«“Когда Господь хочет испытать нас на прочность…”. А хочет ли нас постоянно испытывать Бог? Если да, то зачем? Ради чего? Если мы — дети господни, разве не логично, что он нас бережёт? Старается провести за руку мимо бед и испытаний, которые мы устраиваем сами себе в попытках обрести смысл жизни, что так далёк от философских предположений?

Мне так хорошо. Так блаженно тихо и мирно. Словно под крылом у ангела, будто с ледяные крупные капли проливного весеннего дождя смыли все грехи: цвета выкручены на максимум, насыщенные так, что хочется зажмуриться, от предметов исходит лёгкое мягкое свечение, словно они усыпаны волшебной пыльцой. А запах… Что за чарующий аромат любви и защиты. Знаю, это сон, но можно я никогда отсюда не выберусь? Это же её квартира, её запах. И сейчас же войдёт она? Правда ведь войдёт? Пожалуйста, пусть она войдёт в комнату, умоляю…

“Я понимаю, что наступило утро, лишь по холоду, такому, знаешь, умеренному. Его выдержать можно, но дискомфорт от непроходящего озноба спутывает мысли. В одно и то же время вдруг утихает ветер и на траве проступает роса. Только успеваю росой лицо смочить, как всё начинается заново.

— Мужик, эй, мужик, просыпайся.

— Да встаю я… Кажется, мне приснился кошмар про отца и мамку мою. А перед этим была какая-то муть про лес и кандалы…

— Дык не муть то была. Шо про родителей я не кумекаю, а вот в лесу ты реально заплутал. Потом, видать, наш туман нашёл и вот ты здеся. Тебя как звать-то вообще?

Дауди открыл глаза и осмотрелся. С десяток людей разных возрастов смотрели на него с интересом и ожиданием. Сам он отвечал ещё более недоумевающим взглядом, так как сомневался, реально ли происходящее или лишь продолжение долгого сна. Не страх, не паника волновали его, а вдруг возникшее чувство тоски. Сон или явь произошедшее с мамой? Реален ли он сам?

Туман. Густой, колючий и плотный укрыл собой бескрайные просторы тайного места. Не было видно ни привычной тьмы, ни деревьев, только он и десяток людей, растерянно потупивших взгляды, словно в их ногах было что-то такое интересное, что волей-неволей и самому хочется туда заглянуть. Первое, что его удивило после пробуждения, — тишина. Никаких звенящих кандалов или завываний ветра. Только человеческое дыхание и стук сердец, сливающийся в одну по-своему красивую симфонию.

Тот мужик, что его разбудил, был главным в десятке. Лидера всегда замечаешь, равно как подмечаешь и заискивание группы перед ним. Молчаливая отрешённость раздражала новых товарищей, терпение «лидера» довольно быстро лопнуло.

— Ты кто вообще такой? Имя помнишь? Как в лес забрёл помнишь? Оружие есть? Отвечай только честно, земеля, я враки чувствую, как запах навоза в коровнике, очевидно это типа.

«Восхитительна безмозглость, просто эталонное скудоумие», — прошептал Дауди, прикрыв рот ладонью.

— Меня зовут Дауди. Я не помню, как попал в лес и сколько в нём провёл. Я вёл дневник, пока были чернила, и точно знаю, что провёл в лесу больше месяца, прежде чем прийти к вам.

— Чепуха! Не мог ты месяц там прожить! — закричал мужчина, звонко хлопнув себя по животу. — Да и как бы ты это определил, если солнца тама не встаёт?

— По росе. Вы не замечали, что в определённый момент в лесу становится жуть как холодно и потом на траве роса проступает? — голос юноши нарочито мягкий, такой, будто он говорил не со взрослыми людьми, а с кучкой школьников-двоечников.

— Какая в жопу оса? Тьху ты! Роса. Мне ото потерявшимся не хватала травинки рассматривать, да, народ?

Лидер расхохотался, а вслед за ним и компания. Если люди так безропотно хохочут над несмешными шутками, значит тот, кто шутит, имеет большую власть или несёт колоссальную угрозу.

— В любом случае, земеля, ладно уж, поверю тебе. Будем тебя ботаником кликать. А чо с чудищем? Видал его?

— Только слышал звон кандалов.

— Кандалов? О как! Я вот слышал свист, красотка — детский смех, бугай — топот и так далее. Эта чудасина нас явно с ума сводит. Мы обшарили туман и нашли странную штуку. Чота типа двери, но не двери. Знаешь, такая штукенция, светится таким жёлтым цветом, — мужчина развёл рукам, очерчивая ими полуарку. — Професир сказал, это может быть порталом-шморталом, иначе говоря, дверью на волю. Мы решили подождать немного, может, кто ещё припрётся, и пойти туда. Так как ты у нас последний — пойдёшь первым. Вдруг там подстава какая. Морду сунешь короче и высунешь. Расскажешь, чо видел.

Дауди смотрел на лидера, не моргая, ноги крепко упёрлись в землю, руки напряжённо зафиксировались на ремне. «Если дать слабину — вмиг уничтожат», — подумал он. Тело горело от напряжения. Невольно начало подрагивать веко на правом глазу.

— Если не хочешь — мы тут не звери, но со временем тебе тут явно надоест, и как встретишь нас на воле, мы тебя пришьём. Выбирай короче, земеля. Но нравишься ты мне, вроде нормальный крендель.

“Пойти на жертву ради группы, которую я впервые вижу, и рискнуть жизнью или быть затоптанным толпой чуть попозже?”, — подумал Дауди. Тело окончательно обмякло, и он скрестил ноги, переместив весь вес на правую. Спина устала, потому он подставил ладони под поясницу и запрокинул голову назад. «Дело — дрянь… Но оставаться с ними — вариант не самый перспективный». Выдержав театральную паузу, согласился. Он засунул руку в карман, вытащил небольшой кулон и вручил его парню в очках, не говоря ни слова. Позвоночник пронзила резкая боль, что заставила парня согнуться. Он ухватился за лицо и опешил. Зубы. Перед попаданием в это место они выпали все до единого, а сейчас… Они на месте. Боль в спине тут же утихла.

— Эй, подруга, ты давно тут стоишь? Живая, чи не? Может ты стату́я?

Неприятный по всем возможным человеческим параметрам мужчина смотрел на меня сверху вниз. Это было отчасти уморительно, учитывая, что он был ниже меня на голову. Маслянистый взгляд остановился где-то на уровне моей шеи и резко скользнул на волосы. На улице было довольно прохладно, но он стоял в грязных шортах и растянутой серой майке.

Горделивый вид больного шизофренией. Именно так можно было бы охарактеризовать то хорохорство, то по-детски глуповатое, угловатое поведение, его попытки проявить всю свою маскулинность. Во взгляде застыл то ли вызов, то ли предвосхищение. Встреться мы не в момент, когда я даже моргать не могу от чувства нервного паралича, я бы так мастерски и витиевато ответила, но всё, что смогла сделать сейчас, это силой разжать челюсть и сквозь зубы сказать.

— Что?

Раздался хохот, такой, словно весь туманный город решил одновременно выплеснуть накопившиеся эмоции. Либо в этом месте ошеломительное эхо, либо, по ощущениям, за ним стоял легион, не иначе.

— С юморком! Люблю таких. Ты, видать, совсем зелёная. Нас по первой тоже всех вот так колбасило.

«Если это юморок, то я — испанский лётчик», — подумала я. Нервно закусила губу и попыталась расслабить задубевший корпус. Мужчина попытался уменьшить дистанцию и сделал полшага вперёд, я же отзеркалила его и попятилась назад.

— Да не бойся! Понимаю, банда мы жутковатая, но абсолютно безобидная, симпатишная даже.

Немного поодаль от «вожака» несколько неприметных лиц синхронно кивнули, словно это должно было помочь расположить меня к кучке, мягко говоря, отталкивающих персонажей. Я сделала глубокий вдох и попыталась замедлить мысли: с одной стороны, сейчас заводить товарищеские отношения с потусторонними маргиналами кажется глупейшей идеей, с другой — а какой у меня есть выбор? Вероятность, что я найду кого-то интеллигентного и, уж тем более, того, кто сможет мне помочь, не равняется нулю, но и не гарантирована.

— Я Теона, можно просто Тео. В данной… ситуации не впервые, уже попадала в эту сумеречную зону, но понятия не имею, что это и как здесь всё устроено, — старалась как можно чётче говорить, при этом отрешённо, будто бы не опасаюсь моих новых компаньонов.

Толпа, что задорно улюлюкала и подшучивала друг над другом, замолчала, и с десяток-другой ошалевших глаз сфокусировались на мне, будто коты на красную точку от лазерной указки.

— Что значит «не впервые»? Ты смогла отсюда уйти? Как? Быть не может! — лидер сделал полшага вперёд ко мне, но тут же развернулся к толпе, вздымая руки к небу.

— Это не зависит от моих желаний. Я просто чувствую, что мир вокруг трещит по швам, накатывает чувство полной беспомощности — и вот уже торчу здесь. А обратно… Я и сама толком не знаю, как и почему возвращаюсь. Как будто бы это не гарантированно и быть уверенной, что получится, например, в этот раз не могу, — оправдывалась я.

— Место отпускает тебя, значит. Значит, ты ему не нужна, — резюмировал вожак, по-отцовски приобнимая за плечи одного из своих адептов. Было заметно, как шестерёнки в его голове закрутились с небывалой скоростью. Во взгляде читалась многовековая усталость, будто он прожил уже несколько жизней и ищет путь к вечному покою, но он обречён, проклят быть непрощённым и неприкаянным.

— Пусть так. Но я здесь также и по делу. Я ищу одного человека. Его зовут Дауди. Может вы видели его? Я правда не знаю, как он выглядит, но…

— Да ну. Быть не может, — перебивая съехидничал мужчина, — а Даудини наш — ловелас, девчонку с реаляжки завёл, — толпа едва ли не рукоплескала плоской шутке неприятного дурачка, да и сам шутник противно захихикал.

— Реаляжки?

— Реальной жизни. Тут у нас всё ненастоящее, мы как призраки, запертые в кувшине джина. Ходим по кругу в надежде, что кто-то потрёт лампу или разобьёт её наконец. Ладно, чего тебя мучить. Знаем мы Дауди. Он был с нашей группой непродолжительное время. Нашли его после скитаний первого уровня, — пробубнил мужчина в очках.

— А тут ещё и уровни какие-то есть? Это вот сейчас, например, какой?

— Вот растяпа: не в первый раз в нашей туманности шизиков, а правил и не знает! Первый уровень — тёмный лес. Мы все там были, и это первое наше воспоминание про это место. Затем густой туман. После — опушка на краю вечности. Затем паром и, наконец, конец времён. Как можно понять, мы сейчас на последнем уровне. Ну, может и нет, просто это все уровни, что мы прошли, — перехватил внимание на себя лидер

— А Дауди…

— Мы с ним разошлися почти сразу. Он прошёл в портал-шмортал на краю вечности попал либо на уровень назад, либо вперёд, либо хрен его разберёт, — мужик звонко хлопнул себя по животу и засмеялся, — Мы так парочку людей тоже потеряли, зато пару крутых ребят вот обрели, — он одобрительно кивнул в сторону двух, на вид, довольно юных задир, которые донимали впереди стоящую девушку, дёргая её за подол юбки.

— Ясно. Спасибо за светскую беседу, но мне тогда нужно двигаться дальше. Времени, возможно, мало, а может я и вовсе опоздала, а этому парню явно нужна помощь, — я развернула корпус в противоположную от толпы сторону. Кто-то аккуратно свалил меня за рукав.

— Погоди. Тебе совсем не интересно, что на тех уровнях происходило? Если ты ни хрена не знаешь, окочуришься сразу, как на паром попадёшь. Ну или свихнёшься в лесу.

— Разберусь по ходу дела. Спасибо вам всем за помощь, но мне нужно спешить, — собрала всю настойчивость, что была в моём характере, и силой одёрнула рукав на себя.

— И куда ты пойдёшь? Тут повсюду туман, да и только.

— Куда-то. Если это место, как ты сказал, меня не держит, значит и плутать оно меня не заставит.

— А может… может возьмёшь нас с собой? Мы — классная команда, пригодимся! У нас и силачи есть, и умники. Да и к Дауди мы хорошо относились…

— И потому вы его пихнули в портал, угрожая смертью? — лидер опустил глаза, его приспешники беспомощно молчали. — Спасибо, но мне безопаснее будет одной. Да даже с тремя медведями было бы безопаснее, чем с шайкой, называющей себя «людьми», — я прошла мимо их лидера, как вдруг снова рукав, но на этот раз его не держали, а робко одёрнули и отпустили, будто виня себя за доставленные неудобства.

— Перед тем, как войти в портал, Дауди кое-что мне дал. Это медальон или что-то типа того. Возьми, отдай ему, коли встретишь, — мужчина в очках протянул мне увесистый овальный кулон на толстой серебряной цепочке.

Сам кулон представлял собой что-то похожее на оправу старинного зеркала: вензеля по контуру овала переплетались, как тёрн, внутри была гравюра с очертаниями девушки прошлого века, на это намекал её не слишком современный наряд. Кулон явно открывался, но застёжка была так крепко закручена, что открыть её усилиями пальцев не представлялось возможным.

Я поблагодарила незнакомца и положила кулон в карман. Кивнула на прощание вожаку и пошла дальше. За спиной я услышала уставший протяжный стон и шёпот «мы тут даже умереть не можем, а место опять издевается — посылает человека, который может сбежать, дак он и сбегает… от нас». Довольно быстро новые знакомые растворились в тумане, и я осталась одна. Бродить по пустоте — как пытаться почесать собственный мозг изнутри: представить можно, но технически исполнять это не хочется.

Пейзаж застыл. По ощущениям я оказалась в некой стоячей воде. Простирающийся от неба до земли один и тот же цвет, никаких ароматов, никаких звуков. Даже себя в таком месте не чувствуешь. Ты, как и место, теряешь краски. Что-то вроде персонального ада: когда вспомнил, что дыхание может быть неавтономным и мозг начинает резко контролировать каждый вдох.

Также и тут: контролируешь каждый шаг, каждый вдох и выдох, цепляешься за всё, что может дать заветный ориентир, а получаешь ничего. Чувство времени утеряно и кажется, что ты всегда был частью этого большого ничего, ничем останешься и в итоге сольёшься с пустотой, став вот тем вот дальним кусочком серого пазла.

Рука заныла, и я, наконец, поняла, что снова вжалась ногтями в дневник Дауди до боли в пальцах. Открыла его на случайной странице и поняла, что, где бы он ни находился, это уже были не туманные порталы на границе времён. Это был мир, возможно, реальный, возможно, даже параллельный, но явно не тот, где сейчас нахожусь я. Более того, обо мне он уже успешно забыл, да и имя поменял.

Тебе так сильно повезло. Сидишь сейчас в тёплой кофте, поджав ноги под себя. Скользишь по страницам тёплыми пальцами, небрежно заправляя тонкую прядку за ухо, что предательски выбилась из хаотичного пучка. Зажмуриваешь глаза и сладко зеваешь, даже не прикрывая рот ладошкой. Глаза так по-домашнему заблестели сонными искорками.

Так и хочется стать частью этой нежности. Слиться со стеной, что заливает мягкая закатная оранжевая волна. Забраться под коврик маленьким пыльным комочком. Я всю жизнь прожил бы куском пыли, если бы это означало жить рядом, вдыхать и выдыхать тепло, множить его в пространстве, созданном тобой.

Почему морщишь свой чудный носик? Почему печать скорби на твоём лице? Где та улыбка, что испепеляла туман моих печалей? Радость моя, сила, моё откровение. Зачем съёживаешься, обхватываешь коленки, впиваясь пальцами до белёсых костяшек? Не бережёшь себя… Опять излишне тревожишься. Так и вижу, как нервно барабанишь по столешнице и раскусываешь губу до крови, пока разум твой рисует самые тёмные картины.

Ждёшь меня, а я всё не иду — точно маньяки меня ограбили и избили, сижу сейчас в полицейском участке без телефона и ключей, перематываю раны грязными бинтами, ощущая на себе всё бремя времени беззакония, в котором мы с тобой живём. И знаешь, дорогая, сегодня ты, а точнее твоя тревожность, права. Вот только меня не избили, а забили.

В этой сырой затхлой яме, где меня прикопали, так влажно. Пробирает до костей озноб осеннего холода. Я бы отдал что-то больше своей жизни, ведь цена её оказалась ничтожно мала, чтобы стать третьей фалангой твоего мизинца. Всё отдал бы, лишь бы быть рядом. Но не вернусь. Спи в своей тёплой постели, любовь моя, а холод оставь мне.

Остаётся тенью ходить по земле, ведь, технически, я умер. Учитывая же то, что мои когнитивные способности сохранились и разум мой светел и свеж, мёртв я не до конца. Чувствую ли я холод, лёжа в сырой могиле? Не могу назвать это именно холодом. Скорее чем-то похожим на внутреннее негодование. На глубокую печаль, или остаточный холодок во рту, когда зашёл с мороза в тепло и ещё некоторое время ощущаешь этот морозный поцелуй на нёбе.

Пробую привстать и словно проваливаюсь глубже, ощущая, или думаю, что могу чувствовать, резкий запах сырой земли. Мокрыми, чёрными руками цепляюсь за вязкий мох, карабкаюсь, перекатываюсь, выглядя, наверное, со стороны, как бесноватый. Понадобилось немало времени, чтобы моя могила осталась позади. Вдох. Полная грудь чистого воздуха. Только вот грудь не раздувается. И запах мокрого леса я как будто представляю, но не чувствую.

В могиле лежу я. Ни румянца, былой прыти, даже обычно вздёрнутые брови словно припали на колени в греховном раскаянии. Я лежу, но и не я это. Смотрю на себя и кричу во весь голос, надрывая связки, разрывая их. Голос раздаётся в пустом и тёмном лесу, где нет ни единой души и звучит он как тишина. Не существует звука в вакууме, равно как не существует больше и меня.

Много ли нужно подлецу, чтобы сокрыть преступление? Чтобы отвести от себя подозрения, искусно замести следы? Рискну быть невежей и отвечу вопросом на вопрос: «А что у подлеца уже есть?». Есть у него, допустим, мечта. С мечтой можно многого достичь, ведь это в некотором роде самая сильная мотивация. А уж если она несбыточная, то это тот тип мотивации, что волнообразно приходит и заставляет совершать разного рода безумства.

А если у подлеца есть отсутствие моральных и нравственных ориентиров? Как можно владеть отсутствием? Материальный мир нас так избаловал, что мы считаем себя богатыми, имя чего-то в достатке или хотя бы в наличии. Однако же отсутствие чего-то страшного или плохого означает наличие другого: хорошего или нейтрального. Отсутствие болезней говорит о богатстве здоровья. А вот моральных ориентиров и границ говорит о наличии целого набора чёрных меток: невоздержанность, разрушительность, смертоносность.

Как следствие, мы получаем нехитрый рецепт: берём щепотку врождённой психопатии, добавляем веточку отпетой жестокости, кубик непонимания человеческих чувств и эмоций, пару-тройку листиков развязности и щедро посыпаем абсолютным злом, что так чёрно и непроглядно, что нет ни малейшего шанса найти внутри мотив или лучик солнца. У абсолютного зла очевидного мотива нет. Есть желание разрушить.

Много ли нужно подлецу, чтобы решиться лишить другого жизни? Моему достаточно было не найти свой любимый шарф и не выпить кружку чертовски дерьмового кофе, так как он предательски закончился.

Заброшенная усадьба разразилась испуганным криком, сменившимся спешным топотом крошечных ножек по бетонным плитам. «Где ты, мама? Гдеее», — кричала не на шутку испуганная девочка, то и дело натыкаясь на густую паутину и мусор, беспорядочно расположившийся по периметру всего дома. Гулом разливался крик, но ответа не последовало.

Ссохшиеся ножки нервно семенили из одной комнаты в другую. Острые ледяные пальчики нервно теребили занавески, приподнимали краешки ковра и открывали тяжёлые дверцы шкафа, словно мама, этакая проказница, просто пряталась в надежде, что её вот-вот найдут.

Несколько крупных локонов качнулись, словно от ветра, но сквозняка в помещении не было. Девочка затаила дыхание и медленно повернулась. Перед ней стоял высокий грязный мужчина. Это был я и я мягко смотрел в растерянное лицо и не мог не отметить, какой истощённой выглядела малышка.

— П-п-призрак, — запищала девочка и попятилась.

— Да какой я призрак, — заискивающе ответил я, — я, вообще-то, Идуад. Я тут в яму провалился недалеко. Бог весть сколько там пролежал.

— А может ты в ямке той помер?

— Добрая ты девочка. У доброй девочки имя-то есть?

— Габриэлла, — отчеканила малышка и сердито уселась прямо на пол.

— Габриэлла, ты когда маму в последний раз видела? А ела когда?

— Мама ушла на день урожая. Забрать мой костюм для праздника. Я её жду.

— А когда она ушла?

— Давно. Праздник урожая недели две как кончился.

— Признаться, я не слышал, чтобы тут такой праздник водился, а я в городке живу давно. Урожайное торжество — звучит слишком архаично, лет на 100 старше нынешних развлечений, — зачем-то соврал я. По мне было заметно, что я не из этих краёв, но уже поздно: врёшь — ври до конца.

Девочка опустила голову и уставилась на свои ноги, крошечные пальчики принялась поправлять сбившийся подол обветшалого платья. Я заметил, как крупные слезинки одна за одной падали на её грязную одежду, и хотел было подойти поближе, как вдруг услышал шёпот за спиной.

Я создал этот мир для тебя, и тебя я, кажется, тоже создал. Из крупиц космической пыли соткано тело твоё, и из него же твоё одеяние. Любовь моя, горе и раскаяние, печать одиночества и вечной мерзлоты, моя Дана. Смотрю на этих муравьёв на планетарном шаре и снова вижу тебя. Вот ты идёшь и смотришь невинными глазами ребёнка, как треплет ветер крону высокого дерева, что зовётся у них «дуб». А здесь ты считаешь монетки, чтобы хватило на хлеб. Вот ты — головорез с протезом вместо глаза, выбиваешь долги у торговца рыбой. Какой яркий и интересный торговец рыбой… Он, кстати, — тоже ты.

День, когда ты ушла на Землю, разделив свою душу на сотни, миллионы, миллиарды частей, стал для меня адом. Когда я создавал её для тебя, думал, сжалишься надо мной значительно быстрее. Эпохи сменялись, а я оставался один, погружённый в твоё вечное небытие. Ты забыла меня сразу же, как нога первобытного человека сделала свой первый осознанный шаг. А я не забыл. Как забыть ту, что сердце моё украла?

Сложно подсчитать, сколько раз я заглядывала в дневник Дауди, пыталась выудить хоть крупицу новой информации, но книга застыла на инциденте в лесу. Если он перешёл в мир живых, значит ли это, что его больше не нужно спасать? Но что мне теперь делать? Я устроила целую спасательную операцию, попала во вневремение, сделала столько усилий, и к чему меня это привело? В глазах отца я — помешанная дура, а для его подружки что-то вроде ребёнка с ментальными проблемами. Сама же я приехала разобраться то ли с видениями, то ли со снами о загадочном человеке, которого я забыла?

Что я имею на сегодня: видения — вневремение или послесмертие; человек — возможно, Дауди, но вот что-то у меня ничегошеньки не ёкнуло в моменты изучения его дневника и всего такого. Значит, загадочный мужик продолжит доставлять мне неудобства, и нужно продолжать поиски. Я зажмурилась и приложила указательные пальцы к глазам.

— Тебя, может, по затылку хлопнуть, как мопса? Чо так глаза жмёшь? — отец стоял немного поодаль, как будто боясь подойти ближе и нарушить то хрупкое равновесие, в котором я пыталась оставаться.

— Если бы это помогло, я лично тебе вручила бы палку или биту.

— Дочка, ты переезжай жить ко мне. У нас есть же твоя старая комната. Будешь там жить, во второй части дома. Захочешь, сделаем тебе отдельный вход даже. На работу тебя устрою. Будешь сидеть в офисе, буквы рисовать. До начальника дослужишься. Хватит тебе мыкаться по миру, — манера отношения свысока была обычной для него.

Он видел проблему и был склонен решать её незамедлительно, так как так, по идее, должны поступать мужчины. Я была бы так рада, если бы все мужчины мира собрались в свою мужскую кучку и поочерёдно решали бы проблемы друг друга. Так как вероятность, что хоть один мужчина усмирит своё эго решателя и поймёт, что, в большинстве своём, женщинам нужна поддержка и несколько минут спокойного выслушивания не равна нулю, но…

— Пап… — начала было я и тут же осеклась. Что мне ему сказать? Нет, главный вопрос — «А что он поймёт?», вот действительно поймёт, а не притворится, что понял. Я снова потёрла глаза и уставилась на него расфокусированным взглядом. — Может, пообедаем?

— Ну конечно! Ты же голодная сидишь, вон ещё утром же приехала, а уже вечер. Это же ты на том автобусе, что в шесть утра приехал? А где ещё была? К мамке небось сразу поехала?

— К бабушке. В гости.

— А. Ну, это правильно, это ты молодец, а то с похорон там не была. Я к маме езжу не так часто, как хотел бы, но раза три-четыре в год точно. И ты, когда я умру, должна будешь ко мне приезжать. Могилку убирать, цветы сажать. Вот умру я, ты тогда всё поймёшь. Придёшь на могилку и как начнёшь жаловаться папке на жизнь, и легче станет. Потому что это и есть цикл жизни.

Запомни, дочка: ты никому в этом мире не нужна. Друзьям ты нужна, пока ты можешь им что-то дать, мужику по тому же принципу, и только семья будет за тебя горой, даже если ты оступишься. Запомни: люди — стадо, овцы, а ты должна быть волком и этими овцами погонять, — говорил он, не моргая, смотря прямо в глаза.

Мудрости от отца. Каждый раз флёр воспитания настоящего мужика, воина, трущобного самурая с дворовым кодексом чести. Может, потому мне никогда не было места в мире женщин. Не потому, что они глупые, а вот я-то… Не потому, что я — особенная, а они — пустые оболочки. Это всё воспитание. У меня не было никакого шанса вырасти в ладах со своей головой, со своим женским естеством. Как здесь почувствуешь себя женщиной, если ты — волк? Только томно выть на луну и остаётся.

— Так! Ужин!! Заболтала ты меня, дочка! Умеешь вот эти фокусы свои вытворять!

Старшее поколение легко отвлечь на еду, так как чем больше лишений человек претерпел на заре своей жизни, тем больше он уделяет внимание еде. Он вытащит всё содержимое холодильника на стол, лишь бы показать свой достаток и не успокоится, пока от количества съеденного у меня не сведёт желудок.

Я неспешно я встала и пошла в свою комнату за курткой, и краем уха услышала настойчивый шёпот:

— Ты слишком к ней строг. Говорить, что дочка с ума сбрендила, это же догадаться нужно…

— А что мне, может молча смотреть, как она дурью мается? Я тебе говорю: всё это от безделья. Вот жила бы с нами, и всё было бы по-другому. Какая-то ерунда в голове возникнет — пошёл, немножко в огороде поковырялся и смотри, уже ни о чём таком не думаешь. Только о том, что трава растёт, сколько её ни рви, да о том, что помидоры посадить не помешает.

— Адан, а если ребёнок у тебя не просто дурью мается? Если действительно болеет? Тут тоже прикажешь лечить трудотерапией?

— А может, и прикажу! Все эти шизики — бездельники с большой буквы Б! «Ой, у меня депрессия!», «Ой, я слышу голоса в голове, они приказывают мне не слушаться маму и не мыть жопу», «Ой, папа, а почему я вижу, как какие-то люди, только не такие как мы внешне и душевно, сгорели всей планетой в космосе!!»

— Что?

Тот же немой вопрос застыл и у меня. О каких инопланетянах говорил отец? Это я такое заявляла? Первые два тезиса ко мне относились косвенно, второй так и вовсе не моя история… надеюсь… А то было бы крайне печально знать, что именно так меня видит отец: слабовольной «психичкой».

Да, его мировосприятие душевнобольных делает его неавторитетным, ведь человек, что считает депрессию не болезнью, или высмеивает сложности с поддержанием гигиены, — редкостный уёбок, ни дня не живший в аду, в клетке собственных мыслей, что смыкает свои прутья, закручивая их плотнее день ото дня.

На губах застыла ледяная улыбка. «Значит, вот оно как, ничегошеньки он про меня не знает, не говоря о том, что допускает мысль, что я могу быть душевнобольной». Перед глазами появилась пелена, а тело пробрала мелкая противная дрожь. Я прислонилась ближе к дверному косяку, так как уровень звука снизился ещё на несколько условных единиц.

— Ну, первые две штуки — это я несерьёзно, конечно, она у меня не из этих… Но вот последнее — да, это я тебе ещё цветочки рассказал. Ягодки были, когда она писала «романы» про жизнь каких-то цифровых чудиков. Там вместо названия планеты цифры были, а сами эти чудилы были почти как люди, но чего-то там в них не хватало… А! Точно! Души!

— Тс-с! Тише!

— Блин, — сказал он и прикрыл рот руками, словно это должно было стереть из пространства предыдущие вопли. — Души у них не было. И там был паренёк, как типа главный герой. Он был с душой, весь такой крутой, всех пытался поучать. Думаю, это она так фантазировала о своей болезни, а крутой перец — это я, ну, как типа фигура или образ что ли, который всегда придёт на помощь!

— А ты приходил к ней на помощь, дорогой? Ты же сам говорил, что особенно не участвовал в воспитании Тео?

— Ну да, не участвовал, и что? Она у меня с детства была умной не по годам! И рассудительной очень. Почти никогда не ныла, ничего не просила, а пререкаться как со мной пыталась… Ух! Я, может, и хреновый папка, не спорю, но вроде как ребёнок мой меня любил и любит, а значит мог в своих детских бредовых записульках сделать из меня героя.

— Да я не спорю, конечно, могла, но что-то тут у меня не вяжется в этой истории. Просто Тео не очень-то похожа на душевнобольную.

— Да не больная она, я же говорю, просто очень, — он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, он хотел найти то слово, ёмкое и ясное, после которого у Эбби больше не возникнет вопросов, чтобы его экспертность была непоколебима, а отцовская проницательность не вызывала сомнений, — нежная! Ну вот она с детства была такой какой-то не от мира сего. То жукам похороны устроит и бабкам конфеты, как на поминках, раздаст, то дереву сказки сидит рассказывает… А может и чудило она, если так подумать.

— Она хорошая девочка, Адан, и мне кажется, это всё, что нужно знать. Ты и сам не самый обычный. Что же тебя, чудилой называть?

— Это с какого перепугу я чудило?

— Расскажи мне свой сегодняшний сон. Серьёзно. Вот от начала и до конца. От вчерашнего я ещё, конечно, не отошла, но давай, расскажи.

— Нормальный сон сегодня! Не начинай…

— Адан, — грозно зашипела Эбби, сверля отца взглядом.

— Ладно… Когда я родился, была весна, а может и лето, я попросту не могу это помнить. Помню своё раннее детство скорее образами, что-то мягкое, нежное, помню большие и добрые глаза, мягкое тело, которое убаюкивало меня, оберегало, тело, за которым я мог спрятаться от любых проблем. Мама. Мираж. Мираж?

Обрывки воспоминай — всё, что мне осталось, крошки, по которым я пытаюсь собрать воедино себя самого. Как меня зовут? Где я родился? У меня есть семья?

В сырой и промозглый осенний день я был на рыночной площади. Помню, как аромат сырой земли и мокрого асфальта сводили меня с ума, затуманивали разум, открывали фантазии новые горизонты. Я стоял у маленькой церкви, со мной кто-то был, кажется, кто-то моего же возраста, но точно сказать не могу. Люди шагали туда-сюда. Вереница людей. Туда-сюда. Куда они идут?

— Вот этот по чём?

— Этот? Да сколько не жалко, всё равно кормить нечем.

Меня берут на руки и внимательно смотрят в глаза. Я вырываюсь и кричу. Никто не смотрит, словно это нормально — похищать кого-то среди дня, прямиком посреди улицы. Я кричу, кричу изо всех сил, но никто, ни один человек не оборачивается, а меня уносят всё дальше от места, где я лениво рассматривал прохожих.

Кажется, я никогда туда больше не вернусь, у меня плохое предчувствие. Мы идём быстро. Начинается дождь, и мои похитители явно не хотят промокнуть. С одной стороны, они не совсем похитители, скорее честные покупатели — за меня заплатили. Сделка совершена, следовательно я больше не принадлежу себе, я не принадлежу своей семье, я принадлежу им — двум незнакомым мужчинам, которые несут меня в машину.

Меня не выпускают из рук, я устал кричать и вырываться, просто нет сил. Детское и нелепое тело не может конкурировать с высокими и слаженными людьми, для них мои попытки — повод для смеха. Я ненавижу. Их или себя? Они меня купили. Сделка. Себя, за то, что не смог выбраться? Бессилие. Машина едет бесконечно долго, успел уснуть и проснуться, ещё раз уснуть и проснуться.

Всю дорогу мутило, кажется, я впервые еду на машине. Испытываю смешанные чувства восторга и страха, трепета от чего-то нового и отвращения к ситуации, в которой оказался. Мужчины молчат, каждый занят своим делом, они кажутся чужими, отрешёнными, или они близки? Просто так вдвоём не ездят покупать живое существо.

Машина остановилась. Меня взяли на руки и унесли в квартиру, где ожидали другие, такие же взрослые люди, которые явно несильно были рады тому, что у них прибавление.

Квартира была похожа на дворец, хоть сейчас я понимаю, что детское сновосприятие всё преувеличивает. В доме была женщина и маленький ребёнок. Молодая женщина смотрела на меня с какой-то грустью, находясь в смешанных чувствах, что-то между раздражением и усталостью. Мальчик не скрывал счастья, он сразу протянул ко мне маленькие ладошки и заключил в свои объятия. Тепло. Может, всё будет не так плохо?

Мне сразу сказали, что для того, чтобы жить в мире и согласии, нужно соблюдать простые правила.

Правило 1: Я не могу есть со всеми за столом, у меня есть своё место, и я должен это понимать.

Правило 2: Можно ходить по квартире, но выходить за её пределы нельзя.

Правило 3: Знать своё место.

Сказали, что примут меня, как члена семьи, что будут свои привилегии, я ни в чём не буду нуждаться, но стоит нарушить правило и будет наказание. К тому же, я — подарок. Подарок для маленького мальчика. Игрушка, которую можно трогать и лапать, тягать за собой, утомлять своими бесконечными играми и разговорами, лишь мягкая игрушка с большим набором функций.

Кто-то скажет, что это жестоко, но порою кажется, что будь у меня выбор, я бы и сам побежал в тот дом и просил, чтобы там заперли. Поймите правильно, я не знаю, каково это — жить в реальном мире. Кажется, что он враждебный, что я не выжил бы там ни для. Хотя вдруг это не мои мысли?

Сейчас сложно вспомнить и половину того, что происходило. Было и хорошо, и плохо. Семья приняла меня, и кто-то любил больше, кто-то смиренно терпел моё существование. Эти люди — единый механизм, идеальный в своём хаосе. Члены семьи полны тайн и загадок, а живущее в их квартире существо, купленное возле церкви — безобидная шалость, самое безобидное, в сравнении с тем, что я вижу и слышу ежедневно.

Из юности могу вспомнить самое жестокое наказание, после которого стало предельно ясно, что я — просто разменная монета, не дороже тех, что отдали за меня тогда, ошибка, подарок и игрушка.

Обычный день в раю: вкусно поел, поиграл в игрушки и всласть выспался. Безоблачный день не должен был пойти не так. Как же я был глуп, как мог не почувствовать, что обстановка в доме была колючей, словно на грани того, чтобы вспыхнуть от малейшей искры.

Женщина кричала, ей что-то не нравилось, но я так и не понял, что. Стоял у окна и старательно стремился ни о чём не думать, мне не нравится шум, да и я не герой, чтобы встревать в чужие ссоры. Удар в спину и свободный полёт. Меня вытолкнули из окна седьмого этажа. Короткий полёт, падение и темнота.

Когда открыл глаза, увидел небо, наверное, впервые с того злополучного дня. Медленно приподнялся и, о чудо, жив и ничего не сломал. Как? Может я Бог, или бессмертный? Хороший момент, чтобы сбежать, но куда?

Был растерян, дезориентирован и до чёртиков напуган, потому не заметил, как за мной уже прибежали. Один из мужчин, которые меня купили, он же по совместительству старший брат моего хозяина. Забавно, но кажется, что я отчасти был рад, что не придётся выдумывать, как учиться выживать на улице.

Это было единственное столь жестокое наказание, которое навсегда отпечаталось в голове. Женщина плакала, словно поняла, что её жизнь без меня станет ещё более невыносимой, чем сейчас. Как минимум, она прослывёт убийцей, и кажется, что убийство столь ничтожного раба также сильно ранит, как если бы на моём месте был кто-то из обителей этой позолоченной клетки.

Шли годы, события сменялись, а время вокруг меня словно остановилось. Распорядок состоял из долгого сна, плотных обедов, игр и молчания, долгого бесконечного молчания. Кажется, я хороший слушатель, потому меня всё ещё ценят в этом доме.

Время не пощадило обитателей клетки. Женщина и мужчина в куртке разъехались, мой хозяин уехал вместе с ней. Я остался с высоким парнем, с которым впоследствии мы стали больше, чем вынужденными соседями. Он стал кем-то вроде родственника: особенно не трогал, кормил, не требовал ничего взамен, кроме тех трёх правил, конечно.

К нему постоянно кто-то приходил, но, отдам им должное, это были довольно хорошие люди. Мне всегда уделяли много внимания, играли, фотографировались, я стал более продвинутой игрушкой, к тому же, я принял свою роль и стал ею пользоваться.

Да, умным меня не назовёшь, ведь я не получил образования, не научился читать и писать, да и говорю довольно нечленораздельно, но также я и не тупой. Чтобы жить с похитителями, нужно обрести смекалку, изворотливость и хитрость, научиться выживать в каменных джунглях, и я этому научился.

Однажды исчез и он. Я вернулся к их старшему и прожил в тишине и тоске долгое время, точно не знаю, ведь не ориентируюсь в летоисчислении. Помню, как-то проснулся и меня потащили в машину. На тот момент я сто лет не был на улице, и перспектива выйти из дома не радовала. Солнце слепило, обилие запахов затуманивало как тогда, в тот злополучный день, белая гадость, холодная и мокрая, падала мне на лицо, заставляя презрительно морщиться.

Сидя в маленькой комнатушке непонятно где, я был отрезан от всего мира. Знать бы, что это значит. Зашёл он, тот парень, с которым мы успели породниться. Чего скрывать, я был очень счастлив его видеть, но ещё больше радовался, когда понял, что он забирает меня с собой. Мы зашли в квартиру, которая была совсем не похожа на предыдущие: несколько комнат, большие окна и он — мой спаситель. Я хотел бы рассказать ему всё, не мог, к тому же он спешно ушёл.

В этой квартире я встретил многих людей, с кем-то мы стали кем-то вроде товарищей, или даже семьёй, но самое запоминающееся событие — день, когда меня контузило. Не очень понимаю, что такое война, но понял, что это что-то страшнее десяти падений с седьмого этажа. В самый непримечательный день, когда я подходил к холодильнику, некая волна снесла меня и впечатала. Я ничего не слышал, меня трясло и лихорадило. Те, кто находись дома, со смешком отметили «О, гляди, его контузило, бедняга…».

Я привык к борьбе, привык и к войне, но возник новый спутник, который надолго задержался — зуд. Нестерпимая агония, которая раздирала меня изнутри, жрала каждую каплю жидкости изнутри. Пытался избавиться от него как мог и моё лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, к которому прибавилось кровавое мочеиспускание, потеря веса и бесконтрольный аппетит. Слабость и апатия, словно весь мир потерял краски и кажется, что именно тогда я впервые почувствовал цепкие костлявые руки смерти на своей шеи.

Помню холодные стены больницы и слёзы, беспричинные слезы того, кто меня туда привёз. Диабет. Я пережил падение с высотки, научился адаптироваться у похитителей и даже почувствовал, что такое война. К моим бедам добавилась неожиданная и с учётом прошлого комичная болезнь, с которой я два года учусь бороться. Мало ли бед на одного? Кто знает. Я всего-то 16-летний кот, который мало что понимает в жизни. Меня звали Збых.

В комнате повисла столь драматичная тишина, что даже часы прекратили свой ход. Эбби безэмоционально смотрела на папу, будто ожидая, дойдёт ли до него наконец или нет. Я не в первый раз слышу его рассказы про сны, и каждый раз удивляюсь, как меняется его речь: становится гладкой, как шёлк, стелится мягко и плавно, нет ни мата через слово, ни грубости.

Когда папа рассказывает что-то так увлечённо, он как бы погружается вглубь повествования. Он словно боится нарушить его чинный строй своими просторечиями. Это одна из тех черт, что всегда меня восхищала и немножко пугала. Ведь страшно, когда в одном человеке живут две таких противоречивых личности.

— Есть что добавить? — невеста папы взяла тоненькую ментоловую сигаретку, как она её называла, «зубочистку», и чиркнула спичкой.

— Понял, — отчеканил отец. Он закурил вслед за Эбби и умолк. Казалось, будто он наконец-то понял, что чудачества и отклонения не берутся из воздуха и если уж он решил, что я — чокнутая, то стоит покопаться и в своей голове.

Я встала, вышла на улицу и села на корточки там, где была раньше лавка. Когда были живы мои прадедушка с прабабушкой, были совсем другие времена. Соседки приходили к пра-ба посидеть на лавочке и посудачить о том, о сём, а прямо напротив, у другого дома, стоял большой стол для игры в домино и карты. Там восседал с другими мужами прадед. Когда они умерли, лавочка продолжала стоять. Мама ставила на неё тяжёлые сумки с продуктами, пока ищет ключи от двери. Я стеснительно сидела на ней, ожидая, пока мама соберёт вишню с дерева или складывала на неё листья липы, которые мы «заимствовали» с соседского дерева.

Родители развелись, и почти сразу лавочка была демонтирована. Мой отец собственноручно отрезал себя от мира, показал, что тут, в его доме, не рады никому. Десятки икон на стенах в доме, как мне казалось, должны указывать на христианскую добродетель, но отец имел свои счёты с добросердечием. Он его презирал, как презирает слабость. Как, как мне кажется, презирает и себя, так как он, тот, что выбивает слабость из других, упивается своей. Я прикрыла глаза.

— Теонушка, — этот голос, протяжный, мгновенно убаюкивающий, я узнаю его из тысячи, из миллионов других голосов.

Свет бьёт мне по глазам, и я снова их прикрываю. Вдыхаю полной грудью аромат жареных чебуреков и беляшей. Снова открываю глаза и вот он: стол со старенькой ободранной клеёнкой, большую часть из которой ободрала я. Смотрю на свои крошечные ручки с грязью под ногтями и россыпью царапин. Поднимаю глаза и быстро смотрю влево: подруга моей бабушки раскатывает тесто и украдкой попивает вино из чайной кружки, чтобы дедушка не заметил, как они решили сделать процесс лепки веселее.

Она скорчила смешную рожицу и продолжила что-то рассказывать ба. Не могу разобрать, что. Медленно, так, как разворачиваешь упаковку самого долгожданного подарка, я поворачиваюсь вправо и опускаю голову. Её любимая табуретка. Полы фиолетового домашнего халата с большими диковинными цветами, руки, такие крепкие, полные жизни, аккуратно кладут начинку в новый беляшик. Веду взгляд выше и вот они, самые ласковые на свете глаза смотрят на меня лукаво, словно ожидая чего-то.

— Теонушка, ты чего пришла, с нами сидеть или кушать? Давай ешь быстрее и иди к своей Рози, и ей тоже чебуречков возьми. Чебуречки прямо с печки! — шутливо сказала она и снова включилась в разговор с подругой. Я не могла вымолвить ни слова. Мне часто снилась бабушка, но это было нечто иное. Это было настоящее воспоминание и снова оказалась в нём.

— Я помню тот день. Мне так надоело, что он меня не слушается, что разбрасывает повсюду игрушки, и я твёрдо решила его воспитать: сгребла его хлам и кинула в печку. А там в этом хламе был пистолетик, о котором он так долго мечтал. И вот знаешь, Нель, вот в тот день в нём будто что-то надломилось. Потом помню, как он котлеты повадился таскать на улицу. Я за ним украдкой проследила и смотрю: кота ободранного кормит. Так я тому коту как засандалила ногой, летел как до Парижа! Это тоже вот просто так не прошло.

Каэль закончил монолог о том, кто он такой, кто такая Дана и как она попала на Землю и перешёл к истории Х.13.12. Он сидел неподвижно, словно статуя, ему было привычно выбирать одну позу и оставаться в ней столько, сколько требует того этикет беседы. Эстебан же успел посидеть, полежать, несколько раз заварить чай и просто расхаживать по дому в нервном предвкушении финала — просьбы божества, которую он сможет помочь выполнить.

— Планета Х.13.12 была последней перед созданием Земли. Как я уже обмолвился, с планетянами там было не очень удачно: жадность была довлеющим качеством, а душа зародилась только у одного планетянина за всю историю существования осмысленной жизни — у Дауди. Мы поняли это далеко не сразу, ведь наш любимый «Тест с жуком», который на Х.13.13 назывался «Тест ⏚⟒⟒⏁⌰⟒», — бог издал нечленораздельные звуки, похожие на то, как подряд произнести все согласные из алфавита с закрытым ртом, наполненным водой.

Эстебан вцепился второй рукой в бога, а пространство тем временем начало искривляться: менялись формы и цвета, твёрдые предметы становились жидкими, яркие теряли цветность, возникали какие-то не очерченные фигуры с множеством глаз и конечностей и собирались вновь в среднестатистического землянина. Так продолжалось минут 10 в человекочасах пока искривление окончательно не завершилось на холме напротив лесопилки, где раньше работал Эстебан. Убедившись, что ничего ему не угрожает, парень спешно отклеился от бога и на ватных ногах поковылял к ближайшему кусту, под который его стошнило.

— Эстебан, ты как, порядок?

Могильщик утёр лицо рукавом и медленно опустился на рядом стоящий булыжник. Он неуверенно поднял голову и встряхнул волосами. По крепко сжатой челюсти и печальному виду было ясно, что «порядок» — нечто далёкое, явно не то чувство, которое мог бы сейчас назвать Эст. Он попытался открыть рот, но не получилось. Каэль подошёл поближе и поднёс указательный палец к виску Эсти. Тошнота начала утихать, а следом и головная боль. Влажные от застывших слёз глаза уставились на Каэля.

— Смотришь на меня так, будто бога увидел.

— Да я сейчас начну тебе поклоняться, только пусть больше так не тошнит, — Эстебан разомкнул челюсть, потёр её, убеждаясь, что он всё ещё её чувствует, — Погоди. Это нам возвращаться придётся также? Нет-нет-нет. Всё. Звиняй, Кай, я тут останусь. Прямо на этом камне. Всё. Я — кирпич, мох, в домике я.

Каэль бережно пнул Эстебана в плечо, но не рассчитал силу и повалил парня на землю.

— Прости, дружок, я случайно. Или нет. Будешь и дальше плакать, как намлемец, я тебя ещё раз двину.

— Кто, прости? Намлемец?

— Маленькая версия планетянина. А у вас их как зовут? Земельчик? Мини-землюшка?

— Младенец? — ошарашено спросил Эсти.

— В точку! — торжествуя, подтвердил Кай и захлопал в ладоши.

— Заставил бога рукоплескать. Пусть мне это выгравируют на могильном камне.

— Эст, к концу нашего приключения тебе придётся построить большущую стену на своей могиле, чтобы уместить все твои заслуги.

— Спаситель планеты и всех её реальностей… Звучит ещё лучше. Закажем мне такой бейджик?

— Конечно! Всё что угодно моему другу! — снова зарукоплескал бог. — Один вопрос… А что такое бейджик?

Эстебан рассмеялся, закашлялся, поднялся и похлопал Кая по спине. Бог посмотрел на паренька непонимающим взглядом, но не стал выпытывать, что означает этот смешок, лишь глупо улыбнулся и похлопал по спине в ответ.

— Слушай, ты, конечно, выглядишь неплохо, но я помню тебя совсем в другом виде. Нам нужно найти магазин смокингов и всякого добра?

— Вовсе нет, — бог прикоснулся к брюкам и в тот час покрылся маленькими искорками от ног до головы. Он выглядел, как бенгальский огонёк, что вот-вот перекинется на сухую траву и устроит самый внушительный лесной пожар за всю историю человечества. Через несколько секунд десять искорки начали затухать и Каэль стоял в длинном твидовом пальто, надетом на роскошный костюм-тройку и в элегантной широкополой шляпе. — Как тебе шоу, Эсти?

— Бурлеск отдыхает, конечно, но в чём смысл надевать такую тёплую одёжку летом?

— Ошеломить. Заинтересовать. Обескуражить.

— Вопросов нет. Но зная тебя чуть лучше, я бы подумал, что ты сбежал из элитного наркопритона.

— Ковотона?

— Ой, да ну! Меня прямо-таки бесит, что ты так избирательно не знаешь какие-то элементарные словечки.

— Поживи с моё и создай тысячи планет, я на тебя посмотрю, — обиженно парировал Каэль и поджал губы.

— Мне аж неловко смотреть на такую печальную мордашку. Но меньше бесить меня ты не стал.

Кай проигнорировал выпад Эстебана и поправил шляпу. Он спешно вырвал из блокнота страницу и положил на неё ладонь. Текст и рисунок отпечатался, а рваный край стал идеально ровный. В это время летняя версия Эстебна уже выходила со смены на лесопилке, и бог поспешил к нему. Эстебан осенний притаился и наблюдал со стороны.

— Вот это я конь горбатый… А что за усики… Может, и хорошо, что этот чудило мне встретился. И умных слов выучил, и целую книжку прочитал, усы сбрил, — бубнел он, смотря на собственное лицо, излучающее восторг вперемешку с флёром ужаса. Тем временем Каэль уже вернулся и спешно затряс Эсти за плечи, силой вытаскивая его из липкого омута раздумий.

— Эст! Ау-у-у! Нам пора двигаться дальше! Нужно этой девчонке, в которой сидит Дана, подложить блокнот.

— А как мы это сделаем? Ты что, ещё и невидимкой можешь стать? — растерянно спросил Эстебан, потупив взгляд на лаковые ботинки Каэля.

— У вас это называется трансёрфинг реальности: всё, что ты можешь представить — может стать твоим, только нужно изменить своё мышление и позволить себе этим обладать, — игриво подмигнул бог.

— Серьёзно? Эта лабуда правда работает? Нет, серьёзно? Правда?

— Понятия не имею, работает ли это у тебя. Но у меня работает. Я же — бог. А идея неплохая, я всё безвременье гадал, как этот эффект красиво обозвать, а на вашей планете целую теорию вывели.

— Это не научная теория, — буркнул Эст.

— Бога наукой тоже не познать.

— Магию тоже, но это же не значит, что её нет.

— Правда? У вас её нет? — Каэль удивлённо приподнял бровь и прищурился.

— А где-то она есть?

— На всех планетах, которые я создавал, была… Понял. В следующий раз нужно будет отловить это отклонение, — сказал он, рисуя в воздухе галочку.

— В какой следующий раз? Ты чего удумал, убийца миров? Про уговор забыл? Тут Налогового кодекса нет, зато булыжник вот он под рукой, — Эстебан раскраснелся и карикатурно попятился в сторону камня, на котором недавно восседал.

— Я пообещал, что вас уничтожать не будут. Но идеальных планетян создать просто необходимо. Это моя цель. Я для неё создан. Ну, не только для неё, конечно, но это была моя задача после выхода из учебки.

— Учебки? У вас, прости господи, есть небесный институт? А небесная шарага есть?

— Это явно юмор, но я его не понимаю, а я, повторюсь, бог, и юмор у меня, соответственно, божественный. Значит шутишь ты так себе… Вонючка.

Гробовая тишина, по ощущениям, длилась вечность, пока Эстебан не начал задыхаться и закашливаться от смеха. Он скорчился пополам и упал на колени, обхватив лицо руками.

— Ты серьёзно? Вонючка? Это самое злое и ругательное слово, которое ты вытащил из воспоминаний этого паренька, который стал твоим кожаным костюмом? — ели выдавливая из себя слова спросил он.

— Нет. Я знаю много плохих словечек. Но мне показалось, что вонючка — достаточно угрожающе и злобно, но при этом немножко со смешникой. Мы же с тобой друзья, — разочарованно ответил Каэль.

— Да кто же с вонючками дружит? — хохоча поддразнивал бога Эстебан, утирая слёзы.

— Ладно тебе. Прекращай паясничать и давай двигаться дальше.

— А мы куда-то спешим? У тебя же всё время мира в руках.

— Не спешим. Видимо, человеческая дружба меня порядком утомляет, — угрюмо сказал Кай.

— Да ладно тебе, боженёк, не обижайся. Я же любя, — Эстебан отряхнулся и подошёл к Каю поближе. — В моём мире юмор, как социальный клей, сближает и растапливает лёд. Но да, может я чуточку перегнул, — могильщик приобнял бога за плечи и карикатурно смахнул невидимые пылинки с пальто.

— Ладно, — натужно протянул Каэль, — чего злиться на собственное творение. Это как на глупого ребёнка злиться, что он гримасничает.

— То-то же, папаша. Могу ли я звать тебя папочкой?

— В тишине мы дела не переделаем?

Мощный поток воздуха перенёс путешественников в сад какого-то крошечного домика. Стояла весенняя свежая погода. Молодые побеги уже во всю пробуждали землю, провозглашая торжество жизни на Земле. Почки на деревьях давали первые листочки, а из грунта пробивались яркие и сочные зелёные ниточки травы. Воздух пьянил: аромат влажного грунта вперемешку с влажным асфальтом, чистота прохлады, усиливающая все ароматы. Аромат, что уносит в детство и парализует приступом ностальгии.

Эстебан вдохнул полной грудью и улыбнулся. Он чувствовал себя великолепно, не считая роя мыслей, которые он старался разогнать и сосредоточиться на приключении.

— Именно так же пахло на улице весной, когда мне было 9 лет. Мы с пацанами по уши в грязи играли в грязевых ниндзя, — с придыханием протянул он.

— Значит, починим.

— Что починим?

— Не должно же одинаково пахнуть спустя годы? Это явный баг. Надо исправить, — задумчиво объяснял Кай.

— Да тебе лишь бы исправить! Сам ты — баг! Ничего не меняй, не вздумай. Как тогда старики и старушки будут телепортироваться в юность по пути с рынка? Или как взрослый серьёзный мужик на минутку окажется снова босоногим мальчишкой? Ностальгия — опиум, наркотик, что природа дозированно и неожиданно выдаёт в течение года.

— А просто вспомнить — никак? Какой-то бред, не может так уносить в пучины ностальгии от какого-то запаха.

— Чем пахла твоя красотка королева?

— Ничем.

— Да ну. Ей же нравился какой-то запах или цветочек с какой-то планеты?

— На одной из планет ей понравилось большое такое дерево. Оно было с крупными листьями, которые имели очень интенсивный аромат. Плоды у того дерева тоже имели запах, а ещё круглую твёрдую оболочку, под которой был плод, похожий на планетянский мозг, — задумчиво затараторил Кай, — по форме, конечно, не по вкусу, — спешно добавил он, — Какой он на вкус, я не знаю! — снова суетливо добавил бог.

Эстебан прошёлся по саду и заприметил дерево ореха. Он поднял прошлогодний орешек и пару жухлых листьев и сунул их Каю под нос.

— Нюхай.

— Ты это с земли поднял? А если кто-то на это испражнялся? А если куда-то засовывал?

— Нюхай давай, — скомандовал Эстебан.

Бог сделал маленький осторожный вдох, и голова закружилась. Ему казалось, что посередине черепа одним чётким движением вставили большую металлическую спицу — так резко и больно раскатился аромат по островкам памяти. Ему не казалось, он был там, в том воспоминании, где Дана принесла в лабораторию листья с таким же ароматом и натёрла ими шею, руки и лицо, а потом бегала за Каэлем в попытках его обнять и испачкать диким для него ароматом чужеземья. Он чувствовал тепло её рук, как горели его щёки, мягкость её волос, что ударили его по щеке.

Кай проморгался пару раз и вот он стоит в грязи, в своих сандаликах и белом поло, вжимая листья в лицо, ожидая, что они перенесут его прямиком туда — в воспоминание о ней, чтобы остаться там навечно. Но сколько он ни вдыхал аромат, больше ностальгических видений не было.

— Это что такое сейчас, мать твою, было?

— Ты почаще нюхай, авось и заговоришь по-человечески.

— Серьёзно. Ты где их достал?

— На югах ореховые деревья растут в каждом дворе. Их некоторые люди выкорчевывать устают, от того эти деревца лиственные. Когда морозы первые ударяют, с ореха вся листва одномоментно опадает. Представь, сколько мешков нужно вынести, чтобы не скакать по жёлтому ковру. Меня другое вот волнует. Как это у нас такое же дерево выросло, если мы — совсем другая планета, прям новёханькая и без повторок?

— Нам важнее ваши внутренние качества, чем антураж вокруг вас. Флора и фауна базовая, только развивается с нюансами вашего собственного влияния на неё. Некоторые виды животных и растений погибают из-за тех или иных причин. Точнее причина всегда одна — планетянцы, — отчеканил Каэль, бубня ответ словно студент, зазубривший билет: безэмоционально и сухо, мыслями пребывая в глубинах собственных переживаний.

— Ну, звучит логично. Так, значит, не баг? — ехидно подтрунивал Эстебан, рассматривая растерянное лицо Кая.

— Не баг, — опустошённо подтвердил бог и сел на деревянный забор, окончательно запачкав свой светлый наряд. Он достал из кармана чёрную коробку с гравировкой из золота и начал небрежно крутить её, держа за уголки. Эстебан подошёл ближе и уставился на коробку.

— Да это же греческий язык.

— Родной язык Х.13.12. У вас это, видимо, греческий.

— Да не могут и языки на сто процентов совпадать! Ну бред это!

— А что эта фраза означает, ты знаешь?

— Я на лесопилке работал, а потом могильщиком. Как думаешь, я греческий где из этих двух мест применял больше?

— На вашем греческом это значит «Будь лучше своего отца», а на языке Х.13.12. — «Я буду ждать тебя, пока последняя звезда не погаснет».

— Разница существенная, — сказал Эстебан, теребя воротник, — так что мы с этим сюрпризом делать будем?

— Положи вон туда, в тёмный угол между забором и елью.

— Место неприметное, конечно, но она его точно не найдёт раньше срока?

— Не найдёт, — улыбаясь в пустоту ответил Кай.

— Дневник, ствол и коробка. Это какая-то загадка Бога или что? — не унимался парень.

— Всё это запустит в её голове цепь событий из прошлого. Девчонка ничего не поймёт, но по глупости и доброте душевной, ведь только в добрячке Дана могла бы поселиться, начнёт углубляться в поистине чудовищно запутанный сюжет якобы моего дневника. Она сперва познакомится с версией Дауди в посмертии, точнее в одной из его версий. Потом с ним в его первом посмертии, где он оказался на вечном балу всяких чудиков и звали его уже как-то иначе. Где-то посередине там будет Дауди из Х.13.12, а может быть и нет, не помню.

— И в чём смысл так путать эту девушку? Не проще прикоснуться к её головешке и всё показать?

— Дана игры любит. Я уверен, во время их совместных путешествий в воспоминания во вневремении она пробудится. Сделает это с радостью, с восторгом.

— Да ты боишься.

— Чего это я боюсь? — раздражённо переспросил бог.

— Ты её боишься, что она скажет, “Ох, Кай, я полюбила другого! Его зовут Эстебан, и от него мне сносит крышу…”, ладно… Если серьёзно, то ты же действительно оттягиваешь вашу встречу, будто её холод неизбежен, как и нежелание тебя видеть.

— Да что ты знаешь! Ничего ты не знаешь! Я просто хочу показать ей, что я вижу её, что я всё понял, что изменился и хочу того же, чего хочет она.

— А чего она хочет? Ты реально знаешь?

— Ну, не не до конца, но я готов её послушать. Нет. Я готов её понять. Я просто не понимал, что её нужно понимать…

— Во намудрил. Но логика мне ясна. А то, что девочка может запутаться или испугаться? Ты это, мне кажется, не учёл, Эстебан пододвинул ближе к переносице воображаемые очки.

— Да там только вникать и смотреть. Девчонке просто нужно своими глазами на всё смотреть. Это её задача.

— А её чувства? Ты не подумал, что она может и с ума сойти? Когда я её видел возле дома Адана, ей явно было хреново.

— Что мне до неё? А тебе до неё какое дело? Что ты пристал ко мне с этой Теоной?

— Мне казалось, ты действительно начал меняться, братан. На кладбище я видел, как ты сопереживаешь Тео, чувствуешь ту же утрату, как от ухода твоей леди. А тебя ничего не интересует, кроме этой леди. Для тебя мы все — расходники, да и только. И правильно Дана сделала, что сбежала от тебя. Ты — трус и эгоист, слабак ты, боженька!

Кай подлетел к Эстебану, занёс кулак над его головой и резким махом ударил того в правую скулу. Парень не растерялся и ударил в ответ Каэля кулаком в солнечное сплетение. Бог согнулся пополам и закашлялся. Он испуганно поднял взгляд, анализируя, будет ли Эстебан продолжать драку, но тот лишь презрительно хмыкнул и отошёл подальше, прямиком к ореховому дереву. Бог дышал медленно, маленькими порциями.

Сердце колотилось, тошнило, он попытался сделать шаг, но всё вокруг начало плыть и закручиваться, как в вихре перемещения. Он сел на голую землю и обхватил колени руками. Пульс не утихал, а в груди, казалось уже не просто клокочет, а что-то отмирает. Глаза Каэля забегали, дыхание стало поверхностным, руки начали неметь. Бог издал долгий мучительный стон и обхватил голову руками.

— На, пожуй, — Эстебан протянул богу крошечный снежок, остатки роскоши последнего снега, что притаились под самыми нижними ветками ореха. Бог не отзывался и не поднимал глаз, потому Эстебан силой схватил его за волосы на затылке одной рукой, а второй, в которой был снежок, аккуратно потряс Кая за челюсть. — Доверься мне, долбаёб, и открой рот, — Бог не стал упираться и разомкнул челюсть. Эст аккуратно положил немного ледяного снежка к губам Каэля, отпустил волосы и немного похлопал по спине. — Бери снег и держи у лица. Протри виски, лоб, или просто положи на пару секунд в рот, легче станет.

Кай решил последовать последнему совету и почувствовал, как сердце начинает биться ровнее. Он обтёр виски и шею остатками снега. Руки снова начали слушаться, а боль в грудине потихоньку утихала.

— Это паническая атака, — не дожидаясь вопроса, объяснял Эстебан, — вообще с ней борются иначе: ходят к психологу, таблетки пьют, с подсознанием работают, но есть и дедовский метод в походных условиях. Мозг сейчас в режиме атаки, он думает, что беда вот-вот тебя настигнет, тигр нападёт или остановку придётся громко сказать водителю автобуса. Адреналин лупит короче и нам хуёво. А кусочек льда или снега мозг дезориентируют, дают ему новый смешанный сигнал: сейчас уже не так, как было, когда нам было страшно, значит мы оттуда ушли и теперь мы в безопасности.

— Ого, — выдавил Кай.

Эстебан кивнул в ответ. Воздух казался колючим и тяжёлым, вдалеке послышался протяжный лай собак. Каэль почувствовал, как внутри всё сжалось, захотелось съёжиться, свернуться калачиком, обняв колени и рыдать. Тревога отступила, но новое чувство, которого он раньше не испытывал, пугало. Было невыносимо терпеть это ноющее, царапающее ощущение. Он подумал, что Эстебан точно знает природу и этого отклонения, но, когда встретился с ним взглядом, чувство усилилось. «Вина. Так вот она какая», — сказал он шёпотом. В начале своих поисков он упивался новыми эмоциями, сейчас он готов был бежать от них, зарыть как можно глубже.

— Эст, ты изви…

— Мне твои нелепые извинения ни к чему. Меня твоё общество измотало, ты меня выжал до последней капли. Весь такой бог, куда деться, но ни черта в тебе нет божественного. Почти все религии мира говорят о боге могущественном. Мой же бог, в которого я верю, — есть любовь, понимание, прощение. Не ряженый клоун, который хочет создать золотой миллиард своих клонов, чтобы помогали ему какие-то небесные машинки создавать, или чего вам там надо.

Я больше не хочу тебе помогать, да и видеть тебя я не хочу. Чёрт ты, змей искуситель, а я, как дурак, вцепился в тебя, думая, что помогаю, что переубедить нашу планету стирать могу. А я не могу. Я не ровня тебе, не чета. Ты эту бедную девчонку как инкубатор, в котором твоя подружка греется, воспринимаешь. А меня как? Как клоуна-дурачка с лесопилки? Ты как подружку получишь, забудешь, как меня звали.

— Не забуду, — виновато буркнул Каэль.

— Ещё лучше. Не забудешь. Будешь поминать меня каждый секстиллион лет в галактическую субботу!

— Чего ты хочешь от меня? Я пытаюсь извиниться, я уже пообещал, что не сотру вашу планету. Что мне ещё сделать, чтобы твоя человеческая жизнь стала сносной? Что? — срываясь на крик вопрошал бог.

— Ничего. Оставить меня в покое.

— Так оставайся в покое! Вернуть тебя в твою временную линию я не могу, ты слишком много знаешь и можешь мне помешать, так что оставайся в покое здесь! Не советую наведываться к своей молодой версии — память потеряешь и возможно нарушишь функции мозга. Точно не знаю, я не прописывал этот момент, так как планетянцы до машины времени умом не дойдут.

— Ты чего блять удумал?! — закричал Эстебан, но Кай уже исчез.

Бог разместился на крыше неподалёку. Нужно было остыть и прийти в себя, но и оставлять Эстебана одного он не хотел. Боялся, что тот сорвётся бежать к себе, рассказывать юному Эсти про то, что мужчинам в шляпе и плаще доверять нельзя. Эстебан выкричался и затих. Из-за угла дома вышла девушка лет 15. Она медленно взяла стоящий на крыльце веник и подняла над головой.

— Эй, дядя. Ты не дури. Я сейчас если папу позову, он тебе коленки-то прострелит. Но сперва сломает.

Юная Теона отличалась от своей более взрослой версии. Дерзость и пыл, бесстрашие, граничащее со слабоумием, полное безрассудство и отвага. Тревожная и мнительная Тео её испугала бы больше, её тень, жалкое подобие былого жизнелюбия и страсти, чем грязный вопящий мужик, что-то забывший во дворе её отца.

— Тео? Тео, не бойся, это я — дядя Эст… Эсмеральд! Я тебя видел совсем крошкой. Приехал к родне, напился и перепутал дворы. Ты не серчай, милая, я сейчас же уберусь.

— Дядя Эсмеральд? Ох и имя у вас. Вы извините, но родители у вас прям с юморком…

— Да, этого им не отнять, — протянул Эстебан, теребя ворот рубашки, который изрядно затёрся от постоянного нервного подёргивания из стороны в сторону.

— Слушайте, там справа от вас кран. Вода ледяная, но немного приведёте себя в порядок. Чтобы ваши родные не испугались. Подумают ещё, что вас избили или ещё чего…

— Спасибо, добрая девочка. Ну и веник, думаю, ты можешь опустить.

— Веник пусть останется, пока вы не уйдёте восвояси. Или вы думаете, что я прям взяла и прониклась вашей чудесной историей?

— Может и нет, но папашку своего ты звать не спешишь. И я знаю, почему. Папашка твой — псих, каких мало. Боишься, что он меня отлупит до полусмерти и в тюрьму сядет. Времена не те, что раньше, уже просто так подраться и разойтись не получится, я и в суд могу подать. О, или ещё лучше: ты боишься, что я не вру и тогда из-за тебя получит на орехи невинный человек.

— Невинный человек слоняться в чужом дворе не стал бы, прикрываясь таким уровнем алкоголя в крови, что прямо-таки спутал дома. Будь это так, от вас бы несло так, что мне у крыльца было бы слышно. Особенно в такую прохладную погоду.

— А ты фанатка детективов?

— А вы, видимо, тюремных загадок? Уходите уже, пока отец не понял, что я слишком долго в дом не захожу.

Эстебан кивнул и молча вышел через боковую калитку, не привлекая внимания Адана. Он мягко улыбнулся, отметив мысленно смелость и колкие остроты, которыми с особой виртуозностью оборонялась такая маленькая девчонка. Сидящий на крыше бог опешил не меньше. Но не дерзость удивила его, а свечение, которое било ключом из девочки от макушки и до пят. Тео спустя 15 лет — маленькая неприметная звёздочка, а сейчас — полярная звезда. Нужно было что-то предпринять, но Эстебан, как и предсказывал Кай, направился к себе домой.

Не привлекая внимания, бог аккуратно последовал за другом, попутно выслушивая чертыхания на несправедливость человеческой жизни и нелицеприятные комментарии в сторону его не самых этичных высказываний.

“Почему он не понимает? Почему такой эгоист и глупая мартышка? Наш эксперимент, так-то, жизнь всему его виду подарил. И вообще, я даже стирать их передумал, а он мне такие вещи говорит”.

— Может, потому что ты — мудило?

Каэль остановился, провожая взглядом Эстебана, который не стал поступать неразумно и спрятался в сарае за домом, где и обогревателем можно было разжиться, и даже относительно чистой водой. Да и вся консервация хранилась там. Бог так хотел спуститься и продолжить дискуссию, попытаться доказать, что его проект — благо, но ноги больше не слушались его.

— Я хоть и глупый чевечишка, но тело ты взял моё. Не так много времени нужно, чтобы найти лазейку и снова вернуть себе контроль.

Паника нарастала: тело не слушалось, более того, лёгкие переставали дышать сами по себе. Бог не контролировал даже дыхание, и был вынужден ждать, пока Дауди снова решит задышать, проморгаться или открыть глаза.

— Парень, прекрати. Мне осталась одна фаза плана, и я тебя освобожу от своего общества. Прекрати меня пугать и ограничивать. В конце концов, я — бог. Мне не сложно покинуть твоё тело и закинуть себя в чьё-либо ещё, а тебя испепелить.

— Угрозами ты ничего не добьёшься, демон. Я тебя сейчас молитвами из себя изгоню, — Дауди попытался подтянуть ладони друг к другу на уровне груди, но Кай быстро разорвал его связь с телом.

— Прошу, да не трать ты время, лучше давай поговорим.

— “Господь, пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться…”.

— Да на здоровье, но поговорить будет быстрее и проще. И дельнее, — спокойно и рассудительно уточнял бог.

— Не о чем мне с тобой говорить, демон! Ты этому дурачку мозги запудрил, но мне не получится. Я не такой тупой.

— Да, ты ещё глупее. Ты же всё слышал и видел, я же не запирал тебя прям глубоко в подсознании. Ты в более выгодном положении, чем был Эсти, так как был вынужден анализировать без права сбежать или проигнорировать, — подметил Кай, широко улыбаясь.

— Ой, да ну. Ты так себе противоречишь, ты так небрежно относишься к Тео, что у меня не было ни единого шанса проникнуться к тебе сочувствием или привязаться, как к другу.

— Да что вы все пристали ко мне с этой Теоной? У вас это в крови у планетян: защищать любую женскую особь? — раздражённость Кая нарастала и, казалось, была всё ближе к точке кипения.

— Прав был Эстебан. Ты — долбаёб. Ты же подобрал тех людей, которые с ней, так или иначе, знакомы. Эсту она приглянулась при первом знакомстве, это очевидно, да и папу её он знает. Что касательно меня… ДА ТЫ ЖЕ ЕЁ ОБРАЗ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ ВЫТАЩИЛ, ПРИДУРОК. Ты бы ещё при её отце сказал, что до неё тебе дела нет и пусть хоть с ума сойдёт и удивлялся бы, чего это он на тебя с топором бежит.

Внешне Кай продолжал быть обездвиженным, но его щёки горели румянцем. Внутри, там, где, как он понял, у планетян находилась душа, пекло и горело, хотелось провалиться сквозь землю и там и пролежать до следующей весны, так сильно стыд накрыл его с головой. Само ощущение стыда напугало бога не меньше собственного заточения в теле Дауди.

Эти эмоции были его, не парня, в которого он вселился, а значит, выйди он из него, начнётся другая проблема — человеческое восприятие бытия, что божественному противоестественно. Смешение этики и границ дозволенного, правил и практик, законов божьих и человеческой жажды справедливости. Слеза скатилась по щеке Дауди. За ней вторая и третья. Бог спешно закрыл лицо руками, вновь обретя контроль над человеческим телом.

— Тело ты моё, может, и забрал, но голос затушить не получится.

— Получится, но я хочу, чтобы ты говорил. Давай, выскажись, расскажи мне, какой я злодей, демон, как тяжела твоя человеческая ноша и как ты боготворишь эту абсолютно пресную девчонку и что я не имею права пытаться вытащить из неё мою любимую.

— Твоего паразита, ты хотел сказать?

— Да-да, а ещё что моя любимая — паразит.

— Мне вот непонятно одно. Почему с Эстебаном ты всё по крупицам разжёвывал, а в меня вселился без права выбора и заглушив моё сознание?

— От Эстебана мне нужна была более практическая польза. А от тебя только тело. И то я проявил уважение и ответил на часть твоих вопросов, а ещё рассказал честно и полностью про мою цель, — ответа не последовало. Дауди замолчал. — Чего умолк?

— Вспоминаю. Её.

— Ой, только не говори, что ты какой-то ещё старый дружок, фанат или у вас трагичная история разлученных в роддоме близнецов, — цокая, проскрежетал бог, закатывая глаза

— Вовсе нет, она мне вообще никто. Мы учились вместе. Пару лет. Но даже не говорили толком ни разу. Может, парочку. Но почему тогда ты в моём сознании выудил именно её?

— Ты же слушал наш разговор с Эсти про орех?

— Про повторки? — уточнил Дауди.

— Да. Тео очень похожа на Диарру — возлюбленную Дауди из Х.13.12. Ну а тебя и зовут так же, и выглядишь ты так же, как и он. Когда я в твоих мыслях увидел Диарру, точнее Тео, да ещё и с божественной частицей Даны, получил джекпот, как у вас говорят.

— Но я ведь Тео никогда не любил… Или любил? Или нам суждено было быть вместе? — Дауди ощутил, как быстрее забилось его сердце.

— Мне определённо нравится ваша одержимость судьбой, но нет, вам не суждено было быть вместе даже на Х.13.12. Но там вы были. Почему? Потому то человек творит свою судьбу. Я видел закаты стольких эпох и знаю точно: за всё отвечаете только вы, вам подвластно буквально всё. На одной планете даже магию изобрели.

— Вот как…, — прошептал он.

— Я не буду вас стирать, честно. Дай мне закончить моё дело и живи своей жизнью. Могу, если ты не умеешь, по возвращении на небо, скрипт тебе поправить. Богачом сделать или чего тебе там надо.

— Сотри мне память.

— Настолько я тебе неприятен? — подтрунивал бог, саркастично улыбаясь.

— Настолько я не хочу принимать реальность, где весь смысл жизни умещается в чашку петри. Где я — мышка, которая ни на что не влияет: пришла из ниоткуда и туда же уйду. Ни рая, ни ада, ни Бога, ни чёрта.

— У меня нет времени тебя сильно разубеждать, но рай есть, просто не такой, как ты его себе представлял. Да и смысл есть, всё есть. Ты не унывай, пожалуйста. Я всё объясню, только дай закончить дело, — Каэль почувствовал, как Дауди смиренно кивнул. Парень закрыл глаза и сознание его камнем опустилось на дно колодца импульсов, подсознательного и снов. Там он представил, как укрывается тяжелым одеялом. Он посмотрел вверх и увидел глазами Каэля нежность смурного весеннего дня. Веки стали тяжёлыми, и он уснул, не желая просыпаться в непрошенной реальности, что даровал ему Кай.

Кай зашёл в сарай, и в нос ударила сырость и благоухание плесени. В углу, за кучей коробок, сгорбившись сидел Эстебан, нависая над обогревателем. Он дрожал, руки сжаты в кулаки, челюсть плотно сжата, с носа каплями стекает вода. Бог подошёл почти вплотную и провёл над другом несколько раз рукой. Одежда стала высыхать быстрее, грязь и пыль растворись, воздух в помещении стал чистым и тёплым.

— Вот это да! Вот это колдовство. Наверное, это добродушный бабаец и рода бабайцев наколдовал, — Эстебан поднял голову и уставился прямо богу в глаза.

— Я же вкрутил невидимость, — растерянно пробубнил Кай.

— Врубил. И ничего более очевидного. Как понять, что мой дружище Кай рядом? Ощущение, что тебе нассали в штаны: тепло, влажно и какой-то долбаёб, не знающий о такте и личных границах, так плотно к тебе прижался, что чувствуешь его кислое дыхание на своей шее.

— Можно было и повежливее.

— Уже успел смотаться к моей маленькой версии и колени сломать? Или чем там боги нынче развлекаются.

— Я не хотел тебя бить. Я вообще в первый раз дрался. У меня там нет секций по боксу.

— Неплохо. Учишься иронизировать. Как жаль, что мне насрать, — Эстебан привстал и пытался было поправить воротник, но он наполовину свисал с рубашки, окончательно не выдержав компульсивных одёргиваний.

— Ты его так скоро окончательно оторвёшь.

— Может в этом мой секретный замысел: на самом деле я — бог с небес и как только воротник оторвётся, мир в труху и всё такое.

— Смешно.

— Вот совсем же не смешно, — грустно пробубнил Эстебан и одним рывком оторвал воротник с рубашки. Он театрально зажмурился, медленно приоткрыл один глаз и карикатурно громко выдохнул, вытерев воображаемый пот со лба, — Тебе чего надо-то? Ещё куда-то слетать в качестве карманной говорящей собачки?

— Я пришёл извиниться и пригласить тебя на праздник дружбы, — заискивающе мягко протянул бог, подмигивая парню.

— Ты вот так лучше не делай в приличном обществе. Не так поймут, не туда отведут и вообще: законы и для богов законы, особенно уголовно наказуемые. А что за день дружбы такой? Хотя лучше не говори. Как боги с незнакомцами поступают я видел. Страшно представить, как вы с друзьями…

— Да заткнись ты уже. Я придумал этот праздник для тебя! Мы отправимся в любое время, в любое событие, да хоть к любому человеку, что жил или живёт сейчас. И делай что хочешь.

— Уголовно наказуемо, — гнусаво пролепетал парень.

— Да делай ну вообще, чего захочется, правда, я всё сотру потом и верну как было.

— Чего, даже убийство?

— Даже убийство.

— Э-как вина тебя гложет. Ну и пусть гложет, мне ничего от тебя не надо. Ну и убийства меня не привлекают, я же не писехвост, или как там ты говоришь.

— Психопат…

— Точно! Он! — громко продекламировал Эстебан, небрежно подняв указательный палец вверх.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простил?

— Родиться обратно. И желательно в этом воплощении быть червяком с большими ягодицами. Хотел сказать «булками», но авось ты прям обратишься в червяка с багетами или там булкой-ромашкой.

— Серьёзно? Если я стану червём с большим задом, ты меня простишь?

— Неа, не прощу. Стоило сказать после и добавить нечто пафосное, типа «твою гнилую натуру это не изменило», но я — не ты, мне чувства других людей не безразличны. Даже твои.

Каэль сел на ящик и громко зарыдал. Он выл так, как раненые звери: вырывая каждый звук из груди, оповещая о своей боли всю планету, так, словно это был самый последний бой и дальше лишь тьма и забвения. Крик сменялся нечленораздельными звуками, хлюпаньем, рычанием, кашлем. Он бил себя по лицу, шее и животу, так быстро и сильно, что успокаивать его принялся не только Эстебан, но и Дауди, который не хотел вернуться в тело с трещиной в ребре или фингалами.

— Мужик, хорош! Ну поиздевается над тобой дружок немного, да простит, не конец света, — тараторил Дауди.

— Эй, Кай, ты это, угомонись, ты чего? Ну да, может я немножко перегнул, но я просто урок преподать хотел. Это такой быстрый экскурс в человеческие чувства, — убеждал Эстебан, бегло вытирая лицо Каэля и потряхивая его за плечи.

— Я — не бог, а пугало, чучело! Я ничего не знаю своих же творениях, они меня меньше, чем за земные сутки возненавидели и вообще! Я останусь один и умру один, ведь Дана меня раскусила и потому сбежала сюда от меня! Я бы тоже от себя сбежал, — громко и протяжно ревел бог.

«Ну и ребёнок», — одновременно подумали Эстебан и Дауди. Синхронность на этом не закончилась: они одновременно влепили Каэлю пощечину.

— Изнутри пощёчина смешно чувствуется, а вот снаружи, — задумчиво отметил бог, потирая щёку.

— А тебя и изнутри успокаивают? Кто?

— Дауди. Он проснулся. Неплохой парень, вы бы подружились.

— Не сомневаюсь, — осторожно кивнул Эстебан, как-то по-особенному вдумчиво заглядывая Каю в глаза.

— Нет его уже там. Он убедился, что я себя, точнее его, больше бить не буду, и опять ушёл в спячку.

— Сам ушёл? — недоверчиво спросил Эст.

— Сам. Я предлагал остаться, но он не хочет. Своим появлением я разрушил его религиозные и философские убеждения. Теперь он не особенно хочет жить, и я пообещал стереть ему память, как всё закончится.

— Что делает с человеком божственная компания, — саркастично подметил Эсетебан и тут же запнулся, он заметил пустой взгляд Кая, его растерянность и сжатость, — Но вот если бы ему предложили любое желание…

— Он хочет смысл. А я ему его не дам. Какой смысл у лабораторной мышки? Как объяснить ей её ценность?

— Ой да завязывай. Философ из небесных трущоб. У нас праздник дружбы, а он уже пьяный на кухне в пять утра барагозит, — Эст отвернулся и смотрел в зеркальное отражение окна, как огонь поддевал глаза Кая, как румянец снова разгорался на его щеках и в уголках губ оживала наивная улыбка.

— Ты решил кого-то убить? — восторженно воскликнул бог.

— Не сегодня, это пусть будет на День рождения. А пока просто смотаемся в пару мест, — отчеканил парень, стараясь не сильно таращить глаза на перевозбуждённого Кая.

Оглушительный рёв заставлял сердце трепетать, как у кролика. Уровень кислорода так запредельно низок, что голова практически превратилась в тяжёлый шар, который едва мог удерживаться на слабой шее. Каэль спешно прикоснулся к своему носу, а затем к носу Эстебана. Кислородные маски быстро привели мужчин в чувства и вернули ясность рассудка.

— Ты меня убить захотел? Меня? Бога? — затараторил Кай.

— Я просто хотел увидеть динозавров. Если бы я захотел тебя убить… А, забудь.

— Нет уж, говори.

— Знаешь, как заинтересовать дурака?

— Как?

— Завтра расскажу.

Каэль уставился на парня в недоумении, моргая так часто, как не трепещут крылья колибри. Он смотрел словно внутрь Эстебана, вглубь его подсознания, пытаясь найти в нём частицу Даны. Только она умела вывести его из равновесия, задеть те тонкие струнки, о которых он сам не догадывался.

— Ты болван, Эст.

— А ты — дурак, Кай. Какими ещё очевидными фактами перекинемся?

— Почему динозавры? Самый бесполезный филлерный период планеты. Но пропустить нельзя. Если его пропускаешь, то по какой-то причине планета в итоге раскалывается надвое.

— В детстве каждого происходит период его первой одержимости: космос, древний Египет или динозавры. У меня вот динозавры. Трицератопс — кумир, недостижимый идеал и оплот величественного могущества, — мечтательно протянул Эстебан.

— Это у каждого в детстве происходит? Как программный сбой или это что-то вроде выбора, определяющего судьбу?

— С этой стороны я никогда не думал. Про выбор, определяющий судьбу. Хоть мне кажется, статистика успешности и корреляция с первой обсессией точно кем-то уже посчитана. В миру же всё проще: мы знакомимся с миром и наш крошечный ум не может не восхититься всем многообразием красоты и загадочности тайн прошлого. Мы не можем спросить у Египтян, как так они построили свои пирамиды, как такая могущественная цивилизация вдруг канула в небытие. С динозаврами та же история. Вся планета принадлежала им и вдруг их не стало.

— Невозможность получить ответ так вас волнует?

— А тебя нет? Ты не получил ответ на вопрос «Почему ты бросила меня в классном небесном кабинете и утопала к чумазым голодранцам на Землю» и прискакал сюда. Наше отличие лишь в том, что ты можешь утолить свой голод, а мы — нет. Ладно, тс-с, — парень поднёс указательный палец к губам, — потом поболтаем, дай насладиться видом.

— И то верно, — задумчиво прошептал бог и окинул взглядом раскинувшеюся зелёную поляну. Только что на её месте были дома, электрические столбы и асфальт, по которому вальяжно катился автомобиль. Сейчас это поле битвы, где драма состоит не в покупке новой вещи или разбитом сердце, а в выживании, в самой его сути.

Микроцератопс неспешно перебирался из своего импровизированного укрытия в другое, более безопасное место, но не успел он выйти, как его уже настиг и растерзал Велоцираптор. Люди не были знакомы с динозаврами, но сквозь лета усвоили жестокий закон выживания.

У людей он из дуэлей и состязаний всё больше внедрялся в тонкую психологическую среду. Тебя с меньшей вероятностью застрелят, чтобы показать свою значимость или утолить голод насилия, но сделают так, что ты будешь мечтать, чтобы тебе лучше сломали ногу, чем очернили репутацию или раскрыли самые сокровенные тайны

Мир неприкрытого насилия кажется таким жестоким и несправедливым, но что может быть честнее, чем мир без судей. Где судьба решается без участия третьих лиц. Есть ты и мир, а всё остальное — череда везения, скорость принятия решения, отточенная ловкость и щепотка удачливости быть в нужном месте и в нужное время. Что же делать в мире ложных идеалов? В мире, где обстоятельства и судейство могут вырвать тропинку, по которой ты шёл, из земной тверди и присыпать её травой, словно и не было её никогда.

Топчи новую. Раз протоптал и забрали. Второй. На третий-четвёртый ноги уже не держали, пошёл обратно. Жадный толстобрюхий социальный мир сожрал твой путь вне твоего желания, старания и навыков. Просто он избрал другого героя и подарил ему все твои тропинки. Ты ещё находишь, а ему, героическому герою из рода героевичей, нечего тратить время на такую ерунду. Ему по тропинке к успеху идти. А для тебя идти — уже успех.

— Я насмотрелся, спасибо. Можем ехать дальше, — звонко отрапортовал Эстебан, выдёргивая бога из грузных размышлений. Он по-детски топнул ножкой и мягко улыбнулся.

— Точно? Может, ещё хочешь посмотреть?

— На что? Как одна маленькая козявка ест козявку поменьше? Я это могу и дома посмотреть. Динозавры впечатляют, когда о них размышляешь. Быть рядом с ними и помышлять о том, вот бы их повидать — две разные вещи. Мне видимо всегда было по душе грезить о динозаврах. Вот увидел я их сейчас и словно на 30 лет постарел. Всё почему? Мечта испарилась. А жизнь без мечты — не жизнь.

— Так мы домой?

— Куда! День дружбы в самом разгаре, а мы домой? Ну нет, есть ещё два места, туда полетим.

— А если ты и там постареешь?

— Значит, стану первым человеком с летоисчислением со знаком минус, — добродушно пошутил Эстебан и взял Кая за плечо, — спасибо, что возишься со мной. Не знаю, почему мне так нравится над тобой подшучивать, может, у тебя типаж шутительный. Если серьёзно, то даже если я сегодня умру, буду счастлив от того, что мои самые смелые мечты исполнились. У меня одного. На всей планете и за все её года существования.

Я тебя стыдил, шутил, гадости говорил и хорошенько врезал, хоть всё это и за дело было, а ты так пытаешься со мной подружиться. Видимо ты не юлишь и действительно проникся тем, что сам создал, и уже не так беспечно относишься к планетянцам.

Кай одобрительно кивнул. Ему хотелось вступить в диалог, сказать, как он дорожит обществом Эстебана, как ему нравится Земля и что он готов поселиться в доме напротив вместе с Даной, обрести человеческие тела и исследовать Землю и как учёные, и как её новые обитатели. Однако бог промолчал. В горле пересохло и желудок свело от внутреннего тремора. Если он откроется и поделится с другом чувствами и будет снова высмеян, даже огромных масштабов божественное эго не выдержит и сожмётся в крошечную чёрную дыру. Рисковать перед встречей с Даной и омрачаться до такой степени было нельзя. Он подарил другу короткую улыбку, поправил выбившуюся прядь волос и взял его за край куртки, перенося в его следующую желаемую фантазию.

27 декабря 1925 года в гостинице «Анпетер» было на удивление тихо. Вот-вот год земной сменится новым и в пору людям шуметь да баловаться, но постояльцы тихо дремали в своих номерах. Пыль медленно кружилась в первых рассветных лучах холодного зимнего солнца. Было 9 утра и лишь сейчас город неспешно оживал, купаясь в столь драгоценном жидком золоте, таком редком и от того наиболее ценном в величественном Ледограде.

Двое мужчин в чёрных твидовых плащах не вызвали бы ни у кого вопросов, будь их появление заметным и эффектным, как в боевиках, что появятся через десятки лет после событий этого дня. Каэль вдохнул пыльный воздух сонного гостиничного коридора и внутри него что-то защекотало. Не от того, что пыль раздразнила носовые пазухи и нетерпелось чихнуть, вовсе нет. Его первое ожидание, как человека. Тайна, загадка, что не даёт покоя так сильно, что щекочет изнутри.

Сперва динозавры, теперь — странное пыльное место, явно не в том же городе, что живёт Эстебан, и не в том же времени. Ему подумалось, что это день его рождения или особенный день для кого-то из его семьи. Висок сдавило, а чувство трепета сменилось клокотанием в области ярёмной ямки. «А ведь я ни разу не спросил о его семье. Он вот про отца моего знает, и про братьев, если их можно так назвать, конечно…». Желание показать Эстебану, что есть душа и как широка она у божеств, было таким сильным, но божественные поступки, а точнее невнимательность божественного размаха снижала вес всех возможных слов, мудростей или скромных поступков.

— Эсти, это место такое…

— Красивое, да? Мне тоже нравится: вдыхаешь саму историю, трогаешь за невидимые струнки, чувствуешь, как нащупываешь точку невозврата и… Она ускользает.

— Это какое-то важное для тебя место? Что-то из детства?

— Ой, да побойся бога, — Эстебан скривил лицо, словно Кай сказал одну из самых очевидно нелепых вещей и тут же заливисто рассмеялся. — В смысле не чуди, боже! Ты видел, в какой конуре я живу? Со Смогтером это не имеет ничего общего. Точнее, с Ледоградом. Я тут и не был никогда. Никто не был из моих. Только в киношках видели и мечтали, как попадём и будем на всякие здания красивые смотреть да представлять себя героем какой-то феерической истории. Нередко криминальной, конечно.

— То есть мы прибыли не в твоё воспоминание?

— Ты очень интересно мыслишь, Кай. Серьёзно. Я таких, абсолютно лишённых дедукции, людей, ну или как тебя назвать, вижу впервые. Динозавры вот — моё воспоминание? Гостиница, которую не каждый встречный мог себе позволить, это больше про мечты или сны, чем про реалии моей скромной жизни.

— Ну, прости, что пытаюсь быть небезразличным! — голос дрогнул, взбешённо взвизгнул Кай. — Я просто пытаюсь быть тебе другом: спрашиваю что-то, делюсь чем-то, но ты упорно игнорируешь меня, мои чувства и эмоции!

— Да чего ты верещишь, будто тебе на ногу нассали? Тебе тринадцать лет или чо? И то, это я сейчас очень оскорбил всех тринадцатилеток. Ты вневозрастной еблан, парнишка.

Щёки Каэля горели, лицо приобрело пунцовый оттенок, вены на руках набухли, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. Бог вдруг стал топтаться на месте, отбивая нечёткий рим, силой давя всей ступнёй в пол. Он размахивал кулаками, топал ногами, подвывал, как раненый зверь. Внутри него будто всё разом воспалилось: сознание, подсознание, тело, чувства — всё горело и требовало незамедлительных действий, но он не знал каких и от того раздражение накрыло новой волной, не дав затихнуть старой.

— Держи салфетку, — Эстебан протянул платок из кармана и настойчиво вложил его богу в руки.

— Зачем?

— У тебя сто процентов ладошки вспотели.

— Ты знаешь, что это? Пока меня снова не захлестнуло, помоги, дай что-то, какое-то снадобье или там совет. Я могу от этого умереть? Ну, человеческое тело. Что это за дрянь такая? Это вот эти ваши ХРИПИПы?

Белоснежные просторы горных пейзажей простирались на многие километры. Казалось, у них нет ни начала, ни конца. Легко потерять самого себя в таком месте. Слиться с природой, раствориться в потоках ледяного воздуха, стать хрустящей невесомой крошкой на пиковой вершине, сливаясь с ней в одно целое, вне времени и пространства.

Мне хотелось разорвать себе кожу, выскоблить мозг из черепа чайной ложкой, вонзить в грудь нож и провернуть столько раз, сколько успела бы, истекая кровью. Это не моя жизнь. Она просто не может быть моей. Почему? Почему я сижу в доме отца, которому я безразлична, и слушаю нотации и упрёки, будто мне тринадцать? Зачем я вообще сюда припёрлась? В пору было просто с таким энтузиазмом припереться в дурку. Видения, голоса, дневники, могильщики-соседи — мой мозг точно играет со мной и итог этой игры очевиден — я проиграю.

Часто мне снится один и тот же сон. Я стою у дверей дома, где прошло моё детство. Двери открыты, внутри все те, кого я считаю самыми родным и близкими на свете. Хочу зайти, но всё никак, не пускают. Иногда в дверях стоит прадедушка, иногда бабушка, изредка кто-то из родителей. Ни единого слова, ни звука, исключительно тишина. Я пытаюсь позвать, окрикнуть, спросить что-то, но рот словно залит суперклеем.

Как же тяжело просыпаться по первому будильнику. Когда я училась в школе, могла, хоть и с трудом, встать хоть в пять, хоть в семь утра. Сейчас же тяжело дыша, едва ли могу заставить себя встать в девять-десять, а будь моя воля, и проспала бы всё на свете.

День не задался сразу же: лицо предательски отекло, так как всю субботу я давила лицом подушку, умирая от похмелья. Сегодня же нужно приветствовать мир в более презентабельном виде, с сил как не было, так и нет. Почему это дурацкое правило всегда работает? Мол если спишь много, то спать хочется ещё больше. Несправедливо. Было бы славно, если бы поспал такой часов двадцать и два дня бодренький. Но вместо бодрости у меня жесткий отек, вялость и желание отменить планы, при чём бесповоротно.

Медленно шаркая, я пытаюсь оттянуть неизбежное, а именно утреннюю рутину, но с каждым шагом кровать отдаляется, а выход из дома становится всё неизбежнее.

На экране телефона предательски высветилась карусель сообщений от Эльдорадо, или Элди, ненавидит мой лучший друг свою полную форму имени. Хотя я его понимаю. Бум на креативные имена прошел быстро, но подарил нам кучу комплексов. Мне это правда выгодно, профессии психолог попросту не существовало бы, не совершай молодые родители опрометчивые поступки.

Элди не терял времени. Кажется, что в его заводские настройки вшиты бесконечные тусовки. Не человек, а ходячая батарейка. Пока я спала сто тысяч лет, Элди отправил десятки видео, сообщений с идеями как разбогатеть, селфи, новый альбом Жуков на плахе… Да мне понадобится взять отпуск на неделю, чтобы всё это даже мельком посмотреть. В сети был час назад. Ну, значит можно ответить на пару видео коротким смайликом и поставить огоньки на фото. Интересно, он догадывается или нет? Думаю, с эго размером с крейсер он бы давно вычеркнул бы меня из числа близких, знай мой маленький грешок.

Не успела я жмякнуть по клавиатуре, как телефон зазвонил. Черт. Эльди, ну только каких-то одиннадцать утра.

— Диарра, сколько можно спать? Нет, ну серьёзно, что ты хочешь от жизни, если не хочешь даже попробовать её жить?

— И тебе доброе утро. Ну извини, я не живу на эмоциональном допинге, как ты, мой дар не так привлекателен, и тебе это известно.

— Так и будешь ка-а-а-аждый раз повторять то, что я и так знаю?

— Могу задать тебе такой же вопрос.

— Один-один. Ладно, я же звоню по делу. Ты же помнишь, какой сегодня день?

Было сложно забыть, ведь это главный день для каждого, кто старше двадцати пяти, но кому не больше тридцати пяти лет. В 2289 году до властей наконец дошло, что люди не становятся взрослыми в одночасье после совершеннолетия.

— В двадцать четыре каждый по желанию может получить работу от государства по монополису, легализуя свой волшебный дар. Та ещё лотерея. Да и мороки с ним прилично: еженедельный отчёт о применении дара, контроль со стороны властей, жесткие санкции если забыл эпизодическое применение вплоть до огромного штрафа. Ну а если применил дар и навредил кому-то намеренно, тюрьма. Когда систему только тестировали, хаос и паника захлестнули страну на десять лет.

— Красотка! Ты прям как дикторша какая-то! Давай дальше, пока я штаны натягиваю, — трещал Элди.

— За границей до сих пор дар достаётся по праву крови. Откуда взялась магия и как она работает, мы до сих пор не знаем, точнее, об этом не знают простые люди. Круг самых привилегированных знает всё, но пробиться туда попросту невозможно. Да и кому это нужно. Мастера даров, или попросту ответственные за умеренное использование магии, уж слишком часто умирают мучительной и загадочной смертью.

— Во, теперь давай о том, как мастером стать!

— Элди, может хватит меня мучить? — канючила я. — Ты это всё и так слышал от протоколистов сто раз.

— Ничего не могу с собой поделать. Нравится мне твой монотонный голос. У меня не работает ни одна бубнилка на фон, так что уж изволь меня развлекать. Я, всё таки, сегодня тебе помогу продвинуться в исполнении мечты. Но обо всём позже — когда развлечёшь меня, — я чувствовала, как он старается не применять ко мне свои чары, потому, из уважения, пришлось продолжить.

— Чтобы стать мастером, нужно пройти отбор, на котором проверят твою родословную аж до дремучих 00-х, а тогда почти каждая семья запятнала свою репутацию, потому… Деньги, конечно, огромные, но и пожить так-то хочется, потому идут туда либо совсем отчаявшиеся, либо продолжают семейную традицию.

Раз в 10 лет по всей стране проходят смотры. Их задача — найти самого бескорыстного, при этом амбициозного и одарённого человека, который нашел применение дару в служении обществу. Не обязательно лечить людей или помогать бедным, главное, чтобы это применение соответствовало каким-то неизвестным стандартам, о которых известно только самим организаторам.

«Если бы бумага могла передавать эмоции — любовь — яркие цвета, боль — серые, чёрные. Не думаю, что нужно было бы писать всякую чушь, а вложить в конверт лист — и всё бы было ясно, но увы, такого пока нет».

Она написала это в солнечный весенний день. Школа вот-вот должна была закончиться, а я со своим парнем пребывала в самом прекрасном периоде жизни, о котором вспоминает каждый с замиранием сердца — в периоде первой любви. Помню, как мы говорили о чём-то, и я невзначай бросила фразу «А попробуй написать книгу о своей жизни! Ну почему бы и нет, ведь ты столько пережила».

Она взяла ручку, лист А4 из пачки офисной бумаги и написала два коротких предложения. «Потом закончу», — сказала она, тепло улыбнувшись. Спустя время мы поссорились и на листе появились другие слова. Горькие от того, какими добрыми и чистыми они были. Горькими от того, сколько претерпел горя этот прекрасный человек, в том числе и от меня.

Не помню с исторической точностью всё, что было в тот короткий день. Однако наш маленький домик был весь залит светом. Совсем недавно это был, без преувеличения, сарай, остатки былой роскоши, в которой жили, пили и чёрти-чем занимались бездомные. Она купила его, весь ветхий и разрушенный, без куска крыши, с покатым полом и неровными стенами, с водой, что ключом била из пола. Деваться было некуда — лето развода не щадило, жить было негде, вот и самый неприглядный вариант стал той самой соломинкой, шансом, за который она ухватилась.

Возвращаясь в это воспоминание, я вижу её комнату. Окна открыты, ветер колышет гардины. На складном столе стоит большая ракушка — сувенир, который ей кто-то подарил. На стене висит моя фотография с выпускного в девятом классе. Рядом с ракушкой дисковый магнитофон, из которого играет либо рок, либо дискотека 80-х. Каждое утро выходного дня она включала магнитофон, диск любимых Led Zeppelin или AC|DC и начинала творить уют в нашем маленьком раю на двоих.

Смотрю вверх и вижу подсолнухи. Потолок был довольно неровный и потому она взяла плотный картон, краску и предложила сделать наше небо, то, на которое мы будем с удовольствием смотреть каждый день. Так появились наши подсолнухи. Поворачиваю голову и вижу её кровать. Рядом кресло и прикроватную тумбочку. Напротив кровати крошечный телевизор. Сейчас, когда отказываюсь смотреть какой-то фильм из-за того, что качество хромает, с улыбкой вспоминаю времена, когда из-за помех сам додумывал картинки, и ведь не было и мысли на это жаловаться.

Спустя пятнадцать лет я найду большом чёрном пакете, в который она бережно сложила все фотографии, что у неё были, ещё один крошечный обломок огромной мечты.

“Она курила солнце пустыни, потягивая крепкий кофе

Могла бы писать романы,

Такие, чтоб в бровь и рьяно

Но на лирику ей похер

Хотела весь мир обнять,

а мир отвечал тумаками

Кручинит людская грязь, как в недавние 18

Но продолжает врать

“Они невиновны, не сами,

попутал их бес лихой, поэтому обижают..”

Да что уж с них взять

Однажды мы тоже встанем

На их место”

Рядом с телевизором было трюмо. Большое зеркало и столик с её богатствами. Как же я засматривалась на её шариковые румяна. Она бережно хранила каждую палетку, каждую кисточку, флакон от духов, а в футляре помады всегда торчала спичка, ведь помада хорошая, и жаль было с ней расставаться. Особенно учитывая тот факт, что денег у нас было немного. Когда выбор стоял между купить что-то мне или себе, она всегда выбирала меня. А нужно было выбрать себя.

Но я не могу вернуться в прошлое, вдруг осознать груз будущего и закричать во весь голос: «Эй, если ты продолжишь выбирать других, а не себе, будущее тебя раздавит». Да и даже если бы смогла, она бы просто улыбнулась и продолжила бы жить для других, так как иначе просто не умеет.

Для неё не было хуже выражения, чем слово «мать». Вот «мама» — другое дело, это слово нежное, слово, выражающее отношение человека к родителю, трепетное. А вот её дочь упорно называла её матерью и были у неё на то свои причины. Мама рода. Мама Земли. Мама Христа. Нет таких выражений, согласитесь.

Мать — это слово, само собою говорящее о силе того, кто удостоился этого высшего титула на Земле. Мать оберегает, борется с трёхглавыми драконами, на скаку в горящую избу вбегает и выбегает без единой царапины. Это же может сделать и мама, но мама — про чувства ребёнка, а мать же про чувства женщины к родительнице.

Маленькие девочки смотрят на своих мам и начинают невольно подмечать их повадки, слова, то, как мамы взаимодействуют с обществом, с мужчинами. Мама — будущая я. Я вырасту и станут вот такой: взрослой, красивой, успешной. Подростки смотрят на маму и видят её недостатки: ну уж нет, никакой мужик на мне кататься не будет, я и себя защищу, и её, я — другая.

Взрослая женщина смотрит в прошлое и видит разные проекции своей матери. Она смотрит на мать и думает: за что тебе было суждено прожить настолько сложную жизнь, почему тебе так не повезло, почему ты решила, что недостойна счастья?

Страдает не мама. Ребёнок никогда не увидит глубину скорби, что она держит в себе, не почувствует боль, которая ломает рёбра. Горе присуще матери. Горе присуще женщине, а не девочке или девушке. Быть женщиной — быть матерью.

Дано ли понять бездетной мать? Ту жертвенность, на которую идёт женщина, выбирая материнство? Мне, как человеку без детей, сложно представить, каково это — никогда больше не быть одному. Браки разрушаются, отношения заканчиваются, друзья уходят и лишь только роль матери остаётся неизменной, нерушимой, она рождается вместе с ребёнком и не заканчивается даже если ребёнок вдруг умирает.

Даже если ребёнок вдруг отворачивается от тебя и вспоминает лишь по праздникам. И в случае, если он совершает самое чудовищное и бесчеловечное преступление. Даже когда родители принимают решение прекратить общение с ребёнком, например, который убил десять человек, их социальная роль от этого не меняется — они будут родителями, даже если откажутся, так как время не вернуть.

Дети склонны винить родителей в своих бедах и проблемах, и её дочь тоже винила, пока не окрепла, отбросила белое пальто и не смогла посмотреть на неё не как на мать, а как на женщину.

В тот момент, когда ты смотришь на родителя не как на бога а как на человека, вдруг понимаешь, что его не в чём винить. Бывают разные ситуации и разные родители, более сложные истории и глубокие шрамы, но, если говорить о ней, её винить было не в чем. Она стала лучшей матерью, чем была её мать: вопреки просто чудовищным событиям, тирании и настоящей борьбе за своё счастье, единственный человек, ради которого она каждое утро начинала эту борьбу была её дочь. Разве можно винить человека, который живёт свою первую и единственную жизнь и отдаёт её тебе?

Когда мы вырастаем достаточно, чтобы начать рефлексировать прожитые годы без лишних эмоций, мы склонны искать объяснения нашим неудачам в прошлом. И как же хочется в своих бесчисленных попытках вернуться в прошлое и всё исправить схватить маму за руку и закричать «Эй! Посмотри на меня! Что же ты делаешь с собой? Что ты делаешь с нами?».

А потом появляется она — жалость к себе. Ведь ты тоже живёшь свою первую жизнь и смотришь, как годы стали покидать тебя значительно быстрее. И вот ты сидишь и понимаешь, что тебе больше доставляет удовольствие пересматривать старые фотографии, те, на которых твоё будущее как будто бы не определено. На них ты такой наивный и юный, несчастный, сам не знаешь, по чему, но такой чистый и сильный.

Ты вдруг наполняешься такой злостью, но не на себя, нет. На них. Родители виноваты в целом мешке моих ошибок. И вот ты уже погружаешься в фантазии, в которых говоришь маме: «Эй! Посмотри на меня! Может подумаешь о моём будущем, а не теперешнем? Может обратишь моё внимание на оценки? Никто не говорит на меня кричать, но может просто поставишь мне хоть какие-то границы? Пожалуйста, посмотри на меня не как на ту версию себя, которой не суждено было родиться в твоём теле, а как на ребёнка, который станет женщиной. Что ты творишь?»

И отпускает. Дыхание становится ровным. Просыпается отвращение к себе, словно ты совершил самый постыдный и тяжёлый грех. Словно ты не имеешь право на злость. А потом проходит ещё немного времени. Ты отпускаешь прошлое настолько, насколько это позволяет твой уровень ментального здоровья. Снова погружаешься в фантазии и наконец находишь правильные слова, которые никогда не скажешь матери. Может из страха быть уязвимой, может из-за того, что потеряла это тонкое зыбкое чувство откровенности, которого, возможно, никогда и не было.

Ты дышишь ровно и глубоко, заходишь в воображаемую комнату и говоришь то, что и должен был сказать: «Зачем ты так с собой поступила? Почему такая умная, весёлая, красивая женщина, как ты, так не любит себя? Ты же замечательная, я не знаю никого подобного тебе. В тебе столько граней, столько жизни, любви, страсти, силы. Такой силы, что ты бы с лёгкостью могла начать какое-то восстание или, что важнее, закончить любую войну. У тебя столько причин для того, чтобы восхищаться самой собой. Именно собой. У тебя столько причин, чтобы себя любить.

Ты достойна счастья. Ты достойна любви. Твои шрамы не говорят за тебя, твоё прошлое не говорит за тебя. У твоей души есть собственный голос и я, чёрт возьми, не понимаю, почему ты не даёшь ему прорезаться. Я бы хотела обнять маленькую девочку, которой ты была, и сказать, что она — самое большое чудо, которое мне удалось повстречать.

Я бы хотела присниться тебе в ночь после знакомства с моим отцом и сказать, чтобы ты никогда с ним не связывалась. И я бы хотела обнять тебя в день, когда ты решилась от него уйти. Обнять не как дочь, а как женщина, которая наконец поняла. Как женщина, которая хотела бы защитить тебя. Но я никогда не смогу этого сделать, потому что я всегда буду обнимать тебя, как дочь, ведь ты — моя мама. И я благодарна за всё, что ты сделала».

Спасибо за то, что ты есть, мама. Я тебя люблю.