лице её мелькнуло брезгливое выражение; верхняя губа едва заметно приподнялась, будто сам вопрос оказался чем‑то неприятным на вкус.
— Ты и правда считаешь, — произнесла она холодно, — что я стану вести с тобой какой‑либо разговор… кроме того, в котором ты говоришь мне, где находится моя сестра?
Небольшой кивок последовал без спешки; выражение лица у него почти не изменилось, словно подобный ответ был ожидаем.
— Тогда предложу другое, — сказал Готье после короткого взгляда на неё. — Сыграем в простую игру: по одному вопросу. Каждый из нас.
Тяжёлый выдох вырвался из груди почти рычащим звуком; на мгновение она отвела взгляд в сторону, словно подавляя вспышку раздражения.
— Ладно, — процедила она наконец. — Давай сыграем.
Довольная тень улыбки на мгновение тронула его губы; удовлетворение было почти незаметным, словно удачный ход в игре уже был сделан. Через секунду выражение лица изменилось — черты стали строже, взгляд задержался на ней, изучающий и холодный.
— Тогда начну я, — произнёс Готье без спешки. — Скажи мне: какими ещё признаками сопровождается эта головная боль?
Голова её резко вскинулась; на одно короткое мгновение тело будто вспомнило всё сразу — тяжесть под рёбрами, тупую пульсацию в висках, тошнотворную слабость, медленно поднимающуюся к горлу.
— Тошнота, — ответила Паулин коротко.
Договорить она не успела.
— Меня не интересует, как протекает твоя беременность, — перебил он спокойно и сухо, как врач, отсекающий лишние подробности. — Скажи лучше о других признаках.
Где‑то рядом с каменной стеной раздался тяжёлый скрип подошвы о сырой пол. Стоявший у цепей рядом с Вивьен Лирхт медленно сделал шаг вперёд; движение было едва заметным, но достаточно уверенным, чтобы обратить на себя внимание. Его взгляд остановился на лице Готье, долгий и прямой, и в этой молчаливой встрече ясно читалось предупреждение.
— Не трогай её, Готье, — произнёс он низко и ровно.
Слова прозвучали спокойно, однако в их тяжести ощущался приказ, который не предполагает ни возражений, ни обсуждения.
Пальцы медленно поднялись к вискам; почти раздражённо она начала разминать их, будто пытаясь унять спазмы, всё сильнее стягивающие голову у самых висков. Дыхание на мгновение стало глубже; взгляд скользнул в сторону, словно слова приходилось вытаскивать из неприятного, вязкого клубка ощущений.
— Становится всё труднее удерживать разум в ясности, — произнесла она наконец глухо и сдержанно. — Паника не отступает ни на мгновение… перед глазами всплывают воспоминания, которых никогда не существовало… иногда возникает странное, почти постыдное влечение к плоти… а следом приходит ощущение, столь же отвратительное, сколь и необъяснимое — будто под самой кожей что‑то медленно шевелится.
Лирхт рядом резко повернул голову; ладонь его с глухим стуком легла на край стола с инструментами, и металл коротко звякнул от удара.
— Довольно, — бросил он жёстко. — Немедленно прекрати, Готье.
В голосе не было ни крика, ни суеты — только холодная, стальная решимость.
Слова будто вовсе не были услышаны. Рука Готье спокойно потянулась к столу; среди разложенных инструментов пальцы выбрали один из ножей — узкий, с тонким лезвием. В движении его не было ни спешки, ни колебания — только холодная сосредоточенность человека, захваченного собственным исследованием.
Резкое движение лезвия — и тонкая сталь коротко полоснула по руке Вивьен. Крик боли прорезал сырой воздух подвала; кровь быстро выступила на коже, и лишь тогда взгляд Готье вновь поднялся на Паулин, внимательный и почти любопытный.
— В таком смысле? — спросил он спокойно. — Такое влечение к плоти?
Ладонь резко поднялась к губам; пальцы прижались к ним, будто стараясь удержать подступающую тошноту. Взгляд на мгновение помутнел.
— Что ты только что сделал? — выдохнула она сквозь ладонь. — Зачем это?
Голова начала медленно кружиться; стены подвала словно поплыли, и на секунду ей пришлось прикрыть глаза. Затем она резко мотнула головой из стороны в сторону, словно стряхивая слабость.
— Нет… так не пойдёт, — произнесла она жёстче, стряхнув остатки дурноты. — Теперь настал мой черёд задавать вопросы.
Короткий, негромкий смех сорвался у Готье; нож в его пальцах легко провернулся, блеснув лезвием в тусклом свете, и через мгновение он позволил ему свободно упасть обратно на стол, где металл коротко звякнул о дерево. Ладони его медленно поднялись и раскрылись вперёд, почти демонстративно.
— Разумеется, — отозвался он с ленивой, почти довольной усмешкой. — Игра должна оставаться честной. Спрашивай.
Она выпрямилась через силу; плечи медленно расправились, будто само движение требовало усилия, и лишь тогда взгляд снова поднялся к нему.
— Где находится моя сестра? — спросила Паулин глухо, удерживая голос от срыва.
Громкий смех разорвал воздух подвала. Голова Готье на мгновение откинулась назад; он даже поднял палец, словно прося подождать, пока приступ веселья утихнет. Несколько секунд он действительно пытался успокоиться, после чего аккуратно оправил на себе одежду и только тогда вновь посмотрел на неё.
— Она находится у меня в лаборатории, — произнёс он после недолгой паузы, будто сообщал нечто совершенно обыденное.
Ярость вспыхнула мгновенно; лицо её исказилось, и шаг вперёд получился резче, чем она сама ожидала.
— Ты насмехаешься надо мной? — голос Паулин сорвался резче, чем она рассчитывала. — Я спросила, где моя сестра… ты же отвечаешь так, будто речь идёт о пустяке.
Едва заметная улыбка медленно тронула губы Готье; уголок рта чуть поднялся, и в этом сдержанном движении было больше холодного удовлетворения, чем веселья.
— Прошу прощения, — произнёс он почти учтиво. — Ты ведь не удосужилась спросить, где именно на карте находится твоя сестра. Полагаю, в следующий раз ты сформулируешь вопрос точнее. Пока же… боюсь, на этом наша игра окончена.
Несколько секунд Паулин смотрела на него молча, будто смысл сказанного ещё только доходил до сознания.
— Урод… — выдохнула Паулин сквозь зубы.
Глухой удар сапога о каменную стену разорвал тишину: ярость прорвалась наружу резким движением, и она, не сдержавшись, коротко зарычала сквозь зубы.
Тонкий всхлип прорезал помещение, словно кто‑то слишком долго сдерживал дыхание и внезапно сорвался; цепи тихо звякнули у стены, когда Вивьен дёрнулась всем телом, инстинктивно пытаясь сделать шаг, но железо резко остановило движение — руки её были подняты над головой и закованы в железные кольца, вбитые в каменную кладку стены; пальцы судорожно сжались, звенья цепей дрогнули, и она на мгновение прижала плечо к холодному камню, будто пытаясь удержать рвущийся наружу крик.
— Паулин… — голос её сорвался, и слова посыпались беспорядочно, почти захлёбываясь одно в другом. — Ты же знаешь… всё, что я делала… было ради Бернсайд, ради Ленц. Я держала их, лгала, унижалась перед ними… лишь бы дома не разорвали друг друга.
Она резко провела рукой по лицу, дыхание сбивалось, грудь поднималась слишком быстро.
— Не смотри на меня так, — почти вскрикнула Вивьен, дёрнувшись в цепях. — Я делала это и ради тебя. Я пыталась защитить тебя… Паулин, пожалуйста… помоги мне.
Тело Паулин резко дёрнулось. Движение получилось почти хищным, словно её вырвали из собственных мыслей; глаза вспыхнули раздражением, и на мгновение в комнате стало так тихо, что даже дыхание Вивьен сорвалось в пустоту.
— ЗАТКНИСЬ! — выкрикнула она, резко, почти с яростной брезгливостью. — Твой голос начинает меня раздражать.
От этого крика Вивьен вздрогнула всем телом; плечи её дёрнулись, цепи коротко звякнули, но она не замолчала — только сильнее стиснула пальцами холодный металл наручников, словно страх окончательно вытолкнул из неё последние остатки осторожности.
— Что с тобой произошло? — голос её сорвался почти на истерический визг, неровный и лихорадочный. — Что такого случилось… что ты оказалась на стороне врага, Паулин? После всего, что было между нами… после всего, что я делала ради тебя… ради ваших проклятых домов.
Голова медленно склонилась набок, и жест этот выглядел почти задумчивым; Паулин словно позволила себе короткое размышление над услышанным, задержав взгляд на Вивьен с ленивой, почти театральной внимательностью, в которой не было ни тени сочувствия.
— Даже не знаю, — произнесла она наконец спокойно, будто отвечала на пустяковый вопрос светского разговора.
Слова её повисли в воздухе на мгновение; взгляд всё ещё лежал на Вивьен холодно и внимательно.
— Вероятно, некоторую роль сыграла беременность, — продолжила она чуть мягче, почти рассеянно. — Состояние, как ни странно, располагает к неожиданным переменам во взглядах.
Плечо её едва заметно дрогнуло в лёгком, почти небрежном жесте, словно речь шла о мелком недоразумении, не стоящем настоящего внимания.
— Хотя, если говорить откровенно, решающим оказалось не это, — добавила она уже холоднее. — Свет предпочёл упростить себе задачу и заклеймил меня столь усердно, что граница между «нами» и «ими» провалилась сама собой.
Взгляд её на мгновение стал тяжелее.
— В подобных обстоятельствах, знаешь ли, уже перестаёт иметь значение, на чьей стороне я нахожусь по собственному выбору.
Тихий смех раздался сбоку.
— История и впрямь очень трогательная, — произнёс Готье с мягкой, почти вежливой насмешкой.
Взгляд Паулин медленно повернулся к нему. В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса — только холодное отвращение, будто она на мгновение заметила на столе что‑то липкое и неприятное.
Готье поймал этот взгляд и усмехнулся чуть шире. Затем неторопливо поднял руку и двумя пальцами изобразил у губ жест поворачиваемого ключа, словно запирал собственный рот.
Тишина продержалась лишь мгновение, после чего ярость вспыхнула на лице Вивьен почти мгновенно; тело её дёрнулось в цепях так резко, что плечи болезненно натянулись вверх.
— Разумеется, — выдохнула она с ядовитой усмешкой, больше похожей на оскал. — Будто у тебя не было ни единого способа обернуть всё это в свою пользу.
Ладонь вновь устало закрыла её лицо; пальцы на мгновение задержались у виска, словно она в который раз пыталась унять подступающую головную боль.
— Возможно, — произнесла она спокойно, — если бы хотя бы одна из многочисленных попыток побега закончилась для меня удачно, я и впрямь воспользовалась бы ребёнком как инструментом.
Короткая пауза легла между словами.
— Однако, как видишь, — добавила она уже холоднее, — мне пока не удаётся даже этого.
Хохот прозвучал рядом — громкий, беспощадно весёлый, будто услышанная мысль показалась ему до неприличия нелепой.
— Какой утончённый замысел, — протянул Лирхт сквозь усмешку. — Признаться, я почти растроган.
Он лениво склонил голову набок, рассматривая её с тем снисходительным интересом, с каким наблюдают неудачную театральную репетицию.
— Пожалуй, в следующий раз, — продолжил он неторопливо, — я даже проявлю великодушие и подарю тебе несколько лишних минут… если вдруг решишь ещё раз испытать судьбу.
Ответ пришёл медленным, подчеркнуто учтивым поклоном. Затем ещё одним — чуть глубже, почти церемонным. Третий последовал за ним с тем же безукоризненным спокойствием, так что жест начал походить на холодную, демонстративную насмешку, разыгранную с безупречной светской точностью.
— Господин поистине безмерно щедр, — произнесла она с ледяной вежливостью. — Подобное великодушие, признаться, способно растрогать. Я непременно сохраню в памяти столь трогательную заботу о моих будущих побегах.
Несколько мгновений он ещё наблюдал за этим холодным спектаклем поклонов, словно позволял насмешке исчерпать себя до конца.
— Довольно, Паулин, — произнёс он резко, и в голосе его не осталось ни тени прежнего веселья. — Сделай, наконец, хоть что‑нибудь с этим жалким представлением.
Слова прозвучали резко; усмешка исчезла с лица Лирхта так внезапно, будто её попросту стёрли. Короткий кивок последовал в сторону Вивьен.
Цепи дёрнулись с металлическим лязгом. Вивьен, всё это время слушавшая их обмен насмешками, окончательно сорвалась: дыхание её стало рваным, плечи бились о каменную стену, а голос прорвался наружу истерическим криком, в котором страх и ярость уже невозможно было отделить друг от друга.
Паулин медленно выпрямилась; в этом движении угадывалось не равнодушие, а усталое стремление как можно скорее покинуть комнату. Несколько сдержанных шагов она направила к выходу, словно стараясь отдалить себя от происходящего и избавить хотя бы от видимости причастности к тому, что будет сделано с пленницей дальше.
Лезвие тихо блеснуло в руке Готье. Он приблизился к Вивьен без предупреждения и провёл ножом по её коже плавным, почти неторопливым движением. Тонкая линия крови выступила на бледной коже; за ней появилась вторая, затем третья — быстрые короткие выпады оставляли алые штрихи, будто чья‑то рука небрежно выводила их пером по живой плоти.
— Прекрати! — вскрикнула Вивьен, дёрнувшись в цепях так резко, что металл с лязгом ударил о камень. — Оставь меня в покое, ненормальный! Если хочешь убить — убей уже, но прекрати эти издевательства!
Крик её эхом разнёсся по каменной комнате, смешиваясь с влажным звуком капель крови, падающих на пол, и в ту же секунду внутри головы Паулин что‑то резко сжалось — спазм ударил в виски так внезапно, что шаг её сбился. Дыхание перехватило, а во рту вдруг стало настолько сухо, будто вся влага исчезла разом. Она глухо застонала, на мгновение остановившись у самой двери, и несколько раз нервно провела пальцами по шее, словно пытаясь стряхнуть с себя это нарастающее, удушливое напряжение.
Перемена состояния была замечена сразу. Взгляд Готье оторвался от раны и медленно поднялся к её спине; на лице появилась тихая, внимательная сосредоточенность, с какой наблюдают за началом процесса, который давно ожидали. На Вивьен он больше почти не смотрел — всё внимание постепенно перешло к Паулин.
Нож в его руке слегка повернулся между пальцами. Очередной неглубокий порез лёг на кожу Вивьен почти машинально, но наблюдение уже было направлено на другое: сбившийся шаг, движение пальцев по шее, этот короткий стон. Казалось, он просто ждёт следующей секунды, спокойно отмечая про себя каждую мелочь — словно пытаясь понять, в какой именно момент её выдержка наконец даст трещину.
Из Вивьен вырывался беспорядочный поток звуков, в котором слова ломались, путались и тонули в крике; голос метался по каменной комнате, срываясь на хрип, пока смысл окончательно не растворился, оставив только голое, животное отчаяние. Пальцы Паулин вдруг резко сжались в волосах у самых корней; она согнулась, будто что‑то внутри головы внезапно скрутилось тугим узлом, сухое дыхание сорвалось с губ, и из груди вырвался резкий, короткий крик.
Следующее движение произошло почти мгновенно. Паулин сорвалась с места и несколькими быстрыми шагами оказалась рядом; в тот же миг пальцы Готье слегка разжались, ладонь раскрылась, будто он без слов позволил происходящему случиться. Рука метнулась вперёд, и нож легко перекочевал из его пальцев в её.
Уголок его губ дёрнулся первым. Затем звук сорвался — тихий, сдавленный, будто он пытался удержать его внутри, но не стал. Смех вышел коротким, сиплым, и сразу же углубился, набирая плотность; в нём не было ни облегчения, ни веселья — только удовлетворение, холодное и точное, как подтверждение давно выстроенной догадки. Взгляд его не отрывался от Паулин, фиксируя каждое движение, будто перед ним наконец развернули доказательство.
Лезвие нашло грудную клетку Вивьен и вошло резко, почти до рукояти. Тело пленницы дёрнулось; воздух вырвался из её лёгких глухим хрипом. Паулин не остановилась — рука с ножом резко потянула вниз, разрывая ткань одежды и кожу и оставляя за собой тёмную полосу крови, которая сразу начала тяжело стекать по телу и капать на каменный пол.
Несколько секунд она будто не слышала ничего вокруг; дыхание стало тяжёлым и прерывистым, а взгляд остановился на тёмной крови, быстро выступавшей из разреза и густыми струями стекавшей по телу, с тяжёлыми каплями падая на камень. Пальцы с ножом постепенно разжались, и Паулин сделала ещё шаг вперёд, словно притянутая этим зрелищем, на мгновение замирая и всматриваясь в густой, тёмный поток.
Затем она резко наклонилась. Ладонь скользнула по ещё тёплой коже, удерживая тело, и в следующее мгновение губы коснулись разреза. Движение не было осмысленным — оно сорвалось раньше, чем появилась мысль. Кровь оказалась горячей, густой, с тяжёлым металлическим привкусом, и она вдохнула её вместе с воздухом, коротко, жадно, будто тело само выбрало способ продолжить.
Глоток вышел резким, почти судорожным. Пальцы сжались сильнее, удерживая, и она не отстранилась сразу — только на мгновение замерла, позволяя этому ощущению закрепиться внутри, прежде чем дыхание сбилось окончательно.
Смех не стих — он лишь прикрыл лицо ладонью, продолжая хрипло смеяться, даже когда Лирхт схватил его за ворот и с силой впечатал в каменную стену. Камень глухо отозвался ударом; лица их оказались почти вплотную.
— Мы ещё поговорим об этом, — тихо и яростно произнёс Лирхт.
Когда он снова обернулся, Паулин уже стояла на коленях перед телом, словно потеряв связь с происходящим вокруг. Взгляд её был пустым и расфокусированным, дыхание тяжёлым, будто разум на время отступил, оставив тело действовать по собственным, чуждым сознанию законам.
Застыв у стены, Готье медленно опустил ладонь с лица. Улыбка не исчезла — она осталась, но изменилась, дрогнув на губах тонкой, почти неестественной линией, будто лицо не успевало за тем, что происходило внутри. Взгляд не отрывался от Паулин; в нём уже не было движения, только напряжённая, почти болезненная сосредоточенность, как у человека, который вдруг увидел не догадку — результат. Пальцы едва заметно сжались, словно удерживая это состояние, не давая ему распасться. Он не шевелился. Только смотрел — и с каждой секундой в этом взгляде становилось всё меньше наблюдения и всё больше тихого, пугающе ясного принятия того, что он оказался прав.
Резко развернувшись, Лирхт в несколько быстрых шагов оказался рядом; пальцы его грубо сомкнулись на вороте её одежды и рванули вверх, так что ткань резко натянулась в кулаке.
— Достаточно, — бросил он с глухим раздражением и, не дожидаясь ответа, резко потянул её на себя.
Она почти не сопротивлялась: тело послушно поднялось, будто лишённое собственной воли, и уже через мгновение он развернул её и потащил к лестнице, волоча за собой по каменному полу к выходу из подвала.
Движение не прервалось на выходе из подвала — лишь сменило опору. Камень под ногами уступил утоптанной земле двора, воздух стал шире, но не легче; хватка на вороте сохранялась прежней, и ткань, стянутая в кулаке, всё так же врезалась в горло, удерживая направление. У бочки шаг оборвался резко.
Задержка вышла короткой. Взгляд Лирхта скользнул по следам крови, задержался, челюсть сжалась жёстче.
— Когда я сказал тебе сделать хоть что-нибудь, я не имел в виду устраивать из этого пир, — произнёс он тихо; под ровной интонацией глухо проступала злость.
Пальцы разжались не сразу. Толчок последовал короткий, без размаха.
— Приведи себя в порядок, — добавил он уже холоднее, отсекая всё лишнее.
Разворот произошёл без паузы. Шаги удалялись ровно, без оглядки, и вскоре растворились в неподвижной тишине двора.
Бочка стояла у каменной стены, тёмная от влаги и старого дерева. По ободу стекали редкие капли, падая на утоптанную землю и оставляя тёмные пятна. Вода внутри оставалась неподвижной; от неё поднимался слабый запах железа, смешанный с ночной сыростью.
После долгого напряжения тело требовало движения. Плечи медленно разошлись назад, спина вытянулась, и тихий щелчок позвонков прозвучал почти приятно. Голова отклонилась, ладонь прошлась по шее, разминая затёкшие мышцы. На коже всё ещё темнели подсыхающие следы крови.
Плащ соскользнул с плеч и тяжело лёг на лавку. Застёжки на одежде одна за другой разошлись под пальцами, будто возвращение в собственное тело требовало времени. Ткань спала вниз, пальцы на мгновение задержались на ключице, затем снова коснулись шеи, повторяя движение.
Вода в бочке ждала. Взгляд на мгновение задержался на тёмной поверхности, ладонь прошла по волосам, откидывая их назад.
Ладони легли на край, тело медленно перекинулось внутрь. Почти полная бочка приняла вес сразу: поверхность дрогнула, вода поднялась к груди и тихо перелилась через край, сбегая по тёмным доскам. Движение не спешило — колени чуть согнулись, позволяя опуститься глубже.
Когда вода сомкнулась над плечами, над краем остались только волосы. Тёмные пряди расплылись по поверхности, медленно покачиваясь.
Почти сразу вокруг начали проявляться разводы. Кровь, засохшая на коже, ожила в жидкости: тонкие багровые нити расползались по тёмной поверхности, растягиваясь и растворяясь между тихими кругами.
Поверхность дрогнула и разошлась. Она вынырнула резко, с коротким, жёстким вдохом, будто воздух пришлось вырвать из чужих рук; вода сорвалась с лица и плеч тяжёлыми струями, и на миг всё сузилось до дыхания и удара сердца.
Следом пришёл холод. Он не бодрил, не возвращал ясность, а лишь плотнее натягивал кожу на кости, собирая тело заново после короткой, обманчивой тяжести покоя. Вода ещё стекала по ключицам и вдоль рёбер, когда тишина двора вдруг стала слишком глубокой, слишком ровной, словно сама база наёмников на миг затаила дыхание, прислушиваясь не к ней, а к тому, что уже совершилось под камнем, ниже, в тех помещениях, куда не доходил ни ветер, ни этот ломкий серый свет. Ничего не окончилось. Кровь сошла с кожи, но не ушла; она лишь сменила место, оставшись в памяти мышц, в вязком осадке под ногтями, в тупой, глухой тяжести под грудиной. Паулин медленно отвела с лица мокрые волосы, подняла взгляд, и в следующем движении сама реальность будто оборвалась на резком, безжалостном стыке.
Подвал встретил прежним каменным полумраком. Воздух там был неподвижен, густ, пропитан железом, сырым известковым холодом и тем запахом, который появляется лишь после недавнего насилия, когда плоть уже перестаёт быть телом, но ещё не успевает стать вещью. На длинном столе, грубо сколоченном из тёмных досок, лежала Вивьен. Лицо застыло в той чужой, мёртвой неподвижности, которая уже не имела ничего общего ни с гордостью, ни со страхом. Рана, оставленная Паулин, тянулась от грудной клетки вниз рваной тёмной бороздой; кровь на её краях успела запечься, почернеть, стянуть разошедшуюся плоть глухим, блестящим швом, словно даже смерть не смогла до конца сомкнуть то, что было раскрыто чужой рукой.
Наёмники работали молча. Никто не обменивался взглядами, не отпускал тяжёлых замечаний, не пытался скрыть брезгливость или, напротив, проявить усердие. Молчание делало их движения особенно точными, почти ремесленными. Лезвия входили в суставы и выходили уже с глухим, вязким звуком; верёвки, крюки, деревянные лотки, тяжёлое дыхание сквозь зубы — всё складывалось в деловитый, страшный порядок. Отделённые руки укладывали в сторону без церемонии, будто речь шла не о человеке, а о грузе, который следовало подготовить к отправке. Следом так же хладнокровно освобождали ноги. Голова легла последней, с той особенно оскорбительной будничностью, которой люди прикрывают самое тёмное своё ремесло. Камень под столом уже был усыпан густыми, потемневшими каплями; они не растекались, а тяжело висели на краях дерева и срывались вниз лениво, почти неохотно. Подвал принимал всё без возражений, без эха, без суда. Лишь рана на груди, оставленная Паулин, оставалась центром этой немой работы — первым разломом, из которого вытекла не только кровь, но и всякая видимость прежней человеческой формы.
Чуть поодаль, у узкого стола под стеной, Готье уже собирал инструменты. Металл тихо звякал о металл, когда длинные щипцы ложились рядом с ножами, крючья — в промасленую ткань, иглы — в узкий кожаный футляр. Движения оставались размеренными, почти ленивыми, словно происходящее вокруг не требовало ни спешки, ни оправданий. Кровь на тонких пальцах успела потемнеть у ногтей; он вытирал её тряпицей с той рассеянной аккуратностью, которая всегда выглядела у него особенно невыносимо вблизи чужой боли. Взгляд лишь раз скользнул по столу, по остаткам тела, по распахнутой, уже запёкшейся ране на груди Вивьен, после чего футляр был стянут ремнём, а последний нож — спрятан в складках тёмной ткани.
Шаги за спиной прозвучали резко, без предупреждения. Лирхт вошёл не как человек, спустившийся проверить работу, а как приговор, внезапно получивший плоть. Воздух вокруг него словно сразу стал теснее. Он приблизился быстро, почти вплотную, не отрывая взгляда от лица Готье, и вскинул руку мимо его плеча, коротко, жёстко указывая куда-то вверх, туда, где над каменным сводом оставалась поверхность, холодный двор и она. Жест вышел резким, отрывистым, словно сам вопрос был брошен не в лицо стоявшему перед ним человеку, а сквозь него — выше, к тому, что тот позволил или не остановил.
— Говори, Готье. Какую именно игру ты сейчас пытаешься вести с ней? — бросил Лирхт, не опуская руки; голос его звучал ровно, жёстко, и от этого становился лишь опаснее.
Каждое слово легло в тишину подвала как металлическая кромка. Никакой ярости напоказ, никакого срыва. Лишь холод, доведённый до такой плотности, при которой он начинал резать сильнее крика.
Готье медленно опустил тряпицу, не сразу отвечая. Кончик языка на мгновение скользнул по пересохшей губе; в лице не дрогнуло почти ничего, кроме едва заметной усталой тени у рта, больше похожей на презрение, чем на замешательство. Он проследил за этим коротким движением вверх, будто и без слов понял, о ком идёт речь, затем так же неспешно поднял глаза на Лирхта.
— Работа, — произнёс он ровно, будто не заметил ни этого жеста вверх, ни имени, которого Лирхт намеренно не произнёс. Взгляд его скользнул мимо, к столу, к распоротому телу, к почерневшей полосе засохшей крови на груди Вивьен, и лишь после этого он добавил с той оскорбительной ясностью, которая всегда означала одно: он уводит разговор туда, куда считает нужным сам. — Кто-то должен был закончить начатое.
Подвал не шелохнулся, но напряжение в нём стало иным — уже не мёртвым, ремесленным, а живым, тонким, натянутым между двумя мужчинами так, что любой следующий вдох мог стать началом новой бойни. Лирхт не опустил руки сразу. Пальцы ещё миг оставались поднятыми у его плеча, жёстко обозначая небо над сводом, двор, бочку с водой, мокрую фигуру, оставленную там одну. Лишь после этого кисть медленно опустилась, но напряжение не исчезло; оно только сменило форму, осев в линии челюсти, в неподвижности плеч, в том холоде, который уже не нуждался в прикосновении, чтобы обещать удар.
— Не смей уводить разговор, — отрезал Лирхт. Взгляд его коротко скользнул вверх, в тёмный свод, туда, где камень и балки, где оставалась она. — Я спрашиваю не про это разделанное мясо. Я спрашиваю, что именно ты сделал с ней.
Имя не прозвучало. Нужды в нём не было. Этого короткого взгляда оказалось достаточно. След от Паулин оставался здесь слишком явным, слишком свежим даже под коркой тёмной крови, чтобы делать вид, будто речь шла только о мёртвой Вивьен, о наёмниках или о подготовке посылки. Готье это понял сразу. Понял — и оттого ответил не быстрее, а ещё тише.
— Она перешла грань задолго до этой ночи, — отозвался он. — Сегодня ты просто соизволил посмотреть на это без красивых слов.
Лицо Лирхта не изменилось. Лишь челюсть на миг обозначилась резче, будто кожа натянулась на кость. Тишина после этих слов стала почти осязаемой. Где-то за спиной наёмник отставил лоток, и глухой стук дерева о камень прозвучал так неуместно, что сразу потерялся в густом молчании.
Готье потянулся за футляром, словно разговор был исчерпан, но не успел сделать и шага. Лирхт перехватил его за ворот и дёрнул к себе коротко, без замаха, без предупреждения, заставив ткань врезаться в шею.
— Ты в самом деле веришь в это пророчество, Готье? Если да, то это унизительно даже для твоего ума. Если нет, перестань прятать мелкую месть за этой падалью. Ты лезешь не в судьбу. Ты лезешь к женщинам рядом со мной, потому что так проще всего вымазать моё имя перед отцом и всей этой знатью, которая дышит нам в затылок. — Хватка Лирхта на вороте стала жёстче. — Так ты теперь мстишь?
Не вырываясь, Готье на одно короткое мгновение замер, будто вслушиваясь в этот почти шёпотный яд, затем внезапно подался вперёд и с сухим, злым стуком столкнул свой лоб с лбом Лирхта — не сильно, почти по-мальчишески, но именно поэтому жест вышел особенно оскорбительным в своей тесной, нарочитой близости. Лирхт сразу отступил на шаг, скорее от неожиданности и брезгливого изумления перед этой дешёвой выходкой, чем от силы удара. На губах Готье дрогнуло что-то до смешного похожее на улыбку; в глазах же остался лишь болезненный блеск человека, которому собственная жестокость приносит ясность.
— Раз ты так яростно отрицаешь пророчество, — произнёс он тихо, почти нежно, и от этой мягкости голос прозвучал ещё грязнее. — Тогда отчего тебя так ведёт? Если это не Миорель, значит, будет лишь ещё одна игрушка в твоём длинном списке. Если же это всё-таки она… — губы его дрогнули в больной, почти счастливой усмешке. — Я позабочусь, чтобы вы оба пожалели о её возвращении.
Лирхт медленно выдохнул, откидывая голову кверху, будто на одно короткое мгновение ему понадобилось не самообладание, а пространство между собой и этой мерзкой, почти детской выходкой. Взгляд скользнул по тёмному своду, затем вернулся к Готье уже совершенно холодным.
— Если в этих сказках есть хотя бы крупица правды, — произнёс он ровно, — шею тебе я сверну раньше, чем ты успеешь это осознать и обратить в очередную мелкую месть.
Короткий, полный ненависти взгляд Готье скользнул по лицу Лирхта и тут же погас, уступив место тому презрительному равнодушию, которое у него всегда выглядело хуже открытой ярости. Инструменты он чуть удобнее переложил из руки в руку, словно разговор уже был для него исчерпан, словно вся эта сцена стоила не больше пятна крови на перчатке.
— До встречи, брат, — бросил Готье с той лёгкой, почти усталой усмешкой, за которой слишком явственно скрипела злоба.
Слова прозвучали почти легко. Готье развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь, унося с собой тихий звон металла и тот вязкий осадок, который оставляют после себя не угрозы, а обещания.
Наёмники переглянулись. Лирхт поймал этот короткий обмен взглядами сразу, ещё до того, как кто-либо успел опустить глаза, и медленно, без единого слова, кивнул в сторону Вивьен. Жест вышел почти небрежным, оттого ещё более страшным. Разделанное тело на столе сказало за него всё, что следовало понять: ещё один взгляд, ещё одна лишняя мысль о том, что происходит рядом с ними, — и их собственная судьба окажется столь же молчаливой, столь же бесформенной, столь же удобной для чужой работы. Подвал замер окончательно, уже не в ожидании новой трещины, а в том тяжёлом, унизительном понимании, которое не предназначалось для их ушей и именно потому врезалось глубже любого приказа.
Снаружи воздух оказался суше, чем должен был быть после воды. Он лёг на мокрую кожу тонкой, прохладной плёнкой, пока Паулин молча натягивала на себя грубую наёмничью одежду, чужую по крою, по весу, по запаху застарелого пота, кожи и дорожной пыли. Мокрая ткань липла к плечам, к груди, к пояснице; пальцы двигались медленно, без суеты, будто тело только теперь начинало вспоминать собственную форму после того, как на несколько минут перестало принадлежать самой себе. Шнуровка легла на место туго, почти с раздражением. Вода с рукавов, с грубых штанин и кромки одежды ещё стекала вниз редкими каплями, впитываясь в пыль и тёмную землю у бочки.
Мокрые волосы она собрала обеими руками, отвела вперёд и сжала с силой. Тяжёлая струя сорвалась вниз, ударила в землю и тут же распалась на тёмные, быстро исчезающие пятна. Несколько капель скользнули по запястьям, по пальцам, повисли на ногтях холодными прозрачными зёрнами. Лишь после этого Паулин вскинула взгляд к небу.
Ночь стояла чистая, безоблачная, слишком ясная для того, что клокотало под кожей ещё совсем недавно. Ни единого разрыва в чёрной глубине, ни единого знака, который мог бы объяснить тот голод, ту тягу, тот слепой, почти звериный вектор, что вёл её вперёд, не спрашивая согласия. Звёзды казались равнодушными. Двор — пустым. Камень под ногами уже остыл. Лишь внутри всё ещё сохранялось странное, вязкое послевкусие совершённого, хотя разум не мог ухватить его целиком. Что-то толкнуло её тогда вперёд с такой ясностью, будто решение было принято не ею, а чем-то более древним, более прямым, не умеющим сомневаться.
Паулин медленно выпрямилась. Плечи расправились сами собой, но взгляд оставался неподвижным, устремлённым в высоту с тем холодным, почти недоверчивым вниманием, с каким смотрят на безмолвие после крика. Она не знала, что произошло внизу после её ухода. Не знала, во что уже превратилось чужое тело, не знала, какие слова были сказаны над остатками этой ночи. Знала лишь одно: инстинкт, что вёл её вперёд, не исчез. Он лишь затаился, отступил под рёбра, свернулся там плотным тёмным узлом, как нечто насытившееся лишь на время.
Шаги донеслись со стороны казарм. Готье вышел из распахнутой двери без спешки, уже поднявшись из нижних помещений наверх, и сразу двинулся через двор, не задерживаясь, проходя сквозь полосу тусклого света так спокойно, будто под каменным полом не осталось ничего, что могло бы за ним подняться. В руке темнел узкий футляр с собранными инструментами; пальцы лежали на нём спокойно, почти бережно. Шаг оставался ровным, неизменным, словно сама ночь не предлагала ему ничего, способного сбить дыхание.
На середине двора он поднял голову, и взгляды встретились сразу. Воздух между ними остался неподвижным. Она стояла в мокрой ткани: холод держался под одеждой, цеплялся за кожу, тянул вниз, волосы липли к шее, и одна медленная капля прошла вдоль позвоночника так отчётливо, что тело отозвалось раньше, чем мысль. Он смотрел, фиксируя её без усилия. Она смотрела в ответ, отмечая безупречную чистоту пальцев, лица, линию, за которой всё уже было убрано, и именно это вызывало короткое сжатие под рёбрами — резкое, чужое, не совпадающее с тем, что видели глаза. Он отвернулся первым и пошёл дальше, не ускоряя шага, не меняя ритма, унося это с собой так же ровно, как оставил внизу.
Паулин не окликнула его; взгляд задержался на спине дольше, чем следовало, на линии плеч, на чуть склонённой голове. Пальцы медленно сжались, собирая между собой мокрую ткань, холодную и тяжёлую. Мысль поднялась не сразу — сначала ощущение, знакомое, уже прожитое, и только затем в памяти всплыл пергамент в руках шпиона Райнильдов, гладкая поверхность под пальцами, знак, проступающий не чернилами, а чем-то иным, от чего тогда холод прошёл под кожей изнутри, без объяснения и без названия; тело узнало это быстрее, чем разум, и внутри что-то сомкнулось, становясь на место без сопротивления. След Готье лежал в ней там, где не требовалось ни приближения, ни прикосновения.
Лирхт в подвале двигался иначе: рывок, ткань под пальцами, удар о стену — звук прошёл через тело и отозвался в груди, не оставляя пространства для сомнения; в этом не было ни игры, ни расчёта, ни согласия, и именно это расхождение теперь резало сильнее всего. Один дом, одна кровь, одна власть — и при этом разный вес движения, разная точка, из которой они действовали. Паулин сжала пальцы сильнее, чувствуя, как влага между ними становится холоднее, как воздух входит тяжелее, чем должен, и позволила этому закрепиться не как выводу, а как факту: её втянули в разлад, начавшийся задолго до неё.
Несостыковки давили ещё какое-то время, не складываясь, не давая формы, только толкаясь изнутри и цепляясь друг за друга, пока не отступили, не исчезнув, а просто отпустив достаточно, чтобы можно было двигаться. Выдох вышел тяжёлым; напряжение под рёбрами не исчезло — стянулось плотнее, собираясь в более узкий, контролируемый слой.
Взгляд оторвался от ворот, и движение к казармам легло ровным шагом, без спешки, без лишнего напряжения. Мокрая ткань всё ещё тянула к коже, холод держался под одеждой, но тело уже подстраивалось под привычный ритм. Двор остался позади; внутрь она вошла, не оглядываясь, удерживая это внутри до тех пор, пока не станет ясно, как с этим обходиться.
Коридоры встретили её тишиной. Ночь лежала внутри здания так же плотно, как снаружи; шаги гасли в камне, звук не находил отклика и не возвращался. Паулин шла прямо, не ускоряясь, не замедляясь, принимая каждый поворот как заданный заранее.
Своя дверь показалась раньше, чем ожидалось. Рука легла на створку без колебания, пальцы сомкнулись на дереве, но движение не последовало. Несколько секунд сохранялся этот контакт, будто проверялся не замок — собственное состояние. Хватка ослабла первой. Дверь осталась позади без звука. Разворот вышел без резкости, тот же ритм шага сохранился — выверенный, ровный, будто ничего не изменилось, хотя направление уже было иным.
Дверь в кабинет Лирхта оказалась приоткрыта, узкая полоса света вытекала в коридор — тёплая, неровная, дрожащая от огня; притяжение оформилось раньше осознания, движение уже было завершено к тому моменту, как мысль попыталась его догнать, и тишина разомкнулась, принимая внутрь без сопротивления. Взгляду не за что было зацепиться сразу: глубина комнаты отвечала лишь тлеющим камином, глухими отблесками на стенах и мебели; отсутствие движения ощущалось плотнее любого присутствия, дыхание не улавливалось, оставался только огонь, доживающий свой остаток.
Паулин прошла дальше, не оглядываясь, и, не раздумывая, опустилась на диван. Тело рухнуло тяжело, без изящества, как если бы напряжение наконец позволило себе выйти наружу. Взгляд ушёл вверх, в потолок, лишённый смысла и ответа. Ноги свисали к полу, не находя опоры, пальцы едва касались поверхности, будто и здесь не было точки, за которую можно зацепиться.
Дверь впереди приоткрылась без предупреждения, воздух в комнате сдвинулся раньше, чем звук обозначил присутствие. Взгляд лёг на диван, задержался, фиксируя положение тела, неподвижность, отказ реагировать.
— Что ты делаешь здесь без меня? — произнёс он ровно, взгляд остался на её лице, не смещаясь ни на долю, словно сам факт её присутствия уже требовал объяснения.
Взгляд Паулин не изменился, линия тела осталась прежней, будто вопрос не был произнесён вовсе, будто сам факт его появления не требовал ни признания, ни реакции.
Он приблизился без спешки, расстояние сократилось до одного шага; пальцы легли на её запястье резко, без предупреждения, рывок сорвал тело с неподвижности, не оставляя пространства для инерции.
— Ты собираешься объяснить своё присутствие здесь? — голос остался ровным, лишённым оттенков, взгляд удерживал её без нажима, пальцы на запястье сохраняли прежнюю жёсткость.
Выдох вышел коротким, взгляд не дрогнул.
— На что это должно быть похоже, по-твоему? — ответ прозвучал спокойно, с едва заметной насмешкой. — Я лежу на твоём диване, а не перебираю твои шкафы в поисках ответов. Просто отдыхаю. Это уже повод для допроса?
Пальцы разжались так же внезапно, как сомкнулись; опора исчезла, тело вернулось назад и с глухим ударом осело на диван. Плечи дернулись, ладони легли на запястья, разминая следы давления, не спеша, без лишней резкости.
— Жалкая попытка втереться в доверие, — произнёс он ровно, наблюдая за её движениями, — и получить свободный доступ к моим помещениям.
Взгляд не поднялся. Пальцы продолжили движение, одна ладонь медленно проходила по другой, вдавливая остаточное напряжение, словно проверяя, где заканчивается след его хватки.
— Отнюдь, — прозвучало спокойно, без спешки, внимание осталось на собственных руках, — у меня даже в мыслях не было втираться к тебе в доверие.
Движение замедлилось, затем остановилось. Глаза поднялись лишь после этого, прямые, без уступки.
— О каком доверии вообще может идти речь, — внимание легло на него, удерживаясь без смягчения, — когда за моей спиной разворачиваются события, выходящие далеко за пределы обычных политических игр?
Лирхт выпрямился не спеша, напряжение не оформилось в движение, но стало ощутимым в линии плеч и в том, как зафиксировалось дыхание.
— О чём речь? — прозвучало почти лениво, но пауза перед словами выдала настороженность, слишком точную, чтобы быть случайной.
Паулин поднялась без резкости, расстояние между ними сократилось почти вплотную; ладонь скользнула к его плечу, пальцы легко стряхнули несуществующую пылинку, движение вышло слишком аккуратным, чтобы быть случайным.
— Как ты думаешь, — голос остался ровным, почти мягким, — твой брат окажется сговорчивее, если задать этот вопрос ему?
Движение сорвалось без предупреждения; пальцы сомкнулись на ней жёстко, рывок сбил равновесие, спина встретила стену с коротким, глухим ударом. Тело приняло навязанную жёсткость, чужая хватка очертила пределы, срезая любое движение ещё до его возникновения.
— Запомни раз и навсегда, — голос не повысился, но в нём исчезла прежняя ровность, — этот придурок для тебя не существует. Тень, не более. При его появлении ты исчезаешь — без жеста, без слова, без попытки приблизиться. Ни контакта, ни интереса. Пустота. Иначе это закончится куда быстрее, чем ты успеешь придумать, как обратить это в свою пользу.
Руки поднялись между ними, медленно, без рывка, ладони раскрылись вперёд в почти насмешливом жесте уступки.
— Полегче, господин, — прозвучало с тихой иронией, дыхание выровнялось, несмотря на давление, — я всё-таки беременна. Ты сегодня особенно небрежен.
Хватка ослабла внезапно, без перехода; давление ушло из пальцев, но осталось в воздухе, плотное, нерассеянное, словно само пространство удерживало её на месте.
— Ты правда считаешь, что я сейчас шучу? — голос остался тихим, но в нём не осталось ни намёка на прежнюю сдержанную отстранённость.
Плечи едва заметно расправились, пальцы скользнули по одежде, будто сбрасывая остатки чужого давления, линия губ тронулась лёгкой, почти ленивой усмешкой.
— Забавные у вас разногласия, — голос звучал мягко, но в нём слышалась отчётливая насмешка, — при столь очевидно общей цели, не находишь?
Движение вернулось резко; ладонь легла на шею, пальцы сомкнулись, фиксируя, подбородок был поднят без усилия, но без возможности сопротивления.
— Возможно, — произнёс он почти вплотную, голос опустился ниже, задевая слух, — если ты научишься исчезать там, где тебе не место, и оставишь свои догадки при себе, то после родов у тебя ещё останется шанс не повторить судьбу Вивьен.
Взгляд ушёл в сторону, к стене, словно смысл слов требовал дополнительного времени для осмысления; лицо приобрело задумчивую отстранённость, не совпадающую с положением тела и хваткой на шее.
— Вивьен… — имя сорвалось тише, почти рассеянно, будто мысль зацепилась за него и не сразу отпустила. — Печальная судьба. Если всё так легко повторяется… — голос стал мягче, осторожнее, — кому тогда достанется моя кровь? Тебе?
Пауза оборвалась резче, чем требовалось.
— Меня не интересует падаль, — произнёс он ровно, без единого колебания, — так что твои кости достанутся собакам.
Голова Паулин дёрнулась в отрицании прежде, чем мысль оформилась; его пальцы сжались сильнее на мгновение, затем хватка исчезла, оставляя после себя только остаточное напряжение в теле. Подбородок опустился, дыхание вернулось с едва заметным срывом, лицо смягчилось, в нём проступила почти детская, уязвимая обида, не совпадающая с прежней насмешкой.
— Собаки? — голос стал тише, в нём мелькнуло искреннее недоумение. — Думаешь, я настолько невкусная?
Он чуть наклонил голову, словно рассматривая её с новой точки, губы тронула едва заметная, холодная усмешка.
— Думаю, — произнёс он без спешки, — твоя плоть меняет форму при каждом давлении, как и твоё настроение.
Выражение лица дрогнуло, обида стала заметнее, почти нарочитой, словно подчеркнутой специально. Она отвела взгляд на долю секунды, затем обошла его, не задевая, но проходя слишком близко, чтобы это можно было счесть случайностью, и остановилась за его спиной.
Шаг уже был готов сорваться в сторону выхода, линия тела задала направление, но движение оборвалось на середине, будто что-то внутри не позволило довести его до конца. Пауза легла тяжело, почти ощутимо, затем решение сменилось без объяснения.
Спина коснулась его спины без предупреждения, контакт оказался слишком точным, чтобы быть случайным. Отклик прошёл через обоих сразу — не отталкиванием и не напряжением, а коротким, чуждым узнаваниям импульсом, будто это уже происходило раньше, в иной последовательности, в другом времени, и оба на долю мгновения узнали это ощущение, не в силах ни назвать его, ни удержать.
Он развернулся резко, без лишнего движения. Руки легли под неё уверенно, подхватили без усилия, не давая времени на сопротивление или вопрос. Диван принял вес мгновенно, мягко, но с той же неотвратимостью, с какой он её уложил.
Оставаясь сверху, не прикасаясь полностью, Лирхт удерживал вес на кулаках, напряжение собиралось в руках и жёстко вычерчивало линию плеч. Взгляд скользнул по её лицу медленно, задерживаясь дольше, чем требовалось, словно он пытался разглядеть не то, что перед ним, а то, что ускользало, не оформлялось, но уже начало тревожить.
Ладони поднялись медленно, без резкости, легли на его лицо, пальцы задержались у линии скул, словно пытаясь нащупать не кожу — отклик под ней. Прикосновение не дрогнуло, не отступило, взгляд остался на нём, внимательный, сосредоточенный, почти напряжённый, будто ответ уже был где-то рядом, но пока не обретал форму.
Она приподнялась на локтях, сокращая расстояние, не разрывая контакта, удерживая его лицо в руках, продолжая всматриваться, упрямо, без слов, словно проверяя, совпадёт ли это ощущение с тем, что ещё мгновение назад невозможно было назвать.
Лирхт подался вперёд без предупреждения, расстояние исчезло в одно движение, губы нашли её, не спрашивая, не оставляя пространства для сомнений. Контакт вышел резким, почти грубым, как продолжение того напряжения, что уже накопилось между ними.
Вес сорвался следом; опора ушла, и оба рухнули на диван, сплетаясь в этом движении без изящества. Тело прижало её сильнее, чем требовалось, и короткий, приглушённый звук сорвался с её губ — не словами, а недовольным, сдержанным протестом, в котором ясно читалось одно: он слишком тяжёл.
Смех сорвался у самого её плеча — короткий, тихий, почти глухой, словно образовался помимо воли, не нуждаясь в оправдании.
— Прости, — прозвучало вполголоса, всё ещё с тенью усмешки.
Вес чуть сместился, давление ослабло, он приподнялся над ней, оставляя между ними тонкий зазор. Дыхание вырвалось у неё демонстративно, длиннее, чем требовалось, словно подчёркивая недовольство.
Он не отстранился; усмешка не исчезла, и тихий смех вновь вернулся, уже открытее, будто её реакция только усилила его настроение.
— Переросток… чем тебя вообще выкормили? — прозвучало с оттенком негодования, но без настоящей злости.
Хохот вырвался сразу, без попытки сдержать; голова откинулась назад, плечи дрогнули, и звук стал громче, свободнее, чем прежде, почти чуждым для той сдержанности, к которой он привык.
Пальцы поднялись к его шее медленно, почти рассеянно, кончики коснулись клейма, обвели границы, задерживаясь на линии, будто проверяя её точность. Прикосновение оказалось слишком внимательным, лишённым спешки, словно за ним стоял не жест, а попытка что-то уловить.
Его внимание вернулось к ней без слов, взгляд опустился, фиксируя это движение.
Ладонь соскользнула ниже, затем резко сместилась к затылку; хватка стала плотнее, уверенной, и она потянула его обратно к себе, сокращая расстояние, но движение перехватилось на полпути — он остановил импульс её рук без усилия, будто заранее знал, чем оно закончится, развернул её вместе с собой, смещая пространство, укладывая боком на диван и устраиваясь сзади, удерживая в новом положении, ближе, чем требовалось.
— Вдруг раздавлю, — произнёс он вполголоса, почти у самого уха, без угрозы, но с тем же тяжёлым оттенком контроля.
Смешок сорвался у неё коротко, приглушённо, прямо в его руку, касаясь кожи тёплым выдохом, и почти сразу пальцы сдвинулись, замерли на ткани, будто на мгновение забыв, зачем началось это движение; лежать боком оказалось неудобно, движения сбивались, шнуровка не поддавалась сразу, узел скользил, и только со второй попытки ослаб. Рубашка поддавалась неровно, застревая на плечах, плотная, жёсткая, тянущаяся с сопротивлением, и каждое движение выходило чуть неловким, с задержкой, будто тело ещё не решило, как правильно это делать. Ткань отходила от кожи неохотно, цепляясь за линии, сбиваясь, требуя лишних усилий, пока она, наконец, не стянула её через голову и не бросила вниз, на пол, с коротким, раздражённым движением.
Он не вмешался; внимание задержалось на этом сбитом, неровном движении — внимательное, лишённое спешки, словно в этой неловкости было больше смысла, чем в самом результате. Линия плеч, срывающиеся жесты, открытая кожа после грубой ткани — всё фиксировалось слишком точно, без комментария, но с тем напряжением, которое не требовало слов.
Брюки остались последними, цеплялись за бёдра, сковывали движение, и в тот момент, когда её пальцы снова сбились, он двинулся сам — коротко, без предупреждения. Ткань резко поддалась в его руках, сползла вниз быстрее, чем она успела бы это сделать, и уже через секунду оказалась на полу, рядом с брошенной рубашкой.
Она собиралась обернуться — движение уже зародилось в плечах, в лёгком напряжении спины, но завершиться не успело. Пальцы уже легли на неё раньше, чем она приняла решение, провели медленно, снизу вверх, от щиколоток к бёдрам, выше, к талии, к линии лопаток, заставляя тело невольно отозваться на каждое касание. Она всё же повернула голову; их взгляды встретились сразу, без паузы, и в её глазах не осталось ничего скрытого — ни сомнений, ни защиты, только оголённая, почти резкая насыщенность чувств.
Он поймал это мгновение сразу, без попытки отвернуться или смягчить, и короткий смех сорвался у него, с явным удовольствием от увиденного.
Фыркнув, Паулин едва заметно дёрнула губами, словно сама же и пожалела о реакции, но взгляд не дрогнул, остался впаянным в его лицо, упрямо, почти вызывающе.
— Ты правда собираешься пользоваться каждым поводом, чтобы смеяться надо мной? — голос прозвучал мягче, чем требовал смысл, и это раздражение она даже не попыталась скрыть.
Угол рта Лирхта чуть повёлся вверх, в этом движении не было ни извинения, ни попытки смягчить — только спокойное принятие собственного удовольствия.
— Разумеется, — прозвучало коротко, с тихим выдохом, будто речь шла о чём-то очевидном.
Она резко выдернула подушку из-под его плеча, движение вышло чуть грубее, чем требовалось, уложила её себе под голову, устраиваясь нарочито удобно, будто демонстрируя, что теперь всё пространство принадлежит ей. Ладонь скользнула под ткань, пальцы сжали край, и только после этого она позволила себе выдохнуть, тяжело, с оттенком показного раздражения.
— Ты невозможен, — голос прозвучал глухо, в подушку, но в нём не было усталости, только упрямое недовольство, — с тобой даже расслабиться нельзя.
Он коротко усмехнулся, глядя на неё сверху вниз, и, не спеша, потянулся к ремню, пальцы уверенно нашли пряжку, будто это движение было привычным, почти ритуальным.
— Бедолага, — произнёс он тихо, без сочувствия, скорее с ленивой насмешкой, не отводя от неё взгляда, пока ремень медленно выходил из петель.
Тело едва заметно поёрзало, нарочно добавляя лишнее движение, растягивая паузу, проверяя предел чужого терпения; веки лениво опустились, голова осталась на подушке, поза — нарочито беспечная.
— Что там? — протянулся голос с показной вялостью, угол губ дрогнул в насмешке. — Я уже почти засыпаю.
Ответ не пришёл словами. Резкое движение без предупреждения, без намёка на мягкость — и воздух сбился в груди, короткий звук сорвался сам, раньше контроля, раньше мысли; тело отозвалось мгновенно, предав собственную игру.
Тяжесть приблизилась, ладонь легла на шею — не сжимая, а удерживая, фиксируя, возвращая внимание туда, откуда оно пыталось ускользнуть; пальцы сместились, подхватывая линию шеи, мягко, но настойчиво заставляя голову отклониться назад, открывая лицо полностью, без возможности спрятаться в подушке или в собственном притворстве.
— Что случилось? — голос прозвучал ниже, почти вплотную. — Неужели сон оказался слабее меня?
Движение не остановилось; ритм изменился сам, ушла резкость первого толчка, осталась медленная, выверенная поступательность, будто каждое последующее движение проверяло границы уже не силой, а контролем.
Ощущение вернулось — то самое, что уже возникало раньше: сначала во время первой близости, потом — когда спины соприкоснулись; не новое — уже знакомое, уже бывшее между ними. Короткое напряжение прошло по телу, сбив дыхание на долю мгновения, пальцы на её шее едва заметно сжались сильнее, чем требовал контроль; линия лица на секунду исказилась, будто от раздражения самой этой мысли, и почти сразу выровнялась, контролируемая усилием воли.
Тело под ладонью отозвалось иначе — не только на ритм, не только на движение; спина напряглась, дыхание сбилось, в этом отклике проскользнуло нечто лишнее, не укладывающееся в привычную реакцию. Взгляды встретились лишь на мгновение — слишком быстро, чтобы это можно было назвать поиском, и достаточно, чтобы всё стало очевидно; оба почти сразу отвели их, не позволяя ни себе, ни друг другу задержаться в этом больше, чем допустимо.
Решение пришло сразу — не оставаться в этом. Движение сохранило прежний ритм, будто ничего не изменилось; её напряжение было списано им на отклик тела, на естественную чувствительность, на то, что не требовало объяснений.
Ни одно движение не выдало внутреннего сбоя; ни один взгляд не задержался дольше дозволенного. Чужая странность осталась непроговорённой, спрятанной под тем, что происходило сейчас. Напряжение медленно сошло с плеч, дыхание выровнялось, тело уступило заданному ритму, позволяя ему вести.
Ладони нашли запястье, удерживающее шею, уже мягче, почти доверчиво; пальцы сомкнулись, не сопротивляясь, а подстраиваясь под давление.
— Сильнее, — выдох сорвался почти сразу, прежде чем мысль успела догнать сказанное.
Короткий смех сорвался громче, чем требовалось, откровенный, без попытки скрыть удовольствие; движение остановилось полностью, будто сама просьба на секунду выбила ритм. Взгляд задержался на лице, внимательно, без спешки, с явным интересом к этой внезапной слабости.
Тепло поднялось к лицу запоздало, резко, выдавая больше, чем хотелось бы; понимание пришло следом — сказанное уже не вернуть, и тело дёрнулось, попытка сдвинуться, выйти из-под этого взгляда, из-под собственной ошибки, но движение перехватили сразу, без грубости, но с точностью, ладонь сместилась выше, перекрывая слова ещё до того, как они успели оформиться, удерживая на месте.
Ритм вернулся резко, без предупреждения — быстрее, тяжелее прежнего, будто пауза лишь дала время собраться, чтобы усилить давление, в котором уже не оставалось ни пауз, ни возможности уклониться.
Дыхание сорвалось, сбилось окончательно; пальцы резко нашли его ладонь, с усилием сдвигая её с губ, будто сама необходимость замолчать стала невыносимой. Воздух выходил тяжело, прерывисто, вместе со стонами, которые уже не удавалось удерживать, и в этом дыхании не осталось ни притворства, ни прежней игры.
Мгновение растянулось, потеряло границы — стало невозможно различить, прошло ли оно сразу или затянулось дольше, чем позволяла мысль. Тело дёрнулось первым, резко, непослушно; ноги свело короткой судорогой, спина вытянулась в напряжении, будто пытаясь удержать то, что уже невозможно было контролировать. Звук прорезал кабинет без остатка, чистый, не сдержанный.
Реакция последовала сразу, без паузы; движение сбилось в ускоренный, тяжёлый ритм, доводя начатое до предела с той же холодной решимостью, с какой было начато, не оставляя ни времени на задержку, ни возможности уклониться — и, достигнув предела, оборвалось.
Паулин обмякла резко, без перехода; голова рухнула на подушку, воздух вышел тяжело, с остаточным дрожанием. Позади сразу послышалось движение — короткое, уверенное; Лирхт поднялся и сел на диван. Его ладонь почти сразу поднялась и ударила по ягодице — резко, без предупреждения; сухой, звучный шлепок разрезал тишину.
— Теперь шуруй из моего кабинета, — произнёс он коротко; рука уже опустилась, будто сказанное не требовало подтверждения.
Лицо дёрнулось едва заметно, взгляд задержался на нём дольше, чем следовало, словно слова догнали смысл с опозданием.
— Ты… серьёзно? — сказала она тихо, с неверием, в котором раздражение только начинало проступать.
Он поднялся с дивана без спешки, одним цельным движением, словно уже переключился на что-то другое. Рука скользнула к брошенным рядом брюкам, ткань собралась в пальцах; он поднял их, встряхнул коротко и только затем начал надевать. Шаги прозвучали спокойно, уверенно; пряжка щёлкнула коротко, фиксируя всё на месте. Взгляд вернулся сверху вниз, холодный, собранный.
— Вполне, — угол рта едва заметно повёлся — слишком сдержанно для улыбки, но достаточно, чтобы выдать холодное, почти насмешливое удовольствие. — Я возвращаюсь к работе. Твоё присутствие здесь лишнее. Уходи.
Движение с дивана вышло резким, почти злым; одежда лежала разбросанной у ног, там, где её скинули раньше, и теперь приходилось собирать её с пола, на ощупь, не глядя. Ткань рубашки взметнулась вверх, когда она накинула её на себя; пальцы торопливо нащупали брюки, обувь, подхватывая их почти вслепую — всё собиралось в спешке, в раздражённой, сбитой последовательности.
— Урод, — слово сорвалось коротко.
Дверь распахнулась резко, с глухим ударом о косяк; шаги прозвучали быстро, почти бегом — и уже через секунду от её присутствия в кабинете не осталось ничего.
Взгляд не двинулся следом; усмешка продолжала лежать на губах. У стола он оказался уже в следующий момент: пальцы сомкнулись на стакане с крепким алкоголем, и первый глоток последовал сразу, как действие, не требующее ни мысли, ни паузы.
Коридор встретил Паулин тишиной; ночь выжгла из него лишние звуки, оставив только шаги, гулко отдающиеся в стенах. Движение не замедлилось ни на миг. Подходя к своей двери, она зацепилась взглядом за двоих, стоявших по обе стороны, как и было положено — поставленных не для разговора, а на случай побега.
Удар ноги врезался в дверь рядом с ними, точно в створку; та распахнулась с глухим треском. Обувь и брюки полетели на пол почти одновременно, небрежно, как лишнее. Дверь захлопнулась следом, отрезая их от происходящего.
Взгляды остались снаружи; у двери — те же двое наёмников стояли там же, где и было положено.
— Видать, отрабатывала своё место у командира, — протянул один из сторожей, лениво упираясь плечом в стену.
Второй хмыкнул тише, чем следовало; взгляд упрямо держался на закрытой двери.
— Похоже… — пауза вышла глухой, тяжёлой. — Я видел, что под рубахой есть на что глянуть.
Первый сорвался без предупреждения; ладонь вцепилась в ворот второго, и он с силой впечатал его в стену, выбив воздух разом.
— Рот закрой, — первый не повысил голос, но в нём не осталось ни капли терпения. — Хочешь сдохнуть — трепись дальше. Хочешь жить — молчи.
Собрат рывком оттолкнул его от себя, плечо упёрлось в грудь, дистанция вернулась сразу.
— Хватит, не трясись ты так, — выдохнул он сквозь зубы, глухо. — Я всего лишь сказал: девка ладная… хоть и сука.
Наёмник уже раскрыл рот, собираясь огрызнуться, когда в тишине коридора щёлкнуло — сухо, коротко, почти лениво. Тело его напарника взорвалось изнутри; плоть разошлась, как плохо сшитая ткань, и тёплые брызги ударили в лицо, в грудь, в глаза. Кровь, клочья плоти, обрывки органов и тяжёлый запах обрушились разом, не оставив ни мгновения на мысль. Он замер, захлебнувшись воздухом, и медленно обернулся.
У стены стоял Лирхт; плечо опиралось в камень, пальцы на одной руке были скрещены, словно он лишь удерживал жест в ожидании, взгляд — прямой, холодный, без тени спешки. Два пальца чуть сжались сильнее, и смысл не требовал слов: ещё один звук — и щелчок повторится. Ландскнехт ответил лишь судорожным кивком, не в силах отвести глаз. Лирхт едва заметно повёл взглядом вниз — туда, где растеклось то, что осталось на полу. Приказ был ясен. Он развернулся без лишнего движения и ушёл по коридору, не оглядываясь.
Тишина вернулась сразу, но уже другая — густая, липкая, с привкусом железа; наёмник тяжело дышал, пытаясь не смотреть под ноги, и всё же взгляд снова и снова срывался вниз. Мысль возвращалась одна и та же, глупая, вязкая: как убрать это отсюда? На этом тишина не заканчивалась — она только начиналась.
К тому времени Матиаса уже не ждали. По крайней мере, те немногие, кто вообще знал о его существовании.
В доме Райнильдов он не был человеком, чьё отсутствие могло бы бросаться в глаза. Не родственник, не приближённый, не фигура, за которой следят слуги и о которой шепчутся в коридорах. Он держался в тени, именно там и был полезен. Кто он такой на самом деле, знали только Альбрехт и несколько человек, допущенных к тем делам, которые не выносят на свет. Первые дни его исчезновение ещё раздражало их своей затянутостью. Потом раздражение остыло. Матиас не возвращался слишком долго, и даже это ожидание пришлось убрать с поверхности, спрятать туда же, где держат всё неудобное.
У Шион это молчание держалось иначе. Вивьен вырвали у самого короля. Уже одно это не давало мысли уйти в сторону простой, понятной развязки. Альвескарды не просто забрали женщину из дворца — они сделали это так, будто сам король ничего не значит, будто его ложе, его охрана, его власть не стоят даже того, чтобы принимать их в расчёт. Именно это и удерживало Шион в мучительном, но ещё терпимом равновесии. Пока они молчали, Вивьен всё ещё можно было представить живой — запертой, сломанной, униженной, но слишком ценной, чтобы избавляться от неё сразу. Этого было достаточно, чтобы ждать, не пуская в себя ничего страшнее.
Ящики принесли почти одновременно.
Над землями Райнильдов тянулся сырой, серый день; тяжёлый туман низко лёг на камень и кусты, будто придавил к земле даже воздух. Над домом Бернсайдов свет стоял белёсый и жёсткий, почти мёртвый. Чёрное дерево в руках слуг и там и там казалось одинаковым — гладким, тёмным, тяжёлым; из тех вещей, которые ещё не открыли, а тело уже заранее отзывается на них глухой, ненужной тревогой.
Письмо лежало сверху, прижатое сургучом с гербом Альвескардов. Альбрехт коснулся бумаги машинально; воск оказался твёрдым и ломким, а край печати чуть царапнул кожу под ногтем. Крышку поднимали двое. Железо глухо скрипнуло, щель открылась сперва на ладонь, и в комнату сразу вошёл запах — тёплый, сладковатый, густой, совершенно неправильный для сырого утра. Он ударил в горло раньше, чем взгляд опустился вниз. Желудок Альбрехта тяжело свело, и рот сразу наполнился кислой слюной.
Только потом он увидел чёрную ткань, голову, уложенную отдельно, руки, ноги и туловище, уже начавшее терять прежнюю форму, будто сама плоть медленно сползала с костей. Матиас лежал не как человек после расправы, а как аккуратно разобранная вещь. Каблук Альбрехта скользнул по камню раньше, чем он понял, что отступил, а ладонь сама нашла край стола и стиснула его так, что побелели костяшки.
Письмо он смог развернуть лишь со второй попытки. Бумага дрожала между пальцами, не желая слушаться. Строчки сначала расползлись, потом собрались в одну холодную, ровную мерзость: «Мы сочли уместным не спешить с возвращением вашего человека. Время придало делу завершённость, которой ему прежде недоставало. Двойная игра редко переживает собственную изысканность. Советуем впредь внимательнее выбирать, с кем именно вы намерены вступать в сотрудничество, особенно если речь вновь зайдёт о госпоже Бернсайд».
На слове «двойная» у него дёрнулась щека, на слове «сотрудничество» кровь тяжело ударила в висок. Матиас в этот миг перестал что-либо значить: в ящике перед Альбрехтом лежало уже не возвращённое тело, а слишком наглядная примерка его собственной смерти, и от этого холод под одеждой сделался липким, как пот.
— Закрыть, — выдохнул он и хриплый, сорванный голос только сильнее выдал, как туго у него сжало горло.
Слуги не двинулись; они тоже смотрели внутрь, и эта короткая, мерзкая пауза, этот запах, это чужое бездействие ударили по нему сильнее самого письма. Ладонь на краю стола дёрнулась, скользнула по дереву, будто ища, за что ещё можно ухватиться, и, почувствовав, как собственный страх уже проступил наружу, Альбрехт сорвался.
— Закрыть это немедленно! — крик ударил резко и зло.
Он схватил со стола первое, что попалось под руку, и швырнул в сторону слуг; предмет с глухим стуком ударился о пол, кто-то дёрнулся, отшатнувшись, а голос Альбрехта уже срывался дальше, в ярость, слишком поздно прикрывающую ужас: — Ещё миг такого оцепенения — и вы повторите судьбу того, кто лежит внутри.
Слуги наконец взялись за крышку, хотя руки уже плохо слушались. Альбрехт смотрел сквозь мутную пелену и с пугающей ясностью видел не Матиаса, а собственное тело, так же разложенное по частям на разделочном столе, готовое стать чужим уроком. Когда крышка закрылась, паника не отпустила; наоборот, именно тогда она и вцепилась по-настоящему.
У Бернсайдов письмо тоже лежало сверху. Шион сорвала его с крышки прежде, чем велела открыть ящик, и, дойдя глазами до короткой строки, перечитала её ещё раз, медленнее, уже чувствуя, как чужая наглость входит под кожу: «Вы просили вернуть наследницу. Мы вернули». Пальцы сжались так сильно, что лист хрустнул.
— Открыть, — произнесла она тихо.
Крышка поднялась.
Сначала Шион увидела волосы Вивьен, и на одно мгновение ей показалось, что всё окажется проще, чем должно. Это ощущение ушло сразу, как только взгляд начал собирать картину ниже, по частям. Застывшая гримаса ужаса. Отдельно уложенные конечности. Туловище, через которое тянулась рваная полоса от узкого ножа — не прямая, не чистая, а сорванная, неровная, будто лезвие вели в припадке, не думая о точности и не пытаясь сохранить форму. Под грудиной у неё всё оборвалось: к разделке и своеобразным подаркам Альвескардов она давно привыкла, но этот след вдоль тела был чужим, выбивающимся из их логики.
Письмо выпало из рук.
Следом рука смела со стола всё, что попалось под неё. Чернильница опрокинулась и расплескалась по дереву, бумаги веером разлетелись на пол, тяжёлый пресс для писем с глухим ударом сорвался вниз, ваза полетела в стену и разошлась сухим треском, осыпав камень белыми осколками. У двери вздрогнули даже слуги, давно отучившиеся вздрагивать на чужую ярость.
— Что именно они хотели этим сказать? — её голос сорвался резче, чем она сама ожидала. — Что?
Шион шагнула к ящику так резко, будто собиралась вырвать ответ из самого тела. Ладони легли на край, пальцы впились в дерево, а взгляд вновь заскользил по останкам — к ране, к разложенным частям, к обнажённой плоти, будто там ещё можно было что-то прочесть. Она снова и снова искала хоть одно подтверждение догадке: следы укусов, рваные выеденные края, любой знак, который собрал бы увиденное в понятную картину. Разум всякий раз упирался в одно и то же: только аккуратную разделку и эту чужую, рваную полосу ножа поверх неё.
— Нет… — выдохнула она тихо, сдерживая подступающий гнев. — Нет, вы не могли зайти так далеко.
Ярость снова подступила к горлу, и на этот раз сдержать её надолго Шион уже не смогла. Либо Лирхт и Готье в своих поисках зашли дальше, чем она предполагала, и оставили ей этот труп как немой намёк, предоставив самой разбирать его смысл, либо нарочно путали след, подбрасывая то, что должно было увести её мысль в сторону. Внутри всё сжалось ещё сильнее.
— Мрази, — выговорила она, и в этом слове было уже не потрясение, а чистая, давняя ненависть. — Жалкие, изощрённые мрази.
Вместо возвращённой Паулин ей прислали расчленённый труп родственницы, и этого хватило, чтобы в Шион пошла трещина: взгляд метался от ящика к письму на полу, от письма — обратно, пытаясь удержаться на холодном разборе происходящего, но злоба уже брала верх, а те, кто застыли у двери, видели перед собой не только расчленённое тело наследницы дома, но и то, как по лицу их хозяйки, обычно сухому и холодному, проходит опасный излом.
— Вон, — бросила Шион, не повышая голоса; углы губ болезненно дёрнулись от подступившей мерзости.
Слуги двинулись мгновенно, но ещё не успели выскользнуть за дверь, когда Шион шагнула к ящику и ударила в его бок с такой силой, что дерево с треском подалось внутрь. Щепа и осколки посыпались на лицо Вивьен, застряли в волосах, скользнули по застывшей гримасе ужаса. У двери кто-то ахнул уже без всякой попытки это скрыть: в их глазах Шион оставалась женщиной, давно перешагнувшей тот возраст, когда от тела ждут подобной силы, и оттого этот удар показался почти противоестественным.
Она вскинула на слуг короткий, тяжёлый взгляд, в котором вопрос читался яснее слов: почему они всё ещё здесь и смеют смотреть на то, что она делает. Только после этого они окончательно исчезли за дверью, и створка за ними закрылась.
Шион нагнулась за письмом. Бумага на полу была смята. Она расправила её медленно, чувствуя, как собственное дыхание идёт слишком тяжело, и снова вчиталась в короткую строку.
— Вы вернули не ту, — произнесла она низко, почти спокойно. — Впрочем, скоро мы встретимся, твари.
Она подняла голову и посмотрела в окно. Взгляд ушёл за двор, к голым деревьям, к дороге, которую теперь предстояло пройти. Плащ, брошенный на кресло, она подхватила одним движением, накинула на плечи и, не задержавшись больше ни на миг, вышла из кабинета.
Родовой дом Альвескардов принял её днём, когда утро уже успело отойти достаточно далеко, чтобы дорога из собственных земель превратилась в тупую тяжесть под рёбрами и дорожную пыль на подоле. Камень стен держал тепло, но не давал уюта; мрак здесь был не показным, а рабочим, таким же, как в подземных залах культа, только вписанным в человеческий быт. Свет входил в высокие окна скупо, ложился на тяжёлую резьбу дерева, тёмные панели, бронзу и следы старых перестроек, в которых этот дом не терял достоинства, а только наращивал его, делаясь ещё богаче и ещё мрачнее.
Кабинет Лирхта дышал дымом, старым деревом и крепким алкоголем. На базе наёмников он держал пространство нарочно проще: там оставалось только то, что требовалось для работы, допроса или короткого приказа, но даже в этой нарочитой сдержанности всё равно проступали его повадки — тяжёлый стол, собранные в точный порядок бумаги, кресло, поставленное так, чтобы видеть вход, огонь или лампа не ради уюта, а ради контроля над комнатой. Здесь, в родовом доме, та же логика была развёрнута уже без нужды что-либо упрощать: тёмное дерево, глубокое кресло у огня, бронза, плотные ткани, дорогие вещи, не выставленные напоказ, а давно и прочно вросшие в быт. Лирхт сидел у стола, чуть откинувшись назад. У локтя стоял стакан с крепким алкоголем, на столешнице лежали раскрытые бумаги, и вся его неподвижность уже сама по себе выглядела предупреждением.
— Вам нельзя сюда, госпожа, — донёсся из коридора уже сорванный, запоздало отчаянный голос. — Нельзя дальше, он никого не ждёт…
Дверь распахнулась раньше, чем он успел договорить. Шион вошла без паузы, без поклона, без того короткого замедления, которым в этом доме было принято отмечать чужую власть. За ней почти влетел лакей, бледный, сбитый, уже понимающий, что сейчас оправдываться придётся не перед ней.
— Господин, я пытался её остановить, но она… — он сбился, тяжело глотнул и осёкся под одним его взглядом.
Лирхт даже не поднялся. Взгляд скользнул по Шион, затем по лакею, и тот сразу стянулся, будто и без слов понял, что лишним здесь уже стал он.
— Прочь, — произнёс он ровно.
Тот исчез так быстро, будто ждал именно этого слова. Дверь за ним закрылась. Тишина в кабинете сразу стала плотнее.
Шион осталась стоять посреди комнаты, не снимая плаща. Тёмная ткань лежала на плечах тяжело, почти как доспех; дорожная пыль ещё держалась на подоле, а в лице не было ни следа той холодной собранности, которую она обычно берегла для подобных визитов.
Медленно взяв стакан, Лирхт сделал короткий глоток и задержал его в руке.
— Врываешься без приглашения, — произнёс он, наблюдая за ней поверх стекла. — Должно быть, дело действительно срочное.
Шион не ответила сразу. На одно короткое мгновение её даже ошеломила эта спокойная, почти ленивая наглость, с которой он встретил её после всего, что уже произошло. Взгляд прошёл по кабинету, по бумагам, по тёмному дереву, по самому Лирхту — и только тогда под грудиной тяжело поднялась ярость.
— Ты издеваешься? — голос её сорвался. — Это уже всё, на что ты способен? Присылать мне свои подарки с ребусами, как будто я должна разбирать их по кускам и угадывать, что именно ты хотел этим сказать?
Грудь тяжело поднялась, пальцы под плащом сжались так, что ткань дёрнулась на плечах.
— Если ты что-то знаешь, скажи мне немедленно, — выговорила Шион жёстче. — Хватит этой дряни.
Смех у Лирхта вышел короткий, негромкий, и от этого только сильнее резанул слух.
— Ты теряешь хватку, Шион, — произнёс он, доливая себе в стакан. — Я, признаться, ожидал большего.
Взгляд его скользнул по её лицу.
— Неужели тебя совсем не тронула смерть родственницы? — сухо спросил он, но в следующую же секунду сорвался в тихий смешок, прикрыл рот ладонью и едва заметно повёл ею, будто показывал: подожди, сейчас пройдёт.
Шион дёрнулась к столику у камина быстрее, чем сама успела осознать это движение. Пальцы сомкнулись на тяжёлой бронзовой пепельнице, и в следующий миг она уже швырнула её так, чтобы та прошла мимо него и врезалась в стену. Лирхт поймал её, не поднимаясь, — просто вскинул руку с той почти нечеловеческой точностью, с какой тело срабатывает раньше мысли, сжал бронзу на лету, погасив удар, и только после этого спокойно встал, подошёл к камину и поставил пепельницу обратно на прежнее место.
— Урод, — выдохнула Шион, и голос её сорвался уже не от крика, а от того, как сильно бесило это его невозмутимое спокойствие. — Ты прекрасно знаешь, что мне плевать на Вивьен. Не на это ты давишь. Тебе нужны твои послания, твои ящики, твои намёки со скрытым смыслом, лишь бы смотреть, как я буду разбирать их по кускам.
Всего лишь вскинув ладонь, он остановил её ещё до следующего шага.
— Успокойся, — произнёс он почти ровно, но на последнем слове рот всё же едва заметно дёрнулся от раздражения. — Истерика тебе не к лицу.
Рука Шион вскинулась резко, и палец указал в его сторону с такой жёсткостью, будто сам вопрос уже обрёл форму удара.
— Ты и правда решил со мной воевать? — голос её стал суше и оттого опаснее. — Иначе я не знаю, как читать ни твои послания, ни твои подарки, ни всю эту дрянь, которую ты швыряешь мне в лицо вместо прямого ответа.
Жест не распался и не ослаб; тонкий, неподвижный, почти оскорбительно точный палец так и остался между ними, удерживая направление, будто Шион уже нащупала то место, куда сейчас вонзит следующую фразу, и не собиралась уступать ни на волос.
— Тогда скажи мне, — продолжила она, и голос её всё же дёрнулся, выдавая, как близко ярость снова подступила к горлу, — в какой момент ты начал считать меня врагом по-настоящему? Не по вшивому политическому сценарию. Не для вида. Не потому, что так удобно домам. По-настоящему.
Взгляд Лирхта не дрогнул сразу. Несколько секунд он удерживал его на ней, затем с той почти демонстративной медлительностью, которая всегда означала худшее, отвёл в сторону — к окну, к камину, к чему угодно, только не к её лицу. Возвращаясь обратно, глаза его уже не были пустыми; в них проступило то брезгливое, почти холодное отвращение, с которым смотрят не на равного противника, а на человека, слишком долго позволявшего себе лишнее.
— С того самого, — произнёс он наконец, — как ты начала играть за моей спиной в вашу излюбленную сказку о пророчестве. С того момента, как решила, что можешь делать ставки на эту девчонку, распоряжаться её судьбой, сватать её с племянничком Альбрехта — лишь бы я не имел к ней доступа.
Палец медленно опустился. Не от растерянности — оттого, что удар всё же попал точнее, чем ей хотелось, и в кабинете на одно короткое мгновение всё стало почти неподвижным: Лирхт больше не говорил, а сама она уже понимала, что за то, о чём он сказал, ей придётся отвечать здесь и сейчас, если она не хочет устроить себе ещё больше проблем.
Немногим раньше, в тот самый час, когда Шион только вошла в родовой дом Альвескардов и ещё поднималась к кабинету Лирхта, в глубине дома уже держалась другая тишина — не кабинетная, не та, что собирается на словах и паузах между ними, а влажная, тёплая, вязкая: купальня жила своим отдельным безмолвием. Камень здесь держал жар, пар поднимался низко и медленно, собираясь под сводом и оседая на гладких плитах редкой испариной. Вода в купели темнела от глубины и скупо падавшего в неё света, а воздух был тяжёл от травяного настоя, нагретого мрамора и той сладковато-дорогой тяжести, которая всегда остаётся после масел.
Долгое время он лежал совершенно неподвижно. Потом, почти незаметно, в лице прошёл сдвиг. Что-то чужое приблизилось к дому, едва тронуло воздух, но этого хватило: он уловил это раньше всякого шага и всякого доклада. Губы дрогнули, нос чуть заметно сморщился от мгновенной брезгливости, как если бы в тёплую воду вдруг подмешали что-то горькое. Выражение ушло так же быстро, как появилось, уступив место другому.
Улыбка появилась не сразу — медленная, узкая, слишком довольная, чтобы быть доброй. Она тронула только рот; всё остальное в лице ещё миг оставалось неподвижным, но скука сошла так быстро, будто растворилась в воде.
В следующий миг он уже поднялся — резко, почти одним движением, так что служанка у стены вздрогнула и поспешно подалась к нему, протягивая полотенце раньше, чем он успел выйти из купели. Готье вырвал его без слов, на ходу, и, ступая по мокрому камню, наспех провёл тканью по плечам, по шее, по груди, не заботясь ни о воде, что стекала на пол, ни о том, как дрожат пальцы у прислуги рядом. Полотенце он тут же бросил вниз, даже не взглянув, и служанка уже подала халат. Он накинул его так же быстро, почти зло, запахнул на себе, стянул поясом и только после этого обеими руками собрал влажные волосы назад, с досадой убирая их с лица и стягивая на затылке в небрежный, тонкий хвост и коротко выдохнул, будто именно эта мелкая помеха раздражала его сильнее всего.
Дверь купальни он распахнул сразу. Тёплый, влажный воздух остался за спиной, а дальше начались коридоры — длинные, полутёмные, с редкими полосами света на камне. Готье шёл быстро, не переходя на бег лишь потому, что и без того двигался слишком резко для дома, где всё обычно подчинялось размеренному порядку. Слуги, попадавшиеся навстречу, едва успевали прижиматься к стенам, пропуская его; один из них что-то начал говорить, но Готье даже не повернул головы. Быстрый шаг только сильнее сбивал халат о голени; влажные пряди, выбившиеся из наскоро стянутого хвоста, липли к вискам, с кончиков волос тёмными точками падала вода, но он уже не замечал ни того, ни другого.
У двери кабинета он оказался как раз в тот миг, когда внутри успела осесть короткая, натянутая пауза. Створка распахнулась резко, почти с ударом, и Готье вошёл без стука, без задержки, безо всякого намерения делать вид, будто не имеет права появиться здесь именно сейчас.
Улыбка легла на лицо сразу — не прежняя, узкая и довольная, а почти трогательно светлая, до того фальшивая, что от одной этой перемены уже хотелось что-нибудь в него бросить. Руки он тут же развёл в стороны с тем преувеличенным радушием, которое годилось скорее для дурного спектакля, чем для чужого кабинета в разгар скандала.
— Дорогая Шион, — произнёс он с лаской, от которой хотелось вымыть уши. — Ты всё-таки прибыла. Я так счастлив тебя видеть.
И, не дожидаясь ни слова в ответ, двинулся к ней с явным намерением приложиться к щеке — так, будто между ними не стояли ящики с трупами, ярость и всё остальное, что вообще-то не располагает к нежности.
Шион шарахнулась так резко, что руки сами вскинулись перед лицом и беспорядочно замахали в воздухе, отгоняя его приближение, словно он потянулся к ней не с поцелуем, а с заразой.
— Не трогай меня! — выкрикнула она с такой яростью, что в голосе уже дрожало не приличие, а чистое желание вцепиться ему в лицо.
Лирхт не вмешался. Лишь закрыл ладонью верхнюю половину лица, и пальцы у висков врезались в кожу с тем видом, с каким обычно пережидают приступ особенно утомительной мигрени. Смешок всё же прорвался — короткий, глухой, в руку, слишком явный, чтобы делать вид, будто появление Готье и перекошенное от бешенства лицо Шион не доставили ему ни малейшего удовольствия.
На лице Готье проступило такое досадливо-обиженное выражение, что в иной обстановке оно могло бы сойти даже за трогательное. Он сделал ещё шаг ближе; Шион тут же двинулась назад, будто одно это движение уже нарушало последние границы терпимого.
— В чём дело? — спросил он с той приторной мягкостью, которая в его устах звучала хуже откровенной насмешки. — Я тебя чем-то обидел, милая?
Она дёрнулась ещё резче, вскинула руки перед лицом, словно отгоняя саму возможность его прикосновения, и отступила за плечо Лирхта так поспешно, будто даже этот холодный, хищный силуэт сейчас казался безопаснее его братца.
— Убери эту мразь немедленно, — выкрикнула она, уже почти захлёбываясь от ярости. — Иначе всё закончится тем, что он сдохнет от яда моих клыков.
Готье расхохотался — легко, почти счастливо, как будто именно этого от неё и ждал. Смех вышел до того искренним, что от него хотелось не спорить, а сразу свернуть ему шею.
— Боюсь, это вряд ли сработает, — выговорил он сквозь смех. — К яду змей я первым делом выработал в своём организме устойчивость.
Ладонь медленно сошла с лица, и Лирхт посмотрел себе за плечо, туда, где стояла Шион, с тем усилием в чертах, какое бывает, когда смех уже почти прорвался, но его всё ещё пытаются удержать. Плечи едва заметно дрогнули, и этого было достаточно, чтобы понять: зрелище доставляло ему слишком явное удовольствие.
— Неужели ты и впрямь так сильно боишься Готье? — спросил он, и в голосе ещё слышался задавленный смешок. — По-моему, это всего лишь придурок, не способный ни на что по-настоящему стоящее.
Резко повернув голову к Лирхту, Готье на миг даже не успел скрыть чистую, почти неприкрытую ненависть — старую, привычную, слишком глубоко въевшуюся, чтобы прятать её дольше одного удара сердца; в следующую секунду она уже ушла под его обычную сладкую мерзость, будто ничего и не проступало вовсе.
— Думаю, со змейкой я как-нибудь управлюсь, — произнёс он с безмятежной уверенностью. — Вы же знаете, как давно мне хочется посмотреть, что у неё внутри.
От слов Готье Шион тряхнуло так заметно, что это уже нельзя было принять за одну лишь злость. В тело вошло другое — чувство безысходности и плохо скрытый страх, от которого к горлу уже подступала тошнотная брезгливость. На Лирхта она посмотрела уже иначе — не как на противника по разговору, а как на последнюю преграду между собой и необходимостью выдерживать присутствие его брата ещё хотя бы мгновение.
— Прошу тебя, убери его, — выговорила она, и голос дрогнул не от слабости, а от того, как плохо ей удавалось спрятать страх за омерзением. — После мы продолжим разговор. Пока это чудовище здесь, я не могу сказать тебе ничего.
Уведя руки за спину, Готье замер с тем довольством, которое делало его ещё омерзительнее. Улыбка так и не сходила с губ, будто всё здесь уже начало складываться именно так, как ему хотелось.
— Братец, вручи ей подарок сейчас, — протянул он с той мерзкой лёгкостью, будто просил передать бокал. — Не дожидайся свадьбы.
Вопросительный взгляд, брошенный Шион на Лирхта, сказал достаточно: никакие подарки ей уже не были нужны, их хватило с избытком. Удовлетворённо кивнув, он отошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда брошь Бернсайд — ту самую, что принадлежала Вивьен и всё ещё несла на себе засохшую кровь. В следующий миг она уже летела к Шион, и та поймала её почти машинально. Взгляд упал вниз — и лицо её перекосило от узнавания.
— Если вы так сильно хотите войны, — заорала она, переводя взгляд уже то на одного, то на другого, — вы её получите.
Вернувшись обратно, Лирхт медленно стянул с руки перчатку и бросил её на пол перед Шион.
— Считай это пригласительным на свадьбу, — произвучало спокойно, почти любезно. — Очень тебя жду. Выделю тебе лучшее место, чтобы твои старые дряхлые ножки могли отдохнуть.
Шион перекосило ещё сильнее; смех Готье добил то немногое, что ещё удерживало её лицо от совсем уж откровенной гримасы.
— Вы твари, — выдохнула она, и голос сорвался от отвращения. — Ненормальные твари.
Лицо его сразу стало серьёзным — слишком быстро, почти резко, как будто эта внезапная трезвость была не новой мыслью, а возвращением к тому, что и без того всё время стояло за смехом.
— Единственная причина, по которой я до сих пор не отдал тебя ему, — он кивнул в сторону Готье, — заключается в том, что там, наверху, тобой слишком дорожили.
Взгляд его поднялся выше лишь на миг — секундная слабость, о которой он уже пожалел, показав её этим двоим.
Слёзы вырвались у Шион раньше, чем она успела их задавить. Отступая спиной назад, она смотрела на Лирхта так, будто всё ещё надеялась, что даже после этого он поймёт, куда именно дожал её.
— Ты ещё пожалеешь, что поступил со мной так, — выговорила она срывающимся голосом. — Я никогда не была тебе врагом. Я делала всё, чтобы, как ты выразился, той, что наверху, было хорошо.
На последнем слове выдержка всё же надломилась.
— Убийцы! — крик вырвался уже без остатка, резко, почти с болью. — Это из-за вас она умерла. Желаю вам обоим той же участи.
Дверь она рванула так, что створка ударилась о стену. Через секунду Шион уже исчезла за порогом, и шаги её быстро, почти скоропостижно, ушли прочь по коридору, будто сам дом стал для неё невыносим.
С ненавистью посмотрев туда, где ещё секунду назад стояла Шион, Готье не сразу обернулся к Лирхту; пауза вышла короткой, но нарочитой, как если бы он хотел дать словам настояться в воздухе и только потом пустить их глубже.
— Впрочем, она бы не умерла, — произнёс он с тихой, ядовитой ясностью, уже не нуждавшейся в насмешке. — Если бы кое-кто не лез в чужие отношения.
Лирхта рвануло к нему мгновенно. Удар в челюсть вышел коротким и жёстким; голова Готье дёрнулась в сторону, тело повело следом, и на миг в комнате стало так тихо, будто даже стены решили не вмешиваться.
— Скройся с моих глаз, мерзкий шут, — выговорил Лирхт сквозь зубы. — Пока я ещё даю тебе возможность уйти отсюда своими ногами.
Медленно выпрямившись, Готье хрипло рассмеялся, словно удар лишь окончательно привёл его в нужное расположение духа. Он коротко поклонился, прижав ладонь к груди с издевательской учтивостью, и исчез за дверью так легко, будто оставил за собой не комнату, а сцену.
В течение следующих дней Паулин перевезли в родовой дом Альвескардов. Всё произошло без торжественности, без объяснений, без той показной важности, которой обычно прикрывают решения, уже принятые за чужой спиной. Сначала сменились комнаты, затем коридоры, затем сам воздух вокруг неё: вместо грубой, прямой жизни наёмной базы — тёмное дерево, камень, ковры, тяжёлые двери и тишина дома, где роскошь никогда не была попыткой понравиться и потому давила сильнее любой бедности.
Переезд не был похож на возвращение. Скорее на новую форму заключения, только теперь клетка стала дороже, чище и гораздо лучше знала, как скрывать собственные прутья. Слуги двигались бесшумно, вещи появлялись раньше, чем она успевала о них подумать, огонь в каминах не гас, а еда больше не пахла общим котлом и железом. Даже это раздражало: Альвескарды слишком хорошо умели делать насилие удобным.
Паулин отвели в отведённые ей покои так, будто вопрос уже давно был решён и оставалось только ввести её в готовый порядок. Дом принял её не как гостью и не как пленницу в привычном смысле — скорее как предмет, что следовало держать внутри своих стен, на виду, под рукой, в пределах досягаемости. Именно это ощущалось во всём сильнее всего.
Первые дни ушли не на разговоры, а на молчаливое привыкание к новой расстановке сил.
По коридорам Паулин ходила одна — не потому, что ей это дозволили, а потому, что не собиралась спрашивать дозволения на каждый шаг. Взгляд скользил по тёмным панелям, по тяжёлым шторам, по лестницам, уходившим вверх и вниз с той холодной уверенностью, какая бывает только у домов, переживших слишком многое. Всё здесь было выверено до последней линии: дороговизна не выставлялась напоказ, а лежала в самом устройстве пространства, в толщине ковров, в сухом блеске бронзы, в тяжести дверей, которые открывались мягко, но закрывались так, что звук всё равно оставался в костях.
Один из слуг нагнал её у поворота галереи, где окна выходили во внутренний двор. Он остановился на почтительном расстоянии, поклонился и произнёс тем осторожным тоном, которым обычно сообщают неприятные правила так, будто они должны быть восприняты как забота:
— Госпоже не следует перемещаться по дому самостоятельно, — произнёс он с плохо скрытым недовольством, будто сама необходимость объяснять это уже казалась ему утомительной. — Если вам что-либо понадобится, достаточно сказать вашей личной служанке.
Паулин обернулась не сразу. Сначала взгляд её медленно прошёлся по его лицу, по сложенным рукам, по этой выученной, удобной покорности, которую здесь, видимо, считали достаточной заменой для ума. Затем она подошла ближе — почти вплотную, так что у него, кажется, даже сбилось дыхание.
Колено вошло ему в живот резко и точно.
Воздух вышибло из него сразу. Слуга согнулся с хриплым, унизительно коротким звуком, пальцы судорожно вцепились в собственный пояс, а сам он едва удержался на ногах, уже не похожий ни на вежливого посредника дома, ни на носителя чужих правил.
Паулин прошла мимо, даже не посмотрев, устоял он или нет. Через несколько шагов она ещё и демонстративно присвистнула себе под нос — легко, лениво, почти весело, — и пошла дальше по галерее так, будто весь этот дом был всего лишь местом для прогулки, а не клеткой, в которую её попытались пересадить с большим вкусом.
Скрывшись за поворотом, она уже не видела, как по коридору неторопливо прошёл Готье. Остановившись рядом со слугой, он чуть склонил голову и несколько секунд рассматривал его с тем праздным, почти брезгливым любопытством, с каким обычно смотрят на особенно нелепую оплошность.
— Забавное зрелище, — произнёс он наконец.
Тот кашлянул в руку; на пальцах тут же проступила кровь. Удар пришёлся слишком хорошо, и теперь даже выпрямиться до конца он не мог.
— Я всего лишь сказал госпоже, что ей не следует перемещаться по дому самовольно, — выговорил он сдавленно.
Улыбка Готье медленно растянулась.
— И что же, — спросил он почти ласково, — удалось убедить госпожу?
На одно короткое мгновение в лице слуги мелькнуло что-то очень близкое к отвращению, но страх оказался быстрее. Он тут же опустил глаза и заговорил слишком поспешно, уже не столько объясняя, сколько оправдываясь:
— Господин, я не позволил себе ничего лишнего, — сказал он, всё ещё с трудом удерживая дыхание. — Я лишь позволил себе напомнить госпоже, что здесь не принято перемещаться без сопровождения. Вероятно, выбрал неудачный момент. Госпожа, по-видимому, была не расположена слушать.
Всякий интерес к нему у Готье исчез так же быстро, как и возник. Не удостоив больше ни словом, ни повторным взглядом, он двинулся дальше по коридору — туда, куда ушла Паулин.
Шёл он не прямо за ней, а с той осторожной неторопливостью, которая раздражала бы сильнее самой погони, если бы она успела её заметить. Дистанция оставалась достаточной: иногда его шаги стихали вовсе, иногда он ненадолго задерживался у стены, опираясь о неё плечом или ногой, будто остановился по делу, а не ради того, чтобы не попасться в поле зрения раньше времени.
В руке у него уже была небольшая книжечка в тёмном кожаном переплёте. Время от времени он раскрывал её и быстрым движением тонкого штифта оставлял на листах короткие пометки — сухие, отрывистые, как будто наблюдал не за женщиной, а за особенно любопытной реакцией, которую следовало зафиксировать прежде, чем она пройдёт.
Паулин этого не видела, но чувствовала. Несколько раз она резко оборачивалась, всматриваясь в окна, в тёмные пересечения коридоров, в пустые повороты, где никого не было и всё же будто что-то оставалось. Пустота за спиной не успокаивала; наоборот, с каждым разом она ощущалась всё менее правдоподобной, и вскоре в ней стало слишком много того, что нельзя было увидеть и оттого невозможно было отогнать. Шаг сам собой сбивался, плечи тянуло вверх, будто тело заранее готовилось к прикосновению. Когда она обернулась ещё раз и снова не увидела ничего определённого, злость в ней дала короткую, сухую трещину и почти сразу ушла в другое — в ту тревогу, где раздражение уже не помогает.
Она пошла быстрее. Коридоры сменялись один за другим: высокие окна, тёмные панели, тяжёлые двери, повороты, лестничные пролёты. Дом, ещё недавно просто давящий, теперь будто нарочно не давал прямой линии, всякий раз оставляя за спиной слишком много углов, из-за которых мог выйти кто угодно. Оглянувшись ещё раз — резче, чем прежде, — она сама почувствовала, как во взгляде проступает уже не настороженность, а что-то ближе к панике, быстрое, злое, почти унизительное уже одним тем, что вообще успело показаться на её лице. После этого она почти перестала оглядываться и просто пошла вперёд всё быстрее, пока не увидела знакомую дверь. До кабинета Лирхта оставалось несколько шагов. Рука сама дёрнулась к ручке; створка распахнулась под толчком слишком резко, и через миг Паулин уже скрылась за ней, захлопнув дверь так, будто именно это дерево могло хоть на минуту отрезать её от ощущения за спиной.
Посреди коридора он остановился. Улыбка исчезла первой. Книжечка так и осталась в руке, но пальцы на переплёте сжались так сильно, что кожа у костяшек побелела. Некоторое время Готье просто смотрел на закрытую дверь, и этого молчания было достаточно, чтобы злость успела стать холоднее и опаснее. Если под этой новой кожей, под новым именем, под всей этой упрямой, ломающейся защитой действительно шевелилась она, значит, тело уже отзывалось. Память двигалась там, где разум ещё не вспомнил собственного имени. Даже теперь, почувствовав его, она всё равно шла не к нему, а туда, куда вела её старая, въевшаяся память. К брату. Эта мысль прошла по нему хуже пощёчины.
Всё, что он до сих пор делал, оказалось слишком медленным: осторожные подступы, обходные ходы, выжидание, привычка сперва наблюдать и только потом трогать. Времени на аккуратность больше не оставалось.
За дверью ещё стоял холод коридора, а у Паулин уже пересохло во рту от слов, которые предстояло выговорить напротив его брата.
Взгляд прошёлся по комнате сам собой, и сравнение с тем кабинетом на базе всплыло почти сразу. Там всё было голым, жёстким, сведённым к одному делу: стол, огонь, бумаги, стул, ничего сверх того, что нельзя было бы оправдать работой, допросом или коротким приказом. Здесь те же привычки уже не прятались за нуждой. Шторы были тяжелее, дерево темнее, бронза спокойнее, камин держал тот же полумрак, но уже без попытки казаться просто удобством. Даже бумаги на столе лежали так, будто беспорядок и здесь существовал лишь в той мере, в какой Лирхт сам позволял ему быть.
Она остановилась напротив, не садясь. Руки скрестились на груди сами собой — не жест защиты, а короткая, упрямая попытка удержать внутри всё, что уже успело подняться по дороге сюда.
— Я хотела попросить кое-что, — произнесла она, и собственный голос показался ей суше, чем хотелось.
Взгляд от бумаг он не оторвал. Лишь одно плечо едва заметно качнулось, будто сама необходимость слушать уже казалась ему лишней.
— Нет, свадьба отменена не будет, — произнёс Лирхт с ленивой ровностью. — Иллюзий насчёт возвращения домой тоже советую не питать.
Паулин посмотрела на него с той сухой неприязнью, которая у неё появлялась всякий раз, когда он позволял себе угадывать не чувства, а удобный для насмешки вариант.
— Речь о Люси, — сказала Паулин, и пальцы на локтях невольно сжались крепче, будто само имя требовало от неё большего самообладания, чем весь этот разговор до сих пор. — О моей сестре.
Тишина после этих слов не успела стать тяжёлой, но уже успела сделаться неудобной. Бумага под его рукой шуршала ещё мгновение, будто даже теперь он не собирался сразу признавать её просьбу чем-то достойным веса. Лишь затем Лирхт медленно поднял взгляд — не резко, не с раздражением напоказ, а с той холодной, вязкой внимательностью, которая у него всегда означала одно: он услышал больше, чем хотел бы.
— Вот как, — произнёс он наконец, и уголок рта едва заметно дрогнул, будто сама просьба показалась ему одновременно нелепой и слишком дерзкой. — Значит, в качестве свадебного дара ты решила потребовать у меня сестру.
Взгляд его Паулин выдержала прямо.
— Я не прошу, — сказала она ровно, и в этой ровности уже слышалось не смирение, а предел терпения. — Я просто ставлю тебя перед фактом. Пока я не буду уверена, что Люси жива, пока не увижу её своими глазами и не пойму, что после всего отнятого ей хотя бы позволят дальше жить собственной жизнью, я сделаю всё возможное, чтобы и дальше пользоваться мною вам стало невыносимо.
Пальцы на её локтях медленно разжались; голос, напротив, сделался только чище.
— Либо ты идёшь на эту незначительную для тебя уступку, — продолжила она, не сводя с него глаз, — и я продолжаю подыгрывать этому спектаклю. Либо очень скоро тебе придётся иметь дело уже не с невестой, а с проблемой.
На этот раз насмешка не оформилась вовсе. Раздражение проступило раньше неё — короткой, тёмной тенью, как если бы она не попросила, а вслух назвала то, что он предпочёл бы оставить без имени.
— Угрожаешь мне? — спросил Лирхт негромко, и именно от этого тихого тона в комнате стало холоднее.
Короткий, почти беззвучный смешок сорвался у неё в сторону; в нём было больше нервной сухости, чем веселья, и ровно столько презрения, чтобы не дать этому прозвучать как слабость.
— Вполне, — ответила она.
На ладонь он опёрся не сразу. Сначала лишь задержал на ней взгляд — коротко, с тем холодным вниманием, которым обычно считывал не слова, а трещины между ними. Затем медленно подпёр висок, будто разговор внезапно потребовал от него не большего участия, а большего терпения.
— И каким же образом ты намерена сделать пользование собою невыносимым? — произнёс Лирхт скучающе.
Вопрос прозвучал спокойно, но под этой ровностью уже слышалось другое: он уловил не только дерзость, но и ту неуверенность, которую она не успела до конца спрятать под угрозой.
— Начну подкидывать дохлых крыс к порогу твоего кабинета, — сказала она, и сухая злость наконец проступила в голосе яснее прежнего. Взгляд её скользнул по комнате, будто она уже примерялась, куда именно швырнуть первую. — Возможно, даже внутрь. Когда тебя не будет.
Смешок сорвался у него сразу — короткий, негромкий, слишком лёгкий для такой угрозы.
— Значит, мы дошли до крыс, — коротко усмехнулся он.
Она сделала задумчивое лицо, подпёрла подбородок пальцами и увела взгляд вверх, будто и впрямь принялась добросовестно перебирать в уме достойные способы отравить ему существование.
— Потом высыплю годовой запас соли в суп, который будут готовить на кухне и подадут к столу, — сказала она с почти ленивой обстоятельностью, как человек, уже решивший, с чего именно начнёт.
Лицо он закрыл ладонью сразу. Смех прорвался сквозь пальцы глухо, коротко и всё же слишком явно, чтобы это можно было принять за кашель или раздражённый выдох.
Она перевела взгляд на него и сделала такое серьёзное лицо, что от этой подчеркнутой важности оно в итоге стало почти комичным.
— В общем, натура у меня творческая, — произнесла Паулин с такой образцовой серьёзностью, что от этого становилось только смешнее. — Если с дипломатией не складывается, придётся проявлять дарования уже в пределах семейного быта.
Ладони он вскинул почти капитулирующе, всё ещё смеясь, будто сдавался не перед угрозой, а перед самой невозможностью воспринимать её всерьёз.
— Довольно, — выговорил Лирхт сквозь смех, будто сам себе неохотно возвращал серьёзность. — Избавь меня от своих дарований. Я посмотрю, что можно сделать с твоей сестрой.
Паулин раскланялась почти с удовольствием — в своём любимом, подчеркнуто вежливом жесте, который у неё всякий раз выглядел не знаком почтения, а аккуратно поданной насмешкой.
— Спасибо, спасибо, господин, — произнесла Паулин с той сладкой серьёзностью, которая делала издёвку только изысканнее, и, не дожидаясь его ответа, исчезла за дверью.
Пальцы медленно прошлись по лицу, затем сквозь волосы, будто он пытался стряхнуть с себя весь этот разговор целиком — её тон, собственный смех, саму нелепость того, что только что пришлось обсуждать всерьёз.
Вечер уже лёг на дом, когда Паулин наконец осталась одна. Днём коридоры ещё жили голосами, шагами, звоном посуды, чужими распоряжениями, теперь же всё это отступило за стены, оставив в покоях лишь ровный свет свечей, тепло камина и ту тишину, от которой тело не расслаблялось, а только сильнее собиралось под кожей.
После разговора с Лирхтом в груди осталось тупое, неприятное чувство. Словно что-то дошло до края и там остановилось, не прорвавшись наружу. Слишком легко он уступил. Слишком спокойно пообещал посмотреть, что можно сделать с Люси. Мысль об этом оседала внутри сухим раздражением, от которого сжимались челюсти.
Следом поднялось другое. Не мысль даже, а остаток ощущения, приставший к телу ещё с того времени, когда она шла к нему по коридорам. Тогда несколько раз казалось, будто за спиной кто-то есть: слишком близко, почти у самого затылка. Плечи всякий раз сами тянуло вверх, шаг сбивался, между лопаток проступал холодок. Она резко оборачивалась, но за спиной оставались лишь пустые повороты, окна и тёмные пересечения галерей.
Теперь это вернулось не памятью, а телом. Кожа на спине словно до сих пор помнила чужую близость, которой, может быть, и не было. Под воротом неприятно потеплело, потом тут же пробежал холод. Пальцы сами хотели стряхнуть это с плеч, будто там ещё держался невидимый след. Что-то довело её тогда до самой двери кабинета Лирхта и так и не отпустило до конца.
Паулин сняла перчатки и бросила их на столик у кресла. Следом туда же легла заколка. Плечи ныли от усталости; не той, что приходит после дороги или работы, а той, что остаётся после долгого дня, прожитого по чужим правилам. Она мельком посмотрела на себя в зеркало. Лицо было спокойным, почти чужим. Раздражение вызвало не отражение, а сама необходимость стоять здесь, среди чужой роскоши, в чужой обстановке, и весь день подыгрывать тому, что ей было отвратительно. Она отвернулась почти сразу.
Лишь тогда взгляд зацепился за тумбочку у кровати.
Между подсвечником и книгой лежал сложенный лист — без печати, без ленты, без герба, просто бумага, оставленная так, чтобы её сразу заметили. Письмо уже лежало здесь, когда её не было; кто-то вошёл в покои, положил его на видное место и ушёл так же тихо. У Паулин неприятно сжалось горло. Она взяла лист в руки, и узнавание пришло раньше, чем бумага успела хрустнуть под пальцами.
Шион.
Имя даже не пришлось произносить внутри себя. Под рёбрами сразу стянуло, в горле пересохло, будто воздух в комнате за одно мгновение стал жестче. Паулин развернула письмо медленно. Мягкости от Шион она не ждала никогда; сначала от неё всегда оставалось напряжение в теле, и лишь потом проступал смысл.
Строка была одна.
«Если ты всё ещё помнишь, кто ты — не приходи на свадьбу.»
Паулин перечитала её ещё раз. Потом ещё. Холодок прошёлся по спине и почти сразу сменился сухим жаром под кожей. Дыхание стало тише, короче. Ни обращения. Ни подписи. Всего несколько слов, а внутри уже потянуло так, будто их вогнали под рёбра и там оставили. Свечи продолжали гореть ровно, камин дышал теплом, тяжёлые портьеры неподвижно висели у окон. Комната осталась прежней. Теснее стало у неё внутри.
Она опустилась в кресло медленно, всё ещё не сводя глаз с письма. Мысли не рассыпались сразу; сначала в теле только держалось это новое, злое напряжение, а уже потом вслед за ним начало подтягиваться остальное: свадьба, Люси, Лирхт, Шион, её собственное имя, которое здесь слишком старательно пытались подменить чем-то удобным.
Письмо шуршало у неё в руках едва слышно. Бумага была сухой, жёсткой по краю. Лист лёг в ладони легко, а внутри от его тяжести только сильнее стянуло под рёбрами. Жар под кожей поднялся ещё выше. Шион опять влезла в её решение, как в нечто до сих пор ей доступное, и вошла в него так, будто дверь всё ещё не была для неё заперта.
Паулин откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза лишь на миг. В груди стало теснее, под грудиной потянуло сильнее, шея налилась злым, тяжёлым напряжением. Тело уже знало это ощущение. Так же неприятно тянуло внутри после разговора с Лирхтом, когда за общей целью слишком ясно проступила их с Готье старая, почти неприкрытая ненависть. Предупреждение Шион легло туда же.
Она открыла глаза и посмотрела на огонь. Свет дрожал на бронзе, на краю бокала, на складках портьер. Спокойствие этой комнаты раздражало сильнее всего. Внутри всё уже стянулось в жёсткий узел, а вокруг по-прежнему держался тот выверенный порядок, в котором чужую судьбу можно было вручить женщине, назвать это браком, пообещать ей сестру в качестве уступки и ждать благодарности за собственную сдержанность.
Паулин медленно сложила письмо вдвое, потом ещё раз. Движение вышло слишком аккуратным для того, что стягивалось у неё внутри. Подушечка большого пальца скользнула по сгибу и замерла. Мысль о том, чтобы просто не явиться, отозвалась сразу — коротко, зло, почти с облегчением, и тут же оборвалась. Дело было уже не только в Люси. Выхода ей всё равно не оставят — ни из этого дома, ни из этой церемонии. Всё уже сомкнулось слишком плотно: стены, чужая воля, собственное тело, которое теперь тоже удерживали здесь крепче любой двери.
Под грудиной стало тяжелее. Выбора почти не осталось. Оставалось лишь решить, в каком виде войти в эту церемонию: позволить вести себя за локоть, как послушную фигуру, или войти туда самой и надломить чужой замысел раньше, чем он сомкнётся окончательно. От одной этой мысли по коже, от шеи к плечам, прошла тонкая горячая дрожь. Страх в ней тоже был, но держался не слабостью, а тем злым, собранным напряжением, с каким тело уже ждёт удара и готовится ответить.
— Что это ты там читаешь? — раздался голос Лирхта — ленивый, чуть насмешливый.
Голос раздался у неё за спиной так близко, что Паулин дёрнулась раньше, чем успела вдохнуть. Лист выскользнул из пальцев, но она тут же перехватила его и швырнула в огонь. Бумага вспыхнула почти сразу, края съёжились, чернота побежала по строчке, и лишь тогда она резко обернулась.
Лирхт стоял в нескольких шагах от кресла. Ни скрипа двери, ни шагов по полу, ни даже лёгкого движения воздуха она не уловила. От этого по спине прошёл злой холодок. Раздражение оказалось сильнее испуга: он снова возник там, где его не должно было быть, и снова поймал её в ту секунду, когда она не успела закрыться.
Уголок его рта едва заметно дрогнул. Смешок сорвался тихо, коротко, с той лёгкостью, которая у него всегда звучала почти оскорбительно.
Медленный выдох сорвался у неё сам, пока она смотрела на него, всё ещё не до конца веря, что он сумел подойти так близко и не выдать себя ни звуком.
— Впрочем, неважно, — сказала она, и в голосе всё же царапнула ирония. — Вряд ли ты позволил бы Шион добраться до моей тумбочки раньше, чем до собственного любопытства.
Лирхт ответил коротким кивком, почти небрежным.
— Узелок уже собрала, — спросил он с тихой иронией. — Или записка оказалась недостаточно вдохновляющей?
Тяжело поднявшись, будто на это движение пришлось потратить лишнее усилие, она посмотрела на него снизу вверх с усталой, тёмной злобой и выговорила:
— Избавь меня от своих насмешек, — прозвучало глухо, с той сдавленной злобой, что уже не рвётся наружу, а давит изнутри.
Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него к кровати и тяжело, почти зло, рухнула на неё лицом вниз, уткнувшись в покрывало. Некоторое время в комнате держалась только тишина. Затем рядом, уже совсем близко, прозвучали его шаги — тихие, неторопливые — и остановились у самой кровати.
— Люси жива, — произнес он наконец без всякого выражения, ровно, почти беззвучно — так, как говорят не из сочувствия, а потому что обещали сказать.
Весь мир сжался до этой фразы; воздух в комнате будто стянуло, и Паулин резко обернулась к нему, приподнявшись на локтях.
— Где?.. — сорвалось раньше, чем голос успел вернуть себе твёрдость.
— Внизу, — ответил он коротко. — Под люком, куда ты так рвалась заглянуть. Под наблюдением. Пока жива. Дальше — как повезёт.
Что-то в ней сорвалось сразу, без перехода. Паулин сдёрнула с кровати себя всю, одним резким движением, и ударила его раньше, чем он успел отступить. Первый удар пришёлся в грудь, второй — в плечо, третий уже смазался, потому что ярость в руках опережала точность. Кулаки работали быстро, зло, почти бессмысленно, но с той силой, которая рождалась не из расчёта, а из паники.
— Сволочь, — вырвалось у неё хрипло. — Я же чувствовала, что с этим местом что-то не так.
Удары посыпались снова, сбивчиво, зло; ткань под её кулаками жёстко била по костяшкам, боль уже пошла в пальцы, но руки всё равно не остановились.
— Знал ведь, — сорвалось ниже, с надломом в голосе. — Знал и молчал.
Напор он принял с лёгким раздражением, чуть подавшись назад, будто ждал, когда эта вспышка сама выдохнется. Удары срывались один за другим дольше, чем следовало, и лишь когда её рука снова рванулась к его груди, пальцы жёстко сомкнулись на запястье.
— Хватит, — прозвучало с нарастающим раздражением, сквозь зубы.
Руку она дёрнула сразу, зло, безуспешно, и свободной ладонью ударила ещё раз, уже не разбирая куда.
— Уйди, — выдохнула она тяжело, срывая воздух. — Просто уйди отсюда. Смотреть на тебя сейчас не могу.
Пальцы на её запястье разжались. Сделав шаг к двери и взявшись за ручку, он всё же остановился на одно короткое мгновение:
— Истеричка, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь; в голосе ещё держалось то холодное раздражение, которое он предпочитал злости.
На одно короткое мгновение комната будто снова приняла свой привычный, ровный вид, и только её тяжёлое, сбитое дыхание ещё нарушало это ложное спокойствие. Этого оказалось достаточно, чтобы злость, не успевшая остыть, снова поднялась к горлу.
— Свинья, — отрезала она.
Дверь, которую он держал полуприкрытой, с грохотом шваркнула о косяк. В следующее мгновение Лирхт уже двинулся к ней. Толчок вышел таким быстрым и жёстким, что Паулин коротко вскрикнула, когда её впечатало спиной в кровать.
— Повтори, — процедил он, нависая над ней. — Давай, ещё раз.
Она дёрнулась под ним сразу, вслепую, зло, пытаясь вывернуться, сбросить с себя его руку, но хватка только усилилась. Матрас под спиной жалобно прогнулся, воздух коротко вышибло из груди, и от этой резкости в ней сорвалось уже не слово, а чистое сопротивление. Тогда, не разбирая больше ничего, она рванулась вперёд и вцепилась зубами в его руку.
Лирхт резко отдёрнулся. Ткань на рукаве оказалась прокушена; под ней быстро проступила кровь. На одно короткое мгновение взгляд его опустился на собственную руку, задержался на расползающемся красном пятне, и лишь потом поднялся к ней.
Взгляд этот был тяжёлым и холодным; так смотрят на кого-то уже почти испорченного, на больное существо, которое перестаёт различать границы и начинает кусать всё, что к нему прикасается.
— Знаешь, что делают со зверьём, которое не поддаётся дрессировке и позволяет себе кусать хозяина? — произнёс он тихо, почти ровно; от этого угроза в голосе только резче проступила наружу.
От этих слов злость снова поднялась резко, почти до тошноты.
— Если ты хозяин, а я зверьё, — выговорила она, тяжело дыша и не отводя глаз, — значит, дрессировка у тебя дрянная. Это твоя проблема, не моя.
Несколько секунд он молчал. Затем, не сводя с неё взгляда, медленно сжал и разжал укушенную руку, будто проверял, насколько глубоко она вошла зубами. Пальцы второй ладони прошлись по раненому месту с неторопливой, почти брезгливой тщательностью.
— Хочешь ты того или нет, — произнёс он наконец, всё так же ровно, — приличию тебе придётся научиться. Раз уж твой дом не счёл нужным заняться этим вовремя.
Крик сорвался у неё сразу, без остатка.
— Закрой рот, — заорала она, дёрнувшись к нему всем телом. — Закрой свой рот по поводу моего дома.
Пощёчина пришлась быстро и жёстко. Голова дёрнулась в сторону; в щеке сразу вспыхнуло сухое, злое жжение. Рука снова дёрнулась вверх — резче, выше, уже без колебания, — и именно на этом движении между ними проскочило это.
Не мысль и не воспоминание — лишь короткий, чуждый этому мгновению импульс, уже бывший между ними раньше, слишком близкий и слишком узнаваемый для того, чему до сих пор не находилось имени. Воздух на одно мгновение словно стянуло, движение у него сбилось, дыхание у неё сорвалось. Взгляды столкнулись и почти сразу разошлись, будто оба в один и тот же миг узнали это чувство и с тем же упрямством отказались в нём задержаться.
Лирхт отдёрнулся первым, будто сам разозлился на эту заминку. Она тоже подалась назад, дальше по кровати, почти вжимаясь в изголовье. Между ними снова встала та короткая, тяжёлая дистанция, в которой уже не было ни удара, ни укуса, а только сбитое дыхание и злость, не успевшая найти новую форму.
К двери он направился молча и замер у самой ручки лишь на одно короткое мгновение.
— До завтра, — бросил он ровно и вышел.
Она молча смотрела ему вслед, в спину, пока он выходил, и ещё какое-то время после не отрывала взгляда от двери, будто он всё ещё стоял за ней. Потом уткнулась лицом в подушку и с глухой, вязкой злобой принялась проклинать про себя всё сразу: эту связь, глупый побег, из-за которого попала к нему, беременность, свадьбу. Где-то между одним проклятием и другим сон подступил так тихо, что она заметила его только тогда, когда было уже поздно сопротивляться.
День церемонии пришёл тихо. Дом не праздновал, а просто готовился. С раннего утра по коридорам тянулся ровный шум: шаги слуг, шелест ткани, короткие приказы, звон металла за закрытыми дверями. Всё двигалось сухо, без суеты, как перед делом, которое давно решено и теперь требует только точного исполнения.
Помещение, куда её привели, не было залом. Слишком низкое для торжества, слишком замкнутое для венчания. Гладкий камень стен уходил вверх без украшений; свет падал сверху узкими полосами, цепляясь за бронзу и тёмный пол. Воздух был прохладным и сухим, поэтому воск, ткань и железо ощущались резче. Вдоль стен уже стояли свидетели, выстроенные в строгий ряд. Взгляды опущены или, наоборот, слишком прямы. Среди них стояли и советники Альвескардов — несколько, в том же строгом ряду, что и остальные свидетели. Один из них, сухой и неподвижный, уже отделился от стены и занял место рядом с тем пространством, где должны были стоять она и Лирхт; церемониальная выправка держала его так прямо, будто это место он занимал не телом, а одним лишь правом распоряжаться чужими судьбами.
В центре остановили Паулин. Чёрно-красное ритуальное платье плотно держало тело, не давая забыть о себе ни на одно движение. Ткань тяжело тянулась по рёбрам и плечам; тёмная основа глушила свет, багряные вставки на рукавах и вдоль подола казались не украшением, а частью самой церемонии. Открытых участков кожи почти не было, и всё же возникало неприятное чувство выставленности. Узкий ворот слишком плотно держал горло. Шов под грудью мешал дышать. Пульс отчётливо бился в кончиках пальцев, спрятанных в складках ткани.
Напротив уже стоял Лирхт. Чёрный, прямой, без единого лишнего движения. На нём тоже было ритуальное одеяние, только целиком чёрное; ткань ложилась так же строго и плотно, как на неё, но на нём эта форма выглядела естественно, почти как продолжение его обычной сдержанности. Чуть в стороне, возле других советников, застыл Готье. Лицо его держалось ровно, но слишком ровно для спокойствия; недовольство никуда не исчезло, просто ушло глубже.
Начинать никто не спешил. Несколько мгновений всё застыло в молчании, давая почувствовать расстановку: свидетелей у стен, советника рядом, Лирхта напротив, Готье сбоку. Потом советник поднял голову, и тишина стала ещё плотнее.
Первые слова прозвучали на старом языке — сухо, без напева, без попытки придать им торжественность. Речь шла не о союзе и не о милости. Слишком чётко в этих формулах слышалось другое: подтверждение права, передача, закрепление. Паулин понимала не всё, но смысл всё равно проходил под кожу, как проходит холод через ткань. Каждый звук будто стягивал на ней платье ещё плотнее.
Советник читал ровно, не поднимая голоса. Лирхт молчал. Ни одной лишней реакции, ни намёка на сомнение, будто всё происходящее уже давно было им принято и теперь оставалось лишь закрепить его обрядом.
Когда советник произнёс следующую строку, Лирхт сделал шаг вперёд.
Движение было коротким, почти ленивым, но именно от этой сдержанности по спине у неё прошёл холодок. Ладонь легла ей на шею не резко — просто точно. Пальцы сомкнулись под челюстью, удерживая голову в том положении, которое требовалось не ей. Нажим был умеренным, почти спокойным, и от этого унижение ощущалось только чище.
Советник продолжил, уже обращаясь к ней напрямую. Слова шли как вопросы, но в них не было ни одного живого ожидания ответа. Всё здесь было устроено так, будто нужные ответы уже существуют, а от неё требуется лишь вовремя вложить в них голос.
— Признаёшь ли ты дом Альвескардов как последний дом, под чьей властью будет стоять твоё имя? — прозвучало рядом сухо и ровно.
Горлу под его рукой стало теснее, и от этого ответ сорвался почти сразу, будто телу хотелось как можно быстрее вырваться из этой хватки.
Нажим на шее всё же усилился, коротко и предупреждающе.
— Признаю, — выдохнула она.
Советник не задержался на этом ответе. Следующая строка прозвучала сразу, холодно и чисто:
— Принимаешь ли ты печать союза и обязательство нести её без отступления? — прозвучало так же сухо, без малейшей уступки.
В этот раз молчание всё же пришло — короткое, почти невольное, но для него и этого хватило. Пауза была считана сразу, без ошибки, и удар пришёлся резко, без замаха. Голова дёрнулась в сторону; кожу обожгло мгновенно. Несколько человек у стены едва заметно шевельнулись, но ни один голос не вмешался.
— Принимаю, — сказала она, снова выпрямляя голову.
Советник кивнул так, будто и этот ответ был лишь ещё одной отметкой в уже завершённой записи. Затем отступил на полшага и поднял руку. Один из младших служителей, до этого стоявший у стены с опущенной головой, сразу выступил вперёд. В его ладонях была чаша — широкая, тяжёлая, из тёмного металла, без украшений, если не считать узкой полосы старых знаков вдоль края. Он поднёс её молча и замер между ними, не поднимая глаз.
Лирхт протянул руку первым. Не торопясь снял перчатку, бросил её в сторону, и только после этого взял лежавший рядом нож. Лезвие было коротким, узким, ритуальным — не для боя, не для угрозы, а именно для этого заранее предусмотренного жеста. Свет скользнул по стали один раз и тут же погас.
Что будет дальше, стало ясно ещё до того, как советник произнёс следующую строку. Ладонь сама напряглась, пальцы едва заметно дрогнули, но руку она не отвела. Дыхание лишь стало осторожнее.
— Подтверди союз кровью, — произнёс советник.
Сначала он взял её ладонь в свою — сухо, деловито, почти безлично, и от этого прикосновение стало унизительным ещё сильнее. Только потом медленно развернул кисть вверх. Большой палец жёстко лёг под запястье, удерживая руку ровно. Нож вошёл в кожу коротким, точным движением поперёк ладони.
Боль вспыхнула сразу. Не глубокая, но яркая, острая, с той чистотой, от которой пальцы сами хотят сжаться в кулак. Она только втянула воздух сквозь зубы и не позволила себе дёрнуться. Кровь выступила быстро, густо, заполняя линию пореза и тяжелея на коже.
Руку он наклонил над чашей. Первая капля сорвалась вниз почти беззвучно. За ней вторая. Потом кровь пошла ровнее, тонкой тёмной нитью, тихо ударяясь о металл.
Советник продолжал говорить на старом языке. Слова текли мимо, но теперь уже не так глухо: в них слышалось закрепление, утверждение, принятие под власть. Когда чаша наполнилась достаточно, Лирхт отпустил её руку. Тяжесть его пальцев исчезла сразу, и от этого ладонь заныла сильнее, как будто боль только теперь получила право дойти до конца. Не говоря ни слова, он взял чашу у служителя, поднёс к губам и выпил. Движение вышло коротким, будничным, оттого ещё более мерзким. Затем он так же спокойно вернул чашу обратно. Младший служитель принял её обеими руками и отступил.
Последние строки в ритуале прозвучали громче, чем прежде. Сухая формула завершения прозвучала быстро и окончательно, как печать, поставленная на чужую судьбу. Среди свидетелей почти сразу началось едва заметное движение: кто-то позволил себе сдвинуться, выдохнуть, поменять положение рук. Напряжение, державшее помещение с начала обряда, начало сходить с них быстрее, чем с неё.
Злость у Паулин, напротив, только собралась плотнее. Выдох вышел тяжёлым, злым. Взгляд скользнул по лицам вокруг — по свидетелям, по советникам, по Готье, по служителям, по этому камню, по этой чаше, по каждому, кто стоял здесь и смотрел, как её оформляют в чужую собственность с видом исполненного долга.
К выходу она двинулась резко, не дожидаясь ни разрешения, ни чьего-либо жеста.
— Проклятые сектанты, — процедила она на ходу, не оборачиваясь.
Смешок сорвался у Готье сразу, короткий и слишком живой для той мёртвой чинности, с какой вдоль стен всё ещё стояли люди в ряду.
— Прошу простить, — произнёс он с той легкостью, за которой слишком плохо пряталось раздражение. — В следующий раз постараемся устроить всё ближе к твоему вкусу. С белым платьем, цветами и прочими привычными утешениями.
Голова Лирхта повернулась к нему резко, и в этом движении было уже не просто раздражение, а тот опасный, короткий предел, за которым он переставал терпеть даже собственную кровь.
— Заткни пасть, — процедил он.
Смех у Готье не оборвался. Лишь стал тише, тоньше, и оттого неприятнее.
— Что не так? — отозвался он почти ласково. — Я всего лишь сожалею, что вкусы твоей новоиспечённой жены оказались оскорблены столь скромной церемонией.
На этом она всё-таки остановилась. Поворот вышел медленным, почти ленивым, но в нём не было ни растерянности, ни сомнения. Взгляд лёг на Готье прямо.
— Готье, да? — произнесла она с той подчёркнутой вежливостью, которая звучала хуже брани. — Так вот, иди нахрен, Готье.
Тишина после этих слов легла сразу и тяжело. В священном для них месте, среди свидетелей, советников, чаши, крови и ещё не остывших формул, такая фраза прозвучала почти как плевок в лицо всему ритуалу разом. Некоторые из присутствующих замерли так заметно, что это было уже не почтение, а шок. Кто-то из служителей опустил голову ещё ниже. Советник застыл с тем каменным выражением, которое бывает у людей, не знающих, что больше оскорбило их: смысл сказанного или сам факт, что это прозвучало здесь.
Она уже отвернулась обратно и двинулась к выходу, будто ничего важнее этого шага для неё в комнате не осталось; дверь за ней почти сразу хлопнула так, что звук тяжело ударил в камень.
Лицо у Готье на одно короткое мгновение успело потемнеть от ярости. Потом его прорвало смехом — громче, свободнее прежнего, почти счастливо, будто именно этой пощёчины словами он от неё и ждал.
Советник перевёл взгляд сначала на Лирхта, затем на Готье. Несколько секунд он молчал, позволяя смеху затихнуть самому, и только после этого произнёс с той сухой отчётливостью, которая звучала хуже прямого упрёка:
— Должен констатировать, что с момента нашей последней беседы существенных изменений не последовало, — произнёс советник с безукоризненной, почти канцелярской сухостью, от которой каждое слово звучало как запись в протоколе. — Положение дел по-прежнему не находится под должным контролем с вашей стороны.
Лирхт повернулся к нему резко, уже не пытаясь скрыть, как глубоко под этот ровный, мёртвый тон вошло раздражение.
— Я сделал всё, чего от меня добивался отец, — сказал он жёстко, почти сквозь зубы. — Если этого вам мало, говорите прямо, чего ещё вы ждёте.
От стены, не спеша отделяться от общего ряда, заговорил другой советник. Голос его был мягче первого, но в этой мягкости слышалось не участие, а привычка унижать без повышения тона.
— Мы ожидаем, что наследники владыки в обозримой перспективе перестанут демонстрировать столь удручающую несостоятельность в присутствии смертной девчонки, — произнёс он спокойно, будто речь шла не о прямом оскорблении, а о досадном организационном просчёте.
Советник, стоявший в центре, ответил на это едва заметным кивком, как на формулировку, не требующую уточнений.
— В случае если указанный объект не подтвердит признаков, соотносимых с пророчеством, — произнёс он тем же ровным, протокольным тоном, — целесообразно будет устранить его после родоразрешения. Поскольку меры по приведению к надлежащему повиновению к настоящему моменту результата не дали, дальнейшее сохранение данной ситуации в её нынешнем виде представляется репутационно ущербным и потенциально чреватым более серьёзными осложнениями в последующем.
На последних словах в помещении стало так тихо, что даже остатки смеха Готье успели сойти с лица прежде, чем кто-то двинулся.
— Прекрати нести эту чушь, — сказал Лирхт резко, и в этой резкости уже не осталось ничего от ритуальной сдержанности. — Хватит повторять бред, которым Готье всем здесь проел мозги. Оставь в покое мою мёртвую жену.
Улыбка у Готье появилась медленно. Не на Лирхта даже он посмотрел сначала, а куда-то выше, будто находил в каменном потолке больше понимания, чем в людях вокруг.
— Какая неловкость, — произнёс он с мягким, почти удовлетворённым сочувствием. — Женщину ты, разумеется, присвоил себе. Только вот её возвращения здесь ждут все, кроме тебя. Причину этой дрожи, этого страха перед её возможным появлением мы, разумеется, все прекрасно знаем.
Что-то в лице Лирхта на этих словах оборвалось окончательно. В следующее мгновение он уже врезался в Готье всем телом, с той прямой, бесповоротной яростью, в которой не оставалось ни ритуала, ни сдержанности. Удар пришёлся в грудь, сбил дыхание, опрокинул его назад, и оба тяжело рухнули на камень так, что по ряду советников почти сразу прошла знакомая, брезгливая гримаса, словно подобные сцены давно перестали удивлять и успели лишь утомить.
Готье успел выбросить руку в сторону и принять на неё часть падения, но камень всё равно жёстко встретил его плечо и бок. Удар тут же пришёлся от Лирхта — кулаком в лицо, коротко и жёстко. Голова дёрнулась в сторону. Из разбитой губы сразу пошла кровь.
— Ты жалок, — сорвалось у Готье почти с визгом, и в этом срыве уже не оставалось ни меры, ни стыда, только старая, долго копившаяся ярость. — Слышишь? Жалок. Даже её не удержал. Отдал Синклиту, как последний трус, и смотрел, как от неё избавляются, как от помехи, будто так и должно было быть.
Грудь на мгновение тяжело поднялась, будто ярость всё же захлебнулась собственным воздухом, но в следующую секунду он снова подался вперёд и заговорил уже с новой, срывающейся злобой.
— Даже после всего ты всё ещё рвёшься к её имени, — выдохнул Готье с рваным, почти больным смешком. — Всё ещё смеешь звать её своей женой, словно смерть между вами так ничего и не изменила.
Договорить он не успел. Следующий удар врубился в скулу, сразу за ним второй — ниже, в челюсть, так что кровь брызнула уже не только у рта, но и на чёрный ворот ритуального одеяния.
— Заткнись, мразь, — выдохнул Лирхт сквозь зубы, и в этой тихости уже не осталось ничего, кроме голой злобы.
Он бил уже не вслепую, а с той страшной точностью, которая появляется, когда ненависть слишком стара. Пальцы второй руки жёстко вцепились Готье в горло, удерживая голову на месте. Камень под лопатками глухо отдавал каждый рывок.
Поймав момент между ударами, Готье дёрнул его за ворот, резко, зло, и коленом ударил в бок. Захват на шее сбился. Этого хватило, чтобы перекатиться, вцепиться в ткань у Лирхта на груди и рвануть её вниз вместе с ним. Теперь уже Лирхт ударился плечом о пол, и воздух коротко вышел у него из груди.
В следующий миг сверху в них ударила тьма.
Не тень, не дым — тяжёлая, плотная сила, обрушившаяся так резко, что оба разлетелись в разные стороны, будто их просто смахнули с пола чужой рукой. Лирхта швырнуло влево; спина с глухим ударом врезалась в камень, дыхание на миг сбилось. Готье отбросило к противоположной стене; он ударился плечом и боком, скользнул вниз, оставляя на гладком камне размазанную полосу крови.
Тишина после этого встала мгновенно.
По ряду свидетелей и советников почти сразу прошло одно и то же движение: головы опустились, плечи стянулись, будто само пространство уже подсказало им, кто именно вошёл в эту сцену и кому теперь принадлежит право говорить. Никто не осмелился поднять взгляд первым.
Лирхт, тяжело дыша, всё же поднял голову. Через зал, сквозь эту внезапно сделавшуюся вязкой тишину, он сразу нашёл взглядом Готье. Тот уже тоже смотрел на него — с тем же ещё не остывшим бешенством, с той же ненавистью, которую даже вмешательство сверху не смогло перебить.
Тот советник, что всё это время стоял в центре, заговорил первым, не поднимая головы:
— Владыка… простите, — сорвалось у него почти шёпотом; голос дрогнул слишком заметно.
Из ряда заговорил другой советник; дрожь уже пошла по плечам и рукам, будто тело среагировало на это присутствие раньше, чем он успел открыть рот.
— Мы не удержали, — поспешно выдохнул он, ниже сгибая голову. — Не справились. Не должны были допустить, чтобы вам пришлось вмешиваться лично.
Третий рухнул вперёд, будто тело само повело его ниже, к самому полу, и заговорил уже оттуда, с этой унизительной, дрожащей покорностью:
— Этого больше не повторится, господин, — выдохнул он ломко, цепенея всем телом. — Мы всё исправим.
Небольшая пауза легла сразу после этих слов. Тишина успела стать такой плотной, что в ней уже слышалось собственное сердцебиение.
Тьма ударила повторно сверху без предупреждения.
Тело последнего советника дёрнулось один раз — резко, нелепо, как у куклы, за нитку которой рванули слишком сильно. В следующее мгновение его просто разорвало. Не отбросило, не переломило: тьма вошла в него и распахнула изнутри, так что на камень брызнуло сразу всем — мясом, кровью, лоскутами ткани, тёплыми внутренностями.
По ряду остальных прошло судорожное движение. Несколько человек дёрнулись так, будто удар пришёлся и по ним тоже, и почти сразу все повалились ниже, к самому полу, повторяя тот же жест покорности, в котором только что умерший пытался спастись. Камень под ладонями глухо застучал от поспешных, ломаных движений.
Лирхт и Готье не смотрели туда.
Один, тяжело привалившись к стене, другой — всё ещё на полу у противоположной стороны, они продолжали смотреть друг на друга сквозь весь зал, хотя каждый уже успел уловить и этот влажный удар по камню, и то, как остальные рухнули вниз, срываясь в пол почти всем телом. У Лирхта по виску медленно стекала кровь. Готье дышал рвано, с трудом, и всё же не отводил взгляда. Ничего из случившегося не было для них неожиданным. Хуже было другое: знакомость. Та тяжёлая, выученная с детства ясность, с которой тело уже знает, что здесь могут разорвать человека за одно неверное слово. Именно так их учили с самого начала: стоять, дышать и жить дальше даже когда рядом всё ещё лежат свежие человеческие останки.
К вечеру зал уже успели привести в порядок, хотя порядок этот держался только на поверхности, как любая выученная пристойность в доме, где кровь никогда не считалась достаточной причиной отменять ужин.
Камень вымыли песком, уксусом и золой, воду в медных вёдрах сменили не один раз, тряпки, тяжёлые от крови и мелких кусков плоти, выжимали в те же вёдра, не поднимая глаз и не произнося ни слова. Там, где утром разорвало советника, плиты всё равно оставались темнее остальных; камень будто успел принять в себя часть казни и теперь хранил её не пятном, а внутренним потемнением, которое невозможно было стереть, не снимая верхний слой. Ритуал завершился не союзом, а дракой наследников, вмешательством владыки и смертью человека, чьё последнее оправдание даже не успело стать полезным.
Дом Альвескардов после таких дней не менял дыхания. Ужин готовили вовремя, коридоры пахли воском, металлом и свежевымытыми плитами, слуги двигались с той выученной точностью, в которой страх давно стал частью ремесла. У ниш не задерживались, посреди галерей не останавливались, вопросов не задавали. Здесь слишком хорошо знали разницу между событием и нарушением распорядка; первое могло стоить человеку жизни, второе считалось почти неприличным.
Советники, пережившие утро, держались так, будто вместе с кровью с камня вымыли и остатки их прежней уверенности. Голоса стали глуше, жесты — осторожнее, взгляды больше не поднимались выше чужих рук. Они уже понимали: случившееся не останется за стенами зала. Паулин осквернила ритуальную чинность своим уходом и последним плевком в лицо торжеству, Готье рассмеялся там, где смех звучал почти кощунством, Лирхт сорвался на брата перед свидетелями, а владыка вынужден был опустить руку туда, где его сыновья сами не удержали порядок. Союз, предназначенный лечь на дом тяжёлой печатью власти, дал трещину у самого алтаря; старый обряд на несколько мгновений обнажил не величие рода, а его внутреннюю гниль, спрятанную под чёрной тканью, кровью и выученным благоговением.
Лирхт вышел из зала с рассечённым виском и ровным лицом. Готье — с разбитой губой, чужой кровью на ладони и тем режущим, почти болезненным блеском в глазах, который появлялся у него после унижения, достаточно сильного, чтобы сделать его почти счастливым. Они не смотрели на останки советника не от равнодушия и не от брезгливости. Взгляд туда означал бы признать, что отец снова поставил их на место перед теми, кто должен был бояться уже их; оба слишком хорошо усвоили с детства, что подобные признания иногда опаснее боли.
Всё это уже не нуждалось в словах, но дом всё равно держал случившееся в себе: тише обычного, строже обычного, с той напряжённой исправностью, которая всегда появлялась здесь после чужой смерти. Паулин не знала, что произошло после её ухода. Ни крик, ни удар, ни чужой приказ не дошли до покоев; дом сомкнулся за её спиной слишком плотно и оставил всё случившееся по ту сторону камня. В тот самый миг, когда она уже пыталась расправить пальцы порезанной ладони, сверху скользнуло странное ощущение присутствия — не звук, не движение, а тяжесть, прошедшая по дому сверху вниз и заставившая свечи дрогнуть почти незаметно. Оно исчезло раньше, чем успело обрести смысл. Позже ей хватило иных признаков: слуги, прежде скользившие по коридорам с безупречной незаметностью, теперь двигались тише обычного, почти крадучись, а советники, утром стоявшие у стен уверенно и сухо, больше не попадались ей на глаза.
Ощущение ушло, но тело не сразу вернулось к прежней тишине. Порез на ладони ещё не успел закрыться; кровь подсыхала у линии рассечения тонкой тёмной коркой, словно утренний обряд продолжал держать её за то место, где успел поставить свой знак. След от чужих пальцев на шее почти исчез, но кожа помнила точнее зеркала: где сомкнулась ладонь Лирхта, где усилился нажим, где голос советника превратил ответ в формальность, которой заранее не позволили быть отказом.
Так же, как дом к вечеру спрятал утреннее потрясение под безупречной исправностью, Паулин лежала поперёк кровати, не сняв дневного платья, и занималась собственной раной с той же упрямой, почти раздражающей точностью. Ноги свисали с края, носки едва касались пола. Ладонь уже была забинтована, но белая ткань раздражала почти сильнее самого пореза. Она раз за разом разворачивала повязку, смотрела на тонкую линию рассечения, где кожа зудела под подсохшей кровью, и завязывала бинт обратно — туже, потом слабее, потом снова туже, будто правильное натяжение могло отменить чужой жест, оставленный на её теле. Боль не поднималась; она держалась ниже, мелкой, злой чесоткой под кожей, напоминая не о ране, а о том, как легко её кровь превратили в знак.
Очередной узел лёг неровно. Паулин уже потянула край бинта, чтобы снова развязать повязку, но в этот момент в дверь осторожно постучали, и движение оборвалось само собой.
Несколько секунд она смотрела на собственную ладонь, будто не сразу решила, что раздражает сильнее: чужой стук или этот бесполезный белый узел. Затем резко спрыгнула с кровати, подол дневного платья хлестнул по голеням, и пошла к двери, всё ещё удерживая конец бинта в пальцах. Слуга за порогом заметно смутился: видимо, ожидал, что после стука ему позволят войти тихо и самому произнести поручение посреди комнаты, а не встретиться с госпожой лицом к лицу.
— Господин велел передать, — произнёс он, опустив взгляд ниже обычного, — вам дозволено пройти к старому люку. Тому, что соединяет дом с базой. К пленнице.
Паулин не сразу ответила. Конец бинта всё ещё оставался у неё в пальцах, белая лента тянулась от ладони вниз и казалась теперь совершенно нелепой — маленькая, бесполезная попытка удержать в порядке хотя бы собственную кожу, пока дом любезно сообщал ей, где именно хранил её сестру.
Старый люк она помнила. Не как место, а как ощущение: холодный провал между родовым домом и базой наёмников, щель в камне, на которую она наткнулась во время бегства и от которой тогда веяло не подвалом, а чужим дыханием снизу. Тогда ей показалось, что дом просто имел ещё одну тёмную внутренность, очередную закрытую полость, куда лучше не смотреть слишком долго. Теперь эта полость получила смысл.
Там была Люси.
Не в комнате, не в камере, не в той части дома, куда можно было бы прийти и потребовать объяснений. Под люком. Между двумя сторонами одного владения, внизу, где человеческое имя уже звучало почти лишним.
Слуга стоял перед ней всё так же с опущенным взглядом. Лицо его оставалось неподвижным, но пальцы слишком крепко держали край рукава, выдавая желание закончить поручение и исчезнуть раньше, чем её молчание станет опасным.
Паулин медленно подняла взгляд от его рук к лицу. Несколько секунд она молчала, наблюдая, как под его выученной покорностью проступает плохо скрытое раздражение: не злость даже, а усталая досада человека, которому теперь предстояло потакать ещё одной госпоже, которая только появилась в доме и сразу же прибавила ему лишнюю работу, лишние поклоны и лишний риск попасть под горячую руку.
— Значит, твой господин счёл разрешение увидеть мою сестру достаточно важным, чтобы оформить его как милость, но недостаточно важным, чтобы сообщить об этом лично? — спросила она тихо.
Слуга поднял взгляд всего на мгновение и тут же опустил его снова. Пальцы на рукаве сжались крепче.
— Я передал распоряжение, госпожа, — произнёс он осторожно.
Она посмотрела на него ещё несколько секунд, и раздражение, поднявшееся в ней после утра, после чужих рук, собственной крови и чужого права распоряжаться даже её движением, наконец нашло перед собой самое удобное, жалкое лицо: не виновника, не равного, а всего лишь слугу, которого можно было напугать уже потому, что он стоял слишком близко и не имел права ответить.
На столике у двери стояла фарфоровая ваза с водой и бледными цветами, уже начинавшими вянуть у краёв лепестков. Паулин схватила её резко, так что слуга отшатнулся ещё прежде, чем успел понять, будет ли удар, но поднятая рука не обрушилась ему на голову: вместо этого она почти ленивым, пренебрежительным движением перевернула вазу в ладони, и вода хлынула ему на грудь вместе с тяжёлыми мокрыми стеблями.
Цветы ударили в ткань и повисли на нём жалкой, промокшей грудой; несколько лепестков прилипли к вороту и рукаву, вода потекла по застёжкам, тёмными дорожками уходя под пояс, а сам он застыл под этим нелепым унижением, не смея ни отступить, ни стряхнуть с себя чужую выходку.
Паулин ещё несколько мгновений держала пустую вазу в руке, затем разжала пальцы. Фарфор рухнул на пол и разбился у её ног с сухим, резким звоном; осколки рассыпались у её ног, а вода продолжала стекать с одежды слуги, собираясь на камне тёмными каплями.
Она посмотрела вниз, на разбитую вазу, потом медленно подняла взгляд на слугу. Испуг на его лице уже доходил до той дрожащей границы, за которой унижение легко превращалось в бешенство, но привычка повиноваться всё ещё удерживала его на месте.
— Когда? — спросила она наконец.
После её вопроса челюсть посыльного дрогнула, взгляд ушёл в угол, цепляясь за пустую точку на стене, но голос, когда он всё же заговорил, остался почти ровным.
— С утра, госпожа, — ответил он, расправляя промокший рукав, будто это ничтожное движение ещё могло вернуть ему остатки достоинства. — С сопровождающими.
Шаг сократил расстояние между ними почти до неприличного; Паулин остановилась вплотную, чуть запрокинула голову и посмотрела на него снизу вверх с холодной, ленивой злостью.
— В чём дело? — спросила она тихо, глядя ему прямо в лицо. — Я тебе не нравлюсь?
Взгляд резко поднялся к ней, пальцы скомкали мокрый рукав, и короткая пауза, ещё удерживавшая остатки осторожности, лопнула под тяжестью проглоченного унижения.
— Вы здесь всего лишь пришлая девка, — произнёс он глухо, и злость, наконец сорвавшись с цепи, сделала голос ниже, грубее, почти чужим. — У вас нет власти в этом доме. Нет права. Нет имени, перед которым здесь склоняют голову. Попадись вы мне или таким, как я, за этими стенами, вас могли бы убить без суда и сожаления, а после ещё получили бы благодарность за усердие. Ваш никчёмный дом воюет с теми, кто здесь правит.
Паулин слушала, не перебивая. Голова оставалась чуть запрокинутой, взгляд упирался ему в лицо снизу вверх, злой и неподвижный, пока последние слова ещё стояли между ними слишком близко, чтобы их можно было отозвать. Затем она медленно кивнула, почти спокойно.
— Значит, убить меня было бы похвально, — произнесла она тихо, будто наконец получила исчерпывающий ответ.
Ладонь поднялась без спешки, почти с той же холодной вежливостью, с какой она только что слушала его признание, и ударила по собственному лицу резко, сухо, точно. Голова дёрнулась в сторону, на щеке сразу проступило красное пятно, а посыльный отшатнулся так, будто удар пришёлся не по ней, а по его будущему.
— Стража! — голос Паулин сорвался в коридор резко, высоко, почти испуганно, и она отступила на шаг, хватаясь за щёку так демонстративно, будто боль только теперь дошла до неё целиком. — Ко мне! Немедленно! Он… он поднял на меня руку!
Сначала он даже не двинулся. Лицо посыльного застыло в коротком, нелепом недоумении, будто разум ещё пытался соединить её удар, её крик и собственную неминуемую гибель в одну последовательность; затем краска схлынула с его лица сразу, колени подломились раньше, чем он нашёл слова, и он рухнул к её ногам, мокрый, растерянный, уже почти обезумевший от того, как быстро обида обернулась приговором.
— Госпожа… нет, госпожа, простите, — заговорил он сбивчиво, прижимаясь ладонями к полу. — Прошу вас… пощадите. Я был неправ. Простите…
Шаги в коридоре поднялись почти сразу: сначала один быстрый удар подошвы о камень, затем второй, тяжелее, следом ещё несколько, уже сбившихся в короткий бег. Паулин обернулась на звук, прижав ладонь к щеке, и лицо её изменилось так быстро и точно, будто страх всегда лежал под кожей готовой маской: глаза расширились, губы дрогнули, дыхание стало мелким, прерывистым, слишком убедительным для тех, кто вошёл в комнату уже после крика.
Двое стражей остановились у порога. Взгляд первого скользнул по ней, по красному пятну на щеке, по посыльному у её ног, затем опустился ниже, туда, где у порога лежали осколки разбитой вазы. Вода уже пропитала одежду слуги насквозь; мокрые цветы липли к его груди и рукавам, часть лепестков валялась на полу среди осколков, превращая всю сцену в жалкую, грязную картину неудавшегося сопротивления.
— Госпожа, — произнёс один из стражей, не сразу отрывая взгляда от красного следа на её щеке, и коротко кивнул вниз. — Это его рук дело?
Полшага назад отрезали её от них ровно настолько, чтобы это выглядело испугом, а не расчётом.
— Я… — Паулин стиснула пальцы на щеке, посмотрела на осколки у ног и дрожащим голосом договорила: — Я пыталась защититься.
Этих слов хватило. Страж снова посмотрел на вазу, на воду, на мокрые цветы, потом на мужчину, стоявшего на коленях перед ней. Посыльного затрясло сильнее.
— Нет, — выдохнул он, поднимая голову слишком резко. — Нет, госпожа, прошу вас… я не трогал её. Я не поднимал руки. Простите, я был неправ, но я не…
Один из стражей шагнул к нему без лишних слов, схватил за ворот и рывком поднял с пола. Пропитанная водой ткань тяжело хлюпнула, мокрые лепестки сорвались вниз, и посыльный захлебнулся новой попыткой оправдаться, но второй страж уже перехватил его под локоть, коротко вывернул руку назад, и слова оборвались болезненным хрипом.
— Я не трогал её! — сорвался он уже почти в истерике, оглядываясь на Паулин с тем ужасом, с каким смотрят на человека, только что превратившего пустяк в смертный приговор. — Госпожа, скажите им… прошу вас… я не трогал…
Молчание стало её единственным ответом. Ладонь всё ещё лежала на щеке, глаза влажно блестели не от слёз, а от усилия удерживать эту дрожащую, испуганную маску достаточно долго.
Стражи поволокли посыльного к двери, удерживая с двух сторон. Тот ещё пытался обернуться, мокрый, перекошенный от ужаса, но хватка на вороте и вывернутой руке не дала ему ни выпрямиться, ни упасть обратно к её ногам. Перед самым порогом один из стражей задержался на полшага и повернул голову к Паулин, не выпуская посыльного из рук.
— Госпожа, вам нужна помощь? — спросил он, коротко оглянувшись на её щёку. — Позвать лекаря?
Ответ вышел слишком быстрым: она качнула головой, тут же будто спохватилась, опустила взгляд и сильнее прижала ладонь к щеке.
— Нет, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Оставьте меня.
Страж коротко кивнул. Посыльного потянули дальше; его голос ещё несколько мгновений бился о стены, сбивался, просил, доказывал, срывался на бессвязные извинения, пока шаги не утянули его туда, где оправдания уже ничего не меняли. Дверь закрылась следом, мягко, почти деликатно, будто дом сам поспешил убрать лишних свидетелей.
Паулин ещё несколько секунд стояла неподвижно. Ладонь медленно сползла с лица; красное пятно на щеке горело ровно, неприятно, но терпимо. Затем она чуть склонила голову к двери и приложила руку к уху, с откровенным, почти детским довольством прислушиваясь к тому, как в коридоре умирают чужие оправдания. Уголок её губ дрогнул, затем поднялся выше, и улыбка вышла маленькой, злой, почти довольной.
Именно тогда холод прошёл по комнате тонко и бесшумно, не от двери, не от коридора, не от сквозняка. То же ощущение уже касалось её утром — коротко, сверху, как чужое внимание, не нуждавшееся ни в лице, ни в шаге, ни в голосе. Теперь оно вернулось, легло ей под воротник, стянуло кожу на затылке и заставило улыбку умереть раньше, чем она успела стать шире. Казалось, взгляд опустился на неё прямо из потолочной глухоты.
Голова резко вскинулась — зло, почти обвиняюще, но наверху было лишь старое дерево, пересечённое тусклым светом.
Пустота над головой не ответила ни движением, ни звуком.
Она не сразу опустила взгляд. Несколько мгновений Паулин смотрела вверх, не моргая, пока удовольствие от маленькой победы медленно сходило с лица, уступая место той настороженной тишине, в которой комната снова казалась чужой и слишком внимательной.
Утро не принесло ни ясности, ни облегчения. Дом проснулся с той же безукоризненной тишиной, только под этой тишиной теперь держалось другое: в лицах слуг стало больше страха и больше ненависти, потому что каждый здесь уже знал достаточно, чтобы понимать — посыльный не был виноват. Паулин заметила это не сразу, а в мелочах: поднос оставили дальше от края стола, чем обычно, молодая служанка не подняла на неё глаз даже после прямого вопроса, но пальцы на ручке кувшина сжались слишком резко; старший распорядитель прошёл мимо открытой двери быстрее положенного, с лицом человека, которому приказали не смотреть туда, где он всё равно успел всё понять.
Чужих рук она дожидаться не стала: к назначенному часу платье уже лежало на ней тяжёлыми тёмными складками, застёгнутое не так безупречно, как это сделала бы служанка, зато без очередного молчаливого присутствия за спиной. Сначала она ходила по комнате кругами, от окна к двери и обратно, не ускоряясь до явной нервозности, но и не находя в себе достаточно покоя, чтобы сесть сразу. Тяжёлые складки платья цеплялись за ноги, половицы под ковром почти не отзывались на шаги, и от этой мягкой бесшумности раздражение только собиралось плотнее. Лишь потом Паулин опустилась в кресло у окна, положила перевязанную ладонь на подлокотник и чуть согнула пальцы: ткань потянула кожу, сухой узел досадно напомнил о себе, а белизна бинта в утреннем свете показалась нарочно выставленной напоказ, как след крови, которой вчера закрепили чужое право. Воду не принесли, бинты сменить не предложили, и новая осторожность слуг после ночной сцены уже не походила на заботу — скорее на желание лишний раз не приближаться.
Чужая ненависть не портила ей утро. Скорее наоборот: под усталостью и раздражением всё ещё держалось глухое удовольствие от вчерашнего. Она поставила на место хотя бы одного из них — мелкого, расходного, почти безымянного, но всё же достаточно наглого, чтобы забыть своё положение. К утру он мог лежать где-нибудь внизу с переломанными рёбрами или уже не дышать; эта мысль не вызвала в ней ни жалости, ни сожаления. Вчера он сказал ей правду, решив, что правда принадлежит сильным. Она лишь напомнила ему, что сильным принадлежит не правда, а последствия.
Дверь открылась без стука, как раз в тот миг, когда тишина успела стать достаточно долгой, чтобы раздражать.
Створка плавно ушла внутрь, и на пороге появился Готье, будто сама мысль о необходимости спросить позволения показалась ему лишней. Следом вошла женщина в строгом тёмном платье без украшений, уже немолодая, с тяжёлым узлом седых волос на затылке и спокойным лицом человека, который слишком давно служит в этом доме, чтобы путать молчание с покорностью. Она держалась на шаг позади, соблюдая положенную дистанцию, но взгляд не опустила; в этом было ровно столько вольности, сколько могла позволить себе опытная женщина, знавшая, где кончается дерзость и начинается полезное предупреждение.
— Господин, — произнесла она сухо, не повышая голоса и глядя на Готье так, будто уже заранее не ждала благоразумия, — сопровождать жену вашего брата именно вам и без свидетелей — очень плохая идея.
Готье даже не обернулся. Только улыбка на его лице стала чуть тоньше.
Он выглядел так, будто утро принадлежало ему по праву: тёмный костюм сидел безупречно, волосы были убраны аккуратно, лицо сохраняло ту мягкую, почти усталую утончённость, за которой слишком часто скрывалось желание вскрыть чужую реакцию тонким инструментом и посмотреть, что дрогнет первым.
Подняться сразу не получилось. Взгляд на мгновение задержался на Готье, скользнул ему за спину, к служанке, и вернулся обратно уже осторожнее, суше, без прежней показной дерзости.
— В каком смысле, — спросила она ровно, — сопровождать жену вашего брата именно вам?
Женщина тяжело выдохнула. Звук вышел негромким, почти незаметным, но в этой сдержанной усталости оказалось больше смысла, чем в иной громкой попытке остановить человека, который уже решил идти туда, куда не следовало.
— Мы только вчера вымыли следы ваших разборок, господин, — произнесла она сухо, всё ещё обращаясь к Готье. — Прошу вас, одумайтесь.
Мягкость исчезла с лица Готье сразу. Он обернулся резко, почти с животной раздражённостью, и на одно мгновение в нём не осталось ни утончённости, ни сладкой вежливости, ни привычной театральной прелести — только голая, вспыхнувшая злость, слишком быстрая, чтобы успеть стать красивой.
— Схлопни пасть, — сорвалось у него резко, почти визгливо; сама мысль, что какая-то служанка смеет говорить что-то ему, мгновенно сорвала с голоса всю утончённость. — Вспомни своё место, грязь.
Тишина после его крика легла на комнату неровно. Женщина закрыла лицо ладонью, провела пальцами выше, к переносице, и принялась медленно разминать её с видом человека, который уже успел представить себе последствия того, что будет, если Готье действительно поведёт куда-либо жену брата без свидетелей.
Взгляд Паулин перешёл с него на неё уже иначе — не как на случайную служанку при чужом визите, а как на человека, который знал больше, чем собирался сказать.
— Какие ещё следы? — спросила она.
Женщина опустила руку от лица не сразу. Взгляд её на мгновение стал совершенно пустым, как у человека, который только что понял, что сказал лишнее.
— Никакие, госпожа, — произнесла она ровно. — Я оговорилась.
— Кто ты такая, что позволяешь себе столько вольности? Имя у тебя хотя бы есть? — Паулин чуть прищурилась, оценивающе склонив голову набок.
— Гертруда, госпожа, — ответила женщина без паузы, будто имя было не уступкой, а самой простой частью правды, которую ещё можно было произнести без риска для чужой жизни.
Она снова перевела взгляд на Готье. После его крика лицо её не изменилось; только пальцы, опустившиеся от переносицы, сцепились перед собой чуть крепче.
— Если вы сейчас уведёте её, господин, — произнесла Гертруда так же сухо, без вызова и без просьбы, — я немедленно пойду к вашему брату и сообщу ему об этом. После этого, что бы ни случилось, я хотя бы не буду виновата: я предупреждала вас и доложила вовремя.
Готье медленно повернул к ней голову. Несколько мгновений он смотрел на Гертруду так, будто сама необходимость отвечать служанке казалась ему почти физическим оскорблением; мягкие черты лица не успели удержать привычную утончённость, и под ней проступила нервная, злая дрожь.
— Мне плевать, кому ты побежишь жаловаться, — сорвалось у него громко, почти с яростью, но следующая фраза уже легла ниже, ядовитее. — Закрой рот, Гертруда. Ты служишь в этом доме, а не читаешь мне наставления. Ещё одно слово — и я позабочусь, чтобы тебе больше не пришлось выбирать, кому докладывать.
Взгляд Паулин медленно перешёл с Гертруды на него. Испуг, который ещё мгновение назад мог бы быть уместен при таком тоне, так и не появился; лицо осталось спокойным, только в зелёных глазах проступило холодное, почти усталое недоумение.
— Сколько ещё ты планируешь визжать? — спросила она.
За его спиной Гертруда отвернулась, будто поправляла ворот платья, но плечи всё же дрогнули. Ладонь легла к губам слишком поздно: короткий, почти беззвучный смешок уже успел прорваться, прежде чем она задавила его окончательно.
Готье застыл.
На одно мгновение стало видно, как в нём рвётся последняя тонкая нить самообладания. Лицо потемнело не от стыда, а от бешенства; губы дрогнули, взгляд метнулся от Паулин к Гертруде и обратно, будто он не мог решить, кого ненавидит сильнее за эту секунду.
— Ты сестру увидеть хочешь или нет? — выговорил он тяжело, срывая слова почти в удар. — Без меня тебя всё равно туда не пустят.
Гертруда выпрямилась не сразу. Несколько мгновений она ещё удерживала молчание, давая Готье самому услышать резкость собственных слов, затем взгляд её спокойно скользнул к Паулин и задержался на перевязанной ладони. Лицо стало суше, деловитее; найденный повод позволял сменить направление разговора до того, как новая вспышка успеет начаться.
— Госпожа, бинты завязаны неправильно и уже испачканы, — произнесла она ровно, подходя ближе. — Позвольте, я сменю повязку.
Пальцы Гертруды уже потянулись к узлу, но едва заметное движение оказалось достаточно, чтобы задеть в Готье что-то совсем не связанное с повязкой.
— Я сам могу это сделать, — рявкнул он прежде, чем Паулин успела ответить; злость всё ещё держалась в голосе, но теперь в ней проступила почти обиженная досада. — В этом я, полагаю, понимаю уж точно больше тебя.
Паулин посмотрела на него, потом на Гертруду и молча протянула руку.
— Не стоит, господин, — сказала Гертруда, уже принимая её ладонь с осторожной твёрдостью. — Здесь достаточно простой перевязки.
Она подхватила край бинта, не спрашивая больше разрешения, и начала разматывать ткань медленно, чисто, без лишней суеты.
Повязка ещё не успела раскрыться до конца, когда Готье шагнул ближе и перехватил запястье Паулин. Её рука выскользнула из ладоней Гертруды слишком быстро, почти болезненно.
— Достаточно, — произнёс он, не сводя взгляда с Гертруды; голос дрожал от ярости, но каждое слово легло отчётливо. — Ещё одно слово или одно движение с твоей стороны, и можешь забыть, как долго дослуживалась до старшей служанки. Я собственноручно удобрю тобой землю под этими окнами.
Лишь после этого он повернулся к Паулин. Пальцы на её запястье сжались жёстче, будто сама возможность её молчаливого выбора в пользу Гертруды оскорбляла его сильнее, чем произнесённые слова.
— Идём, — бросил он, дёрнув её к себе так резко, что незакреплённый бинт соскользнул ниже по ладони.
Он потянул её к выходу, уже не оставляя места ни возражению, ни новой попытке служанки вмешаться.
Гертруда не сразу двинулась с места. Взгляд её поднялся к потолку с таким выражением, будто наверху мог найтись хоть кто-то благоразумнее живых обитателей этого дома.
— Господи, — произнесла она негромко, почти без надежды на ответ. — За какие грехи мне приходится служить таким… господам?
Слово «господам» вышло после короткой паузы, слишком вежливое для того, что явно просилось на язык. Она тяжело выдохнула, поправила рукав платья и тоже вышла, закрыв за собой дверь. Её шаги вскоре растворились в коридоре вслед за ними.
Из родового дома они вышли не через главный вход: Готье повёл её вниз по боковой лестнице, мимо глухой стены с потускневшими канделябрами, через узкий хозяйственный проход, где камень был холоднее, а запах дерева постепенно уступал сырости и старому железу. Наружная дверь оказалась низкой, тяжёлой, без герба и бронзовой отделки; такие створки не показывали гостям, не включали в торжественные маршруты дома и держали для тех случаев, когда появление человека у парадного крыльца могло вызвать слишком много вопросов.
За порогом сразу начинался лес, ещё влажный после ночи, серый, пахнущий прелой листвой и холодной землёй. Тропа уходила между деревьями косо, огибая каменную стену родового дома и быстро пряча её за стволами; Готье всё ещё держал Паулин за запястье, крепко, без явной грубости, но с той неприятной точностью, при которой чужой темп становился продолжением его воли.
Несколько минут она шла молча, удерживая шаг ровным, хотя подол уже цеплялся за влажную траву, незакреплённый бинт сползал по ладони, а край ткани раздражающе задевал кожу. Дом оставался за спиной всё дальше: сначала исчезли окна, потом каменная стена, потом и само ощущение возможных взглядов.
— Ты ведёшь меня пешком через лес, — сказала она наконец, не пытаясь вырвать руку. — Через задний ход, без слуг и без стражи. Должно быть, у твоего дома очень своеобразное представление о приличиях. Впрочем, возможно, тебе просто нравится вести себя так, будто за каждым твоим шагом должен оставаться повод для допроса.
Готье остановился так резко, что её шаг сбился почти сразу. Он обернулся, всё ещё удерживая её за запястье, сложил пальцы свободной руки в насмешливую «уточку» и поднял их на уровень её лица, как если бы собирался закрыть сам источник раздражающего звука.
— Иди молча, — сказал он.
Больше он не добавил ничего. Рука опустилась, лицо снова отвернулось к тропе, и он потянул её дальше между влажными деревьями, будто разговор был закончен не доводом, а правом вести.
Послушание продержалось ровно несколько шагов. Запястье больше не дёрнулось в его хватке, шаг лёг в заданный им темп, и на губах медленно появилась ехидная, почти ласковая улыбка.
— Придурок, — прозвучало тихо.
Рывок его головы вышел мгновенным. Ярость вспыхнула в лице так резко, будто слово ударило не по слуху, а прямо под кожу.
Взгляд к этому времени уже ушёл в сторону. Губы сложились почти беззаботно, и через мгновение в сыром лесном воздухе раздался тихий, ленивый свист, будто сказанное возникло само по себе и не имело к ней ни малейшего отношения.
Свист оборвался не сразу, а на следующем шаге, когда его рука вдруг дёрнула её на себя. Запястье резко потянуло болью, расстояние между ними сократилось одним неприятно точным движением, и влажная трава под ногами тихо смялась, пока лицо Готье оказалось слишком близко — всё ещё мягкое по линиям, но уже злое до полной утраты этой мягкости.
— Ещё одно слово, — произнёс он тихо, почти срывая голос на последнем звуке, — и я, как минимум, никуда дальше тебя не поведу. Как максимум — вернусь один и скажу, что тебя задрали волки. Здесь их давно не видели, но, поверь, ради такого случая все охотно вспомнят.
Запястье вывернулось из его пальцев резко, с короткой болью, которую она не выдала ни лицом, ни голосом; полшага назад вернули ей не свободу, а хотя бы расстояние, достаточное для того, чтобы смотреть на него без его руки на своей коже.
— Вряд ли, — сказала она, медленно расправляя пальцы.
Голова Готье чуть склонилась набок. В ярости это движение почти сохранило красоту, но взгляд уже выдал всё лишнее: он хотел не понять, а наказать за саму возможность ответа.
— Что именно вряд ли? — спросил он тихо, растягивая слова так, будто ещё давал ей шанс передумать.
Большой палец прошёлся по покрасневшему месту на запястье. Только после этого взгляд поднялся к нему — уже без свиста, без улыбки, с холодной ясностью, которой она прикрывала напряжение куда надёжнее любой покорности.
— Вряд ли. Даже окажись эти волки настоящими, ты бы порвал себе жилы, лишь бы они не успели до меня добраться, — сказала она ровно, продолжая разминать запястье. — Я не знаю, зачем именно я тебе нужна, но нужна слишком сильно. Сейчас речь не о доме, не о союзе и не о ваших политических играх.
Несколько мгновений она смотрела на него почти спокойно, затем свободная рука поднялась к губам с нарочитой, издевательски запоздалой осторожностью.
— Впрочем, — произнесла она сквозь пальцы, и в голосе появилась ядовитая вежливость, — мой новоиспечённый муж запретил мне обсуждать это с тобой.
Сказанное дошло до него не сразу. Сначала только лицо застыло, слишком мягкое для такой тишины, затем в глазах дрогнуло что-то нервное, злое, почти болезненное, и лишь после этого Готье шагнул к ней.
Пальцы легли ей на плечи резко, без прежней выверенной осторожности, сжались на ткани так, что платье натянулось под его руками. Он притянул её ближе, возвращая себе тот самый полушаг, который она только что отвоевала, и теперь между ними снова не осталось достаточно воздуха, чтобы сделать вид, будто её слова прошли мимо.
— Что он тебе сказал? — спросил он, и голос уже не держался на привычной мягкости; в нём дрожала голая, истеричная злость. — Что именно? Говори.
Его пальцы сжались ещё сильнее, и в этот миг у неё окончательно сорвалось терпение. Рука поднялась быстрее мысли; пощёчина легла сухо, почти звонко.
Она тут же отступила, вырывая плечи из его рук, и несколько мгновений смотрела на него широко раскрытыми глазами — не испуганно, а с бешеным, оскорблённым изумлением человека, в которого чужая подозрительность наконец попала слишком точно.
— В том-то и дело, что ничего! — заорала она, голос сорвался слишком резко. — Ничего он мне не сказал!
Крик оборвал его резче пощёчины. Плечи дёрнулись, руки почти сразу поднялись к ушам, и он отступил на шаг, не сводя с неё потемневшего взгляда, будто в этом звуке на мгновение проступило что-то чужое и слишком давнее.
— Закрой рот, — выговорил он сквозь зубы, опуская руки не сразу. — Не ори так.
На последнем слове в лице его прошла короткая, нехорошая перемена. Не страх и не воспоминание в чистом виде — скорее мгновенное внутреннее сравнение, от которого взгляд стал темнее. Где-то слишком глубоко, под злостью и болью, этот крик отозвался другим голосом: женским, сорванным, отчаянным, принадлежавшим той, кто когда-то тоже кричала на него так, будто могла одним звуком разорвать всё, что он пытался удержать.
Она не поняла этого выражения. Только отметила его, как отмечают трещину в чужой маске: быстро, настороженно, без сочувствия. Неприязнь внутри стала плотнее. Он пугал её не тем, что злился, и не тем, что мог схватить слишком резко, а тем, как странно менялся от слов, которые не имели к ней никакого видимого отношения, от внезапных срывов, возникавших без понятной причины, от той внутренней чуждости, которую он не успевал спрятать до конца.
Поворот вышел резким и окончательным. Она пошла дальше по тропе, не оглядываясь и больше не проверяя, последует ли он сразу; подол снова задел влажную траву, незакреплённый бинт соскользнул ниже по ладони, но шаг не сбился. Разговор был закрыт не словом, а спиной.
Несколько мгновений позади оставалась тишина. Потом ветка тихо качнулась, задетая плечом, и только это движение выдало, что Готье всё ещё стоял на месте и смотрел ей вслед.
Лес перед ним будто потерял глубину. Тропа, уходившая за её фигурой, на мгновение стала не дорогой, а счётом времени, где каждая лишняя секунда работала против него. Губы едва шевельнулись.
— Я должен успеть, — произнёс он так тихо, что слова почти не вышли за пределы дыхания.
Она уже отошла слишком далеко и не услышала. Сырая листва приняла этот шёпот без отклика. Готье медленно выдохнул, провёл пальцами по лицу, возвращая чертам привычную мягкость, насколько это вообще было возможно после срыва, и пошёл следом.
Путь дальше прошёл без слов. Лес постепенно редел, но не раскрывался до конца: стволы становились ниже, почва суше, под ногами всё чаще попадались камни, давно вросшие в землю и покрытые серым мхом. Дом уже давно не просматривался за деревьями, только где-то далеко за спиной оставалось ощущение его тяжести, как если бы стены всё ещё знали, куда они идут.
Люк оказался не сразу виден. Сначала тропа вывела их к старому каменному кругу между корнями, слишком ровному для природной плиты и слишком запущенному для действующего входа. Листья набились в щели, земля закрыла край, но Паулин узнала это место раньше, чем успела рассмотреть его полностью. Тело отозвалось быстрее мысли.
Движение сорвалось раньше, чем она успела его удержать. Несколько шагов вышли почти бегом, затем колени опустились на влажную землю, и боль от удара дошла только краем, не сумев перебить того резкого, слепого желания добраться внутрь. Пальцы вцепились в край плиты, ногти скользнули по камню, срывая грязь и старый мох; люк не поддался, но она дёрнула снова, сильнее, потом ещё раз, уже со злостью, будто одно упрямство могло заменить рычаг, ключ и чужое знание механизма.
Готье остановился в нескольких шагах и некоторое время просто смотрел.
На лице его не было торопливости. Скорее почти усталое любопытство, с каким взрослый позволяет ребёнку толкать закрытую дверь, заранее зная, чем это закончится. Он дал ей ещё один рывок, ещё один короткий злой выдох, ещё одну бесполезную попытку поднять камень руками, и только потом подошёл ближе.
— Вообще-то, — произнёс он, наклоняясь над ней с мягкой, почти оскорбительной терпеливостью, — у него есть замок.
Паулин замерла, не сразу отпуская край плиты. Медленно подняла на него взгляд снизу вверх.
— Разумеется, — добавил Готье, глядя на её грязные пальцы. — Именно от таких упорных существ, как ты.
Она отстранилась резко, поднялась на ноги и отошла на шаг, не потрудившись стряхнуть землю с ладоней. Готье уже вынул из внутреннего кармана тонкий ключ — тёмный, почти чёрный, без украшений, больше похожий на инструмент, чем на вещь для двери.
— То есть ты всё это время стоял и смотрел, как я рву руки об этот грёбаный люк, — произнесла она, глядя на ключ так, будто сейчас с куда большим удовольствием вонзила бы его ему в глаз. — Зная, что тут есть замок?
Готье не ответил. Несколько мгновений он будто позволил её злости повиснуть над плитой, затем опустился рядом, провёл пальцами по одному из каменных швов и нажал на едва заметный выступ под слоем грязи.
Край земли осыпался, мох дрогнул и отъехал вместе с тонкой каменной накладкой, открывая узкое железное гнездо.
Ключ вошёл без скрипа. Внутри что-то глухо щёлкнуло, затем под камнем прошёл тяжёлый, низкий звук, словно старый механизм проснулся нехотя и сразу возненавидел необходимость двигаться. Плита дрогнула, медленно отошла в сторону на скрытых направляющих, открывая тёмный прямоугольный провал и ступени, уходившие вниз.
Готье вынул ключ и уже сделал движение к спуску, будто само право открыть вход автоматически давало ему право идти первым. Паулин толкнула его плечом, резко, без предупреждения; движение вышло не сильным, но достаточно точным, чтобы сбить с него эту спокойную уверенность.
— Свали, — бросила она и шагнула на ступень первой.
Несколько мгновений Готье смотрел ей вслед с таким неподдельным удивлением, будто она совершила не грубость, а нечто значительно более странное — отказалась занять место, которое он заранее отвёл ей за своей спиной. Потом он тихо рассмеялся, коротко, почти с удовольствием, и пошёл следом.
Первые ступени приняли её холодом и сыростью. Камень под подошвами был неровным, тёмный проём быстро поглотил серое утро за спиной, и уже через несколько шагов лесной свет остался наверху узкой, бледной полосой. Внизу пахло землёй, старым железом и чем-то кислым, въевшимся в стены слишком давно, чтобы его можно было вытравить простой чисткой.
— Ни хрена не вижу, — произнесла Паулин, вытягивая руку перед собой и всё равно не замедляясь.
Следующий шаг ушёл в сторону. Под подошвой что-то скользнуло — влажный камень, мох или тонкая плёнка грязи, — и тело резко повело вниз. Она успела только вскинуть руку, зацепиться пальцами за шершавую стену и всё равно рухнула, ударившись бедром и локтем о холодную землю.
Готье остановился на несколько ступеней выше. Некоторое время он смотрел на неё с таким выражением, будто мир на мгновение стал почти справедливым, затем спустился к основанию лестницы и, не торопясь, провёл пальцами по стене, пока не нащупал между камнями короткий железный рычажок, почти полностью скрытый под грязью.
Где-то в глубине щёлкнуло. За стеной прокатился сухой металлический лязг; одна за другой приоткрылись узкие заслонки, за решётками дрогнули фитили, и по камню потянулся слабый жёлтый свет. Лестница проявилась не сразу, а постепенно — сырая, крутая, с тёмными пятнами на краях ступеней.
— Очень умно, — сказал Готье, глядя на неё сверху вниз с почти ласковой язвительностью. — Идти вперёд, когда темно.
После этого он просто прошёл мимо, даже не протянув руки, и спокойно направился к двери, пока Паулин ещё сидела на холодном камне, чувствуя, как локоть начинает ныть от удара, а грязная влага уже проступает на ткани платья.
Взгляд, которым она проводила его спину, был чистой ненавистью.
У двери шаги остановились. Узкая железная створка была врезана в камень так глубоко, будто не закрывала помещение, а запечатывала его; ключ лёг в замок без спешки, и возня с механизмом затянулась почти демонстративно.
Подняться пришлось самой. Бедро отозвалось тупой болью, ладонь обожгло ссадиной, но ни выдоха, ни жалобы не последовало. Короткие шаги прозвучали по проходу, и вскоре за его спиной стало слишком тесно: она остановилась почти вплотную, молча, с тем нетерпением, которое уже ощущалось без единого слова.
Замок наконец поддался. Железная створка дрогнула, тяжело отошла внутрь, выпуская из-за порога холодный запах сырого камня, старой крови и травяной горечи. Готье вынул ключ, отступил в сторону и сделал широкий, почти издевательски учтивый жест рукой, будто пропускал её не в скрытую лабораторию, а в зал для приёма гостей.
— Прошу, — произнёс он мягко, чуть склонив голову. — Здесь находится твоя полудохлая сестричка.
Помещение за дверью оказалось светлее коридора. Не по-домашнему, не безопасно, а жестоко ясно: несколько масляных ламп горели за стеклянными колпаками вдоль стен, выхватывая из полумрака столы, полки, железные стойки, закрытые ящики и ряды сосудов с мутными настоями. Свет ложился низко, желтовато, оставляя углы тёмными, но середину комнаты раскрывал достаточно, чтобы здесь нельзя было ничего принять за случайность. Запах травяной горечи смешивался с сыростью, металлом и больничной чистотой, настолько старательной, что под ней всё равно проступало что-то человеческое и испорченное.
Койка с Люси стояла у дальней стены, под самым жёлтым пятном лампы, и сначала Паулин увидела не лицо, а рыжие волосы: спутанные, потускневшие, распластанные по серой подушке тонкими влажными прядями, словно долгие дни в этой мёртвой комнате вымыли из них прежний огонь. Узнавание ударило раньше, чем взгляд успел собрать остальное. Она сорвалась с места и почти подбежала к ней, уже видя за волосами лицо, исхудавшее до болезненной остроты, прозрачную бледность кожи, синеватые тени под глазами и веснушки, потемневшие на щеках ржавыми точками.
Губы Люси пересохли и потрескались; грудь едва поднималась от слабого дыхания, а запястья были закреплены к бокам койки широкими кожаными ремнями, слишком аккуратно затянутыми, чтобы это выглядело временной мерой. Она не была мертва, и именно это оказалось хуже: в теле ещё держалось тепло, в горле цеплялся редкий вдох, пальцы иногда вздрагивали мелко и бессмысленно, но всё живое в ней свелось к тонкой, упорной нитке, которую кто-то не перерезал лишь потому, что с живым телом удобнее ставить опыты.
У самой койки шаг оборвался. Ткань платья качнулась вокруг ног, рука потянулась к лицу Люси и замерла в воздухе, не коснувшись кожи сразу; прикосновение вдруг показалось лишним ударом по этому истощённому, рыжему, почти выцветшему существу, которое всё ещё оставалось её сестрой.
Резкий поворот почти сорвал равновесие. Взгляд Паулин ударил в Готье с такой яростью, будто все ремни на койке, вся бледность Люси, весь этот жёлтый свет и запахи его лаборатории в одно мгновение обрели одно лицо.
— Что ты с ней сделал, ублюдок? — заорала она.
Она не стала ждать ответа. Резко повернувшись обратно к койке, Паулин схватилась за ремень на запястье Люси и начала дёргать застёжку, слишком торопливо, почти вслепую, задевая ногтями пряжку, петлю и чужую истончённую руку под грубой кожей. Люси не проснулась; только пальцы ещё раз дрогнули — слабо, бессмысленно, как у тела, которому даже боль уже давно перестала принадлежать полностью.
Шаги Готье приблизились без спешки. Та резкая злость, с которой он тащил Паулин через лес, словно осталась за дверью; здесь, среди ламп, сосудов и железа, его лицо снова становилось собраннее, тише, почти неприятно внимательным.
— Не стоит, — произнёс он, остановившись у края койки. — Если развязать ей руки, она попытается разорвать себе кожу до кости, как только боль вернёт ей сознание. Тогда мне придётся думать уже не о том, как удержать её в живых, а о том, куда убрать труп.
Он посмотрел на ремни, затем на едва поднимающуюся грудь Люси, и добавил мягче, от чего сказанное стало только хуже:
— Здесь, — он легко вдохнул, почти довольно прикрыл веки и только потом договорил: — она хотя бы держится за жизнь.
Удар пришёлся ему в грудь раньше, чем он успел открыть глаза до конца.
Паулин кинулась на него всем телом, без расчёта, без мысли, с одной голой яростью, которая не искала формы и потому била куда попало. Ладони ударяли по плечам, по груди, по лицу; ногти сорвались к щеке, оставив на коже красную, быстро выступившую линию. Она кричала так, что лампы дрожали в стеклянных колпаках, и в этом крике уже не было ни вопроса, ни просьбы, только звериная попытка разорвать человека, стоящего между ней и сестрой.
— Ты больной! — вырвалось у неё хрипло, почти без связности, пока пальцы снова метнулись к его лицу. — Ты больная тварь! Что ты с ней сделал?!
Полшага назад не спасли его от следующего удара. Рука вскинулась, перехватывая её запястье, но вторая ладонь всё равно успела ударить по скуле, и на лице дрогнула резкая, нервная злость. Он стиснул зубы, потянулся к её плечам, собираясь оттолкнуть её от себя, вернуть между ними хоть немного воздуха, но пальцы только сомкнулись на ткани платья.
Дальше движение не завершилось. Расстояние так и осталось не возвращённым, рука — не оттолкнувшей, а удерживающей, и в этом внезапном сбое всё оборвалось.
Оборвалось не болью и не тишиной, а другим чувством — более едким, чужим и при этом неправдоподобно знакомым. Оно прошло между ними не теплом, как с Лирхтом, не тяжестью притяжения, а резкой горечью, будто под языком раздавили старое лекарство. Жёлтый свет, ремни на койке, запах трав и железа, неподвижное лицо Люси у дальней стены на мгновение потеряли ясность и отступили, оставив только это касание и невозможную уверенность: подобное уже было. В этом касании будто проступил другой спор: те же пальцы на её плечах, тот же крик между ними, тот же сорванный до боли миг, только принадлежащий не этой комнате и не этому времени, а давнему столкновению, где они уже пытались не понять друг друга, а удержаться от окончательного разрушения.
Первым это выдало её тело: ярость ещё держалась на лице, но уже проседала под страхом; глаза расширились, дыхание сбилось и застряло где-то в горле, пальцы, секунду назад царапавшие его кожу, не сразу разжались и повисли между ними так неловко, будто сами не понимали, почему больше не бьют. Понимание не пришло, ответа тоже не было, и на месте всего, что могло бы объяснить этот внезапный разлом внутри, остался только дикий ужас перед ощущением, которому неоткуда было взяться.
Этого ему хватило: злость ушла с лица не сразу, а словно стекла внутрь, уступая место тонкой, опасной сосредоточенности; привычная мягкость черт сжалась, стала почти болезненной, и пальцы на её плечах не ослабли, а легли жёстче, удерживая её на месте. Взгляд всматривался в неё слишком близко и слишком жадно, считывая расширенные зрачки, сбитое дыхание, дрожь губ и весь этот чужой для неё ужас, который она ещё не успела назвать.
— Ты это почувствовала, — произнёс он тихо, почти неверяще; пальцы на её плечах сжались жёстче, и голос сорвался в нетерпеливый шёпот. — Ты знаешь, что это было? Говори! Ты вспомнила?
Тряска вернула тело раньше мысли. Паулин резко вдохнула, почти всхлипнула от испуга и ударила его по рукам, пытаясь вырваться уже не из злости, а от настоящей, животной паники.
— Отпусти меня! — заорала она, дёргаясь в его хватке. — Отпусти! Ты ненормальный!
На слове «ненормальный» голос сорвался так, что она сама испугалась собственной громкости. Одно плечо вырвалось из его пальцев, затем второе; обе ладони толкнули его в грудь, и она отступила к выходу, не сразу находя ногами направление. Движение следом вышло слишком быстрым, слишком прямым, и этого хватило, чтобы остаток самообладания окончательно рассыпался.
Она метнулась к двери, почти не чувствуя пола под ногами, но у самого порога животный страх вдруг ударил в другую сторону — не от него, а за неё, за ту рыжую, неподвижную хрупкость, которую нельзя было оставить среди ламп, ремней и чужих рук. Обернувшись к койке, она увидела Люси всё такой же неподвижной под жёлтым светом, с запястьями, стянутыми кожей, и волосами, распластанными по подушке, и этот неподвижный ужас обвинял сильнее любого крика.
— Люси, я вернусь за тобой! — выкрикнула она, уже пятясь к проходу, не отрывая взгляда от койки. — Слышишь? Я вернусь!
Рывок за ней последовал почти сразу: быстрый шаг, сорванное дыхание, резкое движение через свет лаборатории, от которого её тело напряглось только сильнее. В этом движении было слишком много не приказа, а голодного, почти панического желания удержать её, прежде чем она вынесет из этой комнаты то, что успело произойти между ними.
— Остановись! — голос ударил по лаборатории резко, громко, с истерическим надломом. — Стой!
Она отшатнулась так резко, будто сам звук мог схватить её за плечи. Грудь судорожно поднималась, пальцы сжимались в воздухе, и на одно мгновение весь проход перед ней превратился не в путь к лестнице, а в единственное место, где ещё можно было дышать без его рук на себе. Страх уже не разбирал, где вопрос, где угроза, где прикосновение; тело отвечало на всё одинаково — бегством.
— Не приближайся! — кричала она, пятившись назад и не сводя с него расширенных глаз. — Не подходи ко мне!
Шаги сорвались к лестнице — быстрые, неровные, почти слепые. Она поднималась, сбиваясь на железных ступенях, не оглядываясь, пока жёлтый свет лаборатории вытягивался за спиной длинной полосой и постепенно оставался внизу. Ещё несколько ударов подошв по металлу — и её фигура исчезла наверху.
У открытой двери он замер на одно мгновение, с поднятой рукой и лицом человека, который увидел, как из-под пальцев уходит не пленница и не жена его брата, а ответ, которого он ждал слишком давно.
Гертруда пошла к Лирхту почти сразу после того, как дверь закрылась за Готье и Паулин.
Галерея за её спиной оживала осторожно, без лишнего шума: служанки подметали пол короткими, нервными движениями, кто-то поднял с плит уроненный платок, младшие девочки жались к стенам и опускали глаза всякий раз, когда взгляд невольно тянулся к лестнице, по которой вниз ушли Готье и Паулин. Одного этого молчаливого смятения хватало, чтобы понять, кто всё видел и кто уже успел представить, чем может закончиться прогулка через лес без охраны и свидетелей.
Задерживаться среди шёпота не имело смысла. Ладонь на миг закрыла лицо, пальцы надавили на переносицу, затем спина выпрямилась, и шаги пошли служебным коридором к Лирхту. Найти его удалось быстро; доклад прозвучал без лишних слов: господин Готье увёл госпожу через задний выход, сам, без охраны; замечание было проигнорировано; направление — лес через задний ход.
Узкая дверь выходила к хозяйственному двору, где сырая земля уже держала свежие следы. Они тянулись от порога к деревьям, минуя главный двор и людские глаза. Лирхт остановился рядом со стеной так, чтобы видеть и тропу к лесу, и обратный путь в дом.
День был серым и мокрым. Воздух пах древесиной, дымом и железом. Лирхт стоял у стены и курил короткую травяную скрутку, почти не двигаясь; дым уходил в сторону леса тонкой серой нитью. Движение между деревьями он заметил сразу, опустил руку, бросил недокуренную скрутку в грязь и раздавил её каблуком.
Паулин бежала первой. Она вылетела из лесной темноты так резко, будто ветви гнались за ней следом и вот-вот сомкнутся на плечах. Платья было испачкано влажной землёй, волосы выбились из укладки, одна ладонь прижималась к груди, вторая то и дело срывалась к воздуху, к пустоте, словно тело искало опору раньше, чем разум успевал выбрать направление. Она не шла к дому — она спасалась, и это было видно в каждом сбитом шаге, в бледном лице, в широко раскрытых глазах, где ещё держался подземный жёлтый свет.
Следом появился Готье.
Он шёл быстро, но не бежал. Длинный шаг оставался собранным, дыхание — удержанным, лицо — напряжённым до болезненной неподвижности. Он держался на расстоянии, достаточном, чтобы не загнать её в новый крик, но слишком малом, чтобы потерять из виду. В этом сдержанном преследовании было больше тревоги, чем осторожности: он смотрел только на неё, жадно, почти болезненно, будто Паулин уносила на себе не страх, а ответ, который он успел заметить и ещё не успел вырвать.
На середине двора она всё-таки обернулась. Рывок получился резким, почти судорожным: плечи вздёрнулись, пальцы сжались у груди, и на одно мгновение расстояние между ними будто исчезло, возвращая не двор, не сырой воздух и не серый день, а его руки на её плечах.
Готье остановился сразу, не сделав последнего шага, который мог бы снова сорвать её в крик. Между ними осталось несколько десятков шагов, но это пространство не казалось пустым; оно натянулось тонкой, злой нитью, по которой страх шёл быстрее звука. Он поднял руки чуть выше пояса — не сдаваясь и не оправдываясь, только показывая, что не тронет её, если она сама перестанет бежать. Паулин не поверила этому жесту: лицо стало ещё бледнее, взгляд острее, и весь страх в ней сжался до животной готовности отпрянуть при первом движении.
— Не подходи! — выкрикнула она, отступая к дому. — Не смей!
Несколько неторопливых шагов вывели Лирхта из тени стены. Паулин заметила его не сразу: взгляд метнулся через двор, зацепился за тёмную фигуру, и страх в ту же секунду сменил направление: она сорвалась уже не к дому, а к нему, пробежала последние шаги почти вслепую и остановилась за его спиной так резко, будто именно там проходила последняя черта, за которую Готье не должен был перейти.
Он остался между ней и двором, не отступая и не разворачиваясь полностью. Только голова чуть повернулась в сторону, достаточно, чтобы краем глаза увидеть сбитое дыхание, грязное платье, пальцы, вцепившиеся в ткань у груди, и лицо, на котором злость ещё не успела вытеснить страх.
— Как встреча с сестричкой? — спросил он ровно.
Стоя за его спиной, Паулин смотрела снизу вверх так, будто сам вопрос оказался частью ловушки, и в этом взгляде было слишком много страха для простой встречи с больной сестрой: не растерянности, не отвращения, не злости, а голого ужаса, сжавшегося до зрачков. Плечи дёрнулись, грудь сжалась под коротким вдохом, и повторить вопрос Лирхт уже не успел: быстрые шаги по сырой земле приблизились настолько, что её тело снова дрогнуло.
Готье подошёл прежде, чем двор успел снова зашевелиться. Несколько десятков шагов между ними сократились до опасной близости; он замедлился там, где ещё можно было назвать это расстоянием, но уже нельзя было назвать безопасностью, и всё ещё сдерживал себя усилием, которое читалось в лице резче любой просьбы.
— Исчезни! — голос Паулин сорвался на его приближение так остро, что сам воздух между ними будто дрогнул. — Просто исчезни!
Окончательно остановиться его заставил не крик, а то, как она произнесла это слово: срываясь, почти визжа, будто само его присутствие снова тянуло её под люк. Несколько мгновений он смотрел за плечо Лирхта, и в лице уже проступала та опасная смесь обиды, насмешки и сдержанной истерики, которая редко заканчивалась тишиной.
— Куда я должен исчезнуть? — спросил он мягко, слишком бережно выговаривая каждое слово. — Я здесь живу.
Страх ещё держал Паулин за горло, но злость поднялась поверх него горячо и резко, возвращая лицу хоть какую-то власть. Она вскинула подбородок, не выходя из-за спины Лирхта, и посмотрела на Готье уже не как на кошмар, а как на человека, которому очень хотелось причинить неудобство.
— Желательно под землю, — выплюнула она, будто мысленно примеряла глубину ямы.
Взгляд Лирхта остался на Паулин, холодный и внимательный, почти неподвижный; он пытался понять, что именно произошло с ней там, под землёй, прежде чем спросить об этом напрямую.
— Лопату принести, брат, — уголок губ едва дрогнул, — или сам справишься?
— Истеричка, — бросил Готье, слишком быстро, словно слово должно было закрыть всё, что он не успел удержать.
Рука Лирхта поднялась прежде, чем Готье успел добавить хоть слово. Взгляда в его сторону не последовало; короткого, сухого жеста хватило, чтобы оборвать фразу на месте, без раздражения и без просьбы. Только после этого он развернулся к Паулин полностью.
Только теперь она увидела его лицо прямо: без насмешки, без обычной ледяной скуки, с тем тяжёлым вниманием, от которого хотелось выпрямиться и одновременно отступить. Он смотрел не на грязь на подоле и не на сбитое дыхание, а глубже, туда, где страх ещё не успел полностью стать злостью.
— Что такого произошло под люком, — спросил он ровно, не повышая голоса, — что ты бежала сюда, крича, чтобы к тебе не приближались? Вряд ли тебя так поразил только вид твоей сестры. Не так ли?
Ответ не пришёл сразу. Взгляд метнулся к Лирхту, задержался на его лице и сорвался к Готье; короткого движения хватило, чтобы выдать больше, чем следовало. Тот медленно выдохнул, уже готовясь не к объяснениям, а к драке, где снова треснули бы кости, как тогда, в ритуальном зале: он решил, что сейчас прозвучит главное — то проклятое касание под землёй.
Трудный вдох вернул Паулин лицо. Злость не исчезла, только легла глубже, стала расчётом. Она не знала, что именно произошло внизу, но понимала достаточно: это было не только прикосновение и не только испуг. С Лирхтом уже возникало похожее ощущение — тяжёлое, глухое, будто тело узнавало чужую силу раньше рассудка. С Готье оно оказалось едким, больным, почти отравленным, но слишком близким по природе, чтобы счесть его случайностью. Стоило Лирхту увидеть это до конца, и дальше останутся только запертые двери, чужие приказы и ещё один круг крика, где все ответы снова похоронят.
— Этот ненормальный, — произнесла она наконец, удерживая голос ровным через силу, — сначала довёл мою сестру до полумёртвого состояния, а потом решил наглядно показать, как заботится о ней. Я испугалась и побежала.
На мгновение лицо Готье застыло. Шок промелькнул быстро: веки дрогнули, губы чуть приоткрылись, взгляд опустел от неожиданности. Почти сразу это исчезло под тонкой, неприятной усмешкой; Лирхт смотрел слишком внимательно, а любая благодарность сейчас выглядела бы хуже признания.
Подозрений от ответа не появилось. Скорее наоборот: то, как Паулин держалась за его спиной и не позволяла Готье приблизиться, легло в слишком удобную и понятную схему. Подземная прогулка сделала то, что и должна была сделать любая встреча с чужим тайным занятием: отбила у неё желание видеть Готье ближе, чем на расстоянии вытянутого клинка. Лирхта такой итог устраивал.
Он наконец развернулся к брату всем телом, оставив Паулин за спиной, и холодная насмешка в голосе стала почти ленивой.
— Я уже говорил тебе, — произнёс он ровно, выдержав короткую паузу перед последним словом, — твои подвальные забавы лучше оставлять при себе. Впечатлительных… девушек они обычно не восхищают.
Ладони Готье поднялись перед грудью медленно, почти примиряюще, но в этом жесте не было ни покорности, ни согласия. Он кивнул, будто великодушно уступал человеку, который только что сказал редкую глупость, и тонкая усмешка легла на губы раньше слов.
— Разумеется, — произнёс он мягко, скользнув взглядом с Лирхта на Паулин и обратно. — Впечатлительных девушек куда сильнее трогают рыцари с мечами. Особенно когда за их спинами так удобно прятаться.
Выдох вырвался у Паулин коротко и глухо. Слова Готье не ранили сильнее того, что уже случилось под землёй, но снова пытались поставить её между ними как вещь, за которую спорят, не спрашивая, хочет ли она вообще оставаться в чужих руках. Усталость поднялась раньше злости.
— Я устала, — сказала она сухо, отступая от спины Лирхта и уже поворачиваясь к дому. — Разбирайтесь со своими подвальными и рыцарскими радостями без меня.
Дверь за ней закрылась негромко, но в этом звуке всё равно поставилась точка. Готье проводил её взглядом, выдержал короткую паузу и двинулся следом.
Путь ему перекрыла рука.
Лирхт сделал это небрежно, не двигаясь с места; жест лёг между братом и дверью точнее запертой створки. Готье остановился, перевёл взгляд на преграду, затем к его лицу.
— Последний раз предупреждаю, Готье, — произнёс Лирхт тихо, с такой злостью, от которой сырой воздух будто стал жёстче. — Если ты не оставишь эту тему, я убью тебя раньше, чем отец успеет снова вмешаться.
Что-то болезненное, почти открытое, мелькнуло в лице Готье и тут же ушло под тонкую, совершенно неуместную усмешку; плечо двинулось вперёд, отбрасывая чужую руку с дороги.
— Отвали, — бросил он, в голосе проступила злая дрожь. — Оставь свои предупреждения при себе.
Дверь закрылась за ним. Лирхт остался у выхода, глядя на тёмную створку так, будто всё ещё решал, не сорвать ли её с петель вместе с тем, кто успел скрыться внутри. Злой выдох прошёл сквозь стиснутые зубы, и сырой двор снова затих.
Комнаты рода Ленц больше не пахли домом. В гербовой галерее давно выветрился воск, сандал осел в резных углах сухой пылью, кожа старых фолиантов потемнела и растрескалась на корешках. Здесь всё ещё ходили люди, открывали окна, подметали пол, ставили свечи в канделябры, но власть уже покинула стены; после неё остались холодный камень, пепел и тишина, слишком выверенная, чтобы быть покоем.
У входа в гербовый зал Шион остановилась без свиты. Тёмно-зелёное платье почти не шуршало при движении, волосы были убраны строго, лицо не выдавало ни усталости, ни злости, только руки в перчатках сжимались чуть сильнее, чем требовалось женщине, которая пришла не скорбеть, а удерживать чужой дом от окончательного падения. Стены Ленц помнили Паулин, Люси, их мать, годы старого союза с Бернсайдами, но теперь молчали перед Шион так, будто одно завещание не давало ей права стоять среди их мёртвых.
Гербовый зал встретил её тяжёлой, выцветшей тишиной. Золотой контур на гобелене потускнел, серебряные лучи местами почернели от сырости, а в глубине пустовала алтарная ниша: там, где прежде хранили личную печать матриарха, стояла низкая каменная подставка под багровой тканью. На ткани лежала пыль. Её не убрали, потому что никто не решился прикоснуться к пустому месту; каждый слуга, каждый архивариус, каждый дальний родственник, приходивший сюда за советом или подписью, видел этот серый налёт в самом сердце дома и проходил мимо, делая вид, что порядок ещё существует.
Шион подошла к нише и остановилась. Смерть леди Ленц всё ещё не стала настоящим фактом: оставалась слухом, протоколом без тела, урной без печати. Одни говорили о падении с балкона, другие — о яде, третьи слишком быстро замолкали при вопросе, кто последним видел главу дома живой. Тело не показали даже ближайшим. Урну привезли поздно, без гербовой ленты и засвидетельствования, будто кто-то нарочно оставил дому не траур, а сомнение.
— Слишком много догадок, — произнесла она, глядя на пустую подставку. — Ни одного ответа.
Голос поднялся под своды и вернулся сухим, почти чужим. Ответить было некому; только стены, портреты, ткань и пыль на гербах слышали её слова.
За спиной тихо открылась дверь. Старший архивариус вошёл без приглашения, осторожно, почти бесшумно, но сама эта осторожность уже не могла скрыть дерзости: в доме, где есть глава, так не входят. В доме, где глава мертва, пропала или не признана, границы дозволенного проверяют именно так — мягким шагом, выдержанной паузой, молчанием, которое становится требованием ещё до первого слова. Он остановился на положенном расстоянии, не нарушая формы, но сама форма в этот миг звучала как напоминание: решение больше нельзя откладывать.
— Совет требует решения, — произнёс он сухо.
Взгляд остался прикован к пустой нише. Пауза продлилась достаточно долго, чтобы архивариус успел понять: требование услышано, но ещё не признано достойным ответа.
— Совет всегда чего-нибудь требует, — отрезала она.
Архивариус чуть склонил голову. Движение было почтительным, но не отступающим; пальцы на сложенных перед собой руках остались неподвижны, будто он заранее запретил себе показывать раздражение.
— Если подпись не будет поставлена до летнего созыва, — произнёс он, осторожно выбирая каждое слово, будто сам понимал, насколько дурно это прозвучит в стенах Ленц, — Альвескарды получат право официально потребовать передачи управления домом под своё покровительство: через брак Паулин с Лирхтом и ребёнка, которого она носит.
Только тогда она повернулась. На висках архивариуса блестела испарина, хотя в зале было холодно; страх не испортил ему осанку, но уже выступил на коже, и это говорило в его пользу. Он понимал цену сказанного.
— Они даже не считают нужным притворяться, — произнесла Шион ровно, но взгляд стал тяжелее, будто сама мысль о праве Альвескардов лечь на герб Ленц вызывала не удивление, а холодную брезгливость.
Глаза архивариуса на миг ушли к гобелену, к потускневшему золоту и серому налёту на багровой ткани, словно он искал там более мягкую формулировку, но гербы, как и мёртвые, редко приходили на помощь вовремя.
— Они считают, что дом Ленц больше не способен удерживать собственную печать, — сказал он наконец, осторожно возвращая взгляд к ней.
— Осторожнее, — коротко бросила она, и слово легло между ними сухим ударом, от которого архивариус снова склонил голову, но не отвёл глаз.
Пальцы на сложенных руках остались неподвижны. Голос архивариуса стал ниже; почтительность ещё держалась в форме обращения, но уже не могла скрыть смысла сказанного.
— Осторожность больше не является защитой, миледи, — произнёс он, удерживая ровную осанку с тем упрямством, которое бывает только у людей, принесших плохую правду и не имеющих права сбежать раньше неё. — Без вашего выступления от имени рода их вывод станет законом.
Шион долго смотрела на него, не произнося ни слова и не меняя выражения лица.
— У меня нет на это права, — сказала она наконец, и в этой спокойной фразе было не оправдание, а граница.
Он снова склонил голову, будто заранее признавал силу её возражения, но отступать всё равно не собирался.
— Завещание леди Ленц передало вам временные полномочия опекуна и управляющей, — ответил архивариус, чуть тише, словно сам документ стоял за его плечом и диктовал каждое слово.
Шаг к гобелену прозвучал по камню тише, чем должен был. Шион остановилась перед потускневшим золотым знаком, не касаясь ткани.
— Временные, — отрезала она, подняв руку к вышивке и оставив пальцы в воздухе, будто даже герб мог обжечь её чужим правом. — Не матриаршие. Не родовые. Не кровные.
Герб смотрел на неё, как слепой глаз. Рука замерла рядом с вышивкой, не касаясь золотого контура.
— Я Бернсайд, — произнесла Шион, не отводя взгляда от потускневшего знака. — Сколько бы лет наши дома ни стояли рядом, кровь от этого не меняет цвет.
Архивариус молчал дольше положенного. Следующие слова раздражали его ещё до произнесения: не из-за опасности, а из-за необходимости снова объяснять очевидное там, где давно следовало поставить подпись и прекратить этот затянувшийся траурный фарс.
— Именно в этом ваша слабость, — сказал он, и голос впервые дрогнул не от страха, а от понимания, что слова уже произнесены и никакой поклон не вернёт их назад.
Пауза стала резкой, но Шион не позволила ей превратиться в пустую угрозу. Рука медленно опустилась от герба, взгляд перешёл на архивариуса, и тот понял: сказанное уже не смягчить ни поклоном, ни поздней осторожностью.
— Кто остался? — спросила она ровно, обрывая эту паузу прежде, чем она успела стать удобным молчанием.
— Миледи? — переспросил он слишком быстро.
— Ленц по крови, — уточнила она сухо, не отводя взгляда. — Назовите тех, кого Совет сможет вынести на свет без смеха.
Сложенный лист появился из внутреннего кармана без промедления. Бумага была приготовлена заранее; варианты считали уже тогда, когда пыль на багровой ткани только начала появляться.
— Трое дальних родственников, — ответил архивариус, глядя на лист. — Двое в ссылке после дела о подложных долговых грамотах. Третий живёт при монастырском доме: глухонемой с рождения, без образования и политической поддержки. Формально кровь есть. Фактически любое назначение станет скандалом.
Взгляд задержался на листе в его руках, затем медленно вернулся к лицу архивариуса, и за этой паузой уже чувствовалось не удивление, а усталое презрение к самому слову, которым он попытался смягчить унижение дома.
— Скандалом? — переспросила она, усмехнувшись без веселья.
Она снова посмотрела на пустую нишу: багровая ткань лежала ровно, пыль темнела серым налётом, печати не было.
— Скандал — посадить любовницу короля рядом с законной женой и сделать вид, что всем удобно, — произнесла она, и голос остался сухим, почти усталым. — Здесь будет кощунство.
Архивариус промолчал. Молчание оказалось умнее любого возражения.
— Паулин у Альвескардов, — продолжила Шион, не отводя взгляда от пустого места, где должна была лежать печать. — Люси то ли мертва, то ли близка к этому. Смерть матриархини выглядит подделкой. Дальняя кровь годится только для того, чтобы добить дом перед чужими глазами.
Тяжелый выдох сорвался с его уст. Сказанное вслух подтверждало, что он принёс на бумаге.
— Поэтому я и пришёл, — сказал он, опуская взгляд.
— Нет, — возразила она резко. — Вы пришли, чтобы я дала вам удобную ложь.
Он отвёл взгляд первым, но победы в этом не было. Перед ней стоял не противник, которого удалось оттеснить, а человек, принёсший неприятный счёт; бумагу можно было отложить, долг — нет.
— Миледи, — в голосе проступило нетерпение человека, вынужденного снова подводить её к очевидному решению, — времени больше не остаётся. Совету нужен ответ сейчас.
Он выждал, будто оставлял ей последний удобный путь к согласию, но Шион не повернулась.
— Позже, — прозвучало глухо; Шион так и не повернулась к нему, словно сам разговор уже был отложен вместе с его бумагами. — Сейчас решения нет. Когда оно появится, я сама пришлю за вами.
Он уже открыл рот, но промолчал. Шион не реагировала и не добавляла ни слова; неподвижности хватило, чтобы ответ стал окончательным. Архивариус поклонился ниже обычного и вышел тише, чем вошёл.
Дверь закрылась, и гербовый зал снова остался с ней наедине. Мысли двигались медленно и без милосердия: обе наследницы Ленц находились у Альвескардов, только одна — в насильственном браке, под чужой печатью и с ребёнком под сердцем, а вторая официально числилась без вести пропавшей, хотя все достаточно понимали, чьи подвалы умеют хранить такие исчезновения. Шион держала здесь не должность и не право регента. Её держала старая клятва, данная ещё тогда, когда союз домов значил больше, чем подпись на бумаге.
Клятва давила сильнее любых временных полномочий. Альвескарды заговорят громче уже завтра, Совет потребует формального решения, дальние ветви рода выползут из своих щелей, жрецы захотят засвидетельствовать печать, а служащие начнут кланяться ниже тем, кто первым назовёт себя будущим хозяином. Дома умирают не от одного удара: их разбирают осторожно, вещь за вещью, подпись за подписью, пока чужая рука не оказывается там, где прежде лежал родовой знак.
Шион взяла свечу с низкого столика у стены. Фитиль занялся не сразу, зашипел, затем вспыхнул маленьким жёлтым языком; она поставила свечу перед гербом, рядом с пустой нишей, и только тогда позволила себе выдохнуть так, будто в груди действительно было что выпускать.
— Если ты ещё слышишь, Миорель, — сказала она, не отводя взгляда от потускневшего знака, и голос прозвучал тише, чем должен был в таком большом зале, — возвращайся. Я больше не могу удерживать то, что принадлежит тебе.
Пламя дрогнуло, оставив её просьбу висеть под сводами без ответа. За высокими окнами уже стояла ночь: день, начавшийся чужими докладами и закончившийся этим пустым залом, давно ушёл в сырой мрак; где-то внизу закрывали ставни, гасили последние лампы и отправлялись отдыхать, а гербовый зал всё ещё удерживал Шион перед собой, как свидетельницу собственного молчания. Она медленно усмехнулась.
— Конечно, — произнесла она тихо, почти ласково, и в этой ласковости не осталось ничего живого. — Даже мёртвые здесь предпочитают не отвечать вовремя.
Пыль на багровой ткани темнела в дрожащем свете, и неподвижность зала резко стала невыносимой. Подсвечник сорвался с места резким движением руки, ударился о каменную подставку и отлетел в сторону с сухим звоном. Свеча покатилась по плитам, оставляя тонкий след горячего воска; следом фарфоровая чаша для благовоний разбилась о стену, и белые осколки рассыпались у багровой ткани, слишком громко для зала, привыкшего к почтительному молчанию.
Шион замерла среди осколков, тяжело дыша. Злость не вышла криком и не сорвалась в слёзы; она осела глубже, стала тише и твёрже, пока не превратилась в решение, от которого уже нельзя было отступить без унижения.
Медленный выдох снял последнюю дрожь с плеч. Под кожей у запястий проступило тусклое зелёное свечение — тонкое, ядовитое, будто свет проходил сквозь змеиную чешую. Оно скользнуло по пальцам, коснулось белых фарфоровых осколков и потекло дальше по камню узкими извилистыми линиями, обходя лужицы воска и собираясь у её ног в неровное кольцо. Кровь Бернсайд умела больше, чем приличные письма и законные печати; дом Ленц ещё можно было удержать, но не просьбами перед пустой нишей.
Поднятая рука остановилась над кольцом, и зелёный свет дрогнул, сжался плотнее, размыкая перед ней путь.
Воздух внутри кольца стал глубже, будто камень под ногами раскрыл другое пространство. Сухая собранность уже вытеснила злость с лица, и Шион ступила в зелёное свечение без оглядки: холод скользнул по коже тонкой чешуёй, запах воска и влажного камня оборвался, а спустя мгновение свет разомкнулся уже над другим полом.
Покои Паулин встретили её тишиной, прохладным воздухом из приоткрытого окна и тонким запахом цветов, поставленных в вазу у постели.
Свеча у постели горела низко, почти умирая. На кресле было небрежно брошено дневное одеяние, цветы на тумбе едва шевелились от прохладного воздуха из окна, а сама Паулин, в тонкой ночной сорочке, лежала поперёк постели, с одной ногой, свесившейся к полу, и смотрела в потолок с лицом человека, который не спал, но слишком устал, чтобы дальше изображать бодрствование. Зелёное кольцо погасло под ногами Шион быстрее, чем успело отразиться на стенах.
Паулин повернула голову не сразу; взгляд лениво скользнул от потолка к зелёному отблеску на полу и сразу застыл, будто сознание на мгновение отказалось принимать чужое появление в собственной комнате.
Потом глаза расширились. Плечи резко напряглись, тело дёрнулось вверх с постели, ночная сорочка съехала с одного плеча, и крик уже поднялся к горлу, но Шион оказалась рядом раньше звука.
Ладонь легла на губы Паулин крепко, но без грубости; другая рука перехватила её запястье, не давая ударить вслепую. Паулин дёрнулась всем телом, злость и страх вспыхнули одновременно, но Шион наклонилась ближе, удерживая её взгляд своим — жёстким, зелёным, усталым.
— Тихо, — произнесла она почти беззвучно, и пальцы на губах Паулин сжались ровно настолько, чтобы напомнить: спорить сейчас невыгодно. — У меня слишком мало времени.
Ладонь медленно отступила от её губ. Шион всё ещё удерживала запястье, не из страха перед ударом, а потому что слишком хорошо знала цену первой секунды после испуга: человек либо слушает, либо кричит. Паулин выбрала молчание, и только тогда пальцы разжались. Короткий выдох сорвался с губ Шион почти беззвучно; в нём было не облегчение, а напряжённая, фанатичная уверенность женщины, которая пришла не просить, а вернуть на место то, что когда-то поклялась сохранить для Миорель.
— Ты должна вернуться, — сказала она тихо, и сомнения в голосе не было. — Дом Ленц должен устоять. Сейчас это важнее, чем тебе кажется.
Паулин осталась сидеть на постели, тяжело дыша. Съехавшая с плеча сорочка не была поправлена; она словно даже не заметила этого, слишком пристально глядя на Шион, будто пыталась понять, что именно страшнее: её появление посреди ночи или слова, с которых она решила начать.
— Я не могу объяснить тебе всего, — продолжила Шион, отступая на шаг, но не отводя взгляда. — Если бы был другой путь, я бы не пришла. Ты единственная, кто ещё может удержать дом от чужих рук.
Взгляд остался на Шион, но смысл сказанного будто прошёл мимо и зацепился за само её появление. Несколько мгновений Паулин сидела неподвижно, всё ещё босая, с сорочкой, съехавшей с плеча, и смотрела уже не на женщину, а на след зелёного света у её запястий, на то невозможное спокойствие, с которым она вошла в чужие покои среди ночи.
Движение пришло раньше решения: Паулин рывком поднялась с постели, край одеяла сполз на пол, босые ступни почти беззвучно коснулись досок. Шион успела лишь чуть отстраниться, когда та уже оказалась рядом и схватила её за ладони — крепко, не как пленницу, а как единственного человека, у которого этой ночью мог оказаться ответ.
— Скажи мне, Шион, — прошептала она, хотя голос всё равно сорвался выше, чем следовало. — Ты знаешь, что за ощущения появляются у меня рядом с ними?
Шион резко высвободила руки. Движение было быстрым, почти змеиным; зелёный отблеск на коже у запястий вспыхнул и тут же погас.
— Какие ощущения? — спросила она глухо, уже не отступая, но и не позволяя снова схватить себя. — Рядом с кем?
Ладонь поднялась между ними прежде, чем Шион успела продолжить. Жест вышел резким, почти приказным: тише. Паулин замерла, вслушалась в коридор и, убедившись, что за дверью никого нет, шагнула ближе, почти вплотную, понижая голос до шёпота.
— С Лирхтом это было первым, — сказала она, не глядя в дверь, но всё ещё прислушиваясь к дому. — Не страх. Скорее… будто рядом с ним во мне что-то узнаёт его раньше, чем я успеваю понять. Близость не кажется чужой. Напротив, во мне что-то ослабевает, тянется навстречу, хотя я не понимаю почему.
Шион слушала неподвижно, но спокойствие сходило с лица медленно, не сразу, как если бы смысл сказанного доходил до неё слишком глубоко, слой за слоем. Паулин увидела этот медленный шок и заговорила быстрее.
— С Готье было похоже, но хуже, — выдохнула она, и голос стал тоньше, почти сорвался, хотя она всё ещё удерживала его в шёпоте. — Едко. Больно. Как будто то же самое чувство прошло через отравленную кровь. Он взял меня за плечи, и меня накрыл животный ужас. Он сразу понял. Начал трясти меня, спрашивать, вспомнила ли я. Что это такое, Шион?
Сжав руку у груди, Паулин заставляла себя не отступить и не пожалеть о сказанном.
— Лирхту я этого не показала, — сказала она почти беззвучно, глядя на Шион снизу вверх. — От Готье скрыть не смогла.
Сначала лицо Шион только дрогнуло, будто все черты разом потеряли прежнюю выученную неподвижность; затем дыхание оборвалось, губы раскрылись, и слёзы выступили так резко, словно всё это время держались под кожей, ожидая одного неверного слова. Она схватила Паулин за плечи, приблизилась почти вплотную и несколько мгновений всматривалась в её лицо с болезненной жадностью, будто искала не сходство и не ответ, а подтверждение тому, во что сама боялась поверить.
Пальцы соскользнули ниже. Ладонь Паулин оказалась между ними, зажатая в обеих руках Шион; прикосновение ударило иначе, не как с Лирхтом и не как с Готье. Третье ощущение поднялось медленнее, глубже, без тепла и без яда: будто они уже стояли так раньше, в другой комнате, в другом веке, с тем же невозможным узлом между ними. Союз домов был слишком бедным словом для этой связи. Там, под кожей, отзывалось не соглашение и не долг, а что-то старше клятв, глубже крови, почти забытое, но всё ещё живое.
— Такое? — Шион выдохнула вопрос почти в лицо Паулин; голос сорвался, истерически дрогнул и всё же остался шёпотом. — Такое ощущение? Ты чувствуешь?
Паулин резко отшатнулась, вырывая ладонь. Спина ударилась о край постели, сорочка начала сползать со второго плеча, но она даже не попыталась поправить ткань; взгляд метался по лицу Шион, по её слезам, по зелёному свету, ещё тлевшему у запястий.
— Я чувствую, — сказала она срывающимся шёпотом; страх в голосе уже не просил пощады, а требовал ответа. — Я ничего не понимаю. Объясни мне!
Взгляд Шион опустился на собственные ладони, всё ещё влажные от чужого прикосновения, и улыбка появилась сквозь слёзы — неверящая, сломанная, почти счастливая в своей боли.
— Я тоже чувствую, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я тоже.
Следующее движение вышло резким. Улыбка оборвалась, лицо исказилось, будто мысль ударила позже ощущения и наконец догнала его смысл.
— Дерьмо, — сорвалось с её губ.
Слово повисло между ними, грязное и точное, но его будто оказалось мало.
— Дерьмо! — повторила Шион громче, почти крича, и тут же застыла, словно сама испугалась собственного голоса.
Слёзы ещё стояли на ресницах, но выражение лица изменилось: восторг ушёл, оставив холодный расчёт и запоздалую ярость.
— Значит, Готье уже знает, — произнесла она тише, и ненависть в голосе стала почти осязаемой. — Этот урод оказался ближе меня. Раньше меня.
Шаги за дверью прозвучали почти сразу, сначала глухо, затем ближе. Паулин и Шион одновременно замерли, будто один и тот же холод прошёл по позвоночнику; взгляды резко ушли к двери, и паника, которую обе пытались удержать внутри, на мгновение стала осязаемой.
Дверь раскрылась без стука.
Лирхт вошёл неторопливо, уже хлопая в ладоши — медленно, сухо, с таким выражением лица, будто застал не вторжение, а плохо поставленную пьесу, где актёры забыли закрыть кулисы. Его взгляд скользнул от зелёного отблеска на полу к Шион, затем к Паулин на постели, задержался на сбившейся сорочке и вернулся обратно к незваной гостье без единого намёка на смущение.
— Трогательно, — произнёс он ровно, и хлопки стихли не сразу, будто он нарочно давал им добить эту жалкую сцену до конца. — Шион Бернсайд тайком лезет в дом, с которым воюет, оставляет на полу свой зелёный след и орёт так, словно хочет, чтобы её проводили к выходу под барабаны.
Он прошёл дальше, оставив дверь открытой за спиной. Взгляд скользнул по её мокрому лицу без жалости, затем вернулся к Паулин — холоднее, внимательнее, с раздражением человека, которому чужая истерика помешала вовремя получить ответ.
— Давно тебя так размыло? — спросил он, снова переводя взгляд на Шион.
Палец поднялся между ними, лениво качнулся в сторону Паулин, затем обратно к Шион, будто Лирхт собирался восстановить весь жалкий спектакль по следам на полу, мокрому лицу и слишком громкому голосу.
— Подожди, дай угадаю, — произнёс он, лениво наблюдая, как Шион сжимает пальцы, а Паулин невольно тянет край сорочки выше, будто только теперь вспомнила, в каком виде стоит перед ним. — Ты явилась ночью, снова прошептала про дом, долг и кровь, услышала внезапно непереносимое «нет» и решила отметить это истерикой на весь коридор?
Взгляд Паулин метнулся от Лирхта к Шион, затем к зелёному следу у её ног, и на лице появилось то опасное выражение, с которым человек внезапно понимает: если сейчас не перебить этот обмен ядом, они успеют убить друг друга раньше, чем кто-нибудь произнесёт хоть один полезный ответ.
— Да насрать уже, с какой песней она пришла! — вырвалось у неё почти по-детски; ладони ткнули в воздух сразу в двух направлениях, сначала к Лирхту, потом к Шион, а босые ступни нетерпеливо перемялись на досках. — Мне кто-нибудь объяснит, что это за хрень?
Она указала на зелёный след возле Шион так резко, будто сам свет был главным обвиняемым этой ночи.
Ладонь Шион поднялась и накрыла рот, но смех всё равно прорвался сквозь пальцы — короткий, нервный, безумно неуместный и оттого почти настоящий. Слёзы ещё не высохли, плечи дрогнули, и она отвернулась на секунду, пытаясь собрать лицо обратно хотя бы из уважения к катастрофе, которую сама же принесла.
Потом взгляд скользнул к Лирхту.
— Посмотри, до чего ты довёл наследницу дома, — сказала она, всё ещё срываясь на смех, но уже с прежним ядом в голосе. — Содержание среди наёмников сделало из неё существо, которое тычет пальцем в родовой след Бернсайд и требует объяснений словом «хрень».
На лице Лирхта появилось такое неподдельное недоумение, будто на мгновение даже злость смогла уступить место чистому вопросу: каким образом он оказался виноват ещё и в словарном запасе Паулин.
— То есть это уже моя вина? — спросил он, всё ещё недоумевая. — Ты же знаешь, Шион: девицы её рода всегда любили перекидываться подобными словами, когда решали, что приличиям пора умереть в муках.
Шион резко дёрнулась к нему, словно смех оборвали ударом по нерву.
— Именно поэтому они тебе так нравятся? — спросила она резко, с ноткой ненависти.
Смысл их фраз не раскрылся до конца для Паулин, но острый край всё равно задел: какие ещё девицы её рода, почему он должен был знать их речь так близко и почему сама она ничего об этом не слышала. Вопрос поднялся к языку, но она удержала его за зубами; сейчас любое слово могло открыть дверь не к ответам, а к новой драке.
— Проваливай, Шион, — рявкнул Лирхт, и терпение наконец сорвалось с него грубо, без прежней ленивой насмешки. — Пока я не выкинул тебя в окно.
Кивок последовал почти сразу. Спорить Шион дальше не стала, но уход её не был похож на отступление: лицо успело закрыться прежней холодной маской, где только глаза оставались влажными и слишком живыми после всего, что произошло. Перед тем как зелёный свет снова проступил у её запястий, она посмотрела на Паулин в последний раз и улыбнулась едва заметно, одним уголком губ, так, чтобы Лирхт видел лишь её профиль, а Паулин — саму улыбку. В ней не было ни просьбы, ни прощания; только тихое, упрямое обещание вернуться к этому разговору.
Зелёные линии легли под её ступнями, свернулись кольцом и раскрылись без шума. Шион исчезла так же, как пришла: не через дверь, не через разрешение, не через порядок, который Лирхт пытался удержать одной злостью.
Паулин шагнула к нему почти сразу, но Лирхт поднял ладонь раньше, чем она успела заговорить, отрезая и вопрос, и само движение. Жест был коротким, резким, окончательным; на лице ещё держался след той самой фразы Шион, и раздражение от неё не ушло, а лишь перешло глубже, под кожу. Он смотрел не на Паулин, а чуть мимо, будто видел перед собой не только эту комнату, но и полдень, Готье, очередную истерику вокруг возвращения Миорель и старую песню, которую все, по его мнению, пытались напеть ему разными голосами.
— Не сейчас, — сказал он глухо. — У меня нет ни малейшего желания тратить время на объяснения. Захочешь понять — поймёшь сама.
Он шагнул к двери, но у порога всё же остановился. Пальцы сжались на створке слишком сильно; злость выдала себя раньше голоса.
— Впрочем, насчёт песни я не сомневаюсь, — добавил Лирхт, обернувшись через плечо. — Только если ты вдруг решишь поддаться её убеждениям, очень скоро окажешься запертой. Почти как на базе. Думаю, это ты помнишь.
— Козёл, — сказала Паулин ему в спину.
Выдох сорвался у него долгим, тяжёлым, почти усталым; взгляд поднялся к потолку, словно где-то там могло найтись последнее подтверждение, что терпение действительно является самым бессмысленным из человеческих изобретений.
— Я обязательно займусь твоим поганым языком, — произнёс он, не оборачиваясь. — Только позже.
Дверь закрылась за ним глухо, оставив Паулин одну между тлеющей свечой и зелёным следом, который уже исчезал с пола, но всё ещё горел у неё под кожей.
Малый кабинет восточного крыла собрали поспешно, ещё той же ночью, когда шаги Лирхта едва успели стихнуть в коридоре у покоев Паулин. Дом не смог уснуть: где-то дальше переговаривались стражи, за стенами сквозняк шевелил ставни, внизу гасили лишние лампы, но здесь свет, напротив, подняли снова. Тяжёлые шторы были задёрнуты, на длинном столе лежали свёрнутые планы владений, папки с печатями и серебряный нож для писем, слишком острый для простой бумаги. Днём в этом кабинете принимали управляющих, подписывали распоряжения и разбирали споры о земле; теперь те же полки, карты и запертые шкафы стали частью разговора, который должен был начаться прежде, чем Шион успеет вернуться к своим и назвать произошедшее иначе.
Лирхт занял место у края стола, не снимая перчаток и не дав себе времени остыть. Готье сидел напротив, будто явился не на совет, а на продолжение чужой ссоры; его явно выдернули в тот самый миг, когда он уже собирался оставить чужие кризисы другим людям и наконец лечь отдыхать. На лице держалась бледная усталость, под ней — раздражение, слишком неподвижное, чтобы казаться спокойствием. Два оставшихся советника сидели по сторонам; третьего места за столом больше не занимал никто, и пустота там говорила яснее любого имени. После вмешательства сверху прежний советник исчез не политически, а буквально, и новые фигуры держались ровно, почти безлико, как люди, которым напомнили: здесь не думают отдельно от воли, стоящей над ними. Их лиц было достаточно, имён — нет. Руки лежали на столешнице неподвижно, взгляды ждали приказа, и вся их значимость сводилась к одному — правильно оформить то, что уже было решено выше.
— Она влезла в мой дом, — сказал Лирхт без вступления, и злость в голосе была слишком сухой, чтобы звучать вспышкой. — Даже не через дверь. Через силу.
На губах Готье ещё оставалась тёмная отметина недавней драки, и при каждом движении рта она делала его спокойствие чуть более неприятным.
— Потому что ты зачем-то оставил ей возможность дышать рядом с нами, — произнёс Готье, и раздражение на лице стало слишком явным, будто сама необходимость объяснять очевидное казалась ему оскорблением. — После смерти Миорель Шион следовало убрать, а не терпеть её клятвы, слёзы и прочую семейную святость.
— Заткнись, Готье, — перебил Лирхт, и ладонь коротко ударила по столу, не громко, но достаточно резко, чтобы оборвать его вместе с этой ядовитой заботой о прошлом. — Я не спрашивал твоего мнения.
Усталость слетела с лица Готье так быстро, словно её сорвали ногтями; осталась только злая, бледная, почти оскорблённая ясность.
— Забавно слышать это от человека, который не верит в возвращение собственной… — Он запнулся, и губы искривились, будто слово оставило на языке привкус грязи, — жены. Тогда тебе должно быть всё равно, кого она любила, кому верила и кого оставляла рядом. Эту змею надо было раздавить давно, а не хранить как жалкий обрывок прежней слабости. Если Миорель мертва, братец, тогда и её привязанности должны гнить вместе с ней.
Стул рядом с Лирхтом опрокинулся так резко, будто его ударили вместе с воздухом. Кулак врезался в стол, и звук вышел глухим, тяжёлым, окончательным.
— Я сказал — заткнись, Готье! — рявкнул он, уже не удерживая ни злость, ни ночь, ни тот проклятый след Шион в собственном доме.
Голос ударил по кабинету грубо, без прежнего холода. Готье не отпрянул, только приподнял подбородок, и эта почти вызывающая неподвижность обещала новую вспышку раньше, чем он успел открыть рот.
— Достаточно, — резко произнёс один из советников, с раздражением выпрямляя папку перед собой. — Личные разногласия не относятся к предмету заседания. После случившегося подобные обмены репликами считаются недопустимыми. Предлагаю вернуться к порядку обсуждения дальнейших действий.
Второй советник вступил сразу, не оставляя паузе времени снова превратиться в семейную перебранку. Пальцы легли на край стола с сухой точностью, будто сам жест уже переводил разговор из взаимных обвинений в протокол.
— По наследнице Ленц требуется уточнение, — произнёс он с раздражённым канцелярским спокойствием, глядя то на Лирхта, то на Готье, словно отмечал обоих как источник помех. — Воздействие со стороны Бернсайд подтверждено?
Взгляд Лирхта упал на советника, и напряжение в челюсти выдало раздражение раньше голоса: вопрос был точным, неприятным и потому требовал такой же точной формулировки.
— Прямого согласия не было, — сказал он сухо, будто заносил строку в протокол собственными зубами. — Воздействие подтверждаю. Реакция наследницы зафиксирована.
Советник опустил взгляд на лист перед собой, провёл пальцем вдоль пустого поля, где позже должна была появиться формулировка, и только потом позволил себе короткое движение головы. В этом кивке не было согласия как такового; скорее признание материала пригодным для дальнейшей обработки.
— Нарушение подлежит оформлению, — произнёс он, выравнивая край бумаги с аккуратностью человека, которому удобнее говорить с делом, чем с живыми людьми. — Первый пункт: незаконное проникновение в закрытое владение. Второй: использование перехода без согласия принимающей стороны. Третий: несанкционированный контакт с наследницей дома Ленц, находящейся под надзором Альвескардов.
Лирхт слушал, не меняя позы. Только пальцы на столешнице сжались чуть сильнее, когда прозвучало слово «контакт»: не от сомнения, а от злости, которую приходилось держать в форме, пригодной для протокола.
— Четвёртый пункт, — сказал он тяжело. — Попытка склонить её к возвращению.
Взгляд советника был сухим, почти неодобрительным: не к сути, а к тому, что Лирхт снова вносил личную ярость в юридическую конструкцию.
— Данный пункт требует подтверждения намерения. — произнёс советник, не поднимая голоса.
— Намерение было очевидно, — рявкнул Лирхт, глядя прямо на него. — Она пришла не любоваться шторами в моём доме.
Тихо усмехнувшись, Готье откинулся глубже в кресле. Усталость на его лице никуда не делась, но теперь под ней появилось удовольствие, тонкое и мерзкое, как блеск стекла в ране.
— Как просто, — произнёс он, не торопясь, будто растягивал фразу только ради того, чтобы раздражение Лирхта стало заметнее. — Тогда привлечём Паулин как свидетеля четвёртого пункта? Уверен, она с диким желанием подтвердит, что Шион пыталась вернуть её домой, особенно если ты попросишь её об этом с твоей обычной нежностью.
Раздражение после произошедшего ещё не остыло; оно тянулось за Лирхтом от покоев Паулин, от мокрого лица Шион, от того проклятого намёка на женщин Ленц, и от Готье, который умудрялся вставлять свои фразочки в любой момент — удобный, неудобный, смертельно неподходящий — лишь бы вонзить слово туда, где ещё болело.
— Насрать на её желание, — сказал он сухо. — Выбора у неё нет.
На лице советника промелькнуло болезненное раздражение человека, вынужденного фиксировать чужую брань там, где требовалась хотя бы видимость приличия от присутствующих.
— Прекрасно, — произнёс он ровно. — Одной сквернословящей девицы в доме оказалось недостаточно. Теперь и наследники перенимают человеческую брань.
Второй советник снова взял разговор на себя, не позволив ни Лирхту, ни Готье ответить на замечание. Взгляд скользнул по ним обоим с одинаково холодной злостью, затем вернулся к лежавшему перед ним листу; всё, что пыталось вспыхнуть за столом, было проигнорировано.
— Возвращаясь к предмету заседания, — произнёс он, глядя на свои руки, лежащие на столешнице. — Дом Ленц формально остаётся без действующего главы. Старшая наследница связана браком с Альвескардами. Младшая числится без вести пропавшей. Дальние ветви непригодны либо уже отказались от участия. Временная опека Шион держится на старых клятвах и отсутствии утверждённой альтернативы.
Слова легли ровно, без повышения голоса.
— На Совете целесообразно вынести вопрос о временном защитном управлении линией Ленц, — продолжил он, всё так же сдерживая раздражение. — Формулировка — не обращение и не предложение. Исключительно вынужденная мера до восстановления законного порядка наследования.
— Защита линии, — перебил Готье. — Как мило звучит захват, когда его достаточно долго полируют.
Советник стукнул костяшками по столу один раз, не глядя на Готье, но жест был адресован именно ему: довольно перебиваний.
— Требуется зафиксировать признаки распада союза матриархатов, — продолжил он, возвращая взгляд к листу. — Бернсайды должны быть поставлены в положение, при котором любое публичное заявление с их стороны будет выглядеть не защитой права, а попыткой вмешательства в стабилизацию линии Ленц.
Первый советник поднялся, опираясь ладонями о край стола. Движение не вышло резким, но в нём сразу стало понятно: обсуждение правовых формул для него закончено, дальше начиналась часть, где бумага должна была получить людей, маршруты и силу.
— Дипломатическая часть вопроса исчерпана, — произнёс он сухо. — Далее требуется обеспечить невозможность вмешательства Шион Бернсайд в защиту интересов дома Ленц. Меры воздействия допускаются силовые.
Лирхт медленно перевёл на него взгляд. Смысл был ясен без уточнений: не война, не объявленный удар, не знамёна у границ, а такая занятость на собственных землях, после которой Шион уже не сможет стоять на Совете и говорить за чужой дом.
— Формулировка действий будет подготовлена до рассвета, — добавил он.
Второй советник поднялся следом, забирая лист и аккуратно складывая его пополам.
— Решение зафиксировано, — произнёс он с сухой поспешностью человека, которому осточертело удерживать этот разговор в рамках заседания. — Возражений, подлежащих внесению в протокол, не поступило. Заседание завершено.
Служащие владыки вышли один за другим, забрав листы и оставив после себя короткий шелест бумаги. Готье задержался у стола, посмотрел на Лирхта так, будто последняя фраза уже была готова, но всё же промолчал: усталость на этот раз оказалась сильнее желания вонзить слово напоследок.
Лирхт остался в кабинете один. Решение уже не требовало обсуждения; оно лежало перед ним так же ясно, как свёрнутые карты на столе. Дом постепенно стихал, лампы в коридорах гасли одна за другой, и до рассвета оставалось слишком мало времени, чтобы делать вид, будто ночь ещё можно пережить без ответа.
Рассвет ещё не поднялся над равнинами, когда ветер потянулся вдоль земель Бернсайд сухо и ровно, разнося под собой запах дыма раньше, чем люди успели увидеть огонь. Последние недели владения вокруг родового дома жили в той настороженной тишине, которая приходит не после бедствия, а перед ним: по дорогам всё чаще проходили чужие всадники без гербов, деревни после заката запирали ставни раньше обычного, а имя Альвескардов всё чаще звучало рядом со словом «граница», будто речь шла уже не о соседнем роде, а о приближающейся линии фронта.
Первый дом загорелся незадолго до рассвета.
Пламя поднялось быстро, почти без треска; сухое дерево занялось легко и ровно. Следом вспыхнула крыша мельницы, затем сараи у дальних дворов, и вскоре дым уже стелился над улицами тяжёлыми серыми полосами, закрывая небо. Пламя переходило с крыши на крышу ровно и быстро, будто кто-то заранее выбрал, какие дома должны исчезнуть к наступлению утра, а какие — остаться стоять среди дыма.
Одни жители пытались таскать воду из колодцев, другие вытаскивали на улицу детей и сундуки, третьи просто стояли среди дыма, не понимая, почему пламя движется именно по их домам. Ветер нёс искры дальше, к следующим крышам, и к тому моменту, когда над равнинами начал подниматься серый утренний свет, от нескольких поселений остались только почерневшие каркасы домов, мокрая гарь и дым, въевшийся даже в камень колодцев.
Только тогда, когда огонь уже начал оседать вместе с дымом, а выжившие — падать прямо в грязь от ожогов, кашля и усталости, люди заметили всадников.
Они стояли на дорогах неподвижно, чуть в стороне от пожара, и серые плащи почти растворялись в утреннем дыму. Лошади спокойно переступали копытами по сырой земле; никто из солдат не пытался приблизиться к огню, не отдавал приказов и не поднимал оружия. Они наблюдали за происходящим с той холодной неподвижностью, с какой люди обычно смотрят не на чужую смерть, а на давно ожидаемый итог.
Женщина с обожжёнными руками пыталась докричаться до одного из них, пока рядом с ней кашлял кровью мальчик лет десяти, но всадник даже не повернул головы. Чуть дальше двое солдат молча наблюдали, как под обрушившейся крышей заживо умирает старик, которого родственники не смогли вытащить из-под балки, а на противоположной стороне улицы один из наездников спокойно делал пометки в узкой тетради, не поднимая взгляда на крики вокруг. Другой неторопливо вёл подсчёт умерших, и именно эта размеренная, почти будничная точность пугала сильнее самого огня.
Чуть поодаль, среди мокрой от золы земли, испуганная девочка пыталась растолкать женщину, лежавшую лицом вниз у обгоревшего крыльца. Она хрипло звала мать сквозь кашель, цеплялась за её плечо почерневшими от сажи руками и не замечала, как рядом через дым медленно остановилась лошадь. Солдат тяжело спрыгнул на землю, поднял ребёнка за ворот платья и несколько секунд молча смотрел ей в лицо, пока в сером утреннем свете коротко не блеснуло лезвие.
Крик прозвучал всего один раз, после чего солдат молча разжал пальцы, и девочка рухнула обратно в грязь рядом с телом матери, зажимая ладонями окровавленную щёку, на которой уже проступал вырезанный знак дома Ленц; именно тогда люди начали отступать от всадников так, будто рядом с ними стояли не живые люди, а нечто значительно хуже самого пожара.
К тому моменту, когда в поселение вошли люди Бернсайдов, наездники уже исчезли, оставив после себя только окончательно догоревшие балки, мокрый от золы ветер и следы копыт, тянувшиеся через размытую грязь к северной дороге; они ушли слишком быстро, слишком чисто, будто заранее знали, сколько времени пройдёт прежде, чем сюда явится Шион.
Она двигалась через пожарище молча, не останавливаясь рядом с телами, лежавшими среди обугленных досок и камней. Солдаты за её спиной тоже не говорили. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, и даже дым будто расступался перед ними неохотно.
Почти у самого края дороги сидел ребёнок, прямо в мокрой от золы грязи. Девочка захлёбывалась истеричным плачем и судорожно прижимала ладони к лицу, пока кровь медленно стекала по щеке на испачканное платье. Несколько шагов прозвучали по размокшей земле почти неслышно. Опустившись перед ней на одно колено, Шион осторожно отвела дрожащие пальцы в сторону и на несколько секунд замерла, глядя на вырезанный знак дома Ленц. В её лице дрогнуло что-то тяжёлое и древнее, слишком далёкое от обычной человеческой ярости. Подняв девочку на руки и прижав к себе её дрожащее тело, она медленно выпрямилась и только после этого перевела взгляд на своих людей.
— Осмотрите всё до последнего камня, — негромко произнесла Шион. — Составьте списки погибших, отметьте каждый след и каждую метку, которую они оставили после себя. К вечеру подготовьте полный отчёт для Совета. Пусть ни одна тварь потом не посмеет назвать это слухами.
Солдаты молча разошлись по выжженным улицам, стараясь не поднимать взгляд на свою госпожу дольше положенного, а над поселением всё ещё медленно тянулся дым, унося вместе с пеплом последние остатки чужих криков.
Ближе к вечеру родовой дом Альвескардов жил уже не привычной тишиной, а глухим движением слухов, расползавшихся по коридорам быстрее шагов слуг и быстрее приказов, которые ещё даже не успели прозвучать вслух.
Высокие окна боковой галереи темнели от ранних сумерек; между каменных колонн тянуло холодной сыростью, и пока Паулин медленно шла вдоль длинного коридора, люди при её появлении замолкали слишком быстро, словно каждое случайно сказанное слово теперь могло стоить кому-то головы.
За следующим поворотом послышались приглушённые голоса.
— К утру на землях Бернсайдов выгорело несколько поселений, — негромко произнёс один из слуг. — Говорят, «госпожа» Шион уже собирается ворваться на Совет с обвинениями. Наверное, будет кричать о чести, границах и нарушенных договорах так, будто пепел умеет что-то доказывать.
Второй ответил после короткой паузы, будто сперва убедился, что рядом никого нет.
— Пожары сейчас волнуют меньше всего, — проговорил он, проводя пальцем по краю рукава. — После себя они оставили ребёнка.
Шаги оборвались у самого поворота галереи. Холод каменной стены коснулся плеча, скрывая фигуру между колоннами, пока чуть дальше по коридору продолжал звучать чужой приглушённый разговор.
— Да, слышал, — с коротким смешком отозвался первый слуга, лениво поправляя манжет. — Теперь у неё на щеке красуется знак дома Ленц.
Прислужник ненадолго замолчал, затем шумно выдохнул сквозь нос, будто представив эту картину слишком ясно.
— Бедняжка, — проговорил он. — Скоро своих у неё не останется, а чужим станет мерзко смотреть ей в лицо.
Между мужчинами пробежала тихая усмешка, и в тот момент, когда вес тела едва заметно сместился с одной ноги на другую, старая половица под каблуком тихо скрипнула в тишине галереи, мгновенно обрывая чужой разговор.
Оба слуги почти одновременно выглянули из-за поворота, и на несколько секунд в галерее повисла тяжёлая неподвижность. Один из мужчин заметно побледнел; второй замер с таким выражением лица, будто не сразу поверил в то, кого именно увидел перед собой.
Замешательство продлилось всего мгновение, после чего Паулин резко шагнула вперёд и с такой силой вцепилась одному из них в ворот, что ткань затрещала под пальцами.
— Мразь, что всё это значит?! — голос ударил по галерее резко и громко, заставляя слугу дёрнуться ещё прежде, чем его рванули ближе к стене.
Прислужник судорожно попытался что-то выговорить, но хватка лишь сильнее впечатала его в холодный камень стены.
— Паулин, дорогая! — знакомый голос громко разнёсся по галерее с другого конца коридора, намеренно привлекая к себе внимание. — Я как раз шёл к тебе с приятными вестями.
Из-за соседнего поворота показался Готье. На его лице лежала та безмятежная улыбка, с которой люди обычно входят не в чужую истерику, а в уже давно предсказанную сцену.
— Хотя, судя по всему, ты уже всё знаешь, — с лёгкой усмешкой продолжил он, небрежно махнув ладонью в сторону слуг.
Шаги быстро приблизились, эхом расходясь под сводами галереи, и в тот момент, когда Готье оказался рядом, пальцы наконец разжались, отпуская смятый ворот слуги, будто всё внимание сразу переключилось на куда более подходящую цель.
— С приятными вестями?! — голос сорвался почти на крик, пока Паулин резко шагнула к нему и обеими ладонями с силой ударила в грудь. — Ты издеваешься, урод?
Со смехом отступив на шаг назад, Готье сразу выставил руки перед собой в примиряющем жесте, после чего коротко повернул голову к слугам.
— Проваливайте отсюда, — раздражённо бросил Готье, взглянув на слуг так, будто их присутствие испортило ему заранее подготовленный спектакль.
Оба мужчины дёрнулись с места почти одновременно, торопливо пытаясь исчезнуть из галереи, однако уже в следующий момент носок туфли с силой ударил одного из них в бедро, заставляя слугу сдавленно вскрикнуть и тяжело рухнуть на каменный пол.
Несколько секунд происходящее будто укладывалось у него в голове слишком медленно, после чего Готье всё-таки согнулся от смеха, словно сцена окончательно перестала помещаться для него в рамки хоть какой-то серьёзности.
— Pauli… mon Dieu…[1] — сквозь истерический смех выдохнул он, прижимая ладонь ко рту.
Второй слуга поспешно наклонился, помогая товарищу подняться, однако оба невольно задержались, встретившись взглядом с Паулин.
Тяжёлое дыхание срывалось с её губ коротко и зло, а в застывшем выражении лица уже почти не осталось ничего привычно спокойного.
Страх появился у мужчин мгновенно, смешиваясь с тем болезненным оцепенением, с которым люди обычно смотрят не на госпожу дома, а на кого-то, чья ярость уже начала выходить за пределы человечески понятного.
Только после этого они торопливо исчезли за поворотом галереи.
Взгляд Паулин ещё несколько секунд оставался прикован к пустому коридору, после чего палец резко вскинулся уже в сторону Готье.
— Ты, кусок дерьма, смеешь смеяться над истреблением ни в чём не повинных людей? — голос дрожал от ярости всё сильнее с каждым словом. — Над тем, что ваша мерзость позволила себе сделать такое с ребёнком?
Резкий удар ладонью почти хлёстко сбил вскинутую руку в сторону, заставляя Паулин невольно отшатнуться, будто разум не сразу успел поверить в произошедшее.
— Закрой свой похабный рот, — голос Готье прозвучал неожиданно жёстко, без тени прежнего смеха. — Если несколько раз я сделал вид, что пропустил подобное мимо ушей, это ещё не значит, что ты можешь и дальше позволять себе такое.
Лицо болезненно скривилось лишь на секунду, после чего повисшая между ними пауза будто успела перевернуть внутри что-то ещё, и когда взгляд снова медленно поднялся на Готье, в нём уже появилась совсем другая эмоция.
Паулин усмехнулась — почти довольно.
— Простите меня, сквернословную дрянь, господин, — в голосе зазвучала сладкая издёвка. — Как считаете, вам пойдёт разбитое лицо?
На лице Готье впервые мелькнуло короткое недоумение.
— О чём ты вообще?.. — начал он.
Улыбка стала только шире, почти хищной, пока взгляд медленно скользил по его лицу, с явным удовольствием задерживаясь на мелькнувшем непонимании.
— Как насчёт того, чтобы я всё-таки рассказала вашему брату правду о том, что было под люком? — мягко протянула Паулин, уже не скрывая насмешливого довольства в голосе.
Что-то в его лице дёрнулось почти мгновенно.
— Ты мне угрожаешь?! — голос Готье резко ударил по галерее так громко, что эхо сразу сорвалось под сводами потолка.
Взгляд довольно скользнул в сторону, а руки медленно поднялись перед собой в почти ленивом жесте: расслабленные ладони повисли вниз, будто происходящее начинало её искренне забавлять.
— Вовсе нет, господин, — мягко произнесла Паулин. — Лишь подмечаю, что пара синяков вам бы не помешала.
Терпение лопнуло почти мгновенно: пальцы резко сомкнулись на её плечах, притягивая ближе с такой силой, что ткань платья болезненно натянулась под ладонями.
— Ты… — голос оборвался прежде, чем мысль успела оформиться до конца.
Короткий миг словно разорвал галерею изнутри: запах сырого дерева, дрожащие тени, тяжёлое дыхание над самым ухом, привкус крови на языке и то самое выворачивающее ощущение, которое уже однажды ударило между ними под люком, только теперь — сильнее, ближе и почти невыносимо отчётливо.
Сердце пропустило удар.
Взгляд Паулин дрогнул первым; насмешка ещё оставалась на губах, но под ней уже проступало что-то растерянное и почти испуганное. Пальцы невольно напряглись у его груди, дыхание стало рваным, а тело будто на секунду забыло, продолжать ли сопротивляться или отшатнуться.
В лице Готье тоже что-то изменилось.
Ярость не исчезла полностью, но словно сместилась глубже, уступая место болезненному вниманию, от которого по коже проходил холод. Несколько секунд взгляд неподвижно держался на ней слишком пристально, почти жадно, будто он пытался вытащить наружу то же самое ощущение и убедиться, что не сошёл с ума один.
Затем хватка внезапно исчезла, и Готье отшатнулся так резко, словно обжёгся, вскидывая взгляд куда-то вверх, пока пальцы медленно сжимались в воздухе, а дыхание всё ещё оставалось неровным.
Несколько секунд она просто смотрела на него, тяжело втягивая воздух, будто тело всё ещё пыталось прийти в себя после этого выворачивающего удара где-то глубоко внутри.
Затем страх окончательно сорвался в ярость.
— Что это?! — голос сорвался резко и зло. — Что я чувствую рядом с вами?! Отвечай мне!
В лице Готье снова что-то болезненно дрогнуло, после чего следующее движение оказалось почти грубым: ладонь резко впечатала её в стену, а вторая сразу закрыла рот прежде, чем новый крик успел сорваться с губ.
— Немедленно заткнись, — тихо произнёс он прямо у её лица.
Она сразу дёрнулась, пытаясь вырваться из хватки, однако пальцы только сильнее впечатали её в холодный камень стены.
— Успокойся, — сквозь зубы процедил Готье, удерживая её слишком близко к себе, пока дыхание обоих становилось всё тяжелее и рванее.
Несколько секунд борьба продолжалась почти бессмысленно, пока руки вдруг медленно не поднялись перед собой в неожиданно мирном жесте, словно ярость действительно начала отступать.
Хватка ослабла не сразу.
Пальцы медленно разжались, ладонь соскользнула с её лица, и на короткий миг в выражении Готье мелькнула опасная растерянность человека, пытающегося понять, действительно ли буря наконец закончилась.
— Послушай… — начал он тихо.
Фраза оборвалась прежде, чем успела прозвучать до конца: пальцы неожиданно вцепились ему в затылок, резко дёргая ближе, и на лице Готье успела мелькнуть короткая растерянность человека, не понимающего, зачем его вдруг тянут к себе, прежде чем в следующую секунду глухой удар лба о лоб резко не разнёсся под сводами галереи.
— Putain de merde! [2] — громко выругался Готье, резко отшатываясь назад и прижимая ладонь ко лбу.
Мир перед глазами качнулся почти сразу.
Боль резко ударила в виски вместе с этим выворачивающим ощущением, внезапно вспыхнувшим между ними снова, только теперь оно оказалось настолько сильным, что желудок мгновенно свело тяжёлой тошнотой.
На короткий миг перед глазами вспыхнуло что-то чужое и обрывочное: тот же голос, только сорванный уже в настоящий крик, злой до хрипоты, чужие слова, брошенные прямо в лицо с такой ненавистью, будто между ними давно осталось нечто значительно хуже обычной ярости, а затем всё снова рассыпалось прежде, чем разум успел ухватиться хоть за один образ полностью.
— Ты что-то увидела? — резко спросил он, снова шагнув ближе. — Говори.
Ответа не последовало, и уже в следующую секунду голос прозвучал настойчивее.
— Что именно ты увидела? — настойчивость в голосе стала почти болезненной, а пальцы невольно сжались сильнее, будто он уже заранее боялся услышать ответ.
Ладонь медленно смахнула выступивший пот со лба.
Несколько секунд взгляд оставался рассеянным, словно разум всё ещё пытался удержать обрывки того чужого ощущения, прежде чем снова подняться на Готье.
— Будто когда-то… — неуверенно произнесла Паулин, тяжело втягивая воздух. — Не со мной. Вернее… со мной, только… другой.
Голос ненадолго дрогнул.
— Ты кричал почти те же слова, — тише продолжила она, не сводя с него взгляда. — На своём приторном языке. Только смысл тогда был другим.
Пауза повисла коротко и тяжело.
— Так обычно говорят о шлюхах… — взгляд дрогнул в короткой, почти болезненной попытке вспомнить ускользающий смысл услышанного. — Ведь так?
Несколько секунд Готье просто смотрел на неё так, будто смысл услышанного доходил слишком медленно, а затем что-то в его лице вдруг болезненно исказилось, и пальцы судорожно вцепились в волосы у виска, словно память внезапно ударила слишком глубоко и слишком быстро.
— Non… non, non…[3] — сбивчиво выдохнул он, отступая на шаг назад.
В следующую секунду пальцы резко сомкнулись на тяжёлом подсвечнике с ближайшего столика, и уже через миг металл с оглушительным грохотом впечатался в стену, осыпая камень искрами и горячим воском.
— ТАК! — крик сорвался неожиданно громко и зло, почти перекрывая эхо удара.
Дыхание ещё несколько секунд оставалось тяжёлым и рваным, после чего Готье резко развернулся и быстрым шагом направился прочь по галерее, будто единственным желанием сейчас было оказаться как можно дальше от этого разговора.
Где-то впереди послышались чужие шаги, и Лирхт появился из-за поворота как раз в тот момент, когда Готье едва не налетел на него; раздражение в его лице читалось почти сразу, а взгляд коротко скользнул по брату с той холодной претензией, которая обычно появлялась всякий раз, когда тот снова начинал лезть к Паулин.
Готье перебил его раньше, чем тот успел открыть рот: рука резко вскинулась между ними.
— Не трогай меня! — почти сорвавшись, бросил он и сразу прошёл дальше, даже не замедлив шага.
Несколько секунд Лирхт молча смотрел ему вслед как на окончательного придурка, после чего спокойно двинулся дальше по галерее.
Паулин всё ещё стояла у стены, тяжело дыша и пытаясь избавиться от мерзкого остатка того ощущения, которое Готье снова вытащил наружу; мысли путались, виски болезненно пульсировали, а перед глазами всё ещё вспыхивали обрывки чужих интонаций, злых слов и лиц, не желавших складываться во что-то понятное. Только когда рядом остановился Лирхт, взгляд наконец поднялся на него, и вместе с этим осознание ударило почти мгновенно: вся эта дрянь с Готье, этот внезапный разлом внутри, его крики и странное безумие почти заставили забыть, с чего всё вообще началось.
Лицо болезненно исказилось.
— Значит, это ваших рук дело? — голос снова сорвался громче, чем следовало, пока ярость стремительно возвращалась обратно. — Земли Шион, сожжённые деревни, ребёнок с вырезанным знаком на лице… Вы настолько обезумели, что решили запугивать людей уже через детей?
Лирхт медленно выдохнул, прикрывая глаза всего на мгновение, будто за этот вечер уже окончательно устал и от её криков, и от брата, и от всего разговора целиком.
— Шион слишком долго позволяла себе забывать, где заканчивается её власть, — спокойно произнёс он, удерживая на Паулин тяжёлый, почти утомлённый взгляд. — Ты рядом с ней начала забываться тоже.
— Что это вообще должно значить?!
Голос сорвался почти сразу, однако рука между ними поднялась раньше, чем она успела сделать шаг вперёд; жест получился резким и холодным, словно от одного её тона у него уже начинала раскалываться голова.
— Это значит лишь то, — устало продолжил Лирхт, не повышая голоса, — что моё терпение пока ещё позволяет тебе выбирать сторону самой. Не испытывай его дальше, Паулин. Другие методы тебе не понравятся.
Несколько секунд она продолжала смотреть на него так, будто всё ещё пыталась найти в чужом лице хоть что-то человеческое, однако вместо этого взгляд только болезненно дрогнул, а на губах появилась короткая, усталая усмешка.
— До чего же вы жалкие, — тихо произнесла Паулин, и в голосе впервые прозвучало не бешенство, а отвращение. — Даже методы ваши пахнут гнилью.
Больше ничего не добавив, она резко развернулась и быстрым шагом направилась прочь по галерее, в сторону собственных покоев, оставляя за спиной только гул шагов и дрожащий свет ламп вдоль каменных стен.
Лирхт молча смотрел ей вслед ещё несколько секунд, после чего взгляд медленно сместился туда, где совсем недавно исчез Готье, а в следующую секунду кулак с глухим ударом впечатался в камень.
По пустой галерее коротко прокатилось эхо, и только после этого он наконец опустил голову, медленно проводя ладонью по лицу так, будто усталость этого вечера начинала раздражать уже сильнее, чем сама ярость.
Ночь тянулась медленно и тяжело, будто само время застряло где-то между жаром, мутной полудрёмой и короткими провалами сознания, после которых становилось только хуже. Тело горело; волны жара медленно поднимались вдоль позвоночника, вынуждая сбрасывать одеяло, однако уже через несколько минут холод возвращался снова, пробираясь под кожу так резко, что пальцы начинали дрожать даже под плотной тканью покрывала. Голова раскалывалась уже несколько часов подряд. Мысли путались, теряли форму, временами обрываясь прямо посреди попытки сосредоточиться, а перед глазами всё чаще темнело так сильно, будто сознание в любой момент могло просто отключиться.
Несколько раз Паулин пыталась подняться, пройтись по комнате, заставить себя прийти в чувство, однако ноги почти сразу становились ватными, и приходилось снова тяжело опускаться на край кровати, пережидая очередной приступ слабости. Ничего не помогало: ни холодная вода, ни открытое окно, ни мёртвая тишина родового дома, в которой обычно было легче дышать. К рассвету состояние стало почти невыносимым, и хуже самой боли было понимание, что происходящее не имело ничего общего с болезнью, беременностью или обычной слабостью.
Ощущение было другим — неправильным, чужим, будто тело пыталось удержать внутри нечто слишком большое для человеческой памяти. Вместе с жаром изнутри медленно поднимались обрывки чего-то чужого: незнакомые голоса, помещения, которых она никогда не видела, чьи-то руки в крови, золотое свечение, смех, от которого по коже проходил холод. Иногда ей казалось, что ещё немного — и воспоминание наконец сложится во что-то понятное, однако в следующий момент всё снова рассыпалось, оставляя после себя только тяжёлую тошноту и ощущение, будто разум постепенно перестаёт принадлежать ей полностью.
Вскоре оставаться в покоях стало невозможно, и когда Паулин наконец вышла из комнаты, родовой дом встретил её бледным предутренним полумраком. Редкие слуги при её появлении слишком быстро опускали взгляд, будто уже одного взгляда на неё сейчас было достаточно, чтобы почувствовать: происходит что-то дурное. Паулин шла почти наугад, медленно, не до конца понимая, куда именно идёт; лестницы сменялись поворотами, один коридор переходил в другой, а камень под ногами постепенно становился холоднее и старше. Воздух тяжелел с каждым новым шагом, будто сама архитектура поместья медленно менялась вокруг неё, и хотя разум не помнил этого пути, тело помнило.
— Госпожа Паулин, — голос прозвучал неожиданно близко.
Она медленно обернулась. В нескольких шагах стояла Гертруда; старшая служанка выглядела непривычно напряжённой, хотя держалась всё так же ровно и собранно, как и в их первую встречу.
— Слуги сказали, что вы направились сюда, — произнесла она негромко, внимательно всматриваясь в лицо Паулин, будто одновременно пыталась понять и её состояние, и то, насколько разумно сейчас вообще продолжать этот разговор. — В эту часть дома обычно не заходят без причины.
Несколько секунд Паулин просто молчала, тяжело удерживая взгляд на женщине сквозь пульсирующий шум в висках, прежде чем всё-таки хрипло спросить:
— Где мой муж? — прозвучало глухо.
Старшая служанка коротко поджала губы, явно взвешивая, стоит ли отвечать подробнее.
— Господин Лирхт отбыл ночью по делам, — спокойно произнесла она наконец. — Вернуться должен скоро.
Взгляд медленно соскользнул обратно вглубь коридора, где воздух уже казался почти вязким, а камень под ногами — слишком холодным для обычного крыла поместья.
— Вам бы сейчас вернуться в покои, госпожа, — продолжила она без прежней официальной сухости.
На губах Паулин мелькнула слабая усмешка; усталость всё сильнее проступала даже в привычной насмешливости взгляда, будто сил на полноценную язвительность уже просто не оставалось.
— Ясно, — тихо произнесла она, тяжело потерев пальцами висок, после чего коротко толкнула женщину плечом, вынуждая всё-таки отступить с дороги.
Она медленно пошла дальше по коридору, даже не обернувшись, а старшая служанка ещё несколько секунд смотрела ей вслед, явно собираясь что-то сказать, однако слова так и не прозвучали. Тяжёлый выдох сорвался только тогда, когда фигура Паулин окончательно исчезла где-то в глубине поместья, будто сам дом постепенно проглатывал её вместе с этим странным предутренним полумраком.
Неприятное беспокойство внутри становилось всё сильнее, и старшая служанка наконец быстрым шагом направилась обратно, чувствуя, как вместе с каждым новым поворотом коридора нарастает знакомое, почти суеверное ощущение надвигающейся беды. Дом слишком многое пережил на её памяти, чтобы подобные вещи проходили бесследно; когда хозяева начинали бродить по закрытым крыльям в предрассветной тишине с таким лицом, будто уже наполовину находились не здесь, хорошим это обычно не заканчивалось.
Паулин к тому моменту уже стояла перед дверью. Тяжёлое дерево, потемневшее от времени, выглядело почти обычным, если не считать слегка обожжённых краёв и вытянутого узора, уходящего спиралью куда-то внутрь поверхности вместо ручки. Воздух здесь ощущался тяжелее всего во всём поместье, плотный и неподвижный, будто за этой дверью само время застаивалось дольше, чем в остальном доме.
Жар, всю ночь раздиравший тело изнутри, на короткий миг будто отступил, уступая место другому ощущению — странному, почти животному чувству узнавания, от которого по коже медленно проходил холод. Пальцы сами потянулись к тёмному дереву раньше, чем разум успел понять почему; стоило коснуться поверхности, как дверь дрогнула и медленно начала открываться сама, а в лицо сразу ударил холодный ветер, которого не могло существовать здесь, глубоко под поместьем, среди каменных коридоров без единого окна.
Несколько шагов вперёд дались тяжело; вместе с каждым новым движением Паулин всё сильнее ощущала, как жар снова поднимается вдоль позвоночника. Дверь за спиной закрылась сама, однако звук получился странно далёким, словно пространство вокруг вдруг перестало подчиняться привычной геометрии. В висках снова всё запульсировало; дыхание стало тяжёлым, стены будто едва заметно смещались, а в центре зала проступил выжженный круг, к которому ноги сами несли её через полумрак.
Стоило переступить границу узора, как мир резко качнулся.
Боль ударила в голову с такой силой, что колени почти сразу подломились; пальцы судорожно вцепились в камень, пока тело коротко и болезненно сводило спазмами, а перед глазами вспыхивали лица и голоса. Воспоминания накатывали одно поверх другого, смешиваясь в тяжёлый гул.
В памяти вспыхнул Лирхт — ещё не изломанный бесконечной войной, резкий, живой, смотрящий на неё с тем жадным, почти болезненным чувством собственничества, рядом с которым весь остальной мир будто переставал существовать; следом появился Готье — уверенный в себе, насмешливый, всё ещё убеждённый, что она останется рядом с ним несмотря ни на что, а потом воспоминания начали захлёстывать друг друга всё быстрее: бесконечные ссоры между братьями, собственный голос, сорванный от ярости, Готье, уже не скрывающий, насколько глубоко её уход и связь с Лирхтом разодрали его изнутри, ребёнок, которого она так и не успела удержать, и собственная смерть — холодная, страшно спокойная, наполненная ровными голосами Синклита, смотревшего на неё сверху вниз так равнодушно, будто её казнь была решена задолго до того, как она вообще вошла в тот зал.
Жар внутри становился невыносимым, сознание проваливалось всё глубже, и она даже не сразу поняла, что рядом уже кто-то стоит. Лёгкие пальцы осторожно коснулись её головы, убирая со лба влажные от жара волосы, и вместе с этим прикосновением боль внезапно стала отступать.
— Тише, тише, — мягко протянул рядом почти певучий голос, пока пальцы медленно скользили вдоль виска. — Не умирай сейчас, а то мне опять придётся ждать чёрт знает сколько.
Тяжело подняв взгляд, Паулин наконец увидела стоявшую перед ней девочку в белоснежном платье с лентами; золотые волосы мягко рассыпались по плечам, а светло-карие глаза с тёплым отливом смотрели слишком внимательно и слишком понимающе для ребёнка. Та легко отступила назад, почти кружась по краю выжженного круга, и на губах постепенно расползалась знакомая ехидная улыбка.
Внутри всё болезненно дёрнулось; Паулин судорожно втянула воздух, пытаясь удержать взгляд на её лице сквозь накатывающую темноту.
— Ты… — хрипло выдохнула она, чувствуя, как сознание уже начинает ускользать. — Где… Никс…
Имя оборвалось вместе с сознанием, и тело тяжело осело на камень.
Несколько секунд девочка просто смотрела на неё сверху вниз, а затем недовольно скривила лицо, упирая руки в бока.
— Ну конечно, — с откровенным раздражением протянула она. — Встретила её в итоге я, а вспоминает она всё равно других. Какая же ты неблагодарная.
Носок туфли пнул пустоту рядом с кругом, будто там действительно лежал камень, который её сейчас бесил, однако почти сразу что-то изменилось. Она замерла, медленно прижимая ладонь к уху, и на лице почти сразу появилось злобное выражение, будто услышанное раздражало её своей предсказуемостью.
— Да-да, естественно, ты припрёшься сюда сразу же, — протянула она, прислушиваясь к приближающимся шагам по ту сторону двери. — Что ж, Симба удаляется.
Щелчок пальцев тихо прозвучал в полумраке зала одновременно с тем, как тяжёлый механизм где-то в глубине стены начал медленно двигаться; стоило двери дрогнуть, как фигура девочки растворилась в воздухе так быстро, будто её здесь никогда и не было.
Дверь распахнулась резко.
Готье появился в зале почти сразу, будто действительно спешил сюда с того самого момента, как понял, куда именно она направилась. Взгляд мгновенно наткнулся на лежащую у круга фигуру, и что-то в его лице дёрнулось так резко, что привычная насмешливость исчезла почти сразу, оставляя только плохо скрытый испуг.
Он быстро подошёл к ней и тяжело опустился рядом на колени, хватая за плечи так резко, будто пытался убедиться, что она вообще ещё чувствует прикосновения.
— Паулин, — голос прозвучал жёстко и почти зло, пока пальцы всё сильнее встряхивали её за плечи. — Открой глаза.
Взгляд судорожно скользнул по кругу, стенам и полу, будто он пытался понять, насколько далеко всё успело зайти, а затем ладонь неожиданно резко ударила её по щеке.
Тело дёрнулось почти сразу, и глаза распахнулись резко и широко; несколько секунд она просто смотрела на него мутным, потерянным взглядом, тяжело втягивая воздух, пока между ними висело короткое, глупое молчание людей, ещё не до конца понимающих, что именно сейчас произошло.
— Какого чёрта ты вообще здесь делаешь? — грубо сорвал он паузу. — Тебе нельзя было сюда заходить!
Паулин медленно села, морщась так, будто череп всё ещё раскалывало изнутри, затем тяжело провела ладонью по шее, разминая затёкшие мышцы, и только после этого подняла на него раздражённый взгляд.
— Заткни свой рот, мерзкий пудель, — хрипло процедила она, всё ещё тяжело дыша после удара, а затем коротко усмехнулась краем губ, будто даже сейчас находила в происходящем что-то раздражающе смешное.
Что-то в лице Готье дёрнулось почти мгновенно; он едва заметно отшатнулся, всё ещё сидя рядом с ней на полу, и несколько секунд смотрел на неё с таким странным, почти растерянным удивлением, будто услышал не оскорбление, а нечто, чего совершенно не ожидал услышать снова.
— Мерзкий пудель?.. — переспросил он уже тише, недоверчиво вглядываясь в её лицо, а затем пальцы на её плече невольно сжались чуть сильнее.
Внутри всё сорвалось почти мгновенно.
— Убери свою руку от меня, придурок! — резко крикнула Паулин, с такой силой сбрасывая его ладонь с плеча, будто само прикосновение начинало её раздражать, и прежде чем он вообще успел что-то ответить, кулак уже резко впечатался ему в лицо.
Готье тяжело рухнул на спину прямо на каменный пол, а в следующую секунду Паулин уже оказалась сверху, прижимая его коленом к полу и удерживая занесённый кулак прямо над его лицом. Тяжёлое дыхание срывалось с её губ коротко и резко; взгляд застыл где-то на грани между бешенством и почти безумным весельем, будто происходящее одновременно приводило её в ярость и до абсурдного смешило.
Несколько секунд она просто смотрела на него сверху вниз, всё ещё приходя в себя после обрушившейся памяти, а затем на губах медленно появилась короткая, нервная усмешка.
— Надо же… — хрипло выдохнула Паулин, всё ещё удерживая кулак над его лицом и тяжело дыша ему почти в губы. — После всего этого первой я всё равно увидела именно твою рожу.
Поморщившись от удара, Готье всё же не отвёл взгляда; вместо раздражения в нём промелькнуло что-то почти болезненное, и он продолжал смотреть на неё снизу вверх слишком пристально, будто боялся, что стоит ей сейчас моргнуть — и всё это снова исчезнет.
— Merde…[4] — тихо выдохнул он наконец, всё ещё не сводя с неё взгляда, а затем на губах мелькнула почти неверящая улыбка. — Ты действительно всё вспомнила.
Коротко усмехнувшись, Паулин всё-таки опустила занесённый кулак, однако вместо того, чтобы отпустить его, неожиданно больно сжала пальцами обе щеки Готье, дёргая их в стороны с той откровенно издевательской жестокостью, с какой обычно треплют слишком наглых и раздражающих детей.
— Да, я вспомнила… — сдавленно протянула она, всё ещё сжимая пальцами его щеки и чуть сильнее дёргая их в стороны, будто наслаждалась самим фактом, что снова может его раздражать. — Особенно отчётливо то, какой ты отвратительный.
Склонившись ближе, она начала разглядывать его лицо с тем странным смешением раздражения и болезненного веселья, которое никак не желало уходить из взгляда.
Лицо Готье дёрнулось почти сразу; вместе с её взглядом, голосом и этой издевательской манерой держать его за лицо. Память словно ударила и по нему тоже, вытаскивая наружу всё то, что он слишком долго пытался хоронить внутри: её уход, Лирхта рядом с ней, собственную почти унизительную ярость от того, что даже спустя столетия он продолжал ненавидеть их обоих за это с одинаковой силой.
— Прекрасно, — неожиданно резко воскликнул он, и вместе с нервным смехом в голосе прорезалось что-то почти истерическое. — Я ждал этого почти триста лет.
Пальцы резко скинули её руку со своего лица, а в следующую секунду кулак уже впечатался Паулин в скулу так жёстко, что в голове коротко вспыхнул звон. Она тяжело рухнула в сторону, едва успев выставить ладонь, однако ярость поднялась быстрее боли.
— Жалкий ублюдок… — зло выдохнула она, тут же бросаясь обратно на него.
Он едва успел подняться на локте, когда Паулин снова врезалась в него всем телом, резко впечатав обратно в пол. Удар пришёлся не в лицо, а жёстко под рёбра, выбивая из груди тяжёлый воздух; он коротко и зло выдохнул сквозь зубы, однако уже в следующую секунду перехватил её запястье и с такой силой дёрнул вниз, что плечо болезненно хрустнуло.
— Подумать только, — тяжело выдохнул он ей почти в лицо, удерживая руку над камнем и пытаясь прижать её сильнее. — Бешеная шлюха вернулась и первым делом решила полезть в драку. Очень мило.
— Поплачь, истеричка, — процедила Паулин, а в следующую секунду резко ударила его лбом в переносицу.
Хватка почти сразу ослабла; Готье зло выдохнул сквозь зубы, когда кровь быстро потекла у него из-под носа прямо ей на пальцы, однако взгляд только сильнее потемнел от этой смеси ярости, боли и почти больного возбуждения от происходящего.
— Бедолага, — продолжила она уже с откровенным довольством, тяжело дыша и чувствуя его кровь на своих пальцах. — Небось столетиями вздрачивал по ночам, думая о том, когда же наконец вернётся бешеная шлюха.
Короткий нервный смех сорвался у него почти сразу, однако уже в следующую секунду что-то в лице Готье резко исказилось.
— Конечно, — зло выдохнул он, и прежде чем Паулин успела снова открыть рот, резко перехватил её за плечо и с такой яростью рванул вниз, что она тяжело ударилась спиной о пол. — Каждый день только этим и занимался.
Пальцы почти сразу с силой сомкнулись у неё на шее.
Он навалился сверху, сжимая хватку всё сильнее, будто вместе с её иронией наружу внезапно вылезло всё то бешеное, унизительное и больное, что он всё это время пытался затолкать куда-то глубже.
— Ты хоть представляешь, — процедил Готье сквозь зубы, наблюдая, как она судорожно пытается вдохнуть и с явным усилием вцепляется пальцами в его запястья, безуспешно пытаясь оторвать их от собственного горла, — как сильно я вас обоих ненавидел?
Тяжёлые быстрые шаги послышались где-то за дверью и с каждой секундой становились всё ближе. Готье отвлёкся лишь на мгновение, однако этого хватило: Паулин резко дёрнулась всем телом, наконец вырывая одну руку, с силой оттолкнула его от себя и сразу закашлялась, жадно втягивая воздух в горящие лёгкие.
— Да насрать мне на твою ненависть и обиды! — зло заорала она, поднимая на него почти бешеный взгляд.
Готье уже дёрнулся обратно к ней, явно собираясь ударить снова, однако дверь в зал распахнулась раньше, заставляя его резко обернуться; советники буквально замерли на пороге, не сразу понимая, что именно видят перед собой.
Несколько секунд никто не произнёс ни слова; взгляды судорожно скользили между кругом, кровью на лице Готье, Паулин на полу с красными следами пальцев на шее и той яростью, которая всё ещё стояла между ними почти физически, будто ещё немного — и они действительно разорвут друг друга прямо здесь.
Понимание пришло почти сразу; достаточно было одного взгляда на них обоих, чтобы стало ясно — память вернулась.
Паулин медленно поднялась с пола, всё ещё тяжело дыша после удушья, и сразу коротко закашлялась, проводя ладонью по горлу.
— Кхе… кхе… — хрипло вырвалось у неё, после чего на губах появилась почти насмешливая улыбка. — Какая неловкая сцена. Советники, как всегда, выбрали удивительно удачный момент, чтобы вмешаться в чужие разборки.
Резко выпрямившись, Готье стёр кровь с лица тыльной стороной ладони, и прежде чем он успел открыть рот, Паулин уже повернула к нему голову.
— Даже не думай, — тихо произнесла она, и в этой почти спокойной интонации ненависти было куда больше, чем в любом крике. — Держи язык за зубами и не смей говорить Лирхту ни слова.
Взгляд почти сразу скользнул к застывшим у двери советникам.
— Вас это тоже касается, говноеды, — уже громче добавила Паулин, раздражённо вытирая результаты чужого прикосновения. — Очень советую сегодня внезапно научиться хранить чужие тайны, если вам дороги собственные шеи.
Несколько секунд в зале висела тяжёлая тишина, а затем Готье вдруг засмеялся — резко, почти истерически. Он запрокинул голову, всё ещё тяжело дыша после драки, и короткий нервный смех быстро перешёл во что-то почти болезненное.
— Наконец-то, — выдохнул он сквозь смех, проводя ладонью по окровавленному носу и поднимая взгляд на застывших советников. — Хоть кто-то набрался смелости сказать этим уродцам, кем они являются на самом деле.
Советники на секунду заметно опешили, однако замешательство почти сразу сменилось яростью; один из них уже резко шагнул вперёд, явно собираясь что-то сказать, как вдруг сверху послышался смех — резкий, глубокий, заставивший советников почти одновременно дёрнуться и резко вскинуть головы вверх.
— Владыка…
Паулин и Готье тоже сразу подняли взгляд наверх.
— Да-да, я помню, — спокойно произнесла Паулин, даже не пытаясь скрыть насмешку в голосе. — Прости, что не поприветствовала тебя сразу. Твой придурок сын полез ко мне с объятиями на фоне долгой разлуки.
Смех сверху прозвучал снова, и советники окончательно побледнели, явно не понимая, что пугает их сильнее: сам факт возвращения памяти или то, с какой непринуждённой наглостью она разговаривает с Владыкой.
Готье же в следующую секунду закрыл лицо ладонью и снова расхохотался — уже почти истерически, будто происходящее окончательно перестало укладываться у него в голове.
Тяжело выдохнув, Паулин двинулась к выходу и, проходя мимо, без особых церемоний пнула Готье носком туфли в бок. Он почти рефлекторно перехватил её за икру, словно не хотел позволить ей просто уйти, однако пальцы почти сразу разжались, а смех всё ещё продолжал срываться с его губ короткими нервными вспышками.
Несколько секунд она смотрела на него сверху вниз как на полного идиота, после чего всё-таки отвернулась и спокойно пошла дальше. Советники молча расступились перед ней; никто даже не попытался её остановить, и только взгляды ещё долго оставались прикованы к её спине, пока шаги медленно растворялись где-то в глубине коридоров.
[1] Боже мой…
[2] Твою мать!
[3] Нет… нет, нет…
[4] Блядь…
После возвращения памяти Паулин почти сразу закрылась в собственных покоях, коротко приказав служанкам не появляться рядом какое-то время. Советники после произошедшего в ритуальном зале тоже исчезли удивительно быстро; никто не пытался задавать вопросы, никто не стучал в двери и не искал объяснений. Поместье Альвескардов будто замерло в осторожном ожидании, слишком хорошо понимая: сейчас лучше не приближаться к женщине, которая утром вспомнила собственную смерть.
Вечер опускался медленно и тяжело. Эти часы ушли не на попытки прийти в себя, а на куда более опасное занятие — размышления о том, что делать дальше.
Перед туалетным столиком тихо скрипнуло кресло. Кисть медленно скользнула вдоль нижнего века, оставляя мягкую тень, пока холодный свет заката ложился на обнажённую кожу бледными полосами. Воздух в комнате пах воском, пудрой и чем-то едва уловимо металлическим, словно память до сих пор оставляла на языке привкус крови. Тусклый свет цеплялся за стеклянные флаконы, серебро расчёсок и тёмную ткань платья, небрежно брошенного поверх кресла. Несколько свечей уже почти догорели, и расплавленный воск медленно стекал по подсвечникам густыми белёсыми потёками.
В отражении лицо выглядело слишком спокойным. Пальцы на мгновение задержались у шеи, где под лёгким слоем пудры ещё проступал слабый след чужой хватки; раздражение от него оказалось сильнее любых воспоминаний. Кисть легла рядом с румянами, уступая место тонкому серебряному футляру с помадой. Склоняясь ближе к зеркалу, она медленно приподнялась в кресле, и холодный закатный свет скользнул вдоль обнажённой спины. Красный пигмент мягко коснулся нижней губы в тот самый миг, когда за спиной тихо щёлкнул замок.
Готье вошёл почти бесшумно, однако уже через шаг замер. Взгляд задержался на её обнажённой спине, на тёмных волосах, рассыпавшихся вдоль плеч, на том спокойствии, с которым она продолжала сидеть перед зеркалом так, будто между ними не было ни утренней драки, ни многолетней ненависти. Паулин даже не обернулась; лишь уголок губ едва заметно дрогнул в отражении, пока красный пигмент медленно ложился вдоль нижней губы.
— Уже успел соскучиться, пудель? — тихо протянула она, чуть склоняясь ближе к зеркалу и нарочито неторопливо смыкая губы.
Тихая усмешка сорвалась у него почти себе под нос, после чего шаги всё-таки двинулись дальше по комнате. У высокого тёмного шкафа тело лениво облокотилось спиной о дерево, руки скрестились на груди, а взгляд продолжал держаться на ней с тем раздражающим вниманием, в котором слишком отчётливо читалось что-то давно ставшее опасно личным.
— Куда же ты так тщательно собираешься на ночь глядя? — негромко спросил он, чуть склонив голову набок.
Смех всё-таки вырвался наружу — короткий, тихий, почти довольный. Пальцы вновь скользнули к помаде, а взгляд остался прикован к отражению.
— Лирхт уже вернулся? — будто между прочим спросила она, повторно проводя цветом вдоль губ.
Тишина после этих слов продержалась всего секунду.
— Ну разумеется, — прозвучало злобно. — Как я сам не понял. Вернулась память, вернулась старая любовь… Осталось только побежать к нему в постель и со слезами рассказать, как сильно ты скучала.
Голос оставался спокойным, однако с каждым словом всё сильнее становилось слышно другое — зацепить её он пытался куда увереннее, чем скрыть, насколько самого выворачивает от одной мысли о Лирхте.
— Не совсем, — тихо произнесла Паулин.
Помада мягко захлопнулась в серебряном футляре. Она медленно оттолкнулась от зеркала и двинулась к нему босыми ногами по ковру, будто заранее знала, что он не отступит.
Остановившись совсем близко, Паулин чуть приподнялась на носках, сокращая между ними последние сантиметры, и скользнула взглядом по его лицу с удовольствием.
— Готье… — тихое довольство едва заметно дрогнуло у самых губ. — Не хочешь немного помочь мне устроить одно очень мерзкое представление?
Глаза напротив чуть заметно сощурились. Несколько секунд взгляд медленно скользил по её лицу, будто пытаясь заранее понять, насколько именно отвратительной окажется следующая идея.
— Так вот зачем ты весь день душишь собственную силу, — взгляд не отрывался от её лица. — Хочешь устроить цирк и при этом сделать вид, будто ничего не изменилось?
Улыбка у самых губ стала почти довольной.
— Разумеется! — радостно рассмеялась Паулин. — Самое глупое, что я могла бы сейчас сделать, — начать играть, не скрывая себя. Меня раскусят раньше, чем я успею открыть рот.
Несколько секунд он просто смотрел на неё, склонив голову в её сторону.
Раздражение и усталое смирение с тем, что сейчас последует очередная отвратительная идея, в которую она всё равно втянет и его, читались слишком ясно.
Тёмная ткань платья соскользнула с кресла ей в руки. Паулин накинула его на обнажённое тело удивительно спокойно, будто собиралась не устраивать новую катастрофу, а просто выйти на вечернюю прогулку. Тонкие пальцы быстро затянули ленты на талии, после чего она покрутилась перед зеркалом, оценивая собственное отражение.
— Когда твой братец прибежит сюда с очередным припадком семейной паники и начнёт спрашивать, куда исчезла девочка, — взгляд скользнул к нему через отражение, пока пальцы поправляли ткань на плечах, — просто скажи, что она опять попыталась сбежать. На удивление так, что никто ничего не заметил.
Он коротко кивнул, однако усталая усмешка на губах почти сразу стала ядовитой.
— Чудесно, — протянул Готье, не сводя с неё взгляда. — Миорель вернулась и тут же решила навестить свою змейку. Скажи, а если я не стану тебе подыгрывать и расскажу всё как есть?
Она медленно обернулась к нему, лениво качнув пальцем из стороны в сторону, будто отчитывала ребёнка за особенно глупую мысль.
— Готье, — почти мягко произнесла она, возвращаясь к нему. — Миорель умерла. Не обращайся ко мне так.
Что-то в его лице болезненно дёрнулось почти мгновенно, однако Паулин заметила это слишком хорошо. Подойдя ближе, она спокойно разгладила пальцами смятую ткань у ворота его рубашки и чуть приподняла взгляд, наблюдая за тем, как раздражение медленно смешивается в нём с чем-то куда более тяжёлым.
— Вряд ли ты упустишь возможность поиздеваться над ним, — плавно растягивала слова она, пока пальцы неторопливо поправляли воротник. — Поэтому я в тебе не сомневаюсь, дорогой.
Довольная улыбка тронула его губы, а ладонь почти сразу скользнула ей на талию, резко притягивая ближе к себе, так что между ними практически не осталось расстояния.
— Тогда, может, всё-таки вспомним былое? — тихо протянул Готье, лениво скользнув взглядом по её лицу и губам. — Считай это поощрительным призом. Ты ведь сама решила попросить меня поиграть с тобой.
Смех вырвался у Паулин почти сразу, а уже в следующее мгновение пощёчина прозвучала резко и сухо, заставив его голову едва заметно дёрнуться в сторону.
— Даже не надейся, — с нескрываемым отвращением усмехнулась она, отступая на шаг и неторопливо поправляя рукав платья. — Мерзкое ты существо.
Тихий смех сорвался почти сам собой — с какой-то почти болезненной ностальгией, будто память слишком отчётливо напомнила, сколько раз в прошлой жизни она точно так же отталкивала его, после чего ладони медленно поднялись перед собой в притворной капитуляции.
— Ладно, ладно. Я понял, — смех всё ещё не сходил с его лица.
Она посмотрела на него так, будто перед ней стоял особенно раздражающий идиот, после чего воздух рядом мягко исказился, раскрывая тёмный разлом почти бесшумно. Не сказав больше ни слова, она шагнула в портал и исчезла за ним.
Тишина в комнате продержалась недолго. Что-то знакомое почти сразу коснулось восприятия — тяжёлое, раздражённое, слишком узнаваемое даже сквозь стены поместья, и усмешка медленно вернулась на лицо. Загибая первый палец, он тихо протянул себе под нос:
— Раз… — тихо усмехнулся он.
Чужая энергия ощущалась всё отчётливее, быстро приближаясь к покоям.
— Два… — протянул Готье уже почти довольно.
Ручка дёрнулась резко почти одновременно с загнутым средним пальцем.
— Три, — выдохнул он с ленивым удовлетворением.
Дверь распахнулась резко и с силой ударилась о стену.
Он устроил тело поудобнее, лениво облокотившись спиной о шкаф и скрещивая руки на груди с таким видом, будто всё происходящее начинало его откровенно развлекать.
В проходе замерли всего на секунду. Взгляд быстро скользнул по комнате, по раскрытому окну, по разбросанным принадлежностям у туалетного столика, после чего раздражение почти мгновенно прорвалось наружу.
— Какого чёрта ты здесь делаешь? — резко бросил Лирхт, переводя взгляд на брата.
Оттолкнувшись от шкафа, Готье лениво прошёлся взглядом по комнате, задерживаясь то на раскрытом окне, то на кресле у туалетного столика, будто действительно пытался найти хоть какой-то след её присутствия.
— Неужели советники всё-таки успели попасться тебе на глаза? — насмешливо протянул он. — Судя по лицу, их жалкий вид тебя не особенно обрадовал. Они облажались, Лирхт. Девчонка ушла так, что никто ничего не заметил. Похоже, прошлые попытки сбежать всё-таки чему-то её научили.
Плечи едва заметно дёрнулись в скучающем подобии равнодушия, пока пальцы задумчиво скользнули вдоль края стола.
— Я пришёл сюда только проверить, что она могла оставить после себя перед побегом, — спокойно добавил Готье, проводя взглядом по комнате так, будто происходящее интересовало его значительно меньше, чем должно было.
Раздражение на лице напротив вскипело почти сразу и уже в следующую секунду выплеснулось наружу.
— Каким образом это вообще произошло? — резко бросил Лирхт, делая шаг вперёд и почти не скрывая ярость в голосе. — Вы, уроды, которые чувствуют любое движение смертных в этом доме, не смогли это остановить?
Медленно обернувшись через плечо, Готье посмотрел на брата с той раздражительностью, которая обычно появлялась у него в минуты особенного презрения.
— Меня это, если честно, волнует меньше всего, — спокойно протянул Готье, насмешливо разводя руками. — Твоя же жена, Лирхт. Ты так любишь строить из себя хозяина этого дома, человека, который держит здесь всё под контролем… Вот и разбирайся теперь с последствиями.
Взгляд скользнул по его лицу с явным удовольствием.
— Впрочем, сложно винить меня в том, что отцовские шавки оказались слишком увлечены собственными интригами и не заметили, как девчонка спокойно исчезла у них из-под носа, — протянул Готье так, будто сама эта мысль искренне его забавляла.
Сказав последние слова, он спокойно двинулся к выходу и, проходя мимо, намеренно задел Лирхта плечом. Больше не оборачиваясь, Готье вскоре скрылся за дверью.
Ещё несколько секунд взгляд был прикован к закрытой двери, пока раздражение медленно поднималось всё выше, тяжело сдавливая Лирхту грудную клетку.
— Выродок… — зло выдохнул он себе под нос, однако уже в следующее мгновение ярость всё-таки сорвалась наружу.
Удар ноги с грохотом впечатался в дверь, заставляя дерево хрустнуть, а из груди почти сразу вырвался тяжёлый раздражённый выдох. Мысли тут же начали цепляться одна за другую с привычной холодной скоростью: каким образом поставить Готье на место, можно ли использовать провал советников против них самих, чтобы наконец выдворить этих тварей из мира людей, и что именно следует сделать с Паулин после её возвращения.
Портал раскрылся почти бесшумно у самого подножия родового дома Бернсайд.
Холодный ночной воздух сразу ударил в лицо, едва тёмный разлом сомкнулся за спиной, растворяясь среди деревьев так, будто его никогда здесь и не было. Несколько секунд Паулин неподвижно смотрела на освещённые окна поместья, после чего довольная ухмылка медленно тронула губы.
Представление начиналось именно так, как ей хотелось. Взгляд скользнул вниз, к тяжёлым тёмным пятнам сырой грязи, растянувшимся вдоль дорожки после вечернего дождя.
Присев, Паулин без малейшего колебания провела пальцами по влажной земле и тут же размазала грязь вдоль шеи, по рукавам платья и открытым участкам кожи, намеренно превращая собственный вид в жалкое зрелище. Пальцы почти сразу вцепились в волосы, безжалостно растрёпывая тёмные пряди, пока от прежней аккуратности не осталось ничего, а довольная ухмылка медленно исчезала с лица, уступая место почти безупречному испугу. Сделав тяжёлый сбивчивый вдох, Паулин резко двинулась к дому, почти сразу ускоряя шаг до бега.
Подол платья цеплялся за мокрые камни дорожки, дыхание становилось всё громче и сбивчивее, а испуг на лице с каждой секундой выглядел всё убедительнее. Уже через несколько мгновений ладони с силой ударили в двери поместья.
— Откройте! — голос сорвался резко и надломленно. — Быстрее!
Замки щёлкнули почти сразу, и слуги, распахнувшие двери, так и замерли в откровенном шоке при её виде: растрёпанные волосы, грязь на коже и платье, тяжёлое дыхание, испуганный взгляд. Паулин даже не остановилась, почти сразу оттолкнув одного из них плечом и быстро врываясь внутрь, пока взгляд лихорадочно скользил по коридорам поместья.
— Шион! — голос эхом ударился о стены поместья. — Шион, ты где?!
Дверь одной из комнат распахнулась почти сразу, и Шион вышла резко, явно собираясь потребовать объяснений за внезапный шум, однако уже в следующее мгновение глаза расширились от увиденного.
— Паулин… — растерянность почти сразу прорезалась в голосе Шион, пока взгляд лихорадочно скользил по грязи на её коже и растрёпанным волосам.
Договорить она не успела. Паулин почти сразу сорвалась к ней, с силой толкая обратно в комнату, и дверь захлопнулась так резко, что ближайшие слуги невольно дёрнулись от звука, после чего по коридору медленно расползлось совершенно ошарашенное молчание.
Едва дверь захлопнулась, Паулин тут же начала метаться по комнате, размахивая руками с таким надломленным животным ужасом, будто ещё немного — и она действительно сорвётся в истерику. Дыхание сбивалось нарочито резко, плечи дрожали, грязные пряди липли к лицу, пока взгляд лихорадочно метался по комнате, не задерживаясь ни на чём дольше секунды.
— Шион… Шион… — голос дрогнул почти жалобно, и она резко вцепилась пальцами в собственные волосы, будто пыталась удержать себя в руках. — Всё началось очень странно. После того как ты ушла, советники начали постоянно следить за мной, ходить следом, шептаться… Потом…
Слова оборвались так резко, будто воспоминание действительно ударило слишком сильно, и Паулин судорожно втянула воздух, тут же шагнув ближе к Шион с тем отчаянным испугом, который уже начинал выглядеть почти болезненно настоящим.
— Когда Лирхт уехал по делам, ко мне пришёл Готье, — голос дрожал всё сильнее, почти срываясь в панику, пока пальцы судорожно цеплялись за ткань платья. — Он был абсолютно не в себе, Шион. Орал про какую-то Миорель, называл её шлюхой, а потом вообще кинулся на меня с кулаками… Говорил, что если я — это она, то он убьёт меня сразу…
Последние слова надломились почти идеально, после чего пальцы резко дёрнули ворот платья вниз, открывая следы на шее.
— Он душить меня начал… — выдохнула Паулин с таким ужасом, будто сама мысль об этом до сих пор заставляла её задыхаться. — На уши встал весь дом. Готье еле увели, а я… я почти сразу решила сбежать.
Ярость на лице Шион вспыхнула почти мгновенно.
Она почти сразу бросилась ближе, жёстко вцепившись пальцами в подбородок Паулин и заставляя поднять голову выше, пока взгляд быстро и жадно скользил по следам на шее, будто Шион пыталась убедиться, что увиденное ей не померещилось.
— Эти ублюдки… — ярость сорвалась с её губ почти шипением, а пальцы сжались сильнее, едва не впиваясь в кожу. — Я знала, что этот выродившийся дом однажды перейдёт черту, но никто не посмел бы тронуть тебя, если бы Лирхт окончательно не потерял контроль над происходящим.
Тяжёлое дыхание вырывалось всё резче.
— Я уничтожу их, Паулин, — голос дрогнул от злости почти болезненно. — Готье, советников, весь этот гадюшник вместе с их мерзкими играми. Клянусь, я вырежу их всех прежде, чем они ещё хоть раз посмеют приблизиться к тебе.
Паулин вдруг резко убрала её руку со своего лица.
— Погоди… — слова едва пробились сквозь подозрительно дрогнувший смешок. — Погоди, Шион…
Она почти сразу отошла в сторону и тяжело облокотилась локтем о ближайшую тумбочку, будто пыталась прийти в себя, однако плечи уже начинали предательски дрожать от сдерживаемого смеха, а Шион так и застыла посреди комнаты, всё ещё тяжело дыша от ярости и совершенно не понимая, что происходит с человеком, который секунду назад едва не рыдал у неё на руках.
— Всё… — выдохнула Паулин, уже откровенно задыхаясь и поднимая палец вверх, словно всё ещё пыталась остановить её хоть на мгновение. — Всё, я больше не могу…
Последние слова окончательно сорвали остатки самообладания, и Паулин буквально согнулась пополам, начиная хохотать в голос и захлёбываясь воздухом так сильно, будто собственный спектакль в какой-то момент стал слишком смешон даже для неё самой.
Просмеявшись ещё несколько секунд, она всё-таки медленно выпрямилась, коротко прокашлявшись в кулак и пытаясь вернуть дыхание под контроль.
— Боги… — остатки смеха всё ещё дрожали в голосе, пока пальцы лениво скользнули вдоль собственной шеи. — Шион, это было слишком хорошо…
Скрытие силы исчезло почти мгновенно, и воздух в комнате тяжело дрогнул, заставляя Шион застыть раньше, чем разум вообще успел осознать происходящее. Энергия ударила в восприятие слишком знакомым, слишком древним и почти невозможным ощущением, от которого внутри всё будто резко стянуло невыносимой тяжестью.
Взгляд резко дёрнулся обратно к Паулин, а следом почти болезненно начали складываться остальные куски: грязь, истерика, следы на шее, паника, слуги, крики. Весь этот цирк вдруг сложился в единую картину так быстро, что от осознания по спине почти сразу пробежал холод.
— Ты… — шок всё-таки прорезался в голосе Шион, пока она продолжала смотреть на неё так, будто впервые действительно поняла, кто стоит перед ней.
Усмешка всё ещё подрагивала у самых губ, пока взгляд с откровенным удовольствием скользил по лицу Шион, наблюдая, как ярость и непонимание медленно уступают место почти болезненному осознанию происходящего.
— О, ты бы видела сейчас своё лицо, Шион, — Паулин снова прыснула от смеха, устало вытирая выступившие слёзы у уголков глаз. — Клянусь, ради этого стоило устроить весь спектакль.
Шион вдруг резко сорвалась с места, и слёзы выступили на глазах почти мгновенно, будто всё это время держались где-то под самой кожей. Уже в следующую секунду она опустилась перед Паулин на колени, жёстко вцепившись руками в её бёдра, словно боялась, что та исчезнет снова.
— Миорель… — голос надломился так резко, что последние остатки привычной жёсткости почти исчезли. — Это правда ты?..
Пощёчина прозвучала резко и сухо, заставляя голову Шион едва заметно дёрнуться в сторону.
— Почему я должна повторять это каждому? — раздражение прорезалось в голосе Паулин почти мгновенно, пока взгляд зло и устало скользил вниз, к ней. — Тебе, этому истеричному придурку Готье и, судя по всему, скоро ещё и Лирхту. Миорель умерла. Умерла, Шион.
Последние слова она произнесла уже значительно тише, однако в них всё равно оставалось что-то жёсткое, почти болезненное, будто само это имя начинало её раздражать, и Шион едва заметно вздрогнула от этих слов. Боль почти сразу проступила на лице слишком открыто и слишком по-настоящему, будто Паулин только что собственными руками вырвала у неё что-то, за что та держалась все эти годы.
Вздохнув, Паулин всё-таки медленно опустила ладонь к её лицу и мягко провела пальцами вдоль щеки, осторожно стирая выступившие слёзы.
— Не плачь, моя змейка, — голос окончательно смягчился, а в глазах вместо раздражения вновь появилось знакомое тёплое удовольствие от одного только факта, что Шион всё ещё здесь. — Всё хорошо. Я вернулась.
Улыбка медленно тронула губы Паулин.
— Прости, — протянула она, наблюдая за её лицом. — Похоже, я всё-таки слегка переиграла.
Взгляд уже становился внимательнее, медленно скользя по лицу Шион с тем задумчивым прищуром, который обычно появлялся у Паулин в моменты внезапного раздражения.
— Нет… — тихо сказала она спустя несколько секунд. — Так дело не пойдёт.
Золотисто-белое свечение вспыхнуло вдоль ладони Паулин мягкой ослепительной волной, и воздух в комнате почти сразу тяжело содрогнулся, будто сама реальность на мгновение не выдержала давления.
Печати Лирхта рухнули мгновенно, и Шион резко отбросило назад; тело тяжело ударилось о пол, однако уже в следующую секунду изменения начали стремительно проходить сквозь неё, словно время внезапно решило повернуться вспять и вернуть то, что когда-то было насильно отнято.
Седина исчезала прямо на глазах, уступая место густым светлым волосам, а следы чужой силы медленно сходили с кожи вместе с морщинами и усталостью, возвращая лицу прежнюю острую красоту. Черты вновь становились тонкими и аристократически жёсткими, взгляд — живым, опасным и полным той хищной уверенности, которую Лирхт когда-то попытался сломать.
Спустя несколько мгновений на полу уже лежала не измученная женщина, годами скрывавшая себя под чужим обликом, а прежняя Шион Бернсайд — молодая, опасная и почти пугающе красивая.
Тишина продержалась всего секунду, после чего смех резко сорвался с губ Шион, и она почти сразу схватилась пальцами за собственные волосы и запрокинула голову назад, начиная смеяться всё громче и отчаяннее, будто тело до сих пор не могло поверить в происходящее.
— Наконец-то… — выдохнула Шион сквозь сорвавшийся смех, жадно втягивая воздух. — Наконец-то! Я ждала этого триста лет!
Паулин медленно склонилась над ней, упираясь ладонями в собственные бёдра и наблюдая за Шион сверху вниз с тем почти довольным прищуром, который всегда появлялся у неё в моменты особенно удачных игр.
— Завтра ты поднимешь срочный совет между домами, — спокойно произнесла она, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Поднимешь всю ту историю, которую я только что рассказала тебе в своей прекрасной истерике, и потребуешь от Альвескардов ответов.
Улыбка у самых губ стала чуть шире.
— Когда Лирхт увидит тебя молодой, — голос Паулин чуть заметно дрогнул, — просто скажешь, что его печати под гнётом времени и твоих новых знаний наконец рухнули. Наплети ему любой высокомерной чепухи, Шион, — она тихо усмехнулась, явно заранее представляя его лицо в этот момент. — Он всё равно это проглотит, потому что до сих пор не верит в моё возвращение.
Неторопливо выпрямившись, она обернулась к той самой тумбочке, на которую опиралась во время смеха, и лениво взяла лежащий на блюде фрукт. Зубы мягко врезались в сочную мякоть, пока взгляд с откровенным удовольствием скользил куда-то в сторону, будто вся эта ситуация начинала развлекать её всё сильнее.
Щелчок пальцев прозвучал почти буднично, и сила тут же вновь исчезла из восприятия, словно её никогда и не было в комнате.
— Я же в это время буду сидеть здесь с самым несчастным лицом во всём мире, — протянула она с ленивым удовольствием, медленно пережёвывая фрукт и бросая на Шион насмешливый взгляд из-под ресниц. — Прятаться у своей… регентши.
Последнее слово сорвалось с губ особенно сладко и мерзко, а в комнате вновь повисло то опасное спокойствие, которое всегда появлялось перед началом чужой катастрофы.
Вместо того чтобы немедленно отправиться на поиски Паулин, Лирхт просидел в собственном кабинете почти до самого рассвета. Пальцы были переплетены перед собой, локти тяжело упирались в тёмное дерево стола, а взгляд неподвижно застыл где-то перед собой, пока мысли одна за другой медленно выстраивались в холодную и всё сильнее раздражающую цепь.
Холодный поток размышлений всё ещё медленно раскручивался внутри, когда осторожный стук в дверь неожиданно резко прорезал тишину кабинета. Звук неприятной тяжестью тут же отдался где-то в висках, заставляя Лирхта раздражённо провести пальцами вдоль виска и устало выдохнуть сквозь зубы.
— Войдите, — глухо бросил он.
Дверь открылась почти сразу, и внутрь торопливо вошёл один из слуг, в каждом движении которого слишком заметно читалось напряжение. Остановившись на одинаковом расстоянии между дверью и столом, за которым сидел Лирхт, он едва успел коротко скользнуть глазами по своему господину, как по спине тут же пробежал неприятный холод, заставляя его не медля склонить голову и уставиться в пол.
— Господин, — голос прозвучал осторожно и чуть напряжённо. — Дом Бернсайд требует срочного совета между домами.
Слуга заметно замялся, ещё ниже опустив голову, и на несколько секунд просто застыл, явно подбирая слова.
— Не знаю, насколько достоверны слухи, — осторожно продолжил он после короткой паузы, нервно сжимая пальцы за спиной, — однако, судя по всему, назревает серьёзный скандал.
Удивление мелькнуло на лице Лирхта слишком быстро, чтобы его можно было назвать полноценной эмоцией, однако даже этого оказалось достаточно, чтобы напряжение в комнате стало ещё тяжелее.
— Это Шион требует срочного совета? — удивление всё-таки прозвучало в голосе Лирхта, пока он медленно выпрямлялся в кресле. — Надо же. Сначала явиться ко мне домой и требовать возвращения, а теперь, стоило девчонке послушаться и сбежать, — уже пытаться вывернуть всё так, будто речь идёт не о браке, а о насильственном удержании.
Слуга в собственной нервозности попросту забыл закрыть за собой дверь, и этим воспользовались: из-за косяка лениво показалось чужое лицо, будто его владелец уже какое-то время спокойно стоял снаружи, слушая разговор. Довольное выражение Готье выглядело настолько неуместно спокойным на фоне происходящего, что напряжение на лице Лирхта заметно дёрнулось.
— Мне тут птички напели, что совет собирается, — протянул Готье.
Медленно подняв взгляд на него, Лирхт заметно напрягся сильнее.
— Тебе какое дело до совета домов? — раздражение в голосе прозвучало уже значительно откровеннее.
Лишь слабо качнув головой, Готье едва заметно усмехнулся, будто вопрос действительно показался ему забавным.
— Меня скорее интересует другое, — прозвучало спокойно. — Разве это теперь не называется насильственным удержанием? Сначала база, теперь этот дом…
Бровь Лирхта едва заметно дёрнулась вверх.
— К чему ты клонишь, Готье? — в голосе прозвучало уже не раздражение, а холодное недоумение.
Тот лишь поудобнее опёрся плечом о дверной косяк и лениво провёл подушечкой большого пальца по ногтям согнутых остальных, выглядя так, будто ему приходилось объяснять нечто до смешного очевидное.
— К тому, что ты можешь сколько угодно прикрывать всё это словом «брак», — уголки губ дрогнули в насмешке. — Шион всё равно вцепится в эту тему зубами и будет давить через неё столько, сколько потребуется.
Коротко кивнув, Лирхт отвёл взгляд в сторону, будто услышанное окончательно перестало представлять для него хоть какой-то интерес.
— Ясно, — прозвучало сухо. — Твоё мнение, как обычно, невероятно важно, брат.
Слуга, всё это время стоявший неподвижно, наконец всё-таки осторожно подал голос, явно пытаясь вклиниться в разговор раньше, чем напряжение между братьями окончательно начнёт давить даже на стены кабинета.
— Господин, — слова прозвучали заметно тише прежнего, пока он всё так же не решался поднять взгляд от пола, — пора отправляться. Если совет начнётся без вас, обсуждение может уйти совсем не в ту сторону.
Взгляд из дверного проёма на мгновение сощурился, а следом в тишине кабинета прозвучал короткий тихий выдох, подозрительно похожий на сдерживаемый смех.
— Тогда, полагаю, мне тоже стоит поехать, — спокойно произнёс Готье с таким противным лёгким тоном, будто речь действительно шла всего лишь о светском вечере.
Несколько секунд Лирхт молча рассматривал брата, будто всё ещё пытался понять, в какой именно момент происходящее окончательно превратилось в фарс.
— Тебе-то зачем? — раздражение вновь прорезалось в голосе. — Насколько я помню, подобные темы никогда особенно тебя не волновали.
Плечо медленно оттолкнулось от дверного косяка, а корпус уже начал разворачиваться в сторону выхода, будто продолжать этот разговор он не видел никакого смысла.
— Наоборот, — прозвучало почти мягко, что делало интонацию только неприятнее. — Мне крайне интересно, во что в итоге превратится весь этот спектакль.
Последние слова донеслись уже почти из коридора, пока фигура Готье неторопливо удалялась прочь и вскоре окончательно скрылась за поворотом, явно не собираясь дожидаться ни согласия Лирхта, ни какой-либо реакции.
Слуга так и продолжал стоять неподвижно, явно уже не понимая, должен ли он вообще сейчас находиться в кабинете или ему стоило исчезнуть ещё несколько минут назад, и это молчаливое присутствие, повисшее между напряжением двух братьев, Лирхт выдержал лишь несколько секунд, прежде чем злость всё-таки резко прорвалась наружу.
— Какого хрена ты всё ещё стоишь здесь? — рявкнул он так внезапно, что тот едва заметно вздрогнул. — Подготовкой к отъезду теперь тоже должен заниматься я?
Тот почти сразу сорвался с места и торопливо исчез за дверью, после чего в кабинете вновь повисла тяжёлая тишина.
Лишь после этого Лирхт медленно поднялся из-за стола и, неторопливо разминая пальцы, на несколько секунд застыл посреди кабинета, чувствуя, как раздражение всё сильнее смешивается с нарастающим напряжением перед предстоящим советом.
— Кажется, сегодня я всё-таки скручу эту змею в узел, — прозвучало холодно и почти спокойно.
Молча осушив оставшийся на столе алкоголь, он резко схватил лежащий рядом плащ и двинулся к выходу.
К моменту начала совета в зале уже собралась почти вся верхушка домов. Альбрехт сидел с привычным выражением раздражения, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла; Лирхт расположился напротив, выглядя заметно мрачнее обычного после бессонной ночи, тогда как Готье, в отличие от других, выглядел почти довольным, так как заранее знал, что происходящее вскоре превратится в чужой спектакль.
По обе стороны зала находились советники и архивариус короля — люди, отвечающие за отношения между домами и фиксацию решений совета. Самого короля среди присутствующих не было, однако в помещении было достаточно душно и без него.
Два места всё ещё оставались пустыми: место дома Ленц — по слишком очевидной причине, тогда как отсутствие Шион Бернсайд уже начинало вызывать недоумение, поскольку именно по её требованию этот совет и был созван.
Альбрехт первым нарушил повисшую в зале тишину.
— В чём дело, Лирхт? — в голосе скользнула тяжёлая язвительность, пока взгляд медленно проходился по его лицу. — Даже то, что ты обрюхатил девчонку и забрал её к себе в дом, не помогло решить ваши конфликты с Шион?
Его глаза едва заметно сощурились, а губы искривились в неприятном подобии усмешки.
— Я-то уже начал думать, что после подобного вы с Шион почти стали родственниками, — словно выплюнул он, не сводя с Лирхта тяжёлого взгляда.
Медленно сдвинувшись чуть ближе по столу, Лирхт так и не разомкнул прежде сплетённых перед собой пальцев.
— Тебе следует захлопнуть пасть, Альбрехт, — прозвучало негромко, но уже с пониманием, что разговор перейдет в конфликт.
Лицо Альбрехта мгновенно дёрнулось от вспыхнувшего раздражения, и он уже подался вперёд, явно собираясь ответить, как двери зала резко распахнулись, заставляя разговор оборваться на полуслове и мгновенно обращая почти все взгляды ко входу.
Шион появилась в дверном проёме медленно и спокойно, будто прекрасно понимала, какого именно эффекта сейчас добивается. Молодая, пугающе красивая, с холодным светлым взглядом и длинными волосами цвета пшеницы, она выглядела почти так же, как в старых портретах дома Бернсайд.
Изумрудно-золотое одеяние подчёркивало фигуру слишком откровенно для подобного совета, переливаясь мягким блеском на фоне тёмного зала, тогда как глубокий вырез на груди намеренно открывал взглядам клеймо дома — тёмную «B», словно выставленную напоказ в качестве отдельного заявления.
Тишина в зале продержалась всего несколько секунд, прежде чем со стороны Готье всё-таки сорвался громкий смех.
— Невероятно, — проговорил он с плохо скрываемым удовольствием, медленно рассматривая Шион с головы до ног. — Ты всё-таки вернулась к исходному виду. Только толку, если внутри всё ещё осталась той же старой бабкой.
Альбрехт, советники и даже архивариус короля выглядели откровенно ошеломлёнными; взгляд первого ещё раз быстро прошёлся по Шион, будто он пытался убедиться, что перед ним действительно стоит тот же человек.
— Что всё это значит? — прежняя язвительность из его голоса исчезла.
Она медленно перевела на него взгляд.
— Только то, что ты, мнительный придурок, всё-таки оказался прав, — в её голосе не было ни смущения, ни попытки что-либо скрыть. — Тогда, во дворце, ты правильно понял: с этим, — короткий взгляд в сторону Лирхта выглядел почти хуже прямого указания, — у нас действительно особые счёты.
Резко взглянув на неё, Лирхт почти сразу ощутил, как раздражение смешивается с плохо скрываемым удивлением.
— Кто постарался? — спросил он уже заметно жёстче прежнего, не сводя с неё тяжёлого взгляда.
В глазах Шион мелькнуло едва заметное раздражение, словно сам вопрос уже начинал её утомлять.
— Не твоё собачье дело, — ответ прозвучал удивительно спокойно на фоне всё сильнее сгущающегося напряжения в зале. — Можешь считать, что твои печати просто не выдержали трёхсотлетней выдержки, а я лишь немного помогла им окончательно рассыпаться.
Несколько секунд в помещении стояла такая тишина, будто часть присутствующих вообще перестала понимать, шутка сейчас прозвучала или признание, и даже Альбрехт заметно растерялся; тяжёлый взгляд ещё раз медленно прошёлся по Шион, пытаясь сопоставить увиденное с только что услышанными словами.
— Трёхсот лет?.. — переспросил он уже значительно тише прежнего.
Почти сразу со стороны стола сорвался громкий, почти истеричный смех, и, откинувшись на спинку кресла, Готье медленно качнул головой.
— Шион… — протянул он сквозь смех. — Мы ведь столько лет старательно скрывали от смертных то, кем мы являемся. Похоже, после собственного возвращения продолжать этот спектакль ты больше не считаешь нужным.
Ладонь архивариуса резко поднялась вверх, заставляя окружающих обратить на него внимание.
— Достаточно, — прозвучало жёстко и неожиданно спокойно.
Альбрехт резко приподнялся со стула, поворачивая голову в его сторону.
— Что значит достаточно? — слова почти сразу сорвались в открытую ярость. — Что всё это вообще значит? Пока мы воюем с ведьмами и сжигаем их по всей стране, оказывается, вся эта падаль всё время находилась рядом?
По обе стороны стола советники архивариуса заметно напряглись, однако тот лишь медленно перевёл взгляд сначала на них, затем на самого Альбрехта, будто подобную реакцию ожидал уже давно.
— Это значит лишь то, — устало выдал он, — что вы все однажды умрёте и останетесь в исторических записях, тогда как эти трое продолжат жить дальше, иногда меняя имена, иногда исчезая на десятилетия, а затем вновь возвращаясь под прежними именами.
Взгляд коротко прошёлся по Лирхту, Готье и Шион.
— Я же умру вместе с вами, — уводя взгляд куда-то наверх, ответил он, будто сам давно смирился с этой мыслью, — поскольку, в отличие от них, обладаю лишь знанием, а не… подобными особенностями.
Со стороны стола вновь сорвался смех; прикрыв ладонью лицо, Готье на несколько секунд опустил голову, уже явно не пытаясь скрывать собственного удовольствия от происходящего, и именно этот вид заставил Альбрехта заметно оторопеть, и даже Лирхт коротко усмехнулся, медленно проводя ладонью по лицу, прежде чем вновь поднять взгляд на Альбрехта.
— Альбрехт, в чём дело? — в голосе прозвучала почти издевательская усталость. — Разве твои подчинённые не используют печати на письмах? Получается, ты и твои шавки теперь тоже падаль?
Тот буквально взревел от ярости.
— Это совсем другое! — сорвалось почти сразу. — Всего лишь небольшие удобства в делах, не более того. Даже сравнивать подобное с тем, что сейчас выяснилось, — полный бред.
Раздражение всё сильнее искажало его лицо.
— Получается, домами веками управляли одни и те же твари, — Альбрехт уже почти срывался на крик, пока раздражение всё сильнее искажало его лицо, — просто меняя лица, имена и наблюдая за такими, как мы, будто за идиотами?
— Хватит, — архивариус уже заметно жёстче оборвал поднявшийся шум.
— Говорите, госпожа, — прозвучало спокойно, хотя напряжение в зале к этому моменту стало почти физическим. — Полагаю, вы собрали нас здесь не ради этого спектакля.
На одно короткое мгновение зрачки Альбрехта резко сузились, словно в голове наконец начала складываться слишком неприятная картина, и уже в следующее мгновение ладонь с грохотом ударила по столу.
— Получается, вся та херня, которую ты годами вливала мне в уши про пророчество, жрицу и необходимость держать девочек Ленц под контролем, была правдой? — он уже почти не скрывал бешенства, глядя прямо на Шион. — Выходит, во всех родовых домах сидит подобная бессмертная дрянь, и только мне одному с этим не повезло?
Готье дёрнулся в его сторону почти мгновенно, и прежнее веселье словно в одну секунду исчезло с его лица, оставляя после себя только резко вспыхнувшее раздражение.
— Следи за своим грязным ртом, свинья, — голос прозвучал неожиданно жёстко, моментально срезая остатки прежнего веселья. — Тема пророчества и жрицы находится настолько далеко за пределами твоего понимания, что тебе стоило бы молча благодарить судьбу уже за то, что ты вообще услышал о ней.
Взгляд в сторону Шион стал откровенно презрительным.
— Если эта идиотка кормила тебя сказками о преимуществах и власти, которую вы якобы получите, — губы Готье дёрнулись в ярости, — тогда прими наконец простую вещь: ей всегда было на тебя плевать. Ты был нужен ей ровно до того момента, пока оставался полезен.
Медленно обмякнув обратно в кресле, Альбрехт будто в один момент окончательно потерял связь с происходящим вокруг; взгляд застыл где-то перед собой, уже почти не цепляясь ни за лица присутствующих, ни за продолжающийся разговор, тогда как пальцы всё ещё слабо подрагивали после удара по столу.
Шион выдержала короткую паузу, спокойно наблюдая за тем, как зал постепенно пытается прийти в себя после услышанного.
— Тем для совета у меня несколько, — прозвучало ровно, будто происходящее до этого вообще не выбило её из привычного состояния. — Первая касается поджога деревни рядом с моими владениями и вырезанного клейма Ленц на лице ребёнка.
Почти сразу подняв ладонь, Лирхт даже не позволил ей договорить.
— Оставь этот спектакль для других, — раздражение в его голосе вернулось мгновенно. — Дома находятся в состоянии войны. В подобных условиях сожжённые деревни и вспоротые глотки давно перестают быть поводом для совета.
Бровь Шион едва заметно приподнялась, будто сама степень его равнодушия уже давно перестала её удивлять.
— Тогда, возможно, совету будет интереснее обсудить то, как Паулин сбежала из твоего дома избитой после встречи с твоим братцем, — короткий кивок в сторону Готье прозвучал почти насмешкой. — Насколько я помню, именно советники вашего отца неделями доводили её до истерики своей слежкой, шёпотом за спиной и попытками выжечь взглядами хоть малейшие признаки Миорель.
Лирхт заметно нахмурился, а прежде холодный взгляд впервые за весь совет дрогнул уже не от раздражения, а от плохо скрываемого непонимания.
— Избитой?.. — взгляд почти сразу дёрнулся в сторону Готье.
На одно короткое мгновение тот действительно выпучил глаза, явно не ожидая, что разговор внезапно свернёт именно в эту сторону; пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла, пока становилось всё очевиднее, что вся его игра с Паулин теперь начинала оборачиваться совсем не в его пользу.
Она коротко кивнула.
— Именно, — прозвучало спокойно, почти холодно. — Кто ещё, по-твоему, мог ворваться к ней в приступе истерики с криками о том, что Миорель была шлюхой, а если Паулин окажется ею, то он собственными руками свернёт ей шею?
Взгляд медленно скользнул по лицу Лирхта, задерживаясь на нём чуть дольше, будто Шион уже заранее понимала, насколько неприятно сейчас прозвучат её следующие слова.
— Подробности нужны? — в голосе не появилось ни жалости, ни колебаний. — В том самом виде, в каком их передала мне сама Паулин?
На одно короткое мгновение лицо Готье закрылось ладонями.
— Сука… — сорвалось сквозь зубы почти беззвучно, однако по тому, как резко дёрнулись его плечи, становилось слишком очевидно, к кому именно сейчас было обращено это слово.
— Мразь! — крикнул Лирхт уже в следующую секунду.
Кресло с грохотом отлетело назад, когда он резко кинулся через стол прямо в сторону брата, и почти одновременно с этим тьма рванула через зал тяжёлой волной, с такой силой врезаясь в Готье, что того буквально впечатало в стену.
Следующие секунды разворачивались с настолько чудовищной скоростью, что у смертных в зале почти сразу начало мутнеть в глазах.
Альбрехт успел лишь резко дёрнуться со своего места, тогда как часть советников уже хваталась за стол, пытаясь удержать равновесие среди грохота, треска дерева и вспышек силы, от которых воздух начинал буквально вибрировать внутри грудной клетки.
Почти звериным рывком Лирхт перелетел через стол, и удар пришёлся раньше, чем Готье успел полностью выпрямиться после столкновения со стеной; кровь брызнула на камень вместе с осколками штукатурки, когда его голова вновь с грохотом впечаталась в поверхность позади.
Массивный стол совета содрогнулся от следующего удара, а один из советников уже согнулся пополам, чувствуя, как желудок выворачивает от происходящего; даже архивариус, резко поднявшийся со своего места, на мгновение потерял ориентацию, когда тьма вновь рванула через зал, разрезая пол длинными трещинами.
Перехватить Лирхта за горло Готье всё-таки успел прежде, чем следующий удар окончательно раздробил бы ему челюсть; пальцы с хрустом впились в шею, тогда как кровь медленно стекала по подбородку на воротник, а в глазах обоих уже не оставалось ничего человеческого.
Наблюдая за происходящим со стороны, Шион медленно перевела взгляд на Готье.
— Надеюсь, ты сдохнешь, — прозвучало почти спокойно.
В следующую секунду зелёное свечение резко вспыхнуло прямо в ладони, и удар пришёлся Лирхту в грудь, отбрасывая его назад пусть не с той чудовищной силой, которой обладал он сам, однако достаточно резко, чтобы разорвать дистанцию, после чего почти сразу вокруг лежащего у стены Готье сомкнулся полупрозрачный зелёный купол.
— Шион, — кровь сорвалась с губ вместе с ненавистью, — передай своей подружке, что я запомню этот цирк. Пусть даже не сомневается.
Куда сильнее самой драки Лирхта и Шион выбило другое — зелёное свечение, настоящая сила, которую все эти годы скрывал Готье, считавшийся почти бездарностью, способной лишь на незначительные техники и алхимические эксперименты.
— Что это за дрянь, Готье?! — рявкнул Лирхт, резко поднимаясь обратно.
— Пошёл ты, — выплюнул тот почти сразу.
Шион резко подалась вперёд, почти машинально оказываясь ближе остальных к куполу, будто увиденное ударило по её самообладанию куда сильнее, чем она сама готова была признать.
— Что ты задумал? — в голосе впервые за весь совет прозвучало не раздражение, а почти настоящая паника. — Ты всё это время развивал в себе какую-то мерзость ради мести Миорель?
Он резко закашлялся кровью, на несколько секунд опуская голову, пока густые тёмные капли медленно стекали по подбородку на воротник.
— Тупая шлюха, — процедил он, с бешенством стирая кровь с лица, но в итоге лишь сильнее размазывая её по коже. — Перестань хоть раз в жизни связывать все мои действия с этой женщиной.
Тяжёлая ярость вновь начала накрывать Лирхта с головой, и по залу уже медленно расползалась тьма, пока его взгляд, направленный на брата, окончательно терял остатки самообладания.
— Бешеная тварь, — прозвучало сквозь сбитое дыхание. — Тебя давно стоило либо убить, либо изолировать.
Готье дёрнулся к границе купола так резко, будто ещё секунда — и эта дрожащая зелёная преграда уже не смогла бы ни удержать его на месте, ни защитить.
— Так давай! — взревел он, почти срывая голос. — Иди пожалуйся отцу, как ты это всегда делаешь. Расскажи ему, какой я нестабильный.
Он с раздражением сплюнул кровь прямо на пол, после чего с каким-то почти болезненным остервенением дёрнул головой в сторону Лирхта.
— Как будто твоё тявканье вообще хоть что-то изменит, — истеричный смешок всё же сорвался сквозь голос. — Если бы он хотел вмешаться, давно бы уже это сделал.
Короткий стук в дверь внезапно нарушил раскалённый накал в зале, мгновенно заставляя всех почти одновременно обернуться ко входу. Дверь медленно приоткрылась, и из узкой щели показалась голова Паулин; с улыбкой почти до ушей она несколько секунд молча осматривала разгромленный зал, тьму, трещины в полу и кровь на стенах, а затем совершенно невозмутимо поинтересовалась:
— Надеюсь, я не опоздала? — в глазах Паулин мелькнуло откровенное удовольствие, когда взгляд остановился на Готье с размазанной по лицу кровью.
После этого она почти сразу юркнула внутрь зала, и стоило белоснежному жреческому одеянию с золотой вышивкой резко выделиться на фоне крови, трещин и расползающейся по полу тьмы, как Готье буквально сорвался в новый приступ истерического смеха, несколько раз медленно хлопнув в ладони так, будто именно этот наряд окончательно превратил происходящее в отвратительный спектакль.
— Монументальное возвращение, Паулин, — почти задыхаясь от истерического смеха, выдавил он. — Просто великолепно. Устроить весь этот цирк, чтобы мне здесь едва не размозжили челюсть, пока ты спокойно наряжаешься для своего ненаглядного.
Она подошла к самому куполу почти без колебаний, будто её вообще не интересовало ни зелёное свечение, ни сама новая сила Готье; склонив голову чуть набок, она несколько секунд с откровенно довольным любопытством рассматривала его разбитое лицо, а затем всё-таки усмехнулась:
— Ты как, пудель? — довольно протянула Паулин, не сводя взгляда с его разбитого лица.
Больше всего Готье разрывали даже не издёвки Паулин, а то, с каким спокойствием ей оказалось плевать на всё, что он успел достичь за это время.
— Лучше всех! — рявкнул он почти мгновенно, с такой яростью, будто хотел вцепиться ей в горло прямо через границу купола.
Всё это время в стороне Лирхт стоял почти в оцепенении, будто прямо сейчас пытался насильно сложить воедино ту правду, которую столько лет упорно отказывался принимать; пальцы резко вцепились в собственные волосы, а тьма по периметру зала дёрнулась ещё сильнее.
— Нет… — голос уже почти срывался в бессвязный шёпот. — Нет, нет… ты не можешь быть ей.
Взгляд резко поднялся на Паулин.
— Не можешь! — почти взревел Лирхт, и вместе с этим криком тьма по залу рванула вновь, снося с ног тех, кто ещё оставался в сознании, тогда как часть советников уже просто вжималась в пол от накатившего животного ужаса.
Тяжёлое дыхание становилось всё рванее, пока взгляд Лирхта метался между Готье и Шион, а ярость уже буквально ломала его изнутри.
— Вы все знали с самого начала, — голос начал срываться в тяжёлое рычание. — Знали… и всё это время смотрели, как я сам превращаю себя в слепого идиота.
Бровь Паулин едва заметно приподнялась, а в глазах мелькнуло что-то между насмешкой и откровенным раздражением от того, насколько упрямо он продолжал цепляться за собственное отрицание.
— Нет, Лирхт, — спокойно произнесла она, выдерживая его взгляд без малейшего колебания. — Они как раз постоянно говорили тебе обо мне, только ты сам раз за разом предпочитал делать вид, будто ничего не замечаешь.
На губах медленно скользнуло отвращение.
— Жалкий трус, — почти с презрением выдохнула Паулин, — который чувствовал рядом со мной всё, что должен был чувствовать, а потом снова пытался убедить себя, будто это лишь нелепость, случайность, морок.
Их взгляды наконец столкнулись напрямую, без попыток отвернуться или отвести глаза.
В голове Лирхта мысли уже начинали сталкиваться почти болезненно; часть сознания всё ещё цеплялась за последнюю попытку отрицания, за мысль о том, что всё происходящее — лишь жестокая насмешка, чья-то изощрённая игра, потому что он по-прежнему не чувствовал от Паулин ничего — ни знакомого давления, ни силы, только пугающую пустоту.
Сомнение мелькнуло в его взгляде лишь на короткое мгновение, заставляя тут же лицо Паулин раздражённо исказиться. Остатки довольства от происходящего дрогнули, после чего сокрытие исчезло в ту же секунду, а воздух в зале резко потяжелел от обрушившегося присутствия.
Двинувшись вперёд так быстро, что часть советников даже не успела понять самого движения, она резко ткнула Лирхта пальцем в грудь, буквально пробивая его изнутри собственной энергией.
Тот резко отшатнулся назад, уже не скрывая откровенного шока, пока взгляд буквально впивался в Паулин.
— По-твоему, — заорала она, раздражённо вскидывая руки, — я действительно пришла сюда разыгрывать для тебя какое-то мнимое возвращение по чужому сценарию?
Ярость внутри Паулин уже почти доходила до абсурдного непонимания от одной только мысли, что тот, кого она любила, всё это время не ждал её, а продолжал цепляться за отрицание даже сейчас.
— Мудак! — почти выплюнула она, выпучивая глаза от ярости, тогда как раздражение и обида уже обжигали изнутри.
Долгое молчание Шион наконец оборвалось; подойдя к Паулин заметно медленнее и осторожнее прежнего, она впервые за всё происходящее выглядела не холодной хозяйкой положения, а человеком, которого начинал по-настоящему пугать масштаб происходящего, и когда ладонь неловко легла ей на плечо, в голосе впервые за долгое время прозвучала почти растерянная просьба:
— Паулин… хватит, — почти отчаянно выдохнула Шион, будто уже сама не понимала, как остановить происходящее.
Плечо резко дёрнулось, мгновенно сбрасывая её руку, после чего Паулин ещё несколько секунд буквально сверлила Шион взглядом, будто сама не понимала, как та вообще посмела остановить её именно сейчас; лишь после тяжёлого вдоха ярость начала медленно сходить с её лица, она бросила короткий взгляд за спину Лирхта на Альбрехта, советников и архивариуса, прежде чем заговорить уже совершенно спокойно:
— Впрочем, я вообще не за этим пришла на совет, — равнодушно произнесла Паулин, будто предыдущих криков и вспышек ярости никогда не существовало. — Мне плевать на земли дома Ленц. Делите их между собой, сжигайте, отстраивайте, хоть свалку из них устройте.
После этого взгляд вновь вернулся к Шион.
— Уходим, — коротко бросила Паулин, едва заметно кивнув в сторону двери.
Воздух в лёгких Лирхта будто резко закончился в тот самый момент, когда Паулин действительно собралась уйти; на одно короткое мгновение тело словно перестало слушаться, однако уже в следующую секунду внутри всё скрутило такой яростью и неверием, что Лирхт резко дёрнулся следом.
— Куда ты собралась?! — крик сорвался почти сразу, будто сама мысль о том, что она сейчас просто уйдёт, уже начинала сводить его с ума.
Даже не оборачиваясь, Паулин выставила перед ним ладонь, мгновенно останавливая попытку приблизиться.
— Некоторое время я побуду у Шион, — устало и холодно произнесла она, едва заметно качнув головой. — Слишком мерзко сейчас смотреть на ваши рожи.
После этого они вместе с Шион направились к выходу и вскоре скрылись за дверью, оставляя весь разгромленный зал, трещины, кровь и произошедшее за своими спинами, тогда как где-то позади Готье, уже снявший барьер и всё ещё лежащий у стены, продолжал тихо смеяться.
За прошедшие два дня поместье Альвескардов почти перестало напоминать жилой дом. Коридоры опустели, а разговоры обрывались раньше, чем успевали стать словами. Советники после возвращения Миорель и сцены в зале внизу почти полностью исчезли из поля зрения. Больше никто не пытался вмешиваться в происходящее между Лирхтом и Готье, не лез с нравоучениями и не пытался вновь ставить их на место, как прежде. Они словно разом ушли в тень, затаившись где-то внутри поместья с тем осторожным молчанием, которое появляется перед чужим приказом сверху, а слуги теперь старались держаться как можно дальше от кабинета Лирхта, будто само присутствие рядом с этой дверью уже могло закончиться плохо.
Сам Лирхт почти не выходил из кабинета. Двери оставались закрытыми круглые сутки, еду, которую приносили слуги, чаще всего уносили обратно нетронутой, а редкие попытки заговорить с ним заканчивались одинаково: тяжёлым молчанием по ту сторону двери, от которого у людей начинало неприятно холодеть внутри. Несколько раз советники всё-таки пытались дать о себе знать и осторожно выяснить дальнейший план действий, однако после первого же всплеска силы, прокатившегося по этажу так, что в окнах задрожали стёкла, подобные попытки быстро прекратились сами собой.
Готье за эти дни тоже почти исчез из жизни поместья. После совета он практически не покидал собственные покои и лабораторию, появляясь в коридорах лишь поздно ночью или под утро, когда большая часть дома уже спала. Слишком нездоровым выглядело спокойствие, с которым он последние дни существовал среди всего произошедшего.
Очередной вечер медленно затягивал поместье густой серой тенью. Последние лучи солнца сползали с высоких окон кабинета, оставляя на стенах тусклые полосы света, а внутри с каждой минутой становилось всё тяжелее дышать. Лирхт всё так же неподвижно сидел за столом, чувствуя под ладонями холод тёмного дерева и всё сильнее ощущая ту пустоту, которая за последние дни успела въесться куда-то под рёбра.
Злость почти исчезла, оставив после себя только глухое, унизительное ожидание, от которого начинало сводить челюсть. Для Лирхта эти дни уже успели растянуться во что-то болезненно долгое; слишком долго он убеждал себя, что она вернётся сама, что однажды дверь всё же откроется, а её шаги снова прозвучат в коридоре так, будто произошедшего на совете никогда не было. Однако вместе с этим внутри всё сильнее разрасталось сомнение в том, что увиденное в зале вообще было настоящим, а не чьей-то тщательно исполненной постановкой, в которую втянули Паулин, натянув на неё лицо Миорель.
Однако дом продолжал молчать, и когда солнце окончательно скрылось за лесом, Лирхт медленно поднялся из-за стола, несколько секунд неподвижно постоял на месте, упираясь ладонями в край, словно ещё пытался удержать самого себя от следующего шага. Напряжение последних дней болезненно тянуло где-то под кожей, а мысли о том, что Паулин всё это время находится у Шион, становились почти невыносимыми, пока наконец он резко не оттолкнулся от стола и не направился к двери, понимая, что откладывать этот разговор дальше уже невозможно.
В этот раз Лирхт не стал приказывать подготавливать экипаж и не направился в конюшни за лошадью. После совета и сцены в зале необходимость продолжать изображать обычного аристократа окончательно исчезла; слишком многие уже успели увидеть достаточно.
Портал он тоже открывать не стал, словно холодный воздух и тяжёлый запах ночного леса могли хоть немного привести мысли в порядок. Стоило ему выйти за пределы поместья, как пространство вокруг резко дрогнуло, а уже через мгновение тёмные леса Альвескардов начали смазываться в сплошную серую тень. Холодный ветер бил в лицо, сырость хвои резала лёгкие, постепенно вытесняя из головы вязкое напряжение последних дней, пока деревья не начали сливаться в размытые тёмные пятна, а расстояние между владениями — сокращаться слишком быстро для человеческого тела.
Земли Бернсайд встретили его редкими огнями поместья, тускло мерцающими среди ночного леса, и тем раздражающим ощущением, которое появлялось всякий раз, когда приходилось переступать границы чужого дома ради того, что по праву должно было находиться рядом с ним. Скорость постепенно спадала сама собой по мере приближения к родовому дому Шион, однако напряжение внутри только усиливалось; сама мысль о том, что Паулин всё это время оставалась здесь, под её крышей, вызывала почти физическое раздражение.
Шаг замедлился сам собой в тот момент, когда среди ночной тишины прозвучала колыбельная. Лирхт резко остановился посреди лесной тропы и несколько секунд неподвижно стоял, прислушиваясь к тихому механическому звону, доносящемуся со стороны дома. Мелодия была слишком знакомой, чтобы ошибиться, и внутри почти сразу всё сжалось от ярости. Колыбельная звучала слишком вовремя, слишком точно, чтобы быть случайностью.
Осознание ударило куда тяжелее самой мелодии. Шион могла насмехаться, провоцировать, наслаждаться чужим раздражением, однако подобная жестокость всегда принадлежала не ей. Подобный жест в его адрес могла позволить себе только Миорель, однако теперь это имя всё чаще смешивалось в голове с другим, и граница между ними с каждым днём ощущалась всё менее различимой. За последние дни внутри слишком многое успело смешаться: воспоминания, лицо, голос, привычки, от которых по спине проходило то же самое ощущение, что и в далёком прошлом. Только одно оставалось неизменным — умение превращать чужие воспоминания в оружие с холодной, почти болезненной точностью.
Дверь особняка распахнулась от одного удара, и тяжёлое дерево с грохотом врезалось в стену, пока колыбельная продолжала размеренно звенеть где-то наверху. Тьма скользнула по стенам узких коридоров, когда он быстрым шагом направился вверх по лестнице, всё сильнее ощущая внутри не столько ярость, сколько глухое неверие от того, что Паулин вообще осмелилась ударить его именно по этой теме.
Следующий удар пришёлся уже в дверь покоев. Створки резко распахнулись, открывая комнату, где густой полумрак смешивался с теплом свечей и тяжёлым запахом вина, а на столике у окна медленно вращался музыкальный механизм, продолжающий тихо перебирать знакомую мелодию.
Шион сидела на краю постели, полуобнажённая, с распущенными светлыми волосами, спадающими на плечи. Паулин устроилась поверх её коленей, медленно опираясь рукой ей на плечо так, будто этим прикосновением она намеренно показывала, кого предпочла вернувшаяся Миорель. Тонкая ткань сорочки едва удерживалась на её теле, обнажая плечо и следы чужих прикосновений на коже, однако взгляд почти сразу зацепился за белую простыню, небрежно брошенную поверх смятых покрывал.
Ту самую простыню, которую он однажды раскрыл на столе в собственном кабинете, спокойно давая понять, что после утраты чести судьбу наследницы Ленц теперь будет определять уже не регент дома.
Память вспыхнула мгновенно, однако первым ударом стала не простыня, а колыбельная — проклятая мелодия, под которую Миорель когда-то потеряла ребёнка, а затем начала медленно сходить с ума, цепляясь за собственную боль так отчаянно, что в какой-то момент против неё поднялся уже сам Синклит. Всё закончилось кровью, войной и её смертью, а теперь Паулин возвращала ему этот звук с холодной, почти мучительной точностью, заставляя вновь услышать ту же самую мелодию среди чужих рук, чужих прикосновений и его собственного бессилия.
Простыня лежала рядом уже как второй удар: тогда белая ткань с пятном крови тяжело хлопнула о столешницу, становясь доказательством чужой принадлежности, а теперь безмолвно лежала смятой среди покрывал и чужих рук, переворачивая смысл того же самого жеста.
Паулин даже не повернула к нему головы полностью, смотря на него боковым взглядом без смущения и без попытки оправдаться, словно заранее знала, что именно он должен почувствовать в этот момент.
— Ты совсем потеряла остатки разума? — слова сорвались раньше, чем он успел остановить себя, жёстко ударяя по комнате так, что даже музыкальный механизм на мгновение начал восприниматься тише. — После всего ты решила ударить меня именно этим? Именно этим?!
Воздух в помещении стал тяжелее почти мгновенно. Напряжение неприятно пульсировало где-то в висках, а взгляд всё равно продолжал цепляться за эту проклятую простыню рядом с ней, за колыбельную, за чужие следы на её коже, будто она сознательно собирала вокруг себя всё, что способно было вскрыть его старые ошибки.
— Думаешь, я всё это время жил так, будто ничего не произошло? — последние слова уже почти перешли в крик, а ярость в голосе начала опасно смешиваться с тем надломом, который он сам уже переставал контролировать. — Думаешь, только ты помнишь тот день? Только тебе пришлось потом смотреть, во что всё превратилось?!
Тьма дёрнулась вместе с его голосом, заставляя пламя свечей резко дрогнуть. Злость и вина внутри медленно смешивались во что-то тяжёлое, от чего становилось всё труднее дышать, пока Паулин наконец не обернулась в его сторону сильнее, глядя на него безэмоционально и с тем холодным отвращением, от которого раздражение внутри почти сразу стало ещё сильнее.
— Миорель, скажи хоть что-нибудь! — слова прозвучали хрипло от сдерживаемой ярости, однако стоило колыбельной вновь раздаться между ними, как тьма сорвалась с его руки раньше, чем он успел остановить движение.
Музыкальный механизм с треском ударился о стену, рассыпаясь по полу искорёженным металлом, и в наступившей тишине он ещё несколько секунд продолжал смотреть на разбитые детали, будто всё равно продолжал слышать внутри эту проклятую мелодию.
— Ты действительно считаешь, что во всём виноват только я? — он резко обернулся обратно в их сторону, только теперь окончательно ощущая, что звук наконец-то исчез.
Недовольное цоканье тихо прозвучало в комнате, после чего она полностью отвернулась в сторону Шион, демонстративно убирая его из поля зрения. Ладонь медленно скользнула по щеке Шион, и та почти сразу прикрыла глаза от прикосновения, будто происходящее вокруг окончательно перестало иметь для неё значение.
— Ты ведь сам сделал всё, чтобы я осталась удобным мёртвым воспоминанием, — произнесла Паулин ровно, продолжая медленно гладить ту, на чьих коленях сидела, с тем холодным вниманием, с которым скорее обращаются к домашнему питомцу, нежели к человеку, связанному с тобой клятвой и чувствами. — Намного проще любить ту, что больше никогда не напомнит тебе, почему умерла.
Дёрнувшись вперёд, Лирхт явно собирался что-то ответить, однако выставленная ладонь тут же резко оборвала любую попытку заговорить. Смятая простыня спокойно скользнула ей в руку, а уже через мгновение тяжело ударила его в грудь.
— Представление окончено. Уходи, — холодно прозвучало в наступившей тишине. — Можешь потом ещё цветы оставить у моей могилы, раз тебе так нравится любить мёртвых.
Тяжёлый выдох сорвался сквозь стиснутые зубы, пока он медленно заставлял себя отвести взгляд от них обеих и прийти в чувство.
— Твари, — прозвучало тихо и почти устало.
Взгляд ещё раз скользнул по Паулин, задерживаясь на чужих руках и на её спокойствии, пока внутри медленно оседало то почти невыносимо трезвое осознание, что после возвращения она всё-таки выбрала не его.
— Только не засиживайся здесь слишком долго, — прозвучало уже тише, однако теперь в голосе куда отчётливее ощущалась та холодная, трезвая злость, с которой обычно произносят приговор. — Нравится тебе это или нет, ты всё ещё моя жена. Не забывай об этом.
После этих слов он резко развернулся и направился к выходу, больше не оборачиваясь, будто ещё один взгляд в их сторону мог окончательно добить остатки самообладания.
Шаги быстро стихли где-то за дверью. Убедившись в наступившей тишине, Паулин спокойно спрыгнула с колен Шион и сразу же направилась к смятой простыне на полу, нагнулась, подхватила её и сжала в пальцах, будто проверяя остаточный след произошедшего. Не задерживаясь ни на мгновение, развернулась и сделала несколько шагов к двери.
Шион приподнялась на локте, всё ещё не до конца выйдя из оцепенения.
— Куда ты? — выдохнула с сорванной хрипотой, пальцы непроизвольно сжали смятую ткань, а взгляд резко дёрнулся вслед.
Пауза легла в комнате тяжёлым, почти плотным слоем, где ещё дрожало эхо сказанного. Паулин медленно склонила голову, на мгновение позволяя усталости проступить сквозь контроль, прикрыла глаза и несколько секунд стояла неподвижно, прежде чем взгляд опустился к собственному животу. Ладонь почти сразу легла на него без лишней демонстрации — как подтверждение уже принятого решения.
— Этот цирк был нужен, чтобы он понял, что допустил тогда, — произнесла она ровно. — Чтобы перестал отрицать свои ошибки. Я не стала бы использовать то, что меня сломало в прошлой жизни. Это был расчёт — заставить его перестать прятаться от прошлого.
Плечо Шион дёрнулось, попытка вмешаться родилась почти мгновенно, но так и не успела оформиться, когда Паулин резко развернулась; взгляд ударил в неё холодно и зло, без единой попытки смягчения.
— Это шанс всё изменить, — произнесла она жёстко. — Прежде чем увидеть новую жизнь, я навещу могилу того, кого потеряла.
Тяжёлый выдох сорвался с её губ, прежде чем она шагнула к двери и остановилась у неё.
— Мне пора, — произнесла она ровно, уже сжимая пальцы на дверной ручке.
Шион на секунду застыла, будто смысл сказанного не сразу пробился сквозь оцепенение. Затем понимание резко ударило, сминая паузу в чистую реакцию — взгляд дёрнулся, дыхание сбилось, а лицо исказилось гримасой неверия.
— Значит ты решила уйти?! — сорвалось у неё резко, с явным недовольством. — Обратно к этим уродам?
Пальцы на дверной ручке неохотно разжались, а голова медленно повернулась к Шион. Холодный взгляд прошёлся по ней без интереса к возражениям.
— Да, — произнесла она ровно, сжав смятую простыню в пальцах и коротким резким движением швырнув её в сторону кровати. — Сожги это недоразумение.
Дверь за её спиной закрылась, сухой щелчок отрезал пространство, будто вместе с ним из комнаты выдернули воздух.
Сначала пришла пустота — ровная, почти привычная телу, слишком быстро узнаваемая как отсутствие того ощущения, к которому она жаждала вернуться все эти годы. Брошенная в неё простыня сжалась в пальцах до онемения и тут же ослабла, будто вместе с уходом Паулин исчезла сама опора.
Дыхание сбилось, плечи ушли внутрь, и тело медленно осело на кровать, уже без плавности — с резким внутренним обрывом. Осознание догнало следом: она остается не с ней, а уходит туда, где однажды всё началось и где её уже однажды не стало.
Сжатие вспыхнуло — простыня сорвалась из пальцев и ударилась в стену. Движение оборвалось. В тишине, заполнившей комнату до краёв, растворился тихий вскрик боли и неверия.
Портал раскрылся беззвучно, разрывая пространство коротким всплеском света, и тут же схлопнулся за спиной, оставив после себя холод, вцепившийся в кожу. Паулин вышла в ночь, не задерживаясь ни на вдох; сорочка тонкой тканью липла к телу, не защищая от ветра, но шаг не замедлялся ни на мгновение, будто движение к цели не требовало подготовки и не имело выбора.
Земля под ногами была сырой, тяжёлой, напитанной дождём и временем. Впереди темнел камень, вросший в почву так глубоко, что граница между памятью и землёй перестала существовать.
Ребёнок умер при родах, и спустя время Синклит забрал и её жизнь — не рядом, а следом, так что место стало общим не от одновременной смерти, а от того, как земля свела их в одну точку. Она остановилась перед камнем без узнавания и без паузы; взгляд прошёл по нему коротко и точно, как по уже известному имени, которое не требует повторного прочтения.
Ветер прошёлся по открытому плечу, холодный и настойчивый, но не изменил её положения. Тело не искало защиты, не смещалось, не отвечало на внешний холод — словно принадлежность к этому моменту уже была отрезана заранее.
Тишина вокруг была плотной, не пустой. В ней не было ожидания — только факт земли, камня и того, что однажды здесь уже закончилось.
Паулин медленно провела ладонью по холодной поверхности камня — по той стороне, где в земле должно было быть тело ребёнка. Движение было почти осторожным, лишённым цели, будто она пыталась запомнить не форму, а сам факт прикосновения. Слёзы не были слышны; они просто появлялись и исчезали, не нарушая тишины.
Позади, за спиной, тьма чуть дрогнула сухим, резким звуком — сталь ударила о кремень, высекая искру. Мгновение спустя вспыхнул слабый огонь от трута: кто-то зажёг огниво, медленно, привычным движением, как будто здесь подобное молчание не было чем-то необычным.
Она резко обернулась. Движение было мгновенным, почти хищным — будто тишина, державшая её секунду назад, треснула и осыпалась; взгляд ударил в темноту, выхватив силуэт у кромки света. Готье стоял так, будто всегда был здесь: свет от огнива медленно добирался до его лица, вырезая из тьмы спокойные, слишком собранные черты, почти издевательски ровные на фоне её сорванного дыхания. Ярость не поднималась сразу — она поднималась медленно, с опасным запозданием, которое всегда предшествует срыву.
— Это очень трогательно, — произнёс он наконец, чуть наклонив голову. В голосе не было ни тепла, ни участия — только сухая, язвительная насмешка, будто он наблюдал сцену, которая должна была растрогать, но не справилась.
Её челюсть сжалась, так сильно, что скулы резко обозначились под кожей. Она не отвела взгляда от камня дольше, чем на мгновение, будто пытаясь удержать себя в том, что ещё не рассыпалось окончательно.
— Проваливай, — бросила она глухо, не оборачиваясь полностью. Голос был ровным, но в нём не осталось ни терпения, ни пространства для него. — Мне не до тебя.
Он чуть поднял взгляд вверх, выдерживая короткую паузу и выпуская дым в холодный воздух, и последний медленно распался над их головами, растворяясь в темноте.
— Я пытался вытащить твоего ребёнка, даже когда ты уже предала всё, что стоило удерживать, — произнёс он ровно, почти без интереса. — Я не ждал от тебя благодарности — её никогда и не было. От тебя всегда оставалось только одно: ненависть, аккуратно вырезающая всё остальное.
Слепое напряжение дрогнуло в теле от его попытки ткнуть в больное; по коже прошёл резкий внутренний спазм, и голос впервые разорвал могильную тишину.
— Ты хреновый доктор, Готье, — выдохнула она резко, с холодной злостью. — Отвратительный.
Он на мгновение замер, затем коротко усмехнулся, будто услышал не оскорбление, а неудачную попытку задеть.
— Разве? — произнёс он спокойно, с ленивой насмешкой, выпуская дым вверх. — Смертные молятся на меня, когда я вытаскиваю их близких из рук смерти, даже когда уже слишком поздно.
Тяжёлый выдох сорвался с её губ, а тело удерживало себя в последнем усилии, чтобы не сорваться и не шагнуть к нему прямо здесь, у могилы — своей и той, что принадлежала её ребёнку.
— Что тебе нужно? — произнесла она сдержанно, но с заметным надрывом в голосе. — Пришёл смотреть на моё горе или тебе просто не хватает зрелищ?
Готье выдержал на ней взгляд — долгий, почти сверлящий, прежде чем так же спокойно докурить, словно ставя точку в разговоре и не считая нужным продолжать. Бычок он бросил нарочито близко к ней — к сырой земле у самой могилы, как знак полного пренебрежения, и тот глухо ударился о почву, пепел осыпался следом.
— Ничего подобного, — произнёс он, усмехаясь. — Я лишь хотел сказать, что рад твоему возвращению.
Он чуть склонил голову — не в уважении, а в демонстративной вежливости, отточенной до издёвки. Показательный поклон вышел коротким, почти небрежным; затем он развернулся и ушёл, не ускоряя шаг, а смех, тихий и почти довольный, остался позади него и растворился в темноте, как будто принадлежал не человеку, а самой земле вокруг.
Ярость не сразу поднялась внутри неё — она сжалась внутри, тяжёлая и плотная, не находя выхода; в воображении уже проступила чёткая, почти ясная картина того, как ломается его шея под её руками, без лишних движений и без сомнений.
— Только свинья вроде тебя способна на такую грязь, — произнесла она глухо.
Бросив взгляд на бычок, она прищурилась; на мгновение в выражении мелькнуло почти удовлетворение — холодное, короткое, без эмоции, с точностью жеста, после чего наклонилась и спокойно подняла его с земли.
Дальше она пошла не к главному входу, а в обход, туда, где находились окна лаборатории Готье, оставшиеся чуть приоткрытыми. Проходя мимо, она не замедлилась ни на шаг. Бычок коротко взлетел в её пальцах и исчез в щели приоткрытого окна, ударившись о поверхность стола внутри.
Без паузы она продолжила путь, и лишь почти неслышный выдох выдал странное, почти довольное облегчение, прежде чем она скрылась в направлении своих покоев.
Лирхт узнал о её возвращении почти сразу. Доклад пришёл без задержки — выверенный, сухой, лишённый лишних оттенков, будто речь шла не о событии, а о факте, не требующем ни оценки, ни отклика. Он не поднялся и не ответил, оставаясь на месте, где его застала новость, словно само движение навстречу было не действием, а внутренним импульсом, который он сознательно удержал. Пространство вокруг него теряло устойчивость времени: минуты переставали следовать друг за другом, распадаясь на разрозненные отрезки без общей линии.
Сон давно перестал существовать как состояние. Третья ночь не приносила усталости в привычном смысле — она размывала границу восприятия, где мысль рождалась с опозданием и не успевала совпасть сама с собой. Тело продолжало действовать по инерции, лишённое права на отдых, и именно в этом несоответствии медленно накапливалось напряжение — обращённое внутрь, в саму структуру контроля, где любое движение начинало звучать как ошибка.
Соракел не появился — он проявился, как всегда проявлялся в моменты, когда внутренний разлом Лирхта становился слишком плотным, чтобы оставаться без формы. Тьма не отделялась от его силуэта: она оставалась с ним, как продолжение, как тень, научившаяся говорить отдельно, но не утратившая принадлежности к источнику. Он не был для Лирхта новым присутствием — это был тот же голос, тот же язвительный отклик, существовавший внутри давно, теперь лишь получивший внешнее очертание, сохранив при этом прежнюю дистанцию между оружием и тем, кто им владеет. Его присутствие ощущалось так же естественно, как мысль, которая уже возникла, но ещё не была осознана. Голос вошёл спокойно, почти лениво, с той знакомой насмешливой тяжестью, в которой всегда скрыто давление.
— Бессмертные зачем-то перенимают человеческое — сон, еду, дыхание, — произнёс он, скользнув взглядом по Лирхту так, будто перед ним был не человек, а система на пределе. — Затем вы превращаете это в необходимость и начинаете страдать не от утраты, а от памяти о том, что это когда-то было вашим: как этот сон у тебя — который тебе не нужен, но от которого ты не отвык.
Лирхт не ответил. Неподвижность не была покоем — скорее плотным состоянием удержания, за которым мысли теряли синхронность с реальностью. Его раздражало не присутствие Соракела, а сам факт того, что его оружие позволяло себе говорить первым.
— Какая досада, — произнёс он тише, с едва заметной насмешкой, в которой не было ни участия, ни интереса. — Грозный командир ломается лишь от самого факта возвращения любимой.
Взгляд медленно поднялся — в этом движении не было ни усталости, ни спешки, только сжатое внутри раздражение. На мгновение в памяти вспыхнуло иное: связь его оружия с оружием Миорель, та самая сцепка, которую он не раз пытался вычеркнуть из логики системы, но так и не смог полностью игнорировать. Вместе с этим пришло холодное, почти спокойное решение напомнить Соракелу о его собственном просчёте. Лирхт смотрел на него так, будто сам факт чужого голоса требовал не ответа, а исправления.
— Возвращение? — произнёс он с отвращением. — Сам-то готов к возвращению своей «любимой»? Пока вернулась только «моя», но скоро сила к ней вернётся полностью.
Холодное желание поставить собственное оружие на место постепенно сменялось яростью — почти незаметно, но неизбежно.
— Если бы ваша «дочурка» не растворилась в душе моей умирающей жены, я бы уничтожил её сам, — губа Лирхта дёрнулась от раздражения. — Надеюсь, она не вернулась и не шляется по этим коридорам и осталась там, где ей место — в небытии.
Он резко поднялся, ударив кулаком по столу так, что напряжение в воздухе дрогнуло и пошло трещиной. Взгляд впился в Соракела, и в этом всём уже не осталось ни холодной иронии, ни расчёта — только сжатая злость, лишённая контроля.
— Мало того, что ты не должен был этого допустить, — бросил он, указывая на него, — так ты ещё и не избавился от неё вовремя.
Короткий, почти нервный смешок вырвался вместе с выдохом; ладонь на мгновение закрыла лицо и тут же была убрана, будто жест был лишним, но уже случился.
— Безымянная… — продолжил он, усмехаясь. — Ты успел каким-то образом создать с ней ребёнка, но так и не узнал её настоящее имя.
Соракел не изменил выражения, но тьма рядом с ним сдвинулась, реагируя на произнесённое имя как на утомительный шум, фиксирующийся автоматически.
— Предсказуемо, — прозвучало спокойно. — Я слышал это сотни раз.
Он сделал паузу, чуть склонив голову, словно примеряя мысль к реальности.
— Ты сам мог бы избавиться от неё, когда была возможность, но не стал. Миорель к ней привязалась, — его желание уколоть постепенно сменялось раздражением. — По поводу имени ты сам всё знаешь, так что упрёки глупы. Скрывать имя оружия — инициатива хозяйки, а не прихоть «Безымянной».
Всё больше возмущаясь от того, что приходится оправдываться за связь с себе подобной, он решил свести тему в другое русло.
— В этот раз было бы разумнее не наблюдать, как всё повторится, — произнёс он отстранённо. — Необходимо ограничить её заранее. Не дать силе вернуться, порождая очередную трагическую иллюзию неприкосновенности.
— Довольно, — отрезал Лирхт прежде, чем тот успел бы продолжить свою речь, — последнее, что мне сейчас нужно, — это советы от железки, возомнившей, что может позволить себе человеческие чувства.
Не дожидаясь ответа, он втянул его обратно. Тёмный силуэт оружия растворился; тьма послушно стянулась и вернулась в исходную форму, будто никогда не покидала хозяина. Комнату заполнил вязкий штиль, но не успел он сделать и выдоха, как в дверь коротко постучали.
Едва створка успела открыться, как внутрь вошла Паулин. Столкнувшись с ней взглядом, Лирхт подавил волну раздражения, неподвижно наблюдая за ней, словно пытался осознать, что именно она намерена предпринять.
— Я пришла сказать, что вернулась, — протянула она, убрав руки за спину и лениво качнувшись на месте.
— Я в курсе… — ответ прозвучал сразу, с едва заметным нетерпением, — Паулин. Так же ты хочешь, чтобы к тебе теперь обращались?
Он сделал шаг вперёд. В его фигуре, в самой тяжести шага читалось глухое отвращение к тому, что ранее разыгралось в доме Шион. Сокращая дистанцию намеренно, Лирхт вынудил её запрокинуть голову, отчего воздух в кабинете стал вязким, почти осязаемым. Чуть прищурившись, Паулин неохотно скользнула по его лицу коротким кивком, после чего медленно двинулась мимо.
Пройдя вплотную, она едва не задела его плечом, полностью проигнорировав застывшее рядом недовольство. Пальцы лениво перебрали разбросанные по столу документы, пока не подцепили один из листов. Развернув бумагу перед собой, Паулин погрузилась в чтение, окончательно вычеркнув Лирхта из пространства комнаты.
— Положи на место, — рявкнул он, сдерживая подступивший гнев из последних сил. — Сейчас же.
Поймав его силуэт боковым зрением, Паулин лишь демонстративно прижала лист к груди, приподняв свободную ладонь в притворной капитуляции. Секундная пауза — и бумага хлёстко полетела прямо в камин.
— Извини, случайно вышло, — проводив взглядом взвившееся пламя, она развела руками и с лёгкой насмешкой произнесла. — Ничего страшного?
Лирхт не успел даже опомниться, как рванулся вперёд, настигая её и впечатывая телом в стену. Его взгляд жёг изнутри.
— Думаешь, если ты вернулась, — прорычал он, — значит, у тебя есть право так себя вести и пытаться давить на моё чувство вины?
Вместо того чтобы попытаться вырваться, Паулин оставалась неподвижной, позволяя ему держать себя, но в следующее мгновение сквозь её тело, а затем и сквозь него самого, плотной волной прошёл её собственный свет и энергия. Это не был удар — лишь безмолвное, осязаемое напоминание, заставляющее Лирхта очередной раз понять, что сейчас перед ним не призрак прошлого.
С хриплым рыком он отшатнулся назад, тяжело дыша и едва не опрокинув кресло.
— Не смей! — заорал он, глядя на её невозмутимое выражение лица. — Слышишь меня? Не смей больше так делать!
Ладонь коротко прикрыла рот, а сама Паулин тихо, искренне рассмеялась, глядя на то, как он пытается перевести дыхание.
— Господи, Mein Schmerzengel[1], почему ты так кричишь? — протянула она, и её голос зазвенел чистой, дерзкой насмешкой. — Прошли столетия, а ты всё ещё не избавился от этой привычки голосить так, что уши закладывает.
Она махнула рукой в его сторону, а плечи начали слегка подёргиваться от смеха.
— Впрочем, надеяться на это, когда ты всю жизнь строишь из себя командира, наивно, — добавила она, слегка наклонив голову. — Связки для того и натренированы, чтобы оглушать других приказами, не так ли?
Его ладони сами потянулись к глазам, на миг жёстко и вплотную закрывая их, словно он пытался физически удержать внутри всё то, что успел испытать за последние дни.
— Не называй меня так, — глухо проговорил он, пока пальцы болезненно сжимали лицо.
Вновь разрывая дистанцию, Паулин почти бесшумно оказалась рядом. Она приподнялась на носочках, чтобы дотянуться до его щеки и едва коснулась кончиком носа, скользя между дрожащих пальцев.
— Почему? — легко выдохнула она прямо ему в кожу. — Тебе же раньше нравилось.
Он чуть раздвинул пальцы и обернулся к ней, смотря так, будто хотел предотвратить любое её следующее действие.
— Раньше… — тяжело произнёс он, стараясь сдерживать вновь подступающее раздражение.
Голова Паулин слегка склонилась вбок, а плечи приподнялись. Наблюдая за Лирхтом, на её лице проскользнула довольная усмешка, в которой читалась реакция — небольшое удовлетворение от того, что удалось его поддеть.
— Ладно, ты не в настроении, да? — голос игриво дрогнул. — Пойду тогда.
В следующее мгновение она развернулась и вприпрыжку направилась к двери, довольная своей маленькой победой.
Едва её шаги растворились в коридоре, Лирхт замер, неподвижно глядя на закрытую дверь, словно её уход вытянул из него последние силы. Медленно повернувшись, он сделал шаг и тяжело рухнул на диван, уставившись в потолок. Трое суток без сна мгновенно взяли своё: тело обмякло, проваливаясь в глухую темноту, но и там не было отдыха — воспоминания хлынули красками, превращая забытье в продолжение пережитого кошмара.
Первой проявилась трава, густая, живая и совсем не колючая. Затем показалось солнце — тусклое, не слепящее. Рядом была она, из плоти и крови, а не призрак прошлого. Миорель лежала на спине, раскинув руки, будто впитывая в себя это огромное небо.
— Тебе не жарко? — спросил он, устраиваясь рядом.
Она потянулась руками и ногами, выдержав короткую паузу, прежде чем ответить.
— Мне не может быть жарко с тобой. Ты вечный лёд, — улыбнулась она, прикрывая глаза. — Только иногда… иногда греешь. Когда забываешь, кто ты.
Его ладони легко коснулись её запястья — тепло, податливо, без малейшего напряжения.
— Знаешь, — прозвучало практически шёпотом. — Я не боюсь умереть, если кто-то будет помнить, как я смеялась.
— Я не позволю тебе уйти, — отрезал он, не допуская этого исхода.
Миорель рассмеялась — звонко и открыто, так, что сухая трава вокруг будто зашевелилась от её смеха, а его ладонь медленно провела пальцами по её щеке, словно в такт звону её смеха.
— Mein Schmerzengel[1], — тихо прозвучало из её уст.
Его лоб прижался к её, их тепло и ритм дыхания смешались. Ладонь медленно скользнула по запястьям и опустилась ниже, к животу, где под кожей отчетливо пульсировало, будто жизнь пробивалась сквозь них.
Глаза резко распахнулись, и тёплое воспоминание растворилось в напряжённой реальности. Бумаги на столе превратились в угрозы, карта на стене — в поле будущей бойни, а кабинет стал тесной клеткой. Только сердце билось слишком быстро, напоминая, как когда-то он лежал рядом с ней в далёком поле. В том самом невозвратном прошлом.
Утро медленно расползалось по комнате, растекаясь серым холодным светом по смятым простыням. Паулин спала на животе, уткнувшись лицом в подушку и раскинув руки. Тяжёлый, вязкий сон без сновидений прочно удерживал тело, ограждая от реальности, пока сухой ровный стук не разорвал тишину.
Она не успела стряхнуть остатки забытья — дверь открылась без разрешения. На пороге стоял Готье. Его камзол выглядел безупречно аккуратным, а лицо выражало нескрываемую радость с оттенком предшествующей издёвки.
— Просыпайся, — произнёс он спокойно, с прагматичной сухостью. — Я привёл твою сестричку. Правда, не думаю, что её текущее состояние тебе понравится.
Паулин медленно перевернулась, устроившись на кровати со скрещенными ногами, и легко упёрлась ладонями в постель. Её взгляд устремился на Готье, оставаясь вопросительным, словно она заранее взвешивала его намерения.
Бросив взгляд в коридор, он коротко кивнул слугам.
— Заносите, — сказал он, едва сдерживая усмешку и предвкушая реакцию Паулин.
Двое слуг показались в проёме, втаскивая завязанный верёвками мешок, и аккуратно опустили его на пол. Готье наблюдал за этим с явным удовлетворением, а его губы растянулись в довольной улыбке.
— Как видишь, она не выдержала, — произнёс он, будто подобный исход его полностью устраивал. — Впрочем, мне надоело каждый раз стабилизировать её.
Она поднялась с кровати. В выражении лица открыто сквозило раздражение — но не из-за принесённого тела, а из-за слишком резкого пробуждения.
— Я так не думаю, — отрезала Паулин.
Подойдя к тумбочке, она подцепила пальцами небольшой нож с фруктовой тарелки и направилась к мешку. Опустившись на колени, провернула клинок в руке и полоснула по тугим верёвкам.
— Жалкая попытка, Готье, — прозвучало с тихой усмешкой. — В следующий раз постарайся получше, если действительно хочешь меня задеть.
Когда все узлы поддались, она аккуратно стянула грубую ткань, приподняв ладонь над замершей Люси. Сквозь тело младшей сестры плотной волной пробежал ослепительный свет — и после хриплого, судорожного вздоха её глаза распахнулись.
— Возвращайся, Люси, — голос прозвучал тихо, но уверенно. — Пудель слишком рано решил радоваться твоей смерти.
Смех рядом ударил во все углы комнаты, звук был холодным и едва скрывающим извращённое удовольствие.
— Какая прелесть, — произнёс он, не выказав ни капли удивления. — Ты даже не успела полноценно вернуться, а уже решила использовать запретное ради собственных целей. Как помню, именно это стало одной из причин, почему Синклит решил тебя убить.
Паулин сделала резкий жест в его сторону, издевательски раскрывая и смыкая пальцы, передразнивая чужую болтовню.
— Бла-бла-бла, Готье, — прозвучало с насмешкой, пока глаза наблюдали за Люси, которая очнулась, хрипела и не могла сложить слоги в слова.
Вторая рука легла сестре под спину, приподнимая её, чтобы усадить.
— Досадно, не так ли? — протянул Готье, лениво наблюдая за ними. — Когда твой ребёнок умирал, ты ещё не владела подобными чудесами.
Внутри мгновенно вспыхнул багровый пожар. Бросив Люси, Паулин сорвалась с места.
— Тварь, — прорычала она с хриплой, едва сдерживаемой яростью, готовая кинуться на него в упор. — Ещё одно слово об этом — и ты сам будешь жрать землю.
Быстрые шаги раздались в коридоре. Паулин и Готье одновременно обернулись, и через мгновение на пороге появился Лирхт. Тяжёлый взгляд коротко прошёлся по ним, прежде чем замереть на Люси.
— Какого чёрта? — прорычал Лирхт, и вся накопленная ярость сжалась в его голосе. — Ты смеешь повторять это после того, как однажды это привело тебя к гибели? Думаешь, Синклит не узнает? Твоя проклятая сила ощущается даже за пределами этих земель, особенно когда ты совершаешь подобное святотатство!
— Нахрен твой Синклит! — перебила она прежде, чем он успел продолжить. — Если ты думаешь, что после возвращения я буду прятаться — глубоко ошибаешься. Как только силы полностью вернутся, я вырежу каждую засевшую там падаль.
Её слова заставили его замереть, и на лице проступило растерянное, дикое непонимание.
— Дура! — Лирхт сорвался на крик и дёрнулся к ней. — Неужели тебя и правда нужно держать на цепи, как бешеную шавку, чтобы ты прекратила кому-то что-то доказывать?
Смех Готье снова разрезал тишину, противно ударив по нервам.
— Так значит… — протянул он, искренне наслаждаясь её слепой уверенностью. — Ты планируешь взять реванш, Паулин?
Резко развернувшись, Паулин принялась швырять в них первые попавшиеся под руку вещи. В Лирхта и Готье полетело всё подряд: гранёные хрустальные кубки, тяжёлые фолианты в кожаных переплётах, фарфоровые баночки с притираниями и костяные гребни, сметённые с туалетного столика.
— Проваливайте из моих покоев, уроды! — выкрикнула она, и её голос дрожал от закипающей ярости. — Я не собираюсь перед вами отчитываться!
Люси схватилась за голову, не выдерживая шума. С её губ сорвалась отчаянная, тихая просьба остановиться. Слова давались с трудом, и её тут же шумно вывернуло прямо на пол.
Паулин брезгливо скользнула взглядом по сестре, задержавшись на грязной луже у её коленей, после чего снова хмуро уставилась на Лирхта и Готье.
— Я сказала — убирайтесь, — прозвучало глухо, но всё с той же яростью. — Не видите? У меня воссоединение с сестрой.
Кулаки Лирхта сжались до побелевших суставов, а после палец ткнул в сторону Паулин.
— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — голос вышел сдавленным.
Развернувшись, он стремительно двинулся к выходу, но у самого порога на секунду обернулся в сторону Готье и замерших слуг, давая понять, что те тоже уходят.
С затянувшимся, демонстративным вздохом Готье покачал головой и последовал за ним, увлекая за собой слуг, до того изображавших статуи, лишь бы не оказаться крайними, а теперь с облегчением поспешивших прочь.
Когда шаги в коридоре затихли, Паулин подошла к двери и с силой захлопнула створку. Оглушительный грохот ударил по стенам, и с губ Люси сорвался новый страдальческий стон.
[1] Мой ангел боли.
Следующие два дня Паулин почти всё время проводила рядом с Люси.
Она не исчезала из поместья. Несколько раз в день Паулин проходила по коридорам, спускалась к лекарям, принимала подносы у слуг, коротко отвечала на необходимые вопросы и каждый раз возвращалась наверх раньше, чем разговор успевал стать настоящим. Дверь в покои Люси закрывалась за ней мягко, без хлопка, но этот звук постепенно начал раздражать сильнее удара: за ним исчезали все попытки добиться от неё объяснений, распоряжений или хотя бы простой реакции.
Лекари входили только после разрешения. Слуги меняли воду под её взглядом. На второе утро к двери прислали посыльного с просьбой явиться к Лирхту: речь шла о предстоящем Совете, о положении Люси, о необходимости заранее согласовать формулировки. Он говорил ровно до того мгновения, пока взгляд Паулин не скользнул мимо него и не задержался на фарфоровой вазе у стены.
Посыльный почти невольно уловил направление этого молчаливого намёка. Недавний скандал с прежним слугой всплыл не чёткой картиной, а обрывками чужих пересказов: вода на полу, мокрые цветы среди осколков, разбитый фарфор у порога и люди, которые потом убирали всё это молча, будто боялись оставить на камне даже лишний звук. Следом поднялось другое, совсем свежее: утро, когда Готье принёс в дом мёртвую Люси, сорванные голоса, тяжёлые удары предметов о стены, а после такой удар двери, что в коридоре дрогнули рамы. Прислуга шепталась, что Паулин швыряла в братьев всё, до чего могла дотянуться, и посыльному хватило этой служебной хроники, чтобы понять значение фарфоровой вазы у стены.
Ком подступил к горлу раньше, чем он успел закончить фразу. Горло сжалось сухо и болезненно, плечи едва заметно поднялись, а взгляд беспомощно метнулся от фарфоровой вазы к неподвижной Паулин и тут же сорвался вниз, к каменному полу. Вся служебная уверенность, с которой он вошёл сюда минуту назад, осыпалась без звука. Поклон вышел быстрым, сдавленным; посыльный отступил к двери и вышел, оставив просьбу Лирхта медленно растворяться в воздухе комнаты, где ничего не разбилось только потому, что он вовремя замолчал.
Паулин обернулась только после того, как шаги посыльного стихли за дверью. Несколько мгновений она смотрела на закрытую створку, словно проверяла, не понадобится ли всё-таки довести намёк до действия. Тишина в комнате снова выровнялась, вода в вазе стояла неподвижно, белые цветы у стены казались почти невинными.
Сзади раздался слабый хрип.
Звук был сухим, неприятно живым. Лицо едва заметно скривилось от недовольства: тело сестры выбрало самый неудачный момент, чтобы напомнить о себе. Только после короткой паузы она взяла графин и наклонила его над стаканом; вода потекла тонкой прозрачной струёй, спокойно и ровно.
Вернувшись к постели, она приподняла Люси за плечи и поднесла стакан к её губам. Та сделала несколько мелких, жадных глотков; часть воды стекла по подбородку к шее. Большой палец стёр мокрый след с кожи почти машинально, без нежности и без грубости, как убирают помеху, после чего взгляд наконец опустился к её лицу. Дыхание постепенно выравнивалось, а мутная растерянность в глазах снова начинала собираться в узнавание. Губы Люси дрогнули. Вопрос ещё не оформился, но уже проступил в лице: в слабом напряжении бровей, в попытке глубже вдохнуть, в пальцах, чуть сильнее сжавших простыню.
Ладонь зависла над её лицом прежде, чем она успела что-либо сказать. Свет прошёл тонкой золотистой дымкой от пальцев к вискам, мягко накрыл глаза и окончательно стянул остатки ясности в сон.
— Спи, — сказала Паулин тихо.
Ресницы дрогнули в последней попытке сопротивления. Пальцы на простыне медленно разжались, дыхание стало ровнее, глубже, покорнее. Через несколько мгновений Люси уже спала. Паулин убрала руку, посмотрела на потускневшее свечение на собственной коже и медленно сжала пальцы, будто стирала с них остатки чужой слабости.
К рассвету следующего дня Паулин уже не находилась у постели. Она стояла перед зеркалом, медленно застёгивая высокое белое платье с золотой вышивкой. Ткань ложилась строго; золото поднималось от пояса к груди тонкими лучами, повторяя гамму дома Ленц так точно, что любой старший представитель рода счёл бы этот выбор знаком готовности говорить от имени крови.
Створка окна была приоткрыта. Утренний ветер тронул штору изнутри, вздул тяжёлую ткань и бросил в комнату запах влажного камня, сырой зелени и лошадиной упряжи. Паулин подняла голову, задержалась на этом движении на несколько мгновений, затем подошла к окну и посмотрела вниз.
У парадного входа стоял экипаж Альвескардов: тёмный, высокий, с матовым блеском лакированных дверец. На боковой створке выделялся герб дома: чёрное поле с кроваво-бордовым знаком. Ранний свет неровно ложился на влажный камень; лошади переступали в упряжи, били хвостами по бокам, вздрагивали кожей. Слуги у ступеней стояли неподвижно, ожидая приказа.
Возле раскрытой дверцы ждал Лирхт, почти не отделяясь от тёмного корпуса экипажа. Чёрная одежда забирала в себя утреннюю серость, лицо оставалось неподвижным, а ладонь спокойно лежала на раме, будто именно это лёгкое касание удерживало отъезд на месте. Его взгляд поднялся к окну сразу, встретил её без промедления, и само расстояние между ними вдруг стало острее: стекло, высота, влажный воздух двора не смягчали столкновение, а только делали его холоднее. Внизу натянулись поводья, одна из лошадей вскинула морду, металл упряжи коротко звякнул.
Дверца оставалась открытой, но её уже не держали как приглашение. Лирхт чуть сместил ладонь по раме, и слуга у ступеней сразу подался вперёд, уловив движение раньше, чем оно успело стать приказом. Кучер обернулся через плечо, поводья натянулись ещё сильнее, лошади беспокойно переступили на камне. Всё внизу сдвинулось на полшага к отъезду, кроме самого Лирхта: он продолжал смотреть вверх с тем неподвижным спокойствием, в котором не оставалось места ни просьбе, ни ожиданию сверх отмеренного.
Паулин не отошла от окна. Взгляд остался на Лирхте, спокойный и неподвижный. Рука медленно ушла в сторону, скрылась из поля зрения, а затем вернулась уже с тонким кинжалом в пальцах. Она подняла клинок чуть выше, ровно настолько, чтобы металл стал виден с двора, и задержала его между собой и стеклом, как молчаливое уточнение к предстоящему Совету.
Кинжал исчез под рукавом бело-золотого платья так же спокойно, как появился. Пальцы Лирхта на раме дверцы сжались глубже; костяшки на мгновение побелели, выдавая единственное движение, которое он себе позволил. Паулин продолжала смотреть вниз, не торопясь выполнить чужой отсчёт, и последние мгновения ожидания вытянулись до неприятной тонкости.
Створка окна распахнулась шире. Ветер сразу ударил в комнату, подхватил край платья, шевельнул белую ткань у ног. Паулин поставила ладонь на подоконник, легко перенесла вес вперёд и шагнула наружу так спокойно, будто перед ней был не верхний этаж, а последняя ступень лестницы.
Воздух на мгновение поднял платье вокруг неё бело-золотым всплеском. Камень двора приблизился резко, влажные плиты блеснули под утренним светом, а слуги у ступеней отпрянули слишком поздно, успев только раскрыть рты. Она приземлилась почти бесшумно; подол опал вниз сразу, тяжело и строго, возвращая фигуре прежнюю собранность.
Сначала был поправлен рукав, под которым прятался клинок, затем поднялась голова, и взгляд ударил в Лирхта уже с уровня двора. Теперь между ними не оставалось ни высоты, ни стекла, ни утренней прохлады у окна. Только влажный камень под ногами, раскрытая дверца экипажа и расстояние, которое им всё равно предстояло пройти друг к другу.
Первый шаг лёг на камень почти тихо. Расстояние начало сокращаться медленно, без спешки, словно она позволяла его отсчёту продолжаться, но уже на своих условиях. Слуга у дверцы опустил глаза и отступил в сторону. Ладонь Лирхта на дверце расслабилась не сразу, с короткой задержкой, слишком малой для чужого внимания и слишком заметной для неё. Экипаж ждал раскрытой тёмной пастью, отмеченной кроваво-бордовым знаком дома.
Она оказалась рядом почти бесшумно, и только лёгкое движение подола по влажному камню выдало последний шаг. Голова чуть склонилась, взгляд ушёл в тёмное нутро кареты, где третье место оставалось пустым.
— Где пудель? — прозвучало негромко. — Решил пропустить столь важное заседание?
Лирхт убрал руку от дверцы, но движение тут же оборвалось. Кисть застыла у бедра, пальцы сжались коротко и жёстко, словно прозвище задело не слух, а нерв под кожей.
— Пуделю там делать нечего, — произнёс он ровно. — К тому же он счёл свои нынешние занятия важнее политики.
Взгляд медленно вернулся из глубины экипажа к Лирхту. Улыбки не было, но в глазах на мгновение проступило холодное, почти ленивое удовлетворение, будто отсутствие Готье оказалось единственной внятной милостью этого утра.
— Славно, — сказала она и первой поднялась в экипаж, не дожидаясь ни руки, ни приглашения. — Знаешь ли, это даже радует. После моего возвращения он уже успел надоесть.
Она опустилась на сиденье небрежно, почти развалившись, насколько позволяли платье и узкое пространство кареты. Лирхт вошёл следом; дверца закрылась за ним глухо, отрезав влажный двор, слуг у ступеней и утренний воздух, в котором ещё держалось короткое послевкусие её прыжка.
Паулин сидела за столом Совета, подперев щёку ладонью, и слушала, как голос Лирхта ровно скользит по залу. Бело-золотое платье дома Ленц лежало на ней строго, почти безупречно; высокая горловина закрывала шею, рукава скрывали запястья, золотая вышивка поднималась по ткани тонкими лучами. Взгляды представителей домов то и дело возвращались к этим цветам, задерживались на них чуть дольше, чем требовала приличность, затем спешно уходили к бумагам, печатям и собственным сцепленным пальцам.
Ситуация обсуждалась кругами, вновь и вновь возвращаясь к началу. Обстоятельства возвращения Люси Ленц. Правовые последствия её появления. Временное закрепление статуса дома. Отсутствие действующего главы. Спорность прежних решений. Невозможность передать власть Паулин Ленц, уже связанной браком с Лирхтом Альвескардом и носящей ребёнка его линии. Необходимость официального представительства до завершения внутреннего разбирательства. Каждая формулировка ложилась сухо, без дрожи и лишнего нажима, но от этой ровности в зале становилось только теснее.
Кресло Альбрехта Райнильда скрипнуло резко, но Лирхт даже не повернул голову в его сторону. Он договорил фразу до конца, не меняя ни тона, ни положения руки на документах, будто чужое раздражение не имело веса рядом с тем, ради чего он вообще пришёл в этот зал. Сейчас его интересовали не обиды Райнильдов и не уязвлённое достоинство смертных представителей домов. Его интересовали земли Ленц, пустующее место главы и та форма власти, которую можно было закрепить прежде, чем Паулин успеет превратить её в пепел.
— Скажи, — произнёс Альбрехт, с раздражением в голосе, — моё присутствие здесь действительно необходимо после всего, что успело раскрыться на прошлом заседании?
Несколько взглядов тут же ушли к нему. Кто-то отвёл глаза первым, кто-то, наоборот, замер в ожидании ответа. Альбрехт не опустил головы. Раздражение уже прозвучало вслух; отступать было поздно.
Пальцы перелистнули страницу, будто вопрос касался не человека за столом, а очередного пункта повестки. Только дочитав строку до конца, Лирхт закрыл папку и посмотрел на него.
— Мне насрать, Альбрехт, — произнёс он спокойно. — Хочешь сидеть здесь — сиди. Хочешь уйти — уходи. На обсуждение это никак не повлияет.
Рука Паулин медленно соскользнула со щеки; она сложила руки на столе и опустила на них лицо, будто услышанное требовало от неё отдельного усилия, чтобы не нарушить остатки приличия. Плечи дрогнули, затем снова, и несколько человек за столом уже начали осторожно коситься в её сторону, когда над сложенными руками поднялся указательный палец.
— Слушай, Альбрехт, — произнесла она глухо, всё ещё не поднимая головы, — предложение насчёт твоего племянника ещё в силе?
Сама формулировка, едва прозвучав, будто дорисовала в её воображении дальнейшую картину: лица Совета, тишину над столом, Лирхта напротив и известие о том, что наследница Ленц решила развестись, уйти к Райнильдам и разделить собственные земли под носом у Альвескардов. Смех всё-таки прорвался из-под рук, сначала приглушённый, потом уже почти открытый; Паулин подняла голову, прикрыла рот пальцами и на несколько секунд зажмурилась.
— Нет, подожди… — выдохнула она сквозь смех. — Чем больше я об этом думаю, тем лучше звучит. Я могу развестись, земли поделим пополам. Как тебе идея?
В лице Лирхта почти ничего не изменилось, но ярость проступила в неподвижности резче, чем могла бы проступить в крике; пальцы на папке сжались так, что край бумаги слегка смялся.
— Закрой рот, — произнёс он тихо.
Смех прорвался новой волной, громче и уже совершенно несдержанно. Откинувшись на спинку кресла и прикрыв губы пальцами, Паулин будто пыталась сохранить хоть остаток приличия и нарочно не справлялась.
— Ну вот, — сказала она, вытирая уголок глаза. — Муж злится, а я всего лишь хотела поднять окружающим настроение. Был бы тут пудель…
— Был бы тут пудель — и что? — слова ударили сразу, резче, чем требовала того ситуация.
Смех почти сошёл с её лица. Его бурная реакция, одна из тысяч похожих и всё равно узнаваемая до боли, будто на мгновение задела что-то личное, старое, неприятно живое.
— Был бы тут пудель, — произнесла она мягко, уже без прежнего смеха, — он непременно посмеялся бы над моей шуткой.
Тишина за столом стала неловкой, слишком явной для комнаты, где каждый привык прятаться за формулировками; несколько взглядов снова ушли в документы, кто-то слишком тщательно поправил ворот одежды, Лирхт остался неподвижен, и только Шион негромко кашлянула, возвращая разговору хоть какую-то форму.
— Я принесла из твоего дома то, что ты просила, — сказала она.
Паулин перевела на неё взгляд и коротко кивнула. Ладонь раскрылась над столом без лишнего жеста, будто это движение было оговорено заранее; Шион достала кольцо и легко подбросила его через стол. Золотой отблеск коротко мелькнул в воздухе, прежде чем металл лёг точно в раскрытую ладонь, и пальцы сразу сомкнулись, скрывая кольцо от чужих взглядов.
— Признаться, мне очень нравится это обсуждение и общество, — произнесла Паулин почти сразу после того, как родовой перстень лёг в её ладонь. — Однако, раз уж меня решили не спрашивать, придётся самой высказать своё мнение.
Свободная рука опустилась к подолу платья. Ткань поднялась выше, открывая бедро, где клеймо дома Ленц занимало почти всю переднюю часть кожи: вытянутый знак, вросший в тело не украшением, а приговором. Взгляды сами собой потянулись следом, и никто не успел понять, что именно она собирается сделать, пока клинок уже не оказался в руке.
Паулин наклонилась ниже и провела лезвием по краю клейма с пугающей, почти хирургической точностью. Кожа разошлась сразу, широко и мокро; кровь хлынула не тонкой линией, а тяжёлыми горячими потёками, мгновенно пачкая бедро, чулок и белый край платья. Клинок пошёл дальше, отделяя знак от тела вместе с плотным лоскутом живой кожи, и тишина за столом сломалась короткими вздохами, скрипом кресла, чужим подавленным звуком, который никто не решился превратить в слово.
Лицо тут же побледнело, а пальцы на рукояти на мгновение сжались так, что костяшки стали почти прозрачными. Завершив разрез, она отложила кровавый лоскут рядом с родовым перстнем, затем резким движением оторвала широкую полосу от подола платья и начала туго перетягивать бедро. Бело-золотая ткань быстро темнела от крови, но руки оставались ровными, будто она перевязывала не рану, а лишь последствия принятого решения.
Шион вскочила так резко, что кресло наклонилось и ударилось о пол позади неё.
— Что это значит? — голос Шион прозвучал резко, почти зло. — Я думала, ты собираешься заявить о своих правах. Ты для этого потребовала принести тебе родовой перстень?
Пальцы затянули последний узел. Ткань успела уже полностью пропитаться кровью, когда Паулин подняла родовой перстень и небрежным движением бросила его в сторону Лирхта.
— Если захочется, можешь забрать и клеймо, — произнесла она, кивнув на кровавый лоскут кожи на столе.
Взгляд медленно скользнул к Шион. В выражении лица проступили усталость и явное нежелание продолжать этот разговор.
— Я, вроде, достаточно чётко изложила свою позицию ещё в прошлый раз, — сказала Паулин, вытирая проступивший на лбу пот. — Мне плевать, что будет с землёй.
— Поэтому ты решила просто отдать ему то, что твоя семья строила веками? — резко бросила Шион, уже не пытаясь скрывать злость. — Могла хотя бы передать это мне, чтобы не осквернять память матриархов!
Голова Паулин отрицательно качнулась. Раздражение наконец перестало прятаться за спокойствием.
— Если ты не согласна, можешь повоевать с ним за это право, — произнесла она так буднично, будто речь шла о сущем пустяке. — В чём проблема, Шион?
Пальцы Шион вцепились в край стола, жилы проступили на руках, а лицо исказилось от ярости, в которой смешались обида, усталость и разочарование.
— Повоевать? — почти выплюнула она это слово. — Я триста лет сохраняла это для тебя, Паулин. Триста лет надеялась, что с твоим возвращением всё наконец встанет на место, а ты сидишь здесь и бросаешь ему земли так же легко, как только что бросила этот перстень!
Перстень уже крутился в пальцах Лирхта, а поднятая ладонь резко остановила дальнейшую вспышку.
— Довольно, Шион, — произнёс он с плохо скрываемым удовлетворением. — Ты её слышала.
Несколько мгновений она молчала не от покорности, а от невозможности сразу подобрать слова. Взгляд метнулся к Лирхту, затем обратно к Паулин, будто разум всё ещё пытался найти в происходящем хоть какую-то логику.
Та лишь повела плечом, отсекая обвинения и явно начиная скучать от самого факта этого разговора.
— Что ты хочешь от меня услышать? — спросила она ровно. — Надеяться на это было глупо, Шион. Ты знала, что после возвращения я рано или поздно снова окажусь рядом с ними. Мне лишь не хочется изображать страдалицу и делать вид, будто со мной произошла какая-то чудовищная несправедливость.
Лирхт поднялся без спешки. Перстень исчез в его ладони, пальцы другой руки спокойно расправили край рукава, затем легли на застёжку камзола, будто речь шла не о передаче власти над чужими землями, а о незначительной складке на одежде.
— В таком случае, полагаю, Совет можно считать завершённым, — произнёс он, подводя итог удачно сложившейся для него партии. — Очевидно, твоё регентство, Шион, с этого дня переходит ко мне.
Несколько шагов сократили расстояние между ним и Паулин, уже успевшей подняться с места и встать у выхода вполоборота к залу; ладонь легла на её талию уверенно и спокойно, словно происходящее давно стало свершившимся фактом.
— Дальнейшие распоряжения будут подготовлены в надлежащем порядке, чтобы ребёнок, которого носит Паулин, впоследствии смог вступить в права дома Ленц, — усмешка тронула его губы. — Либо я сожгу эти земли за ненадобностью… Я подумаю.
После этого они пересекли зал и скрылись за дверями, оставив после себя кровь на полу, опрокинутые ожидания и слишком много вопросов, на которые уже никто не получит ответа. Присутствующие проводили их взглядами, затем Альбрехт медленно повернулся к Шион.
— Выходит, ставки на возвращение жрицы не оправдались, дорогая? — злорадно сорвалось с его губ.
Ярость вновь хлынула по лицу Шион; ладони метнулись в неконтролируемом жесте в его сторону.
— Немедленно заткнись, Альбрехт, — голос вышел с хрипом. — Клянусь, ещё одно слово, и я убью тебя прямо здесь.
Насмешка мгновенно исчезла с его лица, а тишина вновь опустилась на зал. Архивариус тяжело выдохнул над своими записями, пока шаги уже окончательно растворялись где-то в коридорах замка.
К вечеру боль в ноге стала глухой и ровной. Повязку пришлось сменить дважды; кровь уже не текла так обильно, как сразу после Совета, но ткань всё равно продолжала темнеть быстрее, чем хотелось бы.
Приказ перевести Люси в другие покои был отдан сразу после возвращения домой. Несколько служанок перенесли всё немногое, что успело закрепиться за ней за время пребывания в поместье, после чего комната Паулин снова начала принадлежать только ей одной.
Сидеть в кресле не получалось. Кровать тоже не принимала тело спокойно: стоило лечь, как боль в бедре начинала тянуть сильнее, а тишина вокруг становилась слишком плотной. Паулин отбросила книгу, так и не дочитав строки, и перебралась на широкий подоконник. Холод камня прошёл через ткань платья, но это оказалось терпимее ожидания. Перевязанная нога свесилась вниз и начала мерно покачиваться в воздухе; движение то ускорялось, то сбивалось, выдавая больше, чем позволило бы лицо.
Шаги в коридоре проступили сквозь тишину постепенно, сначала почти неразличимо, потом ближе, твёрже, знакомее. Нога замерла сразу. Пальцы на краю подоконника разжались, спина выпрямилась, дыхание стало ровнее. Лицо приняло скучающее выражение раньше, чем тень остановилась у двери; подбородок лёг на ладонь, взгляд лениво ушёл к окну, будто приближение за порогом лишь слегка нарушило её вечер.
Молчание затянулось. Она всё ещё не оборачивалась, но с каждой минутой её сдержанность таяла всё заметнее. Сначала она позволила ему подойти ближе, потом перестала отстраняться от прикосновений. Его губы коснулись её ноги чуть выше икры — осторожно, почти вопросительно. Затем ещё раз, медленно поднимаясь к месту, где когда-то было клеймо. Паулин лишь на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь сохранить остатки привычной осторожности, но и она постепенно ускользала.
— Я скучал по тебе, — тихо произнёс Лирхт, наконец поднимая взгляд на её лицо.
Паулин наконец повернула к нему голову. В уголках губ уже пряталась довольная улыбка, которую она явно пыталась скрыть, но получалось не слишком убедительно. Она недовольно выдохнула через нос и прищурилась.
— Так скучал, что не хотел, чтобы я возвращалась? — спросила она с нарочитой укоризной.
Он едва заметно качнул головой.
— Это неправда, — еле слышно добавил он.
Поднявшись, он осторожно взял её руку в свою. Его взгляд на мгновение задержался на её лице, а затем он склонился и коснулся губами тыльной стороны её ладони — мягко, бережно и чуть дольше, чем требовала простая вежливость.
Она смотрела на него ещё несколько секунд, словно собираясь продолжить упрямиться, но затем тихо вздохнула. Она медленно вытащила свою ладонь из его руки и протянула к нему обе руки — на этот раз без колебаний. Лирхт замер лишь на мгновение, а затем шагнул ближе и подхватил её на руки. Сразу прижавшись к нему, Паулин обвила руками его шею и уткнулась лбом в плечо, пока её ноги оторвались от подоконника и мягко качнулись в воздухе.
— Вот так гораздо лучше, — пробормотала она и довольно выдохнула ему в шею.
Вся его прежняя неторопливость исчезла без следа. Движения стали быстрыми, почти порывистыми, но в них по-прежнему чувствовалась осторожность. Не выпуская её из рук, Лирхт направился к кровати. Подойдя ближе, он бережно опустил её на мягкое покрывало, словно боялся причинить ей хоть малейший дискомфорт.
На мгновение задержавшись рядом, он провёл ладонью по её волосам и внимательно посмотрел ей в лицо, словно хотел убедиться, что она больше не собирается спорить. Когда он слегка наклонился к ней, она вдруг сама взяла его лицо в ладони и мягко коснулась его губ. Он ответил без колебаний, притянув её ближе, и поцелуй постепенно стал глубже.
Будто наверстывая время, которое им пришлось провести в разлуке, они словно жадно цеплялись друг за друга, не желая отпускать ни на мгновение. В движениях уже не осталось прежней скованности — лишь знакомое желание быть рядом. Иногда их руки сталкивались, и тогда кто-нибудь невольно улыбался, прежде чем вновь сократить разделявшее их расстояние. Дыхание становилось всё глубже и громче, всё труднее поддаваясь контролю. Каждое прикосновение будто только усиливало это нарастающее напряжение, заставляя их снова и снова искать единения.
Неожиданно Паулин упёрлась ладонью ему в грудь и резко оттолкнула. Лирхт замер, растерянно моргнув, словно не сразу понял, что произошло. На одно короткое мгновение во взгляде мелькнуло беспокойство, но прежде чем прозвучал хоть какой-то вопрос, она перехватила его за плечи и, воспользовавшись замешательством, заставила перекатиться на спину. Через секунду сверху уже прижимало к постели колено, пальцы удерживали за плечо, а торжествующий взгляд ясно давал понять: его попытка извиниться была услышана, но темп теперь будет задавать она.
— Вот как? — непроизвольно улыбнулся он.
— Именно так, — ответила она, слегка приподняв подбородок.
Его взгляд оставался мягким и внимательным, без малейшей попытки остановить её или вмешаться в происходящее. Ладони медленно скользнули вдоль её талии вверх и замерли у груди. Тёплые пальцы едва заметно двигались при каждом её вдохе, ощущая, как под ними поднимается и опускается её тело. Его прикосновения оставались неторопливыми и осторожными, а взгляд не отрывался от её лица, внимательно следя за каждой переменой эмоций.
В движениях Паулин появлялась всё большая уверенность, а вместе с ней — знакомое ощущение, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Оно возникло внезапно, как и раньше: словно между ними натянулась невидимая нить, мгновенно передававшая каждую эмоцию, каждый всплеск чувств, каждое изменение дыхания. Тепло прокатилось между ними мощной волной, захватывая сознание и смешивая чувства настолько тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивается он и начинается она.
Следующая волна накрыла их без плавности — сильная, стремительная, лишающая возможности думать. Паулин невольно подалась навстречу и впилась пальцами в его плечи, ощущая, как сладкая дрожь разливается внутри, захватывая каждую мышцу. Лирхт резко втянул воздух и на мгновение зажмурился. В груди гулко отдавался бешеный ритм сердца, а накопившееся напряжение натянулось до предела.
Ещё миг — и нарастающее ощущение стало невозможно сдерживать. Она попыталась сохранить контроль, продлить это состояние хотя бы на несколько секунд, но оно уже ускользало из-под власти разума. Внутри вспыхнуло ослепительное тепло, стремительно разлетевшееся по всему телу. Она судорожно прижалась к нему, и на несколько мгновений они замерли, крепко обняв друг друга, захваченные одной и той же неотвратимой волной. Мир растворился, оставив лишь жар, пронзительную вибрацию под кожей и низкий стон, вырвавшийся прежде, чем кто-либо успел его остановить.
Постепенно всё начало отступать: дыхание ещё сбивалось, но мысли понемногу возвращались на свои места, принося вместе с собой лёгкое, почти невероятное облегчение. Паулин медленно выпрямилась над ним, опираясь ладонями о постель по обе стороны от его плеч, и посмотрела сверху вниз; в её взгляде неожиданно появилось что-то почти счастливое — тихое, светлое, без привычной настороженности, а на губах мелькнула едва заметная улыбка.
Лирхт ответил ей таким же спокойным взглядом, но затем что-то в его выражении изменилось. Внимание словно переключилось, и он осторожно поднял руки, взяв её за запястья. Несколько мгновений он задумчиво рассматривал её руки в своих, словно о чём-то размышляя, прослеживая взглядом каждую мелочь и будто пытаясь прийти к какому-то выводу.
— Всё же нет, — тихо произнёс Лирхт.
Непонимающе моргнув, она вопросительно посмотрела на него.
— Нет? — переспросила она.
Едва вопрос повис в воздухе, как его пальцы крепче сомкнулись на её запястьях, и из-под ладоней потекла тьма — густая, живая, похожая на чёрный дым; она мгновенно поползла выше, охватывая предплечья сложным узором из чёрных линий, а по телу прокатилась холодная волна. Внутри всё рухнуло: тепло его присутствия рядом, ощущение связи, успевшее ослепить её настолько, будто он снова был рядом, как прежде, — всё исчезло прежде, чем она успела за это ухватиться.
Следом пришла пустота — резко и внезапно, словно вымывая из неё привычное ощущение силы и оставляя после себя лишь глухую тишину. Паулин замерла, не сразу понимая, что именно изменилось. Когда осознание наконец пришло, в груди мгновенно вспыхнула ярость. Почти одновременно с этим на запястьях сомкнулись плотные кольца. Они быстро растворились без следа, но ощущение тяжёлых оков осталось настолько отчётливым, будто те всё ещё сжимали кожу.
Она дёрнулась на месте, отказываясь верить, что её действительно лишили того, что всегда принадлежало ей. Сначала дыхание сбивалось на тяжёлые вдохи и выдохи, затем ладони лихорадочно ощупывали тело, пытаясь уловить хоть какой-то отклик, но его больше не было.
Руки вырвались из его хватки, и первый удар прилетел тут же. Ладонь с размаху врезалась ему в плечо, затем вторая, уже сильнее, пришлась в грудь; третий удар метил выше, почти к лицу, но Лирхт перехватил запястья и приподнялся, удерживая её на себе. Раздражённый выдох обжёг ей лицо почти одновременно с тихим, отсекающим приказом.
— Прекрати истерить, — произнёс он, сжимая её руки сильнее.
Слёзы хлынули из глаз, дыхание окончательно сбилось, а взгляд метался между ним и пустотой над его плечом, будто каждое возвращение к его лицу причиняло нестерпимую боль.
— Тварь… — выдохнула она сквозь сжатые зубы. — Я тебе доверилась… Выбрала перед всеми на Совете…
Она снова рванулась из хватки, но единственное, чего удалось добиться, — сократить расстояние между лицами почти до дыхания.
— Ты посмел запечатать мою силу… — слова вышли тяжело, с хрипом. — Притворился, что я нужна тебе, чтобы провернуть это… Подлый ублюдок.
Потеряв остатки терпения, Лирхт резко оттолкнул её от себя и поднялся на ноги. Матрас тяжело скрипнул под её спиной, пока он молча поднял с пола одежду и начал неторопливо одеваться, спокойно и безразлично, будто ничего из произошедшего не заслуживало ни спора, ни сожаления.
— Если сила управляет тобой, а не ты ею, значит ты её недостойна, — произнёс он, застёгивая манжету и не оборачиваясь. — Остальное меня не интересует.
Пальцы Паулин медленно поднялись к волосам и вцепились в них с такой силой, что несколько прядей выскользнули между ними. Из её груди вырвался смешок, за ним последовал ещё один, и уже через мгновение она смеялась в полный голос.
Смех звучал надломленно и истерично, то затихая, то вновь накатывая волной, заставляя её сгибаться пополам и закрывать лицо ладонью. Слёзы продолжали течь по щекам, смешиваясь с этим смехом, пока разум отчаянно отказывался принять произошедшее.
Громкий хлопок двери оборвал истерику. Паулин замерла, медленно опустила руки и устремила взгляд в потолок. Слёзы иссякли, неверие тоже, оставив после себя лишь звенящую тишину и выжженную пустоту внутри — словно вместе с этим последним звуком исчезло всё, что ещё казалось ей реальным между ними.
Ночь прошла без сна.
Первый лист отправился в стену ещё до того, как было дописано первое предложение. Второй прожил ненамного дольше. Третий оказался разорван пополам. Четвёртый она смяла сразу после обращения. Каждая попытка изложить произошедшее разбивалась о собственные эмоции.
К рассвету возле стены скопилась целая куча искалеченной бумаги. Одни листы были разорваны, другие смяты, третьи густо перечёркнуты так, что сквозь чернила невозможно было разобрать ни слова. Пузырёк успел опрокинуться дважды, и чёрные пятна растеклись по полу, пачкая всё вокруг.
Паулин сидела прямо на полу, скрестив ноги возле окна. Волосы окончательно растрепались за ночь, повязка на бедре успела пропитаться кровью ещё сильнее, бедро ныло, а глаза болезненно горели от усталости.
Очередной лист лежал перед ней уже почти час — единственный и последний вариант, который наконец не вызвал желания немедленно порвать его на части. Она перечитала написанное ещё раз, потом ещё. Бумага была местами помята, а в нескольких местах чернила расплылись от слёз настолько сильно, что отдельные слова приходилось угадывать по смыслу.
За окном медленно светлело. Первые лучи рассвета уже пробрались в комнату и ударили прямо в глаза, заставив её зажмуриться, и Паулин резко поднялась на ноги. Сделав несколько быстрых шагов к выходу, она с размаху ударила по двери, и та с грохотом распахнулась, врезавшись в стену коридора.
Стоявшая снаружи служанка испуганно отшатнулась.
— Где то, что я просила? — нетерпеливо бросила Паулин, едва выйдя в коридор.
В комнату почти сразу вошла девушка, осторожно переступая через разбросанные по полу листы. Подойдя ближе, она почтительно склонила голову и протянула вперёд руки. На её ладонях сидел почтовый голубь, беспокойно переступая лапками.
— Всё здесь, госпожа, как вы и велели, — тихо ответила она.
Резкое движение — и голубь оказался в руках Паулин раньше, чем служанка успела понять, что произошло. Птица тут же забилась, захлопала крыльями и нервно задёргалась, пытаясь вырваться.
— Успокойся, глупая птица! — рявкнула она.
Не теряя больше ни минуты, Паулин подняла с пола письмо. Несколько секунд она смотрела на него, словно всё ещё могла передумать, затем аккуратно свернула лист и закрепила его на лапке голубя тонкой лентой. Закончив, ещё несколько раз проверила узел, будто боялась, что в пути тот может ослабнуть и письмо не доберётся до Шион.
Подойдя к окну и распахнув створки, она впустила в комнату прохладный утренний воздух. Затем подняла голубя чуть выше и на мгновение задержала его в руках.
— Лети, птичка, — тихо произнесла она. — Надеюсь, ответ придёт быстро.
Разжав пальцы, она выпустила его из рук. Крылья мягко подняли вестника в воздух. Сделав несколько кругов перед окном, словно привыкая к утреннему свету, он направился прочь. Несколько мгновений птица спокойно удалялась от замка, пока откуда-то сбоку не мелькнула стрела. Она настигла его прямо в полёте, и белое тельце, потеряв высоту, безвольно рухнуло вниз.
Ни удивления, ни растерянности на её лице не появилось.
— Ясно, — только и сказала она, закрывая створку окна и задвигая штору на место.
За её спиной послышалось едва уловимое движение. Служанка осторожно переступила с ноги на ногу у двери, словно не решаясь подойти ближе.
— Госпожа… скоро будет завтрак, — тихо напомнила она, бросив осторожный взгляд и тут же опустив глаза, словно опасаясь, что эти слова могут вызвать раздражение. — Вам нужно набираться сил и поменьше волноваться в вашем положении.
Паулин резко обернулась через плечо. Несколько секунд она смотрела на неё так, будто едва сдерживалась, чтобы не сорваться, а потом зло процедила сквозь зубы:
— Исчезни.
Девушка вздрогнула, поспешно склонилась в глубоком поклоне и, не произнеся больше ни слова, торопливо отступила к выходу. Уже у порога она осторожно взялась за ручку, выскользнула за дверь и мягко прикрыла её за собой.
Следующий час прошёл мучительно медленно. Паулин бесконечно ходила по комнате из стороны в сторону, словно запертый в клетке зверь. Она мерила шагами пространство от окна к двери, от двери к камину и обратно, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к каждому звуку за стенами, будто решение возникшей ситуации могло появиться немедленно, вопреки здравому смыслу. Мысли метались ещё быстрее, чем она сама, не позволяя ни на мгновение обрести покой.
Наконец она подняла голову к небольшим настенным часам. Стрелка успела заметно продвинуться вперёд. Время уже подошло, и пора было отправляться в столовую.
Даже не подумав привести себя в порядок, она решительно направилась к выходу. Волосы были растрёпаны и беспорядочно спадали на плечи, а платье, накинутое впопыхах после бессонной ночи и безуспешных попыток написать письмо, вместе с пальцами и ладонями всё ещё хранило следы пролитых чернил — тёмные пятна виднелись на подоле, рукавах и коже. Распахнув дверь, Паулин быстрым шагом покинула свои покои и зашагала по коридорам поместья.
Когда она вошла в трапезную, разговоры за столом заметно стихли. Советники обернулись почти одновременно: один удивлённо приподнял брови, второй замер с кубком в руке, затем даже моргнул несколько раз, словно не был уверен в том, что видит перед собой. Только Лирхт не выглядел удивлённым её появлением. Он сидел во главе стола и внимательно смотрел на неё; во взгляде не было ни насмешки, ни осуждения, только лёгкое недоумение, вызванное тем, насколько плачевно она выглядела.
Она молча прошла к своему месту и опустилась на стул, не удостоив никого ни взглядом, ни объяснением. Готье, сидевший напротив, едва слышно усмехнулся, чуть склонив голову, и его взгляд с ленивым удовольствием прошёлся по следам чернил, растрёпанным волосам и лицу, на котором бессонная ночь оставила слишком явные отметины.
— Какая ты сегодня красивая, Паулин, — заметил он почти ласково, будто выбирал самый неподходящий способ проявить участие.
Взгляд медленно поднялся в его сторону.
— Тебе правда нравится, милый? — спросила она с язвительной вежливостью.
Тот тут же закивал с поразительной готовностью. Пальцы переплелись перед лицом, локти упёрлись в стол, а выражение стало настолько серьёзным, словно его только что попросили подтвердить общеизвестный факт.
— Очень, — ответил он без малейшего колебания. — Сразу видно, что образ подбирался тщательно.
Взор ненадолго зацепился за пустую тарелку перед собой. Несколько секунд Паулин рассматривала её с предельной серьёзностью, словно только сейчас заметила, что в ней ничего нет, затем так же медленно подняла глаза обратно на Готье.
— Я так рада, что ты оценил мои старания, любовь моя, — произнесла она с безупречной вежливостью, от которой советникам мгновенно стало не по себе.
После её слов на несколько секунд воцарилась тишина. Лирхт медленно закрыл лицо ладонью, а Готье несколько раз растерянно моргнул, словно не сразу поверил услышанному, после чего не выдержал и расхохотался так искренне, будто ничего смешнее за последние месяцы не слышал. Неловкость прокатилась по залу почти осязаемо; оба советника переглянулись и с заметным усилием сохранили невозмутимый вид, явно сдерживаясь, чтобы не высказать вслух всё, что думали о происходящем.
— Вы слышали? — произнёс он, всё ещё посмеиваясь и обводя присутствующих взглядом. — Я её любовь.
Ладонь Лирхта резко опустилась с лица.
— Заткнись, Готье, — рявкнул он так, что слуги рядом синхронно дёрнулись.
Готье послушно поднял ладони в капитулирующем жесте, хотя улыбка так и не покинула его лица.
— Ладно-ладно, — кивнул он почти миролюбиво, затем щёлкнул пальцами в сторону слуг за своей спиной, даже не потрудившись обернуться. — Совсем забыл. Мы же не наполнили твою тарелку, Паулин. Видишь ли, за эти века мы несколько отвыкли от твоего присутствия рядом.
Слуга приблизился почти сразу, неся блюдо так осторожно, будто на нём лежало не угощение, а приговор. Крышка была снята, и на пустую тарелку Паулин опустился голубь: ещё не ощипанный, не приготовленный, с торчащей из тушки стрелой и слипшимися от крови перьями. Птица легла перед ней нелепо и мёртво, превращая завтрак в ещё одну форму издевательства.
Слуга отступил мгновенно. Лицо побледнело, пальцы дрогнули у пустого блюда, а взгляд метнулся к рукам Паулин так быстро, будто слуга заранее представил, какой смертью умрёт, если задержится рядом хотя бы на вдох.
Взгляд остановился на птице с такой пустой, неподвижной растерянностью, будто разум на несколько мгновений отказался признавать голубя со стрелой в собственной тарелке. Она долго смотрела на слипшиеся перья, на кровь, на нелепо вывернутую лапу, затем медленно перевела взгляд к советнику, когда рядом прозвучал его спокойный голос.
— Мясо вестников считается весьма диетическим, — заметил тот с безупречной серьёзностью, будто речь шла о заранее продуманной заботе. — Оно прекрасно подходит для госпожи в положении.
— Жаль, — произнесла Паулин задумчиво. — Я предпочитаю человечину.
Рука сорвалась со стола раньше, чем кто-либо успел понять смысл сказанного. Вилка мелькнула в воздухе и с глухим ударом вошла в ладонь советника, пригвоздив её к столешнице.
Крик разорвал трапезную. Советник дёрнулся, попытался вырвать руку, но металл только глубже вошёл в дерево. По лицу мгновенно прошла судорога боли.
Второй советник вскочил так резко, что опрокинул кубок.
— Животное! — сорвалось с его губ. — Ты животное, которому по какой-то чудовищной ошибке дали право говорить!
Лирхт поднялся раньше, чем кто-то успел сделать хоть шаг в сторону Паулин. Несколько быстрых движений сократили расстояние между ними, а затем его пальцы жёстко легли ей на лицо, сжимая подбородок и заставляя подняться со стула.
— Довольно, — прозвучало холодно. — Твои выходки всё равно не вернут тебе силу.
Губы Паулин дрогнули. Она уже собиралась что-то прошипеть в ответ, но хватка исчезла так же резко, как появилась. Следующий толчок заставил её отступить назад. Спина ударилась о спинку стула.
— Проваливай в свои покои, — продолжил он. — Постарайся сделать так, чтобы тебя никто не видел и не слышал.
В трапезной повисла тяжёлая тишина. Один советник зажимал окровавленную руку, второй всё ещё тяжело дышал от ярости. Паулин молча смотрела на Лирхта, словно пытаясь решить, что ненавидит сильнее: приказ или человека, который его отдал.
Не выдержав больше ни взгляда, ни повисшего в зале напряжения, она резко отвернулась и, не произнеся ни слова, направилась к выходу.
— Пока-пока, любовь моя, — донёсся ей вслед насмешливо-ласковый голос Готье. — Досадно, наверное. Предпочесть мне такого грубияна, а потом оказаться вышвырнутой им из-за стола.
Он сокрушённо вздохнул и приложил ладонь к груди, изображая смертельную обиду, после чего проводил её взглядом и невозмутимо вернулся к завтраку.
— Какой сегодня вкусный завтрак, — протянул он, зачерпнув ложкой супа. — Слуги постарались на славу.
Взгляд Лирхта скользнул к нему — без угроз, без привычного ледяного обещания свернуть шею или заставить замолчать собственными руками. Он смотрел так, словно перед ним был придворный шут, слишком увлёкшийся своим представлением и почему-то решивший, что его действительно воспринимают всерьёз. В этом взгляде не осталось ни раздражения, ни злости — лишь усталая, почти оскорбительная снисходительность.
— Ты закончил? — спросил он наконец.
— Да, — ответ последовал незамедлительно.
Разговоры за столом больше не возобновлялись. Советники постепенно приходили в себя после вспышки, слуги бесшумно убирали со стола, а над всем этим по-прежнему висело ощущение чего-то надломленного — того, что уже невозможно вернуть на прежнее место.
Вернувшись в свои покои, Паулин прошла несколько шагов вглубь комнаты, всё ещё удерживая внутри гнев, поднявшийся после трапезной, когда позади почти сразу резко и сухо щёлкнул замок, заставив её обернуться.
Ладонь машинально легла на ручку двери. Движение вышло рассеянным, а сознание ещё не успело поверить до конца. Несколько резких рывков последовали один за другим, и лишь замерев на один удар сердца, она наконец осознала: дверь заперта.
Недоумение быстро растаяло, уступая место жару, поднимавшемуся от груди к горлу. Пальцы впились в металл до боли, рывки становились всё резче и яростнее, а вместе с ними росло ощущение унизительной беспомощности. Вскоре по дереву уже колотили кулаки и подошвы туфель, но коридор за дверью продолжал молчать. Дом словно заранее знал, что произойдёт, и теперь спокойно пережидал её ярость по другую сторону замка.
Только когда дыхание окончательно сбилось, она отступила назад. Взгляд заметался по комнате, цепляясь за всё подряд так, будто среди вещей мог существовать какой-то выход. Несколько быстрых шагов привели её к окну. Створка распахнулась резко, впуская внутрь тёплый летний воздух.
Ладони легли на каменный подоконник. Перед Советом это расстояние не значило ничего. Тогда прыжок без колебаний привёл из окна прямо во двор, оставив позади всё, что происходило в доме. Память сохранила это движение слишком отчётливо. Тело почти машинально подалось вперёд, будто собиралось повторить его снова, но внутри отозвалась тяжёлая пустота. На мгновение она потеряла равновесие и судорожно взмахнула руками, пытаясь удержаться. Внутри болезненно дёрнулось, и, резко отшатнувшись от окна, она отступила назад.
К вечеру комната успела наполниться золотистым светом, а затем начать медленно темнеть. Солнце давно ушло с пола, тени вытянулись через стены, но дверь так и осталась неподвижной. Пару раз ей чудились шаги за пределами комнаты, а внимание неизменно возвращалось к ручке, словно та могла повернуться сама собой. Мысли двигались всё медленнее, а взгляд поневоле цеплялся за вещи, которые ещё утром казались настолько привычными, что их невозможно было заметить.
Лишь тогда стало ясно, насколько тщательно здесь успели поработать за время её отсутствия. Следы бессонной ночи исчезли без остатка. Не осталось ни разбросанных листов бумаги, ни пятен чернил возле письменного стола. Теперь начали замечаться и новые пустоты. Нож для писем исчез. Не оказалось тяжёлого подсвечника возле камина. Даже флакон для духов с туалетного столика куда-то пропал. Чем дольше она осматривалась, тем больше подобных мелочей обнаруживалось вокруг, словно кто-то методично прошёлся по покоям, заранее зная, что именно следует забрать.
Губы дрогнули в невесёлой усмешке. Пока она находилась внизу, пока Лирхт при всех отправлял её обратно в покои, здесь уже выполняли его распоряжения. Настолько быстро, будто решение было принято ещё до вилки, до голубя, до самой трапезной. Пустое место на прикроватной тумбе неожиданно бросилось в глаза.
— Значит, даже вазу забрал, — тихо произнесла она и коротко хмыкнула. — Хотя нет… Здесь ты прав. Именно так я бы и поступила.
Тишина вновь заполнила комнату, постепенно занимая место мыслей, злости и раздражения. Пару раз голова устало поднималась на случайный звук за дверью, прислушиваясь к шорохам где-то в глубине дома, но ничего не менялось. Вечер медленно перетёк в ночь, а покои окончательно погрузились в темноту.
Ещё какое-то время Паулин держалась из чистого упрямства, отказываясь ложиться на кровать, будто признание усталости тоже означало бы поражение. Мысли начали путаться, а бессонная ночь наконец потребовала своё. Вскоре веки налились тяжестью и начали опускаться сами собой, а дверь осталась где-то за пределами подступившего сна.
Звук поворачивающегося в замке ключа добрался до сознания раньше, чем она успела открыть глаза. Следом скрипнули петли. Свет из коридора полосой лёг на пол и ударил прямо в лицо, заставляя поморщиться и отвернуться. Сон ещё держался тяжёлой мутью где-то на границе мыслей, но открывшаяся дверь слишком быстро прогнала его остатки.
Приподняв голову от пола, Паулин несколько секунд молча смотрела на дверной проём. Внутрь уже входила служанка с подносом в руках. За её спиной виднелась фигура лекаря, терпеливо ожидавшего своей очереди, будто подобный порядок существовал здесь уже много лет. Никто не спешил объясняться и не спрашивал разрешения войти. Служанка направилась к столу, лекарь — к ней, а дверь за их спинами уже была закрыта, оставляя в комнате только их троих.
Служанка поставила поднос на тумбочку рядом с ней и поспешно отступила в сторону. На месте привычной посуды теперь стояла простая металлическая миска.
— Надо же, — произнесла Паулин, поднимаясь с пола и проводя пальцами по холодному металлу. — Очень предусмотрительно. Значит, теперь я псина, которая должна есть из миски.
Ладонь небрежно сместилась на край подноса. Сначала тот накренился почти незаметно, после чего завтрак вместе с посудой с грохотом отправился на ковёр. Каша растеклась по ворсу светлым пятном, хлеб откатился к ножке кровати, а служанка с лекарем лишь коротко переглянулись. Ни удивления, ни возмущения. Только усталость людей, которых заранее предупредили, что подобное вполне может произойти.
— Какая досада, — произнесла Паулин. — Передай Лирхту, что его план работает великолепно. Ещё немного заботы, и ребёнку придётся питаться исключительно его распоряжениями.
Ключ вновь повернулся в замке. В покои вошла Гертруда с новым подносом в руках. На рассыпанном по ковру завтраке она задержалась лишь на мгновение, после чего спокойно обошла беспорядок и поставила еду на ту же тумбочку рядом с кроватью.
— Госпожа, я лишь передам распоряжение и уйду, — произнесла она, поправляя салфетку возле миски. — Господин велел сообщить, что если вы решите продолжить бунтовать, вас привяжут к кровати до конца беременности. Еду и воду будут приносить туда же. Также он просил уточнить, что подниматься вам больше не позволят. Все прочие вопросы тоже будут решаться прямо в постели.
Несколько секунд в комнате стояла тишина.
— Фу, — произнесла Паулин.
Гертруда кивнула так, будто услышала вполне разумное замечание.
— Так и передам, — согласилась она, после чего повернула голову к замершей позади девушке. — Если закончила любоваться, будь добра, приведи комнату в порядок.
Служанка дёрнулась и поспешно опустилась на колени, принимаясь собирать рассыпанный по ковру завтрак. Негромкий кашель в кулак нарушил тишину. Лекарь приблизился лишь на несколько шагов, после чего остановился, сохраняя терпеливое выражение лица человека, которому уже не раз приходилось иметь дело с чужим характером.
— Госпожа, я должен провести осмотр, — произнёс он, поправляя рукав. — Это займёт совсем немного времени.
Ответа не последовало. Вместо этого Паулин взяла миску в руки и принялась есть без ложки, будто присутствие остальных людей в комнате внезапно перестало иметь какое-либо значение. Шуршание ткани по ковру смешалось с негромким звоном собираемой посуды. Лекарь продолжал стоять рядом, не уходя и не повторяя просьбу.
— Гав, — произнесла она наконец, не отрываясь от еды, после чего демонстративно вытерла ладони от каши о платье и только затем повернула голову в сторону Гертруды. — Гав.
— Очень похоже, госпожа, — кивнула та после недолгого молчания. — Особенно часть про упрямство.
Миска опустилась на тумбочку. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Никто не отвёл глаз и не попытался заполнить возникшую паузу разговором. Паулин слегка прищурилась, будто чего-то ожидая, однако Гертруда так и не произнесла ни слова. Это почему-то вызвало едва заметный кивок, словно одна из собственных догадок только что получила подтверждение.
— Осматривать меня будешь ты, — произнесла она наконец, слегка наклонив голову. — Этот пусть идёт прочь.
Раздражение на лице лекаря вспыхнуло почти мгновенно. Привычная сдержанность дала трещину.
— Госпожа, при всём уважении, я назначен господином Лирхтом и обязан…
— Вот и передашь господину Лирхту, что тебя послали нахер, — перебила Паулин, лениво махнув рукой в сторону двери. — С этой обязанностью ты справишься значительно лучше.
Тяжёлый выдох прозвучал раньше слов, а взгляд Гертруды скользнул сначала к служанке, всё ещё державшей в руках собранную посуду. Девушка замялась лишь на мгновение, после чего поспешно направилась к выходу. Лекарь остался стоять на месте.
— Я не могу просто уйти, — обратился он уже к ней, а не к Паулин, явно рассчитывая встретить больше понимания.
Женщина прикрыла глаза и медленно потёрла переносицу. Ладонь поднялась совсем немного, указывая в сторону двери.
— Ступайте, — произнесла она ровно, словно вопрос уже был решён и дальнейшее обсуждение не имело смысла. — Если господин Лирхт пожелает узнать, почему осмотр не состоялся, он спросит об этом меня.
Недовольство на лице мужчины никуда не исчезло. Уже у порога он остановился и обернулся через плечо.
— В таком случае ответственность тоже будет на вас, — раздражённо бросил он, после чего всё-таки вышел за дверь.
Шаги ещё некоторое время звучали в коридоре. Паулин дождалась, пока они окончательно стихнут, проводила взглядом закрывшуюся дверь и вновь повернулась к оставшейся в комнате женщине.
— Кстати, почему пришёл не Готье, а какой-то непонятный чудик? — спросила она, слегка наклонив голову. — Неужели его решили поберечь?
Уголок губ едва заметно дрогнул.
— Дом пытается прожить хотя бы один день без нового повода для мордобоя между наследниками, — ответила Гертруда, поправляя подол платья. — Такие надежды ещё не запрещены.
Смешок вырвался почти сразу и оборвался лишь затем, чтобы уступить место следующему.
— Зря, — качнула головой Паулин. — Очень зря.
Разговор на этом закончился сам собой. Гертруда взяла чистые бинты и опустилась рядом. Повязка на бедре давно требовала замены. Несмотря на предельную осторожность Гертруды, ткань отходила неохотно, открывая покрасневшую кожу по краям раны. Пальцы работали уверенно и без лишней суеты. Ни попыток завести беседу, ни ненужных вопросов не последовало.
Закончив с перевязкой, она поднялась на ноги, забрала старые бинты и ещё раз бегло осмотрела комнату. Всё необходимое уже было сделано.
— До завтра, госпожа, — прозвучало спокойно уже от двери.
Ключ повернулся в замке с другой стороны. Негромкий щелчок прокатился по комнате и стих. Некоторое время Паулин ещё смотрела на дверь, после чего устало опустилась в кресло. Пальцы медленно сжались на подлокотнике, а тишина вновь заняла своё место в комнате.
Гертруда продолжала приходить каждый день. Осматривала её руки, измеряла пульс, задавала одни и те же вопросы, на которые всё реже получала развёрнутые ответы. Служанки приносили воду, меняли постельное бельё, уносили подносы с нетронутой едой и старались не задерживаться дольше необходимого. Комната постепенно обрастала собственным распорядком, в котором всё происходило по часам, независимо от желания самой Паулин.
Первые недели она встречала каждое появление старшей служанки одинаково. Книгой, поднятой перед лицом, поворотом головы к окну или откровенным молчанием. Женщина не спорила, не пыталась разговорить её и не делала вид, будто не замечает этого. Осмотр занимал несколько минут, после чего дверь вновь закрывалась. На следующий день всё повторялось сначала.
Лето медленно и лениво влачилось к апогею, разговоров становилось меньше, а вместе с ними постепенно исчезало и прежнее сопротивление. В какой-то момент оказалось, что присутствие Гертруды перестало вызывать то же раздражение, что присутствие остальных. Женщина никогда ничего от неё не требовала, не пыталась разговорить её и не вмешивалась без необходимости. Она приходила, выполняла свою работу и оставляла её в покое.
Однажды осмотр закончился раньше обычного. Блокнот был закрыт, перо убрано в футляр. Сквозняк, пробравшийся через приоткрытое окно, шевельнул лежавший на столе лист бумаги. Ладонь машинально придержала его, после чего шаги вновь направились к двери.
— Гертруда, — окликнула её Паулин, по-прежнему не отрывая взгляда от окна. — Как думаешь, ему стыдно?
Старшая служанка замерла с рукой на дверной ручке. Несколько секунд ушло лишь на то, чтобы понять, о ком идёт речь.
— Простите, госпожа?
— Лирхту, — пояснила та после короткой паузы. — Он не приходит потому, что ему стыдно смотреть мне в глаза после всего этого, или потому, что ему безразлично?
Пальцы медленно соскользнули с дверной ручки.
— Не знаю, госпожа, — призналась Гертруда наконец, подняв взгляд. — Не стану придумывать объяснение только потому, что мне самой не нравится его отсутствие.
За окном шелестела листва. Где-то внизу хлопнула дверь, донеслись приглушённые голоса прислуги. Дом жил своей обычной жизнью, словно ничего не произошло, словно несколько месяцев назад никто не принимал решений за неё и не запирал двери ради её же блага.
— Если пожелаете, я могу попробовать достать для вас что-нибудь интересное, — продолжила она спустя некоторое время. — Что-нибудь, что хоть ненадолго заставит думать о другом.
Дверь открылась прежде, чем разговор успел продолжиться. Молодая служанка внесла поднос с ужином и торопливо направилась к столу. Гертруда едва заметно кивнула, словно подтверждая какое-то молчаливое обещание, после чего отступила в сторону, освобождая проход.
На следующий день вместе с подносом на тумбочке появился небольшой свёрток. Среди лекарств, чистых полотенец и прочих вещей, ежедневно приносимых в комнату, он выглядел настолько обыденно, что Паулин заметила его лишь ближе к вечеру. Развернув несколько слоёв ткани, она обнаружила внутри деревянные пяльцы, светлое полотно, аккуратно перемотанные мотки нитей и набор игл в отдельном полотняном чехле. Некоторое время взгляд молча скользил по содержимому. Удивление вызывали даже не иглы — после всего произошедшего сам факт того, что ей без лишних вопросов доверили несколько достаточно острых предметов, казался почти забавным, тогда как куда сильнее озадачивал сам выбор.
Пяльцы медленно повернулись в руках. Никогда прежде она не вышивала, никогда этому не училась и даже не проявляла подобного интереса, поэтому выбор казался настолько странным. Что-то похожее всплывало лишь на самом краю памяти — рассказы Шион, услышанные ещё тогда, когда сама Паулин была лишь Миорель. Она любила вспоминать о первых поколениях Ленц, пришедших на запад задолго до её рождения, пересказывать старые семейные истории и детали, давно потерявшие всякое значение для большинства членов семьи.
Ладонь вновь скользнула по гладкому дереву, однако странное чувство не отпускало. Последние месяцы слишком многие люди вокруг решали, что ей следует есть, когда спать, кого видеть и о чём думать. Кто-то впервые потратил время не на то, чтобы подобрать ей очередное безопасное занятие, а на то, чтобы вспомнить историю её семьи.
Уже позже, когда за окном начало темнеть, а комната вновь погрузилась в привычную тишину, она всё же решила попробовать. Несколько минут ушло только на то, чтобы разобраться, как вообще держать ткань и куда продевать нить. Первый стежок вышел кривым, второй распустился почти сразу, а на третьем игла больно впилась в палец.
— Дерьмо, — выругалась Паулин, резко отдёрнув руку.
На кончике пальца выступила крошечная капля крови. Паулин недовольно нахмурилась, сунула палец в рот и ещё некоторое время смотрела на пяльцы так, словно те лично оскорбили её своим существованием. Именно в этот момент дверь открылась. Вошедшая на секунду замерла, окинула взглядом разложенные нитки, ткань и палец, который всё ещё находился во рту, после чего вопросительно подняла бровь.
— Хотите, покажу? — предложила она, подходя ближе к креслу и осторожно забирая со стола одну из игл.
Медленно вытащив палец изо рта, она бросила на Гертруду мрачный взгляд. Пяльцы по-прежнему лежали на коленях, нитка свисала с ткани, а проклятая игла всё ещё напоминала о себе лёгкой болью в пальце.
— Лучше объясни, почему ты вообще решила принести мне вышивку, — недовольно произнесла она, наблюдая за тем, как та устраивается рядом. — Из всех возможных занятий именно это показалось тебе хорошей идеей?
Рука задумчиво поднялась к затылку. Несколько секунд она молчала, будто действительно пыталась найти более убедительное объяснение, а взгляд её тем временем скользнул куда-то в сторону.
— Не знаю, госпожа, — призналась она, слегка пожав плечами. — Мне казалось, будущие матери обычно любят подобные вещи.
Брови Паулин медленно поползли вверх. Некоторое время она просто смотрела на сидящую рядом женщину, пытаясь понять, шутит та или говорит совершенно серьёзно. Чем дольше тянулось молчание, тем очевиднее становилось, что никакой шутки здесь нет.
— Ты серьёзно? — наконец уточнила она. — Неужели я похожа на человека, который способен долго сидеть за подобным занятием и не попытаться разбить что-нибудь об стену уже через пару минут?
— Думаю, времени и возможностей набраться терпения у вас предостаточно, — тут же отрезала она, давая понять, что особого выбора в занятиях у той всё равно нет.
На мгновение Паулин даже представила, как спокойно и обстоятельно сворачивает ей шею за подобную самоуверенность, а затем с чувством выполненного долга возвращается к привычной тишине. Картина вышла настолько подробной, что уголок губ едва заметно дёрнулся вверх. Пяльцы по-прежнему лежали на коленях, нитка свисала с ткани, а игла поблёскивала в складках полотна.
Спустя некоторое время она вновь потянулась к ней. Нить всё так же путалась, стежки выходили кривыми, а ткань то и дело норовила съехать в сторону. Раз за разом приходилось распускать сделанное и начинать заново. Рядом двигались чужие руки, поправляя перекосившееся полотно или освобождая запутавшуюся нить прежде, чем та окончательно превращалась в узел.
Время тянулось незаметно. За окном постепенно темнело, редели голоса в коридорах, а на столе успела остыть очередная чашка чая. Пару раз Паулин ловила себя на том, что снова начинает раздражаться, однако очередная ошибка уже не вызывала прежнего желания отправить пяльцы в ближайшую стену.
К концу вечера подушечки пальцев неприятно ныли, зато на ткани больше не появлялось новых капель крови.
Дни продолжали идти своим чередом: одни служанки сменяли других, на подоконнике появлялись новые книги, за окном медленно катилось лето, а на натянутом полотне постепенно проступал рисунок, всё больше напоминающий Паулин о собственном происхождении, пока ближе к вечеру последний стежок не лёг на своё место. Некоторое время она просто рассматривала вышивку: солнечный диск, окружённый расходящимися лучами, был далёк от совершенства, однако ошибиться в изображении было невозможно.
Дверь открылась как раз в тот момент, когда она вновь провела пальцами по вышивке, будто до сих пор не могла поверить, что действительно закончила работу.
— Ты заметила, что листья уже почти все опали? — слегка поёжившись от тянувшего из окна холода, сказала она. — Закрой окно, пожалуйста. От него дует.
Ответа не последовало. Паулин ещё несколько секунд ждала привычного движения к окну, однако прохладный воздух по-прежнему касался кожи. Нахмурившись, она наконец подняла голову и тут же замерла. Внутри будто что-то резко оборвалось, заставив её сразу же отвести взгляд в сторону. Плечи едва заметно напряглись, пальцы крепче сжали деревянный обод, а комната, ещё мгновение назад казавшаяся почти уютной, внезапно снова стала тесной.
Лирхт молча подошёл ближе. Взгляд скользнул по комнате, по лежавшим на подоконнике книгам, после чего остановился на пяльцах в её руках. Несколько секунд он просто рассматривал вышивку. Что-то мелькнуло в выражении лица и почти сразу исчезло, однако этого оказалось достаточно: солнечный диск Ленц — тот самый дом, от которого она отказалась при свидетелях, тот самый знак, который теперь почему-то вышивала собственными руками.
— Не припомню, чтобы тебя когда-либо занимало подобное, — произнёс он наконец, продолжая смотреть на вышивку. — Впрочем, сейчас меня интересует другое.
Взгляд опустился к лежавшим рядом нитям. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение, смешанное с плохо скрываемым раздражением.
— Откуда у тебя иглы? — спросил он наконец, и в ровном голосе всё же послышалась лёгкая жёсткость.
Раздражение поднялось так быстро, что пальцы сами собой сильнее сжались на деревянном ободе. После месяцев, проведённых в этой комнате, после бесконечных осмотров, запретов и распоряжений, после всего времени, которое она просидела с этими самыми иглами на виду у половины дома, вопрос прозвучал почти как издёвка.
— Пошёл ты, — выплюнула она, даже не пытаясь скрыть отвращение в голосе.
Несколько секунд тишина висела между ними. Прохладный воздух всё так же тянул от окна, а спокойствие, ещё недавно наполнявшее комнату, исчезло без следа.
— Если за несколько месяцев я ничего ими не сделала, кроме этой вышивки, — она коротко качнула головой в сторону пялец, — значит, не собиралась.
Без лишних слов он забрал пяльцы из её рук и положил их на тумбочку.
— Хватит, — произнёс он, взглянув на неё сверху вниз. — Я пришёл не за этим.
Паулин тяжело выдохнула через нос, забрала вышивку обратно и вновь устроила её у себя на коленях.
— Если причиной твоего появления не стало внезапное осознание того, что ты урод, и последующее желание извиниться, — она перебила его раньше, чем он успел продолжить, — окажи мне услугу и исчезни.
Что-то едва заметно изменилось в его лице, словно увиденное никак не совпадало с ожиданиями. Взгляд на мгновение задержался на ней чуть дольше обычного, а между бровями легла едва заметная складка. Будто он действительно надеялся, что время всё же смягчило её.
— То есть спустя столько времени единственное, чего ты хочешь, — чтобы я ушёл? — спросил он, чуть нахмурившись.
Она подняла голову и коротко кивнула.
— Именно, — произнесла она так, будто речь шла о чём-то давно решённом.
Она поудобнее устроилась в кресле, медленно меняя положение и поправляя лежавшую на коленях вышивку. Ладонь привычно легла на живот, задержалась там на несколько мгновений, после чего взгляд вновь поднялся к стоявшему напротив человеку. Никакого раздражения в нём больше не осталось, как и злости. Только усталость от этого разговора и спокойная уверенность в том, что продолжения не будет. Она смотрела молча, не отводя глаз, и чем дольше тянулась эта тишина, тем очевиднее становилось её значение. Дверь по-прежнему находилась за его спиной.
— Стерва, — процедил он наконец.
Что-то похожее на усмешку мелькнуло у неё на лице и тут же исчезло.
— Козёл, — парировала она.
Резко развернувшись, он направился к двери широкими, почти сердитыми шагами. Плечи напряжённо дёрнулись, когда его рука легла на ручку. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, а уже через несколько секунд по комнате прокатился громкий хлопок. Створка с грохотом захлопнулась, заставив задрожать стекло в оконной раме и качнуться пламя свечей. Замок щёлкнул почти сразу следом, словно ставя окончательную точку в их разговоре.
Зима ещё не пришла, однако холод уже прочно обосновался в поместье. По утрам на внутреннем дворе всё чаще серебрился иней, а тяжёлое серое небо неделями висело над землёй, не пропуская солнце дольше, чем на несколько часов. Шион остановилась возле окна, в очередной раз скользнув взглядом по дороге за садом. Пальцы коснулись холодного стекла и почти сразу отдёрнулись. Ветер снаружи ударил в раму, заставив её негромко дрогнуть.
Стук в дверь прозвучал именно в тот момент, когда она уже собиралась послать за слугой сама. Вошедший мужчина быстро прикрыл за собой дверь, стряхнул с плеч осевшую ледяную крупу и остановился у порога. Шион лишь мельком взглянула на него, после чего отвернулась к столу.
— Ну? — спросила она устало, будто заранее зная ответ.
Слуга заметно помедлил с ответом, после чего всё же покачал головой.
— Ничего, госпожа, — ответил он, опуская взгляд.
Чернильница сорвалась со стола раньше, чем он успел договорить. Мужчина едва заметно дёрнулся, когда тяжёлый металлический корпус пролетел в нескольких шагах от него и с глухим ударом врезался в стену. Чёрные брызги разлетелись по камню, медленно поползли вниз, пачкая штукатурку неровными потёками.
— Уже который месяц одно и то же, — произнесла Шион, резко проведя ладонью по волосам. — Ни письма от неё. Ни единой строчки. На Советах её нет. Стоит мне приблизиться к этому проклятому дому, как меня выставляют за ворота и начинают рассказывать, что всё в порядке.
На мгновение в кабинете вновь повисла тишина. Взгляд скользнул к растекавшимся по стене чернилам, после чего всё же вернулся к ней.
— Госпожа Паулин отказалась от дома Ленц, а Альвескарды находятся с нами в состоянии войны, — произнёс он осторожно, явно начиная жалеть о своих словах ещё до того, как договорил. — Разве это не объясняет её молчание?
Недоумение промелькнуло настолько отчётливо, что на мгновение даже вытеснило раздражение. Короткий выдох сорвался сквозь зубы, а вместе с удивлением исчезли и последние остатки терпения.
— Когда именно я просила тебя озвучить своё мнение? — произнесла она тихо, медленно выпрямляясь.
Попытка ответить умерла раньше, чем успела оформиться в слова. Порыв ветра с такой силой ударил в окно, что незапертая створка распахнулась настежь. Холодный воздух ворвался в кабинет, всколыхнул лежавшие на столе бумаги и заставил несколько листов сорваться на пол. Глухой удар дерева о стену прокатился по комнате. Она раздражённо обернулась на звук, проводила взглядом метавшуюся под порывами ветра створку, после чего вновь посмотрела на замершего у двери человека.
— Прочь, — отрезала она.
Поклон вышел поспешным, и дверь закрылась почти сразу. В кабинете остались лишь ветер, ворвавшийся через распахнутое окно, разбросанные по полу листы и чёрные потёки, успевшие высохнуть на стене.
Шион подошла к стоявшему у стены шкафу и открыла нижнюю дверцу. Среди бумаг, свитков и запертых ящиков находился небольшой деревянный короб с прорезями в крышке. Тихое шуршание раздалось ещё до того, как поднялась защёлка. Несколько серых мышей заметались по соломе. Одна попыталась юркнуть в угол, однако ладонь перехватила её раньше. Крохотное тельце задрожало между пальцами.
— Когда-то ты приносила их мне с таким видом, будто это величайший дар на свете, — произнесла она, машинально проводя большим пальцем по серой шерсти. Тихий писк заставил уголок губ едва заметно дрогнуть. — Видимо, придётся справляться без тебя.
Диван тихо скрипнул под весом опустившегося тела. Мышь беспокойно заметалась между пальцами, несколько раз дёрнувшись в тщетной попытке вырваться. Тихий писк ещё звучал в кабинете, когда человеческие очертания начали растворяться среди складок платья. Изумрудная чешуя мелькнула там, где мгновение назад была кожа. Ткань мягко осела на подушки, а между её складками уже скользнуло гибкое змеиное тело.
Спустя несколько мгновений по гладкой шее медленно прокатилась едва заметная выпуклость и исчезла. Ветер по-прежнему проникал через распахнутое окно, перебирал разбросанные по полу листы и шевелил занавеси, однако свернувшийся на диване клубок лишь плотнее сомкнул кольца вокруг собственного тела и спрятал морду между ними.
Сон пришёл быстро, но покоя не принёс. Холод постепенно пробирался в кабинет через распахнутое окно, и где-то между бодрствованием и забытьём его прикосновение начало вплетаться в обрывки чужих образов. Каменные коридоры сменялись заснеженными деревьями. Голоса звучали совсем рядом, однако слов разобрать не удавалось. Белая ткань, чьи-то окровавленные руки, тусклый свет лампад, снег, медленно падающий в чёрную воду.
Тревога не отпускала даже во сне. Среди бессвязных образов вдруг возникла знакомая фигура. Бело-золотые одежды тянулись по каменному полу, волосы скрывали лицо, а руки почему-то прижимались к животу. Между пальцев медленно просачивалась кровь.
Изумрудная голова резко поднялась над кольцами собственного тела ещё до того, как сознание окончательно вернулось из тревожного забытья. Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался в висках. Перед глазами всё ещё стояли бело-золотые одежды и кровь, медленно просачивавшаяся между пальцев.
Человеческий облик вернулся почти мгновенно. Тяжёлое дыхание вырвалось из груди, когда ноги уже касались пола. Пальцы судорожно вцепились в лежавшее рядом платье, однако ткань лишь запуталась в руках. Раздражённое движение отбросило его в сторону. Плащ оказался на плечах несколькими мгновениями позже. Пространство перед ней пошло рябью ещё до того, как дрожь окончательно покинула руки, и знакомый разлом начал раскрываться прямо посреди кабинета.
Следующий шаг она сделала уже по другую сторону разлома. Холодный камень коснулся босых ступней. Плащ едва держался на плечах. Несколькими шагами дальше уже стояли оба брата. Лирхт лишь мельком скользнул взглядом по её виду, словно появление через портал в одном плаще давно перестало быть чем-то заслуживающим внимания. Готье выглядел хуже. Тёмные волосы были небрежно убраны назад, воротник рубашки оставался расстёгнутым, а на рукаве темнело несколько свежих пятен, происхождение которых не требовало объяснений.
Где-то в глубине поместья хлопнула дверь. Следом донеслись быстрые шаги, несколько голосов наложились друг на друга, кто-то резко отдал распоряжение, и кто-то тут же принялся его исполнять. Воздух оказался тяжёлым от запаха лекарств, горячего воска и крови. Дверь впереди вновь открылась и почти сразу захлопнулась. По коридору торопливо прошли двое слуг с тазом и кипой окровавленных полотенец. Ни один из стоявших напротив даже не обернулся на очередной шум. Словно всё это продолжалось уже достаточно долго.
Она больше не смотрела ни на одного из них. Шаг сорвался вперёд почти сразу. Плечо жёстко задело стоявшего на пути Лирхта, заставив его посторониться, а запах крови становился сильнее с каждым метром.
Уже у самой двери взгляд невольно скользнул назад. Посреди коридора всё ещё стояла тёмная фигура, закрывшая лицо руками. Чужая суета текла вокруг неё непрерывным потоком. Нахмурившись, она отвернулась. Короткий раздражённый выдох Готье за спиной подсказал, что увидела это не только она. Несколько мгновений спустя дверь закрылась за ними.
Комната оказалась переполнена людьми. На столах теснились миски, полотенца и инструменты. Несколько служанок метались между ними, выполняя распоряжения. Гертруда сидела на краю кровати, крепко удерживая чужую ладонь в своих руках. Очередной крик разрезал комнату прежде, чем взгляд успел зацепиться за что-либо ещё.
Паулин дёрнулась, заметив вошедших. Влажные пряди прилипли ко лбу. Лицо исказилось не столько от боли, сколько от ярости.
— Не приближайся ко мне, уродец, — выдохнула она, заметив движение в сторону кровати.
Следующая волна боли заставила пальцы с такой силой сжать руку сидевшей рядом женщины, что та невольно поморщилась. Он замер лишь на мгновение, а затем сделал ещё несколько шагов вперёд.
— Ты решила сдохнуть? — почти выплюнул он.
Дверь открылась вновь. Скрип петель заставил её резко повернуть голову, а взгляд тут же нашёл вошедшего. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга сквозь чужие голоса, шорох окровавленных простыней и мелькавшие между кроватью и столом фигуры.
— Пусть лучше он сдохнет, — прохрипела она. — Так честнее будет.
Он шагнул внутрь. Воздух вырывался из её груди рваными вдохами, а пальцы вновь стиснули руку сидевшей рядом женщины.
— Паулин, — произнёс он негромко.
— Закрой свой рот, — рявкнула она. — Хоть раз в жизни просто закрой свой рот.
Шион бросилась к кровати, однако вытянувшаяся поперёк прохода рука остановила её раньше, чем она успела сделать ещё шаг. Он даже не повернул головы.
— Не лезь, — бросил Готье, продолжая следить за происходящим так внимательно, словно кроме кровати в комнате больше ничего не существовало.
Смех вырвался неожиданно громко. Несколько человек невольно обернулись. Паулин повернула голову в его сторону, и отвращение на её лице оказалось настолько открытым, что на мгновение стало неловко даже стоявшим рядом.
— Ты решаешь, кому можно находиться возле меня? — выдохнула она, продолжая смеяться. — С каких пор?
Он не удостоил её ответом. Взгляд лишь на мгновение скользнул к двери.
— Ребёнок идёт неправильно, — произнёс он спокойно, будто речь шла о погоде за окном. — Я могу вскрыть её сейчас.
Смех оборвался лишь для того, чтобы вернуться вновь.
— Вы слышали? — она перевела взгляд с одного на другого. — Он спрашивает разрешения. У него. На меня.
Возле двери повисла короткая тишина. Лирхт медленно провёл ладонью по лицу, задержав её на мгновение на глазах, словно надеялся, что за это время происходящее изменится само собой. Взгляд скользнул к кровати, затем к стоявшему рядом мужчине.
— Не спрашивай у меня разрешения, — глухо произнёс он. Желваки на скулах дёрнулись так резко, будто каждое слово приходилось буквально выталкивать наружу. — Делай всё, что нужно.
Готье коротко кивнул.
— Иди сюда, — выдохнула Паулин.
Он обернулся через плечо. Недоверие мелькнуло во взгляде быстрее, чем успело оформиться в мысль, однако после короткой паузы всё же шагнул обратно к кровати и наклонился ближе. Паулин сразу потянулась навстречу. Возмущённый окрик Гертруды потонул в общем шуме комнаты. Обе ладони легли на его лицо. Пальцы медленно сжались на скулах. Несколько мгновений она молча рассматривала знакомые черты с такого расстояния, будто действительно собиралась сказать нечто важное.
— Если ты хоть чем-нибудь прикоснёшься ко мне, — произнесла она почти ласково, продолжая удерживать его голову между ладонями, — руками, инструментами, своими мерзкими игрушками или любой другой дрянью, которую притащил с собой, я вскрою уже тебя.
Последние слова оборвались криком. Пальцы мгновенно соскользнули с его лица. Спина резко выгнулась над смятыми простынями. Женщина, до этого молча наблюдавшая за происходящим с другой стороны кровати, бросила быстрый взгляд вниз и коротко выдохнула.
— Поздно, — произнесла она, уже поворачиваясь к остальным. — Он уже идёт.
Комната мгновенно пришла в движение. Голоса наложились друг на друга. Гертруда удерживала обмякшее тело, пока вокруг кровати смыкалось кольцо людей. Последний вздох сорвался с губ одновременно с тем, как ребёнка приняли на руки, однако ожидаемого плача не последовало. Тишина обрушилась на комнату так резко, что на несколько мгновений заглушила даже чужие голоса. Женщина, державшая новорождённого, побледнела прямо на глазах. Пальцы торопливо коснулись крошечной груди. Воздух вновь наполнился распоряжениями, движением, звоном металла и спешкой, однако возле двери всё оставалось неподвижным. Лирхт не отрывал взгляда от маленького тела в чужих руках. Вокруг него люди бегали, сталкивались плечами, что-то кричали друг другу, однако он будто перестал слышать происходящее. Даже когда кто-то случайно задел его локтем, он не шелохнулся.
Готье резко поднял голову. Взгляд метнулся от ребёнка к неподвижному телу на кровати. Несколько мгновений он просто смотрел на них, словно отказываясь принимать увиденное.
— Нет… — выдохнул он.
Слово растворилось в воздухе, однако вместе с ним из комнаты словно начала уходить привычная уверенность в происходящем, потому что голоса постепенно смолкали один за другим, движения замедлялись, а взгляды всё чаще поднимались вверх без всякой причины. Воздух заметно потяжелел, оседая на плечи почти физическим грузом, и где-то глубоко внутри старого дома прошла едва ощутимая дрожь, заставившая замереть даже тех, кто мгновение назад спешил к кровати с полотенцами, водой или инструментами. Тьма появилась без вспышки и без удара, медленно заполняя пространство между людьми так естественно, словно всегда находилась здесь и лишь теперь позволила себя увидеть. Она собиралась вокруг кровати, вокруг неподвижного тела на смятых простынях и ребёнка в чужих руках, густая, плотная и почти осязаемая, постепенно вытесняя из комнаты любые звуки, пока женщина, державшая новорождённого, не застыла на месте, а остальные невольно не отступили назад.
Тело на кровати резко втянуло воздух.
Несколько человек одновременно отшатнулись назад. Грудь судорожно поднималась и опускалась, будто лёгкие пытались наверстать каждый пропущенный вдох сразу. Глаза лихорадочно скользили по комнате, цепляясь за лица, стены, потолок и застывших людей, словно сознание пыталось собрать воедино рассыпавшуюся картину происходящего. Никто не двигался: застывший возле постели Готье, замершая посреди шага Шион и Лирхт, не отрывавший глаз от простыней, казались частью той же неподвижности, что на несколько мгновений накрыла комнату.
Паулин резко поднялась на локте. Женщина с ребёнком успела лишь удивлённо распахнуть глаза, прежде чем её руки опустели. Простыня соскользнула на пол. Несколько человек одновременно рванулись вперёд, однако опоздали. Прижав новорождённого к груди обеими руками, она с такой силой вжала его в себя, словно пыталась заслонить от всего мира собственным телом.
Детский плач ударил по комнате так внезапно, что несколько человек невольно вздрогнули. Паулин замерла, медленно ослабила хватку и чуть отодвинула ребёнка от груди. Несколько мгновений взгляд скользил по крошечному лицу, будто увиденное всё ещё требовало подтверждения.
— Девочка… — выдохнула она.
Новорождённая немедленно ответила новым возмущённым воплем, а с губ Паулин вырвался короткий смешок. Она запрокинула голову, посмотрела в потолок и медленно покачала головой.
— Серьёзно? — хриплый смех вновь сорвался с её губ. — В этот раз ты решил вмешаться…
Лирхт дёрнулся раньше, чем она успела договорить. Несколько быстрых шагов сократили расстояние между ними.
— Даже не начинай, — произнёс он глухо, стиснув зубы так сильно, что слова прозвучали почти как приказ. — Хоть один раз в жизни остановись раньше, чем станет поздно.
Едва он приблизился, маленькая голова тут же исчезла под её подбородком. Она подтянула ребёнка ближе к себе и невольно отвернулась сама, будто пыталась закрыть девочку от одного только его взгляда.
— Нет, — выдохнула она с пугающим спокойствием. — Ты не заслужил даже права смотреть на неё.
Он замер лишь на мгновение, после чего раздражение наконец прорвалось наружу.
— Не заслужил? — переспросил Лирхт, неверяще усмехнувшись. — Это моя дочь. С какой стати я даже смотреть на неё не могу?
Короткий смешок сорвался с её губ. Шион невольно нахмурилась. Стоявший рядом Готье медленно прикрыл глаза, будто заранее знал, к чему сейчас придёт разговор.
— Ты серьёзно сейчас спрашиваешь? — голос дрогнул от ярости. — Ты запер меня, лишил сил, а потом какая-то падаль спокойно пронесла в твою тюрьму отраву и едва не убила нас обеих.
Люди, ещё недавно метавшиеся по комнате, теперь замерли возле стен, наблюдая за происходящим с тем осторожным напряжением, с каким смотрят на трещину, ползущую по стеклу.
— Знаешь, что самое смешное? — она покачала головой. — Ты ведь был абсолютно уверен, что всё контролируешь.
Терпение наконец лопнуло.
— Если бы ты хоть иногда вела себя как нормальный человек, — процедил Лирхт, — ничего этого не случилось бы ни тогда, ни сейчас.
Паулин резко подалась вперёд, явно собираясь ответить, однако слова так и не сорвались с её губ. Одна из служанок уже успела приблизиться к тумбочке возле кровати и потянулась за остатками завтрака, когда Готье неожиданно схватил её за запястье. Девушка испуганно вздрогнула. Миска выскользнула из её рук почти сразу и оказалась у него. Несколько мгновений он молча рассматривал содержимое, пока раздражение на лице постепенно уступало место чему-то гораздо более неприятному.
— Нет, — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от миски. — Это ещё нужно проверить.
Лирхт коротко взглянул на миску в руках брата, затем вновь перевёл взгляд к кровати.
— Хватит, — произнёс он раздражённо. — Ты можешь кричать на меня сколько угодно, но это ничего не изменит. Ты жива. Она жива. Твоя истерика делу не поможет.
— Благодаря большому папочке, — тут же отрезала она. — Не тебе.
Что-то дрогнуло в его лице. Он шагнул вперёд почти сразу, будто ответ уже был готов сорваться с губ, однако между кроватью и ним неожиданно выросла другая фигура. Ладонь легла ему на грудь, останавливая движение. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Плач новорождённой вновь нарушил тишину. Где-то за спиной нервно переступила с ноги на ногу одна из служанок.
— Прекрати, — произнесла Шион наконец, не убирая руки. — Не забывай, через что она только что прошла.
Взгляд ещё несколько секунд оставался прикован к кровати. Затем пальцы медленно сжались в кулак и так же медленно разжались. Тяжёлый выдох нарушил повисшую тишину.
— Все вон отсюда, — произнёс он глухо. — Немедленно.
Дверь закрылась далеко не сразу. Люди ещё долго выходили из комнаты, унося инструменты, полотенца и остатки той паники, которая совсем недавно казалась концом света. Дом постепенно возвращался к привычной жизни, однако происходило это как-то неуверенно: шаги за дверью звучали тише обычного, разговоры обрывались на полуслове, а лица тех, кто всё-таки заходил внутрь, выдавали одно и то же растерянное выражение. Время распалось на короткие отрезки между кормлением, лекарями, чужими визитами и разговорами в коридоре, поэтому когда следующим утром солнечный свет вновь лёг на смятые простыни, казалось, будто после родов прошло не больше нескольких часов.
Подойдя к окну, Шион одним движением распахнула тяжёлые шторы, впуская в комнату холодный утренний свет.
— Первый снег, Паулин, — произнесла она, кивнув в сторону окна.
Белые хлопья медленно кружились над двором, оседая на голых ветвях деревьев и потемневшем камне дорожек. Лежавшая на кровати Паулин лишь ненадолго перевела взгляд к окну, продолжая удерживать ребёнка на груди, после чего едва заметно качнула головой.
— Плюсы ранних родов всё-таки есть, — заметила она таким тоном, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном.
Бровь вопросительно поднялась почти сразу. Несколько секунд она выдерживала этот взгляд с полной серьёзностью, затем взгляд всё же скользнул в сторону двери, а уголки губ едва заметно дрогнули.
— Дверь открылась, — тихий смешок всё-таки прорвался наружу. — Уже неплохо.
Пустой дверной проём всё ещё выглядел непривычно после месяцев охраны, проверок и бесконечных запретов. Шион задержалась на нём всего на несколько секунд, затем устало покачала головой.
Снег выпал накануне. Днём дорогу успели продавить колёса и копыта, но к ночи новый слой снова затягивал следы, оставляя от них лишь серые провалы в насте. Лес по обе стороны тракта стоял неподвижно; ветви, тяжёлые от снега, опускались всё ниже, сужая путь до тёмного прохода между стволами. Место было выбрано не для тайны, а для исчезновения: здесь любое движение быстро становилось частью зимы.
Трое всадников вышли из темноты без факелов. Лошади ступали медленно, осторожно, с глухим хрустом подков по насту; пар поднимался от их морд и тут же рвался в сторону, растворяясь между стволами. Лица у всех были закрыты: мех, тёмная ткань, поднятые воротники, капюшоны, натянутые так низко, что даже глаз почти не было видно. Только посадка отличала первого от остальных. Он ехал впереди, прямо, без нужды оглядываться, и двое позади держались на расстоянии, на котором стража ещё не мешает разговору, но уже успевает вмешаться прежде, чем чужая рука коснётся оружия.
У старой просеки первый всадник остановил коня. Двое позади разошлись почти беззвучно: один чуть левее, другой правее, оставляя перед ним пустое место для разговора и перекрывая дорогу так, чтобы чужое движение не стало неожиданностью. Никто не спешился. В этом тоже был порядок: тот, кто приехал принять отчёт, оставался выше дороги; тот, кто принёс новость, должен был выйти к нему с земли, из леса, из снега, из той темноты, где обычно и оставались люди его ремесла.
Между деревьями напротив шевельнулась тень.
Четвёртая фигура вышла из леса пешком, без лошади и без сопровождающих. Плащ её был тёмным, тяжёлым от снега по подолу, лицо закрывала грубая дорожная повязка, натянутая до самых скул. Шаг оставался ровным, но в нём не было ни дворянской неторопливости, ни солдатской выправки; так двигались люди, привыкшие входить в чужие дела через задние двери и уходить до того, как их имя успевали произнести.
Никто не поздоровался. Такие встречи не нуждались в приличиях; приличие оставляло след почти такой же опасный, как подпись.
Пришедший из леса остановился на краю просеки. Между ним и тем, кто оставался верхом, легла полоса нетронутого снега — узкая, холодная мера доверия, которую никто не собирался сокращать. Несколько мгновений они смотрели друг на друга молча, словно каждый ожидал, что другой первым признает значение этой ночи.
— Начинай с дома, — произнёс человек в седле, не меняя положения; голос был глухим под тканью, но спокойствие в нём держалось слишком ровно, чтобы называться терпением. — Мне не нужны твои дороги, оправдания и чужие имена. Только то, ради чего ты пришёл.
Посланник чуть повернул голову, будто прислушиваясь к лесу за собственной спиной, затем вновь поднял взгляд.
— Траура не было, — ответил он. — В доме Альвескардов не вывесили чёрного, не выносили тела, не открывали ворота для соболезнований. Женщина жива. Ребёнок тоже.
Лошадь под заказчиком переступила с ноги на ногу, но сам он не шелохнулся. Двое позади остались неподвижны, и от этой неподвижности воздух между деревьями стал теснее.
— Значит, яд не сработал, — произнёс он. Слова прозвучали ровно, но человек на дороге всё равно понял: оправдание уже запоздало. — Объяснись.
— Состав был верным, — ответ прозвучал осторожно, без поспешной защиты. — Он должен был сорвать срок и довести роды до смерти. Кровь, слабость, горячка — всё приняли бы за родовую беду.
Человек в седле повернул голову к стражникам. Движение вышло коротким, почти небрежным, но двое за его спиной поняли его сразу: ладони легли на рукояти, тела чуть сместились в сёдлах, перекрывая дорогу по обе стороны.
— Срок сорван, — прозвучало глухо, и взгляд снова остановился на человеке из леса. — Значит, зелье дошло.
Пальцы под плащом наёмника едва заметно сжались, но голос, когда он заговорил, остался ровным: страх здесь ничего бы не спас.
— Дошёл, — человек из леса взглянул на руки стражников и убрал ладонь от плаща. — Иначе срок не сорвался бы. Дом поднялся ещё засветло, но до утра не вынесли ни тела, ни траура. Та, что была внутри, должна была отправить знак с первым возом, уходившим от кухонного двора. Воз ушёл. Знака не было. После этого её сочли мёртвой.
Всадник спешился прежде, чем тот успел продолжить. Прежняя высота исчезла, но угроза от этого не стала меньше: двое за его спиной развели коней шире, закрывая дорогу.
— Потому что её уже могли допросить, — произнёс он, приближаясь. — Девку взяли, посадили перед железом и вынули из неё всё, что она знала.
— Тогда этой встречи бы не было, — перебил наёмник, встретив его шаг без отступления. — Имя вынесли бы на Совет. За мной пришли бы люди Альвескардов, за вами — следом. Служанка знала приказ: если выход закрыт, живым ртом не оставаться. Дом молчит не потому, что простил. Ему нечего было услышать.
Тот, кто спешился, остановился. Несколько мгновений он смотрел на человека перед собой так, будто заново взвешивал не его слова, а стоимость дальнейшего молчания. Затем коротко кивнул, и напряжение вокруг будто сделало вид, что ослабло: один из стражников отвёл коня на полшага, другой убрал ладонь с рукояти.
— Допустим, — произнёс он уже тише, и рука скользнула под плащ так, словно искала кошель. — Работа была сделана не без пользы. Провал случился не по твоей вине.
Посланник остался на месте. После такого кивка не благодарили и не задавали вопросов; ждали только, чем завершится расчёт: платой, новым поручением или разрешением уйти.
Сначала ничего не происходило. Рука под плащом задержалась на миг дольше, чем нужно, и посланник успел принять эту задержку за обычную паузу перед расчётом.
— Прости, — сказал человек в меховом плаще, и пауза оборвалась: из-под ткани вышел не кошель, а клинок. — Я не могу позволить, чтобы ты оказался разговорчивее служанки.
Первый выпад пошёл снизу, коротко и почти без размаха, как удар человека, привыкшего не драться, а заканчивать. Наёмник успел уйти лишь наполовину: сталь распорола край плаща, скользнула по ткани, не найдя тела.
Рука метнулась в рукав и вернулась слишком близко к чужому лицу. Короткий кинжал, тёмный у самой кромки, мелькнул между мехом и поднятым воротником; лезвие прошло по щеке неглубоко, почти вскользь, оставив тонкую линию от скулы к краю закрытой ткани.
Всадник отшатнулся не сразу. Ладонь в перчатке коснулась щеки и вернулась влажной; от тонкого разреза к виску уже тянулись тёмные жилки, будто яд не уходил вглубь, а нарочно оставался под кожей видимым.
Второй выпад пошёл выше, под подбородок, туда, где короткое лезвие могло бы закончить дело быстрее стражи. Один из коней рванулся боком, справа выскользнула из ножен сталь, но между двумя людьми оставалось слишком мало места, чтобы чужая помощь успела первой.
Перчатка перехватила запястье у самого горла. Сухой хруст сломал движение; кинжал ушёл в сторону, полоснув воздух вместо плоти. Он попытался вывернуться, перенести рукоять в другую руку, ударить хотя бы вслепую, однако колено уже врезалось ему в живот, а следом тяжёлая рукоять опустилась на висок.
Какое-то время наёмник ещё держался на злости и страхе, цепляясь за последнюю возможность дотянуться до лица, где яд уже сделал своё. Потом сапог вдавил его кисть в снег, пальцы раскрылись, и короткий клинок выпал рядом, оставив на белом насте тёмную полосу.
Тот, кто стоял над ним, убивал уже без прежней холодной меры. Не из осторожности, не ради чистого расчёта, а с глухой яростью человека, которому расходная рука успела оставить знак. Когда тело перестало дёргаться, он ещё несколько мгновений не выпрямлялся, прижимая ладонь к рассечённой щеке.
— Уберите его с дороги, — произнёс он, не поворачиваясь к стражникам. — Глубже в лес. Не хоронить. Просто бросить так, чтобы зверь нашёл раньше человека.
Один из уже спешившихся стражников наклонился к кинжалу, но его остановили коротким движением.
— Железку оставь, — прозвучало с отвращением. — Раз уж так держался за неё, пусть лежит при нём.
Стражники подняли тело под плечи и за сапоги. Голова запрокинулась, повязка сползла ниже подбородка, открывая чужое, уже ненужное лицо; один из них поморщился, но ничего не сказал. Труп поволокли к деревьям, туда, где снег лежал глубже, а ветви смыкались над узким просветом.
Кинжал бросили рядом с рукой, не вкладывая в пальцы и не поправляя. Он ударился о наст, повернулся тёмной кромкой вверх и остался у запястья; стражник, едва коснувшись рукояти, вытер перчатку о снег и отступил. Когда они вернулись, всадник уже стоял у коня и больше не смотрел в сторону деревьев.
Снег не растаял. Несколько следующих дней он лежал на дворах, крышах и каменных выступах, тусклый, слежавшийся, уже не праздничный, а хозяйственный: его сметали с крыльца, сбивали с сапог, заносили в дом на подолах и плащах, ругали у дверей, будто именно он был виноват в том, что после родов всё оказалось не на своём месте. Следы у ворот обновлялись с утра до вечера, одни накладывались на другие, исчезали, снова проступали, и потому казалось, что дом не столько возвращается к порядку, сколько учится прятать в порядке недавнюю панику.
Покои Паулин больше не запирали. Вернее, засов не ложился на место с прежним сухим стуком, караул у двери отступил на несколько шагов, и вся перемена выглядела почти милостью, если забыть, сколько месяцев её заточение называлось необходимостью. Воздух всё ещё пах лекарствами, молоком, чистым полотном и тем металлическим привкусом крови, который не уходил сразу, как ни меняли простыни и ни открывали окна.
Гертруда разбудила Паулин ближе к полудню. Осторожно, не сразу касаясь плеча: сперва поставила поднос на стол, поправила чашу с тёплой водой, разложила на салфетке склянку с лекарством и только потом наклонилась к кровати, будто все эти мелкие приготовления могли отсрочить необходимость произнести её имя.
— Госпожа, — позвала она тихо, и пальцы всё же легли поверх одеяла, у самого края, не на тело. — Нужно проснуться. Лекарство остынет.
Глаза открылись не сразу. Сон держал её тяжело; во рту стоял привкус железа, низ живота ныл глухо и ровно. Паулин несколько мгновений смотрела в потолок, различая серый свет, край балдахина и осторожное движение Гертруды у стола.
Шион стояла у окна, но на двор почти не смотрела. Край шторы был зажат в пальцах так крепко, что ткань пошла тёмными складками; плечи держались ровно, но в этой ровности было больше напряжения, чем покоя. Тело уже знало то, что Паулин ещё только должна была увидеть, и ждало не слов Гертруды, а первого взгляда в сторону колыбели. На звук пробуждения голова чуть повернулась, и этого хватило: ни шага к кровати, ни обычного вопроса, ни попытки занять руки чем-нибудь ненужным.
Паулин приподнялась на локте. Движение вышло медленным и злым: пальцы вцепились в простыню от тянущей боли, но она всё равно села, не позволяя Гертруде подойти ближе. Склянка с лекарством оказалась перед ней почти сразу, протянутая обеими руками, как вещь, способная исправить хотя бы часть утра. Короткий взмах ладони остановил её на полпути; жест вышел слабее, чем хотелось, но достаточно ясно, чтобы Гертруда замерла. Стекло дрогнуло у неё в пальцах, горький настой поднялся к горлышку и снова осел. Взгляд уже ушёл мимо подноса, чаши с водой и аккуратно разложенных полотенец — туда, где рядом с кроватью стояла колыбель. Одеяло внутри было откинуто слишком ровно, простыня сохранила неглубокую вмятину, будто тепло ещё держалось в ткани, но самой девочки там не было.
Гертруда выдохнула раньше, чем успела заговорить. Плечи её чуть опустились, лицо стало виноватым, но в этой вине было не раскаяние, а усталое нежелание оправдываться за чужой приказ. Именно это и раздражало: она уже стояла перед Паулин как человек, заранее готовый быть наказанным не за своё решение, а за то, что оказался рядом, когда его велели передать.
— Господин Лирхт ещё утром забрал вашу дочь, госпожа, — произнесла она тихо.
Пальцы, лежавшие на простыне, разжались и снова сжались, медленнее, уже без прежней резкости. Колыбель стояла слишком близко; рука могла бы дотянуться до края, поправить одеяло, коснуться смятой ткани, но всё, к чему можно было прикоснуться, оставалось лишь следом отсутствия.
— Почему меня не разбудили? — спросила она.
Склянка перешла из одной руки в другую. Гертруда всё ещё держала её, не зная, куда деть руки; тёмная жидкость дрожала в стекле вместе с пальцами.
— Вы спали, — сказала она после паузы. — Я не хотела вас тревожить.
Паулин повернула голову к окну. Пальцы Шион сразу разжались на шторе, оставив на ткани измятый тёмный след; ладонь поднялась перед грудью, резкая, открытая, не столько защищающая, сколько заранее останавливающая. Подбородок уже чуть качнулся в сторону, а плечи напряглись так, будто ответ был готов раньше вопроса.
— Шион.
— Нет, — перебила она. — Даже не начинай. Меня это не касается.
Пауза была короткой, но неприятной. Взгляд не изменился, только пальцы на простыне медленно сжали ткань, собирая её в жёсткую складку.
— Не касается? — переспросила Паулин.
Шион едва заметно кивнула.
Ладонь, поднятая перед грудью, медленно опустилась; пальцы снова нашли край шторы, однако уже не сжали его, а только легли сверху, будто удерживала не ткань, а собственный голос.
— Не касается, — повторила она. — Я здесь ничего не решаю. Я гостья, Паулин. На птичьих правах.
Кивок был едва заметным, усмешка вышла вместе с выдохом.
— Удобная позиция, — сказала Паулин, отворачиваясь от окна к пустой колыбели.
Дверь распахнулась прежде, чем Шион успела ответить. Удар створки о стену прозвучал слишком резко для комнаты, где ещё несколько мгновений назад боялись лишнего вдоха. Лирхт вошёл без объявления; на руках у него лежала девочка, укутанная в светлое одеяло так плотно, что виднелись только крошечное лицо и сжатая у подбородка ладонь. Ни торопливости, ни смущения в нём не было, словно он возвращал не украденное утро, а вещь, взятую по праву и принесённую обратно, когда надобность в ней закончилась.
— Наигрался? — прозвучало со стороны кровати, ровно и почти лениво.
Ответа не последовало. Лирхт прошёл к колыбели, опустил девочку на смятое бельё и поправил край одеяла так аккуратно, будто ничего странного в этом утре не было. Паулин он не удостоил даже поворотом головы; вопрос будто не коснулся его вовсе. Ладонь на мгновение задержалась у бортика, затем он выпрямился и только тогда посмотрел к окну, на Шион.
— Ты засиделась в гостях, — произнёс он.
Комната сразу стала тише. Стоявшая у окна выпрямилась, отступила от стекла всего на полшага; привычная резкость не исчезла, но стала суше, потому что спорить приходилось уже не с человеком, а с правом хозяина дома.
— Она ещё не восстановилась, — сказала Шион. — Ей нельзя оставаться одной.
Смешок Лирхта прозвучал коротко, почти лениво. Взгляд скользнул по ней без злости, но и без малейшего намерения учитывать сказанное.
— Благодарю за заботу, великая подружка, — произнёс он. — Поддержать ты уже успела. Теперь пора и честь знать.
Взгляд Шион сразу ушёл к кровати. Несколько мгновений она смотрела на Паулин так, словно всё ещё ждала от неё хотя бы одного слова, движения, знака, крика, угрозы, чего угодно, что сделало бы происходящее не только её спором с хозяином дома.
— Ты так и будешь молчать? — спросила она.
С кровати ответили не сразу. Паулин медленно подняла обе ладони, разведя их в стороны с таким выражением лица, будто сама только что оказалась случайной свидетельницей чужой семейной сцены и совершенно не понимала, почему от неё ждут участия. Ни возмущения, ни просьбы, ни попытки удержать. Только издевательская непричастность, почти вежливая в своей наглости.
Цокнув языком, Шион отвернулась первой. Этого оказалось достаточно: взгляд Лирхта на миг смягчился, почти довольный, будто всё вышло ровно так, как он ожидал. Возражений больше не последовало, и он вышел, не повторяя распоряжения. Дверь закрылась негромко, почти аккуратно.
Некоторое время Паулин смотрела на закрытую створку, затем медленно опустилась обратно на подушки и вытянулась на кровати, будто всё произошедшее успело ей наскучить. Движение вышло слишком спокойным, чтобы быть настоящим покоем; боль всё ещё держалась в теле, но лицо оставалось ровным. Взгляд скользнул к колыбели, убедился, что девочка дышит, и только после этого остановился на Гертруде.
— Нет, — сразу сказала та.
Бровь чуть приподнялась. Этого оказалось достаточно: Гертруда выдержала взгляд недолго, склянка с лекарством всё ещё оставалась у неё в руках, и потому она сперва посмотрела на тёмную жидкость в стекле, потом на дверь, потом коротко махнула свободной ладонью, словно отгоняла собственную осторожность.
— Ладно, — пробормотала она, ставя склянку на стол. — Только лекарство всё равно придётся выпить, когда я вернусь.
Несколько мгновений Шион оставалась на месте, затем всё-таки подошла к колыбели. Злость ещё держалась в плечах, в резкости шага, в слишком прямой спине, но к ребёнку она наклонилась уже иначе: осторожно, почти торжественно, будто вся эта мерзкая взрослая сцена не имела права коснуться маленького лица под светлым одеялом. Девочку она подняла ненадолго, придерживая голову с неожиданной бережностью, прижала к себе и поцеловала в лоб.
— Всё, бусинка, пора прощаться, — нежно сказала она, и взгляд всё равно метнулся к кровати. — Твой папаша-козёл меня прогоняет, а мамочка, как видишь, не заступается.
Ребёнок едва заметно сморщился во сне, но не проснулся. Шион ещё мгновение смотрела на неё с таким видом, будто у этого крошечного существа в одеяле было больше совести, чем у всех остальных в комнате, потом осторожно положила девочку обратно и поправила край ткани у подбородка.
— Очень трогательно, — заметила Паулин.
Раздражённый взгляд поднялся к ней сразу, но ответа не последовало. Ребёнок зашевелился в колыбели, слабо сморщил лицо, и этот маленький недовольный жест оказался убедительнее любого спора. С кровати протянулась рука, уже без прежней ленивой непричастности; у колыбели задержались на одно мгновение дольше, чем требовалось, затем девочка перешла к матери, а Шион отвернулась к двери, поправляя плащ. Комната на время наполнилась иными звуками: тихим шорохом ткани, осторожным движением, устраивающим ребёнка у груди, коротким звоном застёжки, когда вещи подхватили слишком резко. Злость всё ещё оставалась рядом, но теперь собиралась не в слова, а в дорогу.
Девочка ела сонно, с крошечной упрямой сосредоточенностью, будто и правда была единственным существом в комнате, занятым делом, а не чужими обидами. Паулин сидела полулёжа, придерживая её у груди, и смотрела поверх светлого одеяла на Шион, которая то поправляла перчатку, то снова снимала её, то проверяла завязки плаща с таким видом, будто именно они виноваты в изгнании. Снаружи за дверью несколько раз прошли люди; голоса приближались и сразу стихали, стоило им оказаться рядом с покоями.
Когда створка наконец приоткрылась, Шион уже стояла почти готовая к уходу. Гертруда вошла тише обычного и остановилась у порога, не сразу закрывая за собой дверь. По лицу было видно: лекарство она не забыла, но возвращалась не ради него. Щёки слегка разгорелись от быстрой ходьбы, в руках не было ни подноса, ни свежего полотна, и это отсутствие говорило яснее любой служебной причины. Паулин опустила взгляд на ребёнка, провела большим пальцем по краю одеяла и только потом подняла глаза.
— Ну? — спросила она спокойно.
Гертруда подошла ближе к кровати, посмотрела сперва на ребёнка у груди, потом на Паулин и заговорила осторожно, выбирая слова так, будто каждое из них могло оказаться слишком громким.
— Слуги, сопровождавшие господина Лирхта на Совет, сказали, что он дал девочке имя, — произнесла она. — Эстер. После этого были положенные речи: о признании, роде, праве наследования, свидетельстве Совета и прочих вещах, которые вы, госпожа, называете формальной хернёй.
Ребёнок всё ещё ел сонно и упрямо, крошечная ладонь лежала на ткани у груди, и потому первое движение вышло почти незаметным: взгляд поднялся от светлого одеяла к Гертруде.
— Ты не сказала, что он ездил на Совет, — заметила она.
Взгляд перешёл с Гертруды на Шион и вернулся обратно. Этого короткого движения хватило, чтобы воздух в комнате снова стал неприятно ясным.
У двери Шион подняла обе ладони, развела их в стороны и сделала то самое невинное лицо, с которым Паулин недавно отказалась вмешиваться в её изгнание. Жест вышел нарочно похожим, почти издевательски точным, только злости в нём было больше, чем безразличия.
— Вы были спросонья, госпожа, — ответила Гертруда без попытки оправдаться. — Девочку следовало вернуть прежде. Остальное могло подождать.
Паулин кивнула так, будто это объяснение её вполне устроило. Какое-то время она смотрела на ребёнка у груди, затем чуть склонилась ниже и осторожно коснулась кончиком пальца маленького носа.
— Прелесть, — сказала она почти ласково. — Значит, твой папаша-козёл решил назвать тебя без меня.
У двери тихо фыркнули. Шион, уже натянувшая одну перчатку, бросила на неё взгляд через плечо; раздражение с лица никуда не ушло, только стало привычнее, почти домашним, как бывает между людьми, которые слишком давно знают чужие слабые места.
— В целом ты сама виновата, — сказала она. — Я предупреждала, с кем ты связываешься.
Ласковость на лице Паулин не изменилась. Только взгляд поднялся от ребёнка к Шион, и в нём сразу стало достаточно холода, чтобы вся нежность предыдущей фразы оказалась обращена исключительно к девочке.
— Закрой рот, — произнесла она спокойно, придерживая ребёнка у груди. — Собирай свои вещички быстрее, пока твой великий изгнаннический уход не затянулся до ужина.
Последняя пуговица вошла в петлю с нарочитой аккуратностью. Шион пригладила край плаща, словно именно эта мелочь требовала сейчас всего её внимания, затем обернулась через плечо с такой ласковостью на лице, что она почти сразу стала оскорбительной.
— Разумеется, милая, — сказала она. — Я тоже тебя люблю. Дай о себе знать, когда в очередной раз понадоблюсь.
Язвительная улыбка медленно тронула губы Паулин. Свободная рука чуть поднялась над одеялом и лениво качнулась в воздухе, отпуская её с таким видом, будто речь шла не об обиде, не об изгнании и не о долге, а всего лишь о слишком затянувшемся визите.
— Непременно, — сказала она. — Постараюсь выбрать момент понеприятнее.
Шион задержала на ней взгляд ещё на мгновение, потом коротко усмехнулась уже без всякого веселья, развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней негромко. После её ухода в комнате стало заметно пустее: не тише, не спокойнее, а именно пустее, будто вместе с ней из покоев вынесли последнего человека, который ещё позволял себе говорить вслух то, что здесь и так было ясно.
Библиотека находилась в восточном крыле, где дневной свет задерживался дольше всего, но даже там он казался чужим. Узкие окна поднимались почти до потолка, вытягивая бледные полосы по полу, по тёмным корешкам книг, по лестницам у стеллажей и тяжёлым столам, на которых лежали раскрытые фолианты. Пыль не висела в воздухе открыто; она оседала в тишине, делая её старше и плотнее. Вокруг пахло кожей переплётов, сухими травами, воском, чернилами и тем холодным терпением, с каким дома вроде Альвескардов переживали чужие поколения.
У длинного стола, ближе к окну, стоял Готье. Перед ним лежали три книги, раскрытые не для чтения, а для сверки: узкие закладки отмечали нужные места, лист с выписками был придавлен серебряным ножом для бумаги. Сам он почти не двигался. Лишь пальцы время от времени касались края страницы и переворачивали её с такой аккуратностью, будто бумага была не вещью, а кожей, которую не следовало ранить без причины.
Люси появилась у дверей не сразу. Сначала возле порога мелькнул край платья, потом тень задержалась за створкой, словно решала, есть ли у неё право войти. Дверь была открыта. Несколько секунд она стояла снаружи, слушая шелест страницы, после чего всё же неловко переступила порог.
— Ты что-то ищешь? — спросил он, не оборачиваясь.
Люси остановилась у ближайшего стеллажа. Рука легла на корешок книги, но не сняла её с полки. Выбранный том был слишком толстым и слишком явно случайным, чтобы притворство могло пройти безнаказанно.
— Да, — ответила она быстро, но тут же запнулась. — Наверное.
Румянец поднялся не резко, а медленно, от шеи к щекам, словно тело решило выдать её без участия разума. Пальцы на книжном корешке сжались крепче.
— Я просто хотела взять что-нибудь о доме, — произнесла она, стараясь говорить спокойно. — Здесь столько старых книг. Наверное, если уж я теперь живу среди Альвескардов, мне стоит лучше понимать это место.
Палец задержался на строке, словно мысль там ещё требовала завершения, затем медленно сдвинулся к краю страницы и остановился. Только после этого Готье повернул голову. Взгляд опустился сперва на книгу под рукой Люси, задержался на корешке, после чего поднялся к её лицу.
— Хроники дома выше, — он перевёл взгляд с корешка на неё. — В руках у тебя военные сборы.
Рука сошла с книги не сразу, а с маленьким запозданием, словно ей потребовалось отдельное усилие, чтобы понять: прикосновение уже выдало больше, чем слова. Пальцы сомкнулись у складок платья, сминая ткань; взгляд скользнул по полкам слишком быстро, без чтения, только бы не задержаться на Готье. Она выпрямилась чуть ровнее, пытаясь вернуть себе вид человека, пришедшего в библиотеку за книгой, а не за возможностью услышать его голос.
— Я ещё не совсем понимаю, где здесь что можно брать, — произнесла она тише, чем хотела, и в последнем слове всё же проступила неловкость. — Библиотека слишком большая.
Готье посмотрел на неё без насмешки; это, как обычно, оказалось хуже насмешки, потому что не оставляло возможности обидеться красиво.
— Названия написаны на корешках, — сказал он спокойно, снова опуская взгляд к раскрытой книге. — Обычно с этого начинают.
Несколько секунд она стояла неподвижно, затем резко потянулась к верхней полке, сняла первую попавшуюся книгу и прижала её к груди так крепко, будто именно за ней и пришла. Достоинство удалось собрать не полностью: край тяжёлого тома съехал ниже локтя, пальцы неуклюже перехватили переплёт.
— Тогда начну с этого, — кивнула она, не глядя на Готье.
Затем развернулась и вышла быстрее, чем собиралась. Дверь закрылась за ней мягко, почти беззвучно; библиотека снова приняла тишину, только теперь в ней осталось слишком отчётливое отсутствие.
Готье обернулся и посмотрел на закрытую дверь. Затем взгляд скользнул к освободившемуся месту на верхней полке, и уголок губ дрогнул. Смех вышел коротким, негромким, почти чужим для этой комнаты.
Книга, которую Люси унесла с таким видом, будто спасала последнюю опору собственного достоинства, стояла вовсе не среди хроник дома. Узкая пустота, оставшаяся от фолианта, темнела в ряду трактатов о налоговых повинностях южных земель.
Несколько следующих дней превратили тот маленький библиотечный позор не в исключение, а в начало привычки. Люси больше не появлялась рядом с Готье так явно, чтобы её можно было обвинить в намерении, но достаточно часто, чтобы намерение перестало нуждаться в доказательствах. Тень её платья мелькала то у книжной галереи, то возле длинных окон восточного крыла, то у ниши с родовыми портретами, где обычно не задерживались без причины; каждый раз находилась причина, мелкая и почти правдоподобная, каждый раз взгляд её слишком быстро искал не полку, не окно, не потемневшие лица на холсте, а неподвижную фигуру человека, который будто вовсе не замечал этих совпадений.
Началось это ещё прежде, чем дверь Паулин перестала быть запертой. Старшая Ленц тогда оставалась наверху, среди приказов и чужой осторожности, а младшая уже осваивала дом не по коридорам, а по тем местам, где могла оказаться рядом с Готье и уйти, если её заметят слишком точно. Дом видел больше, чем говорил. Слуги переносили воду, бельё, подносы, книги, свечи и слухи с одинаковой бережностью, пока всё это не становилось частью общего дыхания.
Кухонный двор узнал первым. Потом узнали прачечные, лестницы для прислуги, тёмные проходы за кладовыми и та узкая ниша у окна, где две служанки однажды задержались с корзиной чистых полотенец дольше, чем требовалось.
— Забавное зрелище, — сказала одна, поправляя верхнюю простыню так старательно, будто именно складка занимала её мысли. — Старшая сестрица под замком, а младшая времени зря не теряет.
Вторая служанка бросила быстрый взгляд в сторону коридора. Корзина с полотенцами стояла между ними, будто прикрывая разговор от посторонних глаз.
— Тише, — ответила она, однако улыбку всё равно не удержала. — Здесь лишнего не говорят.
Первая подняла корзину, прижала её к боку и только после этого позволила себе коротко покоситься в сторону дальнего прохода, где сходились дорога к библиотечному крылу и галерея с высокими окнами.
— Не говорят, зато видят, — произнесла она уже ниже. — То книгу не ту ищет, то портреты разглядывает, то вдруг окно ей понадобилось именно там, где он стоит.
Вторая всё же усмехнулась, но сразу опустила голову к полотенцам. Разговор на этом оборвался сам собой: наверху хлопнула дверь, где-то в глубине коридора прошли шаги, и обе служанки вспомнили, что чистое бельё в руках ещё не делает их невидимыми. Корзина снова легла на руки, а женщины двинулись дальше с тем степенным видом, с каким прислуга всегда проходила мимо чужих дверей, будто несла только ткань, воду и молчание.
Слух не остановился в нише у окна. Он не шёл прямо, не превращался в открытый рассказ и не требовал веры; такие вещи в большом доме вообще редко произносились целиком. Достаточно было одного взгляда над подносом, одного смешка в прачечной, одной недосказанной фразы у лестницы, чтобы чужая неловкость стала общей маленькой забавой. До покоев наверху она поднималась медленно, вместе с тёплой водой, свежими льняными пеленами, вечерними свечами и теми осторожными лицами, которые слишком старательно делали вид, будто ничего не знают.
День к тому времени успел истончиться. За окнами уже не было белого сияния снега, только мутная синяя темнота, прижатая к стеклу голыми ветвями. В покоях Паулин зажгли свечи, и их неровный свет лёг на край кровати, резной бок колыбели и столик с водой. Ребёнок спал после кормления, укутанный почти до подбородка, и маленькое лицо в складках пелены выглядело спокойнее всего, что оставалось в этом доме после последних дней.
Гертруда подошла не сразу. Некоторое время она ещё занималась обычными вечерними мелочами: поправила край одеяла у ног Паулин, проверила воду на столике, задержала взгляд на колыбели, где ребёнок мирно сопел во сне. Всё это могло бы выглядеть простой заботой, если бы движения не стали чуть медленнее обычного, а молчание между ними не набрало лишний вес.
Закончив с водой, Гертруда задержалась у кровати и склонилась ниже, будто всё же собиралась сказать что-то о свечах или позднем питье. Голос её почти не отделился от вечерней тишины; несколько слов прозвучали у самого уха Паулин, осторожно, без сплетничьего удовольствия, но с той ясностью, после которой уточнения становились лишними.
Лишь когда Гертруда отстранилась, Паулин медленно подняла на неё взгляд. Несколько мгновений лицо оставалось почти неподвижным, только внимание в глазах стало острее, собраннее, будто услышанное не удивило её, а поставило на место недостающую деталь. Она коротко кивнула.
Покой после этого сделался невозможен. Паулин ещё секунду сидела неподвижно, затем откинула одеяло и села на край кровати так резко, как позволяло измученное тело. Слабость отозвалась сразу: тяжестью внизу живота, коротким тянущим спазмом, злой памятью о крови, родах и слишком долгих часах, после которых благоразумные женщины, вероятно, лежали бы смирно и изображали благодарность судьбе за возможность дышать. Она переждала это ощущение с выражением почти оскорблённого терпения, а после повернулась к прикроватной тумбочке и выдвинула нижний ящик.
В ящике, за свёрнутой тканью и какой-то совершенно бесполезной благопристойностью, оказались бутылка вина и стакан. Паулин достала их с таким видом, будто извлекала не тайный запас, а законную часть вечернего ухода, предусмотренную всеми разумными лекарями мира.
Взгляд Гертруды потяжелел, и Паулин, заметив это, подняла стакан чуть выше, будто предъявляла не улику, а право, затем лениво махнула свободной рукой, заранее отменяя весь скучный перечень причин, по которым ей следовало остаться в постели.
— Не начинай, — произнесла она вполголоса.
Сжатые губы ответили выразительнее любой проповеди, и Паулин приняла это молчание почти как напутствие: накинула халат на плечи, взяла бутылку со стаканом и направилась к двери уже увереннее. У самой створки она всё же задержалась, бросила взгляд на колыбель, где ребёнок всё так же мирно сопел во сне, и только потом вышла в коридор, нарочито качнув бёдрами, словно отправлялась не по следу чужой неловкости, а на маленькое личное торжество.
Коридор встретил её прохладой, запахом воска и тем поздним полумраком, в котором дом казался тише, чем был на самом деле. За закрытыми дверями ещё слышались приглушённые голоса, где-то дальше скрипнула половица, чья-то тень скользнула по стене и исчезла прежде, чем успела стать человеком. Паулин шла не быстро; тело всё ещё требовало осторожности и каждый шаг напоминал, что кровь, боль и слабость не исчезают только потому, что их владелица нашла занятие интереснее отдыха. Бутылка удобно легла в ладонь, стакан тихо звякнул о стекло, и этот короткий звук показался ей почти праздничным.
Мысль о Люси пришла сама и сразу сделала вечер заметно приятнее. Паулин почти видела её у книжных полок: слишком ровную спину, слишком поспешно выбранный том, пальцы, вцепившиеся в переплёт так, будто книга могла объяснить, зачем она снова оказалась рядом. Готье, конечно, стоял бы поблизости — спокойный, аккуратный, с тем ровным вниманием, которое ничего не обещало и оттого только сильнее сбивало с толку. Люси, наверное, снова говорила что-нибудь разумное, милое и совершенно бесполезное, а он отвечал так спокойно, что после этого хотелось уйти, спрятаться и вернуться ещё раз, уже с новой причиной.
Глаза прикрылись всего на несколько шагов, и улыбка всё-таки расползлась по губам, широкая, довольная, почти сытая. Паулин не столько представляла Люси и Готье, сколько уже чувствовала тот первый миг, ради которого стоило выбраться из постели: как разговор в библиотеке собьётся на полуслове, как младшая сестра слишком быстро выпрямится, как Готье поднимет взгляд с этим своим спокойствием человека, которого невозможно застать врасплох, но всё равно можно заставить признать её появление.
Библиотечное крыло начиналось за следующим поворотом и сразу казалось темнее остальных коридоров. Свет здесь горел реже, пятнами ложился на пол, задевал рамы портретов и пропадал в нишах. Паулин открыла глаза, замедлила шаг и чуть поправила халат на плече, не столько приводя себя в порядок, сколько выбирая выражение, с которым собиралась войти. У двери библиотеки она остановилась, прислушалась к тишине за створкой и слегка подняла стакан, будто мысленно отметила начало чего-то куда более приятного, чем постельный покой.
Створка подалась ещё немного, и в проёме показалось лицо Паулин. Взгляд её сперва скользнул по Готье, затем остановился на Люси, медленно опустился к книге и задержался там ровно настолько, чтобы молчание успело стать неприличным. Выражение лица у Паулин изменилось не сразу: сначала появилось почти детское удивление, потом тихое сочувствие, слишком аккуратное, чтобы быть настоящим.
Готье сидел на диване у низкого столика, держа раскрытую книгу так свободно, будто чтение было для него не занятием, а удобным предлогом не замечать лишнего. Рядом, в кресле, устроилась Люси. На коленях у неё лежал том, пальцы держали переплёт слишком крепко, взгляд был опущен с преувеличенным усердием, и всё это могло бы сойти за приличную, трогательную попытку читать, если бы книга не была перевёрнута вверх ногами.
— Я хотела взять что-нибудь почитать, — произнесла она мягко.
Люси вздрогнула так резко, что книга едва не съехала с колен. Взгляд метнулся к Паулин, потом вниз, к перевёрнутому тому, и пальцы поспешно перехватили переплёт, будто запоздалая поправка могла отменить уже увиденное. Щёки её вспыхнули не сразу, а мучительно постепенно: сначала под скулами, потом у самых ушей. Она поднялась бы, если бы не поняла слишком поздно, что резкое движение только сделает всё заметнее.
— Ты… ты встала? — выговорила Люси, цепляясь за первое, что могло походить на заботу. Голос прозвучал тоньше обычного, и от этого вопрос стал ещё неловче. — Тебе же нельзя ходить. После всего…
От книги пришлось оторваться лишь на миг: взгляда хватило и на Паулин у двери, и на Люси с перевёрнутым томом на коленях. Затем страница снова получила внимание Готье, будто всё остальное могло подождать.
Створка раскрылась шире, и Паулин вошла в библиотеку уже целиком: босые шаги почти не слышались по ковру, халат держался на плечах небрежно, в одной руке была бутылка вина, в другой стакан. Она прошла к низкому столику между диваном и креслом, поставила сначала бутылку, затем стакан, причём сделала это с такой аккуратностью, будто именно ради этого и явилась среди вечера в библиотеку.
— Думаю, будь тебе действительно интересно, как я, — произнесла Паулин всё тем же мягким тоном и остановилась так близко, что Люси пришлось поднять взгляд от книги, — ты нашла бы время спросить раньше. К своей племяннице тоже можно было заглянуть. Впрочем, у тебя нашлись дела важнее, не так ли, сестричка?
Взгляд Люси сперва упал на книгу, затем задержался на Готье чуть дольше, чем следовало. Пальцы сильнее сжали переплёт, и она снова посмотрела на Паулин.
— Меня не пускали, — выпалила Люси. — Дверь была закрыта. Потом стало можно, только я подумала, что тебе нужен покой. Ты после родов… я не хотела тревожить.
Оправдание разваливалось ещё в процессе произнесения, жалкое, поспешное и совершенно прозрачное; к концу реплики Люси уже сама слышала, насколько жалко звучит её оправдание. Паулин некоторое время смотрела на неё молча, почти ласково, с тем выражением, от которого обычно становилось ясно: казнь не отменили, просто ей дали выдержать красивую паузу.
Дослушав до конца, она улыбнулась и не стала тратить на это оправдание ни одного слова. Вместо ответа она обернулась к столику, взяла бутылку за горлышко и протянула её Готье с таким видом, будто именно ради этой обязанности он и сидел здесь с книгой.
— Открой уже, — произнесла Паулин недовольно. — Чего ты ждёшь?
На бутылку он посмотрел без особого интереса, затем перевёл взгляд на Паулин. Книга осталась раскрытой у него на коленях, палец всё ещё держал строку, словно даже этот разговор не стоил потерянного места.
— У тебя вообще-то есть ребёнок, — заметил Готье, не беря бутылку сразу. — Это обычно считают причиной не пить.
Паулин прикрыла глаза и подняла палец, останавливая продолжение этой трагически скучной мысли прежде, чем она успела разрастись во что-то похожее на заботу.
— Кормилицы у меня тоже есть, — сказала она мягко, почти наставительно, — как и накопленные страдания, которые неплохо было бы запить чем-нибудь покрепче воды. Открой бутылку, Готье, и не порть мне единственный приличный вечер за последние месяцы.
Всё же поднявшись, он отложил книгу на диван раскрытой стороной вниз и взял бутылку за горлышко. Небольшой нож с узким лезвием Готье достал из внутреннего кармана жилета; печать на тёмном стекле треснула под остриём, тонкие крошки воска осыпались на край столика. Он срезал остатки, поддел пробку, провернул её медленно, без усилия, почти не глядя на руки, затем вытянул с сухим коротким звуком.
Пробку он положил рядом с крошками воска, взял стакан и налил вина почти до половины. Стекло коротко звякнуло о столик. Бутылка осталась рядом, а Готье снова сел на диван с таким видом, будто просьба была выполнена и на этом его участие в происходящем можно считать исчерпанным.
Паулин подхватила стакан почти сразу, едва Готье успел поставить его на столик. Вино качнулось у края, и она посмотрела на него с довольством человека, которому наконец дали что-то полезнее советов. Затем опустилась рядом с Готье не слишком осторожно; тело тут же отозвалось тяжестью, но Паулин только поморщилась, устроилась удобнее, закинула ногу на ногу и, не спрашивая разрешения, перекинула руку ему через шею на плечо.
— Какой послушный мальчик с ручками, — произнесла она почти ласково.
Ладонь на его плече легла свободнее. Паулин чуть подалась ближе, провела носом по его щеке нарочито медленно, будто проверяла не запах, а предел чужого терпения, затем коротко чмокнула его у скулы. Жест вышел слишком близким и слишком спокойным, почти небрежным, поэтому Люси передёрнуло не сразу, а через мгновение: книга в её руках дрогнула, пальцы тут же сжали переплёт крепче. Она промолчала и только опустила взгляд ниже, словно строчки внезапно потребовали всего её внимания.
Готье повернул голову не сразу. Взгляд сперва задержался на её руке у себя на плече, затем на стакане в её пальцах, после чего поднялся к лицу Паулин.
— Подобные нежности обычно оставляют мужу, — заметил Готье, почти не меняя тона.
Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Стакан чуть качнулся в её руке.
— Ты за этот вечер решил перебрать всех моих родственников? — спросила она с лёгкой обиженностью. — Ребёнок, теперь муж. Такое усердие почти трогает.
Короткое хмыканье обозначило ответ, однако Паулин не дала ему превратиться в реплику: пальцы на его плече чуть сжались, голос стал тише и наглее.
— Семейная нежность, ничего больше, — произнесла она. — Нас ведь так многое связывает.
Смех у него вышел коротким, довольным. Готье посмотрел на Паулин внимательнее, уже без прежней ленивой отстранённости. Смысл её ласки он понял сразу: дело было не в нём, а в том, кто должен был это увидеть.
Молчание задержалось совсем ненадолго. Люси всё же подняла глаза от книги; обида и растерянность смешались на лице так явно, что Паулин почти пожалела, что у неё в стакане осталось слишком мало вина для такого зрелища.
— О чём ты? — спросила Люси тише, чем собиралась. — Что именно вас связывает?
Паулин довольно выдохнула, будто Люси только что сама пододвинула ей удобный стул. Стакан поднялся к губам; остаток вина исчез в несколько глотков, стекло негромко стукнуло о столик. Затем снова придвинулась к Готье, устроилась у его плеча теснее и с ленивой наглостью вернула руку на прежнее место.
— Он тебе разве не рассказывал? — спросила Паулин, даже не пытаясь скрыть удовольствия. Пальцы легли на ворот Готье, будто она между делом поправляла ткань. — В моей прошлой жизни мы были счастливыми супругами.
На этот раз смех вышел сразу: не короткий смешок, а настоящий, резкий, почти неприличный для этой комнаты. Готье отвернулся на мгновение, будто даже ему требовалось время пережить слово «счастливыми», произнесённое Паулин с таким мерзким совершенством.
Лицо Люси вытянулось. Перевёрнутая книга окончательно перестала быть укрытием; пальцы ослабли на переплёте, губы приоткрылись, будто она собиралась спросить ещё что-то, но не успела выбрать между ужасом, любопытством и простой человеческой глупостью.
Ладонь Паулин лениво качнулась в воздухе, заранее отбрасывая все будущие вопросы.
— Не будем о прошлом, сестричка, — произнесла она с таким великодушием, будто только что сама же не подожгла эту тему и не села рядом смотреть, как она горит.
Рука, лежавшая на плече Готье, наконец соскользнула вниз. Пустой стакан снова оказался у Паулин в пальцах; она потянулась к бутылке, наклонила её над краем и отцедила в стакан ещё немного тёмной жидкости.
Стакан остался у Паулин в руках. Она сидела чуть подавшись к столику, будто всё ещё рассматривала содержимое, затем медленно подняла взгляд на Люси.
— Скажи, — произнесла она с почти заботливой мягкостью, — ты уже подготовилась?
Небольшая пауза легла между ними слишком аккуратно, чтобы быть случайной. Паулин снова прикрыла глаза, словно дала вопросу дозреть самому и уже заранее наслаждалась тем, куда он приведёт.
Вопрос явно застал Люси не там, где она ждала удара. Лоб чуть нахмурился, будто она всё ещё пыталась понять, где именно в сказанном спрятана ловушка.
— К чему?
Брови Паулин тут же приподнялись, губы чуть раскрылись, на лице появилось такое демонстративное удивление, будто Люси спросила нечто совсем невозможное, почти оскорбительное для здравого смысла.
— Как же к чему? — она повернула к ней голову и посмотрела с ласковым сожалением. — К первой ночи своей. Ты ведь девочка ещё неопытная.
После этих слов младшая сестра дёрнулась так резко, что книга съехала с колен и ударилась краем о подлокотник. Пальцы поспешно поймали переплёт, взгляд метнулся к двери, и всё тело уже подалось вперёд, выбирая самый жалкий, зато быстрый способ исчезнуть из комнаты.
Ответ прозвучал раньше, чем она успела подняться.
— Ты, значит, была подготовлена к первой ночи? — спросил Готье, глядя не на Люси, а на Паулин.
Движение оборвалось. Люси застыла в кресле, будто её удержали не рукой, а самим тоном; книга осталась прижатой к груди, плечи чуть поднялись, взгляд больше не решался ни уйти к двери, ни вернуться к дивану.
Паулин медленно повернула к Готье лицо. Удивление вышло слишком невинным, чтобы ему можно было поверить; стакан задержался в её пальцах, край стекла лениво коснулся нижней губы.
— К какой именно? — спросила она нежно.
Лицо Готье изменилось не сразу. Сначала исчез смех, потом взгляд стал жёстче; короткая тень прошла по скулам, и прежнее довольство, с которым он ещё миг назад принимал её игру, сменилось злым, почти личным раздражением.
— Ты знаешь, к какой, — перебил он.
Она смотрела на него ещё секунду, и довольство в её лице стало почти осязаемым: он сам подошёл туда, куда она его вела. Стакан чуть качнулся в пальцах.
— К сожалению, партнёр оказался неудачным, — сказала она с тихим сочувствием, от которого слова стали только хуже. — Такое подготовкой не исправишь.
Рука Готье сорвалась к её лицу быстрее, чем её улыбка успела исчезнуть; пальцы жёстко легли на щёки, сжали так, что губы Паулин чуть приоткрылись, а лицо оказалось совсем близко к его. Слишком близко для прежней игры, слишком близко для смеха. Взгляд у него стал злым, почти тёмным, и голос прозвучал ниже обычного.
— Тварь, — сказал он тихо.
Даже так, с его пальцами на лице, она успела посмотреть на него с тем упрямым довольством, которое делало оскорбление почти признанием удачного удара.
Кресло напротив скрипнуло резко. Книга всё-таки выскользнула из рук и упала на пол раскрытыми страницами вниз. Звук получился громче, чем следовало, и именно он будто разорвал остаток неподвижности: Люси вскочила, уже не пытаясь сохранить достоинство, прижала ладонь к груди и бросилась к двери.
Руки на её лице продержались недолго. Паулин резко подалась назад, перехватила его запястья и сорвала пальцы со своих щёк с такой злостью, что на коже ещё остались бледные следы от нажима. Вместо улыбки на губах проступило холодное, почти брезгливое спокойствие.
— Люси.
Рука Люси уже почти коснулась створки, когда её окликнули. Несколько мгновений она не оборачивалась, будто надеялась, что её побег не заметят. Затем всё-таки повернула голову.
— Знаешь, в чём твоя проблема? — спросила она уже без прежней игры. — Не в том, что ты выбрала неудачную пассию. Не в том, что мне это не нравится. Мне, как видишь, многое не нравится, и мир почему-то всё ещё продолжает существовать.
Голос не повысился, оттого звучал жёстче. Вся смешная, пьяная, нарочно липкая нежность исчезла из неё так быстро, будто её никогда не было.
— Проблема в том, что он убил тебя, проводя над тобой опыты, — произнесла Паулин, глядя Люси прямо в лицо. — Твоё тело для него уже было материалом, ошибкой, результатом на столе. Теперь ты снова смотришь на него снизу вверх и ждёшь, что он заметит. Вот это мерзко, сестричка.
Слова Паулин дошли не сразу; сперва лицо побледнело, затем губы дрогнули, будто ответ всё-таки пытался сложиться, но вышел только слабый, тихий голос.
— Я не хочу об этом говорить, — прозвучало сдавленно и неловко.
Больше она ничего не добавила. Дверь открылась поспешно; Люси вышла так быстро, будто боялась, что ещё один вопрос догонит её раньше коридора. Створка закрылась за ней не громко, но в наступившей тишине этот звук всё равно показался резким.
Паулин проводила дверь взглядом, затем медленно откинулась обратно на диван. Следы его пальцев ещё держались на щеках лёгким жжением. После она повернула голову к Готье уже с привычным между ними презрением.
Тот смотрел на неё зло.
— Стерва, — произнёс он.
Палец лёг ему на губы мягко прежде, чем он успел продолжить, будто она не останавливала оскорбление, а поправляла неудачно начатый диалог.
— Тише, — произнесла она тихо. — Конечно, любовь моя. Я искренне верю, что у вас всё серьёзно.
Прикосновение задержалось ещё на мгновение, затем она убрала руку, поднялась с дивана и поправила халат на плече. Стакан остался на столике рядом с полупорожней бутылкой и крошками воска. Паулин дошла до двери неторопливо, не оглянулась и вышла из библиотеки, оставив за собой пустое кресло Люси, раскрытую книгу на полу и Готье в тишине, которую ему уже нечем было заполнить.
Снег лежал на дворцовых ступенях неровными серыми полосами, затёртыми сапогами стражи и снова припорошёнными за утро. Шион поднималась медленно, не от усталости, а из-за наледи, державшей камень под тонкой скользкой коркой. Ветер забивался под меховую накидку, тянул за край платья, оседал холодной пылью на волосах, но раздражение занимало её куда сильнее, чем непогода. Королевский посланник выдернул её из дома, не объяснив ни причины вызова, ни того, почему ей велено явиться без советников и сопровождения.
Стража у верхней площадки расступилась ещё до того, как она преодолела последние ступени, и наконечники алебард разом поднялись над проходом. Тяжёлая створка уже раскрывалась перед ней, пока взгляд скользил по неподвижным лицам, не находя ни приветствия, ни вопроса. Пальцы крепче сомкнулись на мехе у горла, подбородок едва заметно поднялся, и Шион вошла внутрь.
Внутри оказалось сыро и лишь немногим теплее, чем на ступенях. Слуга снял с её плеч накидку; подтаявший снег темнел на подоле и редкими каплями ложился на каменные плиты. По привычке она направилась к лестнице, ведущей в малую приёмную, где король беседовал с гостями без двора и церемоний, однако старший архивариус отделился от колонны и сдержанным поклоном остановил её. Чуть позади ждали двое его помощников со свитками и кожаными папками.
— Его Величество ожидает вас в зале Совета, госпожа Бернсайд, — произнёс архивариус, отступая в сторону и указывая на галерею, противоположную малой приёмной.
Она замедлила шаг; взгляд скользнул от знакомого лица к бумагам в руках его помощников.
— Я полагала, король пожелал услышать меня, — произнесла Шион, поворачивая вслед за архивариусом. — Судя по вашему сопровождению, ему достаточно, чтобы услышала лишь я.
Несколько шагов спустя архивариус замедлился и остановился так внезапно, что следовавшие за ним помощники едва успели придержать свитки. Он вполоборота взглянул через плечо, и привычная сухость на мгновение сошла с его лица.
— Мне жаль, Шион, — выдохнул он, опуская взгляд.
Бровь Шион едва заметно приподнялась, но ответа он уже не ждал. Архивариус вновь выпрямился, и вскоре по галерее раздался мерный стук шагов, возвращая между ними прежнюю дистанцию.
Двери зала Совета раскрылись без объявления. Вдоль длинного стола тянулись пустые кресла под гербами домов; привычных голосов, шелеста бумаг и движения слуг не было. Король сидел один во главе стола, у дальней стены, положив ладонь на развёрнутый папирус с несколькими печатями, пока архивариус с помощниками занимал место у края.
— Неожиданная честь, ваше величество, — произнесла она, обводя взглядом пустующие кресла. — Обычно вы позволяете домам принимать решения без вашего присутствия, а архивариусу оставляете лишь закрепить принятое на бумаге.
Король поднял взгляд от бумаг. Пальцы один раз постучали по верхнему листу и замерли.
— На вашем месте, госпожа Бернсайд, — произнёс он, прижимая ладонью бумаги к столу, — я бы сегодня воздержался от шуток.
Раздражение открыто проступило в её чертах. Она задержала взгляд на прижатых к столу бумагах, затем вновь посмотрела на короля.
— Говори уже, — бросила Шион, отбросив вместе с обращением последние остатки вежливости.
Отодвинув кресло, король поднялся и неторопливо свернул лежавший перед ним папирус, разглаживая ладонью непослушный край, прежде чем перехватить свиток тонким шнуром.
— Видите ли, госпожа Бернсайд, — начал он, удерживая свиток в одной руке, — на прошлом Совете было принято решение…
Взгляд Шион сразу потяжелел; договорить она ему не позволила.
— На том самом, — перебила она, чуть склонив голову, — где ребёнку дали имя, не спросив мнения его матери?
Ладонь поднялась, обрывая её прежде, чем язвительность успела развернуться дальше.
— Довольно, — произнёс он, и пальцы на мгновение напряглись в воздухе. — Я и без того проявил милость, решив сообщить вам об этом лично, а не перед всем Советом.
Шион задержала на нём взгляд, словно действительно пыталась отыскать в сказанном хоть какую-то логику.
— То есть решение вы принимали все вместе, — произнесла она, щурясь, — а милостью считаете то, что сообщаете о нём мне одной?
Выпрямившись, король позволил раздражению наконец проступить сквозь выученную невозмутимость. Свиток лёг на стол, ладонь расправила его одним резким движением, а голос утратил последние следы разговора, превратившись в сухую формулу для архивной записи.
— Шион Бернсайд, — отчеканил он, не отводя от неё потемневшего взгляда, — решением Совета вы отстраняетесь от управления домом Бернсайд ввиду пожара, понесённых потерь и неспособности обеспечить порядок в собственных владениях. До нового рассмотрения дела распоряжение казной, землями, слугами и делами дома передаётся старшему архивариусу и назначенным короной служащим. С этого дня ни один приказ, отданный вами от имени Бернсайдов, не имеет силы.
На мгновение она действительно опешила; ярость пришла следом, вытеснив даже язвительность.
— Ты в своём уме? — спросила Шион, глядя на него так, будто впервые усомнилась в его способности понимать собственные слова. — На мои земли напали, и Совет решил наказать за это меня?
На его лице дрогнуло раздражение, однако желание покончить с формальностями пересилило порыв поставить её на место.
— Помимо очевидной неспособности удерживать собственные владения, — произнёс он, не позволяя ей снова перебить себя, — во внимание приняты исчезновение Вивьен, утрата контроля над Люси и Паулин, ныне находящимися в доме Альвескардов, а также над наследством последней, ухудшение отношений с Райнильдами, неоднократное самовольное проникновение на земли Альвескардов и действия, продиктованные личной привязанностью, а не интересами дома.
Короткий, неверящий смех вырвался из неё и оборвался прежде, чем успел стихнуть. Шион резко подалась через стол, схватила короля за перед камзола и притянула к себе так сильно, что кресло за его спиной качнулось. Стража у дверей сорвалась с места, обнажая клинки.
— Сделайте ещё шаг, — произнесла она, обернувшись к ним; зрачки вытянулись в узкие чёрные щели, а между приоткрытых губ мелькнул раздвоенный язык, — и узнаете, насколько мало меня сейчас заботит королевская неприкосновенность.
Застывшая стража больше не удостоилась её внимания. Пальцы сильнее стиснули смятую ткань, и Шион вновь повернулась к королю.
— Я удерживала Бернсайдов, когда от твоих предшественников уже не оставалось даже праха, — выговорила она, подаваясь ближе. — Теперь же ты стоишь передо мной с чужим решением и смеешь объявлять, что мой собственный дом мне больше не принадлежит?
Страх проступил на лице короля прежде, чем он сумел вернуть голосу хотя бы подобие твёрдости.
— Ты ведь знаешь, Шион, — произнёс он, стараясь не отводить взгляда от её изменившихся глаз, — это решение принимал не я. Мне лишь поручено привести его в силу.
Пальцы разжались внезапно. Шион оттолкнула его, и король рухнул рядом с опрокинутым креслом, запутавшись в тяжёлых полах камзола. Она выдохнула, глядя на него сверху вниз.
— Какая прелесть, — произнесла она с холодным изумлением. — Кому же пришла в голову эта блистательная мысль?
Он упёрся ладонью в камень, пытаясь подняться, но каблук опустился на его пальцы прежде, чем король успел перенести на них вес. Крик вырвался сам собой.
— Альбрехт!
Ярость на миг сбилась удивлением — бровь чуть дрогнула вверх. Шион чуть склонила голову и молча посмотрела на него, ожидая продолжения.
— Убери ногу, — выдохнул король, побледнев.
Каблук вдавился сильнее.
— Да! Да, это был Альбрехт, — вскрикнул он, прижимаясь плечом к полу. — Не Лирхт. Тот лишь с готовностью поддержал предложение, но вынес его на Совет Альбрехт, с которым ты так предусмотрительно успела рассориться.
Шион убрала ногу. На тыльной стороне ладони осталась глубокая вмятина, кожа у основания пальцев лопнула, и из двух узких ран выступила кровь. Она отвернулась прежде, чем лежащий на полу король успел прижать руку к груди, и ненадолго застыла, глядя на пустующие кресла.
— Либо Альбрехт оказался настолько жалким, что решил отомстить за уязвлённое самолюбие, — произнесла она задумчиво, — либо пытается выслужиться перед Альвескардами после всего, что натворил. Впрочем, одно другому не мешает.
Она уже направилась к выходу, когда за спиной вновь прозвучал голос.
— С этого дня тебе запрещено пользоваться своими силами, в том числе открывать проходы и предпринимать с их помощью что-либо, способное изменить твоё положение, — произнёс король, с трудом приподнимаясь на локте и прижимая повреждённую руку к груди. — Лирхт велел передать, что любое нарушение будет расценено как колдовство против короны, а тебя сожгут как ведьму. У ворот уже ждёт подготовленный экипаж; кучеру приказано доставить тебя домой.
Стражники поспешно расступились. У самых дверей Шион резко остановилась и обернулась. Вытянутые зрачки вновь нашли побледневшего короля.
— Не слишком крепко держись за корону, — произнесла она, задержав на нём змеиный взгляд. — Следующим они уберут тебя.
Дверь закрылась за ней тяжёлым ударом. Король остался лежать среди пустых кресел, прижимая окровавленную руку к груди, а стражники ещё некоторое время смотрели ей вслед, словно угроза не ушла вместе с Шион, а лишь отступила до следующего визита.
Утро уже добралось до спальни, просочившись сквозь щель между тяжёлыми шторами узкой полосой бледного света. Гертруда вошла с тазом тёплой воды, поставила его на умывальный столик и несколько секунд молча смотрела на неподвижный холм под одеялом. Единственным признаком жизни оставалась растрёпанная прядь, выбившаяся на подушку.
— Госпожа Паулин, пора вставать, — произнесла она, отдёргивая штору. — Завтрак уже подан, и я не намерена в третий раз объяснять слугам, почему ваше место пустует.
Одеяло дрогнуло и натянулось выше, окончательно скрывая голову. Гертруда сжала губы, подошла к кровати и взялась за край покрывала, однако из глубины постели немедленно донёсся сонный, полный почти религиозного страдания голос:
— Матушка, смилуйся над своей госпожой, — пробормотала Паулин, вцепившись в одеяло с другой стороны. — Я хочу спать.
Совсем рядом, в колыбели у кровати, раздался тонкий, всё более требовательный плач. Гертруда на мгновение прикрыла глаза, словно призывая на помощь последние остатки терпения, затем наклонилась к Эстер и осторожно подняла её на руки. Девочка ещё несколько раз всхлипнула, прижимаясь щекой к её плечу, но вскоре начала успокаиваться под мерное покачивание.
— Даже ваш собственный ребёнок уже вынужден будить вас, — произнесла Гертруда, поправляя сползший край детского одеяла и устремляя на скрывшуюся в постели госпожу выразительный взгляд. — Полагаю, яснее намекнуть, что утро давно наступило, уже невозможно.
В ответ из-под одеяла донёсся протяжный звук, исполненный такого глубокого страдания, словно речь шла не о завтраке, а о немедленной казни. Натянув одеяло выше и свернувшись под ним ещё теснее, Паулин глухо пробормотала:
— Возможно, мне действительно не стоило сбегать из дома год назад, — с тяжёлым вздохом пробормотала она, пряча лицо глубже в подушку. — Там меня хотя бы не будили собственным ребёнком.
Некоторое время под одеялом ещё сохранялась тишина. Затем край его медленно опустился, открывая растрёпанные волосы и заспанное лицо. Паулин приподнялась на локте, села, спустила ноги на пол и замерла, прикрыв глаза ладонью.
Умывшись прохладной водой, она позволила Гертруде расчесать волосы и собрать их, пока сама рассеянно застёгивала пуговицы на рукавах. Платье легло по фигуре мягкими складками; поверх него застегнули пояс, поправили ворот и выбившуюся у виска прядь. Закончив, она медленно выпрямилась, ещё раз окинула комнату сонным взглядом и направилась к двери.
За дверью кожу сразу обдала прохлада каменных коридоров, после тепла постели казавшаяся почти пронизывающей. Паулин невольно повела плечами и спрятала ладони в складках юбки, неторопливо шагая вперёд и ещё чувствуя телом мягкость подушек и согретого одеяла.
Добравшись до дверей столовой, она на мгновение остановилась, глубоко выдохнула, словно мысленно прощаясь с остатками утреннего покоя, и, взявшись за массивную ручку, толкнула дверь. Изнутри сразу потянуло теплом, запахом свежего хлеба и горячего завтрака.
Едва она переступила порог, разговоры за столом стихли. Не поднимаясь со своего места, Лирхт медленно перевёл на неё взгляд и, выдержав короткую паузу, ровным, лишённым всякого тепла голосом произнёс:
— Завтрак подают в назначенное время, а не тогда, когда тебе удобно, — он медленно отложил прибор, не сводя с неё холодного взгляда. — Постарайся наконец это запомнить.
Услышав его замечание, она лишь коротко кивнула, словно принимая сказанное к сведению. Не удостоив его ответом, она направилась к свободному месту за столом, однако Лирхт спокойно поднял руку, преграждая путь.
— Значит, ради собственного порядка ты действительно готов оставить меня без завтрака? — спросила она, на мгновение задержав взгляд на его ладони, прежде чем поднять глаза на него. Сонливость в её голосе окончательно уступила место холодному раздражению.
Лирхт коротко кивнул, удерживая руку между ней и столом ещё несколько мгновений, словно не оставляя места ни спору, ни попытке пройти мимо.
— В этот раз да, — ответил он так, словно объявлял давно принятое решение, и только после этого убрал руку. — Дисциплина не работает, если за нарушение ничего не следует.
С другого конца стола донёсся короткий смешок.
— Кажется, тебя уже второй раз прогоняют из-за стола, — произнёс Готье, откинувшись на спинку стула и с явным интересом наблюдая за её лицом.
Довольная, почти хищная улыбка медленно тронула её губы. Не отводя от Лирхта взгляда, она звонко шлёпнула его по руке, преграждавшей дорогу. Он прищурился, будто оценивал, насколько она способна вести себя ещё нелепее, однако ладонь всё же убрал.
Обогнув его, Паулин направилась не к свободному месту, а к Готье. Остановившись за его спиной, она положила обе руки ему на плечи и чуть склонилась, позволяя пальцам неторопливо лечь поверх ткани.
За столом тихо звякнул прибор. Не подняв головы, Лирхт продолжил завтрак с таким сосредоточенным видом, будто ничего достойного внимания рядом не происходило. Ни взглядом, ни движением он не выдал раздражения, словно её нарочитая близость с Готье была всего лишь очередной попыткой заставить его отреагировать, слишком прозрачной, чтобы удостоить её даже замечанием.
— Скажи, милый, это правда, что Люси предложила тебе себя? — почти шепнула она Готье на ухо, намеренно не понижая голоса настолько, чтобы вопрос не услышали остальные, и медленно перевела взгляд на Люси.
Вилка с тихим звоном ударилась о край тарелки. Люси резко вдохнула, словно собиралась промолчать, но выдержки хватило лишь на несколько секунд.
— Паулин, хватит, — произнесла она заметно громче, чем собиралась, стиснув вилку так, что пальцы побелели. — Ты уже сказала всё, что хотела, ещё в библиотеке. Остальное… тебя совершенно не касается.
Звонкий смех легко прошёлся по затихшей столовой. Не убирая рук с его плеч, она выпрямилась и медленно погрозила сестре пальцем, с почти ласковой укоризной наблюдая, как та из последних сил сохраняет спокойное выражение.
— Ай-яй-яй, сестричка, — протянула Паулин, наслаждаясь каждым словом. — Ты, кажется, забыла, кто из нас старшая. Пока это так, я ещё могу решать, возле кого тебе позволено кружить.
Повисшую паузу Готье не поспешил нарушить. Неторопливо промокнув губы салфеткой, он аккуратно положил её рядом с тарелкой и только тогда слегка повернул голову, позволяя взгляду скользнуть к Паулин через плечо.
— Сестричка, это ты кое-что забыла, — произнёс он с почти безупречной мягкостью, в которой не было ни капли участия. — Отказавшись от своего дома, ты оставила за его порогом и право распоряжаться теми, кто в нём остался. Теперь тебе едва ли позволено говорить от собственного имени. От имени Люси тем более.
Улыбнувшись так, словно услышала именно то, чего ожидала, она едва заметно кивнула, прижалась к его спине теснее и позволила ладоням скользнуть ниже, задержавшись на боку.
— Dis-moi, mon amour… tu comptes vraiment séduire une enfant si innocente?[1] — почти промурлыкала Паулин по-французски, понизив голос лишь настолько, чтобы слова прозвучали интимно, но всё ещё были различимы для сидевших рядом.
Что-то едва заметно изменилось в лице Лирхта. До сих пор он наблюдал за происходящим с холодным безразличием, но ласковая французская речь и то, как тесно Паулин прижалась к Готье, заставили его челюсть на мгновение напрячься.
— Исчезни отсюда, Паулин, — произнёс он негромко, но каждое слово прозвучало жёстче предыдущего. — Прежде чем мне придётся помочь тебе это сделать.
Не отстраняясь от Готье, она лишь улыбнулась и чуть склонила голову, словно угроза Лирхта показалась ей не более чем досадной помехой. Затем лениво подняла указательный палец, даже не оборачиваясь к нему.
— Одну минутку, — произнесла Паулин почти беспечно. — Я ещё не закончила.
Медленно повернув голову, Готье оказался так близко, что между их лицами почти не осталось расстояния.
— Même si c’était vrai… — негромко ответил он по-французски, не отрывая взгляда от её глаз. — En quoi cela te regarde-t-il?[2]
Поднятый палец медленно опустился. Не отступая и по-прежнему почти касаясь его лица своим, она всмотрелась в его глаза, словно вокруг больше не существовало ни длинного стола, ни обращённых к ним взглядов, ни Лирхта, чьё терпение таяло с каждой секундой.
— J’ai peur que ton cœur de romantique ne finisse par l’entraîner dans ton laboratoire… — тихо усмехнулась Паулин, кончиками пальцев медленно разглаживая складку на его камзоле. — Sous prétexte d’amour, tu ouvriras sa poitrine pour voir ce qu’il y a dedans.[3]
На последних словах веки Готье медленно опустились. По его лицу на кратчайшее мгновение скользнуло почти неуловимое удовольствие, будто скрываемое воспоминание всё же успело коснуться его.
— Je m’en souviens encore… — почти ласково продолжила она. — Je me souviens de toi, monstre… de tous ces carnets où tu notais avec une précision maniaque le jour où mon corps serait enfin capable de te donner un enfant.[4]
Не позволив ей договорить, Готье спокойно поднял руку и кончиком указательного пальца легко коснулся её губ, заставляя замолчать.
— Довольно, — произнёс он уже на общем для них языке, не убирая пальца. В его голосе не было ни раздражения, ни угрозы, только тихое, почти ленивое спокойствие. — Ты начинаешь портить момент.
— Действительно, довольно, — резко произнёс Лирхт; на этот раз его слова прозвучали не столько обращением к Паулин, сколько неожиданным согласием с Готье.
Лишь теперь он сорвался. В несколько стремительных шагов преодолев разделявшее их расстояние, Лирхт грубо схватил её за запястье и одним рывком оттащил от Готье. Свободная ладонь тут же сжала её лицо, заставляя повернуться к нему.
— Ты слишком много себе позволяешь, — процедил он, не ослабляя хватки.
Она даже не попыталась вырваться. Вместо этого её губы медленно растянулись в улыбке, а в зелёных глазах вспыхнуло почти детское любопытство.
— Ты ревнуешь? — тихо рассмеялась она.
Лицо Лирхта дрогнуло лишь на одно мгновение, прежде чем его ладонь резко рассекла воздух. От пощёчины голова Паулин дёрнулась в сторону, тёмно-русые волосы скользнули по лицу, а звонкий сухой звук расколол повисшую над столом тишину. Готье и Люси молча наблюдали за происходящим, не вмешиваясь, тогда как слуги один за другим опустили взгляды в пол, словно не смели стать свидетелями чужого унижения.
Губа ещё горела, щека полыхала под волосами, когда пальцы прошлись кончиками по разбитой губе. На коже выступила тонкая полоска крови. Она неторопливо слизнула её кончиком языка и спокойно улыбнулась.
— Постараюсь прийти к обеду вовремя. Прошу прощения за мою невоспитанность, — произнесла она с безукоризненной вежливостью, словно ничего не произошло.
Подхватив пальцами края платья, Паулин исполнила безупречный реверанс и лишь после этого неторопливо направилась к выходу.
Уже за дверью она пошла быстрее, почти не различая ни коридоров, ни лиц попадавшихся навстречу слуг. Подол цеплялся за ноги, каблуки срывались с ровного шага, пальцы то сжимались в кулаки, то впивались в складки платья. Разбитая губа пульсировала, и металлический привкус крови возвращался с каждым движением языка, снова и снова напоминая о ладони Лирхта.
Перед глазами упрямо вставало не нынешнее лицо, сведённое холодной злостью, а другое, оставшееся в памяти Миорель: знакомый поворот головы, взгляд, которому она когда-то верила, руки, рядом с которыми не ждала удара. Эти образы сталкивались, не желая складываться в одного человека. Любовь, пережившая прежнюю себя, теперь оборачивалась чем-то уродливым, и чем настойчивее Паулин пыталась найти между ними хоть какую-то связь, тем сильнее скручивало внутри.
Очнувшись, она обнаружила ладонь уже лежащей на ручке двери собственных покоев. Паулин смотрела на неё, не понимая, когда успела сюда дойти, затем вошла и остановилась у порога. Увидев Гертруду с ребёнком, она отвернулась, словно одного взгляда оказалось достаточно, чтобы натянутое внутри самообладание начало рваться.
— Унеси ребёнка, Гертруда, — произнесла она глухо, стискивая пальцами край рукава. — Я хочу побыть одна.
Гертруда что-то спрашивала, но Паулин даже не повернула головы. Слова прошли мимо, не оставив следа; она не заметила ни осторожного движения женщины, ни того, как та крепче прижала ребёнка к груди и, задержавшись рядом ещё на мгновение, прошла мимо неё к двери. Только тихий щелчок замка остался в комнате после их ухода.
Оставшись одна, она медленно подошла к зеркалу и опустилась на пол, расправив вокруг себя тяжёлые складки платья. Собственное отражение удерживало черты, которые она больше не пыталась разглядеть. Взгляд оставался направлен в стекло, однако мысли давно заслонили и комнату, и лицо по ту сторону.
За окнами утро медленно наливалось дневным светом. По коридору проходили слуги, где-то неподалёку открывались и закрывались двери, из глубины дома доносились приглушённые голоса, но ни один из этих звуков не заставил Паулин поднять голову. К полудню в дверь осторожно постучали и сообщили, что обед подан; слова растворились в тишине, не вызвав ни движения, ни ответа. Свет тем временем всё ниже ложился на стены, тускнел, уступая место вечернему сумраку, пока за дверью снова не послышались шаги и новый, столь же осторожный стук. Теперь её звали к ужину, но она по-прежнему сидела на полу напротив зеркала, почти не меняя позы, и день прошёл мимо неё так же незаметно, как проходили голоса, шаги и часы.
В глубине зеркала мелькнуло едва заметное движение, но Паулин не придала ему значения. Оно исчезло так же быстро, как появилось, и зеркало вновь показывало лишь её неподвижную фигуру и тёмную комнату за спиной. Лишь когда по ту сторону стекла что-то качнулось снова, уже отчётливее и ближе, она медленно подняла голову. Движение тотчас замерло, словно почувствовав её взгляд.
Взгляд замер на ряби в стекле, затем, опершись ладонью о пол, Паулин тяжело поднялась и сделала шаг вперёд. Приблизившись ещё на шаг, она увидела, как собственное отражение пошло едва заметной рябью, а затем начало медленно уступать место стоявшей напротив девочке в белоснежном платье с длинными лентами. Золотые волосы мягко рассыпались по плечам, а светло-карие глаза с тёплым отливом смотрели на неё слишком внимательно и слишком понимающе для ребёнка.
Девочка чуть склонила голову, и знакомая ехидная улыбка медленно расползлась по её губам, а затем внезапно издала пронзительный, нечеловечески резкий звук, в котором детский визг смешался со звериным воем и скрежетом металла. Не успела Паулин даже вздрогнуть, как та уже растопырила пальцы у висков, высунула язык и скорчила такую нелепую, почти дурашливую рожицу, словно происходящее забавляло её куда больше, чем пугало.
Резкий, почти судорожный рывок прошёл по всему телу; она отшатнулась от зеркала, дёрнув плечами и едва не потеряв равновесие, будто звук ударил не по слуху, а прямо в грудь.
— Сука… — выдохнула Паулин, вскинув голову и всё ещё не сводя взгляда с отражения.
Звонкий, совершенно беззаботный смех разнёсся по комнате, однако уже в следующую секунду черты ребёнка начали меркнуть: белое платье поблекло, золотые волосы растворились в потемневшем стекле, насмешливые глаза исчезли последними, и зеркало вновь вернуло Паулин её собственное отражение. Она не успела перевести дыхание, когда совсем рядом воздух дрогнул, словно пространство на мгновение утратило плотность, и из этой зыбкой ряби медленно проступила та же маленькая фигура в белоснежном платье с длинными лентами; теперь светло-карие глаза смотрели на неё уже не из зеркала, а прямо из комнаты.
Девчушка с довольным видом закружилась на месте, заставив белый подол и длинные ленты взметнуться вокруг тонких ног, затем резко остановилась, прижала ладонь к груди и отвела другую в сторону, склонившись перед Паулин в нарочито глубоком, почти издевательски церемонном поклоне.
— Почтеннейшей публике, представленной сегодня в количестве одной измученной особы, является величайшее чудо мироздания: блистательный результат слияния света и тьмы, — протянула она с торжественностью заезжего балаганщика, подняв голову и сверкнув довольной улыбкой.
— Симба, заткнись, — Паулин подняла ладонь, обрывая представление, и с досадой прижала пальцы к виску. — Ты только появилась, а у меня уже разнылась голова.
Лицо Симбы мгновенно вытянулось в преувеличенно страдальческую гримасу. Она уже раскрыла рот, собираясь что-то возразить, но Паулин коротко дёрнула поднятой ладонью, даже не дав ей начать.
— Молчи. — Взгляд её оставался тяжёлым. — Как ты вообще смогла появиться? Моя сила подавлена.
Понимающе кивнув, Симба шумно вздохнула и возвела глаза к потолку с таким видом, словно терпеливо сносила величайшую несправедливость мироздания.
— Благодарю, госпожа, за оказанную мне невиданную честь открыть рот, — с деланой кротостью произнесла она, чуть склонив голову. — Как ты помнишь, после твоей смерти мне пришлось раствориться в твоей душе. Иначе папочка со своим хозяином меня бы просто уничтожили. Однако связь со мной этим не разорвать. Можешь сколько угодно носить на запястьях подарки своего драгоценного супруга и делать вид, будто они что-то решают. Они удерживают тебя, а не меня.
Бровь Паулин медленно поползла вверх. Она уже приоткрыла рот, собираясь что-то возразить, но Симба тут же подняла ладонь тем же коротким, привычным жестом, каким совсем недавно её заставили замолчать.
— Я скучаю по мамочке, — прозвучало с печальным вздохом, а глаза застыли на её запястьях, задержавшись на них так, словно отчётливо видели сомкнувшиеся вокруг них кандалы. — Она никогда не носила папочкины кандалы.
Последние слова прозвучали уже без всякой печали. Взгляд Симбы медленно поднялся от запястий к её лицу, и в глубине глаз проступило плохо скрываемое злорадство. Она прекрасно знала, куда бьёт, и ждала лишь того мгновения, когда насмешка достигнет цели.
— Я тоже скучаю по ней, — тихо ответила Паулин, шумно выдохнув сквозь зубы и на мгновение прикрыв глаза.
— Ты жалкая, — перебила Симба, презрительно скривив губы. — Сидишь под надзором, лишённая силы и возможности сделать хоть что-нибудь, и всё ещё пытаешься держаться так, будто это твой выбор.
Последние остатки сдержанности исчезли с лица Паулин. Пальцы судорожно сжались, будто ей всё-таки было что схватить и сломать, а в потемневшем взгляде вспыхнула ярость, которой некуда было выйти.
— Что мне, по-твоему, делать?! — сорвалась Паулин, вскинув руку в отчаянном жесте. — У меня здесь, разумеется, десяток выходов, и я просто не могу выбрать самый удобный.
Удовлетворение на лице Симбы расцвело мгновенно. Она будто только этого и добивалась: дождалась вспышки, довольно прищурилась и, вскинув перед собой руку, торжественно разогнула первый палец.
— Во-первых, — объявила девочка с таким видом, словно приступала к изложению очевиднейшего плана, — найди способ снять кандалы. Сама, с чьей-нибудь помощью, обманом, угрозами, жалостью, можешь даже убедить любимого, что совершенно не собираешься нападать на Синклит. Неважно как. Люди веками вырывались из темниц способами куда глупее, а ты почему-то решила, что тебе позволено уныло сидеть и украшать собой комнату.
Второй палец выпрямился следом, и улыбка Симбы стала шире, почти сияющей.
— Во-вторых, когда освободишься, обязательно подерись с ним, — продолжила она, оживлённо покачивая поднятой рукой. — Тебе нужно выпустить всё, что накопилось, а мне хочется хорошего представления. Родители, которые сначала любят друг друга, потом душат, заковывают и пытаются проломить друг другу головы, гораздо интереснее любой придворной пьесы.
Паулин медленно закрыла лицо ладонью и на несколько мгновений застыла, будто надеялась исчезнуть хотя бы из собственного сознания.
— Зачем вообще нужен второй пункт, — глухо произнесла она, проведя пальцами по лбу, — если я даже без этих кандалов слабее него?
— Потому что он обязательный, — невозмутимо пояснила Симба, назидательно поводив указательным пальцем второй руки, словно исправляла особенно бестолковую ученицу. — Победа здесь совершенно не принципиальна. Главное, чтобы мебель пострадала, стены потрескались, а он хотя бы раз пожалел, что решил воспитывать тебя заклинаниями.
Третий палец поднялся с почти церемониальной медлительностью. Весёлость её на лице никуда не исчезла, но под ней проступило что-то более тёмное и хищное.
— В-третьих, наконец отомсти Праевидусу из Синклита, который тебя убил, — произнесла она, довольно склонив голову набок. — Насади его голову на копьё, прибей над воротами или придумай что-нибудь столь же убедительное. Мне безразлична композиция, лишь бы остальные посмотрели и поняли: убивать тебя было не решением, а приглашением к очень долгому и неприятному продолжению. Ну, или просто ошибкой. Роковой, с соответствующими последствиями.
Закончив, Симба довольно хмыкнула. Её ноги бесшумно оторвались от пола, и, поднявшись в воздух с непринуждённостью обычного шага, она неторопливо поплыла к двери.
— Куда это ты собралась? — настороженно спросила Паулин, проследив за ней взглядом.
— Как куда? — удивилась Симба, лениво обернувшись через плечо прямо в воздухе. — Порадовать родителя и его хозяина собственным возвращением.
— Дура, — устало донеслось сзади вместе с тяжёлым вздохом. — Если уж решила продолжать своё представление, то хотя бы иди ногами. Иначе половина слуг разбежится, едва увидев летящего по коридору ребёнка.
В ответ Симба недовольно цокнула языком, будто её заставили отказаться от исключительно удачной идеи. Нехотя опустившись обратно на пол, Симба расправила платье, демонстративно вздохнула и уже самым обыкновенным шагом направилась к двери.
У створки она всё же задержалась. Положив ладонь на тёмное дерево, чуть склонила голову и на несколько мгновений застыла с таким сосредоточенным выражением, будто вопрос действительно требовал долгих размышлений.
— Паулин, как ты думаешь, неожиданнее будет, если я отсюда открою проход и выйду прямо в кабинете, или если вежливо постучусь в дверь? — спросила она, не отнимая ладони от дерева.
Та лишь покрутила пальцем у виска, уже не находя в себе сил удивляться тому, с какой серьёзностью Симба превращала каждое своё движение в отдельное представление.
— Какая разница? — устало отозвалась Паулин, опуская руку. — Он и так чувствует твою энергию. Просто делает всё, чтобы лишний раз с тобой не пересекаться.
Задумчиво кивнув, Симба ненадолго замолчала, будто услышала полезное замечание и теперь примеряла его к собственному плану.
— Ты права, — согласилась она, удовлетворённо кивнув уже принятому решению. — Тогда через проход. Так быстрее.
Отняв ладонь от створки, Симба подняла руку. Воздух перед ней дрогнул, потемнел и разошёлся, открывая узкий проход. Она проворно скользнула в него, и края разрыва тотчас сомкнулись, оставив после себя лишь едва заметное колебание воздуха.
Почти в ту же секунду над рабочим столом Лирхта пространство едва заметно исказилось. Он тут же поднял взгляд, и прямо над его головой медленно раскрылся тёмный разрыв. Из него неторопливо вынырнула Симба и так и осталась висеть в воздухе, глядя на него сверху вниз с сияющей улыбкой.
Не говоря ни слова, девочка радостно потянулась к нему обеими руками, смешно сжав губы бантиком для поцелуя, словно ожидала, что её сейчас непременно поймают и обнимут. Позади неё разрыв бесшумно затянулся, растворившись без следа.
Вместо этого Лирхт резко поднялся из кресла. В следующую секунду его пальцы уже сжимали её шею. Одним коротким рывком он притянул Симбу к себе почти вплотную.
— Всё-таки вернулась… — процедил он, не сводя с неё взгляда. — Тварь.
Симба запрокинула голову и расхохоталась так звонко, будто его ярость оказалась именно тем приветствием, на которое она рассчитывала. В следующее мгновение её тело растаяло прямо в его пальцах, оставив ладонь сомкнутой на пустоте.
Смех раздался уже с другой стороны кабинета. Она вновь возникла в воздухе у книжных шкафов, лениво покачиваясь над полом и с притворным укором глядя на Лирхта.
— Как невежливо, — протянула она, прижав ладонь к груди и округлив глаза с притворной обидой. — Я к тебе с любовью, с поцелуями, вся такая маленькая, прекрасная и совершенно беззащитная, а ты сразу за шею. Я ведь ребёнок. Почти. Формально. Где-то очень глубоко внутри.
Оскорблённая гримаса продержалась недолго — Симба сама заскучала от неё. Затем медленно склонив голову набок, прищурилась и, словно лишь теперь всерьёз задумалась над его словами, протянула:
— Подожди… Что значит «всё-таки вернулась»? — уголки её губ дрогнули в предвкушении насмешки. — Разве ты меня не чувствовал?
На краткий миг она замерла, всё так же покачиваясь в воздухе, после чего подняла указательный палец. Черты её просияли, будто разгадка наконец нашлась.
— Ах да, точно, — оживлённо продолжила она. — Это же так в твоём вкусе: чувствовать всё, что нужно, и всё равно отрицать очевидное. Убеждать себя, что показалось, что это случайность или морок. Ты ведь уже однажды так делал.
Лирхт резко указал на неё, будто одного этого жеста было достаточно, чтобы заставить девочку исчезнуть.
— Заткнись, — отрезал он с ледяной яростью. — Ты мерзость, которой не должно было появиться на свет.
Вместо ответа она расплылась в самодовольной улыбке. Чуть приподняв подбородок, медленно переступила в воздухе одной ногой, затем другой, нарочито плавно покачивая бёдрами, будто вышла не в кабинет, а перед целым залом зрителей, собравшихся исключительно ради её представления.
— Хозяин папочки такой важный, такой грозный… — протянула она с сияющим удовольствием, смакуя каждое слово. — Силы любимой Миорель запечатал, прилюдно показал ей сегодня её место, стоило только приревновать к какому-то пуделю…
— Захлопни пасть! — рявкнул Лирхт прежде, чем она успела договорить. Голос ударил по кабинету так резко, что даже воздух, казалось, дрогнул; он подался вперёд, глядя на неё с яростью человека, которому только что вслух назвали то, что он сам отчаянно отказывался признавать.
Резко перестав переступать с места на место в воздухе, она начала опускаться. Сначала пола коснулись носки, следом мягко встали пятки. Выпрямившись и чуть отведя плечи назад, она посмотрела уже не прямо на него, а глубже, словно за знакомыми чертами давно различала кого-то ещё.
— Довольно, — произнесла она тише, без прежней игры. — Выходи, Соракел. Ты ведь не собираешься вечно прятаться от собственной дочери.
На лице Лирхта ещё держалась ярость, однако в следующее мгновение она словно наткнулась на пустоту. Он застыл, не сразу осмыслив услышанное, и только потом едва заметно дрогнул, ощутив это имя где-то глубоко внутри, там, где оно не должно было прозвучать чужим голосом.
Поначалу почти ничего не менялось. Лишь спустя мгновение вокруг его фигуры сгустилось нечто, едва отличимое от обыкновенной тени, но слишком плотное и неподвижное, чтобы принадлежать свету. В темноте медленно проступили иные очертания, ещё не отделившиеся от Лирхта окончательно, но уже наделённые собственной волей. Существо словно выросло из давно знакомого внутреннего голоса, которому внезапно стало тесно оставаться одной лишь мыслью.
Соракел обрёл форму без резкого вторжения, естественно и почти бесшумно. Он всё ещё оставался частью источника, из которого вышел, однако между ними уже пролегла различимая граница: достаточно ясная, чтобы они могли говорить друг с другом, и слишком зыбкая, чтобы считать их по-настоящему раздельными.
Симба сделала шаг вперёд, окончательно оставив Лирхта за пределами внимания, и обратила взгляд лишь к Соракелу. Несколько долгих мгновений они молчали, будто каждый ждал, кто первым признает существование этой связи и нарушит натянутую между ними тишину.
Молчание первой нарушила Симба. Привычное шутовское выражение вновь скользнуло по лицу, прикрывая то, что успело проступить под ним. Демонстративно отвернувшись в сторону, Симба надула щёки и чуть задрала нос, всем своим видом изображая глубоко задетое достоинство.
— Примерный отец, — протянула она с обиженной насмешкой. — Наделал делов, обзавёлся дочерью, а теперь делает вид, будто её не существует. Очень удобно.
Его лицо оставалось неподвижным, а тишина между ними постепенно утрачивала сходство с ожиданием и становилась намеренной, тяжёлой, почти вызывающей.
Медленно повернувшись к нему всем корпусом, Симба вскинула брови, а глаза округлились с изумлением, будто происходящее внезапно показалось ей восхитительной забавой.
— Мы играем в молчанку? — спросила она, и на лице тотчас вспыхнула слишком яркая, почти детская радость. — Наконец-то папочка решил со мной поиграть!
Ответом ей вновь стало молчание. Ни взгляд, ни очертания тёмной фигуры не изменились, словно её слова разбивались о поверхность, за которой он намеренно удерживал всё, что не желал выпускать наружу.
Веселье исчезло так же быстро, как возникло. Черты застыли, взгляд сделался прямым и непривычно взрослым; в нём не осталось ни шутовства, ни желания вытянуть из Соракела хоть какую-нибудь реакцию.
— Впрочем, неважно, — произнесла она ровно. — Я хотела лишь сказать, что кандалы — всего лишь вопрос времени. Ты, как и твой никчёмный хозяин, ещё встретишься лицом к лицу с той, чьего возвращения боишься больше всего.
Ни раздражения, ни сомнения не проступило на его лице; взгляд оставался таким же тяжёлым и непроницаемым, словно перед ним стояла не собственная дочь, а нечто, не заслуживающее даже ненависти.
— Исчезни, — произнёс он ровно, без единой эмоции, однако сама холодная краткость приказа звучала грубее крика.
Уголки губ Симбы медленно приподнялись. Она довольно качнулась с пятки на носок, будто именно такого ответа и ждала с самого начала. В её глазах мелькнуло короткое торжество, похожее скорее на удовлетворение удачно поставленным опытом, чем на радость.
— Отлично, — легко кивнула она. — Тогда остаётся только дождаться, когда Паулин сорвёт кандалы.
Ничего не дрогнуло на лице Соракела. Ещё несколько секунд он смотрел на неё тем же тяжёлым, неподвижным взглядом, после чего его силуэт начал медленно утрачивать чёткость. Тёмные очертания стянулись ближе к фигуре Лирхта, лишаясь собственной глубины и вновь обращаясь в ту внутреннюю тьму, которой прежде была дарована форма. Граница между ними истончилась, а затем исчезла вовсе: Соракел вернулся в него так же естественно и бесшумно, как мысль возвращается в глубину сознания, едва перестав быть произнесённой вслух.
Оставшись на прежнем месте, Лирхт несколько мгновений молчал, глядя на Симбу так, словно вместе с исчезновением Соракела разговор утратил всякий смысл.
— Она их не снимет, — произнёс он наконец, и спокойствие голоса прозвучало слишком ровно, чтобы быть уверенностью.
Ни спорить, ни насмехаться она не стала; лишь уголок рта едва заметно приподнялся, выдавая почти ласковое снисхождение к чужому упрямству.
— Разумеется, — согласилась она так охотно, будто услышала не возражение, а подтверждение собственных слов.
Её фигура дрогнула и стала прозрачной. На краткий миг сквозь неё проступили книжные шкафы и тёмная обивка стен, затем очертания окончательно растаяли, не оставив после себя ни разрыва, ни всплеска силы, только пустое место посреди кабинета.
Некоторое время Лирхт ещё смотрел туда, где она стояла, затем медленно вернулся к столу и упёрся ладонями в его край. Пальцы напряжённо легли на древесину, голова склонилась, но взгляд не коснулся ни одной из разложенных перед ним бумаг. Вновь воцарившаяся тишина уже не приносила покоя: в ней продолжало звучать то, что Симба оставила после себя, и чего он не мог заставить исчезнуть одним приказом.
Экипаж покинул городские ворота ещё засветло, однако к тому часу, когда последние дома скрылись за заснеженными холмами, дорога успела поглотить их почти без остатка. Белёсое небо висело низко, сливаясь с полями в одну тусклую пелену, и лишь тёмные полосы леса по обе стороны тракта удерживали мир от окончательного исчезновения. Колёса тяжело прорезали рыхлый снег, то и дело проваливаясь в старые колеи, скрытые под свежим настом; кузов раскачивался, скрипел на поворотах и отзывался глухими ударами всякий раз, когда одно из колёс находило под снегом замёрзшую выбоину.
Шион сидела у окна, не снимая перчаток и не откидываясь на спинку. Плотно задёрнутая с противоположной стороны штора удерживала внутри сумрак, однако стекло рядом с ней оставалось открытым взгляду, лишь по краям затянутое серебристой изморозью. За ним медленно тянулись одинаковые ели, низкие сугробы и почерневшие от влаги стволы.
Ярость, с которой она покинула зал Совета, не утихла. Напротив, вынужденное бездействие очистило её от первого горячего порыва, оставив нечто более холодное и устойчивое. Слова короля возвращались одно за другим, уже лишённые его дрожащего голоса и потому звучавшие ещё оскорбительнее. Чужие люди разложили её дом на строки архивного постановления, распределили между собой право распоряжаться тем, что пережило их династии, и назвали это заботой о порядке.
Каблук мерно постукивал по полу экипажа, отбивая ритм, не совпадавший с тяжёлым ходом колёс. Шион не замечала этого до тех пор, пока карета вновь не качнулась и не замерла почти на месте. Лошади натужно фыркнули; снаружи хлестнул кнут, послышался приглушённый окрик кучера, после чего экипаж с рывком выбрался из снежной колеи и пополз дальше.
Пальцы сильнее сжались на набалдашнике трости.
Обычно путь от дворца до владений Бернсайдов не успевал её утомить. При сухой дороге лошади проходили его до сумерек, и городские колокола ещё долго оставались слышны за спиной. Теперь же снег замедлял каждый подъём, превращал пологие спуски в опасные ледяные склоны и вынуждал кучера выбирать объезды там, где тракт заметало до самых придорожных столбов. Они находились в пути уже дольше положенного, а знакомая развилка всё не появлялась.
Подавшись к окну, Шион большим пальцем стёрла с нижнего края стекла полосу инея. За мутной поверхностью лес стоял вплотную к дороге. Тяжёлые ветви клонились под снегом, местами почти смыкаясь над трактом, и экипаж медленно двигался под ними.
— Мы ползём или всё-таки едем? — спросила она, повысив голос ровно настолько, чтобы слова дошли до козел.
Кучер ответил не сразу. Сначала послышался скрип натянувшихся вожжей, затем приглушённое ругательство, обращённое, по всей видимости, к левой пристяжной.
— Дорогу перемело, госпожа, — отозвался он, не оборачиваясь. — Под снегом лёд. Ещё немного быстрее, и ось оставим в первой же яме.
Шион недовольно цокнула языком. Кнут, не дождавшись новых распоряжений, коротко свистнул над лошадьми, однако их шаг почти не изменился. Только кузов начал раскачиваться сильнее, словно кучер счёл благоразумным создать видимость ускорения, не подвергая экипаж настоящей опасности.
Теснота экипажа давила сильнее обычного. Воздух, несмотря на холод, казался тяжёлым от запаха кожи, воска и сырого меха. Она расстегнула верхнюю застёжку накидки, провела пальцами по горлу и снова посмотрела наружу. Колёса продолжали с усилием перемалывать снег, и от их скрипа уже начинало сводить зубы.
За окнами темнело слишком быстро. Свет не уходил постепенно, а словно редел между стволами, уступая место синеватому сумраку, в котором сугробы утрачивали очертания. Следы на дороге исчезли. Ни телеги, ни верхового, ни пешего путника они не встретили с самого выезда из города. Даже птицы не тревожили белые ветви.
Впереди лошади внезапно сбились с шага. Одна резко вскинула голову, так что звякнула упряжь. Кучер рванул вожжи на себя, попытался вернуть животных на середину дороги, однако левая пристяжная лишь сильнее шарахнулась к обочине, плотно прижав уши. Экипаж остановился.
Шион перестала постукивать каблуком и несколько мгновений вслушивалась в лес, где за тяжёлым дыханием лошадей не было слышно ничего. Именно это молчание насторожило её сильнее, чем внезапное беспокойство животных. Оно лежало между деревьями слишком плотно, словно снег поглотил не только шаги и голоса, но и саму способность леса издавать звук.
С козел донёсся отчаянный крик. Следом экипаж тяжело качнуло, упряжь загремела, а лошади захрипели так, что Шион, не теряя ни мгновения, распахнула дверцу и шагнула в снег. У передней оси кучер, пятясь, с отчаянной яростью хлестал кнутом огромного кабана, уже успевшего распороть бок одной из лошадей. Та лежала на дороге, судорожно перебирая ногами и безуспешно пытаясь подняться, тогда как зверь, опустив окровавленную голову, короткими бросками теснил человека всё ближе к экипажу.
— Госпожа, назад! В экипаж!.. — выкрикнул кучер, заметив её. Не сводя взгляда с кабана, он резко замахал свободной рукой в сторону распахнутой дверцы, торопливо указывая ей вернуться внутрь, будто ещё надеялся успеть закрыть её от опасности.
Шион лишь медленно перевела на него взгляд. В её лице не дрогнул ни один мускул, а зелёные глаза смотрели с таким холодным недоумением, словно перед ней оказался человек, добровольно выбравший умереть самым нелепым способом.
Именно этого мгновения хватило. Кабан сорвался с места так стремительно, что кучер успел лишь начать оборачиваться. Тяжёлые клыки с влажным хрустом вошли ему под рёбра, подняли над землёй и отбросили в сторону. Он рухнул в снег, захлёбываясь собственной кровью и безуспешно пытаясь вдохнуть.
— Идиот, — произнесла Шион, спокойно наблюдая, как его пальцы судорожно скребут по снегу в бесполезной попытке удержаться за жизнь.
Кабан, сбросив с клыков обмякшее тело кучера, тяжело развернулся к ней. Из пасти вырывался густой пар, окровавленная щетина на морде слиплась, а передние копыта яростно взрывали снег. Когда зверь пригнул голову и рванулся вперёд, Шион лишь небрежно повела ладонью в сторону. Шея кабана с сухим треском перекрутилась, тяжёлая туша по инерции пронеслась ещё несколько шагов, после чего с коротким визгом рухнула в снег у самых её ног.
— Не использование сил, а самооборона, — невозмутимо произнесла Шион, отряхивая ладони от невидимой крови, словно уже заранее отвечала Лирхту на неизбежное обвинение.
Только после этого она посмотрела на упряжь. Одна лошадь лежала в растоптанном снегу, слабо дёргая ногой, однако второй уже не было. Разорванные ремни волочились по дороге, а между деревьями ещё качались задетые ветви: обезумевшее животное успело вырваться и скрыться в лесу, оставив Шион посреди тракта с мёртвым кучером, искалеченной лошадью и экипажем, который теперь представлял собой особенно дорогой и совершенно бесполезный предмет мебели.
Несколько мгновений она молча прикидывала расстояние, словно сам лес обязан был подчиниться её расчётам и сократиться до удобной прогулки.
— Ладно. Здесь недалеко, дойду пешком, — произнесла она, одёрнула рукав и переступила через окровавленный снег с таким видом, будто только что приняла единственно разумное решение.
Спустя несколько часов, когда день окончательно истаял между деревьями, а зимняя ночь сомкнулась над дорогой, Шион успела пожалеть о собственной уверенности. Снег набился в обувь, холод пробрался под одежду, и тракт всё тянулся вперёд, одинаково белый, пустой и бесконечный, словно издевался над её словами. Она остановилась, раздражённо выдохнула в темноту и уже собиралась признать, что расстояние всё-таки оказалось несколько больше обещанного, когда между деревьями проступил тёмный силуэт дома.
Строение стояло в стороне от дороги, наполовину скрытое под тяжёлыми еловыми ветвями. Крыша просела, окна чернели пустыми провалами, а покосившийся навес едва держался над занесёнными снегом ступенями. Света внутри не было, следов вокруг тоже. Дом выглядел заброшенным достаточно давно.
Дверь поддалась не сразу. Старое дерево жалобно затрещало, осыпав с косяка труху, прежде чем створка наконец приоткрылась. Изнутри пахнуло сыростью, гнилой древесиной и давно застоявшимся холодом. Шион переступила порог, скользнув взглядом по тёмному помещению. Пол местами провалился, вдоль стен громоздились обрушившиеся шкафы, потолочные балки почернели от времени, а сквозь многочисленные щели внутрь свободно наметало снег.
Под сапогом что-то тихо хрустнуло. Она опустила взгляд и увидела небольшую мёртвую птицу, уже успевшую окоченеть. Несколько мгновений молча смотрела на неё, после чего с заметным раздражением пнула. Лёгкая тушка пролетела через комнату, ударилась о противоположную стену и осталась лежать в углу.
Обойдя завалившийся стол и обломки мебели, Шион обнаружила в дальней комнате старую кровать. Деревянный каркас ещё держался, хотя одна ножка давно ушла в труху, а лежавший поверх досок соломенный тюфяк почти сгнил, расползаясь по швам почерневшей набивкой. Несколько секунд она с сомнением разглядывала находку, затем коротко пожала плечами, стряхнула с тюфяка пыль и древесную крошку и легла, не снимая верхней одежды.
Разбудил её странный крик. За разбитыми окнами уже проступал тусклый багряный свет, однако солнце ещё не поднялось, и лес оставался погружённым в предрассветную синеву. Звук повторился, похожий на птичий, но слишком хриплый и протяжный, словно живое существо пыталось воспроизвести знакомый голос, не понимая его природы. Следом откликнулся второй, затем третий, и искажённые крики поползли между деревьями, проникая в пустые комнаты сквозь разбитые окна.
Шион открыла глаза и медленно приподнялась на локте. Сон исчез мгновенно. Взгляд замер на тёмном дверном проёме — звуки не стихали. Она села на тюфяке, настороженно склонила голову, затем поднялась и вышла в переднюю комнату.
Взгляд сразу остановился на птице, которую вечером она отшвырнула к стене. Теперь из её спины, между двумя слипшимися крыльями, проросло третье, меньше остальных и вывернутое под неестественным углом. Из приоткрытого клюва медленно тянулась густая тёмная жидкость, не похожая ни на кровь, ни на смолу, а в остекленевших глазах дрожал тусклый зелёный свет.
Птица судорожно дёрнулась и сорвалась с пола. Третье крыло захлопало вразнобой с двумя остальными, с трудом удерживая искривлённое тело в воздухе, после чего тварь с резким, надтреснутым криком метнулась Шион в лицо. Та обомлела лишь на мгновение, вскрикнула и отшатнулась так резко, что едва не зацепилась каблуком за обломок доски. Птица пронеслась у самого виска, развернулась под потолком и снова ринулась на неё, яростно щёлкая клювом и разбрызгивая по сторонам тяжёлые вязкие капли.
Рука Шион скользнула во внутренний карман и выхватила кинжал. Перехватив оружие за лезвие, она коротко метнула его навстречу твари. Клинок вошёл в грудь, сбил птицу вниз и пригвоздил к полу среди пыли и щепок. Тело замерло, распластав три крыла, однако почти сразу дёрнулось. Из разорванной груди потекла та же густая тёмная жидкость, а из клюва вновь вырвался надсадный крик. Тварь билась на клинке, словно сталь, прошившая её насквозь, не причиняла ей боли и не могла заставить умереть окончательно.
Не сводя с неё настороженного взгляда, Шион медленно приблизилась. Теперь, когда существо удерживал в полу кинжал, она смогла рассмотреть его внимательнее. На одной из тонких лапок, почти скрытая под слипшимися перьями, была закреплена узкая полоска бумаги, несколько раз сложенная и перетянутая тёмной нитью.
Губы брезгливо дрогнули. Стараясь не касаться ни лапы, ни сочившейся из тела жидкости, Шион двумя пальцами сняла записку, осторожно развернула её и прочла: «Экземпляр № 17. Алхимическое оживление завершено частично: жизненные функции восстановлены не полностью, наблюдаются продолжающееся искажение плоти, образование дополнительных конечностей и усиление голода; зрительная память сохранена, экземпляр способен распознавать ранее увиденные лица. Состояние нестабильное».
Желудок болезненно сжался. Шион судорожно втянула воздух и едва не согнулась от подкатившей к горлу тошноты. На мгновение ей показалось, что её сейчас вывернет прямо на прогнивший пол. Она поспешно сложила записку, сунула её во внутренний карман и, тяжело дыша, отступила на несколько шагов, не отрывая взгляда от птицы, продолжавшей дёргаться на пригвоздившем её клинке. В лице проступило уже не столько отвращение, сколько тяжёлое узнавание.
— Чудовище… Ты всё-таки начал этим заниматься, — выдохнула она.
Шион поспешно вышла из дома, почти задев плечом перекошенный дверной косяк, и лишь на крыльце заставила себя остановиться. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг горло, но не принёс облегчения. Она застыла среди снега, багровеющего в предрассветном свете, всё ещё слыша за спиной приглушённые стенами крики птицы, и несколько мгновений смотрела перед собой, не замечая ни леса, ни едва различимой дороги между деревьями.
Открыть проход означало объявить о себе прежде, чем она успеет произнести хотя бы слово. Едва магия коснётся пространства рядом с Паулин и Лирхтом, её появление сочтут нападением, нарушением королевского запрета или очередной попыткой вмешаться в то, от чего её уже отстранили. Они воспользуются первым движением силы, чтобы наброситься, и никто не станет разбираться, зачем она пришла и что успела обнаружить. Вернуться домой было немногим лучше: там её выслушают, окружат охраной и запретят продолжать поездку, объявив дорогу слишком опасной, а её саму неспособной рассуждать после случившегося. Значит, оставалось добираться без магии: самой искать тракт, просить случайных путников подвезти её хотя бы до ближайшей деревни, затем снова искать лошадей или повозку. Зимой такой путь мог растянуться на многие дни, но иного способа добраться до Паулин и Лирхта, не заставив их встретить её оружием прежде, чем она успеет показать записку и рассказать о найденном, у неё не было.
[1] Скажи, любовь моя… Неужели ты и правда собираешься соблазнить столь невинное дитя?
[2] Даже если это правда… какое тебе до этого дело?
[3] Боюсь, твоё романтическое сердце однажды всё равно приведёт её в твою лабораторию… Под предлогом любви ты вскроешь ей грудную клетку, чтобы посмотреть, что скрывается внутри.
[4] Я до сих пор это помню… Помню тебя, чудовище… Все те записи, где ты с маниакальной точностью отмечал день, когда моё тело наконец сможет подарить тебе ребёнка.
Пробуждение пришло раньше света. Паулин лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине спальни. За тяжёлыми шторами только начинало сереть небо, камин давно прогорел, а рядом с кроватью едва слышно сопела Эстер.
Она уже собиралась снова закрыть глаза, однако глухая тяжесть в виске заставила её задержаться. Ладонь легла на лицо, пальцы тут же нашли висок.
Тяжело выдохнув, она сглотнула, пытаясь избавиться от сухости во рту, после чего отбросила одеяло и села на край кровати, на миг зависнув между тем, чтобы продолжить лежать и встать.
С каменного пола неприятно тянуло холодом под тонкую ткань сорочки, однако вставать она не спешила. Ладонь всё ещё лежала у виска, большой палец медленно растирал пульсирующую точку, пока взгляд сам собой не остановился на колыбели. Эстер спала, прижав к щеке крошечный кулак; ровное дыхание едва шевелило край одеяла.
— Жаль, что ты родилась именно теперь, — хрипловато произнесла Паулин, чуть склонив голову. — Ты должна была узнать того отца, которого знала я. Того, рядом с кем я не спрашивала себя каждый день, любит ли он меня по-прежнему.
Губы сжались. Металлический привкус во рту вдруг стал ощутимее. Она отвела взгляд от дочери и, упёршись ладонями в край постели, поднялась.
Сделав первый же шаг от кровати, Паулин едва успела перенести вес на другую ногу, когда мир перед глазами качнулся. Боль ударила в виски сразу с двух сторон, коротко и тяжело, вынудив её остановиться и прижать пальцы к голове. К горлу подступила тошнота; пришлось медленно втянуть воздух и переждать, пока пол перестанет уходить из-под ног.
Удержавшись за резной столбик, она снова посмотрела на Эстер. Девочка даже не шевельнулась во сне; только край одеяла едва заметно приподнимался с каждым вдохом.
— Только не вздумай решить, будто я жалею, что ты появилась, — произнесла Паулин тише, уже без прежней горечи. — Просто никак не могу избавиться от чувства, что ты пришла в нашу жизнь тогда, когда твой отец и я меньше всего были способны дать тебе дом, которого ты заслуживаешь.
Плач прорезал комнату внезапно. Пробуждение едва коснулось Эстер зябкой ладонью реальности, и она сразу зашлась требовательным криком, ещё сонным, но уже достаточно резким, чтобы боль в голове вспыхнула с новой силой. Паулин дёрнулась, прижала ладонь к виску и зажмурилась; звук будто вошёл прямо под череп, отозвавшись тошнотой и тяжёлым толчком в груди.
— Гертруда! — крикнула она в сторону двери, однако голос сорвался грубее и громче, чем предполагалось.
За дверью почти сразу послышались быстрые шаги. Створка распахнулась, и Гертруда появилась на пороге, уже на ходу оценивая побледневшие щёки госпожи, ладонь у виска и плачущего ребёнка в колыбели.
— Снова голова? Позвать лекаря? — спросила она, подходя к Паулин и внимательно всматриваясь в её лицо.
Раздражённо поморщившись от очередного пронзительного вскрика, Паулин коротко указала в сторону колыбели.
— Займись ею, — бросила она глухо и, не сбавляя шага, направилась к двери.
— Куда вы собрались? — окликнула Гертруда, уже поднимая Эстер на руки.
Не ответив, Паулин переступила порог. Створка мягко закрылась за её спиной, приглушив детский плач и оставив в спальне Гертруду с ребёнком.
Коридор встретил её зыбкой прохладой. Каменные стены то медленно приближались, то вновь отступали, и Паулин приходилось время от времени проводить ладонью по их шероховатой поверхности, удерживая направление. Приступы накатывали волнами: на несколько шагов становилось легче, зрение прояснялось, боль ослабевала, однако затем пол снова едва заметно кренился под ногами, а к горлу возвращалась тошнота.
Спуск по лестнице оказался ещё хуже. На середине ступень внезапно ушла мимо стопы, каблук сорвался с края, и она всем весом повисла на перилах. Пальцы судорожно стиснули холодное дерево, не позволив телу рухнуть вниз. Постояв так, пока дрожь в ногах не ослабла, Паулин зло выдохнула сквозь зубы и продолжила спуск уже медленнее, не отпуская перил.
До лаборатории она добралась скорее упрямством, чем силами. Последний коридор дался почти вслепую: ладонь скользила по стене, дыхание сбивалось, а боль под висками разрасталась с каждым шагом. Остановившись перед знакомой дверью, Паулин нажала на ручку не сразу, сначала прижалась лбом к прохладному дереву, затем всё же толкнула створку и вошла.
Место жило привычным порядком. На длинном столе среди раскрытых записей теснились реторты и колбы с ещё тёплыми растворами, вдоль стен поднимались высокие шкафы со склянками, а под ровным светом масляных ламп холодно поблёскивали разложенные хирургические инструменты. Запах спирта, трав и металла давно стал здесь такой же неотъемлемой частью помещения, как каменные стены.
За столом, не отрываясь от записей, работал Готье. Перо размеренно скользило по бумаге, будто он заранее знал, кто войдёт, и не видел причин отвлекаться. Чуть поодаль, осторожно перебирая чистые инструменты, стояла Люси. Услышав шаги, она первой подняла голову. На лице мелькнула неловкость, почти сразу вытеснившая всё остальное; взгляд метнулся от Паулин к Готье, словно она уже ожидала увидеть то, что происходило в последнее время слишком часто.
Не говоря ни слова, Паулин подошла к нему. Последние несколько шагов дались тяжелее предыдущих; перед глазами вновь на мгновение потемнело. Остановившись рядом, она опёрлась обеими ладонями о его плечи и медленно склонилась вперёд, прикрыв глаза.
Только тогда Готье наконец отложил перо. Даже не оборачиваясь, он спокойно откинул голову назад, позволяя ей найти опору, словно это было таким же привычным движением, как открыть книгу или взять в руки скальпель. Люси невольно отвела взгляд, однако через мгновение снова посмотрела на них, крепче сжав в пальцах металлический пинцет.
— Если через минуту моя голова не перестанет пытаться расколоться изнутри, я начну убивать людей с остервенением, — глухо произнесла Паулин, почти не открывая глаз. Пальцы невольно сильнее сжали ткань его сюртука. — Сделай что-нибудь, пока список не начался с тебя.
Лицо Готье едва заметно изменилось. Веки сузились, во взгляде проступило хищное удовольствие, а уголок губ дрогнул, почти складываясь в улыбку. Не торопясь освобождать её от боли, он позволил короткой паузе натянуться между ними.
— Какая прелесть, — произнёс он с мягкой насмешкой, чуть сильнее откинув голову к её лицу. — Неужели тебе не помогли все те лекари, к которым ты обращалась, старательно обходя меня стороной?
— Пудель, — оборвала его Паулин. — Голова.
Чуть подавшись назад, Готье удобнее устроился под её руками, будто чужая слабость оказалась ещё одним привилегированным положением, которое он намеревался использовать до конца. Затем спокойно вернул голову в вертикальное положение, вновь взял перо и продолжил писать, словно разговор уже закончился.
— Не слышу «пожалуйста», — произнёс он спустя пару строк, не поднимая взгляда от бумаги.
Пальцы на его плечах сжались сильнее, болезненно впиваясь в мышцы под тканью.
— Пожалуйста, пудель, — процедила она так, будто каждое слово причиняло ей не меньше боли, чем собственная голова.
Медленный выдох выдал его удовлетворение. Кончики пальцев размеренно отбили по столешнице короткий ритм, после чего Готье наконец посмотрел на Люси. Во взгляде скользнуло почти ленивое удовольствие хищника, прекрасно понимающего, что добыча никуда не денется.
— Люси, — произнёс он, по-прежнему не двигаясь с места; пальцы ещё раз мягко коснулись столешницы и замерли. — Во втором шкафу слева, на средней полке. Возьми тёмный флакон с узким горлом.
Девушка будто не сразу поняла, что обращаются именно к ней. Вздрогнув, Люси поспешно отвела взгляд от Паулин, коротко кивнула самой себе и, стараясь скрыть неловкость, заторопилась к шкафам.
Остановившись перед полками, она принялась торопливо искать взглядом требуемый флакон. Рука уже потянулась к одному из сосудов, но замерла на полпути. Пальцы дрогнули, коснулись стекла, тут же отдёрнулись и нерешительно потянулись к соседнему.
Едва слышно цокнув языком, Готье поднялся из-за стола. Подойдя к шкафу, он без колебаний снял с полки нужный флакон и так же спокойно вернулся обратно. Люси поспешно отступила, не смея поднять глаз; щёки предательски вспыхнули, а пальцы сами собой стиснули ткань юбки.
Откупорив флакон, он протянул его Паулин.
— Половину выпей сейчас, — спокойно произнёс он, дождавшись, пока она поднимет взгляд. Пальцы ещё не разжались, удерживая склянку между ними. — Если через четверть часа боль не отпустит, допьёшь остальное.
Едва заметно кивнув, она потянулась за лекарством. Кончики пальцев уже сомкнулись вокруг холодного стекла, когда новый приступ без предупреждения ударил в виски. Дыхание сорвалось, мир перед глазами дрогнул, а рука непроизвольно дёрнулась в сторону.
Склянка выскользнула из ослабевших пальцев, ударилась о каменный пол и разлетелась на десятки острых осколков. Прозрачная жидкость тонкой дорожкой растеклась между плитами, пока сама Паулин, резко зажмурившись, судорожно прижимала ладонь к виску, пытаясь переждать боль.
Скользнув взглядом по осколкам, Готье лишь едва заметно выдохнул, после чего большим пальцем указал себе за спину.
— Люси, там же, — произнёс он ровно, не отрывая взгляда от Паулин. — Подай ещё один.
Вздрогнув, Люси почти бегом вернулась к шкафу. На этот раз нужный флакон оказался в её руках сразу. Стоило ей приблизиться, как Готье без лишних слов забрал склянку, сорвал пробку и в два шага оказался рядом с Паулин.
Та привычно протянула руку, намереваясь забрать лекарство.
— Нет, — спокойно произнёс он, даже не посмотрев на её ладонь. Лёгким движением отвёл флакон в сторону, не оставляя возможности спорить. — Пей.
Свободная рука уверенно легла ей под подбородок, заставляя чуть приподнять голову. Только тогда горлышко склянки коснулось её губ. Паулин недовольно поморщилась, но всё же сделала несколько глотков. Лишь убедившись, что лекарство проглочено, Готье убрал руку.
Подозрительно прищурившись, Паулин продолжила смотреть на него даже после того, как горлышко склянки отстранилось от её губ. Остаточный горький привкус лекарства заставил её едва заметно поморщиться.
— Такое чувство, будто тебе важнее, чтобы я это выпила, чем мне самой, — произнесла она медленно, всматриваясь в его лицо с нарастающим недоверием.
Чужие слова на мгновение нарушили безупречное спокойствие Готье: губы едва заметно дёрнулись, между бровей пролегла резкая складка. Почти сразу выражение лица вновь стало невозмутимым. Приподняв оставшийся в руке флакон, он указательным пальцем обозначил уровень жидкости внутри.
— Здесь ещё половина, — произнёс он ровно, словно предыдущей реплики вовсе не услышал. — Позже её принесут в твои покои.
Упрямо вытянув ладонь, Паулин попыталась забрать склянку, однако тот без усилия отвёл её за пределы досягаемости.
— Я и сама могу, — возразила она, не убирая руки и всё ещё следя за ним с подозрением.
Мельком посмотрев на осколки и разлитое лекарство у их ног, Готье вновь перевёл взгляд на её побледневшее лицо.
— Я уже видел, как ты можешь, — отозвался он с холодным спокойствием.
Дальнейшее сохранилось в памяти обрывками, не связанными ни временем, ни последовательностью. Паулин не помнила, как покинула лабораторию, кто помог ей подняться наверх и в какой момент под ногами снова оказался ковёр её спальни. Иногда ей мерещилась рука на локте, приглушённые голоса за дверью и знакомый запах лекарства, но стоило попытаться удержать хоть один образ, как тот расплывался, оставляя после себя лишь тяжёлую пустоту.
День незаметно сменился ночью, ночь снова истончилась до серого утра. Свет за шторами то исчезал, то возвращался, свечи догорали и зажигались вновь, однако определить, сколько времени прошло, она уже не могла. Лихорадка накатывала волнами: жар вдавливал тело в постель, превращая простыни в липкую, душную тяжесть, затем внезапно отступал, и Паулин обнаруживала себя почти трезвой, способной различить комнату, голоса и собственные мысли.
Такие передышки длились недолго. Стоило ей поверить, что приступ миновал, как озноб снова сводил мышцы, виски начинало ломить, а воздух становился слишком плотным для вдоха. Порой болезнь исчезала настолько полно, что казалась дурным сном, но именно эта внезапная ясность пугала сильнее жара: боль и лихорадка будто намеренно отпускали её лишь затем, чтобы через несколько часов вернуться с новой силой.
Поскольку болезнь не позволяла ей спускаться к общему столу, еду начали приносить прямо в покои. Сначала это казалось удобством: подносы появлялись у постели утром, днём и вечером, сменяя друг друга почти так же незаметно, как свет за шторами. Однако уже после первых нескольких приёмов пищи стало ясно, что насыщение больше не приходит. Паулин опустошала тарелку, запивала всё водой или вином и почти сразу требовала следующую порцию, ощущая внутри ту же болезненную пустоту, с которой начинала есть.
Добавку приносили одну, затем вторую. Пустые блюда скапливались на столе, прислуга уносила их и возвращалась с новыми, а голод лишь становился злее. Он не напоминал обычный аппетит после болезни; пища будто исчезала внутри, не оставляя ни тяжести, ни тепла, ни хотя бы короткого облегчения. Стоило последнему куску пропасть во рту, как тело уже требовало продолжения, и ожидание следующего подноса превращалось в отдельную пытку.
Попытки ограничить её порции быстро закончились ссорами. Услышав однажды осторожное замечание, что на сегодня достаточно, Паулин медленно отложила ложку и посмотрела на служанку так, что та сразу пожалела о сказанном. Раздражение поднималось мгновенно, почти не оставляя места мысли: голос становился резче, пальцы сжимались на краю подноса, а простое промедление воспринималось как намеренное лишение еды. После нескольких таких сцен прислуга перестала спорить и лишь молча носила новые блюда, пока в покоях не начинало пахнуть остывшим мясом, хлебом и тяжёлым жаром больного тела.
Паулин металась по постели, то сбрасывая одеяло, то вновь натягивая его до самого подбородка. Простыни сбились под телом в тугой жгут, волосы прилипли к вискам, а комната каждый раз возвращалась иной: знакомый потолок сменялся чёрным сводом, за шторами будто кто-то стоял, в углах шевелились тени, которых не могло быть. Она уже не понимала, что из увиденного принадлежит бреду, а что действительно пробралось в спальню и теперь терпеливо ждёт, пока она перестанет сопротивляться.
— Симба, — прохрипела она, глядя туда, где между пологом и стеной на миг проступил тонкий детский силуэт. — Хватит прятаться. Ты слышишь меня и прекрасно знаешь, что я больше не отличаю твой голос от собственного бреда. Скажи, как разорвать кандалы. Скажи, где выход, пока от меня не осталось только бездыханное тело.
Жаркая дрожь прошла по ней так резко, что зубы стукнули друг о друга. Паулин стиснула челюсти, попыталась подняться и тут же рухнула обратно, захлебнувшись сорванным вдохом.
Тихий смех раздался совсем близко. Силуэт качнул головой, будто услышал не просьбу, а особенно удачную шутку, и начал растворяться в дрожащем воздухе. Следующий толчок пришёл уже извне: чьи-то руки крепко схватили Паулин за плечи и встряхнули, разрывая видение. Над ней склонилась перепуганная служанка, без конца повторявшая её имя, а чуть поодаль стояла Гертруда. Женщина молча переводила взгляд с мечущейся в жару Паулин на смятые простыни, на подушку, мокрую от пота, затем снова на её лицо. В глубокой складке между бровей читалось лишь одно: она совершенно не понимала, что происходит с госпожой. Лихорадка не походила ни на одну из тех, что ей доводилось видеть прежде, и именно это пугало сильнее всего.
Чужое лицо ещё плыло перед глазами, двоясь и распадаясь на пятна, пока сознание медленно возвращалось в тело. Паулин несколько раз моргнула, пытаясь понять, кто склонился над ней и почему пальцы до сих пор впиваются в плечи. Наконец взгляд сфокусировался на молодой служанке, продолжавшей встряхивать её с испуганным упорством.
Резким движением она ударила по чужой руке, сбрасывая её с себя. Служанка отшатнулась, прижав ладонь к груди, но Паулин уже рывком приподнялась на постели.
— Я хочу есть! — крикнула она, впившись в девушку безумным взглядом. — Сейчас же принеси мне что-нибудь. Мне всё равно что, только не стой и не смотри на меня.
За спиной служанки Гертруда нахмурилась ещё сильнее. Взгляд прошёлся по раскрасневшемуся лицу Паулин, дрожащим пальцам и пустым блюдам, которые ещё даже не унесли из комнаты. Непонимание постепенно сменялось тяжёлой настороженностью: госпожа требовала новую еду так, словно до этого долго не ела ничего.
Испуганная служанка замерла, будто приказ требовал от неё не сходить на кухню, а шагнуть в огонь. Пальцы беспомощно сжались у груди, губы приоткрылись, однако вместо ответа вырвался лишь слабый, невнятный звук. Этой короткой заминки оказалось достаточно. Голод рванулся сквозь остатки жара, затопив собой и боль, и рассудок; Паулин одним движением сбросила ноги с постели и бросилась вперёд прежде, чем Гертруда успела её остановить.
Удар плечом снёс девушку на пол. Затылок глухо стукнулся о ковёр, воздух вышибло из лёгких, а Паулин уже оказалась сверху, придавив её бёдра коленями. Первый удар пришёлся по скуле, второй служанка попыталась блокировать руками, но разъярённые пальцы вцепились в её запястья, отбросили защиту и снова обрушились на лицо.
— Я сказала, что хочу есть! — прорычала Паулин, ударив её ещё раз и наклонившись так близко, что влажные волосы коснулись чужой щеки. — Ты оглохла, безмозглая тварь? Почему ты решила, что можешь стоять надо мной и ждать, пока я сдохну от голода?
Из груди вырвался странный, ломкий звук, застрявший где-то между рычанием и стоном. Боль вновь стиснула голову, заставив обеими руками вцепиться в волосы и зажмуриться до тёмных пятен под веками. Тело содрогнулось, дыхание сорвалось на короткие хриплые толчки, затем всё внезапно замерло. Медленно опустив руки, Паулин открыла глаза и посмотрела на служанку под собой. Та лежала неподвижно, дрожа так сильно, что стучали зубы, и пыталась заслониться согнутыми руками. Лихорадочный взгляд задержался на её лице, скользнул ниже, к шее, предплечьям, сбившемуся подолу, будто человеческое тело перестало принадлежать человеку и превратилось во что-то, способное наконец утолить мучившую её голодную пустоту.
Движение оказалось мгновенным. Наклонившись, Паулин вцепилась зубами в выставленное для защиты предплечье. Крик служанки ударил о стены; девушка дёрнулась всем телом, попыталась вырвать руку и перевернуться на бок, но лишь открыла плечо. Паулин перехватила её за запястье, сильнее прижала к полу и метнулась следом за судорожно извивающимся телом, впиваясь зубами в обнажавшуюся под тканью плоть, уже не разбирая, куда именно кусает. Служанка забилась под ней, подтянула колени, пытаясь сбросить с себя, и тогда помутневший взгляд Паулин скользнул ниже. Пальцы сомкнулись на щиколотке, рывком вытянули ногу к себе, а следующий укус пришёлся уже по икре. Движения становились всё более бессвязными, подчинёнными одному только голоду.
Гертруда рванулась вперёд, намереваясь оттащить её, но Паулин резко подняла голову. Одного взгляда хватило: потемневшие глаза сузились с таким ясным предупреждением, что женщина застыла на полушаге. В следующую секунду она отступила, выскочила в коридор и бросилась за помощью.
К тому времени, когда Лирхт и Готье вслед за тяжело дышавшей женщиной ворвались в покои, крики уже стихли. Дверь с грохотом ударилась о стену, однако все трое невольно остановились на пороге. Возле кровати лежало неподвижное тело служанки, а рядом, неловко подвернув под себя руку, распростёрлась Паулин. Влажные волосы закрывали часть лица, грудь едва заметно поднималась, и только следы на одежде и коже связывали её с тем, что произошло в комнате. Лирхт застыл, побелев сильнее обычного, тогда как Готье медленно перевёл взгляд с мёртвой девушки на Паулин, пытаясь оценить её состояние.
Первым опомнился Лирхт. Едва его взгляд успел скользнуть по неподвижной Паулин и лежащему рядом телу, как он резко развернулся к Готье и в несколько шагов оказался вплотную к нему.
— Какого чёрта это вернулось? — процедил он, подавшись вперёд так, что между их лицами почти не осталось расстояния. — Это должно было закончиться, когда к ней вернулась память. Объясни мне, что это такое.
Раздражённо толкнув его в грудь, Готье восстановил расстояние между ними. Лирхт отступил лишь на полшага, однако тот уже отвернулся, словно лежащая у кровати Паулин интересовала его куда больше чужой ярости. Взгляд на миг задержался на её лице, затем опустился к рукам, скованным наложенными прежде узами.
— Я не знаю, — бросил он слишком быстро. — Возможно, причина в твоих грёбаных кандалах. Ты стянул ими не только её силу, но и способность удерживать себя под контролем.
Тяжело дыша, Лирхт замер, однако Готье не позволил ему вставить ни слова. Подойдя ближе и присев возле Паулин, он коснулся пальцами её шеи, проверяя пульс, и заговорил уже ровнее, словно только что найденное объяснение было давно известным фактом, а не первой мыслью, за которую он ухватился.
— Ты наложил их ещё до того, как к ней вернулись все способности, — произнёс он, не поднимая глаз. — Никто не мог знать, как они поведут себя, когда её природа начнёт восстанавливаться. Теперь сила пытается пробиться наружу, а твои оковы загоняют её обратно. Вот тело и срывается первым.
За спиной тихо втянула воздух Гертруда. Лирхт медленно опустил взгляд на невидимые кандалы, и в комнате на несколько мгновений воцарилась тяжёлая тишина. Готье тем временем продолжал держать пальцы на шее Паулин, будто всё его внимание было сосредоточено исключительно на слабом биении под кожей.
Убедившись, что пульс остаётся ровным, он просунул одну руку под плечи Паулин, другую под колени и поднял её с пола. Безвольное тело мягко качнулось у него на руках, голова запрокинулась к плечу.
— Не трогай её! — рявкнул Лирхт, шагнув вперёд так резко, будто собирался вырвать Паулин у него силой.
Готье остановился и посмотрел на него с почти неподдельным изумлением, словно только теперь до конца осознал масштаб стоящей перед ним глупости.
— Ты идиот? — спросил он, чуть приподняв брови. — Предлагаешь оставить её лежать возле трупа?
Не дожидаясь ответа, он отвернулся, донёс Паулин до кровати и осторожно опустил на смятые простыни, придерживая затылок, пока её голова не коснулась подушки.
К вечеру Паулин ещё несколько раз приходила в себя. Сознание возвращалось короткими, тусклыми вспышками: над кроватью проступал полог, рядом возникало обеспокоенное лицо Гертруды, кто-то менял влажную ткань у неё на лбу и заставлял пить воду мелкими глотками. На вопросы она отвечала невпопад, не понимала, почему в покоях пахнет кровью и зачем служанки торопливо оттирают ковёр у постели. О случившемся не осталось ничего, кроме смутной боли в челюсти, железного привкуса во рту и страха в глазах каждого, кто оказывался рядом.
В то же время тяжёлые шаги раз за разом мерили кабинет от стола до окна. На очередном повороте Лирхт остановился так резко, что полы сюртука хлестнули по ногам, и упёрся обеими руками в столешницу. Бумаги смялись под ладонями, чернильница дрогнула. Перед глазами вновь возникли кандалы на запястьях Паулин, наложенные ещё тогда, когда возвращённая сила только начинала пробуждаться в ней. Снять их сейчас означало выпустить всё, что он столько времени удерживал; оставить означало ждать, пока следующий приступ закончится ещё одним телом у её кровати.
Оттолкнувшись от стола, он подошёл к окну и резко отдёрнул портьеру. У дальней арки двое слуг, склонившихся друг к другу, сразу разошлись, заметив движение наверху. Лирхт неторопливо отпустил ткань. Дом уже заговорил. К утру слух выйдет за ворота, а вслед за ним Синклит перестанет ограничиваться осторожным интересом. Стиснув челюсти, он отвернулся от окна и вновь принялся мерить кабинет шагами, не способный ни приказать снять кандалы, ни решиться оставить всё как есть.
Под сводами лаборатории царила совсем иная тишина. Склонившись над раскрытой тетрадью, Готье с почти оскорбительной аккуратностью выводил каждую букву, разделяя наблюдения по времени и последовательности: лихорадка, провалы памяти, ненасытный голод, вспышка агрессии, утрата узнавания, нападение. Перо двигалось неторопливо, оставляя ровные тёмные строки.
На последнем слове оно остановилось. Готье перечитал запись, провёл большим пальцем по краю страницы и дописал ниже ещё одну строку: «полная утрата контроля». Поставив точку, он ненадолго задержал перо над бумагой. Уголки губ медленно поднялись, и довольство, до сих пор прятавшееся в едва заметных движениях лица, стало невозможно принять за случайную тень.
Неделя зимнего пути истончила силы, но не ярость. До ближайшей деревни Шион добралась под вечер, продрогшая до костей, с застывшей на подоле снежной коркой, почти не чувствуя пальцев. Едва переступив порог постоялого двора и оказавшись в тяжёлом тепле натопленной залы, она услышала имя Паулин прежде, чем успела попросить воды. За соседним столом вполголоса пересказывали слухи, уже успевшие обрасти подробностями: госпожа несколько дней горела в лихорадке, перестала узнавать людей, требовала всё больше еды, а затем набросилась на служанку и оставила возле постели её окровавленное тело. Каждый говорил с уверенностью очевидца, хотя никто из собравшихся не бывал внутри имения.
До рассвета Шион не осталась. Сняв с шеи платиновую цепь и добавив к ней серьги с изумрудами, она обменяла украшения на крепкую гнедую кобылу и потёртое седло. Хозяин долго ощупывал металл, проверяя его на зуб, и попытался сторговать себе ещё кольцо, но одного взгляда хватило, чтобы он передумал испытывать её терпение. Вскоре деревенские огни растворились за спиной, а копыта уже ломали тонкую ледяную корку на дороге, уводившей к заснеженным лесам вокруг владений Альвескардов.
Теперь между ней и имением лежали только тёмные стволы, сугробы и сереющая полоска дороги. Голые ветви цеплялись за плащ, осыпая плечи сухим снегом, морозный воздух обжигал горло при каждом вдохе, однако Шион не позволяла лошади замедлить рысь. Услышанное в деревне снова и снова возвращалось обрывками, впиваясь под рёбра: лихорадка, голод, мёртвая служанка, молчание дома. Ярость, не стихавшая с той минуты, когда она покинула заброшенный дом, стала почти нестерпимой. Ей хотелось ворваться в кабинет Лирхта, бросить перед ним всё, что удалось узнать, и заставить наконец увидеть происходившее у него под носом. Пока Паулин запирали, связывали и называли больной, настоящий источник её состояния продолжал свободно ходить по дому, разыгрывая заботу перед теми, кого слишком удобно было держать в неведении.
У развилки Шион натянула поводья, заставляя кобылу остановиться. Та недовольно переступила в глубоком снегу, тяжело выпуская из ноздрей белый пар. Дорога впереди почти исчезла: ветер сравнял колеи, занёс низкие канавы и превратил оба ответвления в одинаковые бледные полосы между деревьями. Приподнявшись в стременах, Шион огляделась, пытаясь вспомнить, куда должна была уходить дорога к владениям Альвескардов.
Кобыла внезапно повела ушами назад. По её спине прошла дрожь, мышцы под седлом напряглись раньше, чем Шион успела услышать хруст снега позади. Пальцы крепче сомкнулись на поводьях, другая рука медленно скользнула под плащ, нащупывая рукоять спрятанного оружия.
— Какие гости, — раздался за спиной знакомый голос, мягкий и насмешливый до омерзения. Короткая пауза была выдержана с тем удовольствием, которое он всегда находил в чужом замешательстве. — Их в шею, а они обратно рвутся.
Медленно повернув голову, Шион посмотрела через плечо. Между заснеженными стволами, будто лес сам выпустил его из своей тени, стоял Готье. Он держался непринуждённо, одной рукой придерживая повод собственной лошади, и смотрел на неё с таким спокойным любопытством, словно встретил не беглянку, способную разрушить его ложь, а редкую зверушку, по собственной глупости вернувшуюся прямо в расставленный капкан.
Перекинув ногу через седло, она спрыгнула в снег прежде, чем он успел заметить, как напряжённо дрогнули её пальцы на поводьях. Кобыла шарахнулась в сторону, едва не вырвав ремень из руки, но резкий рывок заставил её остановиться. Отпустив повод, Шион медленно выпрямилась и откинула с плеча край плаща, будто эта встреча в заснеженном лесу была всего лишь досадной задержкой, а не худшим из возможных исходов.
Страх уже пробрался под рёбра, холодный и вязкий, однако на лице не осталось ничего, кроме усталого раздражения. Подняв подбородок, она повернулась к нему всем корпусом и заставила себя не отводить глаз.
— Откуда ты узнал, что я буду здесь? — спросила Шион ровно, хотя сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в горле.
Улыбка стала шире. Не сводя с неё глаз, Готье неторопливо откинул край тёмного мехового плаща и достал из внутреннего кармана узкий, неровно оторванный клочок бумаги. На сгибе темнело размазанное пятно чернил, один край был проколот тонким шипом, которым записку крепили к лапе почтовой птицы. Расправив послание двумя пальцами, он лениво качнул им в воздухе.
— Птичка прилетела раньше, чем ты успела покинуть постоялый двор, — произнёс он с довольной мягкостью. — Ты слишком приметна для женщины, которая надеялась вернуться незамеченной. Особенно когда расплачиваешься украшениями и требуешь лошадь среди ночи.
Ярость вспыхнула быстрее осторожности. Шион шагнула к нему, сминая сапогом снег, но Готье тут же поднял ладонь, останавливая её с насмешливой непринуждённостью. Клочок бумаги исчез обратно под полой мехового плаща, а улыбка ещё держалась на губах, почти дружелюбная, если не знать, сколько угрозы он умел прятать в подобных жестах.
— Не так быстро, — мягко произнёс он, чуть склонив голову. — Мы ещё успеем обняться.
Последние слова растаяли вместе с улыбкой. Черты лица заострились, неподвижность стала почти давящей; выставленная ладонь медленно опустилась, но освобождённое пространство между ними не принесло облегчения. Шион осталась возле кобылы, уже прикидывая, успеет ли оказаться в седле, если разговор окончательно сорвётся.
— Возвращаясь к тому, что я сказал в самом начале, — продолжил Готье. — Тебя выгнали. Ты почему-то решила вернуться. Для чего? Неужели проделала весь этот путь только затем, чтобы снова поругаться из-за решения Совета?
Подбородок едва заметно поднялся. Первым порывом было послать его к чёрту вместе с Советом, однако готовая сорваться с языка грубость так и осталась за стиснутыми зубами. Слишком уж тщательно он сохранял это ровное, почти безучастное спокойствие, словно вопрос был задан между прочим и ответ нисколько его не занимал. Раздражение никуда не исчезло, но теперь к нему примешалась осторожность: Готье слишком настойчиво возвращался к причине её приезда.
— Не льсти себе, — бросила она, удержав голос ровным. — Я вернулась не к тебе. Уйди с дороги.
Одна бровь Готье чуть приподнялась.
— Какая досада, — протянул он. — Тогда к кому же ты так спешишь?
— К Лирхту, — отрезала она. — Теперь с дороги.
Расслабленные прежде плечи Готье чуть подобрались; внешняя небрежность сохранилась, но в позе появилась собранная жёсткость.
— К Лирхту… — повторил он негромко. — Зачем тебе к нему?
Ладонь Шион медленно легла на поводья. Ответа не последовало; лишь челюсть сильнее обозначилась под кожей, а корпус чуть развернулся к седлу, будто дальнейший разговор уже не заслуживал даже ругательства. Готье не шелохнулся. Пальцы у бедра неторопливо согнулись и снова распрямились.
— Любопытно, — произнёс он почти рассеянно. — Если бы речь шла о чём-то постороннем, ты бы уже бросила мне пару слов, лишь бы я отстал.
Шион лишь сильнее стиснула поводья. Носок сапога уже искал стремя, когда Готье неторопливо двинулся вперёд. Она тут же ухватилась за луку седла и рванулась вверх, но он неожиданно наклонился, подхватил из-под снега смерзшийся ком земли и коротким броском угодил кобыле прямо в морду. Та всхрапнула и шарахнулась в сторону; стремя ушло из-под ноги, поводья выскользнули из пальцев, и Шион тяжело сорвалась обратно в снег. На ногах она оказалась почти сразу, уже не пытаясь удержать ни осторожность, ни ярость.
Зелень глаз потемнела, зрачки вытянулись в узкие вертикальные щели, на миг придав человеческому лицу пугающую чужеродность.
— Что ты делаешь с Паулин, урод?! — выкрикнула Шион, готовясь нанести удар прежде, чем он успеет приблизиться.
Отведя взгляд в сторону, Готье лениво поскрёб костяшкой пальца за ухом.
— Как же ты меня раздражаешь, Шион, — негромко обронил он. — Твоя наглая привычка лезть не в свои дела мне порядком надоела.
Изумрудное свечение вспыхнуло в ладони и сорвалось вперёд прежде, чем тот успел продолжить, однако Готье тут же вскинул руку. Перед ним дрогнула полупрозрачная преграда. Вспышка с глухим треском разбилась о её тёмно-зелёную поверхность, осыпаясь десятками быстро гаснущих искр, а барьер тут же растаял в воздухе.
— Какая непослушная, — негромко усмехнулся он. — Надеюсь, Его Величество не слишком расстроится, узнав, насколько серьёзно ты относишься к его распоряжениям.
Сердце болезненно сжалось. На Совете такая же тёмно-зелёная преграда уже однажды приняла на себя её удар. Тогда она ещё убеждала себя, что это невозможная случайность. Теперь же окончательно поняла: победить его в одиночку ей не удастся.
Готье продолжал приближаться, не ускоряя шага и не сводя с неё сосредоточенного взгляда. Изумрудное свечение вновь дрогнуло между пальцами, но Шион практически сразу стиснула ладонь, подавляя бесполезный всплеск, и лишь когда он оказался достаточно близко, резко подалась вперёд, метя ногтями в шею.
Дождавшись, пока она окажется почти вплотную, тот резко шагнул в сторону и подсёк ей ногу. Разогнавшееся тело потеряло опору; Шион успела выставить руку, но всё равно тяжело ударилась плечом о землю. Оставшись стоять рядом, он даже не сбил дыхания и лишь посмотрел на неё сверху с холодным, почти брезгливым любопытством.
— Прежде у тебя хотя бы хватало ума прятаться от меня по углам, — холодно заметил он. — Что же заставило тебя решить, будто теперь можно бросаться мне на горло?
Она дёрнулась, пытаясь подняться, но Готье оказался рядом прежде, чем колено успело найти опору. Пальцы сомкнулись в её волосах у самого затылка и резко потянули вверх, вынуждая запрокинуть голову. Шион вцепилась в его запястье, рванулась всем телом, однако он лишь крепче намотал пряди на кулак, а затем с размаху ударил её лицом о промёрзшую землю под рыхлым слоем снега.
Сапог опустился между лопаток, вдавливая её в снег. Наклонившись, Готье вновь дёрнул Шион за волосы, заставляя откинуть голову к нему.
— Жаль, что снег смягчил удар, — бросил он почти равнодушно.
— Я убью тебя! — выкрикнула Шион, захлёбываясь ненавистью и пытаясь сбросить его с себя. — Лирхт всё равно всё узнает!
Короткий довольный смех сорвался с его губ. Пальцы всё ещё удерживали её за волосы, а сапог не позволял приподняться.
— Несомненно. Всему своё время, — почти весело отозвался Готье, но уже в следующую секунду лицо вновь стало серьёзным. — Однако не раньше, чем я сам это позволю.
Свободная рука скользнула под полу мехового плаща и выхватила из того же внутреннего кармана, где прежде лежала записка, тонкий стеклянный шприц. Шион успела лишь дёрнуть плечом, прежде чем игла резко вошла в шею. Тело выгнулось под его ногой, из горла вырвался сдавленный хрип.
— Неужели… решил ввести мне яд? — выдавила она сквозь боль.
Игла вышла так же быстро. Отбросив опустевший шприц в снег, Готье ослабил хватку на её волосах и с холодным любопытством проследил, как дрожь пробежала по прижатому к земле телу.
— Нет. Я учёл твою невосприимчивость к ядам, — спокойно пояснил он. — Пришлось изготовить состав, способный заставить молчать даже такую змейку.
Шион рвано вдохнула, собираясь ответить, но язык уже переставал слушаться. Онемение разлилось от шеи к плечам, быстро проникло в руки и грудь; пальцы, ещё мгновение назад впивавшиеся в снег, разжались сами собой. Последней исчезла чувствительность в ногах. Лес качнулся перед глазами, тёмные стволы поплыли и смешались с белизной, а затем сознание погасло прежде, чем ей удалось вытолкнуть из горла хотя бы ещё одно слово.
Он проследил за тем, как окончательно обмякли её руки и выровнялось дыхание.
— Состав и вправду вышел удачным, — оценив расслабившееся тело, Готье удовлетворённо кивнул. — Главное, что вместе с телом он подавит и твою энергию.
Разжав и размяв пальцы, он убрал сапог с её спины, наклонился и одним движением поднял бесчувственное тело из снега. Шион безвольно повисла в его руках; волосы закрыли испачканное землёй лицо. Подойдя к своей лошади, Готье перекинул её поперёк крупа позади седла, подобрал свисающий плащ и затянул удерживающий ремень, обращаясь с ней как с неудобным грузом.
Оставшаяся без всадницы кобыла тревожно фыркнула и переступила с ноги на ногу.
— Проваливай, — бросил Готье, обернувшись на звук и коротко махнув рукой в сторону леса. — Это была конечная остановка.
Кобыла попятилась, затем сорвалась с места и скрылась между заснеженными деревьями. Проверив ремень, удерживавший Шион позади седла, Готье взобрался на лошадь и направил её по занесённой снегом дороге к имению Альвескардов, оставляя у развилки лишь смятый снег и брошенный шприц.
К имению Готье вернулся далеко за полночь, предварительно выждав в лесу, пока погаснут последние окна и дом окончательно затихнет. К этому часу даже дежурные слуги начинали клевать носом у остывающих очагов, а редкие часовые смотрели скорее на снег под ногами, чем на тёмные подъезды. Впрочем, особой осторожности не требовалось: окажись кто-нибудь достаточно любопытен, ему хватило бы короткого объяснения о затянувшихся делах. Люди вообще охотно принимают первую правдоподобную ложь, особенно когда её произносит тот, кому не принято задавать лишние вопросы.
Оставив лошадь у неприметного входа со стороны хозяйственного двора, он снял Шион с крупа и понёс внутрь, не дожидаясь помощи. Тяжёлые двери нижних переходов открывались перед ним одна за другой; лестницы уводили глубже, туда, где жилые коридоры уступали место сырому камню, железным решёткам и комнатам, чьё назначение не нуждалось в табличках. В самой дальней темнице Готье отпер дверь, вошёл и без церемоний швырнул бесчувственное тело на каменный пол. Шион глухо ударилась плечом, однако не очнулась. Убедившись, что всё прошло как было запланировано, он вышел, повернул ключ и задвинул тяжёлый засов.
Обратный путь занял считаные минуты. Поднимаясь из подземелий, Готье на ходу стянул перчатки, будто завершил утомительную, но вполне обыденную работу. На жилые этажи он не свернул. Миновав тёмную галерею и узкий переход под восточным крылом, направился прямо к лаборатории, где свет всё ещё горел за плотно закрытой дверью.
Под дверью лаборатории лежала узкая полоса света. Готье на мгновение задержался перед порогом, затем надавил на ручку и вошёл. У одного из столов Люси протирала и расставляла по местам вымытые колбы и инструменты; услышав скрип двери, она поспешно обернулась, всё ещё сжимая в руках сложенную ткань.
Едва их глаза встретились, усталость сошла с его лица, будто её там никогда и не было. На губах появилась мягкая улыбка, голова чуть склонилась набок.
— Ты всё ещё здесь? — спросил он с ласковым удивлением, продолжая ту игру, ради которой Люси всякий раз забывала об осторожности.
Она быстро опустила глаза на стол, словно проверяя, достаточно ли убедительно выглядит проделанная работа, затем снова посмотрела на него. Пальцы сильнее сжали ткань, выдавая волнение, которое голос ещё пытался скрыть.
— Я хотела убраться и разложить всё по местам к твоему возвращению, — быстро ответила Люси, несколько раз кивнув.
Готье прошёл в глубь лаборатории и небрежно бросил снятые перчатки на край стола. Пока Люси оставалась у него за спиной, лицо на краткий миг исказилось раздражением; губы сжались, между бровей пролегла резкая складка. К тому времени, когда он обернулся, от этой гримасы уже ничего не осталось. Черты вновь смягчились, а в глазах появилось спокойное, почти благодарное тепло.
Подойдя ближе, он осторожно положил ладонь ей на локоть. Люси вздрогнула всем телом и невольно отшатнулась. Готье сразу убрал руку и поднял обе ладони перед собой, показывая, что не собирался удерживать её.
— Прости, — мягко произнёс он, чуть отступая. — Я лишь хотел поблагодарить тебя за то, что ты остаёшься рядом и помогаешь мне.
Неловкость мгновенно залила её лицо. Люси торопливо замотала головой, будто испугалась, что он истолкует её движение как отказ или неприязнь.
— Ничего, я просто не ожидала, — пробормотала она, неловко разглаживая край ткани пальцами. — Меня не за что благодарить. Здесь ведь так одиноко… Паулин к себе не подпускает, а теперь ей и вовсе совсем плохо. Рядом с тобой я хотя бы чувствую, что кому-то нужна.
На несколько секунд Готье застыл, глядя на неё с безупречно внимательным выражением. Лишь неподвижность выдавала короткую паузу, за которую он успел подумать, сколько ещё придётся выслушивать этот бесконечный скулёж. Затем губы снова тронула тёплая улыбка, словно каждое её слово и впрямь имело для него значение.
— Напрасно ты так думаешь, — мягко возразил он. — Я ценю тебя, Люси. Гораздо сильнее, чем ты, вероятно, позволяешь себе верить.
Слова, произнесённые с такой спокойной уверенностью, почти осчастливили её. Люси замерла, не решаясь ни ответить, ни отвести глаз; на губах проступила едва заметная улыбка, которую она тщетно пыталась скрыть. Продолжать этот разговор было слишком неловко, а первой сокращать оставшееся между ними расстояние она не хотела. Пусть теперь он сам потянется к ней, без благодарности, без повода, просто потому, что пожелает быть рядом.
Заставив себя отвернуться к столу, Люси аккуратно положила ткань возле расставленных колб.
— Я правда переживаю за неё. Скажи, Паулин выздоровеет? — прозвучало совсем тихо.
— Мы все стараемся в это верить, — ответил Готье с ровной, ободряющей мягкостью. — И делаем всё возможное, чтобы ей помочь.
Робкая улыбка вновь тронула губы Люси. Слова будто окончательно убедили её в том, что перед ней именно тот человек, каким она так отчаянно хотела его видеть.
— Ты всё-таки очень хороший, — произнесла она с почти благоговейной искренностью. — Помогаешь ей даже после того, как она однажды предала тебя.
Выдержать это с прежним выражением лица Готье уже не смог. Резко отвернувшись, он закрыл лицо ладонью и стиснул переносицу, изо всех сил подавляя желание немедленно выставить Люси за дверь вместе с её сочувствием, выводами и бесконечным бормотанием.
— Прости, — напряжённо залепетала Люси, сразу поняв его реакцию по-своему. — Я не должна была лезть не в своё дело.
Он отрицательно покачал головой, ещё несколько секунд не убирая ладони, затем медленно выпрямился и повернулся к ней уже с прежней усталой добротой на лице.
— Ничего, — заверил Готье. — Я просто устал за сегодняшний день.
Отойдя к высокому шкафу у дальней стены, он открыл одну из створок и некоторое время перебирал стоявшие внутри флаконы, пока не выбрал нужный. Тёмное стекло коротко блеснуло в свете ламп. Вернувшись, Готье протянул его Люси.
— Отнеси это Паулин, — произнёс он ровно. — Главное проследи, чтобы она выпила всё.
Она безмолвно приняла флакон обеими руками, осторожно прижала его к груди и направилась к выходу, не задав больше ни одного вопроса.
К покоям Паулин она шла всё медленнее, невольно сжимая склянку в ладони. Страшило не только то состояние, в котором та находилась последние дни, её провалы, вспышки и утраченное сознание собственных поступков. Между ними давно скопилась тяжёлая неловкость, состоявшая из недосказанности, взаимного отчуждения и воспоминаний, к которым ни одна не желала прикасаться. Несколько раз Люси почти останавливалась, но тут же одёргивала себя: как бы Паулин ни смотрела на неё теперь, она оставалась её сестрой, а значит, оставлять её одну в болезни было подло.
Добравшись до нужной двери, она постучала и замерла, прислушиваясь. Ответа не последовало. После второго, более настойчивого стука она осторожно нажала на ручку и заглянула внутрь. Покои встретили её тишиной; Паулин нигде не было. Решив, что та скоро вернётся, Люси вошла, прикрыла за собой дверь и села на край кровати, положив флакон рядом.
Взгляд почти сразу остановился на пустой колыбели. Аккуратно расправленные покрывала делали отсутствие ребёнка особенно заметным, будто из комнаты вынесли не только Эстер, но и саму возможность прежнего уклада. Люси знала, что девочку временно переселили в другие покои, подальше от матери, пока та могла невольно причинить ей вред. От этой мысли внутри болезненно сжалось сочувствие: как бы Паулин ни отталкивала всех вокруг, лишиться возможности даже держать на руках собственную дочь было наказанием, которого она едва ли заслуживала.
Тем временем в кабинете Лирхта тишину разрывал надсадный, почти нечеловеческий плач. Паулин стояла перед ним на коленях, обеими руками вцепившись в ткань его камзола, будто только эта хватка удерживала её от окончательного падения. Волосы прилипли к мокрому лицу, плечи содрогались, дыхание срывалось на болезненные всхлипы. Она пыталась говорить, но слова ломались одно о другое, превращаясь в крик.
— Мне плохо… Лирхт, мне так плохо! — вырвалось у неё навзрыд, когда она сильнее прижалась лбом к его животу. — Я не понимаю, что со мной происходит. Не понимаю, что я делаю… Я просыпаюсь и ничего не помню. Все смотрят на меня так, будто я чудовище, а я даже не знаю, что успела натворить!
Пальцы свело от напряжения, однако Паулин не разжимала их, боясь, что, стоит отпустить его хоть на мгновение, она останется одна внутри собственного распада.
— Помоги мне, — прохрипела она уже тише, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста… Я больше так не могу.
Лирхт стоял неподвижно, запрокинув голову и тяжело выдыхая сквозь стиснутые зубы. Этот плач длился уже слишком долго, дробясь о стены кабинета одними и теми же словами, и терпение понемногу истончалось вместе с последними остатками уверенности в том, что он ещё способен удержать происходящее под контролем. Только когда рыдания Паулин вновь сорвались в хрип, он опустил голову и положил ладонь ей на макушку, медленно приглаживая спутанные волосы.
— Ты не должна была выходить из своих покоев, — произнёс он глухо, стараясь удержать голос ровным. — Сейчас это опасно не только для окружающих, но и для тебя самой.
Не спеша отстранившись, она убрала лоб от его живота и посмотрела снизу вверх. Слёзы ещё стекали по щекам, дыхание прерывалось, однако сквозь растерянность уже проступило настороженное непонимание.
— О чём ты? — спросила Паулин, всё ещё не разжимая пальцев на его камзоле.
Тяжёлый взгляд остановился на её лице, будто Лирхт решал, сколько ещё можно скрывать, прежде чем молчание станет опаснее правды. Ладонь осталась на её голове, но движение пальцев прекратилось.
— До Синклита уже дошли слухи, — прозвучало негромко. — Теперь лишь вопрос времени, когда их интерес перейдёт в действие. Поэтому лучшее, что ты можешь сейчас сделать, Паулин, это оставаться в пределах одной комнаты и не привлекать к себе внимания. Особенно в таком состоянии.
Пальцы медленно разжались на его камзоле и бессильно опустились. Несколько секунд она лишь тяжело дышала, собирая остатки сил, затем слабо ударила его кулаком по ноге. В этом движении не было ни настоящей злости, ни попытки причинить боль, только вымотанное, почти отчаянное несогласие.
— Я уже просидела год в твоей тюрьме, — сдавленно произнесла Паулин, не поднимаясь с колен. — Теперь ты предлагаешь мне запереть себя добровольно?
Ладонь тотчас исчезла с её головы. Лирхт отступил на полшага и посмотрел сверху вниз с нарастающим раздражением.
— Ты дура, Паулин, — отрезал он. — Если ради твоей же безопасности потребуется снова тебя закрыть, я сделаю это ещё раз.
Поднявшись слишком быстро, она едва не потеряла равновесие, но удержалась, ухватившись за край стола. Слабость лишь сильнее разозлила её; голос сорвался на крик раньше, чем Паулин успела взять себя в руки.
— Так проще же отдать меня Синклиту, чем пытаться делать перед ними вид, будто всё под контролем! — выкрикнула она, тяжело дыша. — Впрочем, ты уже однажды так сделал.
Лицо Лирхта исказилось, и он резко шагнул к ней. Паулин невольно попятилась, но ослабевшие ноги не удержали: пятка зацепилась за край ковра, и она тяжело опустилась на пол, выставив руку, чтобы не удариться затылком. Он остановился над ней, сжимая кулаки, уже не пытаясь говорить спокойно.
— Ты хочешь, чтобы я был рядом, но сама раз за разом вытаскиваешь между нами прошлое и ковыряешь его до крови! — рявкнул он. — Тебе нужна моя поддержка или очередное доказательство того, что я всё ещё чувствую вину? Определись наконец, Паулин. Я не могу одновременно держать тебя и отбиваться от того, что ты всякий раз бросаешь мне в лицо.
С пола она подняла на него лицо, мокрое от слёз, и уже открыла рот, собираясь ответить, но вместо слов пришлось судорожно сглотнуть. Рот внезапно наполнился густой слюной, вязкой и неприятной. За последние дни Паулин почти привыкла к этим переменам: то горло высыхало так, что каждый вдох царапал его изнутри, то слюна начинала прибывать быстрее, чем она успевала глотать. Подступившая тошнота заставила её отвернуться и сплюнуть на пол рядом с сапогом Лирхта. В этом не было ни вызова, ни презрения, лишь очередная унизительная прихоть тела, которое перестало ей повиноваться.
Проведя тыльной стороной ладони по губам, она машинально коснулась шеи. Сначала пальцы лишь рассеянно потёрли кожу, затем задвигались настойчивее, пока под ногтями не проступили тонкие красные полосы. На краткое мгновение почудилось, будто глубже что-то шевельнулось и скользнуло вдоль жилы. Она замерла, прислушиваясь к ощущению, но оно уже исчезло, оставив после себя только зуд и ещё более тяжёлое чувство, что собственное тело окончательно перестало ей принадлежать.
Раздражение, страх и унижение сплелись воедино. Рука медленно опустилась, пальцы сжались на ткани платья, и Паулин вновь подняла на него взгляд.
— Тебя и так нет рядом! — выкрикнула она с пола. — Тебе совершенно насрать, что я вернулась, что на Совете выбрала тебя, отказалась от собственного дома ради тебя и родила тебе дочь! За всё это время ты ни разу не был рядом со мной по-настоящему. Ни разу, Лирхт!
Раздражение в его лице свернулось в холодную, застывшую ярость. Он резко ткнул пальцем в её сторону, будто одним этим движением пытался пресечь дальнейшие обвинения.
— Прикуси язык, Паулин, — процедил он. — Иначе я отойду в сторону и позволю тебе наконец увидеть, как выглядит моё настоящее отсутствие. Поверь, разницу ты заметишь сразу.
Не сводя с него взгляда, она вытянула ногу и слабо толкнула его ступнёй в голень. В движении почти не осталось силы, одна лишь упрямая злость.
— Ты кусок дерьма, — выдохнула она, с трудом удерживая голос от нового срыва. — Лучше бы я никогда тебя не знала. Ни в этой жизни, ни в прошлой.
Последние слова оборвали то немногое, что ещё удерживало Лирхта от ярости.
— Всё, — гаркнул он и, резко наклонившись, схватил её за волосы у затылка.
Паулин вскрикнула и упёрлась ладонями в пол, но он уже потащил её к выходу, не давая подняться и вынуждая судорожно перебирать коленями и ступнями. Свободной рукой распахнув дверь, Лирхт дёрнул её вверх, вытолкнул в коридор и разжал пальцы.
— Пошла нахер из моего кабинета, вечно страдающая истеричка, — бросил он ей вслед и с грохотом захлопнул дверь за её спиной.
Неловко развернувшись, она несколько секунд смотрела на закрывшуюся перед ней дверь, не веря, что разговор действительно закончился именно так. Ярость поднялась быстрее здравого смысла. Ухватившись ладонью за стену, Паулин отвела ногу и со всей оставшейся силы ударила ступнёй в тяжёлое дерево.
Глухой грохот раскатился по коридору, но удовлетворения не принёс. От резкого движения перед глазами сразу потемнело, живот болезненно свело, а к горлу подкатила тошнота. Она пошатнулась и прижалась плечом к стене, пережидая приступ, стиснув зубы от злости уже не только на Лирхта, но и на собственное тело, которое даже возмутиться не позволяло без последствий.
Когда пол перестал уходить из-под ног, она оттолкнулась от стены и направилась к своим покоям. Шла медленно, тяжело переставляя ноги, однако раздражение не ослабевало ни на мгновение. Каждая мысль вновь возвращалась к захлопнувшейся двери, его последним словам и унизительному осознанию, что за поддержкой она пришла на коленях, а ушла выставленная в коридор.
Дверь в покои распахнулась резче, чем Паулин рассчитывала. Войдя, она почти сразу остановилась: на краю её кровати сидела Люси, а рядом, на покрывале, темнел небольшой флакон. При звуке шагов та поспешно поднялась, поправляя смятое платье и будто заранее готовясь оправдываться.
Остатки слабости мгновенно отступили перед новой вспышкой раздражения. Паулин захлопнула за собой дверь и развернулась к сестре; заплаканное лицо застыло, пальцы судорожно сжались на складках юбки.
— Что ты здесь делаешь? — зло спросила она, глядя на Люси так, словно та не просто вошла без разрешения, а намеренно выбрала худший момент из всех возможных.
Вздрогнув от её тона, Люси поспешно указала на оставленный поверх покрывала флакон.
— Готье велел принести тебе лекарство, — проговорила она, стараясь не отводить глаз, хотя голос заметно дрогнул. — И убедиться, что ты примешь его.
С каждым шагом раздражение, которое она принесла с собой из кабинета Лирхта, становилось всё тяжелее и плотнее. Сократив разделявшее их расстояние, Паулин остановилась почти вплотную, окинула Люси презрительным взглядом и заговорила громче, хотя до крика её голос пока не дошёл:
— Ты… — она коротко усмехнулась, скользнув взглядом от флакона к её лицу, однако в этом звуке не было ни капли веселья. — Малолетняя шлюха на побегушках.
Пальцы сомкнулись на ткани её платья у груди. Одним движением Паулин притянула сестру ближе, так что между их лицами осталось едва несколько дюймов.
— Лучше тебе сейчас же сказать правду, если ты хоть что-нибудь знаешь, — процедила она. — Что в этой грёбаной склянке?
Люси дёрнулась назад, но сжатая в кулаке ткань не позволила ей отстраниться. Она вцепилась обеими руками в запястье Паулин и попыталась разжать её пальцы, всё сильнее путаясь в складках собственного платья.
— Прекрати! — вырвалось у неё, когда очередная попытка освободиться лишь сильнее натянула ткань у горла. — Ты совершенно неадекватная! Я всего лишь пытаюсь тебе помочь!
Пальцы разжались. Не ожидавшая этого Люси отшатнулась, потеряла равновесие и спиной налетела на прикроватную тумбочку. Дерево глухо ударилось о стену, флакон на покрывале дрогнул и перекатился ближе к краю.
Паулин даже не шелохнулась, наблюдая, как сестра, прижавшись спиной к тумбочке, пытается справиться со сбившимся дыханием.
— Ты абсолютно бесполезна, Люси, — произнесла она ровно, почти без выражения.
Испуг на лице Люси мгновенно сменился унижением, а затем тем отчаянным гневом, который слишком долго копился под её робостью. Она резко оттолкнулась от тумбочки и повысила голос, уже не пытаясь сдержать подступившие слёзы:
— Ты бесишься только потому, что тебе мало внимания твоего мужа! — истерично закричала она. — Поэтому весь дом живёт твоими припадками и боится лишний раз вздохнуть не так! Так ты ещё и к Готье лезешь!
Голос срывался, однако Люси лишь судорожно втягивала воздух и продолжала, уже почти захлёбываясь собственными словами.
— Ты сама однажды ему изменила, сама его предала, а теперь ходишь с таким видом, будто это он поступил с тобой подло! — крик почти перешёл на визг. — Будто он не имеет права проводить время со мной только потому, что ты вдруг решила его ревновать!
Удар последовал прежде, чем она успела закончить. Кулак Паулин с сухим хрустом врезался ей в челюсть, отбросив голову в сторону. Та пошатнулась, прижала ладонь к лицу и уже раскрыла рот, то ли собираясь закричать, то ли бросить новое обвинение.
Паулин подняла руку прежде, чем Люси успела что-либо сказать, и указала на дверь. На сестру она смотрела с таким глубоким, почти растерянным непониманием, словно впервые столкнулась с существом, чья глупость совершенно не укладывалась в голове.
— Вон, — произнесла она тихо.
Всё ещё прижимая ладонь к разбитой челюсти, Люси поспешно обогнула Паулин по широкой дуге, не сводя с неё настороженного взгляда. Добравшись до двери, она рывком распахнула её и, уже оказавшись на пороге, выплюнула сквозь боль:
— Психопатка.
После брошенного слова она тут же скрылась в коридоре и торопливо направилась к лаборатории, почти переходя на бег. В голове было только желание добраться до Готье, показать распухающее лицо и найти у него ту поддержку, которую она уже заранее считала своей.
Оставшись одна, Паулин несколько секунд смотрела на открытую дверь, затем без всякого выражения подошла к кровати. Подняв флакон с покрывала, она выдернула пробку и осушила его одним глотком, даже не пытаясь распознать вкус.
Пустой сосуд упал на тумбочку. Она легла поверх покрывала, с раздражением повозилась, пытаясь устроиться удобнее, и закрыла глаза. Сон пришёл быстро, тяжёлый и беспросветный, словно терпеливо ждал, пока она наконец перестанет сопротивляться.
К следующему утру состояние не изменилось ни к лучшему, ни к худшему. Жар по-прежнему держал тело в вязком, изнуряющем напряжении, не позволяя ни окончательно уснуть, ни прийти в себя. Паулин лежала поверх смятых простыней, прижимая ко лбу сложенную в несколько раз мокрую ткань, и старалась дышать медленно, размеренно, цепляясь за каждый вдох как за доказательство того, что ещё способна управлять собой.
Мысли то прояснялись, то начинали расползаться, наполняясь чуждым шумом и обрывками ощущений, которым она не находила названия. В такие минуты приходилось считать складки на балдахине, вслушиваться в потрескивание дров или с силой вдавливать пятки в матрас, лишь бы не позволить сознанию снова сорваться туда, где голод, страх и ярость переставали отличаться друг от друга. Ткань на лбу быстро нагревалась, но Паулин не убирала руку, словно это слабое холодное давление удерживало голову от раскалывания.
Рядом с кроватью стояла Гертруда. Она молча следила за каждым движением, время от времени поправляя съехавшее одеяло или меняя воду в тазу, однако к самой Паулин без необходимости не прикасалась. После последних дней даже её привычная забота стала осторожнее: не испуганной, но настороженной, как у человека, который остаётся рядом с больным зверем не потому, что не понимает опасности, а потому, что оставить его одного всё равно не может.
Дверь негромко отворилась. В покои вошёл Лирхт, задержался на пороге, обменялся с Гертрудой коротким взглядом и направился к кровати. Не дойдя до неё нескольких шагов, он остановился, словно произошедшее ночью всё ещё не позволяло приблизиться.
— Как ты, Паулин? — спросил он сдержанно.
Из-под влажной ткани показался один глаз. Паулин посмотрела на него мутно и зло, не потрудившись даже приподнять голову.
— На хере сижу, — хрипло ответила она. — На том самом, куда ты меня ночью отправил.
Лирхт закатил глаза и негромко цокнул языком, однако отвечать на колкость не стал.
— Я пришёл сказать, что мне придётся уехать, — произнёс он, всё ещё сохраняя между ними прежнее расстояние. — На границе, неподалёку от земель Бернсайдов, начались волнения. После встречи с королём Шион куда-то исчезла, и люди уже решили, что это связано с нами. Ночью разгромили заставу и перекрыли восточную дорогу. Если я не появлюсь там лично, к вечеру поднимутся соседние поселения.
Дверь вновь отворилась, и в покои вошёл Готье. Пока он молча приближался, Лирхт лишь коротко посмотрел в его сторону, словно ожидал его появления, затем снова обратился к Паулин.
— Естественно, — отозвалась она, игнорируя вошедшего. — Если бы меня отстранили от управления домом, который я удерживала столько времени, а потом ещё запретили пользоваться собственной силой, я бы тоже куда-нибудь свалила.
На последних словах она бросила на Лирхта недовольный взгляд.
— Мне, впрочем, силу тоже запретили, только назвали это иначе.
Влажная ткань окончательно нагрелась. Раздражённо сняв её со лба, она бросила компресс на тумбочку и снова уставилась в потолок.
— Теперь езжай и разгребай последствия, — добавила Паулин ровно. — Шион-то вы сами отстранили.
На этот раз уголок губ Лирхта едва заметно дрогнул. Напряжение в плечах немного отпустило, и он посмотрел на Паулин уже с привычной сухой насмешкой, хотя вчерашняя ссора всё ещё оставалась между ними.
— Тебя и отстранять от управления не пришлось бы, — заметил он. — Тебе всегда было насрать на политику в целом.
Паулин небрежно махнула ладонью в его сторону, даже не повернув головы.
— Попрошу на минуточку. Я отказалась от собственного дома в твою пользу и…
— Хватит повторять это из раза в раз, — перебил он. — Твою жертву я уже оценил.
Короткий смех вырвался прежде, чем она успела его подавить, и почти сразу перешёл в надсадный кашель. Паулин прикрыла рот ладонью, с трудом перевела дыхание и снова откинулась на подушки. Стоявшего неподалёку Готье она по-прежнему словно не замечала, хотя тот молча следил за каждым её движением.
— Ладно, ты прав, — признала она наконец, хрипло выдохнув. — По большей части мне всегда было насрать. К политике душа как-то не лежит.
На её губах мелькнула слабая, недобрая усмешка.
— К тому же, не откажись я от дома сама, ты всё равно рано или поздно забрал бы его, — произнесла она, будто подводя итог собственной мысли.
Сухая насмешка ещё держалась на его лице, но через мгновение Лирхт всё же сократил оставшееся между ними расстояние. Подойдя к кровати, он наклонился и осторожно взял Паулин за руку, будто заранее ожидал, что она отдёрнет её.
Она недоверчиво посмотрела на него, затем перевела взгляд на их сцепленные пальцы. Руку не отняла. Напротив, напряжение в плечах понемногу ослабло, а ладонь едва заметно подалась навстречу его прикосновению, словно именно этого простого жеста она и ждала весь последний год, упрямо убеждая себя, что давно перестала ждать чего-либо вовсе.
— Я постараюсь управиться за пару дней и вернуться, — произнёс Лирхт уже без прежней колкости, чуть крепче сжимая её пальцы.
Осторожно пошевелившись, она попыталась устроиться удобнее среди сбившихся простыней. Подтянув подушку выше свободной рукой, Паулин повернула голову набок и едва заметно поморщилась, когда даже это простое движение отозвалось в теле тяжестью.
— Надеюсь, к тому времени я не успею сдохнуть, — пробормотала она, слабо шевельнув пальцами в его руке.
Лирхт шумно выдохнул и покачал головой, однако на этот раз в его лице не осталось раздражения.
— Дура, — произнёс он почти беззлобно.
Поднеся её руку к губам, он коротко поцеловал горячую ладонь и лишь после этого разжал пальцы. Паулин проводила его настороженным взглядом, но вновь напряглась только тогда, когда он направился к выходу и остановился напротив Готье.
— Следи за ней, — произнёс Лирхт уже привычно сухо. — Постарайся за эти дни не дать мне повода пожалеть, что я оставил вас вдвоём.
Готье довольно кивнул, почти демонстративно радуясь тому, что его присутствие наконец удостоили прямого признания.
— Разумеется, — коротко ответил он.
На языке уже вертелось несколько колкостей, причём ни одна не обещала сделать прощание теплее. Однако желание поскорее увидеть Лирхта за пределами имения оказалось сильнее соблазна уязвить его напоследок, поэтому он благоразумно промолчал, сохранив на лице выражение безупречной готовности исполнить поручение.
У самого порога Лирхт всё же обернулся и ещё раз посмотрел на Паулин. Она лежала неподвижно, утомлённо прикрыв глаза, однако пальцы на покрывале едва заметно сжались, выдавая, что его уход не оставил её такой равнодушной, какой она старалась казаться. Ничего больше не сказав, он вышел и прикрыл за собой дверь.
За закрывшейся дверью ещё некоторое время гулко отдавались шаги Лирхта. Готье не двигался, вслушиваясь, пока они окончательно не растворились в глубине коридора; только после этого сдержанное выражение покинуло его лицо.
Лишь тогда Паулин нехотя приподняла голову и увидела, как его губы растягиваются в широкой, почти неприлично довольной улыбке. Рядом Гертруда, всё ещё стоявшая у кровати, озадаченно вскинула брови. Обе смотрели на Готье с одинаковым непониманием, только служанка прятала его за почтительной сдержанностью, тогда как в глазах Паулин уже разгоралась откровенная насмешка.
— Как же он счастлив, что главный соперник всей его жизни ненадолго оставил его любовь одну, — колко протянула она.
Её колкость лишь сделала улыбку Готье шире. Не торопясь, он сократил расстояние до кровати, всё так же глядя на Паулин с нескрываемым довольством.
— Ты даже не представляешь себе, насколько, — произнёс он тихо, после чего обернулся к Гертруде, будто лишь теперь вспомнил о её присутствии. — Прочь отсюда.
Служанка застыла, явно не сразу поверив, что приказ обращён к ней. Возмущение проступило на лице прежде, чем многолетняя привычка к сдержанности успела его скрыть; Гертруда перевела недоумевающий взгляд с Готье на Паулин, словно ожидая хотя бы объяснения, с какой стати её выгоняют из покоев больной госпожи.
— Исчезни, я сказал, — повторил он уже грубее, окончательно стирая с голоса всякое подобие вежливости.
Гертруда поджала губы, всё ещё не скрывая возмущения, однако дальше спорить не стала.
— Госпожа, я буду рядом, — негромко сказала она Паулин и, бросив на Готье тяжёлый неодобрительный взгляд, направилась к выходу.
У двери служанка задержалась, положив руку на ручку, и ещё раз оглянулась на кровать, словно молча давая понять, что уйдёт лишь за порог, но не дальше. Затем створка медленно отворилась, впуская в покои полосу холодного коридорного света. Гертруда вышла, не удостоив Готье прощальным поклоном, и осторожно потянула дверь за собой. Тяжёлое дерево сходилось неторопливо, постепенно отрезая её фигуру, пока узкая щель не исчезла совсем.
Когда дверь окончательно закрылась, Готье без приглашения опустился на край кровати рядом с Паулин. Матрас прогнулся под его весом, вынуждая её слегка сместиться к нему. Она повернула голову и молча посмотрела с выражением усталого, недоверчивого ожидания, ясно спрашивая, ради чего понадобилось разыгрывать весь этот спектакль с изгнанием Гертруды.
Объяснять он ничего не стал. Вместо этого подхватил лежавшую поверх покрывала руку Паулин, развернул её ладонью вверх и некоторое время будто праздно рассматривал. Затем указательный и средний пальцы неторопливо «зашагали» от её запястья по предплечью, поочерёдно касаясь горячей кожи. Жест был почти ребяческим, нелепо безобидным для человека, который только что вытолкал из комнаты единственного свидетеля.
Она проследила за тем, как его пальцы с притворной беззаботностью шагают по её предплечью, и тихо усмехнулась.
— Какой же ты смелый, когда рядом никого нет, — заметила она, не отнимая руки.
Тот согласно кивнул, будто услышал не насмешку, а совершенно справедливую похвалу. Его пальцы добрались до локтевого сгиба и неторопливо двинулись обратно.
— Скоро я смогу делать это и при целой толпе, — отозвался он с тихим удовольствием. — И даже при твоём любимом.
Паулин брезгливо сморщилась, наконец подняв глаза к его лицу.
— Что ты несёшь, маньяк озабоченный? — процедила она, начиная тяжело дышать от медленно подступающей паники.
Их взгляды встретились, когда он улыбнулся той самой своей нежной улыбкой, от которой забота начинала напоминать угрозу. Пальцы перестали шагать по её коже; вместо этого рука сомкнулась на предплечье чуть выше локтя, удерживая мягко, но достаточно крепко.
— Скажи, милая, разве я не правдоподобно подобрал состав под состояние бедной жрицы, которую лихорадит от непробудившейся, запечатанной силы? — произнёс Готье почти ласково. — Я обвёл вокруг пальца всех. Даже тебя.
Насмешка тут же исчезла с её лица, глаза медленно округлились, пока смысл сказанного проступал во всей своей мерзости. Его улыбка от этого сделалась лишь счастливее.
— Поначалу было достаточно незаметно добавлять его тебе в еду и воду, — продолжил он с тихим наслаждением. — Затем ты уже сама приходила ко мне за «лекарством».
Осознание ударило её с опозданием. Паулин резко дёрнулась, пытаясь вырвать руку и отшатнуться, но пальцы Готье лишь крепче сомкнулись выше локтя, удерживая на месте. Она уже набрала воздух, чтобы закричать, когда свободная ладонь плотно накрыла ей рот.
— Скажи, шея уже начала чесаться? — негромко спросил он.
Паулин забилась сильнее, однако почти сразу застыла. Под кожей вспыхнул невыносимый зуд, будто сам вопрос разбудил его; рука невольно потянулась к шее. Готье тут же отпустил её и проследил за движением с неподдельным, почти детским изумлением.
— Да… Именно это я и хотел увидеть собственными глазами, — выдохнул он со странным восторгом.
Как только её пальцы наконец оторвались от воспалённой кожи, он сразу перехватил Паулин за лицо и притянул к себе. Склонившись к самому уху, Готье прошептал:
— Ты можешь кричать, вырываться, разбивать каждую склянку, которую я стану приносить, — произнёс он, медленно коснувшись носом её щеки и глубоко вдыхая запах разгорячённой плоти. — Однако твоё тело уже начало ломаться, а хуже всего для тебя то, что оно уже требует этого состава.
Не поворачивая головы, она скосила на него расширенные глаза, вся дрожа от ярости и ужаса.
— Как ты… — запинывающимся голосом спросила она. — Как ты осмелился на это, мразь?
Не разжимая пальцев на её лице, он осыпал её щёку короткими поцелуями, вплетая слова между прикосновениями губ.
— Когда-то ты решила, что вправе считать себя выше меня, — продолжил шептать Готье, затем вновь провёл носом по её коже, глубоко вдыхая её запах. — Теперь ты падёшь передо мной на колени. Не сейчас, нет… Очень скоро ты сама начнёшь молить меня об этом.
— О чём, Готье? — перебила она, спрашивая с уже неприкрытым страхом. — О чём я буду молить?
В ответ он тихо рассмеялся, спуская ладонь с её лица на шею. Пальцы щекотно прошлись по коже, и зуд вспыхнул с новой, почти нестерпимой силой. Паулин невольно потянулась к нему, но Готье коротко ударил её по руке, отбрасывая пальцы прочь, после чего вновь обхватил шею и сжал крепче.
— Ты будешь просить, — сказал он громче, выплескивая скопившуюся в нём ненависть. — За каждую ночь, за каждое утро, за каждый проклятый взгляд, которым ты проходила мимо меня, словно я был для тебя пустым местом. Сначала ты станешь молить о пощаде. Потом о новой дозе. В конце же попросишь позволения сделать следующий вдох.
— Ты чудовище! — крикнула Паулин, рванувшись из его руки.
Дверь тут же распахнулась. На пороге возникла Гертруда и застыла, увидев Паулин, вжавшуюся в изголовье, и пальцы Готье, всё ещё сомкнутые на её шее. Служанка уже открыла рот, но он бросил на неё короткий предупреждающий взгляд, от которого слова так и не прозвучали. Лишь тогда Готье отпустил Паулин, неторопливо поднялся и достал из кармана небольшой флакон, поставив его на тумбочку рядом с кроватью.
— Ты не умрёшь, Паулин, — произнёс он, выпрямляясь. — Я не позволю. Я слишком долго ждал, слишком многое вложил в это дело, чтобы лишиться тебя прежде, чем увижу твоё раскаяние.
Его взгляд опустился к флакону и задержался на мутном содержимом.
— Ты ведь не хочешь корчиться от боли, верно? — почти участливо добавил Готье. — Тогда советую выпить.
Гертруда обомлела. Её взгляд скользнул от флакона к измученному лицу Паулин, затем остановился на Готье, и понимание происходящего исказило побледневшие черты.
— Госпожа… — только и смогла выдохнуть она.
На его лице проступило уже ни перед кем не скрываемое удовольствие; разведя руки, он склонился перед служанкой, словно приветствовал единственную зрительницу представления, ради которой и был разыгран весь этот кошмар.
— О, моя первая свидетельница кары, совершаемой над Миорель, — произнёс он с торжеством в голосе, постепенно выпрямляясь. — Как же тебе повезло увидеть это собственными глазами.
Ещё раз окинув Паулин довольным взглядом, он направился к выходу, но у самого порога остановился и обернулся через плечо.
— Кстати, любовь моя, те голоса и шёпоты, которые ты слышишь во время приступов… не пугайся их, — добавил он нежно. — Это я зову тебя.
Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. Гертруда осталась стоять у порога, не в силах ни двинуться, ни заговорить, тогда как Паулин смотрела на тёмный флакон в немом ужасе, впервые понимая, что даже собственные мысли больше не принадлежат ей целиком.
Внутреннее пространство Паулин сохраняло прежний свет, ровный и бесконечный, не знавший ни источника, ни края. Шахматный стол стоял посреди белой пустоты, фигуры отбрасывали на гладкую поверхность тонкие золотистые тени, а Симба сидела напротив пустого места и передвигала их, словно продолжала партию с той, которая больше не могла следить за её ходами. Кандалы Лирхта не разрушили внутренний мир и не лишили его голоса; они заглушили этот голос для самой Паулин, запечатав естественную связь между её сознанием и тем, что жило глубже него. Боль, страх и ярость проникали сюда глухими толчками, однако ни слово Симбы, ни присутствие «Безымянной» не могли пройти обратно.
Симба сохраняла возможность выйти наружу, обрести отдельное тело и заговорить с Паулин уже не изнутри, а лицом к лицу. Её мать такой свободы не имела. Она оставалась частью этого пространства, ощущала каждый приступ хозяйки и видела, как чужой состав постепенно подчиняет её тело, но не могла ни покинуть нутро, ни предупредить Паулин о происходящем. Свет продолжал соединять их между собой, только женщина, которой он принадлежал, не чувствовала его и принимала возникшую тишину за собственное одиночество.
Переставив белую королеву на две клетки назад, Симба придвинула к ней тёмно-зелёную фигуру, увенчанную тонкой иглой и отливавшую на гранях ядовитым блеском. Чёрная фигура Лирхта стояла у дальнего края доски среди серых пешек. Девочка некоторое время разглядывала расстановку, затем недовольно постучала ногтем по белой короне.
— Какая всё-таки дружная семья, — произнесла она, придвигая тёмно-зелёную фигуру ещё ближе. — Белую королеву уже который раз объявили своей. Страшно представить, что вы сделаете друг с другом, если она однажды снова уйдёт с доски.
Задумчиво склонив голову, Симба без сожаления смахнула со стола серые пешки. Фигуры рассыпались у края доски и, не успев коснуться белизны там, где по логике должен быть пол, растворились в ровном свете.
— Мешаются, — произнесла она с лёгким раздражением, проводя ладонью по освободившимся клеткам, будто убирала крошки, не позволявшие как следует обдумать следующий ход.
Чёрная фигура поднялась между пальцами и встала рядом с белой королевой. Симба окинула получившуюся расстановку взглядом и недовольно поморщилась; ноготь тихо стукнул по чёрной короне, прежде чем фигура вернулась к дальнему краю доски.
— Нет, — решила она, чуть сильнее отодвигая её назад, словно наказывала за особенно неудачно выбранное отсутствие. — Сейчас ты далеко.
Тёмно-зелёная фигура приблизилась почти вплотную к белой. Ядовитый отблеск лёг на соседнюю клетку, коснувшись основания королевы. Тонкие пальцы несколько раз легко стукнули одной фигурой о другую, прислушиваясь к сухому щелчку.
— Тук-тук, — протянула она с кривой усмешкой, придерживая качнувшуюся королеву кончиком пальца. — Пока держится.
Некоторое время Симба молча разглядывала оставшиеся фигуры. Белая королева сохраняла своё место в центре доски, почти прижатая к ядовито-зелёной, тогда как чёрная застыла далеко у противоположного края. Ноготь ещё раз коснулся белой короны, но на этот раз без прежней насмешки. Лицо девочки помрачнело, и ладонь резко поддела край доски. Фигуры взметнулись в свет, столкнулись в воздухе с сухим дробным стуком и растворились, не успев упасть. Белизна оборвалась, и глаза раскрылись вместе с болью.
Паулин лежала на полу, согнувшись на боку под приступом, не позволявшим ни распрямиться, ни перевести дыхание. Колени были поджаты к груди, пальцы судорожно вцепились в ткань сорочки, будто только это не давало рассыпаться вместе с остатками сознания. Дрожь шла из самой глубины, мелкая и непрерывная, заставляя плечи вздрагивать, а зубы стискиваться до тупой ломоты в челюсти.
Зрение возвращалось нехотя. Пространство плыло мутными пятнами, края мебели двоились, свет расползался перед глазами молочной пеленой, не оставляя ни одной чёткой линии, за которую можно было бы удержаться. Несколько раз пришлось зажмуриться, однако после каждого движения век комната становилась лишь ещё более зыбкой, словно продолжала качаться вокруг неподвижного тела.
Попытка поднять голову отозвалась вспышкой боли, и она снова прижалась щекой к полу, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Холод поверхности почти не ощущался под жаром кожи; различимыми оставались только прерывистое дыхание, тяжесть под рёбрами и глухое понимание, что дрожь уже давно не была страхом. Сквозь зыбкую муть постепенно проступил край кровати, а рядом с ним — тумбочка с небольшим стеклянным флаконом, поставленным почти у самого края.
Тёмное стекло дрогнуло в расплывающемся свете, и бессильная ярость разом вытеснила оцепенение. Попытка подняться окончилась тем, что локти подломились, а тело тяжело осело обратно на пол, однако отступать Паулин не стала. Цепляясь пальцами за ворс ковра и волоча за собой непослушные ноги, она поползла к кровати, отделяя каждое движение долгим судорожным вдохом.
Дотянувшись до резной ножки, она резко дёрнула её на себя, накренив тумбочку. Флакон заскользил по столешнице, и пальцы сомкнулись вокруг холодного стекла прежде, чем оно успело сорваться вниз. Рука метнулась к стене почти без замаха. Сухой звон рассёк комнату, тёмная жидкость брызнула по обоям, однако вслед за резким движением боль ослепительно ударила в виски. Пространство опрокинулось, звон вытянулся в тонкий непрерывный гул, и сознание погасло.
Гул ещё тянулся сквозь темноту, постепенно уступая тяжёлому дыханию и тупой пульсации, отдававшейся где-то внутри головы. Пространство возвращалось по частям: сперва проступил свет, затем расплывчатые линии стены и край тумбочки над головой. Сжатая ладонь разжалась, не удерживая ничего, хотя пальцы всё ещё помнили холод стекла. Взгляд метнулся к месту удара, прошёл по чистым обоям, опустился к полу, где не блестело ни единого осколка и не темнело ни одной капли, после чего медленно поднялся обратно. На краю столешницы, неподвижный и целый, стоял тот же флакон.
Вой поднялся из груди глухо, растянулся на выдохе и сорвался в хрип. Паулин обеими руками схватилась за голову, пальцы глубоко запутались в волосах у висков, пока дрожь проходила по плечам и спине. Она повернулась на бок, затем почти на живот, прижимаясь лбом к ковру, ненадолго закрыла уши ладонями и снова стянула виски. Дыхание становилось всё короче, движения беспокойнее; тело перекатывалось по полу почти беспрерывно, не находя положения, в котором боль хотя бы немного ослабевала.
— Я его разбила… — выдохнула она, стискивая голову обеими руками; следующий вдох сорвался в хриплый крик. — Дерьмо, я видела, как он разбился!
Одна ладонь постепенно соскользнула с головы и вцепилась в ворс ковра, сминая его между пальцами, тогда как другая так и осталась у виска. Паулин перевернулась обратно, застонала сквозь стиснутые зубы и снова потянулась в сторону, следуя за очередной волной боли. Голос уже почти пропал, оставив вместо крика только сорванное дыхание и редкие хриплые звуки.
Сорванный голос постепенно терялся в глубине коридора. Навстречу ему из дальнего крыла двигался Готье, неторопливо застёгивая футляр с приготовленным шприцем. Следом, сохраняя несколько шагов расстояния, тянулся мягкий шелест юбок. Он не оборачивался, однако с каждым новым поворотом линия рта становилась всё жёстче: шаги Люси неизменно сворачивали туда же, куда и его.
У высокого окна Готье всё-таки остановился. Позади почти сразу стихло движение. Он повернул голову и встретился с её взглядом; Люси замерла посреди коридора, прижав ладони к складкам платья. Короткая пауза растянулась между ними, прежде чем его пальцы плотнее сомкнулись на футляре.
— Ты намерена волочиться за мной до самых её покоев? — произнёс он негромко, глядя на Люси уже в открытую.
Люси заметно смутилась, опустила взгляд и несколько раз разгладила пальцами складку на юбке, прежде чем всё-таки решилась приблизиться на шаг. Щёки тронул лёгкий румянец; губы дрогнули, словно заранее приготовленные слова теперь казались ей значительно глупее, чем несколько минут назад.
— Готье… я понимаю, что ты её ненавидишь и хочешь отомстить, — произнесла она тише, чем собиралась, всё ещё не поднимая на него глаз. — Однако это уже неправильно. Она всё-таки моя сестра.
Едва она подняла взгляд, Готье шагнул ближе, перехватил её за плечо и коротким, грубым движением прижал спиной к стене. Толчок был не сильным, но достаточно резким, чтобы дыхание сбилось, а пальцы невольно сжались на ткани юбки.
— Ты ведь сама говорила, что я тебе дорог, — произнёс он тихо, удерживая её взгляд. — Что хочешь быть рядом со мной. Скажи, это действовало только до тех пор, пока тебе не пришлось выбирать?
Испуг сразу пригвоздил её к стене; плечи чуть напряглись под его рукой, дыхание стало поверхностным. Она поспешно кивнула, пытаясь поймать его взгляд и одновременно будто опасаясь задержаться на нём дольше необходимого.
— Так и есть… — выдохнула она торопливо. — Я всё ещё хочу быть рядом. Я просто не могу совсем забыть, что Паулин мне сестра, и…
Договорить он не позволил. Рука с её плеча исчезла, и Готье спокойно отступил на полшага. Футляр по-прежнему оставался у него в руке; свободную ладонь он чуть отвёл в сторону и склонил голову набок. Во взгляде проступила сухая ирония.
— Тогда будь рядом, — произнёс он негромко, лениво проведя большим пальцем по замку футляра. — Не ёрзай между двух стульев всякий раз, когда тебе становится неудобно сидеть на выбранном.
Приоткрывшиеся губы заставили его задержаться ещё на несколько секунд, будто ответ действительно имел значение. Терпеливое ожидание выглядело почти вежливым, однако Люси так и не успела заговорить: из дальних покоев прорвался сорванный вопль Паулин, раскатился по коридору и стих так же резко, оставив после себя болезненную тишину.
Короткая улыбка тронула уголок рта.
— Прости, — произнёс он с безупречной учтивостью. — Похоже, твоя сестра требует моего внимания. Невежливо заставлять её ждать.
Плечи развернулись прежде, чем Люси нашлась с ответом, и размеренный шаг вновь зазвучал по коридору, постепенно удаляясь в сторону покоев Паулин. Сама она осталась у стены, так и не сдвинувшись с места.
Щелчок дверной ручки заставил Паулин дёрнуться всем телом. Боль тут же отозвалась новым спазмом, однако она всё-таки перекатилась на другой бок и подняла мутный взгляд к двери. В проёме показался Готье с футляром в руке, и напряжение тут же вернулось в ослабевшее тело.
Шаги приблизились без спешки и остановились у самого её тела. Носок сапога едва заметно толкнул Паулин в бок, почти без силы, вызывая лишь слабое болезненное движение. Взгляд скользнул по её дрожащей фигуре с той внимательностью, в которой раздражение от затянувшегося сопротивления уже начинало смешиваться с невольным, почти профессиональным восхищением.
— Два дня, Паулин, — произнёс он негромко, и уголок рта чуть дрогнул. — Признаться, я ожидал, что ты сдашься раньше. Твоя упрямость действительно поражает.
Он опустился рядом на корточки и без лишней торопливости провёл короткий осмотр: два пальца легли под челюсть, задержались на пульсе, затем скользнули выше, к разгорячённой коже шеи. Веки Паулин тяжело дрогнули, но сопротивляться она уже почти не могла. Готье чуть нахмурился, оценивая дыхание, цвет кожи, мелкую дрожь, после чего удовлетворённо кивнул самому себе.
— Впрочем, ты сама несколько ускорила переход от микстур к инъекциям, — заметил он с почти деловой невозмутимостью.
Футляр раскрылся у него на колене с тихим щелчком. Изнутри появился уже приготовленный шприц; Готье подхватил его за стеклянный корпус, поднял перед собой и слегка надавил на поршень, пока на конце иглы не выступила тяжёлая капля. Затем свободная ладонь вновь потянулась к её шее.
Игла вошла в кожу, и почти сразу из горла Паулин вырвался сорванный, низкий хрип. Тело натянулось в болезненном спазме, словно введённая жидкость прошла по нему раскалённой нитью: дыхание оборвалось, спина выгнулась, а запрокинутая голова сильнее вжалась в пол. Веки дрогнули и приоткрылись; мутные зрачки медленно ушли вверх, почти скрываясь под ними, пока судорога удерживала её вытянутой и неподвижной. Лишь когда поршень почти дошёл до конца цилиндра, напряжение начало понемногу отпускать, возвращая дыхание коротким, сиплым толчком.
Напряжение оборвалось так же внезапно, как возникло. Ещё мгновение боль держала тело натянутым до судороги, а затем исчезла сразу, без привычного медленного отступления, будто кто-то одним движением выдернул её из нервов вместе с жаром, дрожью и тяжёлой пульсацией в голове. Паулин судорожно втянула воздух и застыла, не веря свободе этого вдоха. Комната, ещё недавно расплывавшаяся перед глазами мутными пятнами, резко собралась в чёткие линии; гул стих, сердце перестало колотиться где-то в горле, даже собственное тело вдруг стало непривычно лёгким и послушным. Облегчение оказалось болезненным своей полнотой. Она моргнула, уже совершенно осмысленно, и слишком быстро для человека, только что корчившегося на полу, подняла голову.
Игла покинула шею. Тот задержал шприц между пальцами, наблюдая за ней с откровенным удовлетворением, словно именно этой перемены и ждал.
— Тебе легче, милая? — поинтересовался он мягко, и нарочитая ласковость прозвучала куда язвительнее насмешки.
Облегчение не ограничилось исчезнувшей болью. Следом по телу разлилось другое ощущение, слишком мягкое, чтобы сразу насторожить: тёплая сытость, ленивое довольство, будто вместе со свободным дыханием вернулось нечто, чего прежде в ней не было. Напряжение окончательно ушло из мышц, пальцы расслабились на ковре, каждый вдох неожиданно стал приятен сам по себе. Сознание оставалось ясным, комната не теряла очертаний, однако под этой ясностью уже поселилось тихое, постыдно уютное чувство правильности происходящего.
Осознание испортило удовольствие прежде, чем Паулин успела его принять. Она нахмурилась, словно поймала собственное тело на предательстве. Слабое тепло всё ещё держалось внутри, упрямо связывая недавнюю муку с прикосновением иглы и наступившим после неё покоем, и от этой связи становилось только противнее. Готье наблюдал за переменой слишком внимательно и слишком довольно для человека, который всего лишь снял симптомы.
Прежняя ненависть сразу вернулась во взгляд, привычная, ясная, спасительно своя; она проследила за Готье исподлобья, будто удовольствие, оставшееся после укола, было ещё одним его прикосновением, которое хотелось содрать с кожи.
— Почему эта дрянь убирает всё настолько быстро? — голос всё ещё оставался хриплым, но в нём уже проступала прежняя жёсткость. — И что ты за хрень привязал к облегчению? Откуда это мерзкое удовольствие?
Он выпрямился, оставляя её на полу, и спокойно убрал использованный шприц обратно в футляр. Замок защёлкнулся под пальцами; только после этого Готье посмотрел вниз, явно довольный тем, как быстро она заметила подмену.
— Кнут и пряник, ma chère[1], — пояснил он почти буднично. — Пропускаешь дозу и получаешь всё, что было до моего прихода. Принимаешь вовремя, и твоё тело запоминает, что следом за облегчением приходит награда. Пока совсем небольшая. Однако с каждым разом она будет становиться приятнее.
Футляр лёг в ладонь, а в голосе появилась едва уловимая насмешливая мягкость.
— Организм удивительно быстро учится хорошим манерам, когда поощрение подобрано правильно.
Пальцы медленно оторвались от ковра; рука ещё заметно дрожала, но Паулин всё-таки подняла её и указала в сторону двери, глядя на Готье с уже совершенно привычным, почти успокаивающим отвращением.
— Всё, доктор, представление окончено, — прохрипела она, чуть сильнее вытягивая палец к выходу. — Пошёл нахер отсюда.
Сдержать короткий смешок Готье даже не попытался. Он лишь качнул головой, словно её изгнание из собственных покоев показалось ему особенно забавным. Ни раздражения, ни желания спорить в лице не осталось; напротив, довольство стало почти неприлично явным.
— Несомненно, Паула, — отозвался он с преувеличенной покладистостью и направился к двери.
У самого порога Готье всё же обернулся через плечо, словно вспомнил о чём-то совершенно будничном.
— Встретимся за завтраком.
Дверь закрылась за ним раньше, чем Паулин решила, чем именно запустить ему вслед. Она всё же поднялась, пересекла комнату и снова распахнула её, выглянув в коридор. Готье успел отойти всего на несколько шагов. Услышав движение за спиной, он остановился и обернулся через плечо; бровь чуть приподнялась, а в уголках губ появилась насмешливая, почти вопросительная усмешка.
Паулин ответила ему раздражённым прищуром, тут же перевела взгляд дальше по коридору и, подавшись за порог, набрала в грудь воздуха.
— Гертруда! — всё ещё слегка охрипший голос разнёсся по крылу. — Где ты?!
Увидев, что Готье так и остался стоять неподалёку, Паулин разгневанно свела брови. Само его присутствие в коридоре внезапно стало достаточной причиной больше там не задерживаться; она отступила обратно за порог, не скрывая досады.
— Дождусь внутри, — бросила она, одарив его последним неприязненным взглядом.
Дверь захлопнулась с такой силой, что дрогнула ручка. Снаружи повисла короткая тишина, а затем сквозь дерево донёсся приглушённый смешок Готье, перешедший в тихий смех: эта демонстративная капитуляция перед несколькими лишними минутами в его обществе, судя по всему, развлекла его куда сильнее, чем следовало.
Не прошло и нескольких минут, как дверь распахнулась без предупреждения. Гертруда вошла быстрым шагом, явно не потратив времени ни на стук, ни на ожидание разрешения; по напряжённому лицу и сбившемуся дыханию было понятно, какую картину она ожидала застать. Однако сразу за порогом движение замедлилось. Вместо Паулин, измученной жаром и приступом, перед ней находилась совершенно здоровая женщина: лицо обрело обычный цвет, взгляд прояснился, исчезла дрожь, а движения больше не выдавали ни боли, ни слабости. Настолько резкая перемена на несколько секунд выбила даже Гертруду из привычной невозмутимости. Взгляд внимательнее прошёлся по Паулин, задержался на её лице, словно служанка искала хотя бы остаточный признак недавнего состояния, после чего вернулся к глазам.
— Слуги сказали, что вы кричали моё имя, — произнесла она наконец, сохранив голос ровным, хотя лёгкое напряжение между бровями так и не исчезло. — Я решила, вам снова стало хуже.
Разглядывать её дальше Гертруда не стала. Короткое удивление осталось при ней; она лишь закрыла за собой дверь, подошла ближе и привычно выпрямилась, возвращая лицу спокойную собранность.
Уже готовую спросить о столь резкой перемене состояния служанку Паулин остановила поднятой ладонью, не давая ей даже начать. После пережитого приступа терпения на объяснения не осталось вовсе; слишком свежим ещё было ощущение собственного тела, которое совсем недавно отказывалось ей повиноваться, а теперь с издевательской лёгкостью делало вид, будто ничего не произошло.
— Купальню, — произнесла она, поморщившись и проведя ладонью по шее, словно там всё ещё можно было стереть след недавнего жара. — Приготовь мне купальню. Хочу смыть с себя хотя бы остатки этого мерзкого состояния.
Ежедневного ухода её, разумеется, не лишали. Даже в худшие дни Гертруда обтирала её тёплой водой, меняла сорочки, расчёсывала волосы и следила, чтобы болезнь не превращала постель в больничное логово. Однако сейчас этого внезапно оказалось недостаточно. Паулин провела ладонью по предплечью, затем машинально поднесла руку ближе к лицу и осторожно втянула воздух. Выражение лица изменилось сразу: нос сморщился, губы скривились, а рука с явным отвращением отлетела в сторону.
Сдержанность Гертруды дрогнула лишь в едва заметном движении бровей. На фоне того, в каком состоянии она ожидала найти Паулин, требование немедленно приготовить купальню выглядело абсурдно. Спорить она не стала и, коротко склонив голову, направилась исполнять распоряжение.
Пока в купальню носили горячую воду, готовили чистое бельё и разжигали жаровню, Паулин успела окончательно прийти в себя. Странное удовлетворение после укола всё ещё тлело где-то под кожей, раздражая одним своим существованием, и потому в воду она опустилась с почти мстительным облегчением, намереваясь смыть с себя последние дни до самого воспоминания о них.
Горячая вода доходила почти до груди, тонкая пена медленно расходилась по поверхности, а распущенные волосы тяжёлой мокрой массой лежали вдоль спины. Гертруда стояла позади, осторожно разделяя пряди и промывая их тёплой водой из небольшого кувшина. Первое время Паулин молчала, с таким остервенением проходясь губкой по предплечьям и плечам, словно намеревалась снять не грязь, а верхний слой кожи вместе со всем, что накопилось внутри.
— Госпожа, этого уже достаточно, — спокойно заметила служанка, забирая губку из её руки. — Чище уже не будет.
Недобро покосившись на собственное отражение в дрожащей воде, Паулин откинулась к борту и позволила Гертруде продолжить. Тишины хватило ненадолго.
— Лабораторная падаль, — процедила она, пока тёплая вода стекала с волос по спине. — Нет, слишком просто. Аптекарская язва с родословной. Породистый паразит. Пиявка с титулом и непомерно высоким мнением о собственном уме.
Гребень ненадолго остановился среди мокрых прядей. Гертруда поджала губы, явно удерживая рвавшуюся наружу реакцию, и как ни в чём не бывало продолжила расчёсывать волосы.
— И ещё этот его идиотский футляр, — продолжила Паулин, всё сильнее распаляясь. — Носится с ним так, будто там святые мощи, а не очередная дрянь, которой он собирается кого-нибудь травить. Медицинский клещ с фамильным гербом и девизом: «Я лучше знаю, что вам нужно».
Последние слова ещё не успели раствориться в тёплом влажном воздухе, когда где-то на самой границе восприятия шевельнулось чужое веселье. Не звук, не голос, даже не оформленная мысль, лишь короткая волна узнаваемой насмешки, от которой внутри неприятно дёрнулось, словно Готье каким-то образом ухитрился рассмеяться прямо у неё под кожей.
Ладонь с раздражением ударила по воде. Брызги взметнулись над краем купальни и рассыпались по полу, а Паулин резко выпрямилась, завертев головой сперва к двери, затем к окну и обратно, будто действительно могла обнаружить источник этого ощущения где-нибудь в комнате.
— Что не так? — Гертруда отложила гребень, настороженно всматриваясь в неё.
Паулин ещё несколько секунд прислушивалась к внезапно нахлынувшей тишине, затем недовольно потёрла ладонью мокрый висок и опустилась обратно в воду.
— Ничего, — пробормотала она, всё ещё хмурясь. — Показалось.
Домывшись уже без прежнего остервенения, Паулин позволила Гертруде сполоснуть с кожи остатки мыла и травяной пены, а затем поднялась из воды, придерживаясь за край купальни. На плечи сразу легло большое подогретое полотнище; служанка тщательно промокнула волосы, укутала её другим полотном и, пока Паулин растирала ладонями ещё разгорячённые руки, помогла надеть чистую сорочку. Свежая ткань приятно холодила кожу, и одно это возвращало ощущение нормальности куда убедительнее недавнего укола. Следом появились чулки, нижние юбки и приготовленное платье; Гертруда привычно расправила складки, застегнула мелкие крючки на спине, поправила ворот и несколько раз провела ладонями по ткани, убирая последние неровности.
У туалетного столика пришлось задержаться дольше. Влажные волосы ещё сохраняли тяжесть после воды, и Гертруда терпеливо разбирала их прядь за прядью, просушивая полотенцем и проходясь гребнем от концов выше, пока они снова не легли гладкой блестящей волной. Часть она собрала назад и закрепила шпильками, остальные пряди уложила так, чтобы лицо оставалось открытым. Паулин всё это время разглядывала себя в зеркале с придирчивостью человека, которому уже надоело собственное больное отражение. Когда последняя выбившаяся прядь была убрана, она расправила плечи, провела пальцами по вороту и чуть повернула голову сначала в одну, затем в другую сторону. От лихорадочного блеска, измученной бледности и спутанных волос не осталось и следа.
К столовой она шла уже совсем другим шагом. Подол ровно скользил следом, каблуки сухо отмеряли коридор, но внешняя собранность плохо скрывала ярость, которая за время купания не исчезла, а лишь успела стать холоднее и определённее. В голове всё ещё всплывали его голос, проклятый футляр, игла и это чужое удовольствие, незаметно вплетённое в облегчение. Пальцы несколько раз сжимались на ходу, однако у дверей она остановилась, нехотя разжала их и глубоко втянула воздух. Выдох получился длинным и тихим. Плечи выпрямились, подбородок чуть поднялся, а с лица исчезло всё, что могло выдать раздражение.
Створки распахнулись, и в столовую Паулин вошла уже совершенно спокойно. Разговор за столом на секунду сбился, несколько взглядов одновременно повернулись в её сторону, однако она не позволила себе ни замедлиться, ни ответить на чужое внимание. Взгляд скользнул по Люси, задержался на двух советниках, затем перешёл к Готье. Его она осмотрела особенно коротко, почти безразлично, словно утренней сцены вовсе не существовало и никакой иглы в его руках она никогда не видела.
Чуть дальше пустовало кресло Лирхта. Именно на нём взгляд задержался дольше всего. Аккуратно отодвинутое место среди накрытого стола выглядело слишком заметной прорехой в привычной расстановке, и прежняя невозмутимость на миг дала едва различимую трещину. Паулин так и осталась у входа, не спеша занимать своё место, словно сначала хотела молча разобраться с картиной перед собой и лишь потом решить, кого из присутствующих удостоить вниманием.
Первой не выдержала Люси. Она уже несколько секунд смотрела на сестру с растущим недоумением, скользя взглядом по её лицу, ровной осанке, уложенным волосам, будто пыталась найти хоть один след состояния, в котором видела её совсем недавно. Приоткрывшиеся губы дрогнули, и удивление всё-таки прорвалось сквозь осторожность.
— Паулин… — произнесла она медленнее обычного, всё ещё не сводя с неё глаз. — Ты выглядишь совершенно здоровой.
Паулин чуть склонила голову, будто всерьёз пыталась разобрать услышанное, и поднесла ладонь к уху. Пальцы несколько раз нетерпеливо шевельнулись, приглашая повторить, а на лице проступило откровенно издевательское недоумение.
— Что-то не слышу, — протянула она и, заметив, как Люси растерянно замолчала, повысила голос: — Громче, мелкая потаскушка.
Несколько растерянных морганий сменились обиженным прищуром. Увидеть сестру совершенно здоровой было неожиданно само по себе, но получить в ответ такое приветствие оказалось уже откровенно оскорбительно.
— Ты… — Люси подалась вперёд, нахмурившись, и явно собиралась сказать что-то куда более содержательное, когда с другого конца стола раздался смех.
Готье всё-таки не выдержал. Откинувшись на спинку кресла, он прикрыл рот костяшками пальцев, но плечи всё равно заметно дрогнули. Люси резко повернулась к нему; на лице смешались недовольство и искреннее недоумение. Поймав этот взгляд, он поднял ладонь и несколько раз лениво качнул ею в воздухе, без слов изображая извинение, после чего старательно придал лицу серьёзность, хотя упрямая улыбка всё ещё проступала в уголках губ.
Вновь окинув стол взглядом, Паулин вернулась к советникам. Оба по-прежнему демонстративно не замечали происходящего: тот, что сидел ближе к ней, невозмутимо занимался завтраком, второй напротив выглядел не менее поглощённым собственными делами. Подобное единодушие начинало приобретать совершенно оскорбительный характер.
Не спеша занимать своё место напротив Готье, она прошла чуть дальше вдоль стола и остановилась за креслом ближайшего советника. Обе ладони легли ему на плечи, мягко, даже доброжелательно, но достаточно уверенно, чтобы тот наконец прекратил изображать полную глухоту. Паулин склонилась над ним, затем перевела взгляд через стол на второго.
— Уродцы, — произнесла она с обманчивым спокойствием, поочерёдно посмотрев на одного и другого. — Вас всё устраивает?
Ладони так и остались на его плечах, однако ожидаемой реакции не последовало. Советник спокойно отрезал небольшой кусок от лежавшего на тарелке блюда, отправил его в рот и лишь после этого, не поднимая головы и не прекращая завтрак, ответил с невозмутимостью человека, которого происходящее касалось исключительно теоретически.
— Владыка велел не вмешиваться, — произнёс он, уже протягивая руку к бокалу.
После ответа советника пальцы лишь сильнее впились в ткань камзола, а Паулин вскинула взгляд, будто услышанное требовало отдельного усилия, чтобы не рассмеяться от нелепости. На лице проступило холодное, откровенно язвительное недоверие.
— Владыка? — переспросила она, растягивая слово с таким выражением, словно пробовала его на вкус и находила отвратительным. Затем чуть сильнее сжала плечи советника. — Ты серьёзно?
Напротив коротко прошелестели бумаги. Второй советник сцепил пальцы и упёр локти в стол, после чего заговорил тем же бесстрастным тоном, каким обычно передавал куда менее издевательские распоряжения.
— Повелитель распорядился не вмешиваться, — произнёс он ровно. — Если передавать близко к тексту: «Не мешайте. Судьба наконец проявила к моему старшему редкую благосклонность: младший далеко, жрица рядом, а его многовековая обида впервые получила достаточно пространства, чтобы развернуться во всём своём великолепии. Пусть пользуется. Она дрыгается от его стараний достаточно умилительно, чтобы я не стал портить представление. Мне любопытно лишь одно: успеет ли старший убедить себя, что наконец одержал победу, прежде чем младший вернётся и по старой семейной традиции снова отнимет у брата то, что тот уже успел объявить своим.».
Одна бровь Паулин медленно выгнулась. Несколько секунд она смотрела в потолок так, будто всерьёз пыталась понять, действительно ли только что услышала именно это. Пальцы всё ещё лежали на плечах сидевшего перед ней мужчины, когда слева раздался уже совершенно неприкрытый смех. На этот раз Готье даже не попытался сохранить приличия: откинулся в кресле, рассмеялся в голос, затем сложил ладони перед собой и с преувеличенной почтительностью склонил голову, обращаясь куда-то поверх стола, словно тот, кому это было адресовано, действительно присутствовал среди них.
— Спасибо, отец, — выдохнул Готье сквозь ещё не стихший смех.
Ладони тут же исчезли с плеч советника. Паулин выпрямилась, ещё сильнее откинула голову назад и несколько секунд молча смотрела в потолок, будто именно там мог кто-то находиться где-то над лепниной и лично наслаждаться произведённым впечатлением.
— Мордрагон, — осведомилась она с тяжёлым недоумением, не опуская взгляда. — Ты вообще в курсе, что ты козёл?
Договорить она успела. Ответ последовал без голоса и без предупреждения. Над столом резко сгустилась тьма, будто на долю секунды само пространство провалилось внутрь себя. Оба советника одновременно вскинули головы; невозмутимость слетела с их лиц настолько быстро, что один так и застыл с прибором в руке, а второй распрямился над бумагами, впервые за всё утро совершенно забыв о протокольном спокойствии. Готье тоже перестал улыбаться. Взгляд метнулся вверх, затем к Паулин, и в нём на короткий миг проступило чистое изумление.
Тёмный удар обрушился сверху прежде, чем кто-либо успел двинуться. Не вспышка и не поток, а тяжёлая, плотная сила, пригнувшая воздух вместе с ней. Паулин резко сорвало с ног; подошвы скользнули по полу, тело бросило вниз, и она с глухим стуком растянулась возле стола, больно приложившись ладонями и бедром. Посуда звякнула от толчка, несколько приборов съехали по скатерти. Тьма тут же исчезла, оставив после себя только дрогнувший воздух и такое молчание, будто всем присутствующим внезапно понадобилось заново осмыслить пределы допустимого в общении с Мордрагоном.
Первым сорвался Готье. Несколько секунд он ещё смотрел на лежащую Паулин широко раскрытыми глазами, затем губы дёрнулись, ладонь поспешно закрыла рот, но было уже поздно. Смех прорвался наружу резким, сорванным звуком. Он согнулся над столом, пытаясь вдохнуть, выпрямился и тут же снова зашёлся, уже совершенно не скрываясь.
Один из советников медленно повернул к нему голову, всё ещё не до конца оправившись от внезапного проявления тьмы; второй оставался неподвижен, глядя на Паулин с редким для него выражением откровенного потрясения. Ни один не спешил подниматься со своего места.
Удар оставил после себя тупую боль в боку. Паулин поморщилась, перевернулась удобнее и провела ладонью по ушибленному месту, даже не пытаясь сразу подняться. Смех Готье всё ещё срывался где-то над столом, а советники сохраняли настороженное молчание.
— Старая плесень, возомнившая себя богом, — процедила она, растирая бок. — Сидит в своём сраном царстве и глазеет на мир людей, будто здесь не его семья друг друга жрёт, а какая-то любопытная блошня под стеклом. Очень возвышенно, Мордрагон. Прямо божественно.
На этот раз перемена за столом произошла сразу. Советник, державшийся до сих пор с поразительным равнодушием, резко повернул к ней голову, а второй оторвался от бумаг и застыл со сцепленными пальцами, глядя так, словно Паулин только что добровольно решила проверить предел терпения существа, чью природу остальные предпочитали даже не обсуждать. Смех Готье тоже оборвался; он вскинул взгляд к потолку, затем посмотрел на неё с искренним ошеломлением, и именно в этот момент воздух над Паулин снова потемнел.
Тьма обрушилась сверху плотной тяжестью, вдавив её в пол прежде, чем она успела хотя бы прикрыть голову. Ладони разъехались по гладкому камню, из лёгких выбило воздух, а по столу прошла короткая дрожь, заставив посуду тонко звякнуть. Давление продержалось несколько тяжёлых секунд, не причиняя настоящего вреда, но достаточно долго, чтобы издевательский ответ невозможно было принять за случайность, после чего исчезло, оставив Паулин распластанной у стола.
Советник, на плечах которого ещё совсем недавно лежали её ладони, резко отодвинул кресло и вскочил так стремительно, что ножки с неприятным скрежетом прошлись по полу. Несколькими шагами оказавшись рядом, он перехватил Паулин за предплечье и рывком поднял её с пола. Прежней отстранённости в лице уже не осталось; челюсть напряглась, взгляд потемнел, и прежде чем она успела выдернуть руку, свободная ладонь хлёстко прошлась по щеке. Голова дёрнулась в сторону, на коже сразу проступил жар, а советник удержал её на месте, не позволяя отшатнуться.
— Пусть Повелитель и не бог, но это ещё не даёт тебе права, мерзкой самоуверенной шлюхе, разговаривать с ним так, словно он равен тебе, — процедил он сквозь зубы. — Ты слишком долго принимаешь его снисхождение за дозволение забывать, перед кем открываешь рот.
Резким движением высвободив руку, она обеими ладонями толкнула советника в грудь, заставив его отступить на шаг. Щека всё ещё горела после пощёчины, но Паулин лишь зло провела по ней пальцами и окинула мужчину презрительным взглядом.
— Всё правильно, — процедила она, демонстративно оглядев его с головы до ног. — Нализывай тщательнее. Возможно, однажды дослужишься хотя бы до похвалы.
Советник дёрнулся вперёд прежде, чем она успела отойти. Лицо исказилось от ярости, плечо развернулось, и ладонь снова взметнулась для удара. На этот раз завершить движение ему не позволили. Тьма хлестнула сверху узкой полосой и сомкнулась вокруг поднятой руки с такой силой, что ткань рукава лопнула вместе с кожей под ней. Предплечье резко выгнулось, по нему прошла глубокая рваная полоса, мгновенно залившаяся кровью. Крик ударил по столовой громче звона посуды. Советник отшатнулся, прижимая повреждённую руку к груди, и согнулся от боли, уже не помышляя ни о новой пощёчине, ни о достоинстве.
Паулин проследила за ним с откровенным удовольствием. Губы плотно сомкнулись, будто ей приходилось удерживать слишком довольную улыбку, а затем взгляд лениво прошёлся от окровавленной руки к перекошенному лицу.
— Судя по всему, шавка, — заметила она с почти торжественной язвительностью. — Твой Повелитель считает, что сейчас бить меня может только он.
За столом повисла тяжёлая, почти неловкая тишина, которую разрезал только сорванный крик раненого советника. Второй медленно поднял обе ладони к лицу и закрыл глаза, опустив голову, словно предпочёл хотя бы на несколько секунд перестать быть свидетелем происходящего. Рядом с ним Готье уже не смеялся: подавшись вперёд, он следил за сценой с неподдельным изумлением, пока на губах постепенно не проступила широкая, совершенно неуместная улыбка. Люси оставалась неподвижной у дальнего края стола. Лицо заметно побледнело, пальцы застыли возле нетронутой чашки, а расширившийся взгляд метался между окровавленной рукой советника и Паулин, не задерживаясь нигде надолго. Заговорить она так и не решилась.
Когда крик раненого немного стих, Паулин оставила его без дальнейшего внимания и посмотрела через стол на второго советника. Тот всё ещё сидел, закрыв лицо ладонями и тяжело опустив голову. Взгляд скользнул от него к пустующему месту в центре стола.
— Где мой муж? — спросила она уже без прежней насмешки. — Он говорил, что вернётся через несколько дней.
Ладони медленно опустились. Советник расправился в кресле, снова сцепил пальцы перед собой и на секунду задержал взгляд на столешнице, подбирая слова с куда меньшей уверенностью, чем прежде. Рядом с ним Готье едва заметно дёрнул уголком рта; прежняя улыбка стала кривой, будто сам вопрос доставил ему какое-то отдельное удовольствие, которого Паулин пока не могла понять.
— Возвращение задерживается, Паулин, — ответил советник, стараясь вернуть голосу привычную сухость. — Обстановка у границы оказалась значительно сложнее первоначальных донесений. Связь с Лирхтом поддерживается, однако назвать точный срок его возвращения сейчас невозможно.
Ответ о задержке Лирхта явно её не удовлетворил. Паулин уже собиралась потребовать от советника более внятных объяснений, когда Готье, до этого молча наблюдавший за разговором, с нарочитой неторопливостью откинулся в кресле и вмешался прежде, чем она успела продолжить.
— Значит, я медицинский клещ? — протянул он, словно среди всего сказанного за утро именно это оскорбление занимало его больше всего.
Паулин дёрнулась всем телом. На лице мгновенно исчезло всё, что ещё оставалось от разговора о Лирхте; губы разомкнулись, брови сошлись, и несколько секунд она просто смотрела на Готье, будто смысл сказанного отказывался укладываться в голове.
— Ты слышал? — она резко повернулась к нему, нахмурившись.
Он лишь поднял указательный палец, почти наставительно, и улыбка стала ещё заметнее.
— Через наши новые особенные узы, — пояснил Готье. — Правда, пока не всё. Отдельные слова проскальзывают редко. В основном они проявляются через ощущения: гнев, страх, боль, облегчение. Чем сильнее всплеск, тем отчётливее он доходит до меня.
Ярость вспыхнула с новой силой. Пальцы сжались, дыхание стало глубже, но прежде чем Паулин успела обрушить на него всё, что думала об очередном результате его опытов, что-то заставило её замереть. Несколько секунд она неподвижно смотрела на Готье, пока недавнее странное ощущение не обрело наконец понятную форму.
— Узы?.. — медленно повторила она, помрачнев сильнее, а затем внезапно осеклась и всмотрелась в него внимательнее. — Поэтому я почувствовала, как ты смеёшься?
Готье кивнул с явным удовольствием, будто её догадка наконец позволила перейти к той части опыта, которой он особенно гордился. Улыбка на его лице стала спокойнее, почти снисходительной.
— Неужели ты думала, что я ограничусь простой зависимостью от моего состава? — произнёс он, чуть подавшись вперёд. — Это было бы до неприличия банально.
Подбородок чуть поднялся, и вместе с этим прежняя ярость уступила место холодному, ленивому презрению.
— Ясно. Травмированный изменой неполноценный мужчина решил устроить единение душ, — протянула Паулин, ещё некоторое время разглядывая его, а затем вдруг задумалась.
На губах постепенно появилась язвительная улыбка, будто только что пришедшая мысль понравилась ей значительно больше всего предыдущего разговора.
— Напомни мне, Готье, пожалуйста, свои предпочтения.
— Мои предпочтения? — переспросил он, вопросительно вскинув бровь.
Его недоумение только сильнее развеселило её. Улыбка стала шире, в ней проступило откровенное злорадство, а взгляд задержался на нём с нарочитой ласковостью, прежде чем Паулин наконец пояснила, к чему именно клонила.
— Я говорю о постели, милый, — уточнила она. — Думаю взять что-нибудь из них на вооружение, когда вернётся Лирхт.
На долю секунды пальцы Готье замерли на ножке бокала, но задержка оказалась слишком короткой, чтобы превратиться в настоящую реакцию. Он спокойно обхватил стекло, поднял его со стола и отпил, возвращая лицу прежнее невозмутимое выражение.
— Обязательно, — произнёс он, опуская бокал. — Я даже составлю для тебя список и попрошу кого-нибудь из слуг доставить его в твои покои.
Рука Паулин потянулась к оставленной рядом тарелке советника, и она, не утруждая себя приборами, подхватила пальцами недоеденный кусок мяса. Не отводя взгляда от Готье, она впилась в него зубами с подчёркнуто жадной, звериной резкостью, слишком похожей на ту, с которой ещё недавно набрасывалась на любую плоть, намеренно напоминая ему о собственноручно созданном симптоме.
— Чудно, Готье. Просто чудно, — произнесла она, проглотив мясо и уже потянувшись за следующим куском. — Буду ждать с нетерпением.
Раненый советник встретил её выходку тяжёлым, ненавидящим взглядом, всё ещё прижимая изорванную руку к груди; второй лишь прикрыл глаза и устало провёл ладонью по лицу, окончательно отказавшись вмешиваться. Люси сидела у края стола непривычно тихо, бледная и напряжённая, словно боялась лишним движением снова привлечь к себе внимание. На лице Готье тем временем проступила довольная улыбка: намёк он понял сразу и теперь смотрел на Паулин с тем особенным интересом, который появлялся всякий раз, когда созданные им изменения проявлялись именно так, как он рассчитывал. Лишь кресло Лирхта оставалось пустым, и после всего сказанного его отсутствие ощущалось особенно остро.
Первый день ушёл почти целиком на безуспешные переговоры. Лирхт дважды посылал людей к восставшим, принимал их представителей сам, выслушивал требования, предлагал сложить оружие и разойтись до того, как упрямство окончательно станет преступлением. Ответы менялись, суть оставалась прежней: они тянули время, требовали уступок и, похоже, всерьёз надеялись, что нежелание начинать бой означает слабость. На деле ему просто не хотелось заниматься этой грязной, удивительно человеческой работой. Марать руки о людей, которых завтра заменят другие столь же недовольные люди, казалось занятием бессмысленным; куда проще было дать им возможность одуматься и вернуться домой, не превращая несколько деревень в кладбище исключительно ради восстановления порядка.
К утру второго дня возможность разойтись миром была исчерпана. Последнего посланника вернули без ответа, и Лирхт больше не стал тратить время на новые попытки: коротко обозначил порядок наступления, велел перекрыть дорогу к лесу и ударить по краям строя раньше, чем мятежники успеют стянуть людей к центру. Сопротивление оказалось куда менее внушительным, чем вчерашняя уверенность переговорщиков. Уже после первых столкновений линия дрогнула, одна из баррикад осталась без защиты, попытка перейти в контратаку захлебнулась прежде, чем набрала силу. Всё это можно было закончить ещё вчера, если бы несколько человек не решили потратить чужое время на демонстрацию собственной значимости. Дом теперь казался особенно далёким, а мысль о том, с кем именно он оставил Паулин, делала каждую лишнюю минуту здесь всё менее терпимой.
К ночи второго дня сопротивление наконец показалось сломленным, однако на рассвете дорога снова заполнилась людьми. Из соседних поселений сперва приходили небольшие вооружённые группы, следом потянулись целые обозы; кто-то привёл лошадей, кто-то притащил старые щиты, охотничьи луки и всё, что ещё годилось для драки. Освобождённые накануне позиции занимались заново, рассыпавшийся строй собирался почти на тех же местах, и вчерашняя победа за несколько часов превратилась лишь в отсрочку. Известие Лирхт встретил без удивления, зато с холодным раздражением человека, которого вынудили вернуться к делу, уже считавшемуся законченным. Уехать домой утром, как он рассчитывал, больше не получалось.
На третий день переговоры уже никого не интересовали. Приказы разошлись вдоль линии один за другим: конных отвести правее, лучников удерживать до сигнала, передний ряд не растягивать, бегущих не преследовать дальше леса. Мороз цеплялся за ресницы и выбеливал дыхание, металл холодил даже сквозь перчатки, но никакой силы Лирхт не призывал. У бедра висел обычный меч, сапоги проваливались в разбитый снег, а перед ним стояли такие же смертные люди, как те, что ждали команды за его спиной.
Большую часть дня он так и не спустился в самую гущу столкновения. Распоряжения менялись вслед за движением чужого строя: один отряд уходил правее, другой удерживал дорогу, всадников дважды возвращали назад, не позволяя им увязнуть среди телег, лучников заставляли ждать до тех пор, пока цель не открывалась наверняка. Меч покидал ножны лишь тогда, когда кто-нибудь прорывался слишком близко, и даже в этих случаях убивать Лирхт не торопился: рассечённое предплечье, выбитое оружие, удар гардой в висок, сапог под колено. Для окружающих такая манера выглядела разумной осторожностью человека, не желавшего без необходимости подставляться под случайное копьё. Само копьё занимало его куда меньше необходимости всякий раз возиться с тем, кто его держал.
С наступлением темноты бой стих сам собой. Метавшийся с полудня снег превратился в плотную метель, скрыл дорогу, стёр дальние костры и заставил обе стороны отступить под любую доступную крышу до рассвета. Людей Альвескардов разместили в нескольких пустующих домах у края селения; Лирхту отвели небольшую избу, наскоро освобождённую хозяевами, где пахло дымом, сырыми дровами и слишком долго топившейся печью. Несколько часов он провёл над картами и донесениями, выслушал сменявших друг друга воинов, распорядился усилить дозор и лишь после этого поднялся, накинул плащ и вышел наружу. Курить в набитом людьми помещении не хотелось, а оставаться среди чужого дыхания и разговоров хотелось ещё меньше.
За порог он вышел с уже тлеющей табачной скруткой, подожжённой от угля у очага. Первый же порыв ветра швырнул снег в лицо, рванул полу плаща и заставил прикрыть ладонью краснеющий край. Несколько снежинок попали на табак и зашипели; Лирхт стряхнул их большим пальцем, глубже затянулся и задержался у стены, пока тление снова не выровнялось. Дым тут же уносило в сторону, оставляя во рту терпкую горечь.
Ещё одна затяжка, и он сошёл со ступеней. Скрутка осталась между пальцами, защищённая ладонью от ветра; снег хрустел под сапогами и почти сразу затягивал свежие следы. Стоявший у входа воин проводил удаляющуюся фигуру, помедлил, но всё же шагнул следом.
— Господин, за окраиной всё ещё может быть опасно, — окликнул он, повысив голос, чтобы перекрыть ветер.
Остановившись, Лирхт обернулся. Между ними метнуло пригоршню снега; скрутка поднялась к губам, ладонь по-прежнему прикрывала тлеющий край. Приподнятая бровь оказалась единственным ответом. Воин осёкся, отвернулся к почти исчезнувшей за белой завесой дороге, но отступать уже было поздно.
— Метель усиливается, — продолжил он, плотнее запахивая ворот. — Уже ничего не видно. Может, лучше дождаться утра?
— Хватит за мной таскаться, — рявкнул Лирхт, выпустив дым сквозь зубы. — Пошёл внутрь.
Отвернувшись к дороге, он снова двинулся в метель и больше не проверял, выполнили ли приказ. Позади ещё немного слышалось тяжёлое дыхание, затем воин шумно выдохнул и повернул обратно. Шаги быстро захрустели в сторону дома; спустя недолгое время дверь хлопнула, на снег легла полоса тёплого света и тут же исчезла.
Через несколько шагов снег всё-таки добрался до скрутки. Тлеющий край коротко зашипел, потемнел и погас, оставив между пальцами размокший табачный лист. Лирхт поднёс его ближе к лицу, убедился, что вытянуть из него больше ничего не получится, и недовольно дёрнул губами. Скрутка полетела в сугроб и сразу исчезла под новым порывом. Пальцы пришлось вытереть о край плаща; дальше он пошёл уже без попыток защищаться от метели.
Дома и караульные огни вскоре растворились окончательно. Белая пелена поглотила всё позади, собственная цепочка следов обрывалась в нескольких шагах, а ветер заглушал даже далёкие человеческие голоса. Лирхт всё же оглянулся ещё раз, убедился, что свидетелей не осталось, прошёл немного дальше и остановился.
Раскрытая ладонь поднялась перед собой. Тьма проступила между пальцами без вспышки и звука, сначала тонкими чёрными прожилками, затем густеющими лентами, обвившими запястье и вытянувшимися в обе стороны. В хватку легло длинное древко; над плечом развернулось тяжёлое изогнутое лезвие, и чернота на его кромке собралась в холодный металлический блеск. Соракел окончательно обрёл форму косы, слишком большой для человеческого оружия и при этом лёгшей в руку так привычно, будто последние дни отсутствовала там лишь из прихоти. Лирхт перехватил древко удобнее, оценил получившийся вес и хмыкнул.
— Хоть кто-то сегодня способен не задавать идиотских вопросов, — бросил он, укладывая Соракела на плечо, и двинулся дальше.
Дорогу впереди перегораживала наскоро сколоченная баррикада: несколько поваленных брёвен, перевёрнутая телега и вбитые крест-накрест колья, уже обросшие снегом. Обходить её Лирхт не стал. Соракел соскользнул с плеча; лезвие вошло под верхнюю балку и одним рывком выворотило её вместе с креплениями. Дерево треснуло, телегу повело набок, следующий удар разнёс колесо и обрушил остатки заграждения в сугроб.
— Понаставили своего дерьма поперёк дороги, — процедил он, раздражённо отшвырнув древком мешавший проходу обломок.
За разрушенной баррикадой дорога вывела к окраине занятого восставшими селения. Настоящего лагеря здесь не было: несколько покосившихся сараев, навесы из жердей и промёрзшей парусины, телеги, поставленные борт к борту, да наскоро вырытые у стен углубления, прикрытые досками и соломой. Между ними теплились редкие жаровни, почти задушенные снегом. У крайнего укрытия шевельнулась фигура; караульный вскинул голову, всмотрелся в приближающегося человека и, различив знакомый силуэт, выставил копьё поперёк прохода.
— Неужели господин Альвескард явился договариваться один? — протянул караульный, повышая голос сквозь вой ветра; насмешка отчётливо легла на каждое слово. — Среди ночи, без свиты… Какая честь. Какая глупость.
Коса лежала вдоль плеча, почти целиком скрываясь за фигурой Лирхта. Стоило ему подойти ближе и немного развернуться, как серповидное лезвие вышло из-за спины и поймало слабый свет жаровни. Караульный осёкся. Насмешка исчезла прежде, чем он успел её спрятать, пальцы на копье сжались крепче.
— Это ещё что за дрянь?! — сорвалось у него; оружие дёрнулось вверх, а ноги сами отступили ближе к укрытию.
Свободная ладонь поднялась навстречу. Тьма вытянулась из пальцев узким жгутом, обвила караульного поперёк груди и рванула вперёд. Копьё выпало в снег; мужчину протащило через несколько шагов и бросило почти вплотную к длинному древку Соракела.
Коса тут же пришла в движение. Лирхт довернул корпус, пропуская её перед собой по широкой ровной дуге; лезвие вошло человеку в бок почти без сопротивления и вышло с другой стороны. Верхняя половина тела ещё на миг удержалась над провалившимися коленями, затем тяжело съехала в снег, следом рухнуло остальное.
Разрубленное тело удостоилось короткого взгляда, после чего внимание вернулось к огромной косе.
— Дрянь, значит? — протянул Лирхт, словно только теперь припомнил последнее слово караульного, и негромко усмехнулся. Костяшки дважды стукнули по древку. — Не принимай близко к сердцу, маленький. Он был человеком. Откуда ему знать, что он несёт.
По чёрному металлу прошла лёгкая дрожь; остриё качнулось в сторону. Оскорбление караульного Соракел, похоже, был готов пережить. Снисходительное «маленький» оказалось куда серьёзнее. Ухмылка Лирхта только расширилась, и древко легло в ладонь крепче.
Над телом дрогнул воздух. Из остывающей под снегом плоти начала отделяться бледная человеческая фигура, ещё сохранявшая черты погибшего. Вместе с ней открылась прожитая жизнь, не связным рассказом, а короткими вспышками: женщина, которую он бил за закрытой дверью; связанный человек на полу амбара; чужой кошель, сорванный с пояса мертвеца; мальчишка, получивший сапогом в живот просто за слишком долгий взгляд. Ни случайности, ни сожаления. Обыкновенная человеческая грешность, успевшая оставить после себя достаточно грязи.
— Моё, — негромко произнёс Лирхт, раскрывая свободную руку навстречу душе.
Тьма потянулась от ладони тонкими струями, вцепилась в призрачную фигуру и сжала её прежде, чем та успела отшатнуться. Очертания человека вытянулись, распались клочьями и устремились вперёд, будто их тянуло сквозь встречный ветер; последним исчез обрывок лица, следом чернота втянулась под кожу. На снегу осталось только рассечённое тело. Короткий выдох сорвался через нос. Лирхт провёл языком по внутренней стороне щеки, словно распознавая оставшийся привкус чужой жизни, и двинулся дальше.
Следующие заставы различались лишь устройством укрытий и количеством людей. Телеги, брёвна, снятые с сараев доски, натянутая парусина; за ними одинаково торопливо хватались за оружие те, кто успевал заметить его первым. Одного тьма стащила с помоста прямо под лезвие, другого Соракел настиг у жаровни, третьего выдернул из-за перевёрнутой телеги прежде, чем тот успел натянуть тетиву. После каждого удара Лирхт задерживался лишь для того, чтобы посмотреть, что осталось от человека за пределами тела.
Чужие жизни раскрывались грязными обрывками: убийство ради кошеля, изнасилование, дом, подожжённый вместе с хозяевами, связанный пленник, над которым забавлялись до смерти. Тогда звучало короткое, почти будничное «моё», и тьма втягивала очередной призрачный силуэт без остатка. К тому времени, когда впереди показалась последняя караульная точка, за спиной осталось слишком много алого, чтобы метель успевала скрывать всё сразу.
Там оказалось непривычно тихо. У потухшей жаровни валялось брошенное оружие, возле навеса снег был истоптан, но одна цепочка следов уходила в сторону и заканчивалась у перевёрнутой телеги, наполовину занесённой метелью. Из-под борта торчал край плаща. Лирхт остановился рядом, завёл лезвие Соракела под прислонённую сбоку доску и откинул её прочь.
В тесной щели между колесом и сложенными брёвнами сидел совсем молодой парень, съёжившийся так, будто мог сделаться меньше от одного желания. Увидев над собой чёрное лезвие, он вскинул ладони и попятился, пока спина не упёрлась в дерево.
— Не надо… прошу вас, — выговорил он, задыхаясь от страха и не сводя глаз с косы. — Я ничего вам не сделал. Я не хочу умирать.
— Ты на войне, — спокойно напомнил Лирхт, будто именно это обстоятельство парень по какой-то причине успел забыть.
Соракел описал короткую дугу, оборвав следующую просьбу вместе с дыханием. Тело осело между брёвнами, а над ним вскоре проступил полупрозрачный силуэт. На этот раз открывшаяся жизнь заставила задержаться дольше: тяжёлая работа, больная мать, младшая сестра, несколько подростковых драк, чужая курица, однажды украденная от голода, и слишком много страха, чтобы даже ненависть успела превратиться во что-нибудь серьёзнее мыслей.
— Не моё, — произнёс Лирхт, отводя Соракела в сторону и не позволяя тьме коснуться души.
Призрачная фигура так и осталась возле собственного тела, бледная среди снега. Некоторое время Лирхт разглядывал её с тем сухим раздражением, которое вызывала у него чужая упёртость, слишком долго мешавшая очевидному порядку вещей.
— Когда-нибудь она, возможно, остепенится, — проговорил он, лениво перехватывая Соракела поудобнее. — Перестанет носиться со своей местью Синклиту как с величайшей целью существования. Тогда я сниму с неё кандалы, она вернётся к работе и сама объяснит вам, почему всё это время вы были вынуждены торчать здесь в подвешенном состоянии.
Оставив душу среди метели, он развернулся и пошёл дальше. Несколько шагов прошли в тишине.
— Не буду же я за ней подбирать, — бросил Лирхт через плечо и криво усмехнулся, не замедляя хода.
Следующее пустующее укрытие оказалось достаточно целым, чтобы спрятаться от ветра. Низкий навес отсекал большую часть снега, а в оставленной караульными жаровне ещё тлели угли. Соракела Лирхт поставил рядом, уперев длинное древко в утоптанную землю, достал новую табачную скрутку и наклонился к жаровне. Табак занялся не сразу; огонёк пришлось заслонить ладонью, прежде чем край ровно заалел. Выпрямившись после глубокой затяжки, он выпустил дым за пределы навеса и с откровенным удовольствием обратился к огромной чёрной косе:
— Ну что, наелся, маленький?
На этот раз Соракел ограничиваться лёгким возмущением не собирался. Древко резко вырвалось из утоптанного снега, тяжёлое лезвие качнулось к Лирхту и рассекло воздух над самым плечом. По чёрному металлу пробежала густая тень; коса тут же отклонилась прочь с такой выразительностью, что сомнений в отношении к обращению «маленький» уже не оставалось.
Тихий смех затерялся в ветре. Удерживая скрутку другой рукой, Лирхт лениво махнул ладонью возле древка, почти изображая лёгкий шлепок.
— Плохая коса, — протянул он с нарочитой укоризной, хотя ухмылка безнадёжно портила всю воспитательную строгость. — Очень плохая. Хозяина резать нельзя, Соракел. Это невоспитанно, неблагодарно и, что особенно обидно, совершенно бесперспективно. Я тебя кормлю, таскаю с собой, позволяю разбрасывать людей по снегу, а ты в ответ машешь на меня лезвием. Никакой признательности.
Возмущение наконец оказалось сильнее желания терпеть издевательства молча. Чёрный металл содрогнулся, очертания косы поплыли и рассыпались густой тенью; древко исчезло первым, следом свернулось внутрь огромное лезвие, а поднявшаяся над снегом чернота быстро собралась в человеческий облик. Рядом с укрытием уже стоял Соракел и смотрел на Лирхта так, будто ещё одно «маленький» неизбежно закончится убийством хотя бы из принципа.
— Ты придурок, а не хозяин, — процедил он, раздражённо стряхнув с плеч остатки тьмы.
Со скруткой у губ он на секунду задержался, разглядывая возмущённого Соракела, после чего тихо фыркнул и выпустил дым в сторону.
— Не нервничай, железка, — протянул Лирхт с откровенно издевательской ласковостью, затем вынул скрутку изо рта и протянул ему двумя пальцами. — Будешь?
Протянутую скрутку Соракел встретил с таким отвращением, будто ему предложили пожевать что-нибудь найденное в канаве.
— Избавь меня от своих бесполезных человеческих привычек, — процедил он, отводя чужую руку подальше от себя.
Насмешливое раздражение быстро сошло с лица. Теперь Соракел смотрел мрачнее, и вопрос, ради которого он вообще принял человеческий облик, наконец перевесил желание ответить на очередную издёвку.
— Ты мог закончить всё это ещё в первый день, — произнёс он, пристально всматриваясь в Лирхта. — Зачем было растягивать на три?
В ответ последовал лишь неопределённый жест плечом. Скрутка вернулась к губам, Лирхт спокойно затянулся, словно оправдываться не собирался даже перед существом, которое провело всю ночь у него в руке.
— Видишь ли, у людей почему-то принято сперва разговаривать, — пояснил он. — Только когда разговоры окончательно перестают приносить пользу, считается приличным начинать резать друг друга. Я рассчитывал управиться быстрее, но сначала мои болванчики слишком долго возились с теми, кто был перед ними, потом сюда притащилось подкрепление, и всё это растянулось ещё на день. Как видишь, в конце концов пришлось прийти и сделать за них работу самому.
— Значит, дело не в болванчиках, а в посредственном командире, — сухо заключил Соракел, приподняв бровь.
Лирхт задержал на нём глаза поверх тлеющего края, неторопливо затянулся и выпустил дым через нос.
— Как скажешь.
Скрутка к этому времени догорела почти до пальцев. Остаток полетел в снег, коротко зашипел и погас.
— Завтра придётся ехать к королю, — произнёс Лирхт с лёгкой гримасой, словно одна необходимость отчитываться перед человеком в короне уже казалась избыточной формальностью. — Доложу, что наступление отбито и к владениям Альвескардов они больше не прорвутся. Заодно придумаю что-нибудь приличное о сегодняшней ночи.
Он прислонился плечом к стойке навеса, устраиваясь удобнее.
— После этого мне уже будет безразлично, что они устроят дальше. К своим землям я их не пустил. Пусть остальным занимается архивариус, который сейчас временно управляет домом Шион. Ему всё равно куда больше нравится разбирать человеческое дерьмо по бумагам, чем мне лично.
Соракел посмотрел на него с откровенным осуждением. Некоторое время молчал, будто ещё надеялся, что услышанное окажется очередной издёвкой.
— Ты хочешь растянуть это ещё на день? — уточнил он наконец.
— Не хочу. Должен, — отрезал Лирхт, поморщившись так, будто необходимость казалась ему куда неприятнее дневного боя. — Отец отправил нас в мир людей не просто затем, чтобы мы расплодили здесь его кровь и вернулись довольные собой.
Скрещённые на груди руки сдвинулись чуть выше. На лице Соракела проступило скептическое выражение.
— Какая предусмотрительность с его стороны.
Насмешку Лирхт оставил без внимания. За пределами навеса ветер продолжал гонять снег вдоль дороги.
— Он выразился несколько возвышеннее, — сухо заметил Лирхт. — Хотите понять, что такое власть, попробуйте установить её среди тех, кто не обязан повиноваться вам только потому, что вы сильнее. Никакой силы напоказ, никакого устрашения тем, чем мы являемся. И желательно не превращать каждое несогласие в груду мяса.
На лице Соракела мелькнула насмешка, следом он коротко кивнул, будто услышанное лишь подтвердило уже сложившееся мнение.
— Последнюю часть ты сегодня особенно хорошо усвоил, — заметил он с сухим ехидством, бросив многозначительный взгляд туда, где снег ещё не успел скрыть кровавые следы.
— Сегодня я исправлял последствия трёх дней этой самой цивилизованности, — невозмутимо парировал Лирхт. — Сначала разговоры, потом договоры, потом ещё разговоры, а когда всё это закономерно заканчивается кровью, требуется сделать вид, будто именно так и было задумано. С утра я поеду к королю, отчитаюсь перед его короной и изображу человека, которому чрезвычайно важно её одобрение.
Губы Соракела дрогнули в едва сдержанной насмешке.
— И поклонишься куску металла на голове смертного, — протянул он, нарочно придав последнему слову почти почтительное звучание.
Одного предположения оказалось достаточно, чтобы лицо Лирхта заметно помрачнело. Отвечать на издёвку он не стал, явно считая саму перспективу унизительной настолько, что обсуждение могло лишь усугубить положение.
— Всё это ради великого урока управления? — поинтересовался Соракел, намеренно выделив последнее слово.
Короткий смешок прозвучал почти презрительно.
— В отцовском царстве нам всё равно ничего не светит в управлении, — заметил Лирхт. — Да оно мне и не нужно. Здесь проще: несколько законов, герб, титул, достаточно уверенный голос, и люди сами убеждают друг друга, что ты имеешь право распоряжаться их жизнями.
Соракел прищурился, будто прикидывал ценность только что изложенной политической мудрости.
— Пока не решат поднять мятеж, — сухо произнёс он, чуть приподняв бровь и удобнее устраивая скрещённые руки.
Раздражение, до этого обращённое преимущественно на корону и её церемонии, тут же обрело куда более конкретный предмет.
— Тогда появляются мои болванчики и за три дня не могут закончить то, что должно было занять один, — процедил Лирхт, помрачнев сильнее.
Соракел перенёс вес на одну ногу. Прежнее ехидство постепенно уступило более внимательному выражению.
— С людьми тебе, положим, всё понятно. Когда политика поднимется повыше, что будешь делать перед другими царствами? — спросил он, сощурившись. — Там гербом, титулом и уверенным голосом не отделаешься.
На этот раз Лирхт лишь фыркнул. Сам вопрос занимал его куда меньше человеческого представления о власти.
— Там мне незачем изображать из себя больше, чем я есть. — отозвался он, равнодушно пожав плечом. — У каждого царства собственный Владыка. Перед ними я не равный правитель, а сын одного из них. До уровня отца мне ещё слишком далеко, чтобы всерьёз лезть в их игры, да и желания особого нет. Здесь хотя бы можно получить землю, титул и посмотреть, что получится, если заставить смертных считать твою власть законной. Там всё давно поделено между теми, кому оно действительно принадлежит.
Соракел тихо хмыкнул, но перебивать не стал. Лирхт продолжил уже с куда более явной брезгливостью, когда разговор добрался до единственной части этой системы, которая действительно его раздражала.
— С самими Владыками хотя бы всё честно. — продолжил он с явным отвращением. — У каждого своё царство, свои интересы и достаточно силы, чтобы их отстаивать. Между ними же вечно торчит Синклит. Кучка древних кретинов, необходимая главным образом затем, чтобы царства не перегрызли друг другу глотки раньше времени. Они регулируют отношения, следят, чтобы никто не слишком увлёкся, и чрезвычайно любят называть это властью. Настоящей власти там с гулькин хер. Зато название внушительное.
Ночь начала сдавать почти незаметно. Чернота над крышами ещё держалась, но за снежной пеленой проступила первая холодная серость, слишком слабая, чтобы назвать её рассветом, и всё же уже отделявшая землю от неба. Метель, метавшаяся всю ночь, понемногу теряла силу: ветер перестал бить непрерывно, между порывами возникали короткие промежутки тишины, снег опускался крупнее и спокойнее. В едва обозначившейся границе между ночью и утром начали проступать смутные очертания дальних домов.
Перемена заставила Лирхта оторваться от разговора. Он выпрямился у навеса, прислушался к стихающему ветру и лениво махнул пальцами в сторону Соракела, будто отправлял надоевшего собеседника прочь.
— Всё, маленький, прячься обратно, — распорядился он с откровенно издевательской невозмутимостью. — Время общения закончилось. Скоро мои болванчики проснутся, а объяснять им, почему я среди ночи беседую с собственным оружием, мне лень.
Тяжёлый, откровенно злой взгляд задержался на нём, и по напрягшейся челюсти было ясно, что очередное «маленький» окончательно добило остатки терпения. Лирхт в ответ лишь усмехнулся и снова замахал ладонью, уже совершенно бесцеремонно, будто прогонял особенно назойливую муху.
Человеческий облик Соракела дрогнул. По коже прошла чернота, очертания тела расплылись, распались густой тенью и потянулись к Лирхту. Тёмные ленты обвились вокруг плеч и груди, скользнули под ткань и одна за другой втянулись внутрь. Последним рассыпалось всё ещё злое лицо, словно Соракел принципиально намеревался донести своё недовольство до самого конца.
Третий день уже клонился к вечеру, и всё, что утром успело растянуться в сознании почти до отдельной маленькой вечности, теперь умещалось в нескольких прошедших часах: боль на полу спальни, игла Готье, почти непристойная лёгкость, с которой тело после неё вновь подчинилось, купальня и завтрак, оставивший после себя больше напряжения, чем сытости. За высокими окнами дневная белизна постепенно тускнела; зимнее небо опускалось ниже, свет наливался тяжёлым золотом и длинными полосами сползал со стен в глубину коридоров. Утренний укол всё ещё удерживал худшее на расстоянии, однако первоначальная лёгкость уже истончалась, переставая казаться безусловной. Где-то под кожей собиралось знакомое беспокойство, пока ещё слишком слабое для настоящей боли, но достаточно явное, чтобы напоминать о себе всякий раз, когда Паулин позволяла себе его заметить.
По дому она бродила без определённой цели, скорее из нежелания возвращаться в собственные покои, чем в поисках чего-либо конкретного. После дней, сведённых к постели, приступам и чужому надзору, даже бесцельное движение по знакомым коридорам ощущалось возвращением пространства, которое у неё успели отнять. Слуги попадались навстречу редко и уступали дорогу раньше, чем требовалось; за закрытыми дверями продолжалась привычная жизнь дома, однако отсутствие Лирхта придавало ей странную расшатанность, словно стены, лестницы и заведённый распорядок остались прежними, а одно из внутренних креплений всё-таки исчезло. Несколько раз путь менялся без всякой причины, пока очередной поворот не вывел её к знакомой двери кабинета.
Шаг сам собой замедлился. Ручка не поддалась: перед отъездом Лирхт запер кабинет. Паулин задержалась перед замочной скважиной, и рассеянное раздражение постепенно стянулось вокруг одной-единственной мысли. Муж уехал на войну, оставив её с братом, его иглами и всей этой сомнительной семейной заботой, а напоследок ещё и запер собственную дверь. Она снова нажала на ручку, убедилась, что та не уступит, и только тогда подняла руку к волосам.
Пальцы нащупали одну из шпилек, удерживавших причёску. Вытащив её, Паулин расправила тонкий металлический стержень, присела перед замком и просунула кончик в скважину. Первые попытки отозвались лишь сухим царапаньем металла: шпилька цеплялась за внутренности механизма, выскальзывала, упиралась не туда. Приходилось вытаскивать её, слегка изгибать, снова заводить внутрь и на ощупь искать нужное сопротивление, а терпения с каждой неудачей оставалось всё меньше. Дверь, ещё недавно просто оказавшаяся на пути, незаметно превратилась в дело принципа.
После очередной попытки шпилька сорвалась и болезненно ткнула в палец. Паулин резко выдернула её из замка, выругалась сквозь зубы и осталась сидеть перед дверью, сжимая тонкий металл между пальцами.
— Да откройся ты уже, грёбаная деревяшка, — процедила она и снова полезла в скважину.
Новая попытка продержалась ненамного дольше предыдущей. Шпилька зацепилась внутри механизма, царапнула металл, выскользнула; Паулин раздражённо дёрнула её, вполголоса послала и дверь, и Лирхта вместе с его привычкой всё запирать, после чего упрямо вернулась к замку. Ещё несколько движений, ещё один тихий скрежет, и сопротивление наконец изменилось. Где-то внутри что-то уступило, следом раздался короткий щелчок. Она осторожно нажала на ручку и только когда дверь действительно подалась, позволила себе выдохнуть.
Открыв её всего на ладонь, Паулин сперва оглянула коридор. В обе стороны тянулась пустота. Выждав немного, она расширила щель ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, юркнула в кабинет и сразу потянула дверь за собой. Та почти бесшумно прикрылась, оставив коридор снаружи и скрыв её от случайного взгляда.
Внутри оказалось заметно прохладнее. Воздух стоял неподвижный, чуть сухой, пропитанный запахом старой бумаги, чернил и тёмного дерева, в которое за годы въелись каминная копоть и табачный дым. Последний держался особенно упрямо: не свежий, а давно осевший в тяжёлой ткани кресел, кожаных переплётах и шторах, смешанный с чем-то терпким, почти горьким. На письменном столе остались сложенные бумаги, несколько перьев, закрытая чернильница; рядом темнел графин, а в глубине комнаты тускло поблёскивали корешки книг. Всё выглядело так, будто кабинет покинули совсем недавно и хозяин мог вернуться в любую минуту, стряхивая снег с плеч, чтобы обнаружить постороннего у собственного стола.
Паулин задержалась у двери, пока глаза привыкали к полумраку. Вечер уже забирался в комнату, сгущаясь по углам и растягивая тени от мебели и книжных шкафов; света из окна едва хватало, чтобы различить дальнюю стену. Без скрипа пера, шелеста бумаг и голоса Лирхта кабинет казался непривычно замершим, и в этой тишине особенно отчётливо чувствовался въевшийся в ткань и дерево запах табака. Проведя пальцами по краю ближайшего кресла, она прошла к столу и остановилась возле него, разглядывая оставленные вещи уже без всякой спешки, пользуясь редкой возможностью находиться здесь одной и трогать всё, до чего обычно не позволяли добраться.
Довольная усмешка сама легла на губы. Обойдя стол, Паулин устроилась в кресле Лирхта и придвинула к себе чистый лист. Чернильница открылась с тихим стуком; обмакнув перо, она задумалась лишь на миг, после чего наклонилась над бумагой и принялась выводить строки с той нарочитой тщательностью, какой обычно удостаивались указы, договоры и прочие документы, способные испортить человеку жизнь. Буквы ложились ровно, неспешно, с выверенными отступами и особенно аккуратными завитками в заглавиях.
Да будет ведомо всякому, кому сие письмо доведётся видеть, что я, Лирхт из дома Альвескардов, по собственной воле признаю следующее.
В удостоверение сего должен я подтвердить написанное собственною рукой и печатью дома Альвескардов.
Лирхт Альвескард, собственною рукой __________________
Последнюю строку она вывела особенно старательно, оставив под подпись неприлично много свободного места. Перо легло рядом. Отыскав среди принадлежностей его печать, Паулин подтянула к себе сургуч и через некоторое время с удовлетворением прижала герб Альвескардов к нижнему краю листа. Когда оттиск застыл, бумага приобрела настолько убедительный официальный вид, что усмешка стала шире. Документ она положила точно посередине стола, развернув так, чтобы Лирхт при возвращении увидел его раньше всего остального.
Закончив с грамотой, Паулин ещё немного посидела за столом, лениво перечитывая особенно удачные места, пока внимание не зацепилось за графин. Пробка вышла с приглушённым хлопком; терпкий запах крепкого алкоголя ударил в нос. Она потянулась за стаканом и налила щедрую порцию. Первый глоток обжёг горло и заставил поморщиться, второй прошёл уже легче. Откинувшись в кресле, Паулин покрутила стакан в пальцах, посмотрела на оставленную посреди стола грамоту, затем зачем-то подняла голову к потолку. Сидеть вдруг показалось совершенно необязательным.
Стакан она забрала с собой. Сползла с кресла, опустилась на ковёр возле стола и постепенно улеглась на спину, расправив юбки как пришлось. Отсюда кабинет терял привычную строгость: тяжёлая мебель нависала непривычными линиями, балки уходили в темноту, вечерний свет цеплялся за резьбу и тускло отражался в стекле поднятого над лицом стакана. Некоторое время Паулин рассматривала сквозь него потолок, после чего отпила ещё и устроила руку с бокалом на животе.
— За тебя, дорогой супруг, — произнесла она в пустоту. — Где бы ты ни занимался своими чрезвычайно важными делами. Надеюсь, хотя бы там ты принимаешь решения получше.
Тепло от выпитого неспешно растекалось по груди и животу, смягчая остаточное напряжение дня. Она лежала неподвижно, время от времени поднося стакан к губам и снова возвращая его на живот, глядя вверх без особенного интереса к чему-либо ещё. Утренний укол пока удерживал боль достаточно далеко, чтобы о ней можно было почти не думать, хотя где-то глубже уже проступало знакомое внутреннее беспокойство. Сейчас оно оставалось лишь слабым фоном. Гораздо важнее было то, что Лирхт отсутствовал, его алкоголь находился в пределах досягаемости, а официальное свидетельство его глупости лежало на столе и терпеливо ожидало владельца.
Алкоголь и усталость сделали своё незаметно. Стакан всё реже поднимался к губам, рука постепенно расслабилась, и в конце концов он остался лежать рядом на ковре, выпустив из себя тонкую тёмную дорожку. Паулин этого уже не заметила. Сон пришёл прямо на полу, под тяжёлой тишиной чужого кабинета, без последней мысли о том, что следовало бы перебраться хотя бы в кресло.
Когда сознание снова начало собираться, за окнами давно стояла глубокая ночь. Тело затекло, холод от пола успел пробраться сквозь одежду, однако разбудило её другое. Сначала возникло тепло, странное и совершенно не связанное с её собственным состоянием; следом к нему примешалось напряжение, плотное, телесное, почти сладкое, затем короткая волна удовольствия, настолько чужая, что глаза открылись сами. Паулин осталась лежать, глядя в едва различимый потолок и постепенно узнавая знакомое присутствие. Готье не был рядом, однако через новые узы до неё доходило достаточно: возбуждение, сосредоточенность, неторопливое удовольствие от происходящего и та особенная внутренняя собранность, которую он сохранял именно тогда, когда чувствовал себя хозяином положения.
Никакой картины за этим не возникало. Ни комнаты, ни лица рядом с ним, ни отдельных движений, только ощущения, приходившие рваными всплесками и потому становившиеся ещё неприятнее. Он явно был не один. Постепенно среди общего фона проступило и другое: телесное удовольствие шло своим чередом, а внимание оставалось напряжённым, словно часть его была обращена куда-то дальше непосредственной близости, к чему-то ожидаемому. Паулин приподнялась на локте, провела ладонью по лицу и только тогда почувствовала, что собственное тело уже успело измениться. Под кожей собирался мелкий раздражающий зуд, пальцы дрожали сильнее, чем можно было списать на холод, в мышцах появилась тянущая ломота. Она села, прислонившись спиной к креслу, и глубоко вдохнула, но живот сразу стянуло резким узлом, заставив согнуться и переждать судорогу.
Утренний укол отпускал окончательно. Остаточная лёгкость исчезла так тихо, что момент её ухода невозможно было отделить от сна, зато теперь пустота внутри становилась всё ощутимее, обрастая ломотой, внутренней дрожью и тем мерзким беспокойством, которое уже не позволяло просто отмахнуться. Чужое удовольствие по-прежнему проходило сквозь узы тёплыми, редкими волнами, сталкиваясь с её собственной болью и только сильнее раздражая. Паулин закрыла глаза, прижала ладонь к животу и стиснула зубы, пока новая судорога не отпустила. Где-то в доме Готье продолжал заниматься своими делами с кем-то другим, а её тело уже слишком хорошо знало, у кого находится то единственное, что способно заставить всё это прекратиться.
Злость поднялась вместе с очередной волной ломоты. Она переждала её, навалившись ладонью на край стола, пока дрожь не ослабла настолько, чтобы можно было выпрямиться. Сквозь узы по-прежнему проходило чужое тепло, вязкое удовольствие, от которого теперь только сильнее сводило челюсть. Вытерев холодный пот со лба тыльной стороной руки, Паулин зло уставилась в темноту кабинета.
— Хер тебе, Готье, — процедила она. — Я лучше здесь кровью истеку, чем приползу к тебе за твоей дрянью. Жди дальше.
Среди письменных принадлежностей пальцы нащупали узкий нож для писем. Паулин вытащила его, повертела в руке и опустила глаза на запястье. Очередной тёплый толчок прошёл через узы. Губы дёрнулись. Лезвие коротко коснулось кожи; боль вспыхнула резко, достаточно, чтобы сбить дыхание. Руку она не убрала, только замерла, удерживая нож в пальцах и вслушиваясь в то, что придёт в ответ с другой стороны связи.
Кровь выступила тонкой тёмной полосой, но жжение почти сразу начало слабеть. Паулин нахмурилась и поднесла запястье ближе к лицу. Разошедшаяся кожа уже стягивалась на глазах, красная линия становилась всё тоньше, пока от неё не осталось лишь бледное пятно, исчезнувшее следом так быстро, будто нож вообще не касался руки. Большой палец прошёлся по тому месту, где только что была рана, затем вернулся обратно и надавил сильнее. Под ним оказалась совершенно гладкая кожа.
Почти одновременно сквозь узы прокатилось другое ощущение, заставившее её замереть уже по совершенно иной причине. Чужое удовольствие дрогнуло, смешалось с внезапным приступом веселья, а затем связь наполнилась тёплой, откровенно издевательской волной смеха. Готье смеялся, и чем дольше Паулин смотрела на целое запястье с ножом всё ещё зажатым в пальцах, тем отчётливее становилось его веселье.
Недоверие продержалось недолго. Нож снова лёг в руку, и вторая попытка последовала уже без прежней осторожности, будто первый раз мог оказаться нелепой случайностью. Боль пришла острее, кровь выступила быстрее, но результат оказался тем же: кожа сомкнулась, красная линия истончилась и растаяла, не оставив даже бледного следа. Паулин повторила это ещё раз, затем снова, всё сильнее убеждаясь в одном и том же. Каждое повреждение исчезало прежде, чем успевало стать чем-то настоящим, а по узам тем временем прокатывался смех Готье, спокойный, довольный и до омерзения уверенный.
Рука опустилась. На коже не осталось ничего, кроме размазанной крови, уже не имевшей под собой ни раны, ни боли. Паулин смотрела на собственное запястье, пока изумление не начало уступать место ярости, тяжёлой и горячей, поднимающейся изнутри вместе с ломотой, дрожью и мерзким зудом под кожей. Пальцы стиснули рукоять ножа так сильно, что побелели костяшки, а чужой смех за связью только усиливал ощущение клетки, которая за последние дни успела сомкнуться вокруг неё плотнее любых стен.
— Так вот что ты имел в виду, когда говорил, что не дашь мне умереть, — произнесла она сквозь зубы, не отрывая глаз от совершенно целой кожи. — Ты, тварь, даже это у меня отнял.
Смех не исчезал. Он продолжал проходить по узам вместе с тем же тягучим телесным удовольствием, которое разбудило её среди ночи, только теперь к нему примешалось откровенное веселье. Паулин стояла у стола, сжимая нож, а где-то в другом крыле дома источник этого чувства был совсем не призрачным.
Готье смеялся уже вслух, не прекращая того, чем был занят. Люси заметила это не сразу. Его ладонь по-прежнему удерживала её возле себя, движения оставались уверенными и неторопливыми, однако смех возник будто из ничего, а следом внимание вновь ушло в сторону закрытой двери. Через некоторое время это повторилось, и на лице Люси наконец проступило недоумение.
— Что такое? — тихо спросила она, тяжело дыша.
— Ничего, — отозвался он с остатком смеха в голосе и наклонился к ней, будто собирался вернуть происходящему прежнюю близость.
Сбитые простыни мешали устроиться удобнее, и Люси осторожно сдвинулась под ним, стараясь не нарушить заданного ритма. Щёки всё ещё горели, дыхание сбивалось, однако робость понемногу уступала почти счастливой доверчивости. Она подняла руку к его лицу, сперва нерешительно, словно всё ещё ждала разрешения на такую простую близость, и пальцы дрогнули совсем рядом с его щекой.
— Знаешь… — она запнулась, смущённо улыбнулась и всё-таки потянулась к нему. — Я так счастлива, что это именно ты. Что моя первая ночь… что я могу разделить её с тобой.
Тихий выдох коснулся её лица. До прикосновения оставалось совсем немного, когда Готье перехватил поднятую руку, отвёл её от своей щеки и прижал к постели рядом с её головой.
— Разумеется, Люси, — произнёс он с привычной мягкостью.
Несколько движений спустя его голова чуть повернулась к двери. Этого короткого жеста оказалось достаточно. Растерянность на лице Люси стала явственнее; она проследила направление, затем снова посмотрела на него, будто всё ещё надеялась найти простое объяснение, но его внимание уже опять скользило в сторону.
— Куда ты всё время смотришь?.. — спросила она тише прежнего. — Там кто-то есть?
Ответ не успел прозвучать. Из коридора донеслись неровные шаги, ручка опустилась, створка начала открываться.
На пороге показалась Паулин. Ломка успела вытянуть из неё почти всё, что ещё оставалось от утренней лёгкости: лицо стало бескровным, дыхание сбивалось, пальцы дрожали на дверном косяке, а напряжённая челюсть выдавала очередной спазм, который она пережидала стоя. Волосы растрепались после сна на полу, одежда смялась, но сознание оставалось ясным.
— Я пришла, пудель, — выговорила она сквозь зубы.
Появление Паулин мгновенно сорвало с Люси остатки растерянности. Она приподнялась на подушках и уставилась на неё, ещё не веря, что та действительно стоит в дверях, а затем лицо вспыхнуло злостью.
— Какого чёрта ты здесь делаешь?! — сорвалась она на высокий, почти визгливый крик. — Ты вообще стучать умеешь?! Просто врываешься сюда посреди ночи, когда мы… когда мы вместе! Как ты смеешь вообще сюда заходить?!
— Заткнись, — рявкнул Готье, не дав ей договорить.
Возмущение оборвалось на вдохе, когда он резко усилил движения. Люси дёрнулась под ним, пальцы судорожно стиснули смятые простыни, а вместо приготовленной новой тирады с губ сорвался невольный протяжный стон.
Очередная волна ломоты прокатилась по телу Паулин и заставила крепче ухватиться за косяк. Когда спазм понемногу отступил, она перевела дыхание, скользнула вниманием по сбившимся простыням и раскрасневшемуся лицу Люси, затем задержалась на Готье.
— Неловко, конечно, врываться, когда вы трахаетесь, — произнесла она, морщась от новой судороги. — Не хотелось бы нарушать столь трогательную близость, но мне бы дозу, пудель. Желательно до того, как меня начнёт складывать пополам прямо у тебя на пороге.
Довольная улыбка появилась на его лице сразу. Не торопясь освобождать Люси от своего присутствия, Готье протянул руку к тумбочке возле кровати, открыл дверцу и достал с внутренней полки заранее приготовленный шприц.
— Иди сюда, — произнёс он негромко.
Паулин задержалась у двери, глядя на него и на иглу с одинаковым раздражением, но всё-таки оттолкнулась от косяка. До кровати пришлось идти медленнее, чем хотелось: ломота уже разливалась по ногам, а очередной спазм на полпути сбил дыхание.
— Ну? — она выжидающе вскинула брови, переводя взгляд со шприца на Готье.
Короткий смешок сорвался у него прежде, чем он поднял шприц чуть выше, словно демонстрируя то, ради чего она всё-таки пришла.
— Я занят, любовь моя. Придётся тебе немного мне помочь, — произнёс он с явным удовольствием.
Люси вздрогнула под ним и попыталась приподняться, уже открывая рот для нового возмущения, однако Готье не дал ей даже начать: одной рукой вернул её обратно на подушки, другой накрыл рот, и слова утонули в приглушённом сердитом звуке.
Остановившись у самой кровати, Паулин застыла в раздражённом ожидании. Шприц по-прежнему оставался у Готье в руке, сам он и не думал подниматься, и выражение её лица становилось всё красноречивее.
Удовлетворение на его лице сделалось почти откровенным.
— На колени, Паулин, — произнёс он резко.
Она не сразу поверила услышанному. Брови поднялись, губы приоткрылись от потрясения, но уже в следующий миг по лицу прошла ярость. Челюсть напряглась, руки сжались в кулаки, и Паулин подалась к нему ближе, явно готовая забыть и про иглу, и про боль.
Рука уже дёрнулась вверх, когда новый спазм внезапно скрутил всё тело с такой силой, что удар так и не состоялся. Воздух выбило из груди, в животе словно затянулся тугой узел, ноги мгновенно ослабли. Попытка ухватиться за край кровати задержала падение лишь на миг: пальцы соскользнули со смятых простыней, колени тяжело ударились о пол, и Паулин согнулась, прижав руку к животу, пытаясь через судорожные вдохи переждать боль.
— Так тоже сойдёт, — довольно выдохнул Готье. — Хотя я бы предпочёл, чтобы ты сделала это сама.
Шприц снова провернулся между пальцами, и короткое движение растянуло ожидание почти невыносимо. Паулин всё ещё стояла перед ним на коленях, согнувшись после спазма и тяжело переводя дыхание, тогда как он не спешил отдавать ей то единственное, ради чего она сюда пришла. Только когда новая дрожь прошла по её рукам, Готье наклонился ближе, свободной рукой удержал за плечо и отвёл ткань рукава. Холод металла сменился уколом; поршень пошёл вниз неспешно, и Паулин успела почувствовать первое жжение прежде, чем тело начало отвечать на вещество.
Изменение пришло не сразу, а волной, развернувшейся изнутри. Сначала ослаб тугой спазм в животе, следом отпустило сведённые мышцы, перестало ломить суставы, а зуд под кожей, ещё недавно сводивший с ума, будто растворился вместе с напряжением. Паулин глубоко вдохнула и вдруг поняла, что воздух снова входит свободно. Следующий выдох получился длиннее; плечи опустились, пальцы разжались, а вслед за облегчением по телу разлилось густое тепло, слишком мягкое и приятное для простой отмены боли. Оно поднималось выше, наливало тяжестью конечности, притупляло остатки дрожи и на короткое время заставляло забыть даже о том, в каком положении она оказалась.
Через узы это же тепло почти сразу дошло до Готье. Дыхание у него сбилось, пальцы на пустом шприце задержались, и удовольствие Паулин смешалось с его собственным настолько тесно, что выражение лица стало почти болезненно довольным.
Под ним Люси снова задёргалась, пытаясь освободиться и выговорить что-то сквозь прижатую ко рту ладонь, но сопротивление уже почти не доходило до него. По узам шло совсем другое: облегчение Паулин, уходящая ломота, распускавшееся в мышцах тепло и то невольное удовольствие, которое вещество вытягивало из тела помимо её воли. Она судорожно вдохнула, опираясь рукой о край кровати, и тихий стон всё-таки сорвался с губ. Этого оказалось достаточно. Готье прикрыл глаза на один короткий вдох, а когда открыл их снова, всё его внимание уже принадлежало ей.
Движения стали тяжелее, дыхание окончательно сбилось, а волна удовольствия Паулин продолжала проходить через связь, смешиваясь с его собственным возбуждением до неразличимости. Отклик возвращался обратно, усиливая и без того дурманящее тепло, и ненависть к нему становилась почти столь же острой, как наслаждение, которое предавшее тело не позволяло отрицать. Люси всё ещё пыталась отстраниться, но он удерживал её на месте, пока напряжение не дошло до предела.
Тело Готье на миг напряглось, дыхание сорвалось на тяжёлый, почти хриплый выдох, и по узам к Паулин ударила короткая плотная волна разрядки, наложившись на собственный приход так тесно, что она невольно зажмурилась. Только после этого ладонь наконец убралась с лица Люси. Та резко отвернулась, хватая воздух, а он ещё немного оставался неподвижным, будто всё происходившее с ней уже окончательно отошло на второй план.
Следующее движение оказалось почти деловым. Освободив Люси, Готье перехватил её за плечо и без особой церемонии столкнул с постели. Простыня потянулась следом, сбившись у ног, и она едва успела удержать край у груди, прежде чем оказалась на полу.
— Проваливай.
Губы Люси задрожали раньше, чем удалось выдавить хоть звук. Слёзы хлынули сразу, дыхание сбилось, слова захлебнулись в первом же всхлипе; она торопливо подтянула к себе простыню, пытаясь прикрыться и одновременно собрать с пола разбросанную одежду.
У кровати раздался короткий смешок. Паулин попыталась его сдержать, но это только ухудшило положение: хохот прорвался снова, громче прежнего, и ей пришлось упереться ладонью в пол, чтобы не завалиться набок.
— Ты… ты меня использовал! — Люси сорвалась на крик, захлёбываясь слезами. — Всё это время… ты просто использовал меня!
Смех Паулин стал почти истерическим.
— Ты только сейчас поняла? — выговорила она наконец, с трудом переводя дыхание.
Надрывный крик вызвал у Готье лишь усталое движение плеч. Он поднялся с постели и, больше не обращая внимания на рыдающую Люси, потянулся за разбросанной одеждой. Оказавшись перед Паулин во весь рост, стал последней каплей для её и без того расшатанного веселья. Она без всякого стыда скользнула по нему вниманием, попыталась прикрыть рот тыльной стороной ладони, но только снова расхохоталась. После всего, что происходило этой ночью, воспринимать его серьёзно в таком виде уже не получалось.
Натянув брюки, Готье принялся застёгивать рубашку и лишь тогда заметил, что Люси всё ещё сидит у кровати, завернувшись в простыню и захлёбываясь слезами. Сухое недоумение мелькнуло на лице так отчётливо, словно он не мог понять, почему проблема, которую уже счёл решённой, по-прежнему занимает место в комнате.
— Ты всё ещё здесь? — спросил он наконец.
Люси застыла у кровати, будто последняя реплика окончательно выбила из неё всё, кроме слёз и бессильной злости. Простыня дрожала в стиснутых пальцах; она перевела дыхание, поднялась и обвела их обоих тяжёлым, ненавидящим взглядом, сперва Готье, затем Паулин. Та уже начинала успокаиваться, но одного этого оказалось достаточно, чтобы улыбка снова дрогнула.
Так ничего и не сказав, Люси резко развернулась к двери. В спешке босая ступня попала в волочившийся по полу край простыни; она пошатнулась, едва удержалась на ногах и раздражённо дёрнула ткань выше, прижимая её к груди. Пара быстрых шагов, судорожно опустившаяся ручка, распахнувшаяся створка, и через секунду за ней остался только резкий хлопок двери да затихающий в коридоре топот.
Когда шаги окончательно стихли, Паулин поднялась с пола и без всякого изящества плюхнулась в ближайшее кресло. Спинка приняла её почти целиком; она откинула голову, довольно улыбнулась и зажмурилась, наслаждаясь редким состоянием, когда ничего не болело и тело наконец перестало требовать от неё невозможного. Затем, не открывая глаз, подняла руку и дважды лениво свела указательный и средний пальцы у губ привычным жестом человека, который просит закурить.
Повторять не пришлось. Закончив застёгивать брюки, Готье сунул руку в карман и достал две табачные скрутки. Одну сразу оставил себе. Краем он поймал пламя ближайшей свечи, затянулся, пока табак не занялся ровным жаром, и выпустил первый дым в сторону. Вторую скрутку протянул Паулин. Она приняла её, не меняя расслабленной позы, зажала между губами и чуть приподняла подбородок, ожидая огня.
Вместо этого Готье подошёл ближе. Наклонился к креслу, удерживая собственную скрутку между губами, и Паулин пришлось слегка податься ему навстречу. Тлеющие концы встретились; она втянула воздух, позволяя жару перебраться на её табак, и на короткое время они оказались почти вплотную друг к другу, разделённые лишь тонкой струйкой дыма и двумя скрутками, соприкасавшимися между их губами. Когда край наконец вспыхнул красным, Паулин отстранилась первой, глубоко затянулась и снова прикрыла глаза. Готье выпрямился с таким спокойствием, будто только что не устроил между ними нечто подозрительно похожее на поцелуй.
Ещё одна затяжка прошла медленнее. Дым вышел тонкой струёй, Паулин окончательно растеклась в кресле под отпускающей тяжестью прихода и стряхнула пепел прямо на пол, даже не подумав искать пепельницу.
— Дерьмовый тройничок, Готье, — протянула она, посмеиваясь. — Тебе каким-то образом удалось не удовлетворить ни одну женщину. Вернись к руке. Она хотя бы менее требовательна.
Спокойная затяжка стала единственным ответом на насмешку. Дым задержался у лица Готье, прежде чем рассеяться в воздухе; сверху вниз он смотрел с той ленивой удовлетворённостью, которую её попытки задеть только усиливали.
— Разве? — протянул он. — Мне показалось, тебе всё очень даже понравилось.
В ответ последовал совершенно невозмутимый кивок. Пепел снова осыпался на пол, скрутка вернулась к губам, а довольная улыбка стала только шире.
— Очень. Особенно финальная часть представления, где бедная Люси наконец выяснила, чего именно стоит её первая любовь. — Паулин тихо хмыкнула. — Ради такого зрелища я почти готова простить тебе всё остальное.
Колкость не задела его ни на йоту. Напротив, по лицу медленно расползлась нехорошая ухмылка, слишком довольная и слишком понимающая, словно за её оскорблениями он слышал нечто совсем иное. Готье сделал ещё одну затяжку, оставив ответ при себе; дым скользнул между ними и растворился под потолком.
За окнами ночь уже начинала редеть. Чёрное стекло понемногу наливалось холодной синевой, очертания заснеженного двора проступали из темноты, а над дальними крышами легла первая бледная полоса предрассвета. Дом ещё спал, не подозревая ни о слезах, оставшихся где-то в коридоре, ни о табачном дыме в спальне, ни о том, какой странной милостью закончилась эта ночь.
[1] Моя дорогая.
Холод сильнее всего чувствовался в плече, которым Шион во сне приваливалась к стене: влага медленно проходила сквозь одежду, рука постепенно немела почти до самых пальцев, и после каждого пробуждения приходилось отстраняться от камня и несколько раз сжимать ладонь, дожидаясь, пока вернётся чувствительность. Стоило немного изменить положение, как переставший давить в спину выступ сменялся другим, не менее острым, а сырость, проступавшая между швами кладки, постепенно пропитывала ткань и снова заставляла двигаться. Попытки устроиться удобнее Шион оставила уже давно и теперь сидела, подтянув одну ногу к себе, у относительно сухого участка стены, хотя даже здесь время от времени приходилось менять позу и разминать затёкшие мышцы. Тусклый свет факела проникал через небольшое зарешеченное окошко в верхней части двери и ложился на каменный пол неровным рыжеватым пятном, иногда вздрагивавшим от сквозняка вместе с тенями на стенах. Внутри оставалась полутьма, к которой глаза давно привыкли; на противоположной стене проступала глубокая трещина, рассёкшая несколько рядов кладки, темнели влажные швы, у одного из камней неровно белел отколотый край.
Взгляд скользнул ниже и почти сразу зацепился за то, что Шион предпочитала не замечать, хотя полностью избавиться от его присутствия всё равно не удавалось. Две низкие металлические миски по-прежнему стояли там, куда Готье поставил их после первого её пробуждения, достаточно близко, чтобы оставаться на краю зрения даже тогда, когда она намеренно смотрела в другую сторону. Тогда вода ещё была прозрачной, а над жидкой похлёбкой поднимался слабый пар. Он принёс всё сам, молча опустил посуду прямо на камень перед ней, не оставив ни ложки, ни кружки, и одного взгляда на еду у её ног оказалось достаточно, чтобы понять смысл этого жеста. Шион проводила его до самой двери, дождалась щелчка замка и лишь затем снова посмотрела вниз. Есть или пить ей не требовалось уже очень давно, однако человеческие привычки она сохраняла охотно, как сохраняла тёплую постель, чистую одежду, хорошее вино и множество других удобств, без которых её тело прекрасно могло существовать. Почти вся её жизнь среди людей прошла в доме, где подобные мелочи подчинялись заведённому ею порядку: воду подавали свежей, пищу горячей, одежда оказывалась приготовлена прежде, чем она успевала о ней вспомнить. Теперь тот же человеческий быт предстал перед ней с другой стороны, и это вызвало скорее холодное любопытство, чем оскорбление. Шион подняла миску с водой, сделала несколько глотков, затем попробовала похлёбку прямо с края, как пришлось бы есть тому, кому никто не счёл нужным оставить приборы. Вкус оказался пресным, жирным и неприятным, но вызвал лишь короткую гримасу; куда сильнее занимало само открытие, насколько по-разному выглядят одни и те же человеческие привычки в зависимости от того, кому прислуживают, а кого заставляют обходиться тем, что бросили перед ним.
Больше к оставленному она не возвращалась. Вода постепенно помутнела, собирая на поверхности пыль, похлёбка остыла и загустела, затем сверху появилась склизкая сероватая плёнка, а по краям проступила тёмная подсохшая корка. Кислый запах становился с каждым разом тяжелее и слаще, смешивался с сыростью неподвижного воздуха и теперь при глубоком вдохе оставлял мерзкий привкус даже на языке. Во время следующих визитов Готье видел всё это, но ни разу не убрал посуду и не принёс ничего свежего; он приходил ради другого, и потому миски продолжали стоять у стены, постепенно становясь для Шион единственным заметным изменением в темнице, где не было ни окон, ни дневного света, ни чего-либо ещё, по чему можно было бы понять, сколько времени прошло с тех пор, как за ней впервые закрылась эта дверь.
После нескольких таких приходов последовательность звуков уже отпечаталась в памяти почти наизусть. Сначала где-то за пределами темницы тяжело открывалась дверь, отделявшая нижний коридор от остального дома, затем по камню проходили шаги, приближаясь постепенно, пока не останавливались возле её камеры. Когда-то ей не понадобилось бы ничего из этого: чужое присутствие ощущалось задолго до появления самого человека, и Готье она узнала бы ещё прежде, чем он спустился сюда. Теперь за стенами не чувствовалось ничего. Пространство словно обрывалось там, где заканчивалось собственное тело, оставляя ей только слух, зрение и раздражающую необходимость ждать, пока тот, кто идёт, сам выдаст себя.
Протяжный скрип дальней двери где-то в глубине коридора заставил её лишь прикрыть глаза. Вслед за лязгом металла по камню потянулись неторопливые шаги, время от времени замиравшие у других дверей и снова продолжавшиеся дальше.
— Уродец всё-таки вернулся, — негромко протянула Шион, не меняя позы. — Жаль. Я уже начала надеяться, что, пока тащил сюда очередной шприц, ты свалился с лестницы, раскроил себе череп о ступеньку и наконец принёс этому дому хоть какую-то пользу.
Шаги после этих слов стихли. Привычной насмешки не последовало, и затянувшееся молчание заставило её открыть глаза и посмотреть на зарешеченное окошко.
— Кто здесь? — донёсся из коридора незнакомый мужской голос, а следом подошва шаркнула по камню, когда стоявший снаружи развернулся на звук.
Пальцы перестали разминать онемевшую кисть. Упершись ладонью в стену, Шион поднялась, но ноги почти сразу подвели, колени дрогнули, и плечо пришлось сильнее прижать к кладке. До двери она добралась, ведя рукой по камню, затем вцепилась в прутья и перенесла на них часть веса.
— Здесь, — отозвалась она, подтягиваясь выше и всматриваясь в коридор.
Шаги приблизились, напротив окошка возник тёмный силуэт, но стражник, наклонившись к решётке, лишь недовольно сощурился.
— Ни черта не видно, — пробормотал он и, отступив к стене, снял с держателя факел.
Огонь качнулся от резкого движения, рассыпав по камню рваные тени, и приблизился к решётке настолько, что жар коснулся лица. Шион прищурилась, крепче сжимая прутья, пока рыжий свет скользил по спутанным волосам, грязной одежде и осунувшимся чертам. Несколько секунд стоявший снаружи молча разглядывал её, постепенно подаваясь ближе; взгляд задержался на глазах, скользнул по скулам и снова поднялся к лицу, а настороженность медленно уступила узнаванию.
— Твою мать… госпожа Бернсайд? — выдохнул стражник, так и не опустив факел. — Так вот куда вы пропали.
— Убери его уже, — процедила она, отпуская одну руку от прутьев и заслоняя глаза ладонью. — Ты меня слепишь.
Пламя наконец ушло в сторону. Несколько раз моргнув, Шион снова посмотрела наружу и увидела, как тот переводит взгляд с неё на тяжёлый замок, затем на коридор за собственной спиной. Любопытство продержалось недолго; губы поджались, факел вернулся в железный держатель с коротким сухим звоном, а сам стражник уже чуть отступил от двери.
— Не знаю, что вы здесь делаете, госпожа, — проговорил он, поглядывая в сторону коридора. — Кто вас сюда посадил, тот пусть и разбирается. Я двери проверил, вас не видел.
Развернувшись, стражник пошёл дальше тем же неторопливым шагом, с каким обходил остальные камеры. Удаляющиеся шаги заставили её сильнее навалиться на решётку; слабость уже тянула руки вниз, но пальцы лишь крепче сомкнулись на прутьях.
— Стой! — окликнула Шион, заставив стражника замедлиться. — Позови Лирхта. Слышишь? Найди его и скажи, что я здесь.
Посреди коридора шаги снова стихли; он оглянулся через плечо, однако обратно не пошёл.
— Господина Лирхта здесь нет, — бросил он, уже поворачиваясь уходить. — Пару дней как уехал. Когда вернётся, понятия не имею.
Пальцы на прутьях замерли. Лирхта не было уже несколько дней, и за это время рядом с Паулин оставался Готье. Шион едва заметно втянула воздух, собираясь окликнуть стражника снова, но взгляд задержался на его спине: ещё одно требование, ещё одна причина задержаться здесь, и он просто уйдёт.
— Хорошо, — произнесла она после короткой паузы, позволяя рукам чуть сильнее принять вес ослабевшего тела. — Тогда принеси мне хотя бы что-нибудь поесть. Не знаю, сколько дней здесь сижу. Есть уже хочется.
Недовольная складка легла между бровей, взгляд метнулся к дальней двери.
— Не, ничего приносить не буду, — отрезал стражник, прислушавшись к тишине за лестницей. — Задержусь здесь, кто-нибудь заметит. Потом ещё объясняй, чего я возле камер торчал.
Он уже сделал шаг прочь, когда голос за спиной стал тише.
— Мы можем договориться, — Шион приблизила лицо к решётке, не повышая голоса. — Подойди ближе. Не буду же я орать об этом на весь этаж.
Шаг оборвался. Стражник постоял к ней спиной, будто решая, стоит ли вообще продолжать разговор, затем медленно оглянулся; взгляд задержался на её лице, скользнул по пустым рукам и вернулся обратно.
— Договориться? — переспросил он, уже заметно заинтересовавшись. — Чем же вы со мной расплатитесь, госпожа?
— Вернись, узнаешь, — отозвалась Шион тише и чуть отступила от окошка.
На этот раз он помедлил дольше, но всё же повернул обратно. Подошёл к двери, бросил быстрый взгляд вдоль коридора и наклонился к решётке, ожидая продолжения; в тот же миг руки проскользнули между прутьями, пальцы сомкнулись на вороте и рванули его ближе прежде, чем он успел отшатнуться.
— Может быть, ты хотел бы провести немного времени с госпожой Бернсайд? — произнесла она почти вполголоса, удерживая его возле самой решётки. — Видишь ли, мне очень хочется поесть, а предложить тебе здесь больше особенно нечего…
Последние слова растянулись едва заметно, и Шион понемногу разжала пальцы на его вороте, не отстраняясь от решётки. Несказанное осталось между ними само; стражник задержал на ней взгляд уже иначе, чем прежде, и этого оказалось достаточно.
Взгляд метнулся в сторону лестницы, потом вернулся к ней; сомнение ещё держалось на лице, но рука уже легла на связку ключей у пояса.
— Ладно, — пробормотал стражник, подходя к двери. — Только быстро.
Связка негромко звякнула у пояса. Перебрав несколько ключей, стражник наконец вставил нужный; замок тяжело провернулся, следом с глухим скрежетом подался засов. Прежде чем потянуть дверь на себя, он ещё раз посмотрел через окошко.
— Только не вздумай ничего выкинуть, — предупредил он, оставляя ладонь на ручке. — Дёрнешься куда не надо, сразу запру обратно.
Дверь приоткрылась, впуская в темницу свет из коридора, и Шион отступила от неё, насколько позволяли ослабевшие ноги. Обе ладони поднялись перед собой, пустые и раскрытые, а на губах мелькнула едва заметная усмешка.
— Видишь? — произнесла она тихо, делая ещё шаг назад. — Совершенно беззащитна.
Сделав ещё шаг внутрь, стражник прикрыл за собой дверь, не запирая её, и приблизился уже без прежней осторожности. Ладонь легла Шион на плечо, разворачивая спиной, другая толкнула между лопаток, заставив приблизиться к стене; ослабевшие ноги не успели удержать равновесие, и она упёрлась ладонями в холодный камень, тяжело выдохнув сквозь стиснутые зубы. Ни возражения, ни попытки обернуться не последовало. Только пальцы медленно расправились на кладке, будто всё внимание уходило на то, чтобы не позволить коленям снова подогнуться.
Позади зашуршала одежда. Уверившись, что сопротивления не будет, стражник перестал следить за каждым её движением и потянулся к поясу; звякнула пряжка, ткань тяжело скользнула вниз, а следом его руки уже легли на подол её платья, торопливо собирая его выше. Шион не обернулась. Ладони оставались распластаны по холодному камню, голова чуть опустилась, дыхание постепенно становилось тяжелее, пока взгляд без всякой спешки проходил по стене перед ней, задерживаясь на знакомой трещине и неровном отколотом крае камня.
Когда стражник придвинулся вплотную, плечи напряглись сильнее, но больше ничего не изменилось. Ни протеста, ни попытки остановить его не последовало; она просто стояла, продолжая смотреть перед собой, пока отвращение медленно уплотнялось внутри, переставая быть вспышкой и превращаясь в холодную, почти неподвижную ненависть.
Каждое чужое прикосновение отзывалось желанием развернуться и вцепиться ему в горло, но пальцы лишь сильнее прижимались к кладке, удерживая тело на месте вместе с яростью, которой пока нельзя было позволить вырваться наружу. Резкий шлепок по ягодице всё-таки пробил эту неподвижность: Шион вздрогнула и обернулась через плечо, бросив на него такой откровенно недовольный взгляд, что на лице стражника расползлась самодовольная ухмылка.
— Ну каково, госпожа? — протянул он, явно наслаждаясь тем, что теперь может позволить себе подобный тон. — За миску еды со стражником лечь пришлось. Не так, небось, у Бернсайдов кормят?
Челюсть едва заметно напряглась. Шион задержала на нём тяжёлый взгляд ещё на секунду, затем отвернулась обратно к стене, не произнеся ни слова. Пальцы медленно разжались на кладке и сместились ниже, а взгляд снова остановился на трещине и отколотом крае камня.
Движения за спиной участились. Шион стиснула зубы, однако удержать дыхание ровным уже не удавалось, и вместе с очередным резким выдохом сквозь сомкнутые губы прорвался короткий, сдавленный стон. Губы тут же сжались плотнее, взгляд потемнел; стражник же услышал в этом совсем не то, что происходило с ней, и заговорил уже с откровенным довольством.
— Досадно только, рассказать никому нельзя, — проговорил он, явно развлекаясь собственной мыслью. — Вот бы ребята из караула удивились, узнав, кого мне сегодня довелось трахнуть.
Короткий сдавленный выдох сорвался сквозь зубы; уголок рта дёрнулся в злой, почти болезненной усмешке, и только после этого Шион снова чуть повернула голову через плечо.
— Прелестно, — процедила она, смерив его тяжёлым взглядом. — Гордись этим. Если доживёшь до старости, будет что внукам рассказать.
Смех раздался сразу, громкий и довольный; стражник мотнул головой, ничуть не задетый её тоном.
— До внуков доживу — непременно расскажу, — отозвался он, всё ещё посмеиваясь. — К тому времени поздно будет кому-нибудь мне рот затыкать.
Движения за спиной стали ещё резче и сбивчивее; сквозь стиснутые зубы у Шион вырвался ещё один короткий, задавленный звук. В ответ послышался довольный смешок, быстро оборвавшийся тяжёлым дыханием. Прежняя насмешливая болтовня стихла сама собой; остались только шорох одежды, неровные выдохи у самого её затылка и всё более беспорядочные толчки, от которых приходилось напрягать ноги, удерживая себя у стены. Шион молчала, лишь сильнее стискивая челюсти, пока тянувшиеся мучительно долго секунды наконец не начали складываться в очевидное приближение конца.
В какой-то момент тело стражника резко напряглось, дыхание оборвалось, а затем он обмяк и над самым её плечом прозвучал долгий, удовлетворённый выдох. Постояв так ещё немного, он отпустил задранный подол и наклонился к спущенным брюкам, чтобы потянуть их обратно вверх.
Пока за спиной шуршала ткань, пальцы Шион скользнули к отколотому краю камня и вцепились в узкую щель возле него. Первый рывок лишь расшатал небольшой обломок; из шва посыпалась крошка, старый раствор сухо затрещал. Она дёрнула сильнее, чувствуя, как дрожат ослабевшие пальцы и шероховатый край сдирает кожу. Камень размером с ладонь наконец вышел из кладки вместе с комьями извести. Стражник всё ещё возился с брюками и успел лишь вскинуть голову на звук.
Разворот едва не стоил ей равновесия, но рука уже пошла по короткой дуге. Острый край врезался сбоку в шею, выбив из стражника захлебнувшийся хрип; он дёрнулся, отшатнулся от стены к середине камеры и прижал ладонь к месту удара. Обломок чуть не выскользнул из пальцев, однако Шион успела перехватить его крепче. На лице напротив исчезло прежнее довольство, а взгляд поднялся на неё с запоздалым, ошеломлённым пониманием.
Второй удар пришёл почти без замаха. Острый край камня врезался в висок, и стражника резко повело в сторону; ноги подломились, взгляд потерял фокус, однако, падая, он ещё успел вслепую вцепиться в платье Шион и рвануть её за собой. Ткань натянулась, потащив следом; она едва переступила ногой и удержалась на дрогнувших коленях. Хватка уже слабела, пальцы соскальзывали, но мужчина всё ещё пытался подтянуться.
Короткий третий замах потребовал последних сил. Камень снова ударил в тот же висок; тело дёрнулось, пальцы окончательно разжались, выпуская смятую ткань, и стражник тяжело осел на пол. Несколько тяжёлых вдохов Шион просто смотрела вниз, удерживая окровавленный обломок в руке, пока последняя судорога не прошла по его ноге и не стихла.
Густой плевок пришёлся ему прямо в лицо. Уголок рта едва заметно дёрнулся.
— Какая досада, — процедила она. — До внуков ты всё-таки не дожил.
Колени дрогнули, когда пришлось опуститься рядом с телом. Камень выпал из ладони на пол, а пальцы уже потянулись к поясу стражника и выдернули из ножен короткий клинок. Вес оружия неприятно отозвался в ослабевшем запястье, но рукоять легла в ладонь надёжнее камня. Подняться удалось только со второй попытки; переждав короткий приступ дурноты, Шион выпрямилась и посмотрела на приоткрытую дверь. За порогом по-прежнему тянулся пустой коридор, освещённый редкими факелами. Она шагнула наружу, не оборачиваясь на оставшееся в темнице тело.
В восточном крыле тот же день тек куда медленнее. Библиотека оставалась почти безлюдна; свет из высоких окон ложился на пол широкими бледными полосами и постепенно растворялся между стеллажами, где тишину нарушали лишь шелест переворачиваемых страниц да редкое потрескивание огня. У длинного стола лежали раскрытые фолианты, несколько листов с выписками и серебряный нож для бумаги, оставленный поперёк строки; дальше строгий порядок комнаты понемногу смягчался, кресла собирались вокруг низкого столика, а диван у стены словно выпадал из общей геометрии библиотеки, превращая её дальнюю часть в почти домашнее пространство.
Там и устроилась Паулин, полулёжа среди подушек с Эстер на сгибе руки и раскрытой книгой в другой. Девочка почти целиком скрывалась в светлом одеяле, только лицо и маленькая ладонь время от времени появлялись среди складок ткани, когда она сонно шевелилась у материнской груди. Чтение подстраивалось под неё само собой: взгляд проходил несколько строк, останавливался при малейшем движении, рука чуть меняла положение, после чего страницы снова начинали шелестеть.
В кресле напротив устроилась Гертруда с начатым шитьём на коленях. Игла двигалась неторопливо, оставляя на ткани ровные стежки, однако глаза время от времени поднимались от работы и возвращались к дивану, особенно когда Эстер начинала шевелиться на руках у матери. На низком столике между ними остывала чашка, к которой Паулин за всё это время едва притронулась. Внимание Гертруды не было ни тревожным, ни назойливым; за последние недели оно стало привычным продолжением заботы о ребёнке и самой Паулин, слишком склонной замечать собственные неудобства лишь тогда, когда они уже превращались в проблему.
Книга опустилась чуть ниже, когда Эстер снова нахмурилась во сне, будто услышанное уже успело вызвать у неё первые возражения. Тёплого лба коснулся короткий поцелуй; край одеяла лёг обратно под подбородок, и, убедившись, что девочка не проснулась, Паулин отыскала оставленную строку. Палец скользнул вдоль выцветшей вязи, задержался у потемневшей от времени буквицы, после чего чтение продолжилось прежним негромким голосом.
— …к вечеру четвёртого дня сэр Рейнар достиг владений покойного графа. Над воротами всё ещё висел его герб, хотя после смерти хозяина никто из рода не возвращался в замок, — на последних словах Паулин зевнула, не отрывая глаз от страницы, и нехотя перевернула лист.
Тихий шорох ткани отозвался из кресла напротив. Гертруда подняла голову от шитья, заметила её откровенно скучающее выражение и едва заметно улыбнулась, прежде чем снова вернуться к работе.
— …леди Аделин встретила его в малой капелле, всё ещё в трауре по погибшему жениху, и отказалась назвать своё имя прежде, чем незнакомец снимет перчатку и покажет знак, ради которого покойный граф некогда обещал ему руку дочери, — следующая строка прозвучала ещё медленнее; к её окончанию в голосе осталось почти одно терпение.
Чтение постепенно сошло на нет. Паулин опустила книгу чуть ниже и присмотрелась к Эстер: хмурое выражение исчезло, дыхание стало глубже и ровнее, маленькое тело окончательно расслабилось у неё на руке. Решив, что дочь наконец провалилась в более крепкий сон, она осторожно свела страницы вместе и потянулась к низкому столику, однако едва книга начала покидать её руку, как лицо Эстер снова сморщилось. Тихое сопение сменилось недовольным всхлипом, а тот почти сразу разросся в плач. Рука остановилась на полпути. Тяжело выдохнув, Паулин вернула книгу обратно и раскрыла на прежнем месте.
— Ладно, — протянула она, снова устраивая книгу в руке и бросая на Эстер короткий укоризненный взгляд, в котором раздражения было куда меньше, чем покорности обстоятельствам. — Ещё немного. Только потом без возмущений.
Бумага вновь зашелестела под пальцами, голос оставался ровным и всё более рассеянным, а события старой повести тянулись с такой обстоятельностью, будто сам сэр Рейнар намеревался провести у стен замка остаток своей жизни. Паулин читала уже почти машинально, лишь изредка задерживаясь на очередном особенно многословном обороте, пока палец не остановился между страницами, а глаза не сузились от внезапно пришедшей куда более практичной мысли.
— Ого… а что это тут у нас? — протянула она с притворным любопытством и, не дав Эстер возможности возразить против столь вопиющего нарушения повествовательного порядка, сразу перелистнула книгу почти к самому концу.
Игла в руках Гертруды остановилась. Та медленно подняла голову и посмотрела поверх шитья с таким безмолвным осуждением, будто только что стала свидетельницей преступления против всех признанных способов воспитания младенцев.
— Что? — в голосе прозвучало почти невинное возмущение. — Она всё равно не понимает. Сейчас прочитаем конец и сделаем вид, что так и было.
Гертруда лишь махнула ладонью, оставляя этот педагогический произвол на её совести, и снова склонилась над шитьём. Получив безмолвное разрешение продолжать безобразие, Паулин довольно вернулась к открытой последней странице. Только теперь среди ровных печатных строк бросилась в глаза приписка у нижнего края: чернила были темнее, буквы уже и резче, явно оставленные другой рукой. Подобные пометки в старых книгах встречались достаточно часто, чтобы не заслужить особого внимания, поэтому палец бездумно лёг к началу приписки.
— …счастливый конец, должно быть, придуман из жалости, ибо неверная леди, привыкшая убегать от того, кому принадлежит, едва ли заслуживает дожить до последней страницы. Если однажды она всё же пожелает узнать, чем заканчивается её история, ей придётся наконец научиться… — голос оборвался посреди фразы.
Скука уходила с лица медленно, вытесняемая смыслом оставленных строк. Губы сжались, пальцы сильнее придавили край книги, а глаза застыли на знакомом почерке, пока в выражении не проступила холодная, уже вполне узнаваемая злость. Шорох иглы напротив тоже прекратился; Гертруда подняла голову, уловила перемену в лице Паулин и лишь затем перевела глаза на последнюю страницу. Услышанного оказалось достаточно, чтобы смысл чужой приписки сложился без всяких пояснений.
Край переплёта тихо хрустнул под пальцами, но больше ничто не выдало того, насколько быстро поднималась ярость. Паулин закрыла книгу и осторожно поднялась с дивана. Эстер легла на освободившееся место между подушками почти без движения; одеяло было подтянуто к самому подбородку, ладонь задержалась у маленького плеча, проверяя, не потревожен ли её сон. Только после этого она выпрямилась, всё ещё слишком спокойная для того, что уже читалось в её лице.
— Куда вы? — Гертруда отложила шитьё, провожая её глазами.
— К тому, кто позволил себе дописать эту повесть, — произнесла Паулин ровно, перехватывая книгу удобнее.
Не взглянув больше ни на Гертруду, ни на ребёнка, она вышла из библиотеки и тихо прикрыла за собой дверь. Первые шаги пришлось намеренно замедлить: ярость уже поднималась слишком быстро, горячо и почти осязаемо, а вместе с ней натягивалась та самая связь, через которую Готье слишком легко улавливал резкие перемены в её состоянии. Позволить ему почувствовать приближение означало подарить лишнее время на подготовку. Дыхание постепенно выровнялось, пальцы перестали стискивать переплёт, лицо вернулось к привычной холодной неподвижности; всё, что хотелось сделать с автором чужого окончания, пришлось затолкнуть глубже, оставив снаружи лишь ровное раздражение, достаточно привычное, чтобы не вызвать подозрений.
Лестница широким пролётом уходила вниз, от восточного крыла к первому этажу. Паулин спускалась без спешки, держа книгу у бедра; встречные слуги молча уступали место у перил и проходили дальше, не находя в её неторопливости ничего необычного. Чем ближе становился нижний этаж, тем крепче приходилось удерживать злость внутри, не позволяя ей прорваться раньше времени, и только когда впереди показался коридор, ведущий к лаборатории, пальцы вновь плотнее сомкнулись на переплёте.
Дверь открылась почти беззвучно. За длинным рабочим столом Готье сидел к ней спиной, склонившись над записями; рядом поблёскивало стекло расставленных в строгом порядке флаконов, перо неторопливо двигалось по бумаге. Тихий щелчок створки он, разумеется, услышал, однако оборачиваться не стал. Лишь чуть выпрямился, будто присутствие за спиной подтвердило именно то, чего он ожидал.
— Всё-таки смирилась, милая? — уголок губ едва заметно дрогнул, пока он выводил последнюю строку. — Боюсь разочаровать: за новой дозой ты пришла рановато. Придётся немного потерпеть.
Шаги приблизились спокойно, без той резкости, которая могла бы его насторожить, и только когда они остановились совсем рядом, перо замерло над бумагой. Готье чуть повернул голову, затем начал разворачиваться всем корпусом, и книга сорвалась с места короткой тяжёлой дугой. Переплёт с сухим, плотным ударом пришёлся прямо по лицу; кресло дёрнулось назад, бумаги на столе съехали в сторону, а недавняя усмешка исчезла прежде, чем он успел разобраться, чем именно его ударили.
Голова невольно отвернулась вслед за ударом. Выпрямившись, Готье опустил глаза на книгу в её руке, узнал знакомый переплёт и только потом посмотрел на Паулин. Понимание проступило почти сразу: губы дрогнули, в глазах мелькнуло откровенное веселье, тихий смешок вырвался прежде, чем он успел его сдержать, и вскоре уже перешёл в настоящий смех. Он откинулся на спинку кресла, всё ещё поглядывая на книгу, будто собственная приписка, вернувшаяся к нему столь выразительным способом, показалась куда забавнее самого удара.
Смех оборвался вместе с резким движением её руки. Книга полетела в камин, ударилась переплётом о полено и раскрылась прямо в огне; пламя тут же ухватилось за сухую бумагу, побежало вдоль нижних краёв, стягивая их чёрной ломкой каймой. Паулин проводила страницы глазами лишь до тех пор, пока огонь не добрался до последнего листа с припиской, после чего резко повернулась обратно и жёстко упёрла палец ему в грудь.
— Смешно тебе, свинья? — палец сильнее вдавился в ткань, тогда как голос, напротив, становился всё тише. — Свои старые обиды можешь носить при себе сколько угодно, но вплетать их в то, что касается моей дочери, ты не посмеешь. Я читала ей повесть, а не твой очередной способ напомнить мне о прошлом.
Улыбка на его лице не исчезла, только застыла, утратив прежнее веселье. Челюсть чуть напряглась, пальцы медленно легли на край стола; вспышку раздражения он задавил прежде, чем она получила хоть сколько-нибудь откровенное выражение.
— Почему же? — голос остался ровным, почти учтивым. — По-моему, ребёнку полезно с самого рождения знать правду о матери: она удивительно легко оказывается доступна всякому, кто вовремя протянет руку.
Последние слова не вызвали новой вспышки. Напротив, напряжение в её лице начало понемногу уходить, уступая чему-то куда более неприятному. Палец отступил от его груди, голова чуть склонилась набок, а на губах медленно проступила мягкая, почти ласковая улыбка, будто за нанесённым оскорблением она вдруг обнаружила нечто гораздо более занятное.
— Кажется, я поняла, в чём дело, Готье, — протянула Паулин, разглядывая его с откровенным любопытством.
Бровь напротив слегка поднялась. Раздражение всё ещё держалось в напряжённой линии рта, однако поверх него проступил вопросительный интерес, и этого оказалось вполне достаточно.
— Может, всё дело в том, что это не твой ребёнок? — улыбка стала чуть шире, хотя голос сохранил прежнюю почти нежную мягкость. — Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь однажды назвал тебя отцом? Обидно, наверное, когда неверная леди всё-таки родила, только не от тебя.
Кресло резко отъехало назад. Готье поднялся одним движением и перехватил её прежде, чем между ними успела возникнуть дистанция; толчок отбросил Паулин к стене, спина глухо встретилась с камнем, а следом обе руки оказались подняты по сторонам от тела. Пальцы сомкнулись на запястьях уже без прежней осторожности, удерживая с такой силой, что за ровным выражением лица всё явственнее проступала сорванная ею выдержка.
— На твоём месте я бы всё-таки научился вовремя закрывать рот, — произнёс Готье тихо, сильнее сжимая её запястья. — Тебе сейчас слишком многое приходится получать из моих рук, чтобы так старательно портить мне настроение.
Вместо ответа Паулин лишь откинула голову к холодному камню и расхохоталась, даже не пытаясь освободить руки. Смех вышел лёгким, почти счастливым, совершенно несообразным ни его хватке, ни положению, в котором она оказалась.
— Как же всё-таки великолепно тогда работали травы Шион, — выдохнула она сквозь смех, опуская голову и снова глядя ему в лицо. — Надо будет всё-таки поблагодарить её. Представь, какая могла случиться досадная ошибка.
Её смех ещё не успел стихнуть, когда пальцы на запястьях сжались сильнее, а на и без того напряжённом лице резче обозначились желваки. О травах Шион он знал давно, и сама новость не могла задеть его теперь; куда хуже оказалось удовольствие, с которым Паулин напоминала о собственной предусмотрительности, превращая старую обиду в очередную насмешку. Готье позволил ей досмеяться, не отводя глаз, затем неожиданно разжал пальцы. Освободившиеся руки едва успели опуститься, когда он сместился ближе и с тяжёлой, выверенной силой ударил коленом в живот. Тело согнулось, дыхание оборвалось, а следом пришёл резкий толчок, лишивший её опоры; оторвавшись от стены, Паулин рухнула на каменный пол.
— Можешь не расхваливать эту дрянь, Миорель, — голос сорвался ниже, уже почти без прежней выдержки. — Я прекрасно помню, как старательно ты пила её после наших ночей, лишь бы от меня в тебе ничего не осталось.
Кашель вырвался жёстко и сухо. Упершись ладонью в камень, Паулин перевернулась на бок и подняла к нему лицо, пока дыхание понемногу возвращалось к прежнему ритму. Готье шагнул ближе; подошва тяжело легла рядом с её головой, почти у самого виска, отсекая удобный путь для подъёма.
— Столько усилий, чтобы оставить меня в прошлом, — произнёс он сверху. — Только теперь тебе придётся смириться с тем, что без меня ты уже не обойдёшься.
Тёмно-зелёный свет начал собираться в раскрытой ладони, сперва проступая тонкими прожилками между пальцами, затем наливаясь всё более плотным, глубоким свечением. Готье опустил глаза к собственной руке, спокойно проследил за тем, как энергия сгущается под кожей, и только после этого снова посмотрел вниз. От ладони к Паулин потянулись тонкие светящиеся нити, медленно расправляясь в воздухе. Она нахмурилась, провожая их настороженным взглядом, не понимая ни природы вызванной им силы, ни того, зачем он вообще решил воспользоваться ею теперь, однако выяснять это рядом с ним явно не собиралась.
Ладонь упёрлась в пол, тело поднялось одним быстрым усилием. Паулин уже развернулась к двери, когда движение внезапно оборвалось: ноги перестали слушаться, следом тяжёлой неподвижностью налились руки и плечи. Она попыталась удержаться, перенести вес вперёд, сделать хотя бы ещё шаг, но пальцы разжались, колени подломились, а сознание погасло прежде, чем тело успело коснуться камня.
Зелёные нити втянулись обратно и растворились в ладони. Готье дождался, пока её тело окончательно обмякнет, после чего подошёл ближе и присел рядом. Осторожно подхватив Паулин под плечи, он поднял её с холодного камня и устроил поперёк собственных ног, придерживая одной рукой за спину, чтобы голова удобно легла на бедро. Торопиться он больше не собирался. Оставалось лишь сидеть рядом с неподвижной женщиной и ждать, пока начнётся то, ради чего он заставил её уснуть.
Темнота не удержалась ровной. Сначала в ней не было ни образов, ни звуков, только тяжесть собственного тела, оставшегося где-то далеко, за пределами сознания, и чужое тепло под затылком, которое постепенно перестало ощущаться. Потом исчезло и оно. На его месте проступили запах холодного камня, сухого воска и металла, шорох тяжёлой ткани по полу, далёкий звон посуды за закрытыми дверями. Воспоминание не открылось перед ней картиной, оно медленно сомкнулось вокруг, возвращая вес конечностям, тесноту высокого воротника, давление корсажа на рёбра, знание чужих правил, давно прожитое телом. Настоящее отступило окончательно, и вместе с ним исчезла Паулин, оставив внутри происходящего ту, которой всё это принадлежало прежде.
День ритуала начинался без праздника. Дом с раннего утра жил сухой, размеренной подготовкой: по коридорам проходили слуги с закрытыми сосудами и свёрнутыми полотнищами, за дверями звенел металл, отрывистые распоряжения гасли раньше, чем успевали превратиться в разговор. Никто не украшал переходы цветами, не собирал музыкантов, не говорил о счастье; союз двух родов не нуждался в подобных человеческих утешениях. Когда Миорель вывели из покоев, на ней уже лежало тяжёлое чёрно-красное ритуальное платье, плотно стянутое на талии и груди, с багряной вышивкой вдоль рукавов и подола. Оно не делало её невестой, лишь отмечало женщину, чьё имя через несколько часов должно было быть закреплено за другим домом.
Помещение оказалось небольшим, почти суровым: гладкие каменные стены, узкие полосы света сверху, тёмный пол и свидетели, выстроенные вдоль стен с той неподвижностью, которую в Альвескардах, казалось, воспитывали раньше речи. В центре уже стоял Готье, облачённый в чёрное, без торжественной улыбки и без попытки изобразить нежность там, где её не требовалось. Миорель успела лишь скользнуть по нему глазами, когда среди стоявших чуть поодаль мужчин заметила незнакомого прежде человека. Он не выделялся одеждой и не пытался привлечь внимание, но глаза почему-то остановились именно на нём: высокий, неподвижный, тяжелее сложенный, чем Готье, с жёстко убранными назад волосами и лицом, на котором чужой ритуал не оставлял почти никакого выражения.
Первые слова обряда прозвучали на старом языке, сухо и без напева, заставляя вернуть внимание к происходящему перед ней. Советник стоял чуть сбоку, читая формулы с той бесстрастной точностью, которая превращала союз не в обещание, а в запись о передаче права: имя, кровь, дом, обязанность продолжить род. Готье сделал шаг навстречу только тогда, когда того потребовала очередная строка. Ладонь легла на шею Миорель спокойно, почти церемонно, пальцы сомкнулись под челюстью и удержали голову прямо. Нежности в жесте не было, но и грубости он не позволил себе больше необходимого, словно даже прикосновение здесь подчинялось заранее установленной форме.
— Признаёшь ли ты дом Альвескардов последним домом, с которым будет связано твоё имя? — произнёс советник уже на понятном ей языке.
Ответ был известен всем ещё до того, как она открыла рот. Миорель произнесла положенную формулу ровно, однако глаза сами собой ушли в сторону и снова нашли незнакомца у стены. Теперь он смотрел прямо на неё, не оценивающе и не с тем праздным любопытством, которое мелькало на лицах некоторых свидетелей. Его собственное выражение почти не менялось, оттого отвернуться становилось только труднее. Пальцы Готье чуть сильнее сжались под её челюстью, напоминая, где именно следует держать внимание, и Миорель вновь повернулась к нему.
Следующая формула потребовала крови. Служитель вынес тяжёлую чашу из тёмного металла и остановился между ними, держа её обеими руками; рядом на узкой подставке лежал ритуальный нож, слишком короткий для оружия и слишком острый, чтобы его назначение вызывало сомнения. Миорель протянула ладонь прежде, чем советник успел повторить приказ. Пальцы Готье сомкнулись на её запястье, разворачивая кисть вверх, лезвие прошло поперёк кожи одним точным движением. Боль вспыхнула чисто и ярко, кровь быстро наполнила линию пореза и потекла к основанию ладони; несколько тёмных капель сорвались в чашу, следом вытянулась тонкая непрерывная нить. Она не дёрнулась, только медленно втянула воздух сквозь зубы и снова, совершенно некстати, ощутила на себе чужое внимание со стороны стены.
Незнакомец всё ещё смотрел. Теперь в его неподвижности обнаружилось нечто почти вызывающее: вокруг следили за исполнением обряда, за чашей, за советником, за правильностью каждого жеста, а его интерес проходил мимо всего этого и упирался непосредственно в неё. Миорель задержала глаза дольше дозволенного, сама не понимая, что именно пытается прочитать в чужом лице. Он не улыбнулся, не отвёл головы, не сделал ни малейшего жеста навстречу; лишь выражение стало чуть внимательнее, будто короткая боль, которую она отказалась показать, подтвердила ему какую-то собственную мысль. В груди остро шевельнулось незнакомое ощущение, настолько неуместное среди крови, старых формул и чужой руки на её запястье, что Миорель почти рассердилась на себя за сам факт этой реакции.
Когда необходимое количество крови оказалось в чаше, хватка исчезла. Готье принял сосуд у служителя и поднёс к губам, исполняя следующую часть обряда без колебаний; тёмный металл ненадолго заслонил нижнюю половину лица, пока советник продолжал читать о закреплении союза, власти дома и праве на продолжение рода. Миорель слышала слова, понимала их и всё же ловила себя на том, что ждёт совершенно другого. Чаша опустилась, глаза снова метнулись к стене, однако незнакомца там уже не было. Пустое место среди свидетелей почему-то задело сильнее, чем должно было, и впервые за весь ритуал ей захотелось узнать не то, сколько ещё осталось формул, а имя человека, которого она увидела всего несколько минут назад.
Обряд завершился так же сухо, как начался. Последняя формула легла поверх уже свершившегося, служитель унёс чашу, свидетели понемногу пришли в движение, и тяжёлая неподвижность помещения начала рассыпаться на шорох ткани, приглушённые голоса и шаги. Миорель позволила обернуть разрезанную ладонь чистой полосой полотна, почти не замечая ни боли, ни положенных слов, которые здесь звучали скорее как соблюдение порядка, чем поздравления.
— Я пойду к Шион, — произнесла она, когда Готье оказался рядом.
Он лишь коротко кивнул, не пытаясь ни удержать её, ни поинтересоваться причиной, и почти сразу снова повернулся к советнику.
В одной из гостевых комнат неподалёку Шион ждала окончания церемонии, устроившись у окна с книгой на коленях. Миорель вошла внутрь, опустилась напротив и лишь тогда позволила себе вернуться к мысли, которая не отпускала её ещё из ритуального помещения.
— Кто был тот мужчина у стены? — спросила она как можно небрежнее, однако Шион всё равно подняла глаза слишком внимательно.
Та чуть нахмурилась и отложила книгу в сторону.
— Какой мужчина?
Пальцы Миорель рассеянно прошлись по свежей повязке на ладони. Описать его почему-то оказалось сложнее, чем просто вспомнить: лицо стояло перед глазами удивительно ясно, а подходящие слова всё равно приходилось искать.
— Высокий такой… волосы назад убраны. Стоял у стены почти всё время, совсем не двигался, — она чуть нахмурилась, припоминая. — Серьёзный очень. Смотрел на меня ещё постоянно.
Уголки губ Шион медленно поползли вверх. К концу описания на лице уже появилось такое веселье, что Миорель невольно прищурилась, не понимая, что именно показалось ей настолько забавным.
— Лирхт, — наконец ответила Шион, уже не скрывая улыбки. — Это младший брат Готье.
Улыбка ещё держалась на её губах, когда Миорель вдруг подалась ближе и взяла её за ладони. Жест вышел слишком привычным для простой дружеской близости, без неловкости и просьбы о позволении. Пальцы переплелись сами собой. Шион сразу смягчилась, провела большими пальцами по тыльной стороне её рук, осторожно обходя свежую повязку, и в этом движении было столько давно выученной нежности, что прежнее веселье исчезло почти без следа.
— Шион, я знаю, что ты можешь мне помочь, — произнесла Миорель тише, чуть крепче удерживая её руки. — Я ещё не готова к детям. Мне слишком рано для этого, понимаешь? Я не хочу, чтобы всё решилось за меня только потому, что теперь от меня этого ждут.
Пальцы Шион продолжали медленно скользить по её ладоням, однако сама она заметно нахмурилась. Глаза опустились к их переплетённым рукам, затем снова поднялись к Миорель; голос стал тише, почти предостерегающим.
— Тише, — произнесла она, чуть крепче сжав её пальцы. — Ты понимаешь, к чему это приведёт, если кто-нибудь узнает?
Голова сразу качнулась из стороны в сторону; пальцы Миорель сильнее сомкнулись вокруг её ладоней, будто одной этой близостью она могла убедить Шион, что не просит ни о чём безрассудном.
— Понимаю, — поспешно заверила она. — Это только на время. Пока я не привыкну к этому месту, ко всему здесь… пока сама не почувствую, что готова.
Разговор с Шион растворился не сразу. Тепло её ладоней ещё оставалось на коже, когда комната начала терять очертания, голоса отступили, а свет у окна потускнел и сменился дрожащим пламенем свечей. Воспоминание перескочило вперёд без предупреждения, оставив за собой дневную прохладу ритуального помещения, свежую повязку на ладони и тихое обещание помощи. Теперь вокруг была спальня, приготовленная для них двоих, слишком тщательно убранная и слишком чужая, чтобы в ней можно было почувствовать себя дома.
Миорель сидела на краю постели, всё ещё в тяжёлом платье, только верхние застёжки уже были расстёгнуты служанкой перед уходом. Оставшись одна, она выпила приготовленный Шион настой, и теперь под языком держалась горечь; терпкий травяной привкус почти успокаивал, напоминая о том, что эта предосторожность нужна лишь до тех пор, пока она не привыкнет к новому дому и сама не почувствует себя готовой к детям. Мысль эта казалась достаточно простой и надёжной, чтобы удерживаться за неё, когда дверь напротив тихо открылась.
У порога Готье задержался совсем ненадолго, уже без той церемониальной скованности, что осталась за дверью вместе с советниками, кровью и тяжёлой чашей. Расстёгнутый ворот рубашки, слегка растрепавшиеся за долгий день волосы и исчезнувшая с лица выученная чинность делали его моложе, почти непривычным. Он подошёл к постели неторопливо, не отрывая от неё глаз, и Миорель, подняв голову ему навстречу, неожиданно вспомнила совсем другое лицо среди свидетелей, имя, услышанное позднее от Шион, и тот странный интерес к человеку, которому сейчас не было никакого места ни в этой комнате, ни в её мыслях.
Остановившись перед ней, он некоторое время ничего не говорил, будто после всего дневного шума эта тишина казалась ему естественнее любых положенных слов. Миорель невольно выпрямилась, пальцы сомкнулись на складке платья у колена; оставшийся во рту травяной привкус вдруг стал заметнее. От Готье она не ждала грубости, скорее самой неизбежности происходящего, о которой с утра напоминали все вокруг, и именно это заставляло сидеть слишком прямо, не зная, куда деть руки и как вообще следует вести себя в первую ночь после ритуала.
— Устала? — спросил он негромко, опускаясь рядом и проводя пальцами по краю расстёгнутого воротника её платья. — День вышел длиннее, чем должен был.
Кивок вышел коротким, почти послушным. Она позволила расстегнуть ещё одну застёжку, потом следующую, следя за движением его рук с тихой сосредоточенностью человека, которому всё происходящее пока кажется новой, немного пугающей обязанностью. Ненависти к нему в ней ещё не было; только смущение, усталость и странная отстранённость, смешанная с упрямой уверенностью, что со временем всё это станет привычнее. Когда пальцы Готье коснулись кожи у основания шеи, она лишь чуть напряглась, но не отстранилась.
Ладонь задержалась у ключицы, затем медленно скользнула к плечу, сдвигая тяжёлую ткань ниже. Миорель следила за движением его пальцев, не отводя глаз, и только при первом прикосновении к обнажившейся коже чуть заметно втянула воздух. Спина сразу выпрямилась сильнее, подбородок приподнялся, словно этой подчёркнутой собранностью можно было скрыть слишком явную реакцию.
— Можешь хотя бы не делать вид, что тебя сейчас допрашивают, — произнёс Готье негромко, с лёгкой усмешкой. Пальцы прошлись костяшками вдоль её бока, и дыхание у Миорель на коротком вдохе сбилось. — Я начинаю чувствовать себя оскорблённым.
Смущение всё-таки пробилось наружу: Миорель отвела глаза, но губы дрогнули в короткой улыбке, слишком живой для прежней напряжённости. Ладони, до этого неподвижно лежавшие на коленях, поднялись и осторожно легли ему на грудь. Сначала почти невесомо, затем увереннее; пальцы прошлись по ткани рубашки к распахнутому вороту и зацепились за край.
— Я просто не знаю, что мне полагается делать, — призналась она тише, подняв на него глаза и тут же чуть нахмурившись собственной откровенности. — Все сегодня вели себя так, словно я должна это знать с рождения.
Усмешка на его губах смягчилась. Он накрыл одну её ладонь своей, медленно отвёл от груди и коснулся губами костяшек пальцев, не сводя с неё глаз.
— Ничего тебе не полагается, — произнёс Готье уже без насмешки и, отпустив её руку, сам подался ближе, ладонью опираясь о постель рядом с её бедром. Миорель чуть отклонилась назад, уступая ему пространство. — Делай то, что хочется тебе.
Пальцы всё ещё лежали у раскрытого ворота его рубашки. Миорель провела ими выше, по шее, по краю челюсти, задержалась у щеки и теперь уже разглядывала его без прежней осторожности. Готье был красив, и это оказалось проще признать, чем она ожидала: правильные черты, тёмные волосы, спокойная уверенность человека, привыкшего нравиться без усилий. Под её ладонью кожа была тёплой, совсем не такой недоступной, каким он казался среди советников, и от этой близости смущение постепенно уступало любопытству.
Совершенно некстати в памяти возникло другое лицо, более жёсткое, почти суровое, с убранными назад волосами и неподвижным выражением, которое она так и не сумела разобрать во время ритуала. Лирхт был совсем другим, не красивее и не хуже, просто настолько другим, что память сама поставила их рядом. От этой мысли Миорель сразу стало неловко. Она едва заметно нахмурилась, отвела глаза и поспешила вытеснить чужой образ прежде, чем успела задуматься, почему вообще вспоминает брата собственного мужа именно сейчас.
Ладонь вновь легла Готье на щёку уже увереннее. Не оставляя себе времени на новые посторонние мысли, Миорель подалась к нему сама, осторожно потянула за край рубашки и сократила оставшееся расстояние. Первый поцелуй начался с её движения, ещё неумелого, чуть робкого, но вполне осознанного; пальцы вскоре переместились ему на затылок, удерживая ближе, а собственная решительность понемногу вытесняла всё, что не имело отношения к этой комнате.
Поцелуй оказался теплее, чем она ожидала, и довольно быстро перестал быть осторожным. Готье ответил без спешки, позволяя ей самой задавать первые движения, пока ладонь медленно скользила вдоль её спины, собирая тяжёлую ткань платья и понемногу освобождая от неё. Миорель несколько раз сбивалась, не зная, куда деть руки, то цеплялась за его плечи, то снова касалась лица, пока слишком поспешно не потянула рубашку вверх и не запуталась пальцами в ткани. Тихий смешок тут же коснулся её губ.
— Не смейся надо мной… — пробормотала она прямо в поцелуй, нахмурившись скорее из упрямства, чем всерьёз.
Улыбка осталась, но ответа не последовало. Перехватив её руки, Готье сам стянул через голову рубашку, в которой она только что запуталась, и отбросил её за край постели. Вернувшись к Миорель, он поцеловал её уже без прежней сдержанности; ладонь скользнула по талии и повела назад, пока она сама не отступила выше по постели, увлекая его за собой. Пальцы запутались в его волосах, другая рука прошлась по обнажённому плечу и спине, прижимая ближе, а дыхание окончательно потеряло прежнюю ровность.
Спина коснулась покрывала, и Миорель сразу потянула его следом, не позволяя снова оставить между ними пространство. Тяжёлое ритуальное платье теперь мешало уже откровенно: плотная ткань стягивала тело, путалась вокруг ног и не давала свободно двигаться. Она нетерпеливо потянулась к нему сама, но Готье перехватил её пальцы и принялся освобождать от платья уже без прежней медлительности, слой за слоем убирая всё, что ещё оставалось от дневного обряда.
Дальше память перестала удерживать каждое движение отдельно. Ткань исчезла куда-то за край постели, свечи поплыли расплывчатыми пятнами, прикосновения наложились одно на другое, оставляя после себя то тепло, то резкую непривычную боль. В какой-то момент Миорель стиснула пальцы у него на плечах и зажмурилась, пережидая особенно острый толчок; Готье сразу замедлился, провёл ладонью вдоль её спины, что-то тихо сказал у самого виска и дал телу привыкнуть прежде, чем продолжить. Боль не исчезла совсем, но не превратилась в мучение, приходя короткими вспышками и смешиваясь с жаром кожи, сбившимся дыханием и удивлением от того, что близость, которой она весь день опасалась, оказалась куда менее страшной, чем успела себе представить.
Закончилось всё почти неожиданно. Тяжесть рядом исчезла, матрас выпрямился, прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Миорель открыла глаза и увидела, как он уже поднимается, подбирает с пола рубашку и неторопливо одевается, возвращая себе привычный собранный вид, с которым вошёл сюда. Ни поцелуя после, ни попытки лечь рядом не последовало. Готье поправил ворот, коротко посмотрел в её сторону и вышел так буднично, что она ещё некоторое время лежала неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь и не вполне понимая, почему первая ночь, вокруг которой весь день возводили столько ритуалов, закончилась для него простым уходом.
Оставшись одна, она медленно повернулась на бок и подтянула покрывало выше, чувствуя усталую ломоту в теле и странную пустоту там, где ожидала хотя бы какого-нибудь продолжения. Сон подступал быстро, размывая комнату и последние мысли, однако перед глазами снова возник мужчина у стены: жёстко убранные назад волосы, неподвижное лицо, тот прямой интерес, с которым он смотрел на неё среди свидетелей. Имя вспомнилось само, тихо и отчётливо, и уже проваливаясь в сон, Миорель ещё раз увидела перед собой лицо Лирхта, прежде чем усталость окончательно увела её в темноту.
Сознание вернулось раньше тела. Паулин увидела край стола, тёмные доски пола, складки одежды Готье совсем близко и только спустя несколько тяжёлых вдохов поняла, что лежит поперёк его коленей, затылком на бедре, а его рука спокойно удерживает её под плечами. Она попыталась поднять голову и не смогла. Пальцы не шевельнулись, губы не разомкнулись, даже дыхание продолжало идти само, не спрашивая её воли. Ужас пришёл сразу, горячий, почти ослепляющий: Паулин рванулась изнутри всем сознанием, приказала руке сжаться, ногам ударить, горлу вытолкнуть хотя бы звук, но между ней и собственным телом стояла прозрачная, непроницаемая преграда. Она видела сквозь неё, чувствовала каждое прикосновение, слышала собственное сердце и всё же не могла дотянуться ни до одной мышцы. Будто её заперли под кожей и оставили смотреть наружу через стекло.
Готье заметил перемену почти сразу. Ладонь, до этого рассеянно лежавшая у неё на плече, медленно поднялась к лицу; большой палец провёл под глазом, следя за тем, как зрачок отзывается на движение.
— Ну вот, Миорель, — почти ласково произнёс Готье, проводя большим пальцем по её скуле. — Всё-таки вспомнила. Я уж боялся, ты и правда решила, что можешь забыть, кому принадлежишь.
Крик остался внутри. Паулин билась о неподвижность, захлёбываясь яростью и страхом, снова и снова пытаясь заставить рот открыться, однако челюсть подчинилась не ей. Губы медленно разошлись, из горла вышел тяжёлый, сорванный звук, словно голос приходилось проталкивать через слишком тесное тело; язык двигался чужой волей, пока сама она беспомощно слушала собственный голос.
— Готье… ты слышишь меня?.. Я здесь. Ты меня создал. Я чувствую тебя. — Слова давались с трудом, ломаясь на тяжёлых выдохах. — Дом… слишком хрупок. Ты разбудил меня внутри того, что уже повреждено. Если он не выдержит… погибнем обе.
Готье замер, всматриваясь в неё уже совсем иначе. Прежняя усмешка исчезла, уступив тому почти непристойному восхищению, которое появлялось у него всякий раз, когда созданное собственными руками обнаруживало способность превзойти первоначальный замысел. Он следил за каждым тяжёлым движением губ, за тем, как чужая воля с трудом пробивается сквозь неподвижное тело, и в этой сосредоточенности было что-то почти благоговейное, совершенно извращённое своей научной нежностью. Пальцы осторожно прошлись по её виску, затем он наклонился и коснулся губами лба.
— Ты не умрёшь, Паурель, — произнёс Готье тихо. — Я не позволю.
Ладонь медленно спустилась к затылку, перебирая волосы и мягко поглаживая их, словно успокаивать нужно было не женщину, запертую где-то глубоко внутри собственного тела, а именно испуганное создание, впервые сумевшее обратиться к нему. Другая рука легла ей на плечо и прошлась вдоль руки размеренными, бережными движениями; в этой ласке не было ни тени сомнения в том, кого именно он сейчас утешал.
Внутри Паулин билась с такой яростью, что будь тело хоть немного её собственным, Готье уже получил бы локтем в челюсть. Даже название он умудрился придумать в своём духе: сотворить нечто, способное отнять у неё тело и волю, а затем не найти ничего лучше, чем сшить воедино два её имени. Каким бы извращённо изобретательным ни был его ум во всём остальном, здесь он оказался до смешного предсказуемым идиотом.
Она снова рванулась к собственным рукам, горлу, губам, отчаянно желая хотя бы разомкнуть их и высказать ему всё, что думала о его гениальном названии, но тело продолжало спокойно лежать у него на коленях, не выдавая наружу ни ярости, ни сопротивления. От этого бессилия становилось только хуже, особенно пока Готье смотрел на неё с тем почти болезненным восхищением, с каким разглядывал всё, что считал своим удавшимся творением.
— Красивое имя, — произнесла Паурель после короткой паузы, будто прислушиваясь к его звучанию. — Мне нравится.
Внутри Паулин едва не захлебнулась бешенством. Чужие губы только что совершенно спокойно одобрили имя, которым Готье окрестил нечто, поселившееся в её собственном теле, а она даже не могла скривиться от отвращения. Он заметил что-то в выражении лица, улыбнулся шире и коротко рассмеялся, явно наслаждаясь происходящим куда больше, чем следовало.
— Любопытно, что Паулин думает об имени? — спросил он, проводя пальцами по её волосам.
— Она в ярости, — без труда ответила Паурель.
Удовлетворение проступило на его лице ещё явственнее; он кивнул, явно оставаясь чрезвычайно довольным собой.
Сначала дрогнули пальцы, едва заметно, затем судорога прошла выше по кисти, плечо дёрнулось, и тело вдруг перестало сохранять прежнюю покорную неподвижность. По лицу начали проходить чужие друг другу выражения, накладываясь одно на другое быстрее, чем успевали закрепиться: напряжение сменялось яростью, губы кривились от отвращения, брови сходились, затем в глазах проступал испуг, принадлежавший уже не Паулин. Сознание возвращалось рывками, вместе с ним приходило ощущение собственных мышц, тяжести рук, языка, наконец начинающего повиноваться, и чем сильнее Паулин вцеплялась в ускользающий контроль, тем явственнее становился страх той, что ещё пыталась удержаться у поверхности.
— Готье… — голос сорвался, а лицо болезненно исказилось от нового внутреннего толчка. — Я больше не могу удерживать…
Он понял раньше, чем последние слова успели стихнуть. Рука сразу скользнула к её затылку, пальцы глубоко вошли в волосы у самых корней и сжались, удерживая голову так, чтобы Паулин не смогла вырваться, как только окончательно вернёт себе тело. Второй рукой Готье перехватил её за плечо и подтянул выше на своих коленях, уже без прежней успокаивающей нежности, внимательно следя за тем, как страх на лице исчезает, уступая знакомой ему ярости.
Судорожный вдох прорвался в грудь так резко, что она закашлялась и сразу же дёрнула плечами, проверяя вернувшееся тело. Пальцы сжались, ноги наконец отозвались, спина выгнулась, и Паулин рванулась прочь от него почти вслепую, ещё не успев толком почувствовать равновесие. Хватка в волосах тут же стала жёстче; Готье резко потянул её назад, не давая вывернуться, и от этого движения она соскользнула с его коленей. Колени ударились о пол, следом тяжело опустилось бедро, ладонь едва успела принять часть веса. Он остался рядом, наклонившись над ней и всё так же удерживая за волосы у самого затылка, не позволяя ни подняться, ни отстраниться достаточно далеко.
— Отпусти меня! — голос сорвался почти на крик, едва она снова попыталась рвануться вперёд. — Готье, твою мать, отпусти меня!
Очередной рывок оборвался почти сразу: к горлу подступил плотный ком, под кожей на шее разлился мучительный зуд, заставивший её забыть даже о натянутых волосах. Рука сама метнулась к горлу; Паулин провела ногтями под подбородком, потом ниже, растирая кожу всё настойчивее, пока дыхание не стало хриплым. Готье не вмешивался, лишь наклонился чуть ближе и следил за ней с тем холодным, пристальным интересом, который слишком ясно выдавал: происходящее не было для него неожиданностью.
— До чего же ты дошёл?.. — прохрипела она, с ненавистью вскинув на него глаза. — Решил получить себе покорную жену, заперев меня внутри собственного тела?
На его лице появилось едва заметное разочарование, почти насмешливое в своей снисходительности.
— Я был уверен, что ты догадаешься раньше, — тихо произнёс Готье. — Разочаровываешь меня, Паулин.
Пальцы разжались, и Паулин сразу повело вперёд. Она едва успела подставить ладонь, чтобы не удариться лицом о пол; волосы рассыпались вокруг головы, дыхание всё ещё шло тяжело, а тело после недавней неподвижности отзывалось с неприятной задержкой. Готье тем временем спокойно выпрямился рядом, будто всё происходящее уже давно было для него решённой задачей, и посмотрел на неё сверху.
— Впрочем, выбор у тебя есть, — произнёс он ровно. — Можешь остаться собой. Без подавления личности, без этой клетки внутри, если добровольно позволишь мне контролировать тебя веществом. Откажешься, продолжишь сопротивляться, и тогда всё будет проще: ты останешься внутри, а тело получит та, с кем договориться значительно легче.
Лестница из подземного крыла казалась длиннее, чем прежде. Шион поднималась быстро, почти не чувствуя ног после темницы; в правой руке оставался клинок, выхваченный ещё внизу, и лезвие время от времени задевало каменную стену коротким металлическим скрежетом. Воздух становился теплее с каждым пролётом, сырость подземелья уступала запаху дерева, воска и жилых помещений, когда сверху донёсся первый крик. На одной из последних ступеней она замерла, вслушиваясь, и напряжение сразу стянуло плечи: голос принадлежал Паулин.
Следующий крик прозвучал уже отчётливее, из той части первого этажа, где находилась лаборатория. Пальцы вокруг рукояти сжались сильнее. Лирхта в доме не было, это Шион знала наверняка; значит, Паулин сейчас оставалась с Готье одна, а после всего, что она успела понять о его планах, воображению не требовалось особенно стараться. Ещё один сорванный звук долетел из-за закрытых дверей, и остатки осторожности исчезли вместе с ним.
Она сорвалась с места, перескочила последние ступени, вышла в коридор и сразу повернула к лабораторному крылу. Подол цеплялся за ноги, дыхание билось в горле, клинок шёл вдоль бедра остриём вниз, однако скорость она не сбавляла. Чем ближе становилась дверь, тем яснее различался голос Паулин, злой, хриплый, живой, и от одного этого становилось понятно: что бы Готье ни делал там с ней, Шион опоздала уже достаточно.
Дверь подалась под плечом тяжелее, чем ожидалось, и Шион почти ввалилась внутрь вместе с холодным воздухом коридора. Дыхание всё ещё рвалось из груди слишком часто, ноги после темницы плохо держали вес, клинок дрожал в опущенной руке, однако увиденное заставило её выпрямиться: Паулин лежала на полу у ног Готье, растрёпанная, бледная, с рукой у исцарапанной шеи, а он стоял над ней так спокойно, будто ничего необычного здесь не происходило. При виде Шион это спокойствие исчезло; лицо сразу ожесточилось, и он резко повернулся к двери.
— Как ты выбралась? — голос Готье прозвучал низко и зло, без прежней насмешки; глаза быстро прошлись по клинку в её руке, затем по самой Шион, словно уже высчитывая, где именно его план дал трещину.
Резкость его голоса заставила Паулин вскинуть голову. Глаза метнулись к Шион, задержались на её измученном лице, затем вернулись к Готье, и растерянность почти сразу сменилась яростью. Она подалась вперёд, уже не замечая ни зуда в горле, ни слабости, слишком ясно поняв, что именно только что выдал его вопрос.
— Значит, всё это время ты держал её здесь? — голос сорвался выше от внезапно нахлынувшей ярости. — Пока мы гадали, куда она исчезла, ты просто запер её под домом?
Слёзы выступили сами, слишком быстро, чтобы успеть их удержать; Паулин раздражённо смахнула влагу со щеки и попыталась подняться, будто само расстояние между ними теперь стало невыносимым.
— Шион, прости меня, — выдохнула она, уже глядя только на неё. — Я правда не знала. Я решила, что ты обозлилась на меня, на Лирхта, на Совет, на всех этих придурков разом и просто уехала, чтобы проучить меня.
Шион всё-таки шагнула к ней, но ноги подвели почти сразу. Она качнулась, едва удержавшись на месте, клинок дрогнул в ослабевшей руке, а по щекам уже без всякой попытки скрыть их потекли слёзы. После темницы, страха и долгого молчания одного её имени оказалось достаточно, чтобы остатки выдержки рассыпались.
— Паулин… — выдохнула она, и голос надломился так тихо, что едва заполнил расстояние между ними.
Рука Готье резко поднялась, останавливая её прежде, чем она успела сделать следующий шаг. Вся прежняя мягкость исчезла из его лица, оставив только холодную, предельно ясную угрозу.
— Стой где стоишь, Шион, — произнёс он низко, не сводя с неё глаз. — Ещё шаг, и я тебя убью.
Клинок в её руке медленно опустился. Шион подняла обе ладони, показывая, что не собирается приближаться или нападать, хотя пальцы всё ещё заметно дрожали, а дыхание никак не выравнивалось. Слёзы оставались на щеках, но голос она заставила звучать тише, почти умоляюще, будто пыталась достучаться до той части Готье, которая ещё была способна её услышать.
— Остановись, Готье. Ты уже доказал всем, что тебя не услышали, что были неправы, что причинили тебе достаточно боли, — она осторожно качнула головой, не сводя с него глаз. — Тебе не нужно заставлять нас расплачиваться за это снова и снова.
Сначала он только смотрел на неё, будто не сразу поверил услышанному, затем короткий смешок сорвался с губ и быстро перерос в настоящий смех. Готье откинул голову, на редкость открыто наслаждаясь абсурдностью её попытки воззвать к чему-то в нём, а когда снова опустил глаза на Шион, в них уже горело почти мальчишеское, злое удовольствие.
— Правда? — протянул он с улыбкой. — Тогда поумоляй меня, Шион. Хорошенько. Сделай этот день ещё лучше. Две твари, которых я ненавижу, у моих ног… — взгляд лениво скользнул к Паулин на полу и вернулся к ней. — Прелесть, правда?
Лицо Шион болезненно скривилось, однако спорить она не стала. Клинок лёг на пол первым, затем она медленно опустилась следом, встав перед ним на колени и всё ещё держа ладони на виду. Унижение давалось ей тяжелее страха; губы несколько раз дрогнули, прежде чем она заставила себя заговорить.
— Прости меня, Готье, — выговорила она, с трудом заставляя себя поднять на него глаза. — За то, что покрывала Миорель, помогала ей скрывать от тебя правду и решила, будто имею право вставать между вами.
Он подошёл прежде, чем последнее слово успело окончательно стихнуть. Удар носком сапога в лицо отбросил Шион в сторону; она тяжело осела на ладонь, прижимая вторую к разбитой губе. Готье остановился рядом, глядя сверху с тем холодным удовлетворением, которое уже не нуждалось ни в смехе, ни в повышенном голосе.
— Не всё, — тихо произнёс он, задержав на ней взгляд. — Теперь извинись за настои. За то, что помогала ей снова и снова не оставлять мне даже права надеяться на ребёнка.
Шион трясло уже заметно; пальцы сжались у груди, дыхание сбивалось, однако она заставила себя выговорить слова, не пытаясь больше спорить или оправдываться.
— Прости меня за настои, Готье, — голос дрогнул, и она с усилием сглотнула. — За то, что давала их Миорель и помогала ей скрывать это от тебя.
Подошва легла ей на бок и медленно надавила, заставляя согнуться сильнее. Готье посмотрел сверху с откровенным презрением, почти наслаждаясь тем, как легко теперь вытягивал наружу всё, что копилось веками.
— Теперь за остальное, — произнёс он негромко. — За то, что до конца покрывала её измены. За каждую клятву, которую давала ей, прекрасно зная, что сама же помогаешь всё скрывать.
Губы дрогнули, из сдавленного горла вырвалось едва различимое «прости», но давление сапога не давало нормально вдохнуть; она согнулась сильнее, упёрлась ладонью в пол и всё же попыталась повторить извинение громче. Готье не позволил ей договорить.
— И за то, что все эти годы, находясь рядом с ней, позволяла себе хотеть её как женщину, — подошва сильнее вдавилась ей в бок. — Воображала, что когда-нибудь она посмотрит на тебя и решит, будто твоих пальцев ей достаточно вместо мужчины.
Резко вскинув голову, Шион дёрнулась под его ногой, и в лице наконец проступила не боль, а ярость, слишком долго задавленная страхом и унижением.
— За это я перед тобой каяться не стану, — прохрипела она, с трудом выпрямляясь настолько, насколько позволяла тяжесть сапога. — Можешь требовать чего угодно, но за собственные чувства я не извинюсь.
Удар пришёл сразу. Её отбросило в сторону, плечо тяжело встретилось с полом, а Готье уже смотрел сверху с холодным разочарованием.
— Жаль, — произнёс он, поднимая ладонь. — Я всё-таки надеялся на искреннее раскаяние. Значит, умрёшь.
Между пальцами вспыхнуло тёмно-зелёное свечение, вытягиваясь наружу тонкими нитями.
— Готье, нет! — крик Паулин сорвался вместе с резким движением тела.
Шею выгнуло, пальцы судорожно впились в кожу, расчёсывая её почти до крови, а изо рта потекла густая чёрная жидкость. Она захлебнулась вдохом, согнулась, пытаясь откашляться, и этого оказалось достаточно: зелёное свечение в ладони Готье погасло, взгляд сорвался с Шион, и всё его внимание переключилось на Паулин.
Тело согнуло новым спазмом, и Паулин едва успела опереться ладонью о пол, когда из горла вместе с чёрной жидкостью вырвалось нечто плотное, скользкое, судорожно извивающееся. Оно шлёпнулось на камень между её руками, оставляя за собой блестящий тёмный след, и сразу поползло, сокращаясь кольцами. Готье застыл, а затем лицо его преобразилось настолько резко, что прежняя жестокость почти исчезла под чистым, болезненным восторгом. Он подался вперёд, забыв и о Шион, и об угрозе, и обо всём вокруг, всматриваясь в личинку с тем извращённым восхищением исследователя, который только что увидел невозможное подтверждение собственной теории.
Паулин увидела её тоже и сорвалась раньше, чем он успел хоть что-нибудь сделать. Сдавленный крик перешёл в истеричный вдох; она шарахнулась назад, одновременно отмахиваясь от твари, но та дёрнулась ближе, и от одного этого движения её передёрнуло всем телом. Кулак опустился почти вслепую. Под костяшками что-то мягко лопнуло, чёрная слизь брызнула по пальцам и полу, а Паулин тут же отдёрнула руку и судорожно поползла прочь, вытирая её о платье с таким отчаянием, будто могла стереть не только мерзкую жижу, но и сам факт того, что это только что вышло из неё.
На несколько ударов сердца Готье застыл, глядя на тёмное месиво под её кулаком, будто разум отказывался принять сам факт уничтожения того, что только что казалось ему бесценным открытием. Восторг исчез с лица так резко, что его место почти сразу заняла ярость; он подался вперёд, уставившись сперва на раздавленную личинку, затем на Паулин, всё ещё судорожно оттирающую руку о платье.
— Что ты натворила?! — рявкнул он, впервые за всё это время окончательно теряя выдержку. — Дура, я должен был её исследовать! Ты хоть понимаешь, что только что уничтожила?
— Что это вообще такое?! — крик Шион заставил его резко обернуться. Она всё ещё лежала позади, приподнявшись на локте и с ужасом глядя на чёрный след на полу. — Что только что вылезло из неё, чёрт возьми?!
Тяжёлый выдох вырвался у него почти с досадой; Готье прикрыл глаза, словно собирался объяснять нечто до неприличия очевидное, а затем указал взглядом на раздавленную тварь.
— Паурель, — произнёс он наконец. — Одна из её личинок.
— Одна из?! — Паулин почти взвизгнула и шарахнулась ещё дальше, с ужасом уставившись уже не на пол, а на собственный живот. — Что значит «одна из»?!
— Именно то и значит, — спокойно отозвался Готье, явно не разделяя её ужаса. — К счастью, их внутри уже должно быть достаточно много, так что потеря одной не столь трагична.
Он снова посмотрел на раздавленную личинку и едва заметно поморщился.
— Хотя всё равно жаль.
С улицы сквозь закрытые окна донёсся тяжёлый дробный топот, сначала приглушённый стеклом и каменными стенами, затем всё ближе, пока во дворе не заржала осаженная лошадь. Паулин застыла, вслушиваясь, и почти сразу сорвалась с места. Створки распахнулись от резкого толчка, в лабораторию ворвался холодный воздух, а среди только что остановившихся всадников она увидела знакомую широкую фигуру.
— Лирхт! Помоги! — закричала она, перегибаясь через подоконник и уже подтягивая ногу к проёму.
Пальцы сомкнулись вокруг её талии прежде, чем она успела перебраться наружу. Готье резко рванул Паулин назад, прижал спиной к себе и перехватил крепче, когда она начала выворачиваться в его руках.
— Ты к нему не пойдёшь, Паулин! — рявкнул он ей почти в ухо, оттаскивая от распахнутого окна.
Седло Лирхт покинул одним резким движением, едва услышал крик из распахнутого окна лаборатории. После четырёх дней отсутствия голос Паулин, зовущий его на помощь, был последним, что он ожидал услышать ещё прежде, чем успеет переступить порог дома. Поводья остались у одного из сопровождавших, а сам он быстро пересёк двор, всё ещё не понимая, что могло произойти за это время, и приблизился к окну первого этажа.
Первой он увидел Паулин, которую Готье удерживал сзади, не позволяя снова рвануться к проёму. Глаза резко сузились, затем скользнули дальше, в глубину лаборатории, и остановились на Шион, лежавшей на полу. Тут выражение всё-таки дрогнуло: глаза чуть расширились, лицо застыло в откровенном непонимании, пока Лирхт переводил взгляд с Шион на Паулин, затем на брата, пытаясь хотя бы приблизительно понять, во что успел превратиться дом за время его отсутствия.
Паулин рванулась к окну снова, но рука Готье сомкнулась на талии крепче, прижимая её спиной к его груди. Она выворачивалась, цеплялась за подоконник, пыталась высвободить хотя бы плечо и, не сводя глаз с Лирхта во дворе, заговорила почти на одном дыхании, торопясь вывалить всё прежде, чем её снова заставят замолчать.
— Он всех нас обманул, Лирхт, — выкрикнула она. — Всё это время убеждал, что мне становится хуже из-за кандалов, что они подавляют силу и поэтому тело не выдерживает. Это была ложь. С самого начала дело было не в них.
Довольный смешок прозвучал у самого её уха. Готье даже не попытался заткнуть её; наоборот, хватка чуть ослабла, почти поощряюще.
— Продолжай, — произнёс он с явным удовольствием. — Хочу, чтобы ты рассказала ему сама.
Паулин тут же попыталась наступить ему на ногу, но он перехватил её выше за талию и легко приподнял, лишая опоры; от яростного рывка она только сильнее оказалась прижата к нему.
— Он подсадил меня на своё вещество, — сорванно продолжила она, пытаясь ногами снова нащупать пол. — Довёл до состояния, когда я сама пришла к нему за дозой. В покоях, при Люси, заставил меня встать перед ним на колени и просить её. Сейчас запер меня внутри собственного тела и позволил этой дряни говорить моим ртом.
Боковым зрением Паулин заметила Шион, и голос на последних словах дрогнул уже от другой ярости.
— Шион тоже исчезла из-за него, — тяжело выдохнула она. — Он похитил её и держал всё это время в темнице под домом, чтобы она не могла ему помешать.
Что-то в лице Лирхта изменилось окончательно. Растерянность исчезла, челюсть напряглась, а пальцы потянулись к краю подоконника, пока он смотрел поверх Паулин прямо на брата.
— Отпусти её, Готье, — произнёс он глухо, сильнее сжимая раму и подтягиваясь к окну. — Ты хотел довести это до конца? Доведём. Только теперь без неё между нами.
Хватка на талии Паулин исчезла внезапно. Готье оттолкнул её от себя одним резким движением, освобождая руки, и она, не успев вернуть ногам опору, рухнула на пол возле стола, больно ударившись плечом и бедром. К тому времени Лирхт уже перебрасывал ногу через подоконник, не сводя с брата глаз.
Подоконник он преодолел одним движением и, не сбавляя темпа, перемахнул через длинный лабораторный стол. Стекло и металл звякнули под его рукой, несколько листов съехали к самому краю, и только тогда Готье раздражённо перевёл взгляд на разгром, будто происходящее вокруг уже начинало нарушать порядок в степени, которую он считал действительно неприличной.
— Полегче, — бросил он сухо, отступая в сторону. — Там работа, которую я не собираюсь переписывать из-за твоей истерики.
Чернота поднялась от руки Лирхта тяжёлой густой волной, обвила предплечье и начала уплотняться прямо на ходу. Из неё первым вытянулось длинное матово-чёрное древко, следом над плечом развернулось огромное изогнутое лезвие, по поверхности которого ещё скользила вязкая тень, прежде чем очертания окончательно затвердели. Пальцы сомкнулись на Соракеле, и коса отозвалась низким металлическим гулом, будто сама почувствовала ярость хозяина и уже ждала первого удара.
Древко легло в обе ладони. Лирхт резко повёл косу сбоку, и чёрное лезвие снесло край стола, почти не встретив сопротивления. Древесина лопнула с оглушительным треском, опоры подломились, стол перекосило и повело вниз; склянки посыпались на камень, стекло разлетелось по полу, а разноцветные жидкости потекли между щепками и обрывками записей.
— Ну что ж, — Готье разочарованно цокнул языком, задержав взгляд на обломках стола и растёкшихся растворах. — Придётся восстановить.
— Не думаю, — отозвался Лирхт, медленно возвращая Соракела в боевое положение; тяжёлое лезвие прошло над полом и замерло сбоку от него, а по чёрному металлу снова прокатилась густая тень. — Из могилы это будет довольно затруднительно.
На этот раз Готье всё же отступил на полшага, затем ещё на один, разводя ладони в стороны с подчёркнуто миролюбивым видом, который совершенно не вязался с вниманием, прикованным к лезвию Соракела.
— Убери игрушку, Лирхт, — произнёс он с лёгкой досадой, будто брат нарушил правила давно известной им игры. — Это уже совсем нечестно. Ты прекрасно знаешь, что с ней у тебя слишком большое преимущество.
С пола донёсся резкий, сорванный голос Шион; она приподнялась на локте, всё ещё тяжело дыша, и зло уставилась на Готье.
— Нечестно? — рявкнула она, с трудом выпрямляясь. — Ты впечатал меня лицом в снег, когда я вообще ничего не могла сделать!
Тяжёлое лезвие описало дугу возле самого пола, затем поднялось выше, перекатываясь в руке Лирхта с неожиданной для его размеров лёгкостью. Он двинулся вперёд неторопливо, шаг за шагом сокращая расстояние, и Соракел всё это время продолжал вращаться между ладонями, оставляя в воздухе тёмный полукруг.
— По-моему, как раз очень честно, — произнёс Лирхт глухо, перехватывая древко и направляя лезвие в сторону брата. — Я убью тебя, Готье. Поглощу твою душу, и тогда у тебя будет вечность, чтобы пожалеть обо всём, что ты сделал.
Отступая ещё на шаг, Готье чуть склонил голову, и в голос вернулась привычная язвительная любезность.
— Может, тогда снимешь кандалы с Миорель? — предложил он, не сводя глаз с Соракела. — Пусть сама меня убьёт своей косой.
С пола раздался короткий, совершенно искренний смех. Паулин вытерла тыльной стороной ладони остатки чёрной жидкости с подбородка и посмотрела на него с таким отвращением, будто предложение было оскорбительнее всего остального.
— Извини, — произнесла она насмешливо. — Такой мерзости внутри меня места точно не найдётся.
Лирхт только коротко кивнул, медленно прокручивая Соракела в ладони, прежде чем снова направить лезвие на брата.
— Здесь сомнений нет, — произнёс он, и тяжёлое лезвие вновь развернулось к Готье. — Твоя душа достанется мне.
Готье сорвался первым, резко выбросив вперёд обе руки. Между ладонями вспыхнуло тёмно-зелёное сияние, быстро стянулось в плотный поток и устремилось к Лирхту, но тот уже смещался в сторону, пропуская удар мимо себя. Энергия задела край расколотого стола, разметала по полу щепки и остатки стекла, а Соракел тем временем пошёл в обратную дугу вместе с разворотом хозяина. Лирхт перехватил древко и без остановки вложился во встречный удар, заставив Готье вскинуть руку прежде, чем тот успел вновь перейти в наступление.
Защита развернулась перед ним широким куполом ровно в тот момент, когда коса достигла цели. Коса врезалась в поверхность барьера с тяжёлым треском; свет пошёл рябью, по нему побежали тёмные рассечения, а уже под следующим нажимом лезвия защита раскололась и рассыпалась гаснущими осколками. Удар потерял часть силы, но всё равно заставил Готье резко отшатнуться назад, едва сохранив равновесие.
Не сводя с брата глаз, Лирхт медленно перевёл Соракела под мышку, прижав древко к боку так буднично, будто оружие на время перестало быть необходимым. Освободив руки, он поочерёдно сжал кулаки; суставы сухо хрустнули один за другим, затем голова наклонилась к плечу, и следом раздался такой же короткий щелчок в шее. Вся эта неспешная подготовка выглядела куда хуже немедленной атаки: он явно решил, что прежде чем отдать Готье Соракелу, вполне может позволить себе удовольствие разобраться с ним собственными руками.
— Умирать ты всё равно будешь, — произнёс он, разминая пальцы и делая ещё один шаг вперёд. — Но торопиться, пожалуй, некуда.
— Попробуй убить меня, — бросил Готье, резко указав на Паулин. — Только не забудь, что в ту же могилу отправишь и её.
Соракел скользнул из-под мышки обратно в ладонь, однако ответом стал не удар косы. Лирхт рванулся вперёд сам, преодолев оставшееся расстояние раньше, чем Готье успел отступить, и кулак снизу врезался ему под челюсть с такой силой, что голову резко отбросило назад. Тело уже начало заваливаться следом, но пальцы Лирхта сомкнулись на шее, удерживая его на ногах; коса тяжело висела в другой руке, пока он подтягивал брата обратно к себе, не давая даже закончить падение.
С пола Шион снова посмотрела на Паулин, и лицо болезненно дрогнуло. Слёзы уже свободно катились по щекам; пальцы сжались на камне, прежде чем она резко повернула голову к Лирхту.
— Это ты всё начал, — выдохнула она, а затем голос сорвался выше, почти в крик. — Ты, Лирхт. Именно ты.
Недоумение проступило на его лице слишком явно, чтобы Шион могла принять его за притворство, и от этого её только сильнее затрясло.
— Она была Миорель, его женой, и пришла к тебе, — продолжила Шион, глотая слёзы и всё равно не отводя глаз. — Ты понимал, что между ними происходит, понимал, что Готье этого не простит и чем для него станет её уход, но ни разу не остановил её. Всё, что сейчас происходит, началось не с этих проклятых четырёх дней. Первая трещина появилась тогда, когда ты решил, что можешь взять себе женщину собственного брата и ничего после этого не рухнет.
Лицо Лирхта окончательно потемнело. Он повернул голову к Шион, и в глазах уже не осталось прежнего недоумения, только тяжёлая злость.
— Закончила? — спросил он глухо, сильнее сжав пальцы на шее Готье. — Ещё одно слово, Шион, и я сам пну тебя так, чтобы желание продолжать исчезло.
— Ты знаешь, что я права, — Шион упрямо подняла на него глаза, несмотря на угрозу. — Просто твоя гордыня не позволяет признать этого.
Готье дёрнулся в его хватке, пытаясь сбить руку с шеи и вывернуться в сторону, но Лирхт только сильнее сомкнул пальцы и тут же ударил носком сапога в колено. Нога у того подломилась, тело резко просело, однако хватка не позволила упасть; Лирхт удержал его почти на весу, даже не удостоив попытку освободиться отдельным взглядом, и снова повернулся к Шион.
— В чём именно ты предлагаешь мне каяться? — произнёс он с раздражением, будто её обвинение представлялось ему до смешного простым. — Она выбрала меня. Я не отказался.
Разговор для него на этом закончился. Лирхт отвернулся от Шион так, словно её больше не существовало, и снова сосредоточился на брате, всё ещё удерживая его за шею одной рукой. Соракел тяжело лежал во второй; чёрное лезвие покачнулось у самого пола, когда он подтянул Готье ближе и почти спокойно усмехнулся.
— Продолжим, братец, — произнёс он негромко. — Мы, кажется, отвлеклись.
Первый удар кулаком пришёлся в лицо, следующий почти сразу в висок. Готье дёрнулся в попытке закрыться, но Лирхт не дал ему ни отступить, ни упасть: удерживая за шею, врезал коленом под рёбра, затем сапогом в бедро, снова подтянул на себя и ударил ещё раз. Соракел всё это время оставался в свободной руке, следуя за движениями хозяина, пока тот методично избивал брата уже без всякой спешки.
Бешенство наконец сорвало с Готье остатки выдержки. Он резко вывернулся в хватке и почти в упор выбросил ладонь; тёмно-зелёная энергия ударила вперёд рваным потоком, заставив Лирхта отпустить его и скользнуть в сторону. Следующий разряд прошёл там, где он стоял совсем недавно, третий разбил камень за спиной, но Лирхт уже двигался дальше, легко меняя направление и издевательски позволяя брату целиться снова.
— Давай, — бросил он с короткой усмешкой, уклоняясь от очередного разряда и тут же шагнув навстречу. — Ещё раз. Может, когда-нибудь получится.
С новым рывком Лирхт выбросил кулак ему в лицо, однако Готье успел вскинуть ладонь прежде, чем удар достиг цели. Вспышка рванула между ними; Лирхт резко отвернул голову, основная сила прошла мимо, но край потока всё же полоснул по щеке. Он остановился уже через шаг, выпрямился и провёл ладонью по лицу. На пальцах осталась тонкая полоса крови. Лирхт разглядел её с почти заинтересованным выражением, затем поднял глаза на брата.
— Молодец, — произнёс он с сухим одобрением, растирая кровь между пальцами. — Попал.
Соракел лёг в обе руки, и вся прежняя игра исчезла из движений Лирхта. Он перехватил древко шире, развернул тяжёлое лезвие и поднял его над Готье, уже не оставляя сомнений, что следующий удар будет последним.
— Пожалуй, довольно, — произнёс он спокойно, глядя на брата сверху. — Умрёшь хотя бы с приятной мыслью, что один раз всё-таки сумел меня задеть.
Смысл происходящего дошёл до Паулин только тогда, когда Соракел оказался занесён над Готье. Она застыла, и страх медленно, но неотвратимо вытеснил ярость: если он умрёт сейчас, вместе с ним исчезнет единственное, что пока удерживает её тело от окончательного разрушения, а значит, следом может исчезнуть и она сама. Лирхт уже начал опускать косу, когда оцепенение сорвалось; Паулин бросилась вперёд, встала между ними и закрыла Готье собой, раскинув руки.
— Нет! Не убивай его! — выкрикнула она, задыхаясь от собственного ужаса. — Лирхт, пожалуйста, я не хочу умирать снова!
Коса осталась занесённой над ними. Лирхт замер, не опуская её и не отводя в сторону, и несколько тяжёлых ударов сердца просто смотрел на Паулин, будто не сразу поверил в то, что она действительно встала между ним и Готье. Ярость на лице отступила, уступая почти оскорблённому недоумению.
— Ты сейчас заступаешься за него? — спросил он наконец, переводя взгляд с неё на Готье и обратно.
Сзади раздался тихий смешок, быстро перешедший в откровенный смех. Готье запрокинул голову, явно наслаждаясь выражением на лице брата, а затем чуть подался вперёд из-за плеча Паулин.
— Разумеется, заступается, — усмехнулся он. — Как бы сильно она меня ни ненавидела, умирать следом, да ещё так мучительно, ей всё-таки не хочется.
Пальцы Лирхта разжались, и Соракел исчез из руки, растворившись в тяжёлой черноте. Он медленно поднял голову к потолку, будто смотрел не на каменные своды, а куда-то значительно выше, туда, откуда всё это время могли наблюдать за происходящим.
— Значит, ты всё это время смотрел, — произнёс он глухо, и челюсть заметно напряглась. — Видел всё и решил, что вмешиваться не стоит?
Тьма ударила в камень рядом с ним, оставив глубокую трещину. За спиной Паулин снова раздался смех.
— Не обольщайся, ты не первый, кому пришло в голову возмутиться, — заметил Готье с сухой насмешкой. — Паулин уже спрашивала. Отец выразился вполне ясно: мы должны разобраться между собой.
Лирхт ещё немного смотрел вверх, затем опустил голову.
— Вот как.
Дрожь пришла почти сразу, сначала мелкая, едва заметная в пальцах, затем прошла по плечам и быстро охватила всё тело. Паулин судорожно втянула воздух, пытаясь удержаться на ногах, но колени подломились, и она тяжело опустилась рядом с Готье прямо на пол. По коже выступил холодный пот, под рёбрами уже знакомо скрутило пустой болезненной тошнотой, зуд снова пополз по шее; она ещё попыталась выпрямиться, однако слабость оказалась сильнее, и лоб сам собой упёрся ему в плечо.
Пальцы вцепились в ткань на его боку, удерживая единственную доступную опору. Готье даже не повернулся к ней полностью, только протянул руку и провёл ладонью по волосам, приглаживая их от макушки к затылку размеренными, почти успокаивающими движениями. Всё это время он продолжал смотреть на Лирхта, и довольство на его лице становилось всё явственнее: Паулин стояла перед ним стеной совсем недавно, а теперь уже сама была на коленях у его плеча, дрожа и цепляясь за него, пока он гладил её по голове с той спокойной нежностью, которая выглядела почти издевательской.
Ярость на лице Лирхта вспыхнула сразу. Он шагнул к ним, схватил Паулин сзади за ткань платья у плеч и одним резким движением оттащил от Готье, заставив её ладони сорваться с чужой одежды. Она едва успела подставить руки, когда снова оказалась на коленях уже в стороне, но он не отпустил, продолжая удерживать за платье.
— Ты совсем с ума сошла? — рявкнул Лирхт, дёрнув её выше, когда Паулин снова попыталась вывернуться и потянуться в сторону Готье. — После всего, что он с тобой сделал, ты сама к нему лезешь?
— Отпусти меня! — Паулин вцепилась пальцами в его запястье, уже не пытаясь скрыть ни дрожь, ни страх. — Мне плевать, что ты сейчас об этом думаешь. Я не хочу снова проходить через эту ломку. Мне нужна доза, Лирхт. Сейчас.
Он удержал её на месте и посмотрел сверху с тяжёлым отвращением, в котором брезгливость была направлена уже не столько на неё, сколько на саму зависимость, заставлявшую её говорить подобное. Готье даже не попытался скрыть вновь подступивший смех, наблюдая за ними с откровенным удовольствием, словно именно эту сцену и надеялся получить в награду за все четыре дня.
Лирхт прикрыл глаза, всё ещё удерживая Паулин за одежду, пока она дёргалась в его руке и пыталась вывернуться обратно к Готье. Пока дыхание постепенно выравнивалось, он словно раскладывал происходящее по местам, затем открыл глаза и сперва посмотрел на неё.
— Тогда поступим иначе, дорогие мои, — произнёс он уже совершенно спокойно. — Ты вернёшься в свои покои и останешься там. Тебя будет выворачивать, будешь ползать по полу, можешь даже умереть, мне сейчас безразлично. Выдержишь — значит, достаточно хотела жить, чтобы заслужить это право.
Только после этого взгляд переместился на Готье.
— Тебя к ней я больше не подпущу. Между вами будет один дверной порог, и переступить его ты не сможешь. Никаких уколов, никаких твоих чудесных лекарств. Она останется там, ты — снаружи.
Сопротивление оборвалось лишь затем, чтобы Паулин резко обернулась к Лирхту; в лице смешались неверие и ярость от услышанного, пальцы всё ещё были вцеплены в его запястье. Чуть поодаль Шион медленно подняла голову с пола, переводя взгляд с одного брата на другого, будто только сейчас поняла, что Лирхт не собирается ни спасать Паулин привычным способом, ни уступать Готье. Сам он удерживал её совершенно спокойно, уже не обращая внимания на попытки вырваться, и ждал ответа с той неподвижной уверенностью, которая ясно показывала: решение принято окончательно.
— Какая восхитительная гениальность, — Готье рассмеялся, покачав головой. — Решил испытать её выдержку и заодно моё терпение? Только есть маленькая неприятность, братец: с какой стати мне вообще тебя слушаться? Можешь всё-таки закончить начатое и убить меня. Пока я жив, от неё я не отстану.
Выслушав его без малейшей перемены в лице, Лирхт чуть сильнее подтянул к себе всё ещё вырывающуюся Паулин.
— В этом и есть вся прелесть, — произнёс он, не отводя глаз от брата. — Если она сама переступит порог и придёт к тебе за дозой, значит, выбрала тебя. Меня предала. Если войдёшь ты, значит, опять полез к ней против её воли. — Уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Тебе ведь куда приятнее дождаться, пока она сама приползёт, правда?
Улыбка на лице Готье медленно исчезла; глаза сузились, пока он молча изучал брата, впервые всерьёз вслушиваясь в предложенные условия. Лирхт выдержал этот взгляд и только затем продолжил, уже без прежней злости, почти холодно.
— Всё предельно просто. Если она выйдет и придёт к тебе, я признаю, что ошибся ещё тогда, когда позволил Миорель остаться со мной. — На имени Миорель пальцы Лирхта на ткани Паулин невольно сжались сильнее, однако взгляд остался на брате. — Признаю, что она всё это время должна была быть рядом с тобой. После этого я больше между вами не встану.
Локоть врезался Лирхту в бок прежде, чем он успел закончить движение. Хватка на ткани ослабла ровно настолько, чтобы Паулин резко вывернулась, отшатнулась от него и вскочила на ноги. Дрожь ещё ходила по телу, колени едва держали, но ярость уже перекрывала и слабость, и страх; она развернулась к нему всем корпусом, тяжело дыша, с лицом, на котором неверие постепенно превращалось в настоящую ненависть.
— Предатель! — выкрикнула она, ткнув в него дрожащей рукой. — Ты только что стоял здесь, слушал всё, что он со мной сделал, а теперь предлагаешь ему проверить, к кому я приползу первой?
Челюсть Лирхта напряглась, но спорить он пока не стал; только смотрел на неё тяжёлым, упрямым взглядом, в котором уже проступала та опасная холодность, с какой он обычно цеплялся за однажды принятое решение.
— Ты вообще понимаешь, что предлагаешь, ненормальный? — Паулин уставилась на него с неверием. — Что это за выбор? Умереть мучительно, если ты убьёшь его, или умереть так же, пока он будет спокойно ждать за дверью? В чём тогда вообще разница?
— Смысл исключительно в результате, — Лирхт выдержал её ярость совершенно спокойно, лишь сильнее сжав челюсть. — Переживёшь ломку и останешься в комнате — будешь со мной, а Готье проиграет. Сама выйдешь и поползёшь к нему за дозой — значит, проиграл я. Умрёшь… — он чуть дольше задержал на ней взгляд, и лицо стало жёстче. — Значит, проиграли оба.
Готье тем временем поднялся с пола и неторопливо отряхнул одежду, словно только что заключённое пари устраивало его более чем полностью. Довольство вернулось на лицо почти сразу, тогда как Паулин так и осталась стоять посреди лаборатории, ошеломлённо переводя глаза с одного брата на другого. Никак не укладывалось в голове, почему именно она теперь должна доказывать кому-то верность, почему её возможный срыв вдруг превращает Готье в победителя и с какой стати это вообще означает, что после него она обязана быть с ним. Она уже открыла рот, собираясь высказать всё сразу, но Лирхт даже не дал начать: ухватил её за руку и резко потянул к выходу.
— Всё. Идём, — отрезал он, не дав Паулин произнести ни слова.
Ближе к двери Лирхт наклонился к Шион и резко дёрнул ту с пола за запястье. Когда она пошатнулась, он удержал её на ногах и только тогда встретился с ней глазами.
— Ты остаёшься с ней, — продолжил он уже спокойнее. — Будешь рядом во время ломки, поддержишь свою подругу.
— Пошёл нахер, урод, — рявкнула Шион, пытаясь выдернуть руку, однако сил после темницы почти не осталось; она лишь пошатнулась и снова едва не осела на пол.
На лице Лирхта проступило почти искреннее недоумение, будто подобная неблагодарность и правда застала его врасплох.
— Насколько я помню, возвращаться тебе всё равно некуда, — сухо заметил он, не выпуская её запястья. — Твой дом сейчас под временным управлением архивариуса. Можешь, разумеется, отправиться туда и жить под чужим присмотром, если тебе этого так не хватало.
Взгляд ненадолго скользнул к Готье и снова вернулся к ней.
— Только учти: если он решит ещё раз с тобой разобраться, спасать тебя я не стану.
Продолжая смотреть на него исподлобья, Шион пыталась удержаться на ногах без помощи, пока Лирхт не дёрнул её за руку ещё раз и окончательно не заставил выпрямиться. Дверь лаборатории распахнулась перед ними; первой он вытолкнул Шион в коридор коротким толчком между лопаток, затем крепче перехватил Паулин за запястье и потащил следом, совершенно игнорируя её сопротивление и оставляя довольного Готье среди разбитого стекла, обломков стола и ошмётков раздавленной личинки.
Надмирье было разделено между пятью царствами, и каждое занимало собственную сторону мироздания. Над ними возвышалась Тьма: чёрные башни теснились под беззвёздным сводом, уходя вершинами туда, где исчезало различие между камнем и мраком. Слева лежали Глубины, огромная водная бездна с затопленными руинами и существами, чьи тела изредка обозначались под тяжёлой толщей воды. Ниже начинались земли Зверей: леса, овраги, кости древних исполинов, стаи и чудовища, для которых сама природа оставалась единственным законом. Справа поднималось Железо, сплошное нагромождение башен, мостов, труб и механизмов, соединённых в один бесконечный город. Под ним горело Пламя: крепости стояли среди разломанной земли, лавовые реки проходили между чёрными скалами, а зарево пожаров не гасло даже там, где не было чему гореть.
В центре пяти владений находился Синклит. Ни одно царство не могло назвать его своей частью. Дороги Тьмы, Глубин, Зверей, Железа и Пламени сходились здесь, заканчиваясь у одной границы, за которой власть отдельного Владыки переставала быть единственным законом. Синклит существовал ради тех случаев, когда происходящее затрагивало уже не одно владение, а весь порядок Надмирья. Именно туда спустя неделю были вызваны двое наследников Тьмы.
Этот зал Синклита не предназначался для советов Владык, где каждое царство входило со своей властью и требовало равного места. Здесь порядок был иным. У дальней стены поднималось невысокое возвышение; несколько ступеней выводили к длинному столу, за которым сидели те, кто не представлял ни Тьму, ни Глубины, ни одно из остальных владений. В центре находился Праевидус. Капюшон его мантии был откинут на плечи, оставляя лицо открытым, и только качество ткани, тонкая отделка высокого ворота и тяжёлые застёжки отличали его облачение от строгой нейтральности Синклита. По обе стороны расположились четверо советников, по двое справа и слева; глубокие капюшоны скрывали их лица полностью, превращая сидящие фигуры почти в продолжение собственных одежд.
Перед возвышением оставалось достаточно места лишь для тех, кого вызывали сюда отвечать. Лирхт и Готье стояли рядом, не приближаясь к ступеням. Всё человеческое осталось вместе с нижним миром: в Надмирье они являлись перед Синклитом наследниками Царства Тьмы и носили его форму. Чёрные мантии спадали прямыми тяжёлыми складками, высокие воротники поднимались вдоль шеи, строгий крой не требовал ни гербов, ни украшений, чтобы происхождение обоих читалось с первого взгляда. На фоне светлых безличных одежд советников чёрное казалось почти вызывающим, однако само положение братьев оставалось недвусмысленным: стол находился выше, они стояли ниже, и ни кровь, ни право наследования не меняли этой расстановки.
Праевидус не поднял головы, когда братья остановились перед возвышением. Перед ним лежал узкий лист папируса, прижатый к столу металлической пластиной, и перо продолжало двигаться по строкам, время от времени возвращаясь назад ради пометы на полях. Несколько минут он писал, не меняя позы и никак не обозначая их присутствия; в зале слышался только сухой скрип пера. Лирхт стоял прямо, но чем дольше тянулась эта задержка, тем заметнее становилось напряжение в плечах и челюсти. Готье же держался свободнее, хотя взгляд всё чаще возвращался к руке Праевидуса, и в этой внешней непринуждённости уже чувствовалось раздражение.
Смысл происходящего обоим был ясен. Старик прекрасно видел их и намеренно не начинал разговор, оставляя им только возможность ждать. Братья знали порядок Синклита и не собирались нарушать его первыми, хотя положение вызванных на разбирательство раздражало сильнее самого предстоящего разговора.
Когда запись наконец была закончена, Праевидус добавил несколько знаков на полях, положил перо рядом с чернильницей и перечитал последние строки, задержав пальцы на краю папируса. Лишь после этого он откинулся в кресле и поднял голову, посмотрев на обоих по очереди, без приветствия и без привычного перечисления титулов, словно предшествующего молчания было достаточно, чтобы расставить всё по местам.
— Следует полагать, прежний урок оказался для вас обоих недостаточен, — произнёс Праевидус, перебирая пальцами по краю стола и время от времени постукивая ими по дереву. — Тогда вы не сумели удержать Миорель в должных пределах. Ныне избрали затвор и принуждение, однако спор ваш остался прежним: каждый по-прежнему полагает возможным решать, кому надлежит иметь над ней власть.
Пальцы вновь коснулись столешницы, уже тише.
— Итог при таком порядке нетрудно предвидеть. Стоит ей получить свободу действия, и она вновь предстанет перед Синклитом без покаяния, движимая прежними обидами, местью и тем беспорядком мыслей, который всякий раз оказывается для неё важнее служения и обязанностей жрицы.
Рука Готье поднялась резко, палец указал прямо на Праевидуса, и только тогда сдерживаемое раздражение впервые прорвалось наружу.
— Не нам удерживать её от мести, — произнёс он холодно. — Вы сами предали Миорель смерти. Было бы странно теперь требовать от нас, чтобы мы объясняли ей, по какой причине она не вправе желать вам воздаяния.
Короткий взмах ладони пресёк продолжение.
— Чудесная логика, старший наследник Тьмы, — отозвался Праевидус без малейшего изменения в голосе. — В таком случае не изъявляйте удивления, если очередного её возвращения вам придётся ожидать ещё несколько сотен лет.
Челюсть Готье дёрнулась; он задержал взгляд на Праевидусе, затем шагнул вперёд, уже не пытаясь сохранять положенную Синклиту почтительность.
— Попробуй ещё раз казнить её, Праевидус, — взревел он. — Ты и эта кучка древних тварей по бокам слишком долго просидели здесь и решили, что можете распоряжаться всеми остальными. Нет у вас никакой власти, кроме той, которую вы сами себе присвоили. Запомни: если понадобится, я лично приду сюда с ней и помогу ей перерезать вам глотки.
Смех Праевидуса прозвучал неожиданно легко, став первой по-настоящему живой реакцией на происходящее.
— Превосходно. Именно так и передадим вашему отцу: Владыка Тьмы более не способен удерживать собственных сыновей в пределах разума.
— Готье, заткнись, — рявкнул Лирхт, резко разворачиваясь к брату. — Немедленно.
Готье рванулся к брату прежде, чем тот успел отвернуться, вцепился в мантию у груди и дёрнул его на себя, натянув ткань под пальцами.
— Ты лицемерная мразь, — прошипел он ему в лицо. — Ты сейчас меня затыкаешь? Они сидят перед тобой и рассуждают о том, когда снова отправят твою жену на смерть, а мешаю тебе, значит, я?
Кулак Лирхта вошёл Готье под рёбра прежде, чем тот успел отшатнуться. Хватка на мантии разжалась сразу; тот согнулся, втянув воздух сквозь зубы, а пальцы Лирхта уже сомкнулись у него в волосах, заставляя поднять голову.
— В том и дело, Готье, что жена она моя, — процедил Лирхт. — Если ты называешь это защитой, можешь засунуть её себе поглубже. Мне не нужен рядом идиот, который сначала всё портит, а после ещё воображает, будто пришёл кого-то спасать.
Ладонь поднялась над столом резким, пресекающим жестом, и в голосе Праевидуса впервые явственно проступило раздражение.
— Довольно, — прозвучало куда резче и громче прежнего. — Ваши домашние распри оставьте пределам собственного рода и тем, кому выпало несчастье находиться поблизости. Синклит не намерен разбирать, кому из вас по завершении очередного препирательства должна достаться несчастная и, безусловно, совершенно ни в чём не повинная жрица, — угол его рта едва заметно дёрнулся на последних словах. — Здесь рассматриваются последствия ваших действий, а не порядок её раздела между наследниками Тьмы.
Пальцы Лирхта наконец разжались, освобождая волосы брата. Готье медленно выпрямился, одёрнул сбившуюся мантию и лишь тогда поднял на него тяжёлый, откровенно ненавидящий взгляд; рядом уже вновь стояла привычно прямая и неподвижная фигура, хотя напряжение в лице слишком хорошо выдавало, чего стоило это показное спокойствие. Какое-то время они ещё смотрели друг на друга, пока обоим не пришлось вернуть внимание к возвышению.
Праевидус встретил их уже восстановленную чинность едва заметно приподнятой бровью, и в этом коротком движении было столько раздражённого снисхождения, словно двое детей, устроивших драку посреди разбирательства, наконец соизволили вспомнить, где находятся.
— Благодарю, — произнёс он сухо, будто завершив не драку двух наследников Тьмы, а незначительное нарушение порядка.
Взгляд тут же опустился обратно к папирусу. Перо снова легло в пальцы, пара строк появилась на листе прежде, чем он продолжил, уже не удостаивая ни одного из братьев вниманием.
— В таком случае начнём с наиболее громкого из присутствующих. Расскажи нам, Готье, в каких целях над Миорель проводились твои опыты с подавлением личности, введением вещества, вследствие которого в её теле зародились и получили возможность развиваться паразитические личинки, а также созданием уз, связавших вас между собой. — Следующие слова он внёс в запись с той же невозмутимостью, с какой перечислял всё остальное. — Следует ли понимать, что всё это представляло собой попытку привести её к состоянию, которое ты находил для себя более удобным?
Готье скривился, едва заметно отведя подбородок, тогда как рядом Лирхт позволил себе почти незаметное удовлетворение, слишком уж закономерным казался ему этот поворот разговора.
— В общем-то, да, — отозвался Готье, уже куда спокойнее. — Только вы упускаете одну деталь. Мои «эксперименты», как вы изволите их называть, позволяют контролировать её поведение и поступки. При необходимости я без особого труда сделаю из Миорель именно ту послушную жрицу, которую вы так настойчиво желаете видеть.
Интерес Праевидуса обозначился лишь лёгким поворотом головы; взгляд от папируса он так и не поднял, но писать перестал, вслушиваясь теперь куда внимательнее. Лирхт же заметно изменился в лице, прежнее удовлетворение исчезло разом, уступив такой злости, что слова прозвучали прежде, чем он успел её скрыть.
— Ты больше к ней не полезешь, — произнёс он жёстко, поворачивая к нему голову. — Ни с веществом, ни с узами, ни с чем-либо ещё.
— Нет, так дело не пойдёт, братец. Не переписывай условия на ходу. Если она придёт ко мне сама, дальше ты не вмешиваешься. Твоя формулировка, между прочим, не моя. Что, уже неудобно вспоминать, что именно ты это предложил?
Лирхт смерил его взглядом, в котором самоуверенность брата явно не вызывала ничего, кроме раздражённого презрения.
— Не обольщайся, Готье. Вряд ли она вообще к тебе явится. Сидеть на твоей дряни и скулить у ног удовольствие сомнительное, даже если ты сам считаешь иначе. — Угол его рта едва заметно дёрнулся. — К тому же она слишком боится потерять меня, чтобы добровольно полезть обратно в твою клетку.
Смех сорвался у Готье прежде, чем он успел ответить, но к брату он так и не повернулся, оставив взгляд на сидящих за столом советниках, словно говорил теперь скорее для них.
— Разумеется. Впрочем, даже если она всё-таки приползёт ко мне, ты ведь всё равно не оставишь нас в покое, несмотря на собственные обещания, не так ли? — в голосе уже явственно звучало издевательство. — Слишком неприятно будет признать, что она зависит не только от твоего присутствия, но и от моей «дряни». Видишь ли, братец, твои слова уже не раз показывали всем нам, что не стоят и гроша.
Раздражение на лице Лирхта застыло жёсткой маской; он посмотрел на брата и коротко кивнул, как человек, неожиданно пришедший к вполне приемлемому решению.
— Знаешь, Готье, ты прав. В таком случае мне действительно проще тебя убить. Если она всё-таки выживет без этого дерьма, по крайней мере одной помехой станет меньше. Ты ведь тоже не собираешься отступать, так?
Готье на мгновение изобразил почти оскорблённое достоинство, приподняв брови и чуть отведя подбородок, но слишком уж выразительно, чтобы кто-либо принял эту невинность всерьёз.
Пальцы Лирхта разошлись, и у ладони уже начал собираться знакомый тёмный отблеск, отвечающий за призыв Соракела, однако закончить движение он не успел: от возвышения сорвалась тонкая белёсая вспышка и с сухим треском ударила по запястью. Руку отбросило в сторону, зарождавшееся свечение погасло, а сам Лирхт невольно отступил на полшага, вскинув на Праевидуса потемневший взгляд.
— Несмотря на весьма сомнительную первоначальную цель всего этого замысла, определённая польза для Синклита в нём всё же имеется, — произнёс тот, снова посмотрев на обоих. — Чем бы ни завершилось ваше несчастное пари, можно с достаточной уверенностью полагать, что ни один из вас добровольно не отступит. Для нас существенен лишь один вопрос: окажетесь ли вы способны убедить Миорель отказаться от намерений, которые уже однажды привели её сюда, и признать месть занятием столь же бесплодным, сколь и разрушительным.
Взор задержался на Готье, а угол рта едва заметно дрогнул.
— В противном случае состояние жрицы с подавленной волей, признаться, представляет известное удобство. Разумеется, Синклит не настолько жесток, чтобы карать виновную столь изощрённым образом, оставляя ей лишь возможность изнутри наблюдать за действиями собственного тела, — в последних словах насмешка уже не скрывалась. — Миорель достаточно признать то, что прежде она с завидным упорством отрицала: людей она пожирала не по необходимости, а по собственной прихоти и ради удовольствия; возложенное на неё попечение о душах исполняла лишь тогда, когда находила это для себя занимательным; к запрещённой силе обращалась неоднократно, в том числе дерзнув возвращать умерших, а перед смертными являла то, что по самому своему положению обязана была от них скрывать. Когда же Синклит призвал её к ответу за всё перечисленное, должного почтения она также не обнаружила. Так что если на этот раз ей всё-таки удастся найти в себе раскаяние, признать собственную вину и принять ответственность за содеянное, мы, пожалуй, окажемся достаточно милосердны, чтобы позволить ей распоряжаться хотя бы собственным телом.
Взгляд Праевидуса переместился на Лирхта и заметно потяжелел.
— Потому советую воздержаться от братоубийства, — произнёс он уже без прежней насмешки. — Если тебе не удастся убедить собственную жену изменить свои намерения, а вместе с твоим братом исчезнет и последний способ удержать её в пределах допустимого, можешь заранее распорядиться о новой могиле. На этот раз Синклит едва ли станет долго обсуждать меру наказания.
Довольство Готье ещё не успело сойти с лица, когда выражение вдруг изменилось, оборвавшись на полуслове вместе с едва заметной усмешкой. Всё вокруг словно отступило: Праевидус, советники, даже стоявший рядом брат перестали иметь значение, пока одна ладонь легла на висок, следом за ней другая, и пальцы с силой вдавились в волосы. Он закрыл глаза, вслушиваясь в то, что сперва едва различалось среди собственных мыслей: далёкое, рваное эхо, в котором отдельные слова терялись под напором чужой боли. Однако голос не исчезал, напротив, проступал всё яснее, обретая знакомые интонации, и вскоре Готье уже целиком сосредоточился на нём, забыв и о Синклите, и о том, что ещё мгновение назад происходило перед возвышением.
— Готье… ты где вообще?.. — голос прорвался неровно, с короткими провалами между словами. — Я тебя чувствую, мерзость. Только какого чёрта ты так далеко?.. Вернись уже. Мне и без тебя сейчас достаточно паршиво.
Следом пришёл новый обрывок, уже яснее, хотя часть слов всё ещё терялась в болезненном, сбитом ритме.
— Я скучаю, мой противный и красивый пудель… — вместе с признанием до Готье докатилось острое, почти обжигающее отвращение, вспыхнувшее в ней самой за то, что эти слова вообще прозвучали. — Никчёмная тварь, вернись домой. Когда ты рядом, меня хотя бы так не выворачивает. Ненавижу тебя… и всё равно вернись. Мне спокойнее, когда ты здесь.
Ответ вырвался сам, прежде чем Готье успел понять, что произносит его уже не внутри связи, а вслух.
— Я тоже скучаю, любимая, — выдохнул он, и непривычная мягкость собственного голоса заставила его едва заметно поморщиться. — Потерпи немного. Скоро вернусь.
Рывок за плечо выдернул его обратно в зал так резко, что он пошатнулся; почти одновременно из носа хлынула кровь, тёплая струя скользнула к губе и сорвалась на ворот мантии. Глаза распахнулись, ещё не успев вернуть происходящему привычные очертания, и он лишь ошарашенно смотрел на Лирхта, будто не понимая, откуда тот вообще взялся перед ним.
Лицо брата уже было перекошено яростью. Пальцы всё ещё сжимали его плечо, а взгляд, впившийся в Готье, не оставлял сомнений: он услышал достаточно, увидел достаточно и прекрасно понял, с кем тот только что разговаривал.
Готье резко сбросил руку Лирхта со своего плеча, раздражённо отводя её в сторону, но почти сразу его снова прошило чужой болью, настолько сильной, что дыхание сбилось и пальцы сами сжались у виска. Сквозь связь ударило тем, как ломало Паулин: тошнота, ломота, судорожное напряжение в теле, обрывки почти бессвязных мыслей, а поверх всего её голос, уже не язвительный, не злой, а сорванный болью.
— Готье!.. — имя прорвалось к нему криком, заставив резко зажмуриться. — Готье, вернись!.. Где ты?.. Мне больно… Готье!..
Он застыл, побледнев сильнее прежнего, и только кровь, снова выступившая под носом, скатилась к губе, пока чужая боль продолжала идти через него волнами. Наконец взгляд оторвался от пустоты и поднялся к Праевидусу.
— Я должен идти, — произнёс Готье уже без прежней бравады. — Мой отчёт окончен.
— Стой, тварь! — рявкнул Лирхт ему вслед.
Тот даже не замедлил шага, и Лирхт уже дёрнулся было за ним, когда поднятая ладонь Праевидуса заставила его остановиться.
— Пусть идёт, — произнёс он, вновь опуская взгляд к папирусу. — С тобой нам ещё есть что обсудить.
За спиной тяжело закрылись двери. Быстрые шаги Готье ещё некоторое время отдавались за ними, пока не стихли окончательно, оставив Лирхта одного перед возвышением.
Лирхт резко повернулся обратно к возвышению и развёл руки, уже не скрывая накопившегося раздражения.
— Что ещё тебе нужно, Праевидус? — спросил он, с трудом удерживая голос ниже крика. — Готье ты выслушал, всё, что хотел, от него получил и даже позволил уйти. Что ещё ты намерен требовать от меня?
Праевидус наконец оторвался от папируса и посмотрел на Лирхта, чуть прищурившись, с едва заметным довольством, которому тот наверняка предпочёл бы открытую угрозу.
— Впрочем, полагаться исключительно на твоё благоразумие Синклит не намерен, — произнёс он с едва заметной усмешкой. — В нашем распоряжении имеются и иные средства, способные придать тебе несколько больше усердия в попытках убедить Миорель отказаться от своих глупостей.
Бровь Лирхта выгнулась, и раздражение на лице уступило короткому настороженному интересу.
— О чём ты? — спросил он, уже внимательнее всматриваясь в Праевидуса.
Пальцы Праевидуса переплелись перед лицом, локти упёрлись в край стола, и сам он чуть подался вперёд, отчего взгляд сверху сделался особенно неприятным, почти снисходительным.
— Синклит, Лирхт, помнит о твоём маленьком секрете, — произнёс он негромко. — И я весьма сомневаюсь, что ты желаешь, чтобы Миорель узнала, откуда в действительности взялась её сила, что стало с прочими носителями Света и что продолжает происходить с теми немногими, кому ещё удаётся скрываться. Корни её дара, судьба ей подобных, некоторые особенности твоего собственного участия во всём этом… боюсь, подобное знание способно несколько омрачить семейное согласие.
Пальцы сомкнулись крепче, а на губах обозначилось едва заметная удовлетворённость.
— Ты ведь устроился весьма удобно: дома целуешь тот самый Свет, который по ночам продолжаешь вырезать из мира вместе с теми, в ком он ещё сохранился. Любопытное разделение обязанностей.
Взгляд ненадолго ушёл в сторону, словно судьба тех, о ком шла речь, и впрямь относилась к числу подробностей, не заслуживающих долгого внимания.
— Впрочем, само истребление нас не занимает. Как не занимает и участь Элары. Твоя мать оказалась труслива, своевольна и достаточно глупа, чтобы бежать, а передача ею жреческого дара была поступком куда более досадным, особенно с учётом того, кому именно этот дар в итоге достался. Если вы когда-нибудь обнаружите, где она прячется среди людей, подавив собственную энергию, можете поступить с ней по своему усмотрению. Польза от неё теперь невелика.
Праевидус вновь посмотрел прямо на Лирхта, и вся прежняя небрежность исчезла из глаз.
— Нас интересует иное: как, по-твоему, отреагирует Миорель, когда узнает, что сама является частью того самого порядка Света, который твой род столько времени последовательно уничтожает?
Резкий рывок вперёд заставил край чёрной мантии качнуться, и Лирхт уже не пытался удерживать голос в прежних пределах.
— Это не твоё собачье дело, Праевидус, — рявкнул он, указывая рукой в сторону возвышения. — Не смей лезть в мой дом и в то, что в нём происходит. С этим я разберусь без твоей помощи.
Кулак ударил по столу раньше, чем Лирхт успел продолжить, глухо оборвав реплику.
— Мы бы с величайшим удовольствием открыли ей глаза гораздо раньше, — произнёс Праевидус, и раздражение в его голосе уже не скрывалось за прежней сухостью и довольством. — Однако в прошлый раз Миорель была невменяема, к разговору не расположена и предпочитала отвечать на любые доводы силой, вследствие чего дело, как ты помнишь, завершилось казнью. Теперь обстоятельства куда благоприятнее: она подавлена, открыто проявить агрессию против Синклита не способна и потому вполне может нас выслушать.
Ладонь разжалась на столешнице, а угол рта дрогнул с почти оскорбительной мягкостью.
— Мы можем рассказать ей всё. Хотя, признаюсь, крайне не хотелось бы настраивать жрицу против собственного мужа. Такая досадная семейная размолвка выйдет… особенно после всего, что вам уже пришлось пережить.
Последние слова легли точно туда, куда были направлены. Лирхт напрягся, лицо потемнело, а пальцы сжались под складками мантии, прежде чем он всё-таки шагнул вперёд.
— Ты… — начал Лирхт, но короткий взмах ладони Праевидуса оборвал его прежде, чем продолжение успело сорваться с языка.
— Ступай, младший наследник Тьмы, — произнёс тот уже с прежней сухостью, вновь опуская взгляд к папирусу. — Тебе есть над чем поразмыслить.
Лирхт задержался перед возвышением, всё ещё удерживая взгляд на Праевидусе, но прежняя вспышка уже уходила, уступая более тяжёлой, собранной злости. Кисти, скрытые в широких рукавах мантии, наконец разжались, плечи выровнялись, и лишь после этого он повернулся к выходу, не удостоив Синклит ни словом. Двери сомкнулись за его спиной, возвращая залу прежнюю неподвижность, а вскоре снова послышался сухой скрип пера по папирусу, словно разговор завершился именно тогда, когда Праевидус счёл его исчерпанным.
Сбитые простыни давно собрались у ног влажными тяжёлыми складками; Паулин то подтягивала колени к животу, то резко распрямлялась, пытаясь уйти от боли хотя бы движением, пока новый приступ не швырнул её к самому краю кровати. Шион едва успела перехватить её поперёк груди и втащить обратно, удерживая обеими руками, когда та вновь рванулась к двери.
— Где этот ублюдок?! Где он шляется?! Почему до сих пор не вернулся?! — Паулин дёрнулась из её рук, захлёбываясь криком.
— Прекрати его звать! — Шион резко развернула её к себе и стиснула за плечи. — Ты неделю без него держалась. Неделю. Он тебя изуродовал, а ты всё равно ждёшь, что он придёт.
На последних словах Паулин сорвалась окончательно. Первый удар пришёлся Шион в плечо, второй в грудь; та от неожиданности отшатнулась и только после третьего вскинула предплечья, закрывая лицо. Кулаки били беспорядочно, всё чаще срываясь мимо, пока она лишь пятилась вдоль кровати, не решаясь ответить силой. Пальцы на миг сомкнулись вокруг запястья, но новый приступ заставил Паулин болезненно согнуться и вырваться самой. Следующий замах оказался слабее, ещё один едва достиг предплечья, после чего рука бессильно опустилась. Отшатнувшись, она прижала ладонь к животу; слёзы уже текли по лицу, и тыльная сторона руки только сильнее размазала их по щеке.
— Я сама ничего не понимаю! — выкрикнула Паулин, вскинув на неё измученные, злые глаза. — Он мне всё ещё противен. Меня от одной его рожи выворачивает, я помню каждую дрянь, которую он со мной сделал, и всё равно чувствую его постоянно. Я не могу от этого избавиться.
Когда удары окончательно ослабели, Шион осторожно приблизилась и обхватила её лицо обеими ладонями. Большие пальцы легли у скул, удерживая без нажима; она наклонилась, прижалась лбом ко лбу и осталась так, не позволяя Паулин снова отвернуться.
— Ты вытерпишь, — выдохнула она, всматриваясь в мокрые глаза напротив. — Я буду рядом. Слышишь? Я никуда не уйду.
Что-то изменилось прежде, чем из коридора донёсся хоть один звук. Паулин резко замерла, сбившийся вдох застрял в груди, а затем она оттолкнула Шион и бросилась к двери, едва удержавшись на ногах. Ладони ударились в тяжёлое дерево; прижавшись к створке, она вслушивалась уже не в окружающую тишину, а в знакомое присутствие, которое становилось всё отчётливее.
Вслед за ней его ощутила и Шион. Действие уколов отступило достаточно, чтобы собственная сила вновь слушалась её, и чужую энергию она узнала сразу. Плечи напряглись, пальцы болезненно сжались, а недавняя осторожность в лице сменилась тяжёлой яростью.
Из глубины коридора донёсся глухой ритм приближающихся шагов. Паулин прикрыла глаза и выдохнула, всё ещё прижимаясь ладонями к дереву; живот по-прежнему сводило, мышцы дрожали от слабости, во рту стояла горечь, однако стоило знакомому присутствию оказаться рядом, как боль отступила на одно короткое деление. Она никуда не исчезла, но перестала занимать собой всё тело, позволив вдохнуть глубже и не захлебнуться этим вдохом.
За створкой всё стихло. Паулин замерла, не отнимая ладоней от дерева; выдох дрогнул на губах, когда присутствие Готье ощутилось совсем близко, практически телесно, несмотря на разделявшую их преграду.
— Ты звала меня, Паулин, — голос прозвучал совсем рядом, приглушённый дверью, спокойный и уверенный, без тени вопроса.
Снаружи Готье поднял руки и поставил ладони точно напротив её, так безошибочно, будто дерева между ними вовсе не существовало. Пальцы совпали с пальцами, основание ладоней с основанием ладоней, и Паулин прикрыла глаза, ощущая его прикосновение там, где физически коснуться её он не мог.
— Ты слишком долго шёл, пудель. — Она прижалась щекой к прохладному дереву, не сдвигая ладоней. — Где тебя носило?
— Меня вызвали в Синклит, — коротко ответил он, и в голосе проступило раздражение, которого прежде не было.
Хриплый смешок сорвался у неё с губ и тут же сбился на болезненный выдох.
— Синклит? Какие они настойчивые. Им одной моей казни оказалось мало?
С той стороны исчезла одна ладонь, и ручка двери тут же дрогнула под пальцами Готье. Он лениво надавил на неё, отпустил, снова потянул, развлекаясь самой невозможностью открыть створку.
— Ближе к сути, милая. — Ручка вновь качнулась вниз, и в голосе прозвучало откровенное довольство. — Что ты хотела?
С кровати донёсся резкий шорох. Шион поднялась, подошла к двери и потянулась к плечу Паулин, намереваясь отвести её в сторону, но та дёрнулась прежде, чем пальцы успели сомкнуться.
— Не лезь! — рявкнула она через плечо, уходя от протянутой руки.
За дверью раздался тихий смех Готье, и уголок губ Паулин тут же дёрнулся в язвительной улыбке.
— Я соскучилась, любовь моя, — протянула она с такой сладостью, что обращение прозвучало как оскорбление.
Ручка вновь пришла в движение, теперь уже с заметным нажимом: металл опустился до упора, дерево дрогнуло в раме и осталось на месте, после чего Готье потянул створку на себя с откровенным упрямством, испытывая прочность преграды вместе с собственным терпением.
— Так выйди ко мне, дорогая. — В голосе проступила насмешливая невинность. — В чём, собственно, проблема?
Спазм схватил её внезапно. Паулин резко согнулась, втянув воздух сквозь зубы, развернулась к двери спиной и сползла по дереву, пока не оказалась на полу, прижимая ладонь к животу. Дыхание вернулось не сразу.
— Нет, Готье. — Она прижалась затылком к двери, пережидая боль. — Ты мужчина, я женщина. Мне совершенно непристойно делать первый шаг. Потрудись соответствовать.
Снаружи он рассмеялся уже без всякой сдержанности; рука оставила ручку, и пальцы прошлись по дереву лёгкой дробью.
— Какая прелесть, — отозвался Готье с откровенным удовольствием. — Значит, всё это время ты просто ждала, пока я сам войду?
Кулак глухо ударил в дверь, оборвав смех по ту сторону. Готье отпрянул на шаг и убрал руку от дерева.
— Не совсем. — Паулин усмехнулась сквозь боль. — Я хочу, чтобы ты сам ко мне полез, проиграл ваше с Лирхтом грёбаное пари, а потом он увидел твою довольную рожу и снова её тебе разбил. Вот это, пожалуй, меня немного подлечит.
Удовольствие в голосе исчезло сразу; ответ прозвучал жёстко, с уже не скрываемым раздражением.
— Тогда сиди там в обнимку со своей подружкой, пока не сдохнешь. — Готье двинулся прочь. — Раз тебе так нравится побеждать.
Паулин вскинулась прежде, чем боль успела её остановить. Она развернулась и бешено заколотила кулаками в створку, уже не заботясь ни о содранных костяшках, ни о новом спазме.
— Вернись немедленно, Готье! — голос сорвался на надрыв. — Не смей оставлять меня тонуть в дерьме, в которое сам же загнал!
По галерее Готье шёл уже без прежней поспешности, позволяя крикам за спиной догонять себя сквозь закрытую дверь, пока у поворота не различил неподвижную фигуру Лирхта. Тот стоял у стены, перекатывая кольцо между пальцами; привычного давления его силы вокруг не было вовсе, и только увидев брата, Готье понял, насколько тщательно тот приглушил собственную энергию. По неподвижному лицу невозможно было определить, давно ли он здесь и какую часть разговора успел услышать.
Из покоев снова донёсся голос Паулин, следом по двери загрохотали удары. Улыбка Готье стала шире. Не отводя глаз от брата, он вернулся ближе к створке, поднял два пальца и коротко указал ими себе за плечо; затем чуть склонил голову, пока очередной крик разнёсся по галерее.
Остановившись у двери боком и всё ещё глядя на Лирхта, Готье дважды стукнул костяшками по дереву, откровенно наслаждаясь тем, что брат слышит происходящее вместе с ним.
— Ладно, ладно, я вернулся. — Уголок рта дёрнулся выше. — Не кричи там так, ещё немного, и мне станет тебя жалко.
Не отвечая на жест, Лирхт бесшумно приблизился и остановился рядом. Плечо вновь коснулось холодного камня; он чуть склонил голову к двери, перевёл на брата спокойный, выжидающий взгляд и вмешиваться не стал.
Ногти с сухим скрежетом полоснули по дереву; Паулин царапнула створку ещё раз, уже бессознательно.
— Так ты всё-таки войдёшь? — выдохнула она, продолжая скрести ногтями по двери.
Снаружи вновь раздался смех, открытый и довольный.
— Опять старые привычки, Миорель? — Готье всё ещё посмеивался. — Только кошкой тебе сейчас не обернуться, кандалы не позволят. Так что пожалей дерево. — Пальцы прошлись по створке. — Я войду, когда ты скажешь, что любишь меня, раскаиваешься в том, что предала, и хочешь обратно ко мне. Без своих ужимок. Хотя бы раз попробуй убедительно.
Паулин негромко стукнулась лбом о дверь, переждала боль и усмехнулась себе под нос.
— Я тебя не люблю, Готье. Каяться мне не в чем, и возвращаться к тебе я не собираюсь. — Она перевела дыхание. — Но войти можешь. Более того, я хочу, чтобы ты вошёл. Только не вздумай принять это за победу.
— Так дело не пойдёт. — Голос стал требовательнее. — Я и так пошёл тебе навстречу. Скажи мне, Паулин, зачем ты хочешь, чтобы я вошёл?
У стены замерло движение кольца между пальцами Лирхта. Позы он не изменил, но прежняя выжидательная неподвижность стала жёстче; внимание теперь целиком принадлежало брату.
Готье уловил перемену краем глаза, однако лишь усмехнулся и выдержал паузу, не спеша избавлять Паулин от необходимости отвечать.
— Дозу, Готье. — Голос стал тише и хриплее, само признание далось ей тяжелее всего предыдущего спора. — Я хочу дозу.
За дверью Готье шумно выдохнул, и в этом коротком звуке оказалось столько жадного, почти болезненного удовольствия, что лицо Лирхта резко изменилось. Он отделился от стены и выпрямился, вперившись в брата тяжёлым взглядом.
— Довольно, — произнёс он низко.
Голос Лирхта прорвался сквозь дверь неожиданно. Паулин вздрогнула всем телом, резко подняла голову и тут же оттолкнулась пятками от пола, отползая от створки; ладони скользнули по половицам, пока между ней и дверью не появилось расстояние.
Лирхт сразу шагнул вперёд, жёстко оттеснил Готье плечом и сам занял его место. Ладонь легла на ручку, та легко поддалась, и створка распахнулась внутрь.
Паулин застыла на полу, широко распахнув глаза. Шион невольно подалась вперёд, так и оставив руку возле груди; обе смотрели на открывшийся проём с одинаковым ошеломлением, словно за неделю сама возможность беспрепятственно выйти из комнаты успела перестать существовать.
— Какая трогательная сцена. — Лирхт обвёл их обоих тяжёлым взглядом. — Ещё немного, и я бы действительно растрогался вашей взаимной привязанностью.
Пальцы сомкнулись на вороте брата, и одним коротким движением Лирхт подтянул его к открытому проёму, вынуждая приблизиться ещё на шаг.
— Ну же, брат. Входи. — Хватка чуть усилилась, в голосе осталась только холодная издёвка. — Тебя ведь так отчаянно ждали.
Готье резко сбросил его руку и отступил, машинально одёрнув ворот. Веселье сошло с лица; теперь он смотрел только на Паулин, тяжело и внимательно.
На лице Лирхта проступило короткое, почти издевательское недоумение, когда брат так и остался на месте.
— Нет? — уголок рта дрогнул. — Что ж.
Он перевёл внимание на Паулин, отступил от проёма, освобождая дорогу, и приглашающе повёл ладонью наружу.
— Тогда выходи. Он ведь тебе так нужен. Ты только что весь дом подняла на ноги, требуя его вернуть. — Лирхт чуть склонил голову, терпеливо ожидая. — Давай, Паулин. Вперёд.
По тому, как быстро исчезло с лица Готье прежнее веселье, Паулин всё поняла без дополнительных объяснений. Она прищурилась, переводя глаза с него на Лирхта и обратно, и усталость тут же уступила место чистому раздражению.
— Трус. — Она снова уставилась на Готье. — Ты знал, что он стоит рядом, и всё равно выпрашивал у меня признания в любви? До чего же ты жалкий шут.
Уголок рта Готье дёрнулся. Он без спешки сунул руку в карман и достал шприц, прокрутив его между пальцами так, чтобы Паулин успела разглядеть содержимое.
— Как скажешь. — Шприц вновь перевернулся между пальцами. — Хочешь?
— Нет. — Паулин скосила глаза на Лирхта и криво усмехнулась. — Твой брат испортил всю интимность. Мне перехотелось.
Готье рассмеялся первым, а затем к нему неожиданно присоединился Лирхт, коротко и сухо, будто абсурд происходящего наконец пробил даже его. Паулин тем временем попыталась подняться, но ноги отказались держать; выругавшись сквозь зубы, она опустилась обратно на пол и поползла к кровати, тяжело переставляя ладони по половицам.
Добравшись до кровати, она оперлась плечом о край матраса и оглянулась на Готье; в измученном лице проступило что-то подозрительно довольное.
— Я тебе подарок приготовила. Любовный, можно сказать. Такая мерзость, что нормального человека стошнило бы, а ты, боюсь, ещё возбудишься.
Не дожидаясь ответа, Паулин развернулась, легла животом на пол и сунула голову под кровать. Рука следом ушла в темноту, шаря ладонью за нижней перекладиной в поисках спрятанного там свёртка.
Интерес в лице Готье проступил сразу, хотя в прищуре ещё держалось ожидание очередной издёвки. Из-под кровати Паулин выбралась с небольшим тканевым мешочком, зажатым в руке, и без предупреждения швырнула его к двери. Тот перелетел порог, ударился о пол у самых сапог Готье и развязался; из смятой ткани вместе с густой чёрной влагой выползли две плотные, скользкие личинки, судорожно сокращаясь кольцами и оставляя за собой блестящие тёмные следы.
Насмешка исчезла с его лица. Он тут же опустился на корточки, подхватил края ткани, собирая её вокруг живого содержимого, и поднялся, уже не замечая ни Лирхта, ни открытой двери. Находка повернулась к свету, а на лице проступил тот болезненный восторг, с которым он когда-то встречал только самые невозможные результаты собственных опытов.
— Как давно они вышли? — выдохнул Готье, осторожно касаясь ткани пальцами и жадно следя за каждым сокращением личинок.
Паулин посмотрела на него так, будто вопрос окончательно подтвердил худшие подозрения относительно его умственных способностей.
— Ты же видишь, что они живые, Готье. — Брови устало поползли вверх. — Очевидно, недавно.
При виде извивающихся в чёрной жиже тел Шион передёрнуло; к горлу подкатила тошнота, и ладонь тут же поднялась ко рту.
— Отвратительно, — выдохнула она, с трудом подавив рвотный позыв.
Раздражение в лице Лирхта уже граничило с брезгливостью. Глаза задержались на распахнутой двери, затем вернулись к брату, восторженно разглядывающему содержимое мешочка.
— Пожалуй, довольно. — Он тяжело выдохнул и взялся за створку. — Раз уж вы оба столь нежны и горды, пусть дверь останется между вами.
Створка тяжело закрылась, отсекая Паулин от галереи. Лирхт повернулся к брату уже совершенно спокойно.
— И ещё, Готье: недостойно пользоваться чужим недугом, чтобы выторговывать слова, приятные твоему самолюбию. Даже для тебя это мелко. — Он чуть склонил голову. — Впредь постарайся не маячить у этой двери. Разве что однажды тебе хватит мужества признать собственное малодушие и всё-таки переступить порог.
Готье собрал ткань вокруг находки с такой осторожностью, какой едва ли удостаивал что-либо живое. Болезненная улыбка растянула губы; он поднял лицо и громко обратился к Паулин сквозь закрытую дверь.
— Спасибо, любимая! — Счастливое воодушевление в голосе заставило Лирхта медленно повернуть к нему голову. — Лучшего подарка ты мне и придумать не могла.
Брат задержал на нём долгий взгляд, в котором раздражения уже почти не осталось, затем развернулся и ушёл по галерее. Готье проводил его, довольно выдохнул, вновь раскрыл ткань и всмотрелся в извивающиеся тела с прежним жадным восхищением; затем бережно свернул мешочек и направился к лаборатории, окончательно утратив интерес ко всему остальному.
За дверью Паулин так и осталась лежать на полу, тяжело втягивая воздух и не находя сил подняться на кровать. Шион опустилась в кресло, откинулась на спинку и принялась разминать переносицу двумя пальцами, будто только это сейчас удерживало её от желания убить кого-нибудь из троих.
К ночи ломка вернулась с такой силой, что Паулин уже не пыталась удерживать тело под контролем. Её то скручивало поперёк кровати, то выгибало в руках Шион, сидевшей за спиной и державшей её под грудью, не позволяя снова свалиться на пол. Жар лип к коже, дыхание срывалось, пальцы цеплялись за простыни, а имя Готье раз за разом вырывалось из горла всё хриплее и злее, не получая никакого ответа.
— Готье! — Паулин рванулась вперёд, и Шион пришлось сильнее прижать её к себе. — Готье, твою мать, я знаю, что ты меня слышишь!
— Ненавижу Альвескардов, — процедила Шион, удерживая её во время нового спазма. — Весь проклятый род. Без исключений.
Ответ пришёл тогда, когда Паулин уже снова набрала воздух для крика. Голос Готье прорезал сознание изнутри, раздражённый и рассеянный; вместе с ним через связь потянулось сосредоточенное возбуждение, запах лаборатории, вспышки зелёного света и то болезненное удовольствие, с которым он возился с полученными личинками.
— Да заткнись уже. — Голос прозвучал глухо, будто Готье даже не потрудился отвлечься от того, что держал перед собой. — Я занят исследованиями.
— Урод, — выдохнула Паулин, бессильно откидывая голову Шион на плечо. — Какой же ты всё-таки урод.
Ещё через пару часов боль перестала приходить волнами и слилась в одно непрерывное, рвущее тело изнутри напряжение. Паулин уже не металась: сил на это не осталось, только выгибалась в руках Шион, захлёбываясь криком всякий раз, когда спазм проходил от живота к груди и сводил мышцы до судороги. Голос давно сел, но она продолжала звать Готье, то проклиная его, то требуя вернуться, пока очередной приступ не заставил запрокинуть голову и закричать так неистово, что Шион лишь крепче прижала её к себе. В этот момент у изножья кровати появилась Симба. Она не вмешалась, не приблизилась, только склонила голову набок и некоторое время разглядывала Паулин с непривычно сосредоточенным любопытством.
— Скажи, каково это? — спросила она наконец, и в голосе не прозвучало привычного шутовства.
Паулин с трудом повернула к ней мокрое от слёз и пота лицо, втянула воздух сквозь стиснутые зубы и нахмурилась, не понимая, к чему та ведёт.
— Что именно?
Симба вдруг вспрыгнула на кровать, устроилась у самого края и начала раскачивать ногами, разглядывая Паулин с тем почти детским любопытством, которое обычно предшествовало очередной выходке. Однако на этот раз игра быстро сошла с лица: движения стихли, спина выпрямилась, а во взгляде проступило тяжёлое раздражение, слишком серьёзное для привычной насмешки.
— Я спрашиваю, каково это — убивать себя только затем, чтобы доказать двум мужчинам, что ты сильнее их. — Голос стал жёстче. — Продолжай в том же духе, и Эстер успеет сказать своё первое слово уже после того, как тебя похоронят.
Хриплый смешок вырвался у Паулин неожиданно даже для неё самой. Она провела тыльной стороной ладони по мокрому лбу, убирая прилипшие волосы, и несколько секунд просто смотрела на Симбу, уже без прежнего раздражения.
— Ты права. — Улыбка вышла кривой, измученной, но вполне осмысленной. — Сидеть здесь и ждать, пока один из них наконец одумается, ещё глупее, чем всё, что я уже успела сделать. Если мне всё равно придётся принять это, чтобы не сдохнуть, значит, так тому и быть.
Симба удовлетворённо улыбнулась, коротко кивнула и растворилась без всякого прощания, оставив после себя лишь едва заметное колебание воздуха. Шион, напротив, дёрнулась и крепче перехватила Паулин, но та уже упёрлась ладонью ей в плечо и оттолкнула, свешивая ноги с кровати.
— Что ты задумала? — настороженно бросила Шион, пытаясь снова удержать её, но Паулин лишь раздражённо отвела чужую руку и, цепляясь за край матраса, начала подниматься на дрожащие ноги.
В ту же секунду Паулин почувствовала, как далеко за стенами Готье резко вскинул голову. Связь отозвалась его вниманием, удивлением, настороженным ожиданием; он уже понял, что что-то изменилось, но пока не мог уловить, что именно она собирается сделать.
Паулин замерла, собирая себя из боли, слабости и злости, и намеренно погасила всё, что могло просочиться к нему через связь. Ни страха, ни решимости, ни раздражения, ни даже облегчения. Пустота давалась тяжелее, чем хотелось, но Готье получил от неё только глухую тишину. Она открыла дверь, вышла в коридор и, прижав ладонь к стене, тяжело двинулась вперёд, перенося вес с шага на шаг так осторожно, будто собственное тело могло предать её в любую секунду.
Створка распахнулась вновь, и Шион вылетела в галерею, едва не поскользнувшись на повороте.
— Стой! Паулин, не делай этого! — крик догнал её уже у лестницы, но та даже не обернулась, продолжая тянуться ладонью вдоль стены и упрямо переставлять дрожащие ноги.
Шион остановилась, тяжело выдохнула, проводила её взглядом и резко развернулась в противоположную сторону. По коридору раздавался быстрый стук её шагов: удерживать Паулин силой она не решилась, оставалось только найти Лирхта раньше, чем станет поздно.
До верхней ступени оставалось совсем немного, когда снизу показался Готье. Он остановился, поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх так, будто всё ещё не вполне верил, что она действительно пришла сама. Потом начал подниматься навстречу; счастье проступало в лице всё явственнее с каждой ступенью, совершенно неприкрытое, почти болезненное. Оказавшись рядом, он ничего не спросил, лишь протянул руку.
Паулин посмотрела на раскрытую ладонь, затем на него и молча вложила пальцы в его руку. Готье сомкнул их с такой осторожностью, будто боялся, что она передумает от одного лишнего движения; улыбка стала шире, а через связь хлынуло торжествующее тепло, которое она встретила всё той же намеренно выжженной пустотой. Опираясь на него, Паулин двинулась по ступеням вниз, и он повёл её к лаборатории, подстраивая шаг под её слабость и не скрывая почти счастливого возбуждения от того, что на этот раз она шла туда по собственной воле.
За порогом лаборатории Паулин сразу отпустила его руку и, не дожидаясь помощи, добралась до кушетки. Едва опустившись на край, она снова согнулась от спазма и вцепилась пальцами в обивку; передышки между приступами уже не оставалось, тело дрожало непрерывно, дыхание рвалось короткими болезненными вдохами, а по вискам выступил пот.
Готье задержался напротив, наблюдая за ней с тем сосредоточенным оживлением, которое не покидало его с лестницы, затем сунул руку в карман и достал тот самый шприц, которым дразнил её у открытой двери. Он провернул его между пальцами, быстро осмотрел содержимое и подошёл ближе, остановившись перед кушеткой.
Собрав волосы одной рукой, Паулин отвела их с шеи и, тяжело выдохнув, выгнула голову в сторону, открывая кожу для укола. Жест вышел почти вызывающе покорным, особенно после всего, что происходило между ними в последнее время; пальцы всё ещё дрожали от спазмов, но она не отвела взгляда.
На лице Готье вспыхнуло такое чистое, почти болезненное счастье, что скрыть его он даже не попытался. Улыбка стала шире, дыхание сбилось на коротком довольном выдохе, а рука со шприцем поднялась осторожнее, словно одно неверное движение могло разрушить редкое мгновение, когда Паулин сама подставляла ему шею.
Игла вошла в кожу, и пальцы Паулин тут же сомкнулись на его запястье, не отталкивая, а удерживая рядом, пока содержимое шприца уходило внутрь. Первый вдох вышел рваным, следующий уже глубже; спазм ещё прошёл по животу, однако оборвался на середине, мышцы начали отпускать одна за другой, и напряжение, неделю державшее тело в непрерывной судороге, наконец поползло прочь. Голова бессильно откинулась назад, горло открылось длинному выдоху, перешедшему в тихий, невольный стон облегчения, а пальцы на руке Готье ослабли, сохранив лишь легкое прикосновение.
Выждав, пока дрожь окончательно стихнет, Готье убрал иглу и опустил руку со шприцем. Паулин открыла глаза. Они смотрели друг на друга с расстояния вытянутой руки: он с почти болезненным счастьем человека, получившего именно то подтверждение, которого ждал всю эту неделю, она уже без мучительной рези в лице, обмякшая от внезапного покоя и слишком ясно понимающая, кому обязана этим облегчением.
Ладонь Готье легла ей на щёку, пальцы мягко прошлись вдоль скулы, задержавшись у виска с торжествующей нежностью.
— Вот так гораздо лучше. — Большой палец скользнул по её коже, а улыбка стала теплее. — Ты всё-таки смирилась.
Паулин скривилась, но вместо привычной колкости задержала его руку у лица и задумалась. С отступившей болью мысли постепенно обрели ясность, и она осторожно выстроила их одну за другой, стараясь не позволить ни одной лишней прорваться через связь.
— Готье, приготовь мне вещество на неделю. — Она перехватила его за запястье и отвела ладонь от щеки. — Шприцы оставишь мне. Дальше я сама.
Улыбка исчезла. Готье высвободил руку, выпрямился и посмотрел на неё уже совсем иначе, с тем холодным вниманием, которое появлялось всякий раз, когда кто-то пытался отнять у него контроль.
— Нет, дорогая. — Он чуть склонил голову, будто сама постановка вопроса его позабавила. — С чего ты решила, что достаточно однажды прийти ко мне самой, чтобы я тут же отдал тебе в руки то единственное, что ещё заставляет тебя возвращаться?
На миг её взгляд ушёл в сторону, а выражение лица смягчилось, будто прежняя уверенность уступила место тревоге.
— Тогда просто приготовь всё при мне. — В голосе появилась осторожная обеспокоенность. — Я хочу видеть, что ты это делаешь, и знать, что мне больше не придётся проходить через боль.
Улыбка снова тронула его губы; Готье прикрыл глаза и чуть склонил голову, явно наслаждаясь тем, как быстро требование сменилось просьбой.
— Хорошо. — В голосе прозвучало мягкое, ласковое довольство. — Раз уж ты наконец решила вести себя разумно.
Он развернулся и подошёл к рабочему столу, уже перебирая взглядом инструменты, готовясь собрать для неё запас шприцев.
После Готье разложил перед собой склянки с веществом, шприцы и иглы, привычно проверяя каждый прежде, чем наполнить тёмной жидкостью и отложить в сторону. Работал он сосредоточенно, с аккуратностью человека, которому сам процесс доставлял не меньше удовольствия, чем результат; время от времени пальцы задерживались на очередном цилиндре, сверяя объём, после чего тот ложился рядом с уже готовыми.
С кушетки Паулин следила за ним молча. Ноги свешивались с края, и она раскачивала ими в воздухе с той же нарочитой беспечностью, с какой совсем недавно Симба болтала ногами на её кровати. После пережитой ломки эта детская расслабленность выглядела особенно неуместно: лицо ещё оставалось бледным, волосы липли к вискам, но боль отступила, дыхание выровнялось, и теперь оставалось только ждать, пока на столе перед Готье вырастет аккуратный запас готовых шприцев.
Один за другим шприцы легли в аккуратный ряд, и, закончив с очередным, Готье отложил его к остальным. Лишь тогда он повернулся к кушетке, явно довольный проделанной работой и ещё больше тем, что Паулин всё это время терпеливо ждала.
— Готово. — Он коротко кивнул в сторону стола, позволяя себе самодовольную улыбку. — На неделю тебе хватит.
Паулин улыбнулась в ответ и неторопливо обвела глазами лабораторию. В дальнем углу обнаружился небольшой столик с кувшином и бокалами; взгляд задержался на нём, затем вернулся к Готье.
— Принеси мне воды. — Она чуть качнула ногой, всё так же сидя на краю кушетки. — Пить хочу.
Коротко кивнув, Готье направился к столику в дальнем углу лаборатории. Пальцы уже сомкнулись на ручке кувшина, когда за спиной раздался шорох ткани: Паулин спрыгнула с кушетки, выпрямилась и буднично одёрнула платье, разглаживая ладонями сбившиеся складки так, будто просто решила встать, а не собиралась воспользоваться тем, что его внимание оказалось занято.
Отойдя от кушетки, Паулин неторопливо двинулась вдоль рабочего стола, ведя кончиками пальцев по краю столешницы, стеклу, холодному металлу инструментов, будто от скуки разглядывала лабораторию в ожидании воды. Шаги оставались неспешными, взгляд переходил с одного предмета на другой, пока она не остановилась у стола со шприцами, опершись о край ладонью.
У другого конца комнаты Готье не спускал с неё глаз. Кувшин наклонился над бокалом, и тонкая струя воды зазвенела о стекло.
Она сняла со стола один из приготовленных шприцев и подняла ближе к свету, поворачивая между пальцами. Тёмная жидкость перекатывалась внутри цилиндра, цепляясь за стекло густым отблеском; она чуть наклонила голову, разглядывая отметки и иглу с таким вниманием, будто просто заинтересовалась его работой.
— Интересно? — Готье продолжал наливать воду, следя за ней поверх края бокала.
— Очень. — Она прокрутила шприц ещё раз и улыбнулась, не отрывая от него взгляда.
Когда вода перестала литься, Готье отвернулся, чтобы вернуть кувшин на место. Паулин одним движением сгребла приготовленные шприцы со стола, обхватила их за цилиндры и резко вогнала иглы в бедро. Боль вспыхнула сразу в нескольких точках, заставив её дёрнуться, но руку она не разжала, удерживая всю связку на месте.
Глаза Готье расширились сразу, едва он успел обернуться. Пальцы рефлекторно сжали бокал так сильно, что стекло треснуло прямо в ладони. Осколок впился в кожу, вода вместе с кровью потекла между пальцами; он резко отбросил разбитый бокал в сторону, даже не взглянув на рану.
— Что ты сделала, дура?! — рявкнул он, уже бросаясь к ней.
— Проверяю одну теорию, — выдохнула Паулин, и свободная рука тут же легла на первый поршень. Она продавила его до конца, следом нащупала второй, торопясь прежде, чем Готье успеет добраться до неё.
Он рванулся вперёд, уже протягивая руку к торчащей из бедра связке, но Паулин вслепую схватила со стола хирургический ланцет и метнула ему навстречу. Узкое лезвие просвистело у лица; Готье резко уклонился, потеряв драгоценное время.
Этого хватило. Ланцет звякнул о камень за его спиной, а Паулин уже снова впилась пальцами в поршни, один за другим вдавливая их вниз. Ещё один шприц опустел, затем следующий; по телу разливалось всё более тяжёлое, горячее ощущение, а Готье, выпрямившись после уклонения, наконец понял, что она собирается ввести себе весь приготовленный запас.
Повторный рывок Готье оказался быстрее, чем она ожидала. Он метнулся к бедру, пытаясь выдернуть оставшиеся шприцы, но Паулин резко ушла корпусом в сторону; ладонь всё же задела плечо с такой силой, что её развернуло и бросило на пол. Удар вышиб воздух, однако пальцы не разжались: уже лежа на боку, она нащупала оставшийся поршень и вдавила его до упора. Только после этого выдернула всю связку из бедра и отбросила прочь; стекло и металл с сухим звоном рассыпались по камню.
— Ты совсем ненормальная?! — Лицо исказилось уже не яростью, а настоящим ужасом. — Ты хоть понимаешь, сколько в себя вогнала? Ты сдохнешь, идиотка! Какого чёрта ты творишь?!
Тело вдруг налилось тяжёлой дурнотой; сердце ударило слишком сильно, затем сбилось, воздух застрял в груди, а перед глазами поплыла тьма. Сквозь упрямство всё-таки прорвалась мысль, что расчёт мог оказаться неверным и она только что собственными руками довела себя до смерти. Взгляд метнулся к Готье, но вместе с его страхом через связь хлынуло нечто другое: присутствие стало оглушительно близким, почти неразделимым, чужая энергия отзывалась внутри так ясно, как никогда прежде.
Паулин выставила ладонь, вслушиваясь уже не в боль, а в новое ощущение, и между пальцами вспыхнуло тёмно-зелёное свечение. Оно собралось плотнее, разлилось по коже и удержалось, не исчезая, той самой силой, которая прежде принадлежала только Готье.
Тяжёлый выдох сорвался у Готье, когда тёмно-зелёное свечение удержалось в её ладони. Взгляд поднялся к лицу Паулин; в нём смешались досада, восхищение и запоздалое понимание того, что именно она проверяла.
— Значит, всё-таки так. — Паулин повернула кисть, наблюдая за чужой силой на собственной коже. — Всё моё становится твоим, а всё твоё — моим. Правильно?
— Поздравляю, ты догадалась. — Готье криво усмехнулся, уже без прежнего торжества, и взгляд снова опустился к её ладони. — Только я, признаться, создавал эту связь совсем не для того, чтобы ты научилась воровать у меня силу.
Лежа на полу, Паулин подтянула руки к груди и развернула ладони к запястьям. Тёмно-зелёное свечение вспыхнуло уже с обеих сторон, расползлось по коже и наткнулось на невидимые прежде оковы; под давлением чужой силы их очертания проступили тёмными кольцами, сотканными из самой Тьмы. Они дрогнули, стянулись плотнее, словно пытаясь удержаться, но зелёное сияние проникло внутрь, разрывая структуру уз одну за другой. Кандалы пошли трещинами не по металлу, а по самой силе, рассыпаясь клочьями чёрного марева, пока на запястьях не осталось ничего.
Готье отступил на шаг, не сводя с неё глаз, а затем присел на край рабочего стола. Вмешиваться он не спешил; только следил, как остатки Тьмы исчезают вокруг её рук, уже понимая, что Паулин только что сделала именно то, чего Лирхт был уверен, что она не сумеет.
Подняться удалось не сразу. Опершись ладонью о край стола, Паулин выпрямилась и глубоко вдохнула, прислушиваясь уже не к телу, а куда глубже. Внутреннее пространство, прежде задавленное кандалами до глухой пустоты, раскрылось знакомым откликом: где-то внутри шевельнулась Симба, следом отозвалось холодное присутствие «Безымянной», а вместе с ними вернулось ощущение собственной силы, снова связанной в единое целое.
Напротив Готье вскинул ладонь. Над пальцами вспыхнуло бело-золотое сияние, непривычно чистое на фоне его собственной тёмно-зелёной энергии; он рассматривал его с недоверчивым любопытством, поворачивая кисть и наблюдая, как чужая сила послушно следует за движением.
— Вот и предел твоей щедрости, — Готье покрутил кистью, наблюдая, как бело-золотое свечение послушно собирается между пальцами. — Сила моя, сила твоя, всё прекрасно. Оружие же, будь оно неладно, всё равно признаёт только хозяина. — Он поморщился и стряхнул сияние с ладони. — Тьфу. Какая досадная предусмотрительность.
Стоило кандалам исчезнуть, как по дому навстречу сразу потянулись два знакомых присутствия. Энергия Шион шла резким всплеском, но рядом с ней уже бушевала Тьма Лирхта, больше не приглушённая и не сдерживаемая: он почувствовал возвращение силы и приближался слишком быстро. Времени почти не осталось.
Рванувшись к Готье, Паулин вцепилась пальцами в ворот рубашки и стащила его с края стола. Он едва успел поставить ноги на пол, когда она развернула его к ближайшему стулу и усадила туда почти силой, оставаясь рядом.
Готье вскинул на неё глаза, ещё не понимая, что именно она задумала, а давление приближающейся Тьмы уже становилось ощутимее с каждой секундой.
Левую ногу она резко поставила на подлокотник, будто не просто искала опору, а занимала пространство уже по праву силы; платье натянулось по бедру, подбородок чуть приподнялся, и в следующую секунду правая ладонь вытянулась вперёд, прямо к нему. Готье так и остался в кресле, вскинув взгляд снизу вверх, а по пальцам Паулин уже побежало свечение — не вспышкой, не единым ударом, а тонкими живыми жилами света, проступающими изнутри кожи. Они поползли по запястью, развернулись над ладонью, вытягиваясь в острые, ломкие на вид линии, и воздух перед ней дрогнул, словно сквозь него начинало продираться нечто, слишком долго сидевшее под спудом.
Свет уплотнялся медленно, с той почти пугающей неотвратимостью, с какой обретают форму древние вещи, давно знавшие, кем им быть. Над раскрытой ладонью проступил первый абрис — тонкий, хищный, изломанный, затем второй, уже яснее, и вскоре рядом с Паулин начало собираться это новое присутствие: не тьма, как у Лирхта, а сияние, холодное и режущее, будто сотканное из лезвийного блеска, из чужой воли, из света, не несущего ни тепла, ни милости. Контуры ещё дрожали и не замкнулись до конца, но в них уже читалось нечто отдельное, женственное и опасное, почти зеркальное ей самой и всё же иное — та, что до сих пор жила в глубине без имени, теперь поднималась наружу, позволяя наконец себя увидеть.
Когда сияние окончательно сомкнулось в длинное изогнутое лезвие, Готье начал разглядывать косу, затем запрокинул голову и рассмеялся, уже не скрывая восхищения.
— Ты решила меня убить? — Он чуть подался назад в кресле, с откровенным интересом следя за оружием у её руки.
В ответ она только покачала головой.
— Нет. Я без тебя сдохну, помнишь? — Уголок губ дёрнулся в злой усмешке, а взгляд скользнул к двери. — Это для Лирхта. Он уже несётся сюда.
Пальцы вновь сомкнулись на его рубашке, подтягивая ближе. Паулин задержала на нём взгляд, и на этот раз в выражении не было прежней насмешки, только усталая, спокойная признательность за результат, которого она сама от него не ожидала.
— Всё-таки польза от этой мерзости оказалась существенной. — Она потянула его ещё ближе, не отпуская ткани у груди. — Я и не думала, что именно с твоей помощью смогу снять их.
Расстояние между ними исчезло прежде, чем Готье успел что-либо ответить. Поцелуй застал его врасплох: он на миг замер, вскинув глаза, но отстраняться не стал. Когда Паулин углубила поцелуй, растерянность быстро сменилась ответным движением; языки встретились, переплелись, и тут же его ладонь легла ей на талию, притягивая ближе, пока сам он подался навстречу с тем жадным, почти неверящим вниманием, будто боялся спугнуть внезапно подаренное ему преимущество.
Отстранившись от поцелуя, Паулин едва успела выпрямиться, когда ладонь Готье скользнула под подол, приподнимая ночнушку выше. Он наклонился следом, задержался губами у колена и неторопливо провёл ими по коже выше, уже не скрывая того довольства, которое прорывалось через связь почти осязаемо.
— Как же долго я этого ждал, — выдохнул он у её бедра, сильнее придерживая ткань.
Нога тут же ушла из-под его руки. Паулин опустила подол обратно и посмотрела сверху с откровенным недоумением, в котором уже проступала привычная язвительность.
— Ты уже успел придумать себе счастливый финал, пудель? — в голосе зазвенел плохо скрываемый смех. — Не льсти себе. Я тебя поблагодарила, а не вернулась к тебе.
Смысл поцелуя дошёл до Готье с запозданием. Улыбка дрогнула, во взгляде проступило раздражённое понимание, и он рванулся подняться со стула.
— Ты…
Договорить ему не дали. Дверь с грохотом распахнулась, впуская Лирхта вместе с хлынувшей следом Тьмой, а за его плечом почти сразу показалась Шион. Паулин лишь прикрыла глаза, словно именно этого и ждала, и перевела вторую ладонь на древко косы, принимая её уже обеими руками. Только теперь становился по-настоящему заметен размер оружия: оно почти не уступало Соракелу, который и рядом с высоким Лирхтом казался чудовищно большим, а возле её невысокой фигуры выглядел вовсе несоразмерным, огромная бело-золотая дуга поднималась над плечом и уходила далеко в сторону, превращая саму Паулин рядом с ней в обманчиво хрупкий центр чего-то значительно более опасного.
В руках Паулин коса вдруг отозвалась мелкой, настойчивой дрожью. Вибрация прошла по древку к ладоням, усилилась и передавала раздражение, словно само оружие возмущалось происходящим и требовало её внимания. Паулин вскинула на него взгляд, отвлекаясь от присутствующих.
— Ты серьёзно? Сейчас? — процедила она, чуть крепче сжимая древко, пока бело-золотое лезвие продолжало недовольно дрожать над её плечом.
Вскинув на оружие усталый взгляд, Паулин коротко кивнула.
— Ладно. Давай, — бросила она глухо, уже не споря.
Белозолотое свечение тотчас дрогнуло, и коса начала распадаться прямо у неё в руках: сперва истончился изогнутый край лезвия, затем по древку побежали световые трещины, будто форма больше не удерживала то, что рвалось наружу. Линии рассыпались в воздухе тонкими сияющими нитями и тут же стали собираться заново — уже не в оружие, а в высокий женский силуэт. Перед Паулин проступила фигура, сотканная из того же света, но куда более цельная и властная: длинные светлые волосы стекали ровным потоком, белое с золотом одеяние и подобие доспеха ложились на тело холодным торжественным блеском, за спиной дрожал полупрозрачный шлейф, а над всем обликом держалось что-то почти храмовое, невыносимо прекрасное и до странного надменное. Воздух в лаборатории будто стал теснее; даже свет вокруг этой сущности не просто сиял — он смотрел.
Освободившись от остаточного сияния, она неспешно осмотрелась, задерживая взгляд на столах, разбитом стекле, Готье в кресле, затем на распахнутой двери и двух фигурах за порогом. На лице проступило почти удовлетворённое выражение, словно после долгого заточения мир наконец снова приобрёл должные очертания.
— Наконец-то.
Она сделала шаг вперёд и остановилась напротив Лирхта, однако смотрела уже не столько на него, сколько глубже, туда, где под кожей и плотью клубилась исходящая от него Тьма.
— Ты убедил своего хозяина заковать меня. Не потому, что это было необходимо, а потому, что ты слабак и боялся встретиться со мной. Решил, что, если меня не станет, избавиться от Симбы окажется проще. Только рука всё равно не поднялась, верно? Всё, до чего ты сумел додуматься, это кандалы и тюрьма. Жалкий способ прятаться от того, с чем не хватило духу столкнуться лицом к лицу.
«Безымянная» приблизилась ещё на полшага, не сводя глаз с густеющей вокруг Лирхта Тьмы, словно его самого перед ней больше не существовало.
— Выйди, подлая свинья. — Голос стал ниже и жёстче. — Вылезай из этой физической оболочки, которую ты называешь своим хозяином, и попробуй встретиться со мной сам.
Тьма вокруг Лирхта отозвалась прежде, чем изменилось его лицо. Густое марево у плеч и за спиной дрогнуло, потянулось в сторону, словно на обращение ответило нечто, до этого лишь наблюдавшее изнутри, и начало обретать собственные границы. Оно не отделялось от него окончательно, оставаясь связанным с хозяином тонкими теневыми жилами, однако рядом уже вырастал второй силуэт, значительно темнее окружающего мрака; сначала обозначились плечи и голова, затем руки, очертания одежды, и спустя короткое мгновение Соракел стоял возле Лирхта во плоти, стряхивая с себя остатки клубящейся черноты.
Его взгляд миновал Готье, Шион и самого Лирхта, сразу остановившись на светлой женщине напротив. Между ними оставалось всего несколько шагов, но соприкосновение Света и Тьмы уже ощущалось плотнее любой дистанции: золотистое сияние вокруг неё стало резче, тени у ног Соракела налились глубиной, и на короткий миг лаборатория оказалась зажата между двумя силами.
— Ты хотела услышать меня. Хорошо. — Соракел двинулся ей навстречу, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки, только холодная убеждённость того, кто давно вынес решение и теперь не собирался его пересматривать. — Мы были созданы оружием. Чувства не входили в нашу природу, нам не полагалось желать друг друга, привязываться, любить. Однако мы нарушили это прежде, чем успели понять, что именно сделали.
Он остановился напротив неё, и Тьма вокруг человеческого облика сгустилась, словно сама пыталась удержать ту безупречную неподвижность, которой ему уже не хватало.
— Мы перешли черту. Из того, что возникло между нами, родилось нечто, чего существовать не должно было, а затем расплачиваться за это пришлось не только нам. — К концу фразы ровность дала трещину, и в голосе проступило сдерживаемое ожесточение. — Я больше не намерен продолжать эту ошибку. Если для этого придётся уничтожить всё, что связывает нас, значит, именно это я и сделаю.
Последние слова прозвучали тише, и вместе с ними в голосе что-то окончательно захлопнулось, не оставляя места ни спору, ни попытке приблизиться.
— Поэтому мне нечего тебе сказать. Не потому, что ты недостойна ответа. — Он смотрел на неё прямо, с неподвижностью, за которой слишком тщательно пряталось обратное. — Я просто больше не желаю чувствовать то, что ты во мне вызываешь: ни вину, ни привязанность, ни слабость.
Лицо светлой женщины исказилось так резко, будто сказанное задело глубже, чем она собиралась показать; сияние вокруг фигуры дрогнуло, очертания рассыпались, стягиваясь обратно в знакомую форму. Почти сразу вместо неё в воздухе уже падала огромная бело-золотая коса, и Паулин успела подхватить древко обеими руками, прижав оружие к себе с совершенно нелепой для его размеров заботливостью. Она даже чуть качнула его, как расстроенного ребёнка.
— Тише, маленькая. — В голосе прозвучала ласковая насмешка. — Видишь, даже если мужчина является оружием, это ещё не мешает ему оставаться козлом. Не плачь.
Лирхт даже не удостоил Соракела взглядом, лишь коротко взмахнул ладонью в его сторону. Тьма послушно стянулась к фигуре оружия, человеческие очертания дрогнули и осыпались чёрной мглой, из которой уже через миг проступило огромное древко и тяжёлый изгиб лезвия. Соракел стал косой, легшей в руку хозяина так естественно, словно никогда не покидал её.
— Значит, всё-таки вышла. — Голос остался холодным. — Что ж. Теперь хотя бы не придётся притворяться, будто ты его не выбрала.
Белозолотая коса в руках Паулин аккуратно провернулась, описав широкую дугу; она перехватила древко одной ладонью и пустила оружие ещё на один круг, будто разговор касался чего-то куда менее значительного.
— Нет. Я выбрала не умирать только ради того, чтобы тебе было спокойнее думать, будто между мной и Готье ничего нет. — Она перехватила древко, и бело-золотая коса остановилась у плеча. — А то, что заодно удалось избавиться от твоих кандалов, оказалось весьма приятным дополнением.
Взгляд задержался на Лирхте дольше обычного; злость ещё держалась в нём открыто, но под ней уже проступало куда более тяжёлое разочарование.
— Если ты не способен ни защитить меня, ни спасти, ни хотя бы помочь, если всё, что ты можешь мне дать, это новые страдания ради собственной гордыни, тогда больше не вмешивайся. — Она крепче перехватила древко. — Я сама о себе позабочусь.
Коса сорвалась с плеча широким взмахом, и с лезвия хлестнула плотная полоса Света, ударив прямо туда, где стоял Лирхт. Он ушёл в сторону раньше, чем сияние достигло его, а Паулин уже отдёрнулась назад, разворачивая оружие к окну. Лезвие с хрустом прошло сквозь переплёт, стекло разбилось наружу, освобождая проём, и в комнату сразу рванул морозный воздух. Одним движением она вскочила на подоконник и на миг обернулась к Лирхту, встретив его гнев с вызывающим спокойствием, после чего спрыгнула во двор, увлекая косу за собой.
Готье тут же дёрнулся со стула, явно намереваясь последовать за ней, но Лирхт прошёл мимо и ладонью в грудь отправил его обратно прежде, чем тот успел распрямиться. Кресло качнулось под ударом. Не удостоив брата ни словом, ни новым предупреждением, Лирхт направился к разбитому окну, и Тьма за его спиной рванулась следом, выдавая куда больше ярости, чем неподвижное лицо.
У двери осталась Шион, не решаясь ни остановить его, ни броситься за ними первой. Возвращение силы Паулин отзывалось внутри облегчением, настолько острым, что ей хотелось рассмеяться от одного вида бело-золотого сияния, которого ещё недавно не было вовсе; одновременно с этим бушующая вокруг Лирхта Тьма заставляла холодеть от совсем иной мысли. Паулин снова могла защищаться. Только Шион слишком хорошо знала, на что способен Лирхт, когда решает, что его предали, и радость от освобождения теперь стояла рядом со страхом, что через минуту ей придётся спасать Паулин уже не от кандалов.
Во дворе Паулин отступала, не сводя глаз с Лирхта, пока тот приближался к ней через рассыпавшееся по снегу стекло, под сапогами сухо хрустели мелкие осколки. Тьма тяжело стелилась за его движениями, а Соракел поднялся в руке плавно, без замаха, с той пугающей уверенностью, которая сама по себе обещала удар. Бело-золотая коса тут же легла поперёк тела Паулин; она успела перехватить древко обеими ладонями как раз в тот миг, когда огромное тёмное лезвие обрушилось сверху. Оружия встретились с оглушительным звоном, и на месте столкновения Свет рванулся навстречу Тьме, разбрасывая вокруг белые и чёрные всполохи.
Паулин удержала первый толчок, но Лирхт продолжал давить, вкладывая в Соракел собственную силу, и древко в её руках начало уходить назад. Пальцы сжались до боли, пятки проскользнули по утоптанному снегу, а затем сопротивление сорвалось разом: новая волна Тьмы ударила через сцепившиеся косы, отбросив её от Лирхта. Спина врезалась в ствол дерева с такой силой, что ветви над головой содрогнулись, осыпая её холодной снежной крошкой; оружие дёрнулось вместе с ней, но из рук не выскользнуло.
Не торопясь, Лирхт снова двинулся к ней, опустив Соракела чуть в сторону. В его походке не было ни осторожности, ни сомнения после обмена ударами; напротив, он приближался с раздражающим спокойствием человека, который даже сейчас не считал происходящее настоящей угрозой.
— К чему весь этот бунт? — произнёс он холодно, сокращая расстояние. — Ты прекрасно знаешь: если я действительно решу тебя убить, мне не придётся даже напрягаться. Ни вернувшаяся сила, ни эта коса ничего не изменят.
Злость вспыхнула раньше, чем здравый смысл успел её удержать. Паулин сорвалась с места и налетела на него с косой, рубя почти без разбора: сверху, сбоку, обратным движением древка, снова лезвием, заставляя бело-золотое сияние метаться вокруг неё рваными дугами. Лирхт отбивал каждый выпад один за другим, почти не смещаясь с места; Соракел встречал её оружие тяжёлым глухим звоном, отводил в сторону, разворачивал, сбивал траекторию, пока ярость постепенно не начала пожирать остатки сил. Дыхание Паулин стало тяжёлым, движения потеряли прежнюю резкость, и после очередного столкновения она отступила, ещё раз, ещё, пока не остановилась, едва удерживая косу перед собой.
— Ты и впрямь настолько глупа? — Лирхт опустил Соракел, глядя на неё уже скорее с раздражением, чем с опаской.
Паулин согнулась, навалившись обеими руками на древко, будто ноги наконец отказались держать её. Лирхт действительно решил, что сопротивление закончилось, и этого мгновения ей хватило: коса сорвалась снизу стремительным движением и полоснула его по плечу. Удар не обладал достаточной силой, чтобы отбросить его, зато лезвие вошло глубоко; лицо Лирхта исказилось от боли, Тьма вокруг него вздрогнула, а Паулин уже выдернула оружие и, не задерживаясь ради собственного триумфа, развернулась и бросилась дальше через заснеженный двор.
Коса дрогнула у неё в руках, лезвие растаяло первым, рассыпавшись вдоль древка тонкими полосами света; затем сама форма вытянулась, изогнулась и сомкнулась в длинный лук, слишком крупный для её фигуры, но удивительно послушный в ладонях. Паулин перехватила его удобнее, отступая ещё дальше по двору.
— Пусть вблизи я тебе ничего сделать не могу, — она провела пальцами по светящейся тетиве, и между ними уже начинала собираться первая стрела, — зато хоть постреляю.
Он остановился, глядя на неё с неподдельным недоумением, затем раздражённо провёл ладонью по лицу, будто пытался собрать остатки терпения, которые она методично уничтожала последние несколько минут.
— Ладно. Я пытался обойтись словами. — Оружие развернулось в его руке. — Раз тебе непременно нужно выяснить, сколько костей я могу переломать, не убив тебя, выясним.
Тетива натянулась под её пальцами, между ладонью и изгибом лука начал собираться тонкий стержень света. Паулин прицелилась ему в грудь, и на лице мелькнула короткая, упрямая усмешка.
— Помнишь, как ты учил меня стрелять? — Она отвела руку ещё дальше, доводя натяжение до предела.
— Я помню. — Лирхт продолжал приближаться, даже не пытаясь уйти с линии выстрела.
Пальцы разжались. Световая стрела сорвалась с тетивы и метнулась к нему, однако вместо уклонения Лирхт выбросил руку вперёд и перехватил её прямо в полёте. Сияние вздрогнуло между пальцами; он сжал древко обеими ладонями и спокойно переломил его пополам, позволив обломкам рассыпаться светом. Паулин застыла, ошарашенно уставившись на него.
— Ты забыла одну мелочь. Пока тебя не было среди живых, я не стоял на месте. — Он отбросил гаснущие остатки стрелы и вновь двинулся к ней. — В отличие от тебя.
Ответом стала новая стрела. За ней сразу вторая, третья, ещё одна, белозолотые вспышки одна за другой рассекали двор, вынуждая Лирхта уходить с линии выстрела всё быстрее. Паулин уже не давала ему приблизиться, натягивая тетиву едва предыдущий снаряд покидал её пальцы, но вскоре перестала различать его движения: Тьма обволокла фигуру, размывая очертания, и он начал исчезать внутри неё, возникая то сбоку, то дальше между деревьями лишь на миг. Очередная стрела прошила пустое марево, следующая ударила в промёрзшую землю, пробив тонкую снежную корку, и Паулин резко развернулась, пытаясь поймать его хотя бы краем зрения.
Она замерла, всматриваясь в клубящуюся черноту, пока ощущение чужой силы внезапно не ударило сверху. Голова вскинулась. Лирхт уже находился над ней, сорвавшись вниз из Тьмы, и Паулин успела лишь отшатнуться, инстинктивно подняв лук между ними. Вес его тела обрушился раньше, чем она смогла отскочить: спина тяжело ударилась о промёрзшую землю под тонким слоем снега, оружие вырвало в сторону, а ладонь Лирхта сомкнулась на её шее, прижимая к земле и не позволяя подняться. Тьма расползлась вокруг них густым кольцом, пока он нависал над ней, тяжело дыша после погони.
— Лирхт, отпусти её! Хватит! — Шион рванулась вперёд, но остановилась, не решаясь бросаться прямо под его руку; вместо этого резко развернулась к Готье, схватила его за рубашку и дёрнула к себе. — Сделай хоть что-нибудь!
Он тут же сорвал её пальцы с ткани и грубо оттолкнул прочь, заставив пошатнуться.
— Убери от меня руки, противная ты женщина. — Готье с раздражением одёрнул смятую рубашку и встретил её ошарашенный взгляд без тени смущения. — Не собираюсь я к ним лезть. Мне ещё не хватало попасть под удар, пока эти двое выясняют отношения.
Шион уставилась на него, не сразу найдя, что ответить; недоумение на лице быстро сменилось таким откровенным отвращением, что дальнейшие слова уже были излишни.
Пальцы Лирхта на её шее сжались сильнее. Паулин тут же вцепилась обеими руками в его запястье, пытаясь оторвать ладонь от горла, но хватка только стала жёстче.
— Ты правда решила, что я оставлю это без ответа? — процедил он, наклоняясь ниже. — Ты вышла к нему, сняла то, что я на тебя наложил, и после этого ещё вздумала нападать на меня. Это уже не упрямство, Паулин. Это предательство.
— Отпусти меня… урод, — прохрипела она, впиваясь ногтями в его руку.
Свободная ладонь Лирхта резко ударила её по лицу, отбросив голову в сторону. Пальцы на шее не разжались ни на миг; напротив, хватка стала жёстче, и когда Паулин вновь попыталась сорвать его руку с горла, он наклонился ближе, глядя на неё уже без прежнего раздражения, с куда более страшной решимостью.
— Ты была невыносимо проблемной в прошлой жизни и, как вижу, в этой ничему не научилась. — Голос прозвучал низко и отсекающе. — Пора наконец положить этому конец.
Давление на горло усилилось. Воздух перестал проходить вовсе; из груди Паулин вырвался сорванный хрип, пальцы впились в его запястье, ноги беспорядочно забились по земле в попытке найти опору. Тогда над двором распахнулась дверь балкона. На пороге появилась Гертруда, бледная от испуга, прижимая к груди закутанную Эстер; плач ребёнка прорезал двор настолько резко, что перекрыл даже шум бушующей вокруг Лирхта Тьмы.
Лирхт вскинул голову к балкону. Плач Эстер будто пробил ту ярость, в которой он ещё секунду назад не видел ничего, кроме Паулин; пальцы на её шее ослабли, ладонь чуть разжалась, разминая затёкшие от напряжения суставы. В лице ещё держалась жёсткость, но во взгляде уже проступило сожаление, тяжёлое и запоздалое. Паулин судорожно втянула морозный воздух, закашлялась и откинула голову назад, а глаза нашли Гертруду. Эстер заходилась криком у неё на руках, выбрасывала из одеяла маленькие ладони, дёргала ими, выгибалась всем телом, и в этом плаче было что-то болезненное, надрывное, совсем не похожее на обычное детское требование внимания.
— Почему она так кричит?.. — прохрипела Паулин, всё ещё пытаясь восстановить дыхание. Взгляд сузился, всматриваясь в дочь. — Это не обычный плач.
Он убрал руку с её шеи и поднялся, оставляя Паулин на земле. На неё он посмотрел уже с тяжёлой брезгливостью, в которой злость смешалась с усталостью.
— Если бы всю эту неделю ты была занята не собственными страданиями и не тем, как отчаянно тебе нужен придурок Готье, ты бы знала, что твоя дочь заболела.
Опершись ладонью о снег, она приподнялась и села, всё ещё тяжело втягивая воздух через воспалённое горло. Взгляд сразу вернулся к балкону, к Эстер, заходившейся плачем на руках у Гертруды, и злость на лице угасла. На её месте проступила вина, непривычная и болезненная: только теперь до Паулин по-настоящему дошло, что всю эту неделю дочь жила где-то совсем рядом, болела, плакала, искала мать, а сама она была погребена под ломкой настолько глубоко, что не могла дать ей даже собственного внимания.
Она поднялась на ноги и задержала взгляд на Эстер, пока плач ребёнка не вытеснил всё остальное. Оправдываться перед Лирхтом или отвечать на его упрёк Паулин не стала; лишь посмотрела на него тяжело, с прежней злостью, к которой примешалось уже нечто болезненно личное, после чего развернулась к дому.
Оставленное на земле оружие дрогнуло, рассыпалось бело-золотым светом и втянулось обратно в её тело. Всё, ради чего она только что была готова продолжать драку, утратило значение.
Сутки прошли незаметно. За окнами успел закончиться один день и начаться другой, а Паулин так и не покинула спальню, будто всё существующее за её дверью перестало иметь значение. Эстер лежала поверх расправленных простыней, укрытая лёгким одеялом до груди; жар уже отступал, но лицо всё ещё оставалось болезненно бледным, дыхание временами становилось тяжёлым, и тогда рука Паулин невольно замирала в её волосах, пока грудь ребёнка снова не поднималась ровно. Золотистый Свет медленно стекал с другой ладони, проникая под кожу мягкими, едва различимыми нитями, и всякий раз, когда сияние начинало тускнеть от усталости, Паулин лишь опускала руку, чтобы разомнуть затёкшие пальцы и продолжить снова. Никто не предлагал ей отдохнуть. Гертруда давно поняла, что это будет бесполезно, и теперь стояла у небольшого стола с чашкой остывшего отвара, время от времени поглядывая сначала на ребёнка, затем на Паулин; Шион расположилась чуть дальше, у изножья кровати, и за всё утро почти не изменила положения.
Пальцы Паулин осторожно провели по влажным волосам дочери, расправили прядь у виска и задержались на щеке. Она смотрела на неё так, будто впервые за эту неделю позволила себе действительно увидеть, насколько та мала, насколько легко было не заметить первые признаки болезни среди собственного кошмара, и постепенно лицо её дрогнуло. Свет под ладонью не исчез, однако дыхание стало неровнее; Паулин наклонилась, прижимая маленькую руку к своим губам, и первая слеза упала на тонкие пальцы Эстер.
— Прости меня, доченька, — выдохнула Паулин, прижимая к губам тонкие пальцы дочери; голос дрогнул уже на первых словах, и она закрыла глаза, словно пыталась удержать то, что всё равно прорвалось наружу. — Я должна была быть рядом с тобой, а вместо этого думала только о том, как больно мне самой, кто меня запер, кто отпустит, к кому придётся идти, чтобы снова хоть немного почувствовать себя собой…
Слёзы одна за другой падали на детскую ладонь; Паулин уже не пыталась их стирать, лишь осторожнее сомкнула пальцы вокруг маленькой руки и снова коснулась её губами.
— Ты целую неделю лежала здесь, а я даже не знала, что тебе плохо. Какая же я никудышная мать. Мне понадобилось услышать твой плач посреди драки, чтобы наконец вспомнить, что кроме всей этой мерзости у меня есть ты.
Свет под другой ладонью дрогнул вместе с сорвавшимся дыханием, на миг стал слабее, и Паулин сразу выровняла поток, заставляя золотистое сияние снова мягко растечься по груди ребёнка. Плечи всё ещё едва заметно вздрагивали, но рука оставалась неподвижной; только большой палец поглаживал Эстер по костяшкам, словно этим простым движением можно было наверстать всю прошедшую неделю.
Дверь раскрылась без стука, пропуская в комнату полоску холодного воздуха из коридора, и Лирхт вошёл почти бесшумно, остановившись у порога ровно настолько, чтобы взгляд успел пройтись по Гертруде, замершей с чашкой в руках, по Шион у изножья и наконец задержаться на Паулин, всё ещё сидевшей возле дочери. Он наблюдал молча, отмечая красные от слёз глаза, золотистое свечение под её ладонью и маленькую фигуру Эстер среди подушек, после чего прикрыл дверь и приблизился к кровати. Прежняя злость уже не лежала на лице открыто, однако мягче оно от этого не стало; взгляд лишь задержался на дочери дольше обычного, прежде чем скользнуть обратно к светящимся пальцам.
— У неё обычная простуда, — произнёс Лирхт, остановившись рядом и чуть нахмурившись при виде золотого сияния. — Нет никакой необходимости использовать на ребёнке свой мерзкий Свет.
Пальцы Паулин замерли в волосах Эстер, тогда как поток под другой ладонью даже не дрогнул. Голова повернулась к нему; следы недавних слёз оставались на щеках, но виноватое выражение исчезло мгновенно, уступив знакомой холодной настороженности. Гертруда опустила взгляд в чашку, словно внезапно нашла в давно остывшем отваре нечто чрезвычайно занимательное, а Шион лишь перевела глаза с Лирхта на Паулин и едва заметно напряглась, уже слишком хорошо понимая, насколько неудачно он выбрал первое предложение после произошедшего.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она наконец. — Твоя дочь болеет, Лирхт. У нас есть возможность снять жар, убрать боль и не ждать, пока её маленький организм справится сам, а ты предлагаешь оставить всё как есть и надеяться на отвары лекарей только потому, что тебе неприятно смотреть на мой Свет?
Цокнув языком, он сложил руки на груди и отвёл взгляд к окну, словно сам предмет спора начинал утомлять его куда сильнее, чем заслуживал. Переждав её вспышку, Лирхт вновь посмотрел на Эстер; на раскрасневшемся лице дочери взгляд задержался чуть дольше, но тревоги в нём так и не появилось.
— Не устраивай трагедию там, где её нет, — произнёс он сухо. — Дети в её возрасте болеют постоянно, Паулин. Это простуда, а не смертный приговор. К тому же ей в принципе не так просто умереть от подобной дряни: она не обычный человеческий ребёнок, как бы тебе сейчас ни хотелось обращаться с ней именно так. Поэтому совершенно незачем заливать в неё свою силу только потому, что ты внезапно решила наверстать за один день всё, что пропустила за неделю.
Последняя фраза добила остатки её терпения. Свет под её ладонью дрогнул и погас, и она осторожно высвободила пальцы из руки Эстер, поправила одеяло у детского плеча и поднялась с кровати. Движение получилось слишком спокойным, чтобы кто-либо сразу понял намерение; только Шион успела перевести взгляд к стоявшему на столе кувшину, когда Паулин уже взяла его обеими руками, шагнула к Лирхту и без предупреждения выплеснула воду ему прямо в лицо и на грудь.
Тот дёрнулся назад от неожиданности, резко вдохнул, а потом замер, глядя на неё из-под мокрых прядей. Вода стекала по лицу, вороту и тёмной ткани одежды, капала на пол, пока выражение мгновенного ошеломления сменялось тяжёлой, быстро набирающей силу яростью. Челюсть сжалась, плечи напряглись, рука уже приподнялась, словно тело раньше рассудка приготовилось ответить, однако Паулин поставила пустой кувшин обратно на стол с таким спокойствием, будто только что закончила совершенно обычное действие.
— Пошёл к чёрту отсюда, — произнесла она тихо, но каждое слово легло жёстче предыдущего. Взгляд не дрогнул даже тогда, когда лицо Лирхта окончательно потемнело. — Не возвращайся сюда, пока не научишься любить собственного ребёнка, а не рассуждать о ней так, будто это ещё одна вещь, о которой достаточно решить, что она и без тебя выживет.
Челюсть Лирхта напряглась, но вместо ожидаемой вспышки он лишь повёл головой в сторону, разминая шею до тихого хруста, затем сцепил пальцы и с нажимом расправил суставы один за другим. Паулин слишком хорошо знала эти движения, чтобы принять их за случайные; тело отреагировало раньше мысли, и она отступила на шаг, невольно сместившись ближе к кровати, готовая в любой момент снова призвать Свет. Гертруда заметила это движение и замерла, Шион тоже чуть выпрямилась, однако Лирхт даже не посмотрел на них.
Взгляд его прошёл мимо Паулин и остановился на Эстер. Он молча посмотрел на дочь, лежавшую среди подушек, и что-то в лице едва заметно изменилось, хотя определить, было ли это беспокойством или просто усталостью, Паулин не смогла. Только после этого Лирхт вновь перевёл глаза на жену, неторопливо провёл языком по внутренней стороне щеки и позволил уголку губ дрогнуть в той самой неприятной усмешке, за которой обычно скрывал раздражение.
— Ладно, — произнёс он негромко. — Поговорим позже, дорогая жёнушка.
Развернувшись, Лирхт направился к двери, не торопясь и не оглядываясь, будто именно он решил закончить разговор, а не был только что выставлен из комнаты. Створка закрылась за ним тяжело и окончательно, оставляя после себя тишину, в которой ещё недолго слышались удаляющиеся шаги.
Вместе с закрывшейся дверью пространство наконец получило право выдохнуть. Эстер снова захныкала, сначала тихо, жалобно, но плач быстро набрал силу; маленькое тело беспокойно заворочалось под одеялом, ладони сжались, лицо болезненно сморщилось. Паулин оказалась рядом сразу, подхватила дочь обеими руками, осторожно прижала к груди и начала покачиваться из стороны в сторону, поддерживая затылок ладонью и время от времени касаясь губами горячего виска.
Плач ещё некоторое время держался на сбитом дыхании и коротких всхлипах, поэтому Паулин лишь крепче прижала Эстер к себе, продолжая мерно покачивать её, пока золотистый Свет едва заметно теплился между пальцами у детской спины. В какой-то момент она подняла глаза. Взгляд встретился сначала с Гертрудой, затем с Шион; обе стояли там же, где и прежде, и в лицах уже не оставалось ни осуждения, ни прежней готовности вмешаться, только тяжёлое понимание, не нуждавшееся в словах. Паулин не позволила этому мгновению затянуться, снова склонилась к дочери и продолжила успокаивать её, пока всхлипы не стали реже, а напряжённое маленькое тело понемногу не начало расслабляться.
На карте перед королём почти не осталось земель, возле которых за последние дни не появилось новой пометки. Красные штрихи тянулись вдоль дорог, перечёркивали мосты, окружали селения; рядом с некоторыми названиями писцы уже не ставили число погибших, ограничиваясь коротким обозначением потери поселения целиком. Земли Бернсайдов были исполосованы сильнее остальных. После отстранения Шион власть туда так и не вернулась: несколько уцелевших гарнизонов разошлись между укреплениями, население бежало к соседним владениям или присоединялось к вооружённым отрядам, склады и усадьбы переходили из рук в руки быстрее, чем из столицы успевали прислать новый приказ. Старшему архивариусу, которому Совет передал часть управления, пришлось вернуться во дворец после нападения на дороге. Его печать теперь лежала среди прочих бумаг на краю стола и значила немногим больше остальных.
Доклады Альбрехта выглядели куда спокойнее самой карты. Райнильды будто бы продолжали поддерживать корону, однако их войска неизменно оказывались возле тех участков бывших владений Шион, которые ещё имело смысл удерживать, тогда как дальше столкновения уже перекинулись на соседние земли. Люди Альвескардов отвечали на нападения собственными вылазками, дороги между домами превращались в линии боёв, а несколько просьб о подкреплении, направленных Лирхту, вернулись с одинаковым ответом: границы Альвескардов он защитит сам, всё остальное корона может удерживать собственными силами. Последнее звучало почти издевательством, потому что этих сил оставалось всё меньше. Войско, которое столько лет называли королевским, складывалось из людей домов, их лошадей, оружия и денег; теперь каждый из домов либо удерживал солдат при себе, либо посылал их против соседа, либо присылал в столицу очередное почтительное письмо о невозможности выполнить требование.
Три таких письма лежали перед королём раскрытыми. Четвёртое он всё ещё держал в руке, хотя прочёл его давно. Рядом высыхала печать на приказе, для исполнения которого не нашлось людей; чуть дальше темнело подмокшим краем донесение о новых погибших на землях, которые всё ещё считались его государством. За высокими окнами снег поглощал двор, ступени и крыши караульных построек, и с этой высоты столица казалась почти спокойной.
Дверь открылась без доклада, и Геральд вошёл в кабинет, обогнул край стола и остановился за спинкой кресла. Руки привычно сошлись за спиной; поверх тёмного камзола лежала перевязь королевского маршала, а на сапогах ещё держалась подсохшая дорожная грязь. Король положил письмо поверх остальных, снова опустил взгляд на карту и только после этого заговорил.
— Есть новости? — Палец остановился у границы владений Альвескардов. — Может, они всё-таки сжалятся и пришлют людей?
За спиной сухо щёлкнули зубы.
— Ваше величество, господин Лирхт уже неоднократно изволил выразиться с исчерпывающей, почти издевательской ясностью. — Почтительный тон едва скрывал раздражение Геральда. — Собственные владения он защитит. Всё, что находится за их пределами, его не касается.
Кинжал резко вышел из ножен и вошёл в карту у самой границы владений Альвескардов. Остриё пробило пергамент, врезалось в дерево стола и стянуло бумагу вокруг себя мелкими складками.
— Высокомерные твари, — процедил король, глядя на рассечённые земли. — И главное, ничего с ними не сделаешь. Остаётся улыбаться, соглашаться и подыгрывать, пока им это удобно. Стоит однажды решить иначе, и они вскроют мне глотку, а на престол посадят того, кто окажется сговорчивее.
Ладонь Геральда легла ему на плечо, тяжело сжав ткань камзола.
— Не надо, — произнёс он тише. — К несчастью, мы до сих пор живы именно потому, что знаем, когда следует им подыграть.
Резко дёрнув плечом, король сбросил его руку и обернулся.
— Тогда объясни мне, как это работает. Они сами захотели лишить власти эту древнюю шлюху, добились своего, а теперь она преспокойно живёт у них под крышей, будто ничего не произошло. Её это не смущает. Их, похоже, тоже. Так какого чёрта разгребать последствия их решений должен я?
Геральд повёл плечами, чуть скривив губы.
— Мне неоткуда знать их истинные мотивы, ваше величество. Но в одном я с вами согласен: существа они странные, а нравы у них настолько извращённые, что искать объяснение происходящему я давно перестал.
Король закрыл лицо ладонью и ссутулился над столом.
— Что мне делать, Геральд? — Голос утратил прежнюю жёсткость. — Что делать, если однажды они действительно решат меня убить?
Кожа перчаток тихо скрипнула, когда пальцы маршала сцепились за спиной.
— Я буду с тобой до конца, Райвель.
Плечи дрогнули. Райвель уткнулся лицом в согнутые руки, дыхание сорвалось вместе с первым всхлипом, и скрывать слёзы он больше не пытался.
— Я помню, как они убили моих родителей. Не просто убили — заставили меня смотреть. — Слова давались всё тяжелее. — Чтобы я вырос уже зная своё место. Чтобы ещё ребёнком понял: король жив до тех пор, пока умеет быть покорным.
Опёршись ладонями о край стола, Геральд наклонился ближе.
— Тогда уедем. Сегодня же. — Взгляд скользнул по измятой карте. — Пересечём границу и попросим убежища в другом королевстве. Там у нас хотя бы будет время решить, что делать дальше.
Слёзы ещё не высохли на лице, когда Райвель хрипло рассмеялся, почти зло.
— Ты сам слышишь, что говоришь, Геральд? — Он стёр влагу тыльной стороной ладони. — Если эти чудовища осели здесь, это не значит, что за нашими границами заканчивается их влияние. Я могу уйти хоть за три королевства — меня всё равно найдут, вытащат обратно и назовут трусливой падалью, бросившей собственный престол. — Губы сжались, глуша остаток смеха. — Моё бегство лишь даст им право избавиться от меня уже без лишних объяснений.
Смех угас вместе с последними словами, оставив после себя только тяжёлое дыхание и усталость, которую уже не получалось скрыть. Райвель отвёл взгляд к столу, где среди раскрытых писем торчал в пробитой карте кинжал, провёл рукой по мокрому лицу и, заметив, что Геральд собирается возразить, поднял ладонь.
— Не надо. Не сейчас. — Голос заметно осип. Пальцы сомкнулись на горлышке бутылки, стоявшей среди донесений. — Я пойду к себе.
Поднявшись из кресла, он забрал бутылку и направился к двери, оставив кинжал там же, посреди рассечённых владений Альвескардов.
Симптомы постепенно начали отступать. Жар больше не возвращался к вечеру, дыхание стало ровнее, и прежняя болезненная бледность понемногу сходила с детского лица, хотя Паулин всё ещё тянулась проверить лоб всякий раз, когда дочь затихала дольше обычного. Теперь она лежала рядом на боку, свернувшись вокруг маленького тела; согнутая рука покоилась над головой Эстер, колени подпирали сбившееся одеяло у её ног. Отсюда хорошо было видно, как поднимается грудь под тонкой рубашкой, и можно было наконец касаться дочери без страха пропустить очередное ухудшение, не направляя Свет вслед за каждым прикосновением. Она провела пальцем по мягкой ткани, легонько ткнула в живот и задержалась, ожидая ответа. Малышка смотрела на мать с такой неподвижной серьёзностью, что губы Паулин невольно растянулись в улыбке; после второго прикосновения на детском лице появилась ещё неуверенная ответная улыбка. Она придвинулась ближе и осторожно поцеловала дочь в щёку. Ладонь осталась на животе, тёплая сквозь рубашку, а губы ещё несколько раз коснулись нежной кожи возле виска.
— Всё, куколка. Маме пора устроить подлянку твоему папочке, — прошептала она и убрала ладонь с детского живота.
Подниматься пришлось осторожно: локоть затёк, подол зацепился за сбившееся одеяло, а Эстер продолжала смотреть снизу с таким вниманием, что отводить глаза не хотелось.
— Побудь с ней, — бросила она. — Если проголодается, позови кормилицу.
Гертруда отложила бельё возле комода и подошла к постели; её взгляд скользнул по ребёнку, затем остановился на госпоже, которая уже спустила ноги на пол и искала туфли.
Надев их, она поднялась и одёрнула платье, когда совсем рядом, в соседней галерее, ощутилось присутствие Лирхта. Голова чуть приподнялась, и с губ сорвался облегчённый выдох. Ладонь поднялась без промедления. Воздух перед пальцами дрогнул, разошёлся и открыл проход, в который она шагнула с такой готовностью, что Гертруда успела лишь повернуться вслед. Последняя складка платья скользнула за край, и пространство сомкнулось.
Ощущение её присутствия оборвалось так резко, что Лирхт остановился посреди галереи, затем развернулся и быстрым шагом направился к спальне. Дверь распахнулась от резкого толчка; взгляд скользнул по смятому покрывалу, задержался на ребёнке и стоявшей возле постели Гертруде. Слабый след силы ещё чувствовался у окна, где только что закрылся проход. Он стиснул челюсти, всматриваясь в пустое пространство, затем повернулся к служанке. Та подняла на него усталые глаза, но выпрямляться не стала: край одеяла сбился под детской ножкой, и она осторожно вытянула его, прежде чем расправить поверх маленького тела.
— Куда она ушла? — потребовал он.
— Не сказала, господин. Просила побыть с девочкой и позвать кормилицу, если понадобится. — Гертруда выпрямилась и посмотрела на открытую дверь. — Прикройте, пожалуйста. Дует.
Притворив дверь, он накрыл лицо ладонью и тяжело, с нажимом провёл ею от лба к подбородку.
— Надо было всё-таки её придушить, — глухо произнёс он.
Служанка продолжала заниматься ребёнком, даже не обернувшись на его слова. Девочка начала хныкать, и пришлось осторожно взять её на руки, поддерживая затылок ладонью. Гертруда присела на край постели и принялась тихонько покачивать малышку, вполголоса напевая что-то невнятное. Усталость по-прежнему лежала на её лице, но голос звучал ровно, и вскоре сквозь него стало слышно спокойное детское сопение.
Шагнув из прохода, Паулин оказалась прямо перед королевской постелью. Райвель сидел на краю с бутылкой в руке; расстёгнутый ворот рубашки обнажал шею, сапоги были сброшены на пол. Сначала он смотрел на неё так, будто ещё надеялся объяснить её появление выпитым вином, но стоило пространству за её спиной сомкнуться, как пальцы крепче стиснули горлышко.
— Что ты здесь делаешь? — Он попытался подняться, но ладонь уже легла поперёк рта, заглушив следующий возглас.
Свободной рукой Паулин толкнула его в грудь, опрокинув на постель, затем поставила колено на матрас и устроилась верхом, пока он тщетно пытался убрать её ладонь со рта. Покрывало собралось складками под его плечами; бутылка качнулась в отведённой руке, и пара капель вина упали на простыню. Рука, которой она только что толкнула его, осталась на груди; пальцы теперь неторопливо выводили круги по ткани рубашки.
— Тише, ваше величество. Простите мою дерзость, но мне так одиноко… Не соблаговолите уделить мне немного времени? — Она чуть склонила голову, продолжая удерживать его рот ладонью. — Всего лишь разговор. Вы ведь позволите?
Перестав вырываться, Райвель осторожно поднял обе руки: одну с раскрытой ладонью, другую — всё ещё с бутылкой. Короткий кивок должен был убедить её, что кричать он не станет; свободной рукой он коснулся её запястья, прося освободить рот.
Довольно улыбнувшись, она убрала ладонь с его рта и провела ею по рубашке к животу, пока пальцы другой руки продолжали поглаживать грудь. Когда прикосновение сместилось ниже пояса, Райвель дёрнулся; сдавленный стон сорвался с приоткрытых губ, прежде чем удалось произнести хоть слово. Он поднял на неё глаза и прижал бутылку к краю постели.
— Я слушаю, — произнёс он и сглотнул, следя за её руками. — Скажи, чем я могу тебе помочь?
Убрав ладонь, она скользнула бёдрами вперёд, затем выпрямилась и расправила складки платья на коленях. Покрывало собралось в кулаке Райвеля; он попытался отодвинуться, но лишь глубже вжался в постель, тогда как довольная улыбка на её лице становилась всё отчётливее.
— Я слышала, у вас затруднения с моим мужем, — сказала она, поправляя ворот его рубашки. — Скупится на помощь, не так ли?
Разжав пальцы, он выпустил бутылку за край постели. Стекло с треском раскололось от удара; осколки разлетелись по полу, а отбитое горлышко откатилось к ножке кровати. Вино растеклось под постель, обагрив край покрывала. Райвель даже не посмотрел вниз. Освободившейся рукой он одёрнул рубашку, натянув ткань под её ладонью, затем поднял подбородок и встретил её взгляд.
— Прекрати, — произнёс он. — Если пришла говорить о делах, сядь рядом.
— Чем же вам не угодило моё место? — Голова склонилась набок, брови вопросительно приподнялись. — Странно. Я полагала, мы могли бы оказаться полезны друг другу…
Резкий импульс прошёл сквозь связь, заставив её вздрогнуть и сильнее прижать пальцы к рубашке. Чужое недовольство отозвалось в голове знакомым давлением, следом прорвался голос Готье.
— Чем ты занимаешься, Паулин? — вопрос прозвучал требовательно, с плохо сдержанным раздражением. — Где ты?
Смех вырвался у неё прежде, чем Готье успел договорить. Голова запрокинулась, а пальцы разжались на королевской груди, отпуская ткань. Райвель нахмурился, переводя взгляд с её лица на дверь; она же снова посмотрела на него, всё ещё с широкой улыбкой, и ответила вслух, отчётливо выговаривая каждое слово:
— Решила потрахаться с королём. — Последний смешок прервал фразу, но голос тут же приобрёл ласковую интонацию. — Что-то случилось, милый?
— Это шутка такая? — Райвель повернул голову к двери, затем вновь уставился на неё. — С кем ты разговариваешь? Здесь больше никого нет.
Приподняв указательный палец перед его лицом, она покачала им из стороны в сторону.
— Не перебивайте, ваше величество. Вы разве не знали? Я страдаю ужасным недугом: слышу какой-то голос в собственной голове. — Слова прозвучали с нарочито жалобной интонацией. — Признаться, я ему не очень рада. Пренеприятное общество.
— Прелесть, Паулин. Как приятно наконец услышать, что ты думаешь о нашей близости. — Смех Готье отозвался в голове, но следующую фразу он произнёс уже без прежней лёгкости. — Только что это за выходка? Ты собралась вызвать ревность у моего брата, отдавшись жалкому смертному? Объясни мне, дорогая, чего именно ты рассчитываешь этим добиться.
Прикрыв глаза, она протяжно выдохнула и покачала головой.
— Готье, радость моя, постарайся подержать язык за зубами, пока я не закончу. Хорошо, любимый?
Услышав имя Готье, король прищурился, и пальцы замерли на ткани рубашки. Он больше не поглядывал на дверь, удерживая взгляд на её лице, пока она договаривала с прежней ласковостью.
— Так не пойдёт, плутовка моя, — голос снова раздался в голове. — Я однажды уже подыграл тебе, и всё обернулось против меня. Второй раз полагаться на твою добросовестность было бы непростительно глупо.
— Может, тогда мне поцеловать тебя ещё раз, чтобы ты помолчал? — протяжно спросила она. — Тебе ведь понравилось в прошлый раз. Неужели ради такого удовольствия ты не потерпишь до моего возвращения?
— Только если при Лирхте, — отозвался Готье сквозь новый смешок, отчётливо прозвучавший у неё в голове.
— Не торгуйся, пудель, — бросила она, начиная скучать.
Не дождавшись ответа, она нахмурилась и прислушалась к связи. Улыбка начала исчезать, пока Паулин пыталась уловить хоть отголосок чужого настроения. Она собиралась окликнуть Готье, когда его голос прозвучал снова.
— У тебя полчаса, Паулин. Затем я сообщу брату, что узнал о твоём пребывании во дворце, — прозвучало невозмутимо. — Считай, и тебе угодил, и перед семьёй чист. Постарайся распорядиться моей любезностью с умом.
— Чудно. — Голова склонилась к одному плечу, затем к другому; шея отозвалась негромким хрустом. — Так вы позволите изложить моё предложение, ваше величество?
Король приподнялся на локтях и всмотрелся в неё, задержавшись на довольном выражении.
— Я не понимаю, зачем тебе мне помогать и какое отношение к этому имеет всё, что ты вытворяешь. Ты явилась сюда, чтобы заставить Лирхта ревновать? — Слова прорвались сквозь стиснутые зубы. — Тогда возвращайся домой и доводи его там. Я не собираюсь ложиться с тобой, чтобы твой муж потом приказал собирать мои останки по всей спальне.
— Господи, да не собираюсь я с тобой спать, идиот, — прозвучало вслед за раздражённым цоканьем. — Меня не привлекают жирные, пропахшие вином пьяницы, которые просиживают штаны на троне с таким величественным видом, будто им действительно позволено чем-нибудь править.
Челюсти сжались, на скулах выступили желваки. Он подался вперёд, приблизившись к ней настолько, что дыхание коснулось щеки.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать, дрянь?
Пощёчина ударила наотмашь, дёрнув его голову в сторону. Паулин убрала колено с матраса и пересела рядом, оставив короля держаться за щёку. Подол лёг поверх ног; она наклонилась, сняла туфли одну за другой и поставила возле кровати, подальше от разлитого вина, затем повернулась к нему.
— Райвель, выбор у тебя невелик, правда? Без поддержки от тебя отвернутся дома, а следом и подданные. Никто не станет защищать престол, который сам никого защитить не способен. Тебя уберут, едва найдут подходящую замену, — произнесла она отсекающе. — Так почему ты, смертная грязь, решил, что моя вежливость даёт тебе право требовать уважения? Я позволила тебе побыть королём в этом разговоре. Неужели ты вообразил, что хоть чего-то стоишь в моих глазах?
Опустив голову, король закрыл лицо ладонями и упёрся большими пальцами под подбородок. Паулин следила за ним, когда сквозь узы вновь донёсся голос Готье.
— Становится всё интереснее. Признаюсь, я чуть не разочаровался в тебе: уже решил, что ты действительно собираешься лечь под эту мерзость. — Смешок прозвучал у неё в голове. — Продолжай, Паулин. Возможно, я даже прибавлю тебе пару минут.
Прикрыв глаза, она сложила ладони на коленях и ответила уже мысленно, оставив короля разглядывать неподвижные губы.
— Само собой, я не собиралась, Готье. Просто проверяла, не начнёшь ли ты снова называть меня шлюхой, когда узнаешь столь прекрасную новость.
— Это всё ещё неоспоримый факт. Однако ты же знаешь, с каким трепетом я к тебе отношусь. Представь: возвращаешься домой, Лирхт избивает тебя, запирает в покоях, а служанки потом отмывают с тебя эту дивную смесь королевского пота, вина и благовоний. Разве я могу спокойно допустить, чтобы ты подвергла себя подобному испытанию?
Рывок за рукав заставил открыть глаза. Король уже наклонился к ней и повторял вопрос, начало которого потерялось за голосом Готье. Паулин высвободила ткань из его пальцев, выставила между ними ладони и отвернулась; нос сморщился, губы брезгливо поджались.
— Когда ты сидела на мне и трогала меня, тебе, значит, противно не было? — Подбородок дёрнулся в сторону выставленных ладоней.
Кислый перегар ударил в нос вместе с запахом застарелого пота, который не заглушали даже щедро нанесённые благовония. Стоило королю заговорить, как эта густая смесь обдала лицо, и желудок судорожно сжался. Паулин отвернулась ещё сильнее, прижав запястье к носу; пахнущий собственным платьем рукав позволил вдохнуть, но от чужого запаха уже першило в горле. Пальцы, касавшиеся его рубашки, хотелось немедленно вымыть, а саму ткань платья, которой она сидела на нём, — содрать с себя.
— Это самое унизительное, что я делала за последнее время. Тем не менее выходить из игры только потому, что мне неприятно, я не собиралась.
Сжав губы, король оттянул ворот рубашки и склонился к нему, втянув воздух носом. Паулин как раз опустила запястье и повернулась к нему; при виде лица, уткнувшегося в собственный ворот, рот скривился, плечи подались вперёд. Она прижала ладонь к губам и согнулась над коленями, нарочито громко изображая рвотный позыв.
— Прекрати. Не так уж сильно от меня несёт, — процедил он и выпустил ворот.
— Разумеется, ваше величество. — Голова послушно склонилась в кивке. — Запах превосходный.
Тяжёлый вздох оборвал спор. Наклонившись к краю постели, король потёр переносицу над рассыпанными по полу осколками, затем выпрямился и повернулся к Паулин.
— Довольно. Что ты хочешь от меня?
— Совсем немного. — Голос зазвучал бодрее; ладони хлопнули по коленям. — Склонись передо мной, назови меня госпожой, а себя — свиньёй. Поцелуй мне ступню, и будем считать, что этого хватит.
Пальцы вцепились в платье у груди и рывком притянули ближе; ткань натянулась поперёк рёбер, ворот врезался в шею.
— Ты решила надо мной поглумиться? — Костяшки побелели на сжатой ткани. — Травишь меня, потому что знаешь: выбора нет? Твоя же семейка об этом позаботилась.
Кашель заставил отвернуться от пахнувшего вином дыхания. Паулин упёрлась в его грудь и оттолкнула с такой силой, что пальцы разжались, выпустив платье.
— Какой же ты отвратительный. — Смятый ворот лёг на место под резким движением ладони. — Да, ты прав. Я пришла поглумиться. Так сделаешь, что велено?
Резко поднявшись с постели, король шагнул мимо осколков и ударил кулаком по прикроватной тумбочке. Дерево глухо загудело; сжатые пальцы остались на крышке, пока плечи поднимались от тяжёлого дыхания.
— Сделаю, — прозвучало тише, чем раньше. — Только ради того, чтобы ваши дома наконец угомонились и перестали разорять страну. Люди уже достаточно натерпелись.
— Как это мило! — Громкий смех заставил запрокинуть голову; ладонь прижалась к груди. — Его величество беспокоится о людях. Надо же, а я-то полагала, что ты спасаешь собственную задницу и трон под ней.
Чужой хохот ударил по вискам, заставив зажмуриться. Сквозь узы передавались судорожные вдохи Готье: смех обрывался, захлёбывался и снова нарастал, пока среди него не удалось различить слова.
— О мой бог, какая же ты мерзкая… и прекрасная. — Голос сорвался на очередном приступе; продолжить удалось лишь после шумного вдоха. — Всегда поражался твоему таланту устраивать представления.
Разминая висок подушечками пальцев, она повернулась к королю и требовательно приподняла бровь. Стиснутые губы дрогнули, но Райвель отступил от тумбочки и опустился на колени перед ней, в стороне от рассыпанного стекла. Челюсть оставалась напряжённой, когда он подхватил её пятку и приподнял ступню над полом.
— Госпожа, я свинья… — Губы скривились, с трудом выговаривая последнее слово. — Вот, я склонился перед тобой и назвал себя так, как ты велела. Надеюсь, ты теперь поможешь мне?
Пальцы перестали растирать висок и легли на колени. Паулин выпрямила спину, надменно рассматривая запрокинутое к ней лицо; стоило королю попытаться подняться, как короткое движение ладони остановило его. Через узы донёсся протяжный, раздосадованный вздох.
— Почему я этого не вижу? — Голос Готье прозвучал почти жалобно. — Нужно доработать вещество. Хочу видеть то же, что и ты, а не довольствоваться тем, что слышу. Разумеется, тебе предоставлю ту же возможность.
— Готье, помилуй, — прозвучало уже вслух, — я не хочу видеть, как ты по вечерам дрочишь на меня.
— Какая разница? — Готье недовольно хмыкнул. — Ты всё равно это чувствуешь. Что изменится, если ещё и увидишь? Право, Паулин, можно подумать, там осталось что-то тебе незнакомое.
Оставив его возражения без ответа, она наклонилась к королю, который всё ещё стоял на коленях возле постели.
— Райвель, я пошутила.
— Что это значит? — Рот приоткрылся; пальцы разжались, выпустив её пятку. — Ты издеваешься надо мной?!
Ступня, которую он только что выпустил, резко дёрнулась вперёд. Пятка врезалась в переносицу; голова Райвеля откинулась, тело качнулось следом, и он рухнул на спину, едва успев выставить локоть между собой и рассыпанными у постели осколками. Ладонь тут же прижалась к носу; сквозь пальцы прорвался болезненный стон, пока Паулин спокойно опускала ногу на пол.
Поднявшись, она посмотрела на распростёртого у её ног короля с явным недоумением, будто именно его реакция во всей этой сцене казалась ей наиболее нелепой.
— Я сказала, что пошутила, — произнесла она с отвращением. — Ты глухой?
Чужое напряжение резко стянулось внутри, заставив Паулин замереть. Ощущение от Готье уже не походило на прежнее любопытство; оно давило плотнее, с каждой секундой становясь всё тяжелее, пока сквозь него не прорвался его голос, обращённый куда-то в сторону:
— Отвали уже, — бросил он вслух с плохо скрываемым раздражением. — Я сказал, что пока не знаю, где она. Она не отзывается, я чувствую только её эмоции.
Эмоции Готье вспыхнули резче; по внезапному толчку Паулин поняла, что Лирхт снова что-то ему сказал. Затем внимание вернулось к ней, и голос зазвучал уже лениво-ласково, с привычной насмешкой:
— Чудо моё, боюсь, я исчерпал запас благородства. Дольше тянуть не получится: твой ненаглядный супруг явился ко мне лично и требует узнать, где тебя носит. — Довольство скользнуло сквозь раздражение, придав следующим словам откровенно издевательский оттенок. — Признаюсь, ситуация очаровательна. Этот придурок пришёл именно ко мне за помощью в поисках собственной жены.
Черты Паулин сразу стали жёстче. Она опустила взгляд на короля, который уже пытался подняться, и поставила босую ступню ему на грудь, прижав обратно к полу прежде, чем он успел опереться на локоть.
— Тогда мне следует ускориться, — произнесла она вслух уже без прежней насмешливости, чуть усиливая нажим. — Не дёргайся, Райвель. Тебе осталось совсем немного потерпеть.
Свет у её ладони появился мгновенно; древко легло в пальцы, а из яркого свечения вытянулось длинное изогнутое лезвие. Райвель дёрнулся под её ступнёй, набрал воздух, собираясь закричать, но Паулин уже перехватила оружие обеими руками. Первым движением она вогнала лезвие в грудь наискось, разрезав рубашку по диагонали. Крик оборвался хрипом; тело выгнулось под её ногой и обмякло прежде, чем она выдернула оружие. Не отпуская давления, Паулин сместила косу и вонзила её снова с другой стороны, зеркально первой ране.
Вытащив лезвие во второй раз, она опустила его ниже и кончиком провела поперёк между двумя рассечениями, замыкая рисунок короткой горизонтальной чертой. Буква А проступила на груди Райвеля поверх пропитанной кровью рубашки.
Отступив на шаг, она оглядела оставленный на груди Райвеля знак и удовлетворённо приподняла подбородок. Три кровавые линии стали особенно отчётливыми; кончик косы задержался возле последней черты, затем оружие исчезло из ладони.
— Отлично. Пусть теперь Лирхт разбирается с мёртвым королём, — заключила Паулин и дважды хлопнула в ладоши, словно только что закончила особенно удачную работу.
Человеческий облик начал меняться прямо посреди комнаты. Плечи резко сузились, позвоночник выгнулся, руки потянулись к полу и почти сразу утратили привычные очертания; пальцы стянулись, скрываясь под проступившей белой шерстью, ноги укоротились следом, а платье, лишившись тела внутри, тяжело осело вокруг неё бесформенной грудой. Из складок показалась маленькая белая морда. Кошка протиснулась наружу, встряхнулась и несколько раз переступила с лапы на лапу. Хвост взметнулся вверх. Подцепив край платья зубами, она потянула его к кровати, затолкала под неё сначала ткань, потом одну туфлю; вторую пришлось упорно подталкивать лапой, пока та наконец не скрылась следом. Покончив с уликами, кошка обернулась к Райвелю и принялась обходить мёртвого короля лёгкой пружинистой рысью, высоко перебирая лапами и едва касаясь пола.
Сделав очередной круг, она замерла, когда за дверью послышались шаги. Уши навострились; голова повернулась к выходу. Слуга вошёл с чистым ночным горшком в руках, сделал всего пару шагов и замер. Взгляд опустился на Райвеля, задержался на пропитанной кровью рубашке и выведенной поверх неё букве. Горшок выпал из пальцев и с грохотом ударился о пол.
— Ваше величество! — вопль разнёсся по спальне.
Слуга попятился, едва не споткнулся о порог, затем развернулся и вылетел в галерею, продолжая кричать уже там. Белая кошка проводила его внимательным взглядом; кончик хвоста дёрнулся, затем заходил из стороны в сторону всё быстрее. Шум за дверью начал множиться, к первому голосу присоединились другие, и Паулин довольно устроилась рядом с трупом, подобрав лапы под себя.
К беспорядочным голосам добавились торопливые шаги, затем чей-то резкий приказ расступиться. У двери мелькнули силуэты слуг, и только после этого створка широко распахнулась. Геральд вбежал, на ходу оглядывая комнату, но замер уже через несколько шагов. Взгляд скользнул по осколкам, растёкшемуся под кроватью вину, затем остановился на распростёртом возле постели Райвеле и поднялся к изрезанной рубашке, где среди крови проступала выведенная буква.
— Господи… Райвель, нет, — выдохнул он, будто только теперь окончательно понял, что видит. Ноги подломились; Геральд опустился рядом на колени, не решаясь коснуться тела, лишь задержав ладонь над его плечом. — Почему это произошло так быстро?..
Мурчание заставило его повернуть голову. Белая кошка сидела возле тела, прикрыв глаза и чуть приподняв морду. Геральд нахмурился, недоумённо разглядывая животное.
— Откуда во дворце кошка? — пробормотал он и раздражённо махнул рукой. — Пошла прочь.
Уши Паулин прижались к голове; пасть приоткрылась, выпуская сердитое шипение.
— Исчезни отсюда! — рявкнул Геральд, снова замахнувшись рукой, уже резче.
Кошка тут же пригнулась, всем видом изображая смертельный испуг, метнулась к ближайшему креслу и нырнула под него. Шерсть исчезла в темноте между резными ножками; наружу остался торчать лишь самый кончик розового носа. Геральд коротко посмотрел в сторону кресла, затем снова склонился над Райвелем; в глазах проступили первые слёзы.
К тому времени дворец уже заперли изнутри. Прислугу, дворцовых писцов, управителей и тех придворных, кому не посчастливилось оказаться внутри после поднятого крика, согнали во внутренний двор и оставили под надзором стражи. Никого не выпускали за ворота и не позволяли возвращаться в галереи; люди теснились у стен, сбивались в группы, шёпотом передавали друг другу обрывки слухов и замолкали всякий раз, когда мимо проходил вооружённый караул. Кто-то успел накинуть поверх ночной одежды плащ, кто-то стоял в одной рубашке, служанки жались друг к другу, а несколько перепуганных пажей пытались разглядеть верхние окна, будто оттуда могло прийти объяснение.
За западной стеной дворца, в пустом саду, воздух дрогнул и разошёлся. Лирхт шагнул из прохода между оголёнными кустами; пространство сомкнулось за его спиной прежде, чем он направился к боковому входу.
Караульный заметил его уже у двери и поспешно шагнул наперерез, однако, разглядев подошедшего, сразу опустил оружие.
— Господин Альвескард… как вы оказались внутри? — растерянность проступила на лице, пока взгляд скользнул за его спину, к запертому дворцу. — Все входы оцеплены.
— Ты идиот? — Лирхт даже не остановился; стражнику пришлось самому отступить с дороги. — Думаешь, меня бы не пропустили?
Он вошёл во дворец и направился к лестнице. Пустые галереи тянулись вверх одна за другой; двери по обе стороны оставались раскрытыми, но людей почти не было. Лирхт поднялся на следующий этаж, не замедляя шага.
К королевским покоям он подошёл уже без всяких сомнений: след силы Паулин ощущался всё отчётливее и тянулся откуда-то впереди, из-за закрытых дверей. Челюсть сжалась крепче. Пока расстояние сокращалось, Лирхт успел мысленно придушить её собственными руками, свернуть шею, выбросить из ближайшего окна и для верности найти способ воскресить, чтобы убить ещё раз. Что именно она успела натворить за отведённое Готье время, он пока не знал, но само её присутствие во дворце не оставляло надежды на что-нибудь разумное.
К спальне он подошёл уже с тяжёлой догадкой. Готье сообщил только, где находится Паулин, но остальное дворец рассказывал сам: согнанная во двор прислуга, пустые галереи, приглушённые приказы, лица стражников и суматоха, которую никто уже не пытался скрыть.
Дверь поддалась под ладонью без сопротивления. Геральд сидел в кресле возле тела, подавшись вперёд и уперев локти в колени; при звуке открывшейся створки он поднял голову и сразу застыл, увидев Лирхта. Из-под кресла едва виднелся кончик розового носа, но внимание Лирхта сперва легло на Райвеля. Кровь успела растечься по рубашке тяжёлыми тёмными пятнами, а поверх неё резкими рассечениями проступала буква. Он задержался на пороге, затем вошёл и прикрыл за собой дверь.
— Твоих рук дело? — Геральд выпрямился в кресле, и взгляд сразу ожесточился. — Хотя зачем я спрашиваю? Почерк слишком характерный.
Подойдя ближе, Лирхт остановился возле тела и внимательно осмотрел клеймо. Взгляд прошёл по неровным линиям, задержался на рассечённой ткани и направлении ударов.
— Нет, — произнёс он ровно. — Это был не я.
— Ну конечно! — Геральд рявкнул так резко, что под креслом едва заметно дёрнулся нос. Он вскочил, ткнув рукой в сторону мёртвого короля. — Кому ещё понадобилось убивать Райвеля, если не тебе?
Веки Лирхта медленно поднялись к потолку; выражение лица стало таким, будто ему всерьёз приходилось разъяснять очевидное.
— Во-первых, меня здесь не было. Во-вторых, если ты думаешь, что я подослал наёмника и велел ему оставить показательную отметку для устрашения, то это довольно глупо. Видишь ли, в моей семье существует негласное правило: подобные знаки могут оставлять только её представители. — Он вновь посмотрел на рассечённую грудь Райвеля и чуть скривил губы. — Да и отметка, к слову, кривовата.
Из-под кресла тотчас донеслось недовольное мяуканье, словно замечание о кривизне отметки кошка приняла на свой счёт. Следом из темноты показалась белая морда; зелёные глаза встретились с глазами Лирхта, и кошка сразу заурчала, выбираясь наружу. Она направилась к нему, проворно перебирая лапами, но, поравнявшись с телом Райвеля, повернула к нему голову, брезгливо сморщила морду и демонстративно изобразила рвотный позыв, прежде чем продолжить путь.
Добравшись до Лирхта, Паулин поднялась на задние лапы и упёрлась передними в его ногу. Мурчание стало громче, хвост довольно заходил из стороны в сторону, а морда задралась вверх, будто никакого мёртвого короля за её спиной и вовсе не существовало.
Ладонь опустилась ей на макушку; пальцы прошлись между ушами и неторопливо принялись почёсывать шерсть у основания одного из них. Лирхт смотрел на неё сверху, всё сильнее прищуриваясь, и в этом взгляде не было ни тени сомнения, кого именно он сейчас гладит и кому принадлежит кривоватая буква на груди Райвеля.
Геральд проследил за белой кошкой, устроившейся у ноги Лирхта, и нахмурился, словно только теперь вспомнил о ней.
— Чёрт, я совсем забыл про эту кошку. — Он провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на неё. — Когда я вошёл, она сидела возле тела. Я накричал на неё, и она забилась под кресло. Понятия не имею, как вообще сюда попала. Может, Райвель сам притащил её со двора, прежде чем подняться в покои. Он всё-таки был пьян.
Лирхт поднял ладонь, обрывая дальнейшие объяснения Геральда.
— Не стоит. Кошечка ведь такая милая, правда? — произнёс он с подозрительно ровной ласковостью и, не отводя от Паулин прищуренного взгляда, ухватил её за шкирку.
Белое тело оторвалось от пола; лапы недовольно поджались, хвост дёрнулся, пока он поднял её к своему лицу и принялся рассматривать с тем выражением, какое обычно предшествовало особенно неприятному разговору.
Паулин прижала уши и резко шикнула ему прямо в лицо. Бровь Лирхта медленно поползла вверх. Угроза тут же сменилась протяжным, жалобным «мя-а-ау», настолько несчастным, будто не она только что разделала короля, а её саму без всякой причины подвергли чудовищной несправедливости.
Такое спокойствие окончательно вывело Геральда из себя; он резко выпрямился и указал на тело Райвеля.
— Ты серьёзно сейчас играешься с этой грёбаной кошкой? — вскричал он. — Кто тогда, по-твоему, это сделал, если не ты?
Вместо ответа Лирхт слегка встряхнул кошку за шкирку. Белое тело качнулось вправо.
— Мяу.
Рука качнулась в другую сторону.
— Мяу-у.
— Очевидно, это сделал Альбрехт, чтобы подставить меня, — произнёс Лирхт с невозмутимым видом, продолжая держать Паулин перед собой. На очередное движение кисти она снова возмущённо мяукнула и замолотила хвостом по воздуху. — Ты же знаешь Геральд, он неоднократно пытался вставить мне палки в колёса.
— Очень удобная позиция, — Геральд кивнул, глядя на него уже с откровенным недоверием.
Из галереи донёсся быстрый, сбивчивый стук шагов, и вскоре дверь распахнулась вновь. На пороге появился запыхавшийся Альбрехт; плащ съехал с одного плеча, дыхание ещё не успело выровняться.
— Я прибыл сразу, как только получил известие, — произнёс он, переводя дух и лишь затем поднимая взгляд.
Недоумение на лице Геральда быстро сменилось подозрением.
— Получили известие? От кого? Я никого не посылал. — Он выпрямился, переводя взгляд с одного на другого. — И почему вы оба оказались здесь так быстро?
Продолжая держать Паулин за шкирку, Лирхт лениво качнул её в руке и удостоил маршала снисходительным взглядом.
— Геральд, неужели ты всерьёз полагаешь, что при дворе нет ни одного человека, способного сообщить нам о смерти короля без твоего высочайшего дозволения? — В уголке губ мелькнула откровенная насмешка. — Что до меня, всё ещё проще. У меня исключительно резвая кобыла.
Только тогда вошедший наконец заметил Райвеля. Взгляд Альбрехта остановился на крови, прошёл по рассечённой груди и замер на выведенной поверх рубашки букве; лицо заметно побледнело.
— Боже… — выдохнул он, уже без прежней выдержки. — Я находился неподалёку, разбирался с делами, связанными с восстаниями и домом Шион. Весть застала меня там.
Пальцы резко разжались. Кошка сорвалась вниз, успела перевернуться в воздухе и мягко приземлилась на все четыре лапы; белая шерсть на загривке приподнялась, уши прижались, а из груди потянулось негромкое угрожающее урчание. Снизу вверх она прожигала Лирхта таким взглядом, будто уже выбирала, куда первым делом, однако тот даже не удостоил её реакцией и повернулся к Геральду.
— Тебе следует выйти.
— С чего бы это? — возмущение вернуло Геральду прежнюю резкость; он шагнул ближе к телу, словно одним движением обозначая, что места не покинет. — Я не оставлю Райвеля наедине с уродами, которые вполне могут быть причастны к его убийству.
Тяжёлый выдох прошёл сквозь стиснутые зубы Лирхта.
— Ты думаешь, он воскреснет, если будешь стоять здесь и молиться на него? — взгляд стал жёстче. — Выйди.
Пальцы Геральда с силой сжались в кулаки; желваки напряглись, но спор продолжать он не стал.
— Ненадолго, — процедил он, задержав на Лирхте тяжёлый взгляд. — Я буду неподалёку.
Развернувшись, он направился к выходу и с силой распахнул дверь, прежде чем скрыться в галерее.
Когда дверь за Геральдом закрылась, Альбрехт отступил на шаг к кровати. Теперь, оставшись с Лирхтом без посторонних, он уже не пытался удерживать прежнюю собранность; глаза снова прошлись по мёртвому Райвелю, а затем поднялись к лицу стоящего напротив.
— Зачем ты это сделал, Лирхт? — голос прозвучал тише, чем прежде, и страх в нём проступил слишком явственно.
Носок сапога коротко подтолкнул кошку в бок, скорее предупреждая, чем причиняя боль. В ответ она резко развернулась и цапнула его за штанину; зубы зацепили ткань и с сухим треском оставили на ней прореху. Лирхт опустил взгляд на испорченные брюки, затем на кошку.
— Попробуй ещё раз, — произнёс он негромко, и в голосе уже не осталось ничего снисходительного.
Паулин фыркнула, демонстративно отвернулась и отошла подальше, будто разговор был исчерпан исключительно по её решению. Усевшись возле кресла, она вытянула заднюю лапу высоко в сторону и невозмутимо принялась вылизывать её.
Кисти поднялись перед грудью; Лирхт неторопливо провернул запястья, разминая пальцы, и шагнул к нему. Альбрехт отступил, затем попятился снова, пока поясницей не упёрся в край тумбочки.
— Я не убивал его, — произнёс Лирхт, остановившись напротив и закончив разминать кисть сухим движением пальцев.
Ужас проступил на лице так резко, что прежняя попытка держаться рассыпалась окончательно; спина сильнее вжалась в край тумбочки.
— Больше некому! — выдохнул Альбрехт, голос сорвался выше обычного. — Я этого не делал!
В ответ последовал короткий кивок.
— Я в курсе, Альбрехт.
Глаза беспокойно заметались по покоям, цепляясь то за дверь, то за мёртвого Райвеля, то за белую кошку возле кресла, будто где-нибудь между ними всё же мог скрываться третий виновник.
— Тогда кто? — тяжело выдавил он.
С губ Лирхта сорвался смешок. Он вытянул руку и указал пальцем в сторону Паулин.
— Кошка.
Та оторвалась от задней лапы, посмотрела на него и согласно мяукнула.
Пальцы Альбрехта метнулись к стоявшему на тумбочке кувшину и сомкнулись на ручке; он вскинул его перед собой, будто тяжёлая посуда могла оказаться хоть какой-то защитой. Взгляд Лирхта опустился на этот жалкий щит, затем вернулся к его лицу. Ладонь легла на лоб, прикрывая глаза, а из груди сорвался короткий смех, в котором было больше неверия, чем веселья.
— Ты всерьёз собираешься защищаться от меня кувшином? — пальцы соскользнули с лица, открывая выражение оскорблённого недоумения. — Альбрехт, не заставляй меня думать о тебе ещё хуже.
Скрежет когтей по камню заставил Лирхта опустить взор. Кошка уже сидела возле свободного участка пола и с сосредоточенным усердием выводила короткие неровные буквы, царапая их прямо по камню:
ДУША ТЕБЕ. МЕРЗКАЯ.
Закончив, она отступила от надписи, оглядела собственную работу и довольно мяукнула, будто вопрос с посмертной судьбой короля теперь тоже был полностью улажен.
Прикрыв глаза, Лирхт усмехнулся, будто Паулин и впрямь оказала ему немыслимую честь.
— Благодарю, дорогая. Поистине бесценный дар. — Взгляд скользнул к Райвелю. — Я тронут до глубины души.
Кувшин в руках Альбрехта дёрнулся; тот уставился сперва на нацарапанные слова, затем на невозмутимую белую морду.
— Она пишет! — завопил он, отшатнувшись ещё сильнее. — Эта проклятая кошка выводит буквы!
Усмешка ещё держалась на губах, когда Лирхт чуть склонил голову.
— Кстати о подарках, Альбрехт… — пальцы скользнули к внутреннему карману камзола. — Я тут нашёл одну занятную вещицу. Всё носил её с собой и думал, когда же представится достаточно подходящий случай спросить тебя о ней. Представляешь, кажется, наконец дождался.
Из внутреннего кармана показался кинжал. Металл тускло блеснул в свете свечей; вдоль лезвия тянулись потемневшие пятна, в углублениях у гарды запеклась старая кровь. Перехватив оружие удобнее, Лирхт покрутил его на свету, словно любовался находкой, затем поднял чуть выше и посмотрел сквозь клинок на стоявшего напротив.
— Узнаёшь?
Кувшин в руках Альбрехта дрогнул. Лицо застыло так резко, что показалось, будто вместе с ним остановилось и дыхание; пальцы только сильнее вцепились в ручку.
— Нет. — Слова вылетели слишком быстро. — Не узнаю.
— Странно… — протянул Лирхт и приблизился вплотную.
Кувшин он без труда выдернул из рук Альбрехта и отбросил в сторону; тот с грохотом упал возле кошки, заставив её отскочить на вытянутых лапах и возмущённо мяукнуть. В следующую секунду пальцы уже стиснули ворот рубашки и рывком притянули Альбрехта вплотную. Кинжал поднялся к его лицу, лёг вдоль щеки, точно повторяя линию шрама.
— Удивительное сходство.
— Я всё объясню… Лирхт, не убивай меня. — Воздух застрял у Альбрехта в горле; он судорожно втянул его снова, но дыхание лишь сильнее сбилось.
— Непременно объяснишь. — Клинок остался у самой щеки. — Мои люди нашли эту вещицу в лесу, неподалёку от одного наёмника из небольшого независимого лагеря. Я решил навестить его товарищей и немного с ними побеседовать. — Уголок губ приподнялся. — Представь моё удивление, когда они рассказали мне весьма занятную историю.
Слова посыпались из Альбрехта неконтролируемым потоком, обрывочные оправдания перемешивались с клятвами, обещаниями исправить содеянное и бессвязными просьбами о пощаде. Чем дольше тот тонул в собственной речи, тем заметнее каменело лицо напротив. Наконец клинок отошёл от щеки.
— В прошлый раз это лезвие оставило тебе только шрам, — выдохнул Лирхт и подбросил кинжал на ладони, ловя за рукоять. Бросок оборвался резким движением вперёд; лезвие вошло Альбрехту в горло, заглушив очередную мольбу влажным хрипом. — Считай, что сегодня я исправляю недоразумение.
Тело обмякло в его хватке. Не дав ему осесть, Лирхт выставил вторую руку вбок. Тьма собралась вдоль опущенной руки, уплотнилась в длинное древко, и в ладонь лёг Соракел. Одного широкого взмаха хватило: тяжёлое лезвие прошло сквозь шею Альбрехта, голова сорвалась с плеч и ударилась о пол возле тумбочки. Над рухнувшим телом проступил бледный, ещё не успевший обрести ясность силуэт; чёрная дымка уже стекала с металла, обвила душу и рывком потянула к косе. Призрачные очертания вытянулись, рассыпались внутри мглы и исчезли в Соракеле без остатка.
Не опуская оружие, Лирхт обернулся. Душа Райвеля всё ещё держалась возле собственного тела. Следующий взмах даже не коснулся её лезвием, хватило тьмы, сорвавшейся с чёрного металла. Она схватила душу и втянула внутрь себя следом за Альбрехтом.
Белый хвост заходил из стороны в сторону с совершенно неприличным для происходящего восторгом. Паулин сорвалась с места и потрусила к балконной двери, остановилась перед ней, запрокинула морду кверху и заголосила так протяжно, будто от неё зависело немедленное спасение всего дворца.
С выражением уже откровенной ненависти Лирхт подхватил отрубленную голову Альбрехта за волосы и направился к балкону. Стоило ему приблизиться, как кошка подпрыгнула, зацепилась передними лапами за ручку и повисла на ней с особенно громким:
— Мя-а-ау!
Щеколда поддалась, створка распахнулась наружу, впуская в комнату ледяной воздух. Оттолкнувшись от двери, кошка ловко приземлилась на пол и тут же отступила в сторону, освобождая проход на балкон.
На балкон Лирхт вышел, держа руку опущенной; отрубленная голова Альбрехта покачивалась у его бедра, зажатая пальцами за волосы. Паулин тут же последовала за ним, одним прыжком взлетела на каменное ограждение и уселась там, обернув хвост вокруг лап и поставив передние прямо поверх него. Внизу теснился весь согнанный во внутренний двор люд: прислуга, писцы, придворные, стража. Стоило фигуре на балконе показаться над ними, как шёпот начал стихать, а лица одно за другим задрались кверху.
— Слушайте и запомните. Альбрехт признан виновным в государственной измене и убийстве короля Райвеля. Свою вину он признал и за совершённое преступление был немедленно предан казни. — Лирхт выдержал короткую паузу, давая словам разойтись по двору. — Ввиду смерти государя и отсутствия законной власти, способной принять управление страной и сохранить порядок, с этого часа вся полнота управления переходит к дому Альвескардов. До особого распоряжения приказы, исходящие от нашего дома, имеют силу королевских и подлежат безусловному исполнению.
Едва голова Альбрехта сорвалась с балкона, белая кошка оттолкнулась следом, вытянувшись в прыжке над двором. Под ней уже раскрывался проход, вспыхнувший прямо в воздухе; маленькое тело провалилось в него прежде, чем успело приблизиться к земле, и пространство захлопнулось за кончиком хвоста. Крики внизу вспыхнули с новой силой. Лирхт остался у ограждения один, глядя туда, где только что исчезла его жена, и по его лицу было совершенно ясно: дома её ждёт воспитательная беседа.
Проход раскрылся прямо посреди кабинета и выпустил белую кошку вместе с россыпью принесённого снаружи снега. Оказавшись на ковре, Паулин встряхнулась всем телом, разбрасывая с шерсти холодные капли и мелкие кристаллы, затем, не задерживаясь, направилась к дивану. Одним прыжком забралась на сиденье, прошлась по подушкам, выбирая место, и наконец развалилась поперёк них с довольством.
Белый бок поднимался от глубокого дыхания; лапы поджались ближе к животу, хвост лёг поверх них. Голова опустилась на мягкую обивку, глаза закрылись, и вскоре кабинет наполнило ровное кошачье урчание, постепенно стихшее вместе со сном.
Тишина кабинета успела раствориться где-то за пределами восприятия, когда прямо над головой внезапно прогремел тяжёлый удар. Кулак врезался в кожаную спинку дивана; обивка резко прогнулась и натужно скрипнула, заставив белое тело вздрогнуть.
Первым дёрнулось ухо, затем недовольно хлестнул по подушке хвост. Паулин нехотя разлепила глаза, щурясь спросонья, подняла морду и обнаружила нависшего над диваном Лирхта, всё ещё державшего кулак в продавленной коже.
— Хорошо тебе отдыхается? — процедил он. — Подушку тебе поправить не нужно? Может, устроилась недостаточно удобно?
Кошка неторопливо поднялась, перебралась на соседнюю подушку и, демонстративно отвернувшись к стене, снова улеглась, подтянув хвост к боку. Пальцы тут же сомкнулись на его кончике. От неожиданного рывка кошка выгнулась и завопила так пронзительно, что сон слетел окончательно; лапы заскребли по коже, пытаясь удержаться, но Лирхт стянул её с дивана и бросил на ковёр.
Тело перекувырнулось, тут же собрало под себя лапы и вскинулось на него с возмущённым шипением. Уши прижались к голове, хвост распушился едва ли не вдвое, а из горла потянулось низкое предупреждающее рычание.
Тяжёлые шаги приближались, и с каждым из них шипение становилось громче. Кошка не отступала, лишь сильнее прижимала уши к голове.
— Зверьё, — губы Лирхта брезгливо скривились. — Верни себе человеческий облик. Сейчас же.
Недовольный выдох сорвался вместе с последним шипением. Белая шерсть дрогнула, очертания тела поплыли, вытягиваясь и ломаясь в знакомом переливе света; лапы сменились руками и ногами, хвост исчез, и вскоре на ковре уже лежала обнажённая Паулин. Будто ничто не требовало от неё даже подняться, она устроилась удобнее, подложила обе ладони под голову и лишь тогда подняла глаза на Лирхта.
— В чём дело? — произнесла она с недоумением. — Разве всё не обернулось в твою пользу?
Рык прорвался сквозь стиснутые зубы прежде, чем он успел его подавить.
— Ты решила меня подставить? — сказал он, нависая над ней. — Зная, на каких условиях отец послал нас сюда? Зная, чего он от нас потребовал?
Паулин коротко кивнула, будто признание не стоило ни малейшего труда, и удобнее устроилась на ковре, так и не собираясь подниматься.
— Разве что самую малость. Мне всё-таки следовало как-нибудь ответить на то, что ты запер меня беременную в покоях, на твои кандалы и, разумеется, на ту очаровательную попытку придушить меня во дворе. — Она чуть приподняла голову, рассматривая его снизу вверх. — Неужели ты рассчитывал, что я просто оставлю всё это без внимания?
Челюсть у него напряглась; пальцы сжались так, будто одного перечисления прежних обид уже хватило, чтобы вернуть всю злость разом.
— Во всех моих решениях виновата исключительно ты сама, — процедил Лирхт. — Не доводи меня до необходимости запирать тебя, и мне не придётся этого делать.
На губах Паулин появилась короткая, усталая усмешка.
— Разумеется. Именно поэтому ты не ждал меня, пока меня не было, а когда я вернулась, решил обращаться со мной как со скотом. Очень последовательная любовь, Лирхт.
Всё-таки поднявшись с ковра, она потянулась всем телом, сперва выгнувшись в одну сторону, затем в другую, словно спор происходил где-то на периферии и не заслуживал особого напряжения. Волосы рассыпались по плечам, когда Паулин выпрямилась и чуть запрокинула голову.
— Совсем забыла. В этот список ещё входит твоя великолепная идея пари с Готье, — добавила она, будто припомнила досадную мелочь. — Та самая, где моей жизнью вы оба распорядились как ставкой, а мне оставалось только выяснить, кому из вас достанется приз.
Лирхт дождался, пока она выпрямится, и сухо повёл бровью.
— Что-нибудь ещё? Перечень моих преступлений наконец исчерпан или я уже могу распорядиться подготовить тебя к четвертованию?
Подойдя вплотную, Паулин поднялась на носочки и коротко поцеловала его в шею, задержавшись губами у кожи ровно настолько, чтобы прежняя дерзость сменилась почти вызывающей лаской.
— Думаю, можно обойтись чем-нибудь другим, — негромко произнесла она, опускаясь обратно на пятки.
Презрение проступило на лице без всякой попытки его скрыть; Лирхт чуть отстранился, разглядывая её так, будто предложение уже заранее казалось сомнительным.
— Чем? — спросил он сухо.
На лице появилось нарочитое раздумье; Паулин чуть отвела взгляд, будто и впрямь перебирала возможные варианты.
— Даже не знаю… — протянула она. — Может, в твой разум наконец придёт что-нибудь помимо кулаков?
На лице Лирхта проступило откровенное раздражение; веки чуть сузились, а челюсть снова напряглась.
— То есть ты всерьёз полагаешь, что можешь сначала превратить мою жизнь в череду проблем, а потом явиться ко мне голой и решить, что достаточно извиниться через постель? — произнёс он сухо, слегка склоняя голову набок. — Удивительно удобный способ примирения, Паулин.
Осторожно поднятая ладонь легла ему на грудь; пальцы прошлись по ткани камзола, разглаживая её почти рассеянно, и остановились напротив сердца.
— Нет. Это не извинение, — произнесла Паулин спокойно. — Я ни в чём себя виноватой не считаю. Я просто соскучилась и пришла к своему мужу.
— Уходи, Паулин, — пальцы Лирхта сомкнулись на её запястье и отвели ладонь от груди. — Не сейчас. Однако очень скоро я найду способ справляться с твоими выходками так, чтобы ты наконец перестала считать их безнаказанными.
— Лирхт, возьми меня на руки. — перебила она прежде, чем он успел выставить её за дверь.
Пальцы, только что державшие её запястье, разжались. Он замер; память откликнулась быстрее, чем успело вернуться раздражение. Миорель на его руках, бёдра сомкнуты вокруг его пояса, ладони сцеплены у него на шее; именно так они особенно любили оставаться друг с другом, лицом к лицу, не разрывая близости даже между движениями. Он держал её под бёдрами, она прижималась всем телом, целовала шею, губы, прятала смешок у самого уха, и в этой позе между ними почему-то исчезало всё остальное.
Теперь те же слова произнесла Паулин. Дыхание Лирхта задержалось, плечи утратили прежнюю жёсткость, а руки будто сами вспомнили, куда должны лечь.
Он зажмурился, будто пытаясь задавить поднявшееся раздражение внутри себя.
— Ты специально это говоришь? — спросил он сквозь зубы. — Издеваешься надо мной?
Лицо Паулин сразу изменилось; прежняя насмешливость исчезла, уступив искренней растерянности. Она помотала головой, нахмурившись от самого предположения.
— Искренне.
Жёсткость на его лице дрогнула и отступила; в чертах проступило что-то усталое, почти печальное. Лирхт всё же наклонился, обхватил её под бёдрами и поднял, прижимая к себе именно так, как когда-то держал Миорель. Паулин обвила руками его шею, но прежняя лёгкость не вернулась сразу. Они остались лицом к лицу, слишком близко, и эта странная неловкость ещё держалась между ними, заставляя обоих будто заново привыкать к когда-то совершенно естественной близости.
Не выдержав затянувшейся серьёзности, Паулин принялась болтать ногами в воздухе, по-детски раскачивая ими из стороны в сторону. Лирхт опустил глаза на это безобразие, затем снова посмотрел на неё; печаль в лице треснула, и с губ сорвалась короткая усмешка.
Паулин тут же посмотрела на него с немым осуждением. В свою очередь его плечи едва заметно приподнялись: ничего другого он, по всей видимости, сообщать не собирался. Перехватив её удобнее, Лирхт позволил ногам плотнее сомкнуться у себя на бёдрах, одной рукой удержал под ними весь её вес, а вторую освободил. Пальцы прошлись к поясу, расстегнули его и затем привычно справились с застёжками брюк, приспуская ткань ровно настолько, насколько требовалось.
Рука под её бёдрами сместилась выше, приподнимая Паулин над собой. Лирхт удержал её так лишь на миг, а затем опустил обратно, принимая на себя весь её вес. Резкий вскрик сорвался прежде, чем она успела его сдержать; пальцы тут же вцепились ему в шею, ногти прочертили по коже тонкие красные полосы.
Поначалу они всё ещё будто мешали друг другу: Паулин слишком крепко держалась за его шею, Лирхт сжимал её под бёдрами с остаточной злостью, и каждый новый толчок отзывался между ними резче, чем требовало само движение. Потом она поймала его губы, не дав сказать что-то очередное, и поцелуй быстро лишился всякой осторожности. Язык скользнул навстречу, зубы задели губу; Паулин тихо простонала прямо ему в рот и сильнее сцепила ноги за спиной. Лирхт ответил каким-то хриплым звуком, почти словом, которого она не разобрала, притянул ближе и на секунду уткнулся лбом в её висок. Между поцелуями прорывались короткие, совершенно бессмысленные шепоты, обрывки имён, ругательств, её повторённое «ещё» и его тихое «держись», хотя отпускать её он и без того не собирался.
Тело слишком хорошо помнило то, что разуму ещё хотелось считать утраченным. Паулин угадывала перемену движения прежде, чем Лирхт успевал её завершить, сама подавалась навстречу, и каждый раз это вырывало из него новую реакцию, сразу передававшуюся обратно ей через напряжение рук, через губы, снова находившие её рот, через то, как он удерживал её всё теснее. Она то целовала его почти яростно, то внезапно отстранялась на ширину вдоха, всматриваясь в лицо с каким-то растерянным счастьем, и тогда он сам возвращал её к себе. Злость ещё оставалась где-то на дне, но теперь уже не разделяла их, а вплеталась в знакомый ритм вместе с давно забытым ощущением: они снова понимали друг друга без необходимости договаривать хоть одну мысль до конца.
Когда всё стихло, они остались лежать на диване среди сбившихся подушек и брошенной одежды. Паулин устроилась у него на груди и перебирала пальцами тёмные волосы, то приглаживая их, то цепляя ногтем и закручивая вокруг фаланги. Между пальцами Лирхта тлела табачная скрутка; дым поднимался к потолку тонкой полосой, пока он без особого интереса следил за ней сквозь полуприкрытые веки. Очередная затяжка закончилась усмешкой.
— Скажи… — дым вышел вместе с коротким смешком. — Этот чудик всё почувствовал?
— Почувствовал, — Паулин прыснула, сильнее прижимаясь щекой к его груди. — Причём достаточно подробно. Где-то посередине назвал меня шлюхой и потребовал немедленно прекратить.
— Какая неожиданная трагедия, — хмыкнул Лирхт, уже не удержав собственного смеха. — Обязательно передай ему мои соболезнования. Особенно за ту часть, которую он был вынужден прочувствовать наиболее отчётливо.
Рука свесилась с края дивана; он стряхнул пепел с табачной скрутки в стоявшую на полу пепельницу и снова устроился удобнее, пока Паулин, всё ещё посмеиваясь, продолжала лениво перебирать волосы у него на груди.
Несколько дней после смерти короля прошли в почти бесшумном перераспределении власти. Всё, что ещё недавно сходилось к королевскому столу, теперь стекалось к Лирхту: донесения из провинций, казённые ведомости, назначения, распоряжения гарнизонам, прошения и переписка, прежде терявшаяся между печатями нескольких домов. Альбрехт был мёртв; за Шион больше не стояло имени, способного что-либо потребовать; дом Ленц опустел ещё тогда, когда Паулин и Люси перешли под крышу Альвескардов. Старые гербы всё ещё висели над воротами, прежние титулы ещё произносились вслух, но противовеса уже не существовало: государство незаметно привыкало повиноваться одной руке.
Утро настигло Паулин шелестом колец по карнизу. Тяжёлая портьера отодвинулась, и в спальню хлынул бледный дневной свет, почти сразу добравшийся до её лица и беспощадно вырвавший из сна. Недовольный стон утонул в подушке; она отвернулась к стене и натянула одеяло почти до макушки, словно этим ещё можно было отсрочить пробуждение и не замечать ни солнца, ни Гертруды, ни уже начавшегося дня.
— Просыпайтесь, госпожа, уже пора вставать, — ровно произнесла Гертруда, поправляя складку отведённой портьеры; привычная невозмутимость в её голосе заранее исключала всякую надежду на снисхождение.
— Гертруда, свали, — мрачно донеслось из-под одеяла.
Гертруда всё же подошла к постели и, ухватившись за край одеяла, осторожно потянула его вниз. Сопротивление последовало тут же: ткань натянулась в руках, а из её глубины показалось возмущённое лицо Паулин, ещё помятое сном.
— Матушка, смилуйся, — простонала она совершенно по-детски, вцепившись пальцами в одеяло. — Ещё пять минут. Клянусь, потом встану.
Служанка чуть приподняла брови; пальцы сами ослабили край одеяла, а строгость в лице сменилась растерянной мягкостью. Сказанное со сна, без привычной колкости и защиты, выдало Паулин куда сильнее, чем она позволила бы себе наяву: сколько бы ни огрызалась, ни спорила, ни прогоняла Гертруду прочь, относилась к ней уже не как к прислуге.
— Ладно, — уголки губ Гертруды всё-таки приподнялись; она отпустила одеяло и направилась к двери. — Пять минут, госпожа. Не больше.
За дверью тихо сомкнулась створка, оставив спальню в сонной тишине. Свет уже растёкся по постели и стенам, безжалостно вытесняя остатки дремоты. Паулин ещё пыталась вернуть её, упрямо глядя в потолок, но вскоре с досадой столкнула одеяло на пол и приподнялась на локте.
— Вот же зараза… весь сон спугнула, — пробормотала она, щурясь от света.
Покой спальни продержался недолго. У изножья кровати воздух побледнел, наполняясь ровным, бесцветным свечением, которое постепенно сгущалось само в себе. Паулин сразу поняла, кому принадлежит эта манера являться без приглашения, и брезгливо скривила губы. Белёсная дымка стянулась в вытянутый прямоугольник, уплотнилась, обретая очертания, пока из неё не проступил сложенный лист пергамента с печатью Синклита.
Руку она протянула с явной неохотой. Послание мягко опустилось на ладонь, сохранив по краям едва заметное мерцание; печать хрустнула под пальцами, пергамент развернулся, и взгляд скользнул по первым строкам.
Праевидус, от имени Синклита.
Сначала она читала с прежним отвращением, едва задерживаясь на тяжеловесных оборотах, но имя Лирхта заставило вернуться к уже пройденной строке. Паулин нахмурилась и перечитала её снова. Дальше пергамент перестал быть просто очередной синклитской мерзостью: пальцы крепче легли на края листа, взгляд цеплялся за отдельные слова, возвращался назад, сопоставлял недосказанное. К подписи она добралась уже совершенно проснувшейся.
Едва взгляд коснулся имени Праевидуса, вдоль пергамента проступило белёсое мерцание. Оно быстро стянулось к середине, пронизывая волокна насквозь; лист поблек, истончился между её пальцами и рассыпался бесплотной дымкой, оставив ладонь пустой.
Пальцы ещё хранили ощущение исчезнувшего пергамента, когда она резко поднялась с постели и направилась к двери. Та распахнулась сразу; за порогом тянулся тихий коридор, и неподалёку как раз показалась Гертруда. Завидев Паулин, служанка остановилась и с лёгким удивлением вскинула брови.
— Вы всё-таки встали, госпожа? — заметила она, приближаясь. — Я уже шла снова вас будить.
Поднятая навстречу ладонь оборвала её раньше, чем она успела подойти ближе.
— Не сейчас.
По галерее она шла быстро, ступая босыми ногами по холодному камню. Фразы из письма возвращались обрывками, неприятно цепляясь одна за другую: «счёл благоразумным с Вами не говорить», «имеющих к Вам куда более близкое отношение». Паулин раздражённо убрала волосы с лица и невольно прибавила шаг. За очередным поворотом показалась дверь кабинета; только у самого порога она замедлилась, и пальцы сразу легли на ручку.
Дверь открылась бесшумно. Лирхт сидел за столом, склонившись над бумагами; перо размеренно двигалось по исписанному листу, среди разложенных рядом донесений и распоряжений. Услышав её, он коротко поднял глаза, задержал взгляд на Паулин и снова вернулся к работе.
Она прикрыла за собой дверь и подошла ближе, обходя стол сбоку. Остановившись возле кресла, наклонилась к нему и обвила руками за плечи, прижавшись к Лирхту сбоку. Перо на бумаге замедлилось, но не остановилось.
Рука, обнимавшая его сзади, так и осталась на плечах, другая неторопливо скользнула ниже по груди. Паулин наклонилась ещё немного, рассматривая тесно исписанные листы, донесения и бумаги с печатями, затем перевела взгляд на Лирхта и легко поцеловала его в щёку.
— Невероятно скучная хрень, — протянула она, снова покосившись на стол.
— Да. — Лирхт поставил точку в конце строки и только тогда чуть повернул к ней голову. — Главное, из-за тебя её у меня стало в разы больше.
Улыбка едва тронула её губы; не отстраняясь после поцелуя, она мягко скользнула кончиком носа по его щеке.
— Брось, — негромко выдохнула она, задержавшись у самого его уха. — Ты получил куда больше, чем просто лишние бумаги на столе.
Едва заметная усмешка тронула его губы. Теперь он повернулся к ней уже полностью и провёл ладонью по щеке, большим пальцем ласково очертив скулу. Паулин тут же подалась навстречу и устроила лицо в его ладони, на короткий миг прикрыв глаза.
— Спасибо, милая, — протянул он с явным сарказмом, поглаживая её щёку.
Не отнимая лица от его ладони, она опустила руку ниже; пальцы лениво прошлись по груди, добрались до пояса и зацепились за пряжку ремня, будто собираясь расстегнуть её, хотя в движении было больше игры, чем настоящего намерения.
— Слушай, Лирхт… раз уж мы вроде как помирились, давай хотя бы без сюрпризов, — произнесла Паулин, чуть потянув пряжку на себя и тут же отпустив. — Не хочу, чтобы потом у кого-нибудь из нас внезапно нашлось дерьмо, которое можно вытащить из прошлого и швырнуть другому в лицо.
Усмешка сошла с его лица; пальцы, ещё недавно поглаживавшие её щёку, замерли.
— К чему ты клонишь? — спросил он уже серьёзнее, всматриваясь в неё.
Паулин отстранилась от его ладони, отпустила пряжку и, развернувшись, легко забралась на край стола рядом с ним.
— К тому, что если нам есть что скрывать друг от друга, можно выложить это сейчас, — произнесла она, чуть качнув ногой. — Всё сразу. Чтобы потом внезапно не выяснилось, что один из нас решил: другому чего-то знать не обязательно.
Лицо его заметно помрачнело; взгляд стал тяжелее, внимательнее, будто за её словами он уже искал настоящий повод для разговора.
— Я ничего от тебя не скрываю, Паулин, — прозвучало ровно. — Если тебя что-то беспокоит, спроси прямо. Не вижу смысла устраивать из этого исповедь.
Она только коротко качнула головой, словно услышала именно тот ответ, которого и ожидала, но всё равно осталась им недовольна. Затем соскользнула со стола и уже у самого края задержала на нём взгляд.
— Надеюсь, что так и есть, Mein Schmerzengel[1], — тихо произнесла Паулин, прежде чем отступить на шаг.
К двери она направилась без спешки, будто всё ещё ждала, что он окликнет её раньше. Лишь у самого порога пальцы коснулись ручки, когда за спиной наконец раздался голос Лирхта.
— Что ты задумала? — он смотрел на неё уже совсем иначе, тяжело и настороженно. — Тебе мало того, что произошло несколько дней назад? Ты едва перестала смотреть на меня как на врага, а теперь снова приходишь с проверками, недомолвками и разговорами о доверии. Решила устроить новый бунт, так хотя бы не изображай, будто всё это ради честности.
Она медленно обернулась, и недоумение на лице тут же сменилось раздражением.
— Ты идиот? — Паулин убрала руку с двери и повернулась к нему всем корпусом. — Я спросила тебя прямо. Ты сказал, что ничего не скрываешь, я тебе поверила. Единственное, что я добавила, это надежду, что ты мне не солгал. Каким образом ты уже успел сделать виноватой меня?
— Довольно, — сухо оборвал Лирхт, вновь обращаясь к бумагам. — Я ответил на твой вопрос. Остальное можешь додумать сама, раз уж тебе так хочется.
Перо снова коснулось страницы, окончательно обозначая конец разговора. Паулин чуть вскинула бровь, задержала на нём выразительный взгляд и вернулась к двери. Открыв её, она не сразу вышла, а осталась на пороге, придерживая створку одной рукой. Вторая поднялась перед собой, и воздух в галерее начал бледнеть, расходясь знакомым бело-золотым свечением.
— Сука… урод, — процедил он, не сводя глаз с того места, где только что исчез портал. — Всё-таки умудрился с ней связаться. Ещё и выманил к себе.
Тем временем по коридорам Синклита уже тянулся негромкий металлический скрежет. Косу Паулин держала в одной руке, позволяя кончику лезвия волочиться по каменному полу и оставлять за собой тонкую царапину. Из боковой галереи навстречу вышел один из советников, поспешив ей наперерез.
Остановить её он не успел. Не замедляя шага, Паулин упёрлась ладонью ему в плечо и оттеснила в сторону, даже не удостоив ответом. Советник качнулся назад, освобождая проход, а она уже толкнула створку зала и вошла внутрь, увлекая за собой сухой скрежет косы.
Теперь место перед возвышением было только для неё. На миг взгляд сам опустился к камню под ногами. Здесь уже звучал её приговор. Здесь чужие голоса ровно, без спешки решали, сколько ей осталось жить; отсюда память вытаскивала обрывки последних минут, слишком отчётливые, чтобы спутать их с дурным сном. Пальцы сильнее сомкнулись на древке косы.
Она подняла глаза на Праевидуса и пошла дальше. Острие по-прежнему волочилось следом, с сухим скрежетом разрезая гладь пола; тонкая царапина тянулась за ней через весь зал до самого возвышения.
У самых ступеней она остановилась. Скрежет косы оборвался вместе с движением; тут же мимо прошёл тот самый советник, которого Паулин оттеснила в коридоре. Не удостоив её ни словом, он поднялся на возвышение и занял свободное место у края стола, возвращая прежний порядок: Праевидус в центре, по двое скрытых капюшонами советников с каждой стороны.
— Не стоит портить пол, жрица, — сухо заметил Праевидус, опустив взгляд на тонкую борозду, протянувшуюся через зал. Затем глаза поднялись выше, неторопливо прошлись по босым ногам, ночной сорочке, растрёпанным волосам и остановились на её лице. — Впрочем, должен признать, для явления пред Синклитом ты избрала несколько неподобающий вид.
Кривоватый смешок вырвался с её губ; подбородок чуть поднялся, а взгляд сделался нарочито ленивым.
— Пошёл нахер, мразь в судейской мантии, — бросила она и, не отводя от Праевидуса глаз, сплюнула на камень у самых ступеней. — Так достаточно подобающе?
Коса качнулась в руке, и острие с новым скрежетом прочертило по полу ещё одну царапину.
Отвращение проступило на лице Праевидуса открыто; губы едва заметно дрогнули, будто сама её близость была ему неприятна.
— Ты всё такая же мерзкая дешёвка, какой была всегда. Гнилая душа, которой никогда не дойти до просветления, — произнёс он холодно и несколько раз постучал пальцами по столу. — Впрочем, звали мы тебя не для выяснения отношений.
— Выкладывай уже, что хотел, — процедила она, на миг отводя глаза в сторону. — Ещё немного, и меня вырвет от одного вида твоей рожи.
Праевидус чуть откинулся в кресле, позволяя возвышению ещё сильнее подчеркнуть разницу между ними, и посмотрел на Паулин сверху вниз.
— Около пятисот лет назад у Мордрагона была наложница, — произнёс он неторопливо, будто заранее смакуя то, к чему вёл разговор.
Одна бровь поползла вверх; раздражение в лице сменилось недоверчивой насмешкой, будто услышанное окончательно убедило её в бессмысленности визита. Косу Паулин чуть отвела в сторону и опёрлась ладонью на древко.
— Ты всерьёз вытащил меня сюда ради рассказа о том, кого Мордрагон трахал пятьсот лет назад? — спросила она, окинув Праевидуса взглядом снизу вверх. — Очень занимательно. Ещё немного, и я начну подозревать, что у Синклита закончились настоящие тайны.
Вместо ответа тот неторопливо поднял руку и повёл указательным пальцем из стороны в сторону, будто поправляя её на особенно очевидной ошибке.
— Не спеши кривляться, жрица, — произнёс Праевидус, сохраняя прежнюю невозмутимость. — Лучше вспомни, сколько лет твоему мужу.
Паулин лишь чуть сузила глаза и осталась стоять у подножия возвышения, больше не перебивая. Праевидус заметил это сразу; в лице мелькнуло довольство, слишком явное для человека, которое только что добилось от неё тишины.
— Вот и славно. Оказывается, ты всё-таки умеешь слушать, — протянул он, удобнее устраиваясь в кресле. — Видишь ли, Миорель… или Паулин, как ты там теперь себя называешь, неважно. Суть в другом: сила, которой ты так дорожишь и которую, должно быть, считаешь чем-то исключительным, вовсе не настолько уникальна.
Праевидус умолк нарочно, будто перебирал в памяти подробности, и даже отвёл взгляд в сторону, растягивая паузу ровно настолько, чтобы она стала издевательством. Пальцы лениво прошлись по краю стола, прежде чем он вновь посмотрел вниз на Паулин.
— Десять мертворождённых детей… — произнёс он задумчиво, словно вспоминал старую запись. — Одиннадцатый, надо же, выжил. Тот самый, с кем ты теперь делишь ложе. Её звали Элара. Жрица Света, рождённая в вашем жалком мире среди человеческого отребья. Вскоре она приглянулась Мордрагону и оказалась при нём уже в качестве наложницы.
Он выдержал ещё одну короткую паузу, на этот раз не скрывая удовлетворения от того, что Паулин всё ещё молчала.
— Дальше её судьба сложилась куда менее удачно. Давления она не выдержала, а мысль о том, каким может вырасти Лирхт, в котором сошлись Свет и Тьма, напугала её сильнее всего прочего. Элара бежала вместе со своим любовником. Перед исчезновением успела передать тебе свою силу, когда ты была ещё ребёнком, после чего скрылась всё в том же человеческом мире, так и не добравшись до тех царств, у которых могла бы просить защиты.
Ступени она преодолела без спешки, поднимаясь прямо к возвышению, пока между ними не осталось почти никакой дистанции. Остановившись напротив Праевидуса, Паулин чуть наклонила голову и посмотрела ему в лицо уже без прежней насмешки.
— Почему мне должно быть на это не насрать? — спросила она ровно, будто всё услышанное пока не стоило даже раздражения.
До сих пор откинувшийся в кресле, он подался вперёд, сокращая расстояние между ними до неприличного, и сцепил пальцы перед собой. Голос при этом остался ровным, отчего произнесённое звучало ещё холоднее.
— Потому что после её глупого побега Мордрагон повелел уничтожать всякого, кто принадлежит Свету, — произнёс Праевидус, не отводя от неё глаз. — Твой драгоценный супруг исполняет эту волю по сей день и принимает в казнях самое непосредственное участие. Стоит им обнаружить место, где Элара сумела приглушить свою энергию и укрыть последних выживших, ей вспорют горло вместе с остальными, а тела поднимут на копья. — Сцепленные пальцы чуть сильнее сжались. — Ты жива не потому, что оказалась особенной, жрица. Тебе всего лишь посчастливилось лечь в постель к тем, кто вершит эти казни, и стать исключением из собственных правил.
Кончик языка прошёлся из стороны в сторону по внутренней стороне щёк; взгляд скользнул мимо Праевидуса, задержавшись где-то за его плечом, будто услышанное требовало не потрясения, а лишь быстрой переоценки вещей.
— Ясно, — протянула она и снова посмотрела ему в лицо. — Ближе к сути. Что тебе нужно?
— Мне? Ничего, Миорель. — Праевидус чуть развёл сцепленные пальцы и вновь сомкнул их, сохраняя благожелательное спокойствие. — Я всего лишь открываю тебе глаза на ту грязь, которая успела к тебе прилипнуть, и настоятельно советую перестать грезить местью мне, когда рядом есть вещи куда важнее. Ты могла бы служить, наконец стать настоящей жрицей, а не жалким придатком дома Альвескардов. Заодно помочь Эларе выбраться из той норы, в которой она прячется уже пять столетий, прежде чем до неё доберутся люди Мордрагона. — Голова едва склонилась набок. — Я же, со своей стороны, подумаю о том, чтобы предоставить тебе укрытие, если однажды оно понадобится. Всё, что от тебя требуется, это вовремя выбрать правильную сторону.
Тихий смех сорвался прежде, чем она успела его сдержать; Паулин покачала головой и уже разворачивалась к ступеням.
— Какая прелесть, — вырвалось с насмешкой.
Не дожидаясь ответа, она спустилась вниз, на ходу подняла ладонь и разорвала пространство бело-золотым свечением. Портал раскрылся прямо перед ней; Паулин шагнула внутрь, и мерцающая грань тут же сомкнулась за спиной.
Портал раскрылся прямо посреди зала, врезав бело-золотое сияние в приглушённый полумрак. До её появления здесь говорили сразу несколько голосов: Лирхт стоял у длинного стола напротив Готье и Шион, чуть поодаль держались двое советников. Люси оставили сбоку, не посвящая в сам разговор; от неё требовалось другое. Если Паулин вернётся разъярённой, Люси должна была первой заговорить о них самих, о разрушенных отношениях, о сожалении и желании всё вернуть, попытаться увести её от разговора в Синклите туда, где ещё можно было рассчитывать на старую привязанность.
С появлением Паулин голоса оборвались один за другим. Она вышла из мерцающего прохода всё в той же ночной сорочке, босая, с растрёпанными после сна волосами и косой в руке; лезвие глухо коснулось пола, когда портал сомкнулся за спиной. Несколько пар глаз разом обратились к ней, но отвечать на это внимание она не спешила. Лишь перехватила древко поудобнее, наклонила голову к одному плечу, затем к другому, разминая шею под тихий хруст позвонков.
Только тогда взгляд остановился на Шион. Выпрямившись, Паулин чуть повела плечами, будто окончательно стряхивая остатки напряжения.
— Ты знала? — спросила она, не сводя с неё глаз.
Шион сглотнула, заметно напрягшись под её взглядом. Глаза ушли в сторону, но тут же вернулись обратно; оправдываться она явно не хотела, однако и лгать теперь было поздно.
— Паулин… знала, — призналась она после короткой заминки. — Только тебе и без того хватало причин сцепиться с ними со всеми. Решила, что ещё одна ничего хорошего не даст.
Та выслушала молча и лишь коротко кивнула, принимая ответ без дальнейших расспросов.
Этой паузой Люси воспользовалась отчаянно. Она быстро подошла ближе, будто боялась, что через секунду уже не решится, и слова посыпались одно за другим:
— Паулин, подожди… пожалуйста. Я знаю, что всё между нами разрушено, знаю, сколько всего было сказано и сделано, но я правда жалею. Я постоянно думаю о том, как всё было раньше. Может, мы хотя бы поговорим? Не сейчас о них, не о Синклите, просто о нас. Я не прошу сразу меня простить, я только хочу…
Ладонь резко легла ей прямо на лицо и оттолкнула назад, заставив захлебнуться остатком фразы.
— Вы сейчас серьёзно? — Паулин перевела взгляд с Люси на остальных, и голос стал неприятно спокойным. — Вместо того чтобы самим открыть рот и признать, что вы натворили, решили выставить вперёд эту дуру и заставить её давить мне на чувства? Это у вас такой план был? Я должна была расчувствоваться и забыть, зачем вообще сюда вернулась?
Не дав Люси успеть снова заговорить, Лирхт подошёл и жёстко оттеснил её в сторону плечом, освобождая пространство между собой и Паулин.
— Уйди с прохода, — бросил он, даже не посмотрев вслед, после чего остановился напротив жены.
В лице уже не осталось ни раздражения прежнего разговора, ни попытки уйти от темы; только тяжёлая сосредоточенность.
— Пойми одну важную вещь. Всё, что тебе там наговорили, не имеет к тебе никакого отношения. Это дела моего отца и… моей матери. Их прошлое, их решения, их последствия. Не твои.
Лезвие косы дважды сухо стукнуло о камень. Она посмотрела на Лирхта так, будто пыталась понять, действительно ли он верит в собственные слова.
— Стало быть, я была одной из тех, кого надлежало извести, — протянула Паулин, вновь постукивая остриём по полу. — Просто мне посчастливилось приглянуться тем, кто остальных отправлял под нож и сбрасывал в ров. Удобное исключение, ничего не скажешь.
Ладони легли ей на плечи крепче, чем требовало простое прикосновение, будто он пытался удержать на месте не тело, а сам разговор.
— Это уже не имеет никакого значения, — произнёс Лирхт жёстко, заставляя её смотреть на себя. — Ты здесь. Ты моя жена, ты носишь имя нашего дома, ты часть моей семьи. Никто не собирается причинять тебе вред. Элара же сама отреклась от всего этого. Она предала отца, бросила меня и бежала с другим, оставив после себя лишь последствия, которые пришлось разгребать остальным. Не ставь себя с ней в один ряд.
Пальцы легли на подбородок; несколько секунд она молча смотрела куда-то поверх собравшихся, перебирая услышанное. Потом резко повернула голову к Готье.
— Знаешь что, пудель… спасибо, что когда-то выкупил меня у родителей до того, как успели проявиться силы. Раньше наш брак казался мне верхом абсурда. — Паулин коротко усмехнулась. — Теперь же выходит, ты мне жизнь спас.
Готье сначала просто уставился на неё, не сразу поняв, всерьёз ли она это сказала. Осознание догнало через секунду; он согнулся от хохота, закрыл лицо ладонями и затрясся всем корпусом, тщетно пытаясь успокоиться.
Боль резко ударила в виски, и зал на миг провалился во тьму. Пальцы разжались, коса с глухим звоном упала на камень. Паулин повело в сторону; Лирхт успел подхватить её и крепко удержал возле себя. Сквозь шум крови в ушах прорезался голос Элары, чужой для всех остальных и до тошноты ясный для неё одной.
— Дитя, услышь себя, а не их. Ты знаешь, что несёшь внутри. Свет не остался бы в тебе, будь ты одной из них. Не позволяй Тьме назвать тебя своей лишь потому, что рядом с ней оказалось проще жить. Примешь её окончательно, и однажды от тебя самой ничего не останется. Помоги нам. Тех, кто ещё способен сопротивляться, почти не осталось. Ты последняя, до кого я могу достучаться.
Темнота перед глазами начала отступать так же резко, как пришла. Паулин судорожно втянула воздух, несколько раз мотнула головой, пытаясь стряхнуть остатки чужого голоса, и крепче ухватилась за Лирхта, пока пол окончательно не перестал уходить из-под ног. Он удержал её за талию и плечо, не позволяя отстраниться раньше времени.
— Что с тобой? — спросил Лирхт, всматриваясь в её лицо.
Ответить она не успела. Воздух у дальней стены внезапно почернел, словно из него вырезали кусок самого пространства. Тьма разошлась тяжёлыми складками, раскрывая проход, и разговоры в зале оборвались ещё до того, как из него показался Мордрагон.
Из тёмного разлома первым показался край тяжёлой мантии, затем высокая фигура целиком выступила в зал. Чёрная ткань ниспадала от широких плеч прямыми тяжёлыми складками, высокий жёсткий ворот поднимался почти к челюсти. Тёмные волосы свободно обрамляли лицо ровным каре, чуть задевая скулы и шею; на их фоне особенно резко проступали высокий лоб, прямой нос, жёсткая линия рта и выраженные скулы. Совершенно чёрные глаза спокойно прошлись по залу, не задерживаясь ни на ком надолго. Оба советника поднялись ещё прежде, чем проход за его спиной успел сомкнуться; стулья отъехали назад, мужчины опустились на колени и склонились перед Владыкой Тьмы до самого пола.
— Здравствуй, отец, — лениво бросил Готье, даже не потрудившись обернуться, словно явление существа, перед которым двое взрослых мужчин только что распростёрлись на камне, едва заслуживало его внимания.
Шион застыла с приоткрытыми губами, не сразу совладав с лицом; рядом Люси совсем притихла и невольно отступила на полшага. Лирхт по-прежнему удерживал Паулин возле себя, одной рукой поддерживая за талию, другой за плечо; взгляд его встретил отца без почтительности, скорее с быстро нарастающим подозрением.
— Отец, зачем ты пришёл? — спросил он прямо, чуть сильнее прижимая Паулин к себе.
Вместо ответа Владыка Тьмы неторопливо обогнул Паулин, остановившись почти вплотную с другой стороны. Поднятая ладонь встала ребром перед Лирхтом; пальцы дважды лениво качнулись в сторону, недвусмысленно предлагая сыну отойти.
— Подвинься, — произнёс он так буднично, будто Лирхт не удерживал Паулин после едва не свалившего её приступа, а просто неудачно встал у него на дороге.
Сдержав явное нежелание уступать, он всё же отступил на шаг. Взгляд сперва задержался на Паулин, проверяя, твёрдо ли она стоит на ногах, затем скользнул поверх её плеча к отцу и заметно потяжелел.
Тяжёлые ладони легли ей на плечи и неторопливо прошлись вдоль напряжённых мышц, разминая их с непривычной осторожностью. Паулин нахмурилась и вполоборота повернула к нему лицо, явно пытаясь понять, с чего вдруг он вообще взялся этим заниматься.
— Понесла, кошечка? — негромко произнёс он.
Глаза тут же расширились; она уставилась на него с таким откровенным недоумением, что на его лице мелькнула лёгкая усмешка.
— Неужели сама ещё не заметила?
Лицо у неё сразу стянулось в недовольную, почти детскую гримасу; брови сошлись, а взгляд стал растерянно-подозрительным.
— Нет… — протянула она, чуть отстраняясь и всматриваясь в него так, будто всё ещё ждала, что он усмехнётся и признается в шутке.
Вслед последовал лишь спокойный кивок; пальцы на её плечах продолжили неторопливо разминать напряжённые мышцы.
— Да, — подтвердил он с едва заметной усмешкой.
— Ужас какой… — она зажмурилась и тяжело выдохнула, уронив подбородок к груди. — Зачем ты вообще сказал мне это сейчас?
Бровь у Лирхта дёрнулась вверх, взгляд метнулся от Паулин к отцу.
— Она беременна? — спросил он.
Мордрагон медленно посмотрел в его сторону, без единого слова, с тем спокойным выражением, которым обычно удостаивают человека, задавшего особенно бессмысленный вопрос.
Лицо Готье заметно скривилось; он провёл ладонью по подбородку, переводя взгляд с Паулин на Лирхта и обратно.
— Чудесно, — протянул он с кислой насмешкой. — От меня ни разу, а с ним уже трижды. Как действительно кошка: к кому сама решила прижаться, от того и понесла.
Чёрные глаза лениво скользнули к нему, и на лице мелькнуло едва заметное раздражение.
— Помолчи, сынок, — негромко оборвал Мордрагон. — Мне сейчас меньше всего хочется слушать твоё слезливое нытьё о том, как несправедливо с тобой обошлась жизнь.
В ответ он лишь поднял обе ладони, обозначая полную капитуляцию, и опустил взгляд на стол.
— Молчу, — бросил Готье безучастно.
Порывшись в кармане, он достал скрутку, поднёс её к губам и неторопливо закурил. Первый дым ушёл в сторону тонкой струёй; сам он отвернулся от остальных, уставившись куда-то мимо стола с видом человека, который решил временно исключить себя из семейной катастрофы.
От стены отделилась Люси и, будто решившись наконец напомнить о себе, шагнула вперёд.
— Я вообще-то тоже беременна, — выпалила она, заметно напрягшись под чужими взглядами, словно ожидала хотя бы какого-то впечатления от этой новости.
Паулин не удержалась и рассмеялась вслух, запрокинув голову. За её спиной ладони Мордрагона наконец оставили плечи; вместо этого он просто обнял её сзади, притянув к себе за талию, будто происходящее окончательно перестало заслуживать чего-то, кроме спокойного наблюдения.
— И? — Мордрагон едва заметно повёл бровью. — Я в курсе.
Люси растерянно замерла, явно ожидавшая совсем иной реакции. Губы приоткрылись, взгляд заметался по собравшимся, прежде чем она снова посмотрела на него.
— Тогда… почему ей столько внимания? — выговорила она с запинкой, и в голосе уже проступила обида. — Я тоже здесь. Я тоже ношу ребёнка, но вы ведёте себя так, словно меня вообще не существует.
Тяжёлый выдох сорвался у него так, будто Люси требовала ответа на нечто бесконечно утомительное. Взгляд на миг опустился к плечу Паулин, словно даже смотреть на собеседницу было лишним усилием, и лишь потом нехотя вернулся к ней.
— Потому что мне это неинтересно, — произнёс он ровно. — Ты всерьёз решила, что я явился сюда разделить радость оттого, что мои отпрыски вздумали расплодиться?
Смех постепенно стих; Паулин перевела взгляд с Люси на Готье, задержавшись на нём с любопытством, будто решила проверить, насколько далеко простирается всеобщая радость.
— Ну что, счастлив? — спросила она, чуть склонив голову. — Ты же так хотел, чтобы от тебя наконец родили.
Тот молча опустил скрутку к краю стола и неторопливо затушил её, всё это время глядя на Паулин. На лице не мелькнуло даже попытки смягчить ответ.
— Не она.
Лицо Люси мгновенно покраснело; подбородок дёрнулся вверх, губы уже раскрылись для возмущённой реплики, но договорить ей не позволили. Лирхт резко перехватил её за плечо и дёрнул назад, заставляя остаться на месте.
— Заткнись, — бросил он холодно, даже не поворачиваясь к ней полностью. — Стой молча.
Пальцы на её талии чуть сдвинулись, а свободная рука поднялась к подбородку; Мордрагон провёл костяшками сбоку под челюстью, рассеянно почёсывая кожу. Паулин тут же подыграла, повернула голову вслед за прикосновением и потёрлась щекой о его пальцы с откровенно кошачьим удовольствием. Он посмотрел сверху на это представление, и во взгляде мелькнуло довольство, слишком спокойное для всего происходившего вокруг.
— Я правильно понял, кошечка, — произнёс он, продолжая поглаживать её под подбородком, — Элара только что решила напомнить о себе и полезла к тебе в голову?
Она лишь негромко промычала что-то утвердительное, продолжая тереться щекой о его ладонь и чуть сильнее подставляя подбородок под пальцы.
Ладонь скользнула с подбородка ей на шею и мягко легла сбоку, удерживая без нажима. Сам он чуть наклонился, приблизив лицо настолько, что их щёки почти соприкоснулись. Паулин замерла, лишь скосив на него глаза; Мордрагон сделал то же самое, и несколько мгновений они смотрели друг на друга боковым взглядом, не меняя положения.
— О чём говорила? — негромко спросил он, всё так же не отстраняясь.
Улыбка растянула её губы.
— О том, что она шлюха и глубоко сожалеет, что предала Владыку, — произнесла Паулин доверительно, всё ещё косясь на него с расстояния в пару сантиметров.
Мордрагон рассмеялся уже без всякой сдержанности, запрокинув голову; свободной рукой провёл под глазом, стирая выступившую от смеха влагу. Отступая на полшага, он задел носком лежавшую на камне косу. Смех сразу стих. Чёрные глаза опустились вниз, проследили вдоль древка до лезвия и задержались на нём.
Тьма у его ног дрогнула, тонкими лентами обвилась вокруг древка и подняла косу с пола прямо в протянутую ладонь. Паулин тут же нахмурилась, следя за ним исподлобья, но Мордрагон лишь удобнее перехватил оружие и осмотрел лезвие.
Дважды постучав по нему кончиком пальца, он чуть склонил голову набок.
— Здравствуй, Никсара, — произнёс он с совершенно серьёзным видом, после чего замолчал и даже слегка прищурился, будто действительно прислушивался к тому, что коса могла ему ответить.
— Эй, — недовольно бросила Паулин, протягивая руку.
Оружие ушло в сторону, а Мордрагон неторопливо провернул древко в ладони, разглядывая лезвие с таким видом, будто возвращать его пока вовсе не собирался.
— Не хмурься, милая. Я знаю, какую трогательную важность Никсара придаёт своему имени и как старательно велела тебе держать его при себе. — Палец снова легко стукнул по лезвию. — Я не мешал. Было даже занятно смотреть, как вы обе бережёте тайну, которой для меня никогда не существовало. Раз уж сегодня все внезапно возжелали честности, избавлю тебя ещё от одного заблуждения: коса принадлежала Эларе. Силу она отдала тебе вместе с оружием. Я лишь проявлял учтивость и позволял тебе думать, будто сумела что-то от меня скрыть.
Глаза скользнули к Лирхту, и на лице Мордрагона проступило явное удовольствие от собственной мысли.
— Хотя самое занятное даже не это, — протянул он, покачивая Никсару в руке. — Соракел твой, Никсара принадлежала твоей матери, потом эти двое каким-то образом умудрились сойтись, и появилась Симба. Какая занятная семейная преемственность.
Плечи Паулин чуть опустились, осанка невольно поплыла, и взгляд перебрался на Лирхта.
— Так вот почему тебя так выбесило появление Симбы, — сказала она, наконец складывая всё воедино.
Несколько мгновений он ещё держал Никсару у себя, будто нарочно не спешил расставаться с ней, затем развернул древко и протянул оружие рукоятью вперёд.
— Покажи Тьму, — произнёс он спокойно, не сводя с Паулин глаз.
Приняв косу, та невинно распахнула глаза и чуть склонила голову, всем видом изображая искреннее недоумение.
— Какую ещё Тьму, папенька? — протянула она. — Ты, никак, устал и забыл, что я вообще-то к другому ведомству отношусь?
Он приблизился и оглядел её с головы до ног, словно намеренно оставляя время прекратить этот спектакль. Взгляд остановился на Никсаре, затем снова поднялся к лицу.
— Паулин, — произнёс Мордрагон с подчёркнутым терпением, — я всё ещё жду.
Сдержанность Лирхта всё-таки дала трещину; он чуть подался вперёд, нахмурившись и переводя взгляд с отца на Паулин.
— О чём ты, отец? Какая ещё Тьма? — спросил он уже жёстче, явно не собираясь дальше делать вид, будто происходящее его не касается. — Что именно ты хочешь, чтобы она показала?
Мордрагон резко повернул голову в его сторону, и голос ударил по залу неожиданно громко.
— Я сказал молчать, — рявкнул он, не повышая голос второй раз и явно не собираясь объяснять больше ни слова.
Проказливо переступая короткими шагами, она приблизилась к Мордрагону, поймала его за ладонь и потянула за собой к дальнему углу, будто затеяла какую-то совершенно детскую тайну.
— Иди сюда. Спиной закрой, — велела она вполголоса, уже заводя его так, чтобы широкая фигура заслонила её от всего зала.
Он выдохнул через нос с терпением существа, которому снова приходится участвовать в чужой глупости, но послушно развернулся. За его спиной сразу стало тихо: остальные лишь переглядывались, пытаясь понять, что именно им так старательно не дают увидеть.
Оказавшись скрытой от чужих глаз, Паулин разжала пальцы. На раскрытой ладони сгустилась Тьма, плотная, живая, почти маслянистая в своём движении; тонкие чёрные нити скользнули между пальцами и вновь собрались в центре. Она молча смотрела на неё, затем подняла глаза на Мордрагона.
Убедившись в увиденном, он едва заметно ухмыльнулся; во взгляде проступило явное довольство, и ладонь снова поднялась к её щеке.
— Чудно, доченька. Ты прелесть, — произнёс Мордрагон с тихим удовлетворением.
— Почему так? — нахмурилась она, всё ещё удерживая Тьму над раскрытой ладонью.
— Потому что она была в тебе изначально, — ответил он, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Элара лишь засадила внутрь своё светлое дерьмо, а Никсара всё это время подавляла Тьму достаточно хорошо, чтобы её никто не замечал. Полагаю, коса убедила тебя молчать не только о собственном имени, но и об этом?
Тьма растаяла между пальцами, однако Паулин тут же чуть прищурилась, словно вспомнила ещё одну деталь.
— Ноксиллу тоже показать?
На этот раз Мордрагон кивнул сразу. За его спиной почти одновременно оживились оба брата; Готье выпрямился, перестав изображать скучающего наблюдателя, а Лирхт шагнул ближе, окончательно утратив остатки терпения.
— Что это значит? — резко потребовал он, глядя поверх плеча отца на Паулин. — Что за Ноксилла?
Пальцы прошлись по волосам у виска; ещё секунду она пряталась за плечом Мордрагона, потом всё-таки выглянула сбоку и встретилась с Лирхтом глазами. Выдержать этот взгляд удалось недолго.
— Тут есть одна маленькая подробность, — протянула Паулин, уводя глаза куда-то в сторону. — Симба ведь не просто аватар. У неё есть ещё одна форма. Оружие. Я назвала её Ноксиллой.
Лирхт замер так резко, будто не сразу поверил, что расслышал правильно; затем лицо у него потемнело, а голос сорвался уже без всякой попытки держать себя в руках.
— Ты совсем охренела? — рявкнул он, шагнув ближе. — Мне, значит, по-твоему, знать об этом необязательно было?
Плечи поднялись и тяжело опустились вместе с выдохом; теперь Паулин посмотрела на него прямо, уже без прежней неловкости.
— По-моему, всё честно, — отозвалась она. — Расскажи ты мне сегодня всё сам, до того как я ушла в Синклит, я бы рассказала про Ноксиллу. Однако, раз уж мы оба решили придержать кое-что при себе, не вижу, почему виноватой внезапно должна оказаться только я.
Ещё немного она смотрела на Лирхта, потом лишь махнула рукой, оставляя спор висеть в воздухе. Никсара рассыпалась в бело-золотом мерцании и исчезла; освободившуюся ладонь Паулин тут же вскинула перед собой. Между пальцами потянулись тонкие нити Света и Тьмы, стягиваясь к запястью, и постепенно оформились в раскрытый чёрный веер с золотыми рёбрами. Ноксилла удобно легла в руку, будто и не возникала мгновение назад из пустоты. Паулин пару раз обмахнулась ею, но Мордрагон почти сразу перехватил её за запястье и поднял ладонь выше. Повернув кисть сначала в одну сторону, затем в другую, он с явным интересом проследил, как по лезвиям перекатываются обе силы.
— Лирхт тоже сможет Ноксиллой управлять? — спросила она, не мешая ему рассматривать оружие.
— Сможет, — отозвался тот, не отрывая взгляда от веера. Большой палец чуть сдвинул её запястье, меняя угол. — Не так свободно, как ты. Свет он не обуздал, потому половина её природы для него останется чужой. Тем не менее Ноксилла вышла из вас обоих. Тьму она в нём узнает и через неё подчинится. Не полностью, разумеется, но достаточно, чтобы пользоваться ею.
Веер дрогнул в поднятой ладони, золотые рёбра рассыпались светом, тёмные лезвия растаяли следом, и на их месте почти сразу проступила Симба. Она возникла рядом с Паулин уже с улыбкой во весь рот и первым делом уставилась на Мордрагона так, будто именно его решения ждала последние несколько столетий.
— Наконец-то можно перестать изображать семейную тайну, — протянула она с явным удовольствием и почтительно склонила голову ровно настолько, чтобы поклон выглядел издёвкой. — Благодарю, великодушный Владыка Тьмы. Не каждый день кто-то столь милостиво разрешает мне существовать открыто.
Выпрямившись, Симба ещё шире улыбнулась ему и добавила уже совсем невинно:
— Я уж думала, придётся и дальше делать вид, будто меня нет, пока эти двое по очереди скрывают друг от друга половину собственной жизни.
Пару секунд Мордрагон смотрел на Симбу с тем выражением, с каким обычно замечают особенно разговорчивую блоху на рукаве. Бровь едва поднялась.
— Пожалуйста, — произнёс он без всякого интереса, будто великодушно разрешил ей закончить представление.
Взгляд сразу вернулся к Паулин; всё остальное вновь перестало существовать для него сколько-нибудь серьёзно.
— Впрочем, это всё забавные мелочи, — добавил он уже спокойнее. — Я явился сюда не ради кос, вееров и ваших семейных секретов.
Паулин шумно выдохнула, на миг прикрыв глаза.
— Я уже поняла, что ты пришёл не ради этого, — произнесла она, снова посмотрев на него. — Чего ты хочешь?
Он выпрямился, и прежняя рассеянная насмешливость чуть отступила.
— Элару, — произнёс Мордрагон, глядя на неё сверху вниз. — Найдёшь мне её?
Лёгкая усмешка тронула лицо Паулин; она покосилась в сторону Лирхта, затем снова подняла глаза на Владыку.
— Разве этим не должен заниматься твой сын? — сказала она. — Кстати, а почему ты сам её не найдёшь? Неужели для тебя это вообще проблема?
— Кошечка, проблемы здесь нет никакой, — отозвался он с почти ленивым спокойствием. — Возьмись я за это сам, она оказалась бы передо мной через несколько минут. Мне просто неинтересно. Куда приятнее будет посмотреть, как её найдёт кто-нибудь другой и притащит ко мне, лишив даже последней иллюзии, будто она всё ещё умеет прятаться. — Чёрный взгляд скользнул к Лирхту, и в нём мелькнула насмешка. — Признаться, я долго надеялся, что блудную мать отыщет собственный сын. Было бы красиво. Только, как видишь, сколько бы он ни пыхтел, толку пока немного. Так что эту надежду я уже почти оставил.
Покачнувшись с пятки на носок, она довольно зажмурилась и вдруг притянула Симбу к себе. Та охотно обмякла в её руках, сразу устроившись удобнее; Паулин провела ладонью по волосам, несколько раз медленно погладила по голове и лишь потом снова посмотрела на Мордрагона.
— Допустим, найду, — протянула она, продолжая перебирать пальцами волосы Симбы. — Только какой мне с этого прок, папенька? Нализывать тебе, как твои дерьмоеды-советники, желания что-то нет. Вот если бы кто-нибудь, к примеру, помог мне хорошенько отпинать Праевидуса… я была бы совершенно счастлива.
Улыбка на лице Мордрагона стала заметнее; он чуть склонил голову, разглядывая её с откровенным интересом, словно торг забавлял его куда больше самой просьбы.
— Торгуешься со мной? — спросил он негромко, и в голосе прозвучало скорее довольство, чем упрёк.
Симба так и осталась уютно прижатой к ней боком, когда Паулин демонстративно потупила взгляд и сложила ладони перед грудью, изображая покорность с таким усердием, что всерьёз принять её было невозможно.
— О великий Владыка Царства Тьмы, не вели казнить подданную твою, окаянную и неразумную женщину, за подобную дерзость, — проговорила она благоговейно, затем подняла на него глаза. — Однако ежели сочтёшь меня достойной столь великой милости и поможешь отпинать Праевидуса, клянусь служить тебе верой и правдой… пока не передумаю.
Оба советника едва заметно передёрнулись. Один уже подался вперёд, явно собираясь напомнить, кому именно Паулин только что пообещала «служить, пока не передумает», второй повернул к ней лицо с таким возмущением, будто услышал личное святотатство. Однако вступиться за достоинство Владыки они не успели.
Смех Мордрагона раскатился по залу прежде, чем прозвучало хоть слово. Он запрокинул голову и расхохотался в голос, совершенно не скрывая удовольствия, затем снова посмотрел на Паулин и, всё ещё посмеиваясь, повторил:
— Пока не передумаю… — протянул он, словно особенно смакуя эту часть клятвы. — Вот это, по крайней мере, звучит правдоподобно.
Уперев локоть в край стола, Готье прижал ладонь ко лбу и уставился куда-то перед собой с выражением человека, которому происходящее начинало причинять физические страдания.
— Какой кошмар… — сказал он, не поднимая глаз. — Попробуй кто-нибудь из нас пошутить с тобой подобным образом, уже валялись бы пластом после встречи с Тьмой.
Чёрный взгляд скользнул к нему с невозмутимым удовольствием.
— Всё верно, сынок, — подтвердил Мордрагон. — Вы же не моя любимая невестка.
Люси дёрнулась так заметно, словно фраза предназначалась именно ей. Лицо вспыхнуло, губы сжались, но после недавнего приказа Лирхта она всё же удержалась и промолчала.
Мордрагон тем временем изобразил глубокую задумчивость, проведя пальцами по подбородку, будто предложение Паулин действительно требовало серьёзного государственного решения.
— Сойдёт, — постановил он наконец и благосклонно кивнул ей. — Я согласен. Так уж и быть, постою рядом, пока ты будешь объяснять Синклиту, в чём именно они ошибались. Сам пачкать руки не стану, не обольщайся. — В глазах мелькнуло явное удовольствие от собственного решения. — Зато моральную поддержку обеспечу. Думаю, моего присутствия им будет вполне достаточно, чтобы проникнуться важностью твоих доводов.
Воодушевившись достигнутой сделкой, она вдруг отстранила от себя Симбу обеими ладонями. Та сразу насупилась, недовольно выпятив губы, но Паулин уже шагнула к Мордрагону и остановилась вплотную. Приподнявшись на носочки, потянулась к нему; он без лишних вопросов наклонился навстречу, и короткий поцелуй пришёлся в щёку.
— Внучку смотреть пойдёшь? — спросила она, опускаясь обратно на пятки.
Тяжёлый выдох прозвучал так, будто после Синклита, семейных тайн и торгов это предложение окончательно добивало его терпение. И всё же Мордрагон склонил голову к ней с привычной снисходительностью.
— Пойдём, кошечка. Посмотрим на твоего котёнка, — протянул он с покорностью. — Всё равно я пока собираюсь здесь подзадержаться.
Мордрагон чуть отвёл руку и подставил ей согнутый локоть. Паулин сразу обхватила его руку обеими ладонями и прижалась сбоку, устроив голову у плеча, на верхней части руки. До самого плеча она всё равно не дотягивалась, поэтому жест получился не столько церемонным, сколько почти детским.
Так они и вышли из зала: высокая чёрная фигура Владыки и маленькая Паулин, повисшая у него на руке без всякого намерения соблюдать приличествующую дистанцию.
Створки за ними сомкнулись, и сначала никто в зале не произнёс ни слова. Лирхт постоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, затем развернулся к ближайшей стене, упёрся в неё обеими ладонями и опустил между ними голову. Лоб с глухим стуком коснулся камня.
К вечеру дом заметно притих. Паулин устроилась на краю кушетки, раскачивая ногами над полом, и молча наблюдала за Готье у рабочего стола. В свете ламп поблёскивали флаконы и металл инструментов; он откупорил один из сосудов, набрал Паурель в шприц и поднял его на уровень глаз, проверяя дозу.
Пятка ещё раз легко задела край кушетки. На кончике иглы собралась прозрачная капля, и только тогда Готье опустил руку и повернулся к ней.
Подойдя вплотную, он придержал шприц двумя пальцами. Паулин откинула голову в сторону и убрала волосы с шеи, перекинув их через другое плечо. Холод металла коснулся кожи, следом вошла игла, и поршень начал медленно опускаться под его большим пальцем.
— Скажи, Готье, — спросила она, не меняя положения и наблюдая за ним краем глаза. — Почему ты всё время так мелко берёшь?
Не сразу уловив смысл вопроса, он посмотрел на неё внимательнее, продолжая вдавливать поршень. Когда шприц опустел, игла вышла из кожи, а Паулин почти сразу прикрыла глаза и с довольным выдохом откинула голову назад; звук на выдохе сорвался почти в стон, пока знакомое тепло расползалось по телу.
— Баланда, конечно, дерьмовая, — протянула она, приходя в себя и проводя пальцами по месту укола. — Однако ощущение ты к ней подмешал славное.
Выпрямившись, она упёрлась ладонями в край кушетки и посмотрела на Готье уже куда внимательнее.
— Я говорю о другом. Возишься со мной, с отдельными телами, с какими-то жалкими опытами, хотя в теории способен поднимать мёртвых и заставлять их слушаться. Представь, какая прелесть: сидишь себе в кресле, даже задницу поднимать не надо, а вокруг дохлые твари исполняют всё, что ты велишь. — В глазах мелькнуло озорство. — Отец бы тобой наконец загордился. Возможно.
Хмыкнув, он шагнул ближе и остановился прямо перед ней, уперев ладони в кушетку по обе стороны от её бёдер. Взгляд при этом ушёл в сторону, будто предложение требовало не размышления, а лишь вежливого признания очевидного.
— Идея здравая, — прозвучало с разочарованием. — Мне даже лестно, что ты наконец оценила мою работу по достоинству. Только я всё-таки не идиот и успел додуматься до этого без посторонней помощи. Есть один нюанс, любовь моя: состав в первую очередь рассчитан на живое тело. Мёртвых я поднимать могу, это верно, но ненадолго. Настолько ненадолго, что затраченные на них вещества, время и силы даже окупиться не успевают.
Пальцы вдруг сомкнулись на его рубашке у груди и потянули ближе. Паулин уже собиралась что-то добавить, но взгляд случайно зацепился за часы на стене за его плечом; выражение лица тут же переменилось.
— Беда, пудель. Нам пора к ужину, — протянула она, отпуская ткань. — Опаздывать сегодня совсем неприлично. Сам Владыка почтил дом своим присутствием.
Напоследок пальцы мягко зажали ему нос, без боли, лишь на пару секунд, превращая серьёзный разговор в очередную издёвку.
— Поговорим об этом позже, хорошо?
Интерес на лице Готье стал заметнее; он чуть подался вперёд, провожая её взглядом уже без прежней ленцы.
— Постой, — окликнул он, прищурившись. — Ты ведь не ради праздного любопытства полезла ко мне с разговором о мертвецах. Что именно ты задумала?
У самой двери Паулин уже держалась за ручку; на его вопрос лишь коротко махнула свободной рукой через плечо, не оборачиваясь до конца.
— Всё потом, драгоценный мой, — бросила она с лёгкой улыбкой. — Потерпи немного и не порть мне удовольствие рассказывать самой.
Уже в коридоре она замедлилась, на ходу задумавшись о чём-то своём, и вместо столовой свернула к собственным покоям. Задержалась там ненадолго, однако к ужину всё равно явилась последней.
Столовую к приходу Мордрагона вылизали до блеска. Серебро отражало огонь свечей, на длинном столе теснились лучшие блюда, какие только нашлись в доме, а привычный порядок мест пришлось изменить: Лирхт теперь сидел вместе с остальными, уступив главное место стола отцу. В дверях показалась растрёпанная Паулин; внутрь она сперва лишь осторожно заглянула, словно проверяя, насколько тяжким окажется преступление против семейного этикета.
— Темнейшее величество, прости меня ради бога, я задержалась, — невинно произнесла она, придерживаясь за створку.
На слове «бога» Мордрагон выразительно цокнул языком и медленно поднял на неё глаза.
— Как невоспитанно, — заметил он с неодобрением, выдержав короткую паузу. — Так уж и быть, проходи.
Войдя наконец в столовую, она сразу собрала на себе все взгляды. Платье, наскоро сшитое собственными руками, выглядело вызывающе нелепо: одна половина была бело-золотой, другая чёрно-красной, швы местами заметно тянули ткань, подол уходил чуть вбок, а линия на груди явно жила по собственным законам. Судя по довольному лицу Паулин, ни один из этих недостатков её совершенно не беспокоил.
Она остановилась так, чтобы Мордрагон мог рассмотреть творение целиком, чуть развела руки и покрутилась на месте.
— Ну как, папенька? — спросила она с явной гордостью. — Симба сказала, лучше наряда и придумать нельзя.
Он окинул её неторопливым взглядом с головы до ног, задержавшись на особенно кривом шве у талии.
— Весьма затейливо, доченька, — произнёс он с невозмутимой серьёзностью, хотя в глазах уже мелькала насмешка. — Подобного наряда я и впрямь прежде не встречал.
Стул резко отъехал назад, скрипнув ножками по полу. Лирхт вскочил так стремительно, будто вид платья нанёс ему личное оскорбление; взгляд прошёлся по бело-золотой и чёрно-красной половинам, задержался на перекошенных швах, и лицо окончательно помрачнело.
— Сними это дерьмо немедленно, — потребовал он, уже даже не пытаясь скрыть отвращение. — Это отвратительно.
Разочарованный выдох вырвался у неё так искренне, будто Лирхт только что лишил её любимого наряда. Плечи поникли, взгляд скользнул по собственному творению напоследок.
— Ладно… раз тебе настолько противно, — протянула она с тихой обидой и тут же потянулась к застёжкам, начиная стаскивать платье прямо посреди столовой, без малейшей мысли о том, что присутствующие могут иметь что-то против.
Стул снова дёрнулся по полу. Лирхт резко шагнул к ней и перехватил за запястье прежде, чем она успела далеко продвинуться в исполнении его требования.
— Сука, Паулин, не здесь! — процедил он, с силой возвращая ткань на место и оглядывая стол так, словно теперь уже ему приходилось спасать остатки семейного достоинства.
Сцепив пальцы перед собой, Мордрагон устроил локти на столе и посмотрел на сына поверх рук с ленивым укором, словно наблюдал за особенно неудачной попыткой воспитания.
— Сынок, прекрати обижать мою невестку, — произнёс он с наставлением. — Она и без того в положении, а ты стоишь над душой, кричишь, ещё и платье снять заставляешь. Зачем так давить на бедную женщину?
Пользуясь неожиданно приобретённой защитой, Паулин тут же выдернула запястье из пальцев Лирхта и сделала пару шагов в сторону. Мордрагон молча протянул ей ладонь; она вложила в неё свою, позволила подтянуть ближе и без всяких церемоний устроилась у него на коленях. Обернувшись через плечо, Паулин нашла взглядом мужа и демонстративно показала ему язык, уже совершенно довольная новой расстановкой сил.
Усталое недоумение легло на лицо Лирхта; взгляд задержался сперва на Паулин, уютно устроившейся на чужих коленях, затем поднялся к отцу.
— Отец, мне кажется, именно ты когда-то учил нас, что женщина должна быть покорна мужчине. Верно? — спросил он сухо, словно ещё надеялся обнаружить в происходящем хоть какую-то последовательность.
Чёрные глаза опустились к Паулин; Мордрагон оглядел её с откровенным довольством и только после этого снова посмотрел на сына.
— Верно, — невозмутимо подтвердил он. — Только я не виноват, сынок, что в искусстве подчинения ты оказался совершенно бездарен.
Вернувшись к своему месту, Лирхт тяжело опустился на стул и откинулся на спинку, всем видом показывая, что дальнейшее участие в этом семейном спектакле считает ниже собственного достоинства.
— Попробуй сам, — бросил он отцу с усталой сухостью. — Я умываю руки.
Глаза Мордрагона снова опустились к Паулин, всё ещё сидевшей у него на коленях.
— Кошечка хочет, чтобы её подчинили? — спросил Мордрагон с образцовой серьёзностью.
Та сразу замотала головой, прижимаясь к нему чуть плотнее.
— Тогда не будем этого делать, — невозмутимо заключил он, будто только что разрешил сложнейший семейный спор.
Сбоку раздался короткий смешок. Готье откинулся на спинку стула, глядя то на Лирхта, то на совершенно довольную Паулин у Мордрагона на коленях.
— Как всё просто, оказывается, — протянул он, уже не скрывая насмешки. — Столько лет стараний, а надо было всего лишь спросить, хочет ли она подчиняться.
Услышав Готье, она сразу переключила внимание на него и заёрзала, устраиваясь поудобнее: сдвинулась ближе к Мордрагону и уселась уже прямо посередине, почти вплотную к нему. Тот опустил взгляд, молча посмотрел, куда именно она в итоге пристроилась, слегка приподнял бровь и, видимо решив не придавать этому значения, больше никак не отреагировал.
Устроившись окончательно, она вынесла руки вперёд и опёрлась локтями о край стола.
— Ну что, сестричка, — разочарованно выдохнула она, чуть склонив голову и подперев подбородок ладонью. — Каково это?
Люси опустила взгляд к тарелке и, будто нарочно заняв руки, принялась аккуратно разделять мясо ножом и вилкой на небольшие куски. Лезвие несколько раз прошлось по одному и тому же месту, прежде чем она всё-таки подняла глаза.
— Что именно? — спросила она с заметной настороженностью, придерживая вилкой очередной кусок. — Я не понимаю, о чём ты.
— Ну… — протянула она, чуть качнувшись вперёд и не сводя с Люси глаз. — Каково это: один раз оказаться у Готье в постели, да и то не потому, что он тебя захотел, а только чтобы насолить мне, потом забеременеть и всерьёз надеяться, что теперь-то он тебя полюбит?
К щекам Люси мгновенно прилила краска; пальцы сильнее стиснули приборы, нож с неприятным скрежетом прошёлся по тарелке. Она вскинула голову, уже не скрывая злости.
— Готье, скажи хоть что-нибудь, — выпалила она, бросив на него требовательный взгляд. — Пусть она сейчас же прекратит.
Тот поднял ладонь, останавливая её прежде, чем последует что-то ещё, и даже не сразу оторвался от своей тарелки.
— Мне насрать, Люси, — произнёс он с раздражением. — Пусть говорит что хочет. Я лишь надеюсь, что она наконец перейдёт какую-нибудь особенно удачную грань и её впечатает Тьмой в стену. Тогда хотя бы ужин станет интереснее.
Пальцы Мордрагона неторопливо сомкнулись на ножке бокала; он поднёс вино к губам и сделал небольшой глоток, с явным удовольствием наблюдая за происходящим поверх края стекла. Стоило ему поставить бокал обратно, как Паулин без всякого стеснения протянула руку к его тарелке, стащила кусок мяса и отправила в рот.
— Я серьёзно, Люси, — проговорила она, продолжая жевать и потому выговаривая слова чуть глуше обычного. — Ты же такую трогательную тираду в зале выдала, я даже прониклась. Искренне тебе сочувствую. — Она проглотила и, будто предлагая самое разумное решение на свете, слегка качнула головой. — Слушай, может, ну её, а? Эту беременность.
Стекло в руке Готье хрустнуло раньше, чем кто-либо успел ответить. Тонкая трещина разбежалась по чаше бокала; он дёрнулся с места так резко, что стул отлетел назад, и впился в Паулин потемневшим взглядом.
— Закрой свой рот, тварь, — процедил он, сжимая повреждённый бокал ещё сильнее. — Даже не думай снова пытаться провернуть это со мной. Не смей.
На вспышку Готье она даже не обернулась. Всё внимание осталось на Люси, будто треснувшего бокала и сорвавшегося с места мужчины вовсе не существовало.
— Сестричка, он ведь тебя совсем не ценит, — произнесла Паулин ласково. — Он вообще никого не ценит и никого не любит. Не обманывай себя хотя бы в этом. Ребёнок ничего не изменит; ему и до него будет столько же дела, сколько сейчас до тебя. Поверь мне, дорогая, я слишком хорошо знаю, как он умеет желать то, что считает своим, и как мало это имеет общего с любовью.
Пальцы тем временем забрались в карман платья и после недолгих поисков извлекли небольшой флакон. Она поставила его на стол и лёгким толчком отправила по гладкой поверхности; стекло прокатилось между блюдами и остановилось неподалёку от руки Люси.
— Мы с Шион кое-что для тебя приготовили, — добавила Паулин, проследив за флаконом взглядом. — Это может помочь. Не спеши кривиться, никто тебе ничего в глотку не льёт. Просто подумай. Хотя бы один раз не о нём, а о себе.
С губ Готье сорвался короткий смешок. Он посмотрел сначала на Паулин, будто вся затея казалась ему заранее обречённой, затем перевёл взгляд на Люси и остановился на флаконе перед ней. В лице не было ни тревоги, ни сомнения, только спокойная уверенность человека, слишком хорошо знающего, насколько крепко она за него держится.
Пальцы Люси так и остались возле флакона. Она молча смотрела на него, потом с отчаянием подняла глаза на Готье, словно всё остальное за столом перестало иметь значение.
— Готье… ты любишь меня? — спросила она, и голос прозвучал тише прежнего, уже без злости, почти с болезненной надеждой на единственный ответ, который всё ещё мог вернуть ей почву под ногами.
Паулин продержалась ровно до конца вопроса. Смех вырвался сразу, громкий, совершенно неприличный; она согнулась над столом и захлопала ладонью по столешнице, уже не пытаясь ни остановиться, ни хотя бы придать происходящему видимость приличия.
Молчание затянулось. Готье продолжал смотреть на Люси, и чем дольше она ждала, тем заметнее становилось раздражение в его лице. Ответа всё равно не последовало; лишь пальцы сильнее стиснули треснувший бокал, а взгляд скользнул к флакону на столе.
— Довольно, Люси, — наконец бросил он, уже явно теряя терпение. — Разбей эту мерзость и прекрати задавать вопросы, ответы на которые тебе и так известны.
Слёзы блеснули у Люси на глазах одновременно со вспыхнувшей злостью. Она резко схватила флакон, сорвала пробку и уже поднесла его ближе, когда Готье дёрнулся вперёд. Удар пришёлся в руку; стекло вылетело из пальцев и разбилось о камень, расплескав содержимое по полу. Люси качнулась вслед за движением, не удержалась и упала на колени.
Не дав ей подняться, он с яростью пнул её в спину, заставив снова податься вперёд, затем намотал волосы на кулак и рванул вверх. Голова Люси запрокинулась, по щекам уже текли слёзы, а его лицо только сильнее исказилось от ярости.
— Ты осмелилась на это? — процедил он, приподнимая её за волосы. — Ты? Ничтожество.
— Ненавижу тебя! — провизжала Люси, дёрнувшись в его руке и уже не пытаясь сдерживать слёз.
Со стороны стола тут же раздались нарочито восторженные хлопки. Паулин свела ладони ещё раз, глядя на Готье с таким восхищением, будто перед ней только что завершили особенно удачный спектакль.
— Маэстро алхимии, вы неподражаемы, — протянула она. — Не перестаю дивиться вашему редчайшему дару внушать ненависть каждой женщине, имевшей несчастье выйти из дома Ленц.
Усмешка Готье стала почти самодовольной, будто аплодисменты Паулин он и вправду принял за должное. Всё ещё удерживая Люси за волосы, он ещё раз пнул её в бок и заставил поднять лицо к себе.
— Если узнаю, что ты всё-таки провернула это у меня за спиной, — произнёс он негромко, сжав пальцы в её волосах сильнее, — сверну тебе шею в тот же миг.
Пальцы Готье наконец разжались, выпуская волосы Люси. Она осела ниже, упёрлась ладонью в пол и попыталась отдышаться; вдохи выходили рваными, плечи мелко дрожали. За столом Паулин тут же приподнялась, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть её из-за края столешницы, но рука Мордрагона легла поперёк талии и без всякого усилия потянула обратно.
— Сиди, — бросил он спокойно, возвращая её на место прежде, чем она успела окончательно привстать.
Подперев щёку ладонью, она снова посмотрела на Люси уже без насмешки, будто решила наконец объяснить то, что та упорно не желала замечать.
— Я всего лишь хотела показать тебе, сестричка, из каких помоев слеплен этот нелюдь, — выдохнула Паулин, глядя глазами в сторону Готье. — Ты ведь понимаешь, что после родов матерью тебе позволят побыть разве что по названию? Ребёнка заберут кормилицы, няньки, служанки, и расти он будет где-нибудь подальше от тебя, пока ты станешь сидеть и ждать, когда пудель соизволит вспомнить о твоём существовании. В лучшем случае будешь рассчитывать на его милость, чтобы тебе иногда позволяли собственного ребёнка увидеть.
Резко дёрнувшись, Люси попыталась подняться, но тут же согнулась и прижала ладонь к животу. Лицо исказилось, сквозь зубы вырвалось болезненное шипение; несколько тяжёлых вдохов она простояла так, пережидая спазм, а когда отпустило, выпрямилась уже вся дрожа от злости.
— Что это вообще значит?! — голос сорвался близко к визгу, взгляд метнулся к Паулин. — Ты издеваешься надо мной, да? Тебе нравится всё это мне рассказывать? Получаешь удовольствие? У тебя почему-то никто ребёнка не отнял! Она постоянно с тобой!
Несколько лёгких ударов ногтем пришлись по бокалу Мордрагона, оставленному на столе. Паулин задумчиво посмотрела на стекло, затем подняла глаза на Люси.
— Удивительно, сколько для меня сделали исключений, не правда ли? — произнесла она невинно, ещё раз тихо звякнув ногтем о край бокала.
Почти вслепую Люси ухватилась за рукав Готье и стиснула ткань пальцами, словно только в нём ещё оставалась возможность опровергнуть услышанное. Тот сразу опустил взгляд на её руку с явной брезгливостью, но она не отпустила, подняв к нему мокрое от слёз лицо.
— Скажи, что это ложь, — выдохнула она, запинаясь от злости и отчаяния. — Очередная её провокация. Скажи, что ты не станешь отнимать у меня ребёнка. Скажи хоть что-нибудь, Готье.
Резким движением он выдернул рукав из её пальцев и машинально разгладил смятую ткань, будто это беспокоило его куда больше самой просьбы.
— Она сказала всё по существу, Люси, — произнёс он холодно, наконец встретившись с ней взглядом. — Не понимаю, зачем ты требуешь от меня красивой лжи только потому, что правда тебе не понравилась.
Люси застыла, будто смысл ответа дошёл до неё не сразу, затем резко развернулась к двери.
— Пудель, — окликнула Паулин ей вслед, но смотрела уже на Готье. — Скажи, если бы я тебе родила, ты бы тоже отнял у меня ребёнка?
Тот нарочно задержался с ответом, словно действительно обдумывал вопрос, и даже чуть склонил голову.
— Я бы подумал.
Бровь Паулин вопросительно поползла вверх.
— Разумеется, нет, любовь моя, — добавил он с ленивым удовольствием, будто только что поправил очевидное недоразумение.
У самой двери Люси остановилась. Спина напряглась, пальцы стиснули ручку; короткое мгновение она просто стояла, слушая оставшуюся тишину за собой, после чего рванула створку и выбежала из столовой.
Пальцы Мордрагона поднялись к вискам и медленно прошлись по ним, словно визг Люси успел отозваться вполне настоящей головной болью.
— Как же славно, что эта визгливая девка наконец ушла, — произнёс он с явным облегчением, провожая закрывшуюся дверь взглядом. — Ещё немного, и я бы сам вышвырнул её отсюда Тьмой.
Остатки веселья с её лица сошли неожиданно быстро. Оттолкнувшись от стола, она повернулась к Мордрагону и сначала молча разглядывала его, уже без прежней игры; во взгляде проступила тихая, непривычная печаль.
— Как ты думаешь… — начала Паулин негромко, чуть нахмурившись. — Если бог действительно существует, почему он не помогает, когда нам так больно? Почему просто смотрит и не наказывает тех, кто эту боль причиняет?
Тяжёлый выдох сорвался у него беззвучно; взгляд на время ушёл в сторону, задержавшись на огнях свечей, прежде чем вновь вернуться к ней.
— Его нет, Паулин, — произнёс Мордрагон спокойно, без насмешки. — Однако допустим на миг, что есть. С какой стати ему всякий раз склоняться над человеком, едва тому станет больно, либо карать каждого, кто эту боль причинил? Слишком частая милость развращает не хуже безнаказанности. Страждущий, уверенный, что за его спиной непременно явится высшая сила, со временем разучится стоять сам; виновный же, если кара будет настигать его прежде, чем мир вынесет ему собственный приговор, лишится отведённого ему места и своей роли в порядке вещей. Тогда ни сила, ни слабость, ни выбор уже ничего не будут значить. Каждый должен нести ответ за содеянное сам и сам же учиться жить с тем, что ему причинили. — Он чуть склонил голову, внимательно всматриваясь в её лицо. — Такова природа, кошечка. Жестокая лишь для тех, кто всё ещё ждёт от неё справедливости.
Серьёзность не ушла сразу. Паулин сидела неподвижно, глядя куда-то в стол, словно продолжала прокручивать услышанное уже без всякого отношения к ужину, Люси или Готье.
— Всё, — объявил Мордрагон, обводя остальных скучающим взглядом. — Ужин окончен. Проваливайте отсюда, и желательно побыстрее.
Шорох отодвигаемых стульев вернул её к происходящему. Паулин моргнула, будто вынырнула из собственных мыслей, и уже подалась вперёд, собираясь встать, но рука снова удержала её на месте.
— Кошечка, — напомнил он невозмутимо, чуть сильнее притягивая обратно. — Я же сказал: сиди.
Последние стулья отъехали от стола, разговор окончательно распался, и собравшиеся потянулись к выходу. Лирхт задержался дольше остальных; уже у двери обернулся через плечо и посмотрел на отца с тем тяжёлым недоумением, которое не требовало ни единого слова.
Мордрагон встретил этот взгляд без малейшего желания что-либо объяснять.
— Прочь, — бросил он недовольно, коротко указав подбородком на дверь.
Лирхт шумно выдохнул через нос, ещё секунду постоял на месте, затем всё-таки отвернулся и вышел вслед за остальными.
Столовая быстро опустела; затихли шаги в коридоре, створки сомкнулись, и после недавнего шума тишина показалась непривычной. Паулин осталась у него на коленях, всё ещё не до конца понимая, зачем он удержал её здесь. Взгляд снова ушёл куда-то к столешнице, и прежняя задумчивость вернулась на лицо, будто вопрос о боге так и не отпустил её.
Пальцы Мордрагона поднялись к её виску, затем мягко прошлись за ухом, почёсывая кожу.
— Что же ты так пригрустнула, доченька? — спросил он негромко, продолжая гладить за ухом. — Может, хочешь немного повеселиться?
Взгляд у неё сразу прояснился; Паулин чуть повернула голову, всматриваясь в него уже с явным недоумением.
— Ты предлагаешь мне…
— Нет, — оборвал Мордрагон прежде, чем она успела договорить. Пальцы сошлись у переносицы, которую он с раздражением потёр, на миг прикрыв глаза. — Не это, распутная ты женщина.
Ухмылка сразу растянула её губы; взгляд стал откровенно лукавым, будто именно такого раздражения она и добивалась.
— Жаль, — протянула Паулин, с удовольствием наблюдая за его лицом, а затем невинно добавила: — Шучу.
Сдержаться Мордрагон уже не смог. Плечи заходили от смеха, голова склонилась, и привычная холодная невозмутимость наконец дала трещину. Отсмеявшись, он снова посмотрел на неё сверху вниз и неторопливо провёл пальцами возле уха.
— Об этом, кошечка, мы ещё поговорим, — произнёс он с явным довольством, будто вовсе не собирался оставлять её шутку без последствий.
Недопитый бокал снова оказался у него в руке. Мордрагон неспешно провернул стекло между пальцами, наблюдая, как вино оставляет на стенках тёмный след, и только потом поднял взгляд на Паулин.
— Я хочу, чтобы ты сама воззвала к Эларе, — произнёс он спокойно. — Тем же путём, каким она сегодня явилась к тебе. Скажи, что одумалась, что желаешь помочь и более не намерена противиться своему предназначению. Уверь её, будто служение Свету для тебя превыше всего остального. — Бокал чуть качнулся в его пальцах. — Думаю, она очень захочет в это поверить.
В глазах сразу вспыхнул живой интерес; рот чуть приоткрылся, а недавняя задумчивость исчезла так быстро, будто ей предложили не заманить беглянку в ловушку, а затеять особенно удачную шалость.
— Звучит очень весело, папенька, — протянула она, уже явно загоревшись этой мыслью.
Тут же придвинувшись ближе, Паулин прильнула щекой к его груди и положила рядом ладонь, затихая уже совсем иначе. Взгляд рассеялся, перестав цепляться за столовую; дыхание выровнялось, всё внимание медленно ушло внутрь, к тому едва уловимому следу, по которому днём сумела пройти Элара.
Тело постепенно обмякло у него на груди, дыхание стало глубже и ровнее, словно Паулин и впрямь задремала прямо за столом. Веки сомкнулись, но под тонкой кожей заметно двигались зрачки; пальцы на груди Мордрагона изредка вздрагивали, будто нащупывали нечто далеко за пределами комнаты. Голова чуть дёрнулась, губы приоткрылись, и голос прозвучал тихо, сонно, обращённый уже не к тому, кто держал её на коленях.
— Элара… я думала о том, что ты сказала. Долго. Кажется, я наконец поняла, что всё это время сопротивлялась не тем, кому следовало. Если Свет действительно остался во мне не случайно… я больше не хочу от него отворачиваться. — Брови едва заметно дрогнули, дыхание на вдохе сбилось, словно даже признание давалось ей нелегко. — Я хочу помочь тебе. Тем, кто ещё остался. Хочу служить тому, ради чего ты передала мне свою силу. Если я ещё могу что-то исправить… скажи, что мне делать.
Из глубины сознания ответ пришёл сразу, мягкий и спокойный, будто Элара всё это время ждала именно этих слов.
— Я жду тебя, дитя. Ты наша надежда, — прозвучал её голос внутри, обволакивая мысли. — Найди нас. Следуй за тем, что течёт в тебе, и оно приведёт тебя туда, где мы укрылись.
Чужое присутствие оборвалось так же внезапно, как возникло. Движение под закрытыми веками прекратилось; Паулин глубоко вдохнула и открыла глаза, ещё немного оставаясь прижатой щекой к его груди. Мордрагон сразу опустил на неё взгляд, ожидая, пока она окончательно придёт в себя.
— Ну? — спросил он, чуть приподняв бровь. — Что она тебе сказала?
Приподнявшись, Паулин без всякого стеснения снова потянулась к его тарелке, выудила кусок сыра и отправила в рот.
— Пропела какую-то хрень о том, что очень ждёт меня, — пробормотала она, жуя. — Ещё велела идти за тем, что во мне течёт. Очень возвышенно, ничего не скажешь.
Чуть приподнявшись, он склонился к ней и легко коснулся губами виска. Ладонь на талии ненадолго сжалась, а в голосе прозвучало спокойное довольство.
— Прелесть моя, — негромко произнёс Мордрагон.
Тишина после всего сказанного уже не казалась неловкой. Мордрагон допивал оставшееся в бокале вино, время от времени покачивая стекло в пальцах, а Паулин, так и не слезая с его коленей, беззастенчиво доедала всё, что осталось на его тарелке, выбирая куски повкуснее. В пустой столовой потрескивали свечи, серебро тускло поблёскивало на скатерти, и вечер наконец ненадолго перестал требовать от них чего-либо ещё.
Зимний лес встретил её глухой белизной. Снег лежал между стволами нетронутым пластом, приглушая шаги и съедая даже редкий треск ветвей; голые кроны сцеплялись высоко над головой, пропуская тусклый холодный свет. Собственную энергию Паулин стянула внутрь почти до полного исчезновения, оставив от неё лишь слабое тепло под кожей, и теперь между деревьями пришлось двигаться осторожнее обычного, временами вовсе останавливаясь. Смотреть вперёд было бесполезно: ни тропы, ни следов, ни малейшего признака жилья. Дорогу приходилось искать иначе.
Где-то глубже собственного тела отзывалось то, что когда-то оставила в ней Элара. Не голос и не зов, скорее слабое внутреннее тяготение, едва ощутимо менявшееся с каждым поворотом. Стоило отклониться от верного направления — оно тускнело; стоило вернуть направление, вновь натягивалось под рёбрами тонкой, настойчивой нитью. Паулин шла за этим ощущением на ощупь, всё реже всматриваясь в лес и всё внимательнее прислушиваясь к тому, что вело её изнутри.
Тяготение внутри вдруг стало болезненно отчётливым и оборвалось прямо перед ней. Паулин остановилась, неуверенно повернулась сначала в одну сторону, затем в другую, всматриваясь между одинаковыми заснеженными стволами, но ничего вокруг не выделялось из того, что она видела раньше. Сделав ещё шаг, она нахмурилась и машинально подняла ладонь. Пальцы исчезли по запястье, будто вошли в прозрачную воду. Руку она тут же отдёрнула и несколько секунд смотрела на неё, проверяя кожу, после чего перевела взгляд на пустое пространство впереди.
Осторожно протянув ладонь снова, Паулин нащупала невидимую грань и переступила следом всем телом. Холод исчез сразу. Под ногами вместо снега оказалась влажная земля, вокруг зеленела трава, на ветвях держалась густая листва, а воздух был мягким и тёплым. Место оставалось тем же, только зима будто никогда сюда не приходила. Между деревьями, скрытое невидимой завесой от всего внешнего мира, теперь стояло здание.
Чем ближе она подходила, тем отчётливее проступали знаки, вырезанные на камне вокруг входа: тонкие лучи, замкнутые в круги, переплетённые линии Света, знакомые ей скорее ощущением, чем памятью. Паулин замедлила шаг, всматриваясь в них, и лишь потом заметила двух фигур у дверей. Элара стояла впереди, Альверий чуть позади неё, настороженно наблюдая за гостьей. Завидев Паулин, жрица сразу двинулась навстречу и раскрыла руки, однако та продолжала разглядывать стены и символы, будто сама встреча занимала её меньше скрытого от мира убежища.
Не дождавшись ответного движения, Элара сама заключила её в объятия. Паулин позволила это без сопротивления, но взгляд ещё некоторое время блуждал поверх чужого плеча, цепляясь за резьбу у входа и зелень вокруг.
— Мы ждали тебя, дитя, — негромко произнесла Элара, прижимая её крепче. — Знали, что рано или поздно ты услышишь себя и примешь правильное решение.
Объятие она приняла лишь на несколько мгновений, после чего мягко высвободилась и отступила на полшага. Взгляд неторопливо прошёлся по лицу Элары, задержался на глазах, линии скул, волосах; чем дольше Паулин всматривалась, тем сильнее хмурилась, пока выражение не перешло в откровенно недовольную гримасу.
— Ты выглядишь точь-в-точь как Никсара, — произнесла она наконец, скривившись так, будто только сейчас обнаружила особенно неприятное семейное сходство.
Элара коротко кивнула, без удивления принимая это сходство.
— Верно. Никсара зародилась во мне и переняла мой облик. Такое случается редко, но при особенно сильной связи оружие порой начинает повторять черты того, с кем связано, — пояснила она и тут же опустила взгляд к ладони Паулин. В лице проступило что-то мягкое, почти тёплое. — Я соскучилась по ней. Быть может, она пожелает со мной поговорить?
Ненадолго притихнув, Паулин прислушалась к ощущению внутри, затем снова посмотрела на Элару.
— Говорит, ей не о чем беседовать с той, кто однажды её предала, — передала она, чуть приподняв бровь. — Судя по тону, прощать тебя она тоже не собирается.
Тяжело выдохнув, Элара опустила глаза, придав лицу нарочито печальное выражение. Только коротко напрягшаяся челюсть и едва заметное движение пальцев выдали раздражение раньше, чем она успела спрятать его за привычной мягкостью.
— Я не предавала тебя, Никсара, — произнесла она тихо, ласково, обращаясь уже не к Паулин. — Ты сама знаешь, почему мне пришлось так поступить. И знаешь, что иного выбора тогда у меня не было.
Носком ноги Паулин скучающе поддела небольшой камешек, и тот прокатился по траве, исчезнув у корней ближайшего дерева. Взгляд ещё раз скользнул по укрытому зеленью двору, стенам со знаками Света и остановился на Эларе.
— Местечко, конечно, миленькое, — сказала Паулин без особого воодушевления. — Только скажи мне вот что: я вообще способна хоть чем-нибудь тебе помочь?
Мягкий кивок последовал сразу; выражение лица осталось всё таким же терпеливо-благожелательным, будто перед ней и вправду стояла заблудшая ученица, которую наконец удалось вернуть на верный путь.
— Разумеется, дитя моё, — начала она с тихой уверенностью, уже собираясь продолжить.
Брезгливо вскинутая ладонь остановила её прежде, чем прозвучало следующее слово.
— Только давай без этого, — Паулин чуть скривилась, удерживая руку между ними. — Не изображай мою наставницу. Я не твоё дитя, у тебя не училась и за советом к тебе никогда не приходила. Ты сама выбрала меня ребёнком, засунула в меня своё зерно и прекрасно знала, что за одну эту силу мне могли перерезать горло. Так что избавь меня от материнской нежности и ближе к сути, Элара. Что тебе от меня нужно?
Мягкость исчезла с лица Элары так быстро, будто её просто стёрли. Плечи расправились, губы сжались, во взгляде проступила резкость; она даже чуть повела шеей, словно стряхивая с себя надоевшую роль терпеливой наставницы.
— Энергию подавила ещё до того, как сюда пошла? — спросила она уже совсем другим тоном, коротко оглядывая пространство за спиной Паулин. — Хвоста не было? Мордрагон знает, куда ты отправилась?
— Разумеется, знает, — отозвалась Паулин без особого беспокойства. — Я напела ему, будто собираюсь тебя обмануть, вытащить отсюда и привести прямо к нему. Не сказала бы, что он настолько мне доверяет, чтобы даже не допускать предательства, но следом всё-таки не пошёл. Решил не спугнуть. — Она подняла взгляд на Элару и чуть повела плечом. — Энергию подавила сразу. Тут можешь не переживать.
Задумчивость на этот раз оказалась настоящей. Подушечки пальцев потёрлись друг о друга, взгляд ушёл куда-то мимо Паулин, пока Элара просчитывала что-то про себя.
— Отлично. Тогда сделаем так, — заговорила она наконец, уже без прежней елейной мягкости. — Побудешь здесь ещё немного и посмотрим, насколько Мордрагон в тебя поверил. Если он всё-таки следил через свои сраные видения, а не решил развлечься и поставить на то, предашь ты его или нет, долго не выдержит. Почувствует неладное и двинется следом. Мы узнаем, если он приблизится. Тогда сразу выходишь за завесу, открываешь проход в Синклит и требуешь встречи с Праевидусом. Пусть собирает совет Владык. Нам нужно убежище в одном из царств, куда Мордрагон не полезет без последствий. Тебе, к слову, тоже не помешает. Если же никто не явится, что куда менее вероятно, всё равно выйдешь и сделаешь то же самое. Только без спешки.
Недоумение в её лице стало заметнее; Паулин оглянулась туда, где за деревьями скрывалась невидимая граница, и уже с раздражённым подозрением снова посмотрела на Элару.
— Погоди. Почему ты сама не можешь выйти и открыть портал? Что мешает открыть его отсюда? — спросила она, чуть поведя ладонью вокруг. — Купол же не клетка.
— Потому что он перестанет быть куполом, если я начну рвать пространство у него внутри, — Элара нетерпеливо цокнула языком и резко качнула головой. — Любой портал сорвёт покров, и это место вспыхнет для них как факел. Они придут раньше, чем мы успеем уйти, и Альверия вместе с теми немногими, кто ещё остался, просто вырежут. Выйти самой тоже не могу. Мордрагон любил оставлять своим наложницам особые подарки, — последнее слово прозвучало с таким отвращением, что губы у неё заметно скривились. — Метки. Я могу задавить собственную энергию хоть до полной тишины, но для него всё равно останусь заметной.
— Этот купол единственное, что глушит метку, — продолжила она уже жёстче, явно желая поскорее закрыть вопрос. — Пока я внутри, он меня не видит. Стоит переступить границу, и прятки закончатся. Поэтому наружу выйдешь ты, портал откроешь ты и с Праевидусом говорить тоже будешь ты. Я пять столетий просидела здесь не для того, чтобы сейчас всё испортить одной красивой попыткой выбраться.
Смех сорвался у неё неожиданно, сперва тихий, потом всё заметнее; Паулин даже прикрыла губы ладонью, пытаясь придать ему хоть какое-то подобие приличия. Элара сразу напряглась, и раздражение проступило ещё заметнее.
— Что тебя так забавляет? — процедила она. — Моё положение? Моё горе?
Ладонь у губ дрогнула и вернулась к талии.
— Нет, я просто задумалась… — протянула Паулин и кивнула в сторону Альверия. — Так что, Элара, этот хоть трахается получше Владыки?
Пощёчина прилетела прежде, чем она успела закрыться. Голова дёрнулась в сторону, во рту сразу появился металлический привкус; Альверий рядом закрыл лицо ладонью и отвернулся, всем видом отказываясь иметь хоть малейшее отношение к происходящему.
— Держи свой мерзкий язык при себе, — бросила Элара, тяжело дыша от злости.
Паулин неторопливо повернула голову обратно, провела языком по разбитой губе, слизнув выступившую кровь, и посмотрела на неё уже без улыбки.
— Тебе следует извиниться, — произнесла она спокойно. — Пока я не решила, что весь этот героический план прекрасно обойдётся без меня.
— Извиниться?.. — переспросила Элара с явным недоверием, уже собираясь добавить что-то ещё, но внезапно осеклась.
Взгляд задержался на Паулин дольше обычного, прошёлся по лицу, опустился ниже, будто она уловила нечто, чего прежде не замечала. Раздражение тут же уступило настороженности.
— Ты беременна? — спросила она уже совсем другим тоном, внимательно всматриваясь в неё.
Довольство сразу вернулось на её лицо. Ладонь легла на живот, осторожно погладила ещё совсем незаметную округлость, а сама она нарочно подалась корпусом вперёд, будто уже было чем хвастаться.
— Да, — протянула Паулин с детской гордостью. — От твоего сыночка. Уже во второй раз бабушкой станешь, представляешь? Какое чудо.
Отвращение резко исказило лицо Элары; взгляд скользнул к ладони на животе и тут же вернулся выше.
— Какая мерзость, — процедила она, словно само слово «бабушка» оскорбляло сильнее всего остального. — Никогда больше меня так не называй. И, если уж способна хоть раз прислушаться к доброму совету, перестань плодить эту грязь.
Паулин нарочито вытянулась, убрала ладонь с живота и посмотрела на Элару с таким видом, будто та и вправду глубоко её задела.
— Жестокие речи из твоих уст слышу, бабуля, — выдохнула она, чуть нахмурившись. — Тогда объясни мне, зачем ты сама одиннадцать раз плодила эту грязь?
Губы Элары презрительно дрогнули; взгляд стал жёстче, а пальцы на миг сжались, будто воспоминание само по себе было неприятно.
— Выбора у меня, знаешь ли, особенно не было. Никто не спрашивал, желаю ли я рожать ему детей, — процедила она, окинув Паулин раздражённым взглядом. — Впрочем, это уже дело не для твоего длинного носа.
Альверий всё же подошёл ближе, коротко кивнул Паулин вместо приветствия и положил ладонь Эларе на плечо. Та сперва недовольно повела им, однако позволила увести себя на несколько шагов в сторону. Он наклонился к самому её уху и что-то тихо прошептал; раздражение на лице женщины постепенно сменилось задумчивостью. Ответ прозвучал так же неслышно, лишь для него. Через миг Элара повернулась ближе, и их лбы соприкоснулись; напряжение в её плечах ослабло, пальцы легли поверх его руки, всё ещё остававшейся у неё на плече.
Наблюдавшая за ними Паулин сперва просто моргнула, потом не спеша отвела голову в сторону с выражением человека, случайно заставшего родителей за непозволительно нежным занятием. Губы сложились трубочкой, и над травой поплыл нарочито беззаботный свист. Взгляд она демонстративно устремила куда угодно, только не на парочку, будто всем своим видом сообщала, что ничего не видит, ничего не слышит и вообще оказалась здесь исключительно по недоразумению.
Вернувшись к ней, Элара выглядела уже заметно спокойнее; прежнее раздражение сошло с лица, уступив довольной собранности. Ладонь легла Паулин между лопаток и мягко подтолкнула к входу, не оставляя особого пространства для споров.
— Пойдём, — произнесла она уже ровнее, направляя её к дверям. — Мы и без того слишком долго торчим у порога. Ты добиралась сюда через весь лес, ещё и силу держала приглушённой. Тебе следует немного отдохнуть, прежде чем мы продолжим.
За дверями оказалось нечто совсем не похожее на замок. Небольшое поместье уходило внутрь всего несколькими светлыми галереями, соединёнными с общей залой и жилыми комнатами; белёсый камень стен пересекали тонкие золотые прожилки, в нишах без огня светились округлые сосуды из молочного стекла, а по потолочным балкам тянулись знаки Света, отбрасывая на кремовую ткань и полированные поверхности тёплое сияние. Даже дерево здесь выбрали слишком светлое, медовое. Паулин сощурилась уже на первых шагах, прикрывая глаза ладонью и недовольно поводя носом, пока Элара вела её дальше.
— Я вообще-то к такому не привыкла, — пробормотала она, снова щурясь на очередной светящийся узор. — Мне в тёмных местах как-то приятнее.
— Отвыкай, — сухо бросила Элара через плечо, не сбавляя шага. — Это лишь дурная привычка, которую ты слишком долго принимала за часть себя.
Накормили её без особой церемонии в маленькой столовой, где всё оказалось таким же ослепительно чистым и светлым: простая горячая еда, свежий хлеб, вода и фрукты вместо привычного изобилия. После долгой дороги Паулин спорить не стала и съела всё, что поставили перед ней, лишь время от времени поглядывая на золотистое свечение под потолком с подозрением.
Позже Элара отвела её на второй этаж и открыла одну из немногочисленных дверей. Комната оказалась небольшой: скамья под светлым пологом, резной сундук у стены, узкое окно в зелень внутреннего двора и стол с единственным светящимся сосудом вместо свечи.
— Останешься здесь, — произнесла она, пропуская Паулин внутрь. — Отдохни. Если Мордрагон всё-таки что-то заподозрил, нам понадобится, чтобы ты была в состоянии быстро уйти.
Оставшись одна, она сперва обвела комнату долгим недовольным взглядом, затем носком пнула небольшую скамью у стены. Та с глухим скрежетом сдвинулась с места. Следом досталось сундуку, после чего Паулин зацепила край ковра, словно и он был лично виноват в убожестве обстановки.
— Дома было куда лучше, — проворчала она себе под нос, подходя к окну и тут же отворачиваясь от слишком светлого двора. — Здесь не убежище, а какое-то сборище отшельников-сектантов. Ещё немного, и начнут хором славить Свет перед едой.
Светящийся сосуд на столе удостоился особенно неприязненного взгляда. Паулин ткнула его пальцем, сощурилась от мягкого золотистого сияния и отодвинула подальше к стене, после чего плюхнулась на неудобную скамью и с раздражением уставилась в потолок.
Пока Паулин обживала отведённые ей покои, Элара уже сидела этажом ниже за небольшим письменным столом. Перед ней лежал чистый лист пергамента, у локтя стояла чернильница; перо то касалось бумаги, то снова зависало над ней, пока она подбирала формулировку. Альверия рядом не было, и торопиться никто не заставлял.
Наконец Элара обмакнула перо в чернила и начала писать. Первое обращение вывела особенно тщательно, с едва заметной усмешкой, будто заранее представляла лицо того, кому предстояло его прочесть.
Дорогой мой бывший господин,
Элара, некогда твоя наложница, ныне более тебе не принадлежащая.
Последняя строка легла на пергамент ровно, без единой помарки. Элара перечитала написанное от начала до конца, задержалась на подписи, после чего отложила перо и подняла лист обеими руками. По краям сразу проступило бело-золотое свечение; тонкие прожилки света побежали по волокнам бумаги, стягиваясь к середине.
Пергамент начал терять плотность прямо у неё в пальцах. Чернила поблекли, края сделались прозрачными, затем весь лист рассыпался мягким сиянием и исчез, не оставив даже пепла. Бело-золотая вспышка скользнула сквозь пространство, унося послание прочь из укрытия, к дому Альвескардов.
После обеда библиотеку заливал тусклый зимний свет; за высокими окнами день уже понемногу клонился вниз, но до сумерек оставалось далеко. В камине потрескивали поленья, Готье устроился в кресле неподалёку, без особого интереса листая книгу, а Мордрагон расположился у стола с таким спокойствием, будто отправленная к Эларе Паулин вообще не давала повода для беспокойства. Лирхт, напротив, уже некоторое время мерил шагами пространство между окном и стеллажами, пока наконец не остановился напротив отца.
— Зачем ты вообще впутал в это дерьмо мою жену? — процедил он, уперев ладонь в край стола. — Ты прекрасно знаешь, какая она: импульсивная, упрямая, совершенно неконтролируемая. Сначала делает, потом уже решает, стоило ли. Теперь она одна у женщины, которая пять столетий прячется от тебя и наверняка только и ждёт возможности обратить всё в свою пользу. — Челюсть заметно напряглась. — Паулин ещё и беременна. Неужели обязательно было затевать эту игру именно сейчас?
Тёмный взгляд всё же поднялся на него; в лице не прибавилось ни раздражения, ни тревоги, только внимание существа, которому вдруг стало любопытно, насколько далеко сын намерен зайти. Мордрагон чуть склонил голову, позволив короткой усмешке тронуть губы.
— Хочешь обсудить мои решения, щеночек? — спросил он негромко, но так, что сам вопрос уже звучал предупреждением.
Рука Лирхта вскинулась в резком, оборванном жесте, но ответ так и не прозвучал. Он сжал губы, несколько секунд молча смотрел на отца, после чего отвернулся, проглотив всё, что собирался сказать. Почти сразу дверь библиотеки распахнулась, и на пороге появился один из советников; торопливость выдавала его ещё прежде, чем он остановился и склонился перед Владыкой.
— Владыка, прошу простить столь бесцеремонное вторжение, однако прибыло послание, — произнёс он, выпрямляясь и держа сложенный пергамент обеими руками. — Причина, по которой оно явилось не пред вами лично, а в наших покоях, мне неведома. Я счёл недопустимым задерживать его и доставил немедля.
Взгляд ещё раз скользнул к Лирхту, задержавшись на нём с короткой насмешкой, будто недосказанный спор никуда не делся и лишь был отложен. Затем Мордрагон перевёл глаза на советника и чуть откинулся в кресле.
— Читай, — велел он коротко, едва заметно поведя пальцами в сторону пергамента.
Пергамент дрогнул в руках советника, едва тот развернул его и пробежался глазами по первым строкам. Чем дальше двигался взгляд, тем сильнее менялось лицо: глаза расширились, на лбу выступил пот, пальцы крепче стиснули края листа. Он сглотнул, прежде чем всё-таки заставил себя заговорить, уже заметно сбиваясь на словах.
Послание оказалось от Элары. Беглая наложница сообщала, что Паулин находится у неё, и требовала беспрепятственно отпустить её, Альверия и остальных выживших в одно из чужих царств, обещая взамен вернуть невестку невредимой. Отказ же она подкрепляла куда более весомой угрозой: Мордрагон лишится не только Паулин, но и ещё не рождённого внука. К последним строкам голос советника окончательно потерял прежнюю протокольную ровность.
Стол полетел набок прежде, чем советник успел опустить пергамент. Лирхт смахнул его обеими руками так резко, что дерево тяжело ударилось о пол, бумаги разлетелись, а бутылка вина и бокал разлетелись о камень. Готье проводил взглядом растёкшееся вино с такой искренней печалью, будто именно оно оказалось главной жертвой происходящего, и тяжело вздохнул, глядя на осколки.
Развернувшись к отцу, Лирхт ткнул в его сторону пальцем, уже совершенно не пытаясь держать себя в руках.
— Доволен? — рявкнул он. — Именно об этом я и говорил. Стоило тебе втянуть Паулин в это дерьмо, и теперь она у этой старой твари под рукой. Если Элара хоть что-нибудь с ней сделает, отец, виноват будешь ты. Не она, не Синклит и не кто-нибудь ещё. Ты.
Поднявшись из кресла, он спокойно расправил сбившуюся складку мантии и провёл ладонью по высокому вороту, будто перевёрнутый стол и ярость сына доставляли лишь мелкое неудобство. Потом ладонь коротко качнулась в сторону. Тьма сорвалась с пола плотной волной и ударила Лирхта в грудь, не поднимая его в воздух, а просто с силой отбрасывая назад. Спина глухо встретилась со стеной; воздух вышибло из лёгких, прежде чем он успел хотя бы выставить руки.
— Поменьше чувств, сын мой, — произнёс Мордрагон, поправляя рукав и даже не повышая голоса. — Ты прекрасно знаешь, как мало я терплю скулёж. Особенно когда он сопровождается обвинениями в мой адрес.
Кресло тихо отодвинулось, и Готье поднялся, бросив короткий взгляд на Лирхта у стены, но вмешиваться в их перепалку не стал. Вместо этого повернулся к отцу, уже заметно собравшись и оставив прежнюю насмешливость.
— Хорошо, допустим, истерика брата нам ничем не поможет, — произнёс он, чуть разведя ладони. — Что дальше? Мы знаем, где они укрылись, знаем о куполе из твоего видения. Отец, какой у нас план?
Тяжёлые шаги легли по камню один за другим. Подойдя почти вплотную, Мордрагон остановился перед сыном и некоторое время просто смотрел сверху вниз, с тем холодным разочарованием, в котором уже начинало проступать откровенное отвращение. Лирхт встретил его взгляд молча, всё ещё тяжело дыша после удара, но Владыка даже не дал ему возможности снова заговорить.
— Энергию подавлять не станем, — произнёс он, не отводя от сына чёрных глаз. — Слишком скучно. Оставим подобные ухищрения женщинам, они так любят прятаться и воображать, будто их никто не видит. Я открою проход прямо внутрь убежища, в тот же миг сорву купол, и весь их милый домишко посыплется прежде, чем хоть кто-нибудь там успеет понять, что произошло.
От стены Лирхт оттолкнулся не сразу; сначала выпрямил плечи, провёл ладонью по груди и только потом поднял глаза на отца. Взгляд задержался на нём дольше обычного, мрачный, недоверчивый, однако ни одного слова больше не прозвучало.
Пройдя к Готье, он остановился чуть в стороне, оставляя середину библиотеки свободной. Руки опустились вдоль тела, челюсть всё ещё была сжата; теперь он просто ждал, следя за каждым движением Мордрагона.
Готье всё ещё смотрел в пустующее пространство посреди библиотеки, пока мысль пришла в его голову совсем некстати и теперь не давала покоя.
— Забавно, я вот о чём задумался. Элара ведь не могла нормально разродиться именно потому, что Свет и Тьма друг друга не терпят. Признаться, когда Миорель потеряла ребёнка, я был уверен, что причина та же самая. Даже надеялся, что и впредь всё закончится подобным образом. — Он чуть нахмурился, явно больше заинтересованный самой загадкой, чем жестокостью собственных слов. — Теперь же вдруг выясняется, что обе силы способны преспокойно существовать в одном носителе и даже не рвать его изнутри. Странная выходит дилемма.
Продолжить ему не дали. Лирхт развернулся резко, без предупреждения, и кулак с тяжёлым хрустом врезался Готье в челюсть. Того отбросило на шаг; голова дёрнулась в сторону, а на губе сразу проступила кровь.
Проведя рукавом по разбитой губе, Готье посмотрел на оставшийся на ткани след крови и лишь коротко усмехнулся, будто другого исхода после своей реплики и не ожидал.
— Справедливо, братец, — признал он без обиды, чуть поворачивая челюсть и проверяя, не выбило ли чего лишнего.
— Идиоты, — подытожил Мордрагон.
Он прошёл к середине библиотеки, оттесняя ногой край перевёрнутого стола, и остановился на свободном месте. Ладонь поднялась перед собой; Тьма собралась вокруг пальцев густым маревом, потянулась вперёд и начала раздвигать пространство, вычерчивая в воздухе первые очертания прохода.
За некоторое время до того Паулин добралась до комнаты, куда Элара до сих пор её не водила. Здесь хранились книги, свитки и артефакты Света: полки уходили почти под самый потолок, между ними стояли узкие витрины, а на столах лежали вещи, назначение которых по одному виду было не определить. У дальней стены находился Альверий, перебирая несколько старых рукописей. Паулин остановилась у входа, окинула помещение заинтересованным взглядом и указала внутрь подбородком.
— Можно я тут немного осмотрюсь? — спросила она, уже заранее протягивая руку к ближайшему предмету.
— Осматривайся, — тот коротко кивнул, возвращаясь к рукописи. — Только, ради всего святого, ничего не разрушь.
Из ряда потрёпанных томов Паулин вытянула один, особенно старый, с рассохшимся светлым переплётом и стёртым знаком на обложке. Страницы пахли пылью и сухой кожей; письмо было непривычным, угловатым, с длинными выносными росчерками, так что первые строки пришлось разбирать почти по буквам.
На лице Паулин проступил живой интерес, будто прочитанное не возмутило, а, напротив, зацепило. Книгу она не закрыла, лишь отошла на пару шагов к свече и, склонив голову над страницей, как бы между прочим спросила:
— Скажи, а как ты вообще осмелился бежать? Ты ведь, насколько я понимаю, служил ему. Тьме, которую сам презираешь вместе со всем, что с ней связано.
— Потому что я изначально любил Элару, — отозвался Альверий, не поворачиваясь от рукописей. — Чтобы оставаться рядом с ней, мне пришлось служить ему. Побег был вопросом времени, а не смелости.
— Угу… угу, — задумчиво протянула Паулин, словно действительно обдумывала ответ.
Тем временем край раскрытой страницы уже коснулся пламени. Бумага прихватилась огнём; она тут же зажала почерневший угол между пальцами, погасила его и совершенно невинно перевернула лист. Ещё один край приблизился к свече. Снова короткая вспышка, снова пальцы сомкнулись прежде, чем огонь успел расползтись или выдать её треском.
После резко захлопнула книгу; сухой хлопок разнёсся по комнате. Альверий тут же обернулся, раздражённо свёл брови и бросил на неё злой взгляд.
— Я же сказал осторожнее, — процедил он, уже явно не веря в случайность.
— Извини, я задумалась, — со смешком отозвалась она, прижимая книгу к себе. — Само так вышло.
Она всё ещё усмехалась, когда пламя свечи вдруг вытянулось в сторону, а под ногами едва заметно качнулся пол. Сначала мягко, практически незаметно, затем так сильно, что стеллажи содрогнулись. По стенам побежали светлые разломы; камень, дерево, золотистые знаки начали терять плотность, словно укрытие растворялось изнутри. За окнами зелень побледнела и стала прозрачной, сквозь неё проступили голые зимние ветви.
Альверий успел только резко обернуться, когда опора исчезла совсем. Оба провалились вниз и рухнули уже в снег; Паулин откатилась в сторону, всё ещё сжимая книгу, прежде чем та выскользнула из рук и упала рядом. Чуть дальше вместе с исчезнувшей частью дома в сугробы выбросило ещё двоих обитателей убежища. Один тяжело поднялся на колени, второй остался сидеть, ошеломлённо озираясь по сторонам. От дома оставались лишь блекнущие полосы света, быстро таявшие среди зимнего леса. Элара оказалась дальше: в момент разрушения укрытия она находилась в другой его части.
Хруст снега прозвучал совсем близко. Между деревьями показался Мордрагон; следом за ним вышли Лирхт и Готье, однако оба остановились у самой кромки открывшегося пространства, тогда как он продолжил путь один. Двое уцелевших замерли сразу. Тот, что успел подняться, попятился и почти тут же снова осел в снег, второй сжался, подтянув руки к груди; обоих пробрала такая дрожь, что её было видно даже издали. Неторопливо направляясь к ним, Мордрагон будто не замечал ни разрушенного укрытия, ни лежащих в снегу людей, ни ужаса, который одно его появление разом вытянуло из всех, кто ещё недавно считал это место недосягаемым.
— Чёрт, — выдохнул Альверий.
Он рывком поднял Паулин за собой, дёрнул к груди и тут же выхватил клинок. Лезвие легло поперёк её горла, слегка касаясь кожи; свободной рукой он крепче перехватил её за плечо и отступил на шаг.
— Не смей приближаться, — процедил Альверий, следя за каждым движением Мордрагона. — И не трогай нас. Ещё шаг, ещё одна попытка что-нибудь сделать, и она умрёт.
Мордрагон всё-таки остановился. Взгляд скользнул по клинку у горла Паулин, затем поднялся к лицу Альверия; ни тревоги, ни спешки в нём не появилось.
— Так убей. В чём проблема? — спокойно произнёс он. — Думаешь, если сделаешь это, я расплачусь, обниму её труп и позволю вам уйти? Ты кретин, Альверий.
Чуть поодаль Элара приподнялась из снега и тут же отступила назад, скорее по старому инстинкту, чем в попытке бежать. Ладони остались раскрытыми перед собой; взгляд метнулся к клинку у шеи Паулин, затем к Мордрагону.
— Прекрати, прошу тебя, — голос сорвался, но она всё же заставила себя продолжить. — Ты ведь знаешь, я никогда не хотела быть с тобой. Ты принудил меня к этому, а потом начал уничтожать этими бесконечными родами и смертями в них. Я смотрела на этих детей каждый раз и всё сильнее хотела оказаться на их месте. Лишь бы они жили.
— Потому ты бросила меня? — голос Лирхта донёсся из-за спины отца, и Элара вздрогнула, прежде чем посмотреть на сына.
Элара сглотнула; на сына она посмотрела не сразу.
— Потому что мне было невыносимо даже представить, что однажды я увижу в тебе его. Те же глаза, те же повадки, ту же Тьму. Я ушла прежде, чем ты успел стать для меня тем, от кого я уже не смогла бы отказаться.
— Позволю себе поправить, — Мордрагон поднял палец, не сводя с неё глаз. — Ты ушла не затем, чтобы не привязаться к сыну. Ты ушла затем, чтобы без помех трахаться с падалью. Неужели ты всерьёз полагала, Элара, будто я ничего не знал? Особенно трогательны были ваши свидания в темнице на нижних этажах. Я не казнил тебя сразу лишь потому, что хотел получить повод, который увидит не только мой взгляд. Чтобы слуга заметил, стражник донёс, кто-нибудь наконец подтвердил твою распущенность вслух. Увы, окружение оказалось поразительно слепым.
Паулин сильнее вжалась в удерживавшее её запястье Альверия, будто лишь пыталась отвести клинок от горла. Пальцы сомкнулись на его руке, и в следующий миг под кожу хлынула Тьма. Альверий вскрикнул, резко отшатнулся и выпустил её, схватившись за запястье, по которому уже расползалась жгучая чёрная вязь.
— Альверий! — Элара рванулась к нему, но не успела сделать и пары шагов: Тьма Мордрагона ударила сбоку и отбросила её обратно в снег.
Поднявшись на локте, она замерла, глядя уже не на него, а на Паулин с нелепым потрясением.
— Что ты сейчас сделала?.. — выдохнула она, и в голосе впервые прорезался настоящий испуг. — Это была Тьма. Откуда, чёрт возьми, в тебе Тьма?
Поднявшись из снега, Паулин даже не взглянула на Элару и направилась к Мордрагону. Тот широко распахнул мантию и развёл руки, словно только этого и ждал. Шаги Паулин стали быстрее; оказавшись рядом, она почти сразу исчезла под тяжёлой тканью.
Тяжёлая ткань сомкнулась вокруг неё сразу, скрыв вместе с головой; Мордрагон прижал Паулин к себе, полностью пряча внутри мантии от чужих глаз.
— Умничка, — негромко произнёс он поверх её макушки.
Следом прозвучал короткий щелчок пальцев. Двоих уцелевших будто рвануло изнутри: тела дёрнулись и разошлись в разные стороны вместе с брызнувшей кровью, мясом и обрывками ткани; снег вокруг забрызгало алым, несколько тёмных ошмётков шлёпнулись у самых ног Элары. Она закричала, отшатнувшись так резко, что едва не упала снова, и закрыла рот обеими ладонями, не в силах отвести глаз от того, что ещё недавно было людьми.
Альверий тяжело сглотнул, всё ещё пережидая остаточную боль в руке, затем опустился на колени прямо в снег. Взгляд метнулся от окровавленного пространства к Мордрагону, и голос сорвался почти сразу:
— Прошу… остановись.
Не отвечая Альверию, Мордрагон расстегнул мантию, снял её с плеч и накинул на Паулин. Тяжёлая ткань практически целиком поглотила её; он запахнул полы спереди, коротко поправил ворот и лишь после этого двинулся дальше.
В чужой мантии она выглядела откровенно нелепо: рукава свисали далеко за пальцы, подол волочился по снегу широким чёрным следом, а из высокого ворота едва виднелось лицо.
Подойдя вплотную, Мордрагон перехватил Альверия за запястье и одним рывком поднял с колен, после чего просто потащил за собой. Тот сразу начал вырываться, цепляясь сапогами за снег, пытаясь освободить руку, однако хватка не ослабла. Сперва ничего не происходило; только от пальцев под чужую кожу неторопливо перетекала Тьма, тонкими чёрными прожилками поднимаясь всё выше по предплечью. Затем тело дёрнулось первой судорогой. Ещё через несколько шагов пальцы Альверия скрючились, кожа на руке начала сереть и проваливаться, будто плоть старела прямо на глазах. Хрип сорвался из горла, следом изо рта потекла кровь; колени подкашивались, но Мордрагон продолжал тащить его вперёд, заставляя двигаться уже почти волоком.
— Нет! Нет, прекрати! — Элара сорвалась на крик, метаясь к ним и снова отступая перед Тьмой. — Мордрагон, прошу тебя! Альверий!
Когда между ними осталось всего несколько шагов, он наконец разжал пальцы. Тело рухнуло в снег и уже не поднялось: почерневшая плоть начала расползаться прямо на костях, кожа лопалась и оседала влажными клочьями, лицо за несколько мгновений превратилось в провалившуюся серую маску. Последний хрип захлебнулся кровью; ещё недавно живой человек быстро оседал в собственные останки, превращаясь в тёмную гниющую массу, от которой по белому снегу поползла мутная жижа. Элара закричала так, будто вместе с ним рвали уже её саму.
Мордрагон чуть опустился над останками Альверия и зачерпнул пальцами густую, ещё тёплую жижу, пропитавшую снег. Затем выпрямился и свободной рукой поймал Элару за подбородок. Та шарахнулась, но пальцы лишь сильнее стиснули челюсть и дёрнули её к нему, заставляя смотреть сначала на ладонь, затем прямо в чёрные глаза.
— Ешь, — произнёс он тихо, поднося гниль к её губам. — Тебе ведь так нравилось, когда он был внутри тебя.
Рванувшись из его рук, Элара захлебнулась криком и яростью.
— Чудовище! Ты проклятое чудовище! Отпусти меня!
Вместо ответа пальцы сжались на её лице сильнее. Большим пальцем Мордрагон надавил под челюсть, заставляя рот раскрыться, и вложил внутрь мерзкую жижу. Элара тут же попыталась выплюнуть её и отвернуться, но он сомкнул ей челюсти ладонью и удерживал так, пока та наконец не сглотнула. Живот скрутило тут же, и её вырвало прямо ему на кисть. С явным отвращением Мордрагон отдёрнул руку, оглядел испачканную кожу так, будто именно это во всей сцене показалось ему по-настоящему неприятным, затем присел и несколько раз вытер ладонь о чистый снег.
Сделав вид, будто больше не смотрит на то, что происходило впереди, Паулин подошла к Лирхту вплотную и прижалась к нему, спрятавшись под его рукой вместе с нелепо огромной мантией Мордрагона. Ладонь легла ему на грудь; пальцы чуть сжали ткань.
— Мне жаль, — произнесла она тихо, подняв лицо. — Не того, что ты всё-таки увидел её. Жаль, что именно так. После всего этого.
На лице Лирхта ничего не изменилось, только взгляд на секунду ушёл в сторону. Затем рука легла ей на спину, вторая обхватила за плечи, и он крепко притянул её к себе, будто хотел хотя бы на время закрыть от остального происходящего. Подбородок опустился ей на макушку; отвечать он так и не стал.
Ещё немного постояв у него под рукой, она всё-таки выскользнула из объятий и уже на шаге назад виновато поморщилась.
— Прости, — Паулин перехватила сползавшую с плеч мантию и чуть качнула головой. — Мне надо ещё кое-что сделать. Точнее, проверить.
Лирхт тут же поймал её за запястье, но она мягко вывернулась и почти бегом направилась к Мордрагону с Эларой.
— Ты ведь не будешь против, — уголок её рта дёрнулся вверх, когда она оказалась рядом с ними. — если я тут немного поэкспериментирую?
Мордрагон скользнул по ней нетерпеливым взглядом, словно очередная затея уже начинала утомлять одним только намёком на своё существование.
— Тебе и без того было уделено слишком много времени, Паулин, — произнёс он, чуть приподняв бровь.
Подняв обе ладони, Паулин изобразила полнейшую невинность и чуть склонила голову.
— Папенька, не сердись, — уголок её рта дёрнулся вверх. — Считай, это тебе подарок будет.
Отвернувшись от неё, Мордрагон протянул ладонь в сторону Элары. Тьма тут же сомкнулась вокруг её шеи плотным ошейником; от него к его пальцам вытянулся такой же чёрный поводок. Короткий рывок, и Элара не удержалась на ногах, рухнув лицом в снег.
Лишь после этого он снова посмотрел на Паулин, всё с тем же нетерпением.
— Ну?
Встрепенувшись, она вдруг выпрямилась, и озорство с лица сошло. Внешний мир начал глохнуть, заслонённый ощущениями, к которым Паулин прежде обращалась лишь тогда, когда искала следы недавно умерших. Теперь приходилось тянуться гораздо дальше, туда, где следы практически истлели от времени и привычное чувство чужого присутствия рассыпалось раньше, чем удавалось за него зацепиться. Несколько раз сознание соскальзывало в пустоту, пока где-то рядом не отозвалась знакомая сила Готье; уловив её, Паулин задержалась на этом ощущении и через него начала осторожно пробираться глубже.
Глаза распахнулись, и пространство вокруг оказалось исполосовано сотнями полупрозрачных лент, проходивших сквозь снег, деревья, людей и уходивших далеко за пределы видимого. Она медленно двинулась между ними, пропуская широкие и яркие, отстраняя ладонью тонкие, почти выцветшие следы, пока среди бесчисленного переплетения не заметила десять особенно слабых нитей, собранных близко друг к другу.
Остановившись перед ними, Паулин нахмурилась, вытянула обе руки и осторожно обхватила все десять сразу, словно боялась, что они рассыплются от одного прикосновения. Затем пальцы сомкнулись крепче, и одним резким движением она потянула их на себя.
Щелчок пальцев прозвучал сухо. Ленты исчезли, и тут же снег перед ней зашевелился. Сначала показалась крошечная рука, следом плечо, голова, слишком маленькое тело; рядом начало проступать второе, после ещё одно. Так одно за другим в снегу оказались десять младенцев, каждый со следами того, что когда-то не позволило ему выжить: искривлённые конечности, впалые грудные клетки, не до конца сформировавшиеся черты. Несколько лежали неподвижно, остальные постепенно начали подавать признаки жизни. Один захрипел, другой дёрнулся всем телом, где-то раздался слабый плач, быстро подхваченный ещё двумя.
Паулин опустилась перед ними на корточки и развела ладони. Бело-золотой Свет лёг на маленькие тела тонкими прожилками, проходя глубже, туда, где ещё едва держалось возвращённое ею присутствие. Хрип стал ровнее, судороги понемногу отпускали, плач уже не обрывался сразу после первого вдоха. Она молча следила за ними, будто проверяла, насколько прочно удалось удержать каждую из душ, и только потом заговорила.
— Раньше я могла вернуть только тех, кто умер совсем недавно, пока душа ещё держалась рядом и её след не успевал истончиться. Теперь всё немного изменилось. Сила Готье умеет дотягиваться до того, что исчезло очень давно, но только удерживать поднятое он почти не способен: душа уже слишком слабая и быстро рассыпается. Я же цепляюсь не за тело, а за её след и могу укрепить его Светом. Получается довольно удобно: он находит то, до чего я прежде не могла добраться, а я не даю найденному снова уйти. Правда, связь с его дрянью всё равно остаётся, поэтому без состава они долго не протянут.
Только после этого Паулин подняла глаза на Готье; свет ещё продолжал тихо струиться с её ладоней в маленькие искалеченные фигуры, а голос, утратив жреческую ровность, обрёл знакомую насмешливую точность.
— Вот это, пудель, я и разумела, когда говорила с тобой прежде, — ухмыльнулась она.
Первой сорвалась Элара. Из горла вырвался визг; она рванулась вперёд, забыв и о поводке, и о собственной боли.
— Ты больная тварь! Ты хоть понимаешь, что сделала?! — захлёбываясь кричала она. — Я тебя уничтожу, слышишь?! Уничтожу!
— Заткнись уже, — рявкнул Мордрагон.
Он дёрнул поводок на себя, заставляя её споткнуться и пойти следом, после чего без спешки направился к Паулин. Элара всё ещё захлёбывалась руганью, но с каждым шагом голос становился всё более рваным. Остановившись рядом с Паулин и младенцами, Мордрагон опустил взгляд сначала на них, затем на неё.
— Паулин, если бы мне было угодно оставить их в живых, я бы сделал это сам, — произнёс он спокойно. — Они не выдержали даже рождения. Зачем мне возвращать то, что уже однажды оказалось слишком слабым, чтобы существовать?
С нарочито погрустневшим лицом Паулин подняла на него глаза и даже чуть поджала губы, будто всерьёз ожидала похвалы.
— Тебе не понравился мой подарок? — спросила она обиженно, осторожно поглаживая одного из младенцев по голове.
Слегка приподнятая бровь задержалась, будто он всё-таки решил снизойти до оценки подарка; затем в лице появилась едва заметная насмешка.
— Очаровательный подарок, кошечка. Я тронут, — произнёс он с той невозмутимостью, от которой похвала звучала ещё двусмысленнее.
Взгляд сместился к Готье. Мордрагон пощёлкал пальцами, словно перебирая возможные исходы в уме, после чего махнул рукой.
— Ладно, возитесь с этой мерзостью сами. Потом расскажете, сколько из них удастся довести до состояния, в котором они не рассыплются через сутки, сколько придётся поддерживать постоянно и сколько всё-таки сдохнет повторно. Если сумеете сделать результат устойчивым, возможно, я найду этому применение. В противном случае хотя бы узнаем, насколько бесполезно вы оба потратили моё время.
Сорванный крик Элары снова ударил так резко, что даже младенческий плач на миг потерялся за ним.
— Не смей ставить опыты над нашими детьми, бездушная тварь!
— То, что ты однажды их родила, ещё не делает их твоими, дорогая, — скучающе произнёс он. — Матерью становятся несколько иначе.
Сначала Готье будто не поверил собственным глазам. Он не спеша подошёл ближе, остановился над детьми и сначала просто смотрел, совершенно позабыв и про Элару, и про отца. Потом лицо заметно изменилось: в нём проступило счастливое изумление, слишком искреннее для его обычной манеры. Пальцы дёрнулись, словно ему уже хотелось проверить, потрогать, понять, как именно всё это держится, а затем взгляд резко поднялся к Паулин.
Чуть поодаль Лирхт так и остался стоять на месте, окончательно утратив способность хоть как-то участвовать в происходящем. Он переводил взгляд с детей на Готье, потом на Паулин и обратно, с тем редким выражением, когда даже возмущение не успевало оформиться во что-то внятное.
Тьма у ног Мордрагона разошлась проходом; не отпуская поводка, он потянул Элару за собой. Та едва поспевала, спотыкаясь и оглядываясь на детей. Паулин вскинула голову только когда он уже шагнул к порталу.
— Папенька, стой! Ты куда? — выкрикнула она и, подхватив волочившийся по снегу подол его мантии, юркнула следом прежде, чем кто-либо успел её перехватить.
Лирхт словно очнулся в тот самый миг, когда края прохода уже схлопнулись перед лицом. Он дёрнулся вперёд, остановился, тяжело втянул воздух и посмотрел туда, где секунду назад исчезла жена. Готье происходящего будто вовсе не заметил: опустившись возле младенцев, он уже с совершенно поглощённым видом рассматривал их, касался пальцами кожи, следил за дыханием.
— Ладно, — Лирхт провёл ладонью по лицу и отвернулся от пустого места. — Пусть пока побудет в Царстве Тьмы. Иначе я её сегодня точно убью.
В лесу снова стало тихо, только детский плач рвался сквозь мороз редкими, слабыми звуками. В снегу темнели кровь, обрывки ткани и следы недавнего разрушения, а там, где ещё недавно стояло убежище Света, оставалась лишь пустота между деревьями.
Переход выпустил её в просторную галерею Царства Тьмы. Высокие своды, тёмный камень, длинные ряды колонн, тяжёлые лестницы и широкие переходы уходили в разные стороны; всё было огромным, строгим и явно рассчитанным не на человеческий масштаб. Украшений хватало, но без излишеств: резьба по камню, металлические вставки, старые гербы, редкие статуи. Паулин повертела головой, пытаясь вспомнить, куда отсюда ведёт хотя бы ближайший коридор, и уже собиралась выбрать направление наугад, когда навстречу появился один из советников.
— Не сейчас, Паулин, — он остановился перед ней и коротко склонил голову. — Владыка велел передать: всё после того, как он наиграется с вернувшейся игрушкой.
Отведённые ей покои оказались такими же просторными, но куда спокойнее: большая кровать под тёмным балдахином, камин, несколько кресел, шкафы, письменный стол и широкие окна. Сейчас за ними стояла ночь; снег плотным слоем лежал на крышах и карнизах, а дальше терялись тёмные очертания замка и окрестностей. Зима в Царстве Тьмы всегда задерживалась дольше прочих времён года, а редкое солнце даже днём едва пробивалось сквозь низкое серое небо.
Еду принесли сразу, расставили на столе и бесшумно удалились. Паулин даже не взглянула в ту сторону; стянула с плеч мантию Мордрагона, свалила её на кресло и забралась в постель, утонув в тяжёлом одеяле с головой. Сон пришёл быстро, без привычного ворочания и попыток ещё что-нибудь обдумать.
Проснулась она уже ближе к полудню, долго не открывая глаз и растягиваясь под тяжёлым одеялом. Лишь перевернувшись на спину, Паулин наконец посмотрела в сторону окна. За стеклом лежал зимний день Царства Тьмы, серый и приглушённый; свет едва пробивался сквозь плотное небо и совершенно не пытался выжечь ей глаза, как это обычно бывало по утрам.
— Господи, да здесь же идеально, — довольно протянула она, снова растягиваясь поперёк кровати. — Никакого солнца прямо в рожу. Я серьёзно начинаю думать, что хочу тут жить.
Поднявшись с постели, она наспех привела себя в порядок, пригладила волосы, кое-как поправила одежду и тут же выскользнула в коридор. Неподалёку дежурила молодая служанка; заметив Паулин, та поспешно склонила голову.
— Вам что-нибудь необходимо, госпожа?
— Да, — Паулин прошла мимо, даже не замедлив шага. — Иди нахер.
Дальше пришлось идти наугад. Коридоры то расходились на ответвления, то соединялись вновь; лестницы уводили выше, галереи тянулись через целые крылья замка. После нескольких поворотов Паулин уже окончательно потеряла представление, где находится, пока не наткнулась на массивную дверь, заметно отличающуюся от остальных. Створки поднимались практически до самого свода и казались частью самой стены, а по краям и поперёк них шли вставки из костей, сложенных в сложный узор.
Остановившись перед тяжёлыми створками, она задрала голову, разглядывая костяной узор, потом озадаченно почесала затылок.
— Вроде бы здесь, — пробормотала Паулин, всё ещё не слишком уверенная в собственной памяти, и потянулась к двери.
Уперевшись обеими ладонями в створку, она навалилась на неё всем телом. Дверь поддалась не сразу; пришлось упереться плечом и с тихим ругательством продавить щель пошире. Просунув внутрь голову, она замерла, быстро оглядывая открывшееся пространство.
За дверью лежал огромный зал, вытянутый далеко в глубину и почти лишённый мебели. Тёмный камень пола уходил к широкому возвышению, вдоль стен тянулись тяжёлые колонны, а кости здесь уже не служили украшением ради украшения: из них были собраны отдельные вставки в кладке, основания светильников, узоры по краям ступеней. В самом центре возвышения стоял массивный трон, и в нём, вольготно устроившись, сидел Мордрагон.
У подножия ступеней на четвереньках сидела Элара. Чёрный ошейник по-прежнему охватывал шею, поводок тянулся вверх, к его руке, рядом на каменном полу стояла небольшая миска. От одного вида этой композиции Паулин невольно приподняла брови, всё ещё торча в дверной щели одной головой.
Взгляд Элары сразу впился в неё с такой ненавистью, будто одного появления Паулин оказалось достаточно, чтобы остатки самообладания окончательно треснули. Она ничего не сказала, только сильнее сжала челюсть и отвернулась на полвзгляда.
Мордрагон, напротив, лишь чуть повёл ладонью в сторону зала, приглашая приблизиться.
— Проходи, доченька.
Пройдя вперёд, она остановилась недалеко от возвышения. Внимание зацепилось за трон: тяжёлые подлокотники сходились в отполированные черепа, в спинку были врезаны тёмные металлические пластины, а резьба по краям напоминала переплетённые кости и когти. Паулин поднесла руку к подбородку и начала разглядывать всё это с таким видом, будто действительно оценивала чужой вкус в обстановке.
— Ну что, папенька, — наконец подняла она глаза на Мордрагона, чуть склонив голову, — доволен моей работой?
Он коротко кивнул, и в его лице мелькнуло то редкое удовлетворение, которое у него обычно заменяло полноценную похвалу.
— Разумеется, Паулин. Ты сделала то, на что мой неудачный отпрыск потратил несколько столетий и всё равно не преуспел.
Лицо тут же оживилось; Паулин даже выпрямилась, будто услышанное окончательно подтвердило успешность всей затеи.
— Славно, — довольно протянула она, сцепив руки за спиной. — Рада была помочь, папенька. Теперь в Синклит?
Удовлетворение с его лица исчезло мгновенно. Мордрагон чуть опустил подбородок, и голос прозвучал ниже, тяжелее прежнего:
— Нет.
Глаза Паулин тут же расширились; она даже чуть подалась вперёд, будто не расслышала.
— В смысле? — возмущённо выдохнула она, вскинув ладонь. — Мы же обусловились.
— Я помню, кошечка, — голос остался низким и спокойным. — Но, принимая во внимание твоё нынешнее положение, в Синклит ты отправишься не раньше, чем разродишься. После этого — да.
В ответ она молча шагнула к возвышению и со всей злости врезала носком по основанию трона, так что удар глухо отдался по камню.
— Старая плесень… — Паулин вскинула на него злой взгляд. — Ты обвёл меня вокруг пальца и сидишь теперь довольный!
Смешок сорвался у Мордрагона сам собой; он чуть качнул головой, будто её возмущение только подтвердило, что всё прошло именно так, как ему хотелось. Ладонь едва заметно повернулась, и Тьма толкнула Паулин назад, усаживая на каменный пол.
— Полегче со словами, милая, — улыбка ещё держалась на его губах, но голос уже опустился ниже. — Ты начинаешь забывать, с кем разговариваешь.
Злорадная усмешка Элары мелькнула слишком вовремя. Паулин заметила её, резко повернула голову и просто смотрела, будто решая, насколько именно хочет испортить ей остаток дня. Потом наклонилась, подхватила стоявшую рядом миску и одним движением нахлобучила её Эларе на голову.
— Всё, — выдохнула она, поднимаясь с пола и поправляя одежду. — Я домой. Вернусь, когда рожу.
С трона снова донёсся смех. Взгляд на миг задержался на Эларе с миской на голове, после чего вернулся к Паулин.
— Ступай, — подытожил он.
Уже вскинув ладонь, чтобы раскрыть проход, Паулин вдруг задержалась и обернулась через плечо. Взгляд скользнул по Мордрагону, будто только сейчас вспомнила о чём-то давно вертевшемся в голове.
— Кстати, папенька… раз уж я теперь всё-таки Альвескард, можно мне ваше клеймо? — Она чуть приподняла подбородок, заранее готовясь к насмешке. — Понимаю, что я в семье не родилась и вообще сюда каким-то боком примазалась, но несправедливо выходит. У всех есть, а я одна как приблудная.
Чёрный взгляд неторопливо прошёлся по её лицу; Мордрагон чуть повёл бровью, словно сама постановка вопроса его позабавила.
— Можно, — произнёс он спокойно. — Раз уж так настойчиво просишь официально испортить себе кожу, не вижу причин отказывать. Передам Лирхту. Уверен, он получит от этого куда больше удовольствия, чем следовало бы.
Паулин фыркнула, уже снова поднимая руку, и бело-золотой проход раскрылся у дальней стены. Уже ступая в него, она ещё раз обернулась на Мордрагона, на Элару с миской на голове, недовольно выдохнула и исчезла.
Дом встретил её неожиданно мирно. После всего произошедшего Лирхт словно решил хотя бы на время не затягивать поводок сильнее: чаще оставался рядом, позволял себе редкую для него нежность, касался её без приказа и необходимости, иногда просто укладывал ладонь на живот или задерживался возле неё дольше обычного. Паулин отвечала на это охотно и впервые за долгое время временами начала верить, что они способны жить без постоянной войны. В одну из таких ночей они лежали рядом в полутёмных покоях; свечи догорали, и их дрожащий свет время от времени выхватывал свежий рубец на правой стороне её шеи, где буква «A» ещё оставалась красной и припухшей.
Лирхт некоторое время молча смотрел на неё, затем полез в карман оставленной рядом одежды и достал тонкое кольцо с тёмно-красным камнем. Вложив его Паулин в ладонь, сомкнул её пальцы вокруг украшения.
— Отец когда-то сделал эти украшения для себя, а потом отдал нам с Готье по одному, — произнёс он негромко. — Мне досталось кольцо, ему браслет. Теперь кольцо твоё.
Паулин раскрыла ладонь и начала рассматривать, как красный камень ловит остатки свечного света, после чего без лишних слов надела его на палец и придвинулась к Лирхту ближе.
Мир держался ровно до тех пор, пока разговор не заходил о Синклите. Тогда прежнее спокойствие исчезало сразу: Лирхт требовал забыть о мести, Паулин обвиняла его в попытке снова решать за неё, и редкие мирные дни неизменно перемежались с тяжёлыми ссорами.
К Готье она продолжала ходить регулярно. Уколы Паурели никуда не исчезли, как и их разговоры, только теперь между издёвками всё чаще возникала новая тема. Из десяти поднятых детей часть не пережила даже первых недель: души истончались быстрее, чем Свет успевал удерживать их, тела начинали вновь разрушаться, и состав лишь ненадолго оттягивал конец. Несколько оставались в состоянии, которое Готье с раздражением называл «дорогим ожиданием смерти»: их приходилось постоянно поддерживать, менять пропорции вещества, следить за каждым срывом. Лишь двое постепенно перестали рассыпаться без немедленного вмешательства, и именно вокруг них он теперь строил новые расчёты, с совершенно неприличным для нормального человека воодушевлением обсуждая с Паулин, насколько далеко вообще можно отодвинуть смерть, если одна сила вытаскивает след души, а другая не позволяет телу окончательно отказаться от неё.
Зима ушла поздно. Снег сначала осел серыми пластами вдоль дорог, затем растаял окончательно; весна проскользнула незаметно, утонув в домашних ссорах, уколах, беременности и редких спокойных днях. Лето оказалось длиннее и тише, чем Паулин ожидала: живот постепенно округлялся, Эстер росла, Лирхт всё чаще задерживался дома, а Синклит словно нарочно отодвигался куда-то за пределы ближайших месяцев, хотя она ни разу о нём не забыла. К концу августа жара начала спадать, вечера стали прохладнее, и вместе с этим в доме появилось странное ощущение ожидания, будто затянувшаяся передышка наконец подходила к концу.
Позднее лето ещё держало дом в тепле, и обед тянулся неспешно: окна стояли приоткрытыми, из сада доносился шелест листвы, за столом звякали приборы. Разговор давно распался на отдельные реплики, когда дверь вдруг распахнулась и в столовую вбежала служанка. Остановившись у порога, она торопливо перевела дыхание и склонила голову.
— Господин, — выдохнула она, обращаясь к Готье. — У госпожи Люси началось.
Тот лишь поднял глаза от тарелки, аккуратно поправил салфетку на коленях и снова взялся за прибор.
— И? — бровь едва заметно приподнялась, будто от него ожидали решения какой-то особенно нелепой задачи. — Пусть рожает. Именно к этому всё и шло.
Служанка замялась, но всё-таки подняла на него глаза.
— Прошу вас, господин… она просит, чтобы вы пришли.
Недовольное цоканье сорвалось тут же. Готье откинул голову к спинке стула, прикрыл глаза и явно собирался ответить чем-нибудь особенно бессердечным, когда Паулин поднялась из-за стола. Подойдя к нему сбоку, она положила ладонь поверх его руки и переплела пальцы с его.
— Пойдём, пудель, — произнесла она мягко, чуть потянув его за собой. — Хотя бы сделай вид, что тебе не совсем насрать.
Поднявшись, Готье без лишних слов высвободил руку из её пальцев и первым направился к выходу. Паулин только закатила глаза и пошла следом, уже не пытаясь снова его удержать.
До покоев Люси дошли быстро. Ещё в коридоре был слышен её крик; чем ближе они подходили, тем отчётливее он становился. Паулин остановилась у двери, скрестив руки на груди, тогда как Готье вошёл глубже в комнату. Люси метнулась на подушках и сорвалась на визг:
— Мне кажется, я умираю! — кричала она сильнее, чем следовало происходящему. — Готье, я серьёзно, я сейчас умру!
Наклонившись к одному из слуг, Готье что-то тихо сказал ему на ухо; тот коротко кивнул и поспешно вышел из комнаты.
Подойдя ближе к кровати, Готье наконец позволил себе рассмотреть Люси как следует. Взгляд прошёлся по растрёпанным волосам, мокрому от пота лицу, сбившейся сорочке, и губы тут же недовольно скривились.
— Сколько уже это продолжается? — спросил он, чуть отстраняясь, словно даже вид её страданий доставлял ему эстетическое неудобство.
— Я не знаю! — Люси вцепилась в простыню и шумно втянула воздух, пережидая новую боль. — День… два… неделю, какая теперь разница?!
Короткое мгновение он смотрел на неё с совершенно неподдельным недоумением, после чего приподнял бровь.
— Неделю? — переспросил Готье, будто давал ей возможность самой услышать сказанное. — То есть ты всерьёз полагаешь, что рожаешь уже неделю? Люси, ты совсем тупая?
У двери Паулин фыркнула, попыталась удержаться, но всё-таки рассмеялась, сильнее скрестив руки на груди.
Прошло ещё немало времени, а ребёнок всё не появлялся. Для Люси это были первые роды, и всё, что повитухи пытались объяснить о дыхании и потугах, тонуло в непрерывных криках. Сначала она вообще не слушала, потом выбилась из сил настолько, что уже почти не двигалась, только лежала, тяжело дыша и вздрагивая от новой боли. Женщины вокруг неё переглядывались всё чаще, пока один из слуг наконец не вернулся с футляром инструментов, который поставил перед Готье.
Тот раскрыл его, спокойно перебрал содержимое и выбрал тонкий хирургический нож. Проверив лезвие большим пальцем, он поднял его к свету, и Люси тут же ожила.
— Что ты собираешься делать?! — визг сорвался так резко, что одна из повитух вздрогнула.
— Всё возможное, — Готье скривился, ещё раз оглядывая её с головы до ног, — лишь бы наконец перестать смотреть на это убожество.
Повитухи торопливо расчистили место, подложили под Люси сложенные простыни и удержали её за плечи и бёдра, когда Готье подошёл ближе с ножом. Первый же разрез сорвал с неё такой крик, что голос пошёл хрипом; она выгнулась, попыталась дёрнуться в сторону, но женщины навалились сильнее, не позволяя сбить ему руку. Он работал быстро, раздражённо, не отвлекаясь ни на её визг, ни на проклятия, ни на попытки вырваться, только иногда коротко приказывал держать крепче или убрать пропитавшуюся кровью ткань.
Через пару мучительных минут крик Люси уже превратился в надломленный хрип. Готье отложил нож, просунул руки глубже и наконец вытащил ребёнка. Маленькое мокрое тело оказалось у него на ладонях; он приподнял его повыше, осмотрел со всех сторон с совершенно пустым выражением, будто проверял результат очередного опыта, а не собственного новорождённого ребёнка.
— Живой, — констатировал он без всякого восторга, одним быстрым движением перерезал пуповину и передал младенца служанкам.
Те тут же завернули его в тёплую ткань, унесли к приготовленной воде и принялись осторожно отмывать от крови и следов родов, пока за спиной Люси всё ещё тяжело дышала, не имея сил даже кричать.
Передав ребёнка служанкам, Готье тут же отвернулся от них и вернулся к столу, словно самая важная часть работы ещё только начиналась. Он коротко велел повитухам держать Люси крепче, убрал пропитавшуюся кровью ткань и вновь склонился над разрезом. К этому моменту она уже не кричала, только сипло стонала и вздрагивала от каждого движения; сил на прежнюю истерику не осталось.
— Не дёргайся, — бросил он раздражённо, перехватывая иглу. — Я и без твоей помощи прекрасно способен всё испортить.
Стежки ложились один за другим, сначала глубже, затем по внешнему разрезу; кровь постепенно перестала идти так сильно. Закончив, Готье смочил чистую ткань приготовленным раствором и тщательно обработал шов, не обращая внимания на слабое шипение Люси от прикосновений. Только после этого откинул испачканные инструменты в сторону, придирчиво осмотрел результат и выпрямился.
Подойдя к служанкам, Паулин заглянула в свёрток и выражение лица заметно смягчилось. Девочка лежала тихо, ещё красная после родов, с крошечными сжатыми кулачками; Паулин осторожно провела пальцем по животику, чуть пощекотала и, когда та дёрнула ножками, без колебаний забрала её на руки. Устроив младенца у груди, она начала покачивать его с такой естественной нежностью, будто никакого чужого ребёнка перед ней вовсе не было.
— Какая милая девочка… — протянула она, разглядывая маленькое лицо, а потом повернулась к Готье уже с совсем другим выражением. — Слушай, а давай назовём её Миорель? Я же знаю, как тебе нравится это имя.
Готье застыл, прикрыл глаза ладонью и тяжело провёл ею вниз по лицу, как человек, которому судьба в очередной раз решила напомнить о своём отвратительном чувстве юмора. Выпрямившись, он посмотрел сначала на Паулин, потом на ребёнка и совершенно спокойно кивнул.
— Чудесное имя, любовь моя. Так и оставим.
— Не смей! — Люси рванулась на постели и тут же сорвалась обратно от боли, но ярость только сильнее проступила в голосе. — Не смей трогать моего ребёнка, тварь! Ты не имеешь права решать, как её будут звать! И тем более называть её своим именем!
Ладонь Готье легла Паулин между лопаток, мягко, но вполне недвусмысленно направляя к выходу.
— Пойдём, Паула, — произнёс он так буднично, будто за спиной не лежала только что разрезанная женщина.
Паулин лишь крепче устроила девочку на руках и послушно двинулась к двери вместе с ним. Стоило им выйти, как за спиной сорвался первый всхлип, затем второй; уже через пару шагов рыдания Люси заполнили комнату целиком. Она плакала навзрыд, захлёбываясь воздухом и зовя ребёнка, а Готье даже не обернулся.
К середине сентября стало ясно, что сказанное прежде не было злой насмешкой. К ребёнку Люси допускали лишь тогда, когда Готье считал это необходимым, и очень скоро даже эти редкие встречи стали зависеть от его настроения. Первое время она ещё требовала, кричала, пыталась идти к девочке сама, цеплялась к служанкам с вопросами, однако одна из таких истерик закончилась тем, что он собственноручно втолкнул её обратно в покои и запер дверь.
— Пока не научишься держать рот закрытым, отсюда не выйдешь, — бросил он через плечо, оставив её колотить в створки и звать Миорель.
Когда дверь снова открыли, прежнего бешенства в ней уже не осталось. Она вышла тихая, осунувшаяся, с потухшим взглядом и той тяжёлой покорностью, которая пугала куда больше недавних криков; даже увидев ребёнка на руках у служанки, Люси лишь задержалась в проходе и не решилась приблизиться без разрешения.
Смотреть на это Паулин становилось всё тяжелее. Она прекрасно понимала, что каждое её появление возле Миорель Люси воспримет как очередное издевательство, однако оставить девочку на одних кормилиц и прислугу казалось ещё хуже. Поэтому свободные часы, остававшиеся после Эстер, всё чаще доставались и ей: Паулин носила малышку по комнатам, укачивала, разговаривала с ней, поправляла одеяло, если та засыпала на руках, и старалась дать хотя бы какое-то тепло. Иногда Люси замечала их издалека и отворачивалась первой, а Паулин после таких встреч долго ходила мрачнее обычного, понимая, что делает для девочки то, что считает правильным, и одновременно причиняет её матери ещё одну боль.
Готье же от происходящего был едва ли не счастлив. Он всё чаще появлялся рядом именно тогда, когда Миорель находилась у Паулин, задерживался возле них дольше необходимого, мог поправить край детского покрывала или коснуться маленькой ладони с неожиданной осторожностью. В такие минуты его взгляд приобретал слишком довольное, мечтательное выражение, и постепенно становилось очевидно, какую картину он предпочитает видеть перед собой: не ребёнка Люси на руках у бывшей жены, а их с Паулин дочь, будто действительность наконец согласилась ненадолго принять ту форму, которую он когда-то хотел ей навязать.
В очередной раз, устроившись с Миорель у себя в покоях, Паулин неспешно покачивала её на руках и что-то тихо бормотала, пока внизу живота вдруг не стянуло так резко, что она замолчала на полуслове. Ладонь тут же легла на живот; следом по ногам разлилось тепло, и она застыла, растерянно моргнув. Гертруда поняла быстрее. Подошла, без лишних слов забрала ребёнка, уложила в колыбель и уже на ходу бросила, чтобы Паулин никуда не вставала, после чего поспешно вышла звать помощь.
Оставшись одна, та осторожно улеглась на кровать, подтянула подушку повыше и провела ладонью по округлившемуся животу, прислушиваясь к новой волне боли.
— Ну вот, — пробормотала Паулин, поглаживая натянувшуюся кожу. — Значит, всё-таки сегодня.
Помощь собралась быстро: в покоях появились повитухи, принесли воду, чистое бельё и всё необходимое, а рядом с кроватью почти сразу оказался Лирхт. Он не отходил от неё ни на шаг, держал за руку, позволял сжимать пальцы до боли и время от времени наклонялся, целуя то висок, то лоб, пока Паулин пережидала очередную схватку. Готье и Шион держались чуть поодаль, но следили за происходящим с таким вниманием, будто собирались вмешаться при первом же осложнении.
Всё прошло куда легче и быстрее, чем ожидали. Крики не успели смениться изнеможением, повитухи ещё переговаривались между собой, когда комнату уже прорезал первый младенческий плач. Паулин обессиленно откинулась на подушки, а вскоре ей передали завёрнутого в чистую ткань мальчика. Она сразу прижала его к груди, осторожно провела пальцем по крошечной щеке и долго смотрела на него с тихим, неверящим счастьем, словно всё остальное в комнате на время перестало существовать.
— Элизиар, — тихо произнесла она.
— Элизиар? — Лирхт повернулся к ней с явным удивлением, и этого оказалось достаточно, чтобы она тут же подняла на него подозрительно злой взгляд.
— Да, Элизиар, — отрезала Паулин, чуть крепче придерживая ребёнка. — Ты, видимо, забыл, как прекрасно справился с именем дочери без моего участия. Так что теперь, будь добр, не лезь.
Тяжёлый выдох выдал всё, что он предпочёл не произносить вслух. Лирхт только качнул головой, примиряясь с неизбежным, и протянул руки.
— Ладно. Давай его сюда.
Паулин осторожно передала ребёнка. Он принял мальчика неожиданно бережно, сразу поддержал голову ладонью и устроил ближе к груди. Стоило Элизиару шевельнуться в его руках, как жёсткость с лица Лирхта сошла сама собой; уголки губ приподнялись, и он начал тихо покачивать сына, уже не скрывая редкой, почти мальчишеской улыбки.
После рождения Элизиара прошла неделя. Эти дни почти целиком растворились в детской: кормления, короткий сон, Эстер, бесконечные попытки привыкнуть к тому, что теперь детей двое. В доме впервые за долгое время стояло относительное спокойствие, и Паулин цеплялась за него с неожиданной жадностью, будто могла растянуть эту передышку ещё хотя бы ненадолго.
К вечеру она устроилась с Эстер на кровати, придерживая девочку одной рукой, а другой раскрыла старую повесть в тяжёлом переплёте. Смысла слов Эстер, разумеется, почти не понимала, зато внимательно слушала голос матери, время от времени хваталась за край страницы и что-то лепетала в ответ. Паулин читала ей скорее ради самого этого спокойного ритуала, пока на середине очередного абзаца голос не стал тише, а взгляд не задержался на строках, перестав их воспринимать.
Мысли снова вернулись к Синклиту, к обещанию Мордрагона и к тому, что теперь дома оставались уже двое детей. Сомнение подступило настолько липкое, что она резко захлопнула книгу и ладонью ударила себя по щеке, словно пыталась выбить его из головы.
Эстер вздрогнула и испуганно уставилась на неё. Паулин тут же отложила книгу, взяла маленькое лицо обеими руками и несколько раз поцеловала в лоб.
— Милая, ты ещё совсем маленькая. Я знаю, ты, возможно, даже не поймёшь большей части того, что я сейчас скажу, — пальцы осторожно погладили её щёки. — Но запомни хотя бы одно: я всегда буду любить тебя и твоего брата больше всего, что у меня есть. Больше себя самой, больше всего остального.
— Ма… ма?.. — растерянно промямлила Эстер, вцепившись пальчиками в её рукав и всё ещё настороженно всматриваясь в лицо.
Слёзы всё-таки сорвались. Паулин прикусила губу, пытаясь удержать дыхание ровным, затем поднялась с кровати и отвернулась от Эстер, чтобы та не видела лица. Шаги до колыбели дались тяжелее, чем хотелось признать.
Наклонившись над Элизиаром, она осторожно коснулась губами его пальцев и задержалась так, будто пыталась запомнить само тепло кожи.
— Прости меня, если я не вернусь, — голос всё же дрогнул. — Я люблю тебя. Очень.
Эстер всё ещё смотрела на неё настороженно, поэтому пришлось вернуться. Паулин легла рядом, провела ладонью по волосам, тихо заговорила о чём-то совсем простом, пока девочка не перестала вслушиваться в её голос и не уснула. Только тогда она поднялась и подошла к шкафу. Жреческое одеяние нашлось сразу: светлая ткань, золотая отделка, знакомые знаки на груди и рукавах. Паулин задержала его в руках чуть дольше, чем собиралась, потом всё-таки переоделась и поправила ворот перед зеркалом.
Дверь открылась бесшумно. Готье вошёл без стука, задержался у порога и сразу посмотрел на неё внимательнее обычного.
— Я почувствовал, что с тобой что-то не так, — нахмурился он. — Что случилось?
Взгляд скользнул ниже, зацепился за жреческое одеяние и остановился. Лицо будто окаменело; следом в нём проступила такая ярость, что пальцы сами сжались в кулаки.
— Нет, Паулин. Даже не думай, — голос сорвался ниже, жёстче. — Ты никуда не пойдёшь!
Он подошёл быстрее, чем она ожидала, перехватил за плечи и прижал к стене, заставив ткань смяться под ладонями.
— Кретин, тише, — Паулин сразу перешла на злой шёпот и попыталась сбросить его руки. — Дети спят.
— Ты идиотка, решила всё-таки сдохнуть? — так же тихо прошипел он в ответ, наклоняясь ближе.
Тяжело выдохнув, она перестала вырываться и посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты меня не остановишь, Готье, — произнесла Паулин уже спокойнее, хотя в голосе всё ещё держалась жёсткость. — Всё, что ты можешь сделать, это пойти со мной. Вот и всё.
Хватка на плечах вдруг ослабла. Готье перехватил её руки, прижал к губам одну ладонь, потом вторую, будто сам не замечал, что делает. Поцелуи быстро поднялись к запястьям, затем выше; он уткнулся лицом ей в шею, дыхание сбилось.
— Я не могу это допустить, слышишь?.. Не могу, — пробормотал он, прижимаясь лбом к её виску. — Если ты умрёшь, всё это станет бессмысленным… всё, чем я занимался, всё, чего хотел. Мне не нужно ничего из того, что останется без тебя.
Тихий смешок всё-таки сорвался с её уст.
— Надо же, — протянула она с мягкой насмешкой. — Неужели пудель действительно способен кого-то любить?
— Заткнись, — глухо бросил Готье, не подняв взгляда.
Отстранившись совсем немного, она не сразу убрала руки, ещё пару секунд удерживая его рядом. Взгляд задержался на лице, будто Паулин пыталась запомнить его именно таким, без привычной насмешки и раздражения. Потом она коротко коснулась его губ своими и тихо спросила:
— Ты идёшь?
В ответ он долго смотрел на неё, и в глазах осталось то непривычное, болезненное выражение, которое он обычно прятал за издёвками. Уголки губ едва дрогнули, но улыбки так и не получилось.
— Иду.
Отстранившись, Готье первым вышел в коридор и остановил проходившую мимо служанку коротким жестом.
— Найди Лирхта, — бросил он без объяснений. — Скажи, что Паулин ушла в Царство Тьмы к отцу. Передай, чтобы не медлил.
От этих слов она дёрнулась, выскочила следом и схватила его за плечо, заставляя обернуться.
— Что ты делаешь?! Он сейчас от ярости здесь всех поубивает, полдома разнесёт и запрёт меня так, что я вообще никуда не смогу пойти!
— Ты дура? Думаешь, если ты там сдохнешь без него, он не придёт в ярость? Открывай портал. — Он снял её руку со своего плеча и посмотрел с явным раздражением. — Мы уйдём первыми, а он появится позже, когда уже ничего не сможет тебе запретить. Тогда хотя бы окажется рядом, когда всё начнётся.
Бело-золотой разрез раскрылся прямо посреди коридора. Паулин бросила на Готье короткий взгляд, будто в последний раз проверяя, не передумал ли он, и шагнула внутрь первой. Тот задержался лишь настолько, чтобы убедиться, что служанка действительно побежала исполнять поручение, после чего последовал за ней. Свет сомкнулся, оставив коридор пустым.
В кабинете тем временем стояла совсем иная тишина. Лирхт сидел за столом, откинувшись в кресле, и медленно курил, давно перестав обращать внимание на бумаги перед собой. Шион устроилась на диване и некоторое время наблюдала, как дым лениво собирается под потолком, прежде чем заговорить:
— Ты ведь понимаешь, что она всё равно найдёт способ туда попасть? — пальцы прошлись по краю краю дивана. — Можешь снова запереть её, приставить стражу, отобрать всё, чем она открывает проходы. Это отсрочит дело на несколько дней, от силы недель, а взамен получишь очередную истерику, скандал и Паулин, которая начнёт думать не о Синклите, а исключительно о том, как тебя обойти.
Ещё раз затянувшись, Лирхт неспешно затушил скрутку о край пепельницы, после чего сцепил пальцы перед собой.
— Возможно, стоит обратиться к отцу, — произнёс он наконец. — Ему самому едва ли хочется возиться с Синклитом дольше необходимого, а Паулин его всё-таки побаивается. Если кто и способен заставить её хотя бы ненадолго прекратить это безумие, то скорее он, чем очередной запертый замок.
Шион уже приоткрыла рот, собираясь возразить, когда дверь распахнулась так резко, что оба одновременно повернули головы. В кабинет вбежала служанка, остановилась у порога и поспешно склонилась.
— Господин, — выдохнула она, всё ещё переводя дыхание. — Господин Готье велел срочно передать: Паулин ушла в Царство Тьмы к вашему отцу. И просил, чтобы вы не медлили.
Он застыл, будто смысл услышанного дошёл не сразу. Потом кресло с грохотом отлетело назад: он вскочил так резко, что край стола дрогнул под ладонью.
— Verdammt noch mal![2] — вырвалось уже по-немецки, прежде чем он успел себя остановить. — Diese verdammte Frau…[3]
Пальцы стиснули край столешницы, челюсть заходила от ярости. На Шион он даже не посмотрел; немецкий сам прорвался наружу там, где обычных слов уже не хватало.
Не теряя ни секунды, он вскинул ладонь и разорвал перед собой пространство. Тёмный проход раскрылся прямо посреди кабинета, и Лирхт шагнул внутрь сразу, даже не обернувшись.
Следом раздался быстрый шорох движения. Шион сорвалась с места и успела проскользнуть внутрь в тот момент, когда края начали сходиться.
К этому времени они уже стояли в Зале Костей перед возвышением: Паулин в жреческом одеянии, Готье рядом, чуть позади. У трона находилась Элара, всё ещё под надзором Мордрагона; сам он смотрел на пришедших сверху вниз со спокойствием.
— Значит, всё-таки решилась, кошечка? — произнёс он, задержав взгляд на Паулин. — Деток не жалко? Вдруг останутся без матери.
— Замолчи, Мордрагон. Ты обещал мне, помнишь? — ответила она низким и злым голосом. — Не смей сейчас играть с моими чувствами.
Короткое «угу» прозвучало рассеянно. Мордрагон кивнул, опустил взгляд и прошёлся ногтем по глазнице черепа, врезанного в подлокотник, словно разговор касался чего-то гораздо менее занимательного.
— Ты ведь знаешь, милая, что после того, как Элара оказалась у меня, а не у них, эти старые крысы всерьёз собирались явиться в человеческий мир? — уголок его рта дёрнулся. — Передумали только потому, что не были уверены, позволю ли я им вернуться обратно целыми. Праевидус же и вовсе пришёл ко мне лично. Просил, чтобы я образумил тебя, убедил забыть прежние обиды, жить тихо и поверить его клятвам, что отныне Синклит тебя не тронет. — Мордрагон рассмеялся, покачав головой. — До чего же жалкое было зрелище. Он дошёл до того, что пригрозил: если я не стану на тебя влиять, пойдёт просить помощи у остальных Владык. Мне стало любопытно, и я избавил беднягу от хлопот, поговорив с каждым сам. Как выяснилось, им всем совершенно насрать. Общий смысл ответа свёлся примерно к следующему: если вы перебьёте нынешний Синклит, соберём новый.
— Так и? — Паулин вскинула бровь, уже заметно теряя терпение. — Ты поможешь?
С трона послышался театральный вздох, будто она только что самым бесцеремонным образом испортила ему удовольствие.
— Вот так сразу? — протянул он с ленивым укором. — А я-то думал, мы сперва немного пообщаемся, как приличные свёкр и невестка. Очень мило, по-семейному. Кто знает, кошечка, представится ли нам потом ещё такая возможность?
— Ты серьёзно? Это обязательно сейчас?
Она тяжело выдохнула не дождавшись ответа, закатила глаза и позволила телу измениться: жреческое одеяние опало на камень светлой грудой, а из складок ткани выбралась небольшая кошка. Недовольно дёрнув хвостом, Паулин прошла к трону, перебирая лапами с таким видом, будто вся затея глубоко оскорбляла её достоинство, затем запрыгнула Мордрагону на колени, свернулась там и замурлыкала. Даже мурчание выходило сердитым.
Портал раскрылся у дальней стены, и Лирхт вышел из него первым, Шион следом. Одного взгляда на сброшенное у трона жреческое одеяние и кошку на коленях отца хватило, чтобы лицо у него перекосило от ярости.
— Ты вообще понимаешь, что творишь?! — рявкнул он, шагнув вперёд. — Неделя, Паулин. Прошла всего неделя с рождения Элизиара, а ты уже решила отправиться туда, откуда можешь не вернуться. У тебя двое детей дома. Двое! Ты хоть на секунду подумала, что с ними будет, если тебя не станет? Неужели твоя месть важнее всего остального? Немедленно одумайся и прекрати этот бред, пока ещё есть возможность!
Довольство на лице Мордрагона только усилилось. Не обращая ни малейшего внимания на вспышку сына, он продолжал гладить Паулин по спине, проводя ладонью от головы к хвосту. Потом указательным пальцем описал в воздухе круг.
Кошка недовольно фыркнула, всё-таки перевернулась на спину и приподняла передние лапы, открывая живот. Он тут же принялся чесать мягкую шерсть, совершенно довольный собой. Паулин замурлыкала ещё громче, но смотрела на него снизу вверх с такой чистой ненавистью, будто мысленно уже выбирала место, куда вцепится когтями, как только это семейное унижение закончится.
Не переставая ухмыляться, он подхватил кошку под рёбра и приподнял над коленями, слегка покачивая из стороны в сторону, будто нарочно доводил её до бешенства.
— Кто это у нас тут такой миленький? — протянул Мордрагон с откровенно издевательской ласковостью. — Моя ласковая белая кошечка. Какая прелесть… посмотри только на себя.
В ответ раздалось злое шипение. Паулин дёрнула хвостом и подняла лапу, уже явно собираясь пустить когти ему в лицо, но он лишь приподнял бровь.
— Ну перестань, чудо моё. Ты же не хочешь, чтобы я взял тебя за хвост и швырнул в стену?
Вместо царапин раздалось жалобное мяуканье. Мордрагон тут же изобразил такое умиление, будто перед ним и правда сидело самое безобидное создание во всех мирах, прижал кошку чуть ближе и демонстративно чмокнул в нос.
— Вот и славно, — довольно протянул он, возвращая её к себе на колени.
— Невероятно, — ядовито протянула Элара, наблюдая за ними. — Давно ты стал таким нежным? Я помню, как ты пинал кошек и собак, если они имели несчастье оказаться у тебя под ногами.
— Она исключение, Элара, — произнёс он.
Насмешка на лице Мордрагона понемногу сошла на нет; он ещё раз провёл ладонью по кошачьей спине, потом легко подтолкнул Паулин с колен, давая понять, что игра закончена.
— Ладно, киса, брысь. Пойдём наказывать твоих обидчиков.
Она тут же спрыгнула к подножию трона и прошлась рядом, довольно покачивая хвостом. Поднявшись следом, Мордрагон машинально одёрнул мантию и тут же замер: по тёмной ткани остались белые клочья шерсти. Лицо мгновенно скривилось.
— Грёбаное зверьё, — процедил он, брезгливо стряхивая шерсть. — Почему тебя вообще никто не вычёсывает?
Паулин только ещё сильнее завиляла хвостом, а он продолжил отряхиваться с таким выражением, будто именно это за весь день наконец сумело по-настоящему его оскорбить.
Сделав ещё один шаг к возвышению, Лирхт остановился, будто сам ненавидел уже одно то, что собирался произнести. Плечи напряглись, пальцы сжались, но голос он удержал ровным лишь с большим трудом.
— Отец… прошу тебя, не надо. Я никогда ни о чём тебя не просил. Остановись.
Чуть поодаль Готье нахмурился, однако вмешиваться не стал. Взгляд оставался прикован к отцу и Паулин.
Взгляд Мордрагона скользнул по Лирхту с тем презрением, с каким смотрят на человека, внезапно оказавшегося слабее, чем от него ожидали. Он молча протянул ладонь, и пространство перед ним послушно разошлось тёмным проходом.
Наклонившись, Мордрагон подхватил кошку с пола, устроил под мышкой так буднично, будто брал с собой какую-то особенно шумную вещь, и шагнул внутрь первым.
Стоило Мордрагону скрыться в проходе, как остальные наконец пришли в движение. Первым вперёд рванул Лирхт, за ним сразу Готье, уже без привычной ленцы, а Шион поспешила следом, стараясь не отстать, пока края портала ещё держались открытыми.
Когда проход сомкнулся и зал окончательно опустел, Элара всё ещё сидела у подножия трона, прислушиваясь к тишине. Потом опустила взгляд на тёмный ошейник, провела по нему пальцами и невесело усмехнулась.
— Раз уж всё окончательно обернулось дерьмом, — пробормотала она, раскрывая ладонь, — внесу хотя бы свою лепту.
Над кожей вспыхнула белая сфера, небольшая, но плотная, с ровным холодным свечением. Элара подняла руку выше; свет отделился от пальцев, задержался под сводами, а затем растворился, словно его втянуло само пространство. Она проследила за исчезновением и откинула голову, глядя в потолок.
— Ты сразу поймёшь, чьё это, когда оно будет использовано, — произнесла она уже тише. — И на казнь я явлюсь с удовольствием.
Разговор в зале Синклита шёл вполголоса. Праевидус склонился над разложенными перед ним свитками, выслушивая одного из советников, когда прямо над столом вспыхнула белая сфера. Реплика оборвалась на полуслове. Он поднял глаза, и выражение лица изменилось сразу: источник силы был слишком знаком, чтобы перепутать его с чем-либо ещё.
Рука метнулась вперёд раньше, чем кто-то успел спросить. Стоило пальцам сомкнуться вокруг света, как сфера растворилась и белая сила хлынула внутрь него, разом наполняя тело чужим предупреждением. Праевидус резко поднялся из-за стола, оттолкнув кресло назад.
— Началось… — произнёс он уже совсем иным тоном, обводя советников тяжёлым взглядом. — Всем приготовиться! Немедленно!
По залу сразу пошло движение. Один из советников рванулся к защитным знакам на стенах, другой окликнул стражу, кто-то торопливо сгребал со стола свитки, освобождая место. Белёсные линии одна за другой вспыхивали в камне, но завершить построение они не успели: воздух перед возвышением дрогнул и разошёлся тёмным проходом.
Тёмный проход раскрылся раньше, чем последняя защита успела сомкнуться. Первым из него вышел Мордрагон, совершенно невозмутимый, с белой кошкой под мышкой, будто явился не на разбирательство, а на прогулку. Паулин недовольно свесила лапы и дёрнула хвостом. Следом показались Лирхт, Готье и Шион, один мрачнее другого. Праевидус невольно выпрямился, а советники замерли каждый на своём месте, так и не доведя приготовления до конца.
Мордрагон провёл ладонью по кошачьей спине, напоследок почесал Паулин за ухом и опустил её на пол. Та сразу отступила в сторону, всё ещё раздражённо дёргая хвостом.
Он только успел поднять взгляд на возвышение, когда Праевидус резко выставил обе ладони вперёд.
— Не надо, Мордрагон, — произнёс он быстро, не давая тому заговорить. — Я уже сказал тебе: мы признали свои ошибки. Всё это лишнее. Убери её отсюда.
Бровь Мордрагона поползла вверх; он покосился на Паулин, потом снова на Праевидуса.
— Неужели ты настолько боишься кошку?
— Не кошку, — процедил Праевидус, не опуская рук. — Тебя. Если бы не ты, она бы уже давно снова гнила в земле.
Злое рычание сорвалось прежде, чем кто-либо успел отреагировать. Белая кошка выгнулась, и тело стремительно вернулось к человеческому облику; Паулин выпрямилась уже обнажённой. В ладони вспыхнула Ноксилла: тёмные лезвия разошлись между золотых рёбер, и зал одновременно залило двумя несовместимыми излучениями. Праевидус отшатнулся, впервые откровенно потеряв выражение лица. Один из советников сорвался ей навстречу раньше остальных; Паулин рванула вперёд и вспорола ему живот одним движением. Тот рухнул на колени с криком, хватаясь за рану, пока Свет и Тьма Ноксиллы одновременно проходили сквозь тело, заставляя его корчиться от боли.
Мордрагон тем временем спокойно отошёл к стене и скрестил руки на груди, всем видом напоминая собственное обещание не пачкать рук. Остальные ждать не стали. Соракел оказался в ладони Лирхта раньше, чем ближайший советник успел закончить движение; короткий удар оборвал сопротивление сразу. Готье сцепился со следующим и расправлялся уже куда дольше, явно получая от процесса больше удовольствия, чем требовалось. Последний достался Шион: та держалась тяжело, отступала под натиском, пока Готье не вмешался сбоку и не помог закончить схватку. Их взгляды встретились на секунду, и оба одинаково брезгливо отвернулись, будто взаимная помощь была куда неприятнее самого боя.
Из боковых проходов уже бежали новые служители Синклита, но стоило им ворваться в зал, как Мордрагон лениво повернул голову и указал пальцем в пол. Первые замерли, остальные затормозили следом, и одновременно один за другим начали опускаться на колени, прекрасно понимая, чем закончится попытка ослушаться.
Не задерживаясь возле поверженного советника, Паулин сорвалась с места и рванула прямо к Праевидусу. Ноксилла рассекла воздух у его плеча, зацепив ткань и кожу, но ответ пришёл сразу: белёсная сила ударила сбоку, заставив её потерять равновесие и отступить. Следующий выпад уже прошёл ниже; Праевидус успел отвернуться, однако тёмное лезвие полоснуло по бедру. За спиной кто-то из братьев двинулся вперёд, но Паулин даже не обернулась.
— Не лезьте! — бросила она сквозь зубы, перехватывая оружие удобнее. — Он мой.
Они постепенно сместились к самому центру зала. Удары становились короче и злее: Праевидус несколько раз задел её силой по рёбрам и плечу, Паулин отвечала Ноксиллой, всё сильнее тесняя его назад. В какой-то момент она всё-таки выбила ему опору, заставила опуститься ниже и уже подняла оружие для последнего удара. Праевидус посмотрел снизу вверх, тяжело дыша, а затем внезапно раскрыл ладонь. Белая сфера вспыхнула в ней настолько ярко, что Паулин не успела даже отшатнуться. Свет ударил прямо в живот и вошёл внутрь без сопротивления.
Тело застыло. Ноксилла дрогнула в пальцах, затем опустилась; из груди вырвался сухой кашель. Паулин сделала шаг назад, ещё один, будто пыталась уйти от того, что уже происходило внутри, но ноги начали подкашиваться. Она рухнула на колени совсем рядом с Мордрагоном, подняла на него уже испуганный взгляд и, с трудом втянув воздух, выдохнула:
— Помоги…
Мордрагон опустил на неё взгляд и на этот раз не усмехнулся. Белая сила уже расходилась под кожей, и по тому, как она входила в тело, он понял источник сразу.
— Нет, Паулин, — произнёс он тяжело. — Я предупреждал тебя прежде, чем ты пришла сюда. Ты знала, что это может случиться, и всё равно пошла. Теперь запомни цену собственного упрямства. Переродишься через несколько столетий, встретишь выросших детей и последствия того, что оставила после себя. Возможно, тогда наконец поумнеешь и перестанешь лезть туда, где противник сильнее тебя.
К ней рванулись все трое почти одновременно. Лирхт первым оказался рядом, уже не скрывая паники, Готье вслед за ним требовал от отца сделать хоть что-нибудь, Шион тоже сорвалась на просьбы, но Мордрагон даже не повернул головы. Он лишь протянул руку и почесал Паулин за ухом, как недавно в кошачьем облике, с неожиданно спокойной улыбкой.
— Козёл старый… — прохрипела она, с трудом удерживая на нём взгляд.
— Буду ждать тебя, кошечка, — ухмыльнулся он. — Надеюсь, в этот раз ты вернёшься побыстрее.
Сил держаться на коленях уже не осталось. Паулин легла на бок, тяжело вдохнула и всё же приподняла голову.
— Хер вам, а не похороны, — прохрипела она и сплюнула на пол рядом.
Пальцы щёлкнули в последний раз. Бело-золотая пыль побежала от ладоней вверх по рукам, рассыпая тело прямо на глазах; очертания становились прозрачнее, распадались на свет, пока на каменном полу не осталось ничего. Мордрагон проследил за последними искрами и удовлетворённо кивнул туда, где только что лежала Паулин.
— Куда она делась?! — сорвался Лирхт, бросаясь к пустому месту.
Не ответив сразу, он прошёл вперёд. Праевидус едва успел поднять голову, как Тьма ударила его в грудь и швырнула на пол; тот захрипел, попятился и начал умолять не убивать его. Мордрагон перехватил его за волосы, протащил ещё немного по камню, бросил обратно и поставил сапог прямо на щёку.
— Никуда она не делась, — произнёс он, наконец обращаясь к остальным. — Ждите свои столетия. Вернётся ваша жрица. Ничего непоправимого не произошло.
Под подошвой Праевидус попытался пошевелиться, и давление тут же усилилось. Мордрагон опустил на него взгляд уже без всякой насмешки.
— Я не стану тебя убивать. Ты грязь под моей подошвой, и именно поэтому мне куда приятнее оставить тебя жить. Собирай себе новых болванчиков, укрепляй Синклит, трясись при каждой мысли о её возвращении и надейся, что ей станет стыдно за сегодняшний позор настолько, что она больше сюда не явится.
Уголок его рта дрогнул, но сапог с лица он не убрал.
— Хотя есть и другой исход. Возможно, она наконец перестанет вести себя как ребёнок и научится думать хотя бы на два шага вперёд, прежде чем являться кого-нибудь убивать. В таком случае, боюсь, тебе следует волноваться гораздо сильнее.
Шион первой рухнула на колени там, где только что лежала Паулин. Рыдания вырвались сразу, тяжёлые, некрасивые; она закрыла лицо ладонями, потом снова потянулась к пустому камню, будто всё ещё могла нащупать хоть что-нибудь оставшееся. Рядом сорвался и Готье. Его привычная выдержка исчезла без следа: он опустился на пол, судорожно провёл руками по тому месту, где растворилось тело, потом резко вскинул голову к отцу.
— Верни её, — голос надломился. — Ты можешь. Я знаю, что можешь. Верни её сейчас же!
Ярость быстро смешалась с отчаянием. Готье выругался, ударил ладонью по камню, снова позвал Паулин по имени и замолчал, тяжело дыша, уже не пытаясь скрыть дрожь в руках.
Только Лирхт оставался неподвижным. Он смотрел в пустоту перед собой так долго, что даже крики остальных будто перестали до него доходить. Потом что-то внутри окончательно оборвалось. Соракел ударил в ближайшую колонну, камень брызнул осколками; следующий взмах снёс край стола, ещё один рассёк спинку кресла.
— Безответственная тварь! — заорал он в пустой зал, словно Паулин всё ещё могла услышать. — Упрямая, тупая сука! Я же говорил тебе! Я просил тебя хоть раз подумать не только о своей проклятой мести! Что мне теперь сказать детям?! Что их мать решила доказать всем, какая она смелая, и просто исчезла?!
Голос сорвался, но он продолжал крушить всё, до чего мог дотянуться, пока удары не стали слабее. Соракел выпал из пальцев. Лирхт пошатнулся, опустился на колени, затем тяжело сел прямо на каменный пол, закрыв лицо рукой. Ярости больше не осталось; только пустота, слишком большая, чтобы её можно было чем-нибудь заполнить.
Мордрагон наблюдал за ними без вмешательства. Когда стало окончательно ясно, что больше здесь делать нечего, он поправил мантию, бросил последний взгляд на растерзанного Праевидуса и раскрыл тёмный проход.
— Поплачете, покричите, сломаете ещё пару стен, — произнёс он спокойно, уже ступая внутрь. — Потом вернётесь домой. Жизнь, к вашему несчастью, на этом не закончилась.
Тьма сомкнулась за его спиной, и в зале остались только чужое дыхание, редкие всхлипы и осыпающаяся с разбитого камня крошка.
На том месте, где исчезла Паулин, осталась пустота. Шион не поднималась с колен, Готье сидел рядом, уставившись в пол, Лирхт привалился к обломкам и больше ничего не говорил. Перед ними остался только холодный камень, и впервые никто из них не знал, куда идти следом.
[1] Мой ангел боли
[2] Чёрт возьми!
[3] Эта проклятая женщина…